/
Автор: Диамант К.
Теги: художественная литература на немецком языке история и критика мировой литературы и литературы отдельных стран биографии художественная литература известные личности
ISBN: 978-5-7516-0763-0
Год: 2008
Текст
Кэти Диамант
ПОСЛЕДНЯЯ
ЛЮБОВЬ
КАФКИ
се
ЧЕЙСОВСКАЯ КОЛЛЕКЦИЯ
/AVI Cff
CHAI
Chais Family Foundation
o**'x ЛП912/П pp
Книга издана при поддержке Фонда Ави Хай
и Чейс Фэмили Фаундейшн
III
Чейсовская коллекция
Kathi Diamant
KAFKA’S
LAST LOVE
THE MYSTERY OF DORA DIAMANT
Кэти Диамант
ПОСЛЕДНЯЯ
ЛЮБОВЬ КАФКИ
ТАЙНА ДОРЫ ДИАМАНТ
Перевод с английского
Людмилы Володарской
и Константина Лукьяненко
AV) Cff
/F’l /7|J Jk Chais Family Foundation
“ ? \вг1'"1ЛЖ1 o»'x nnown пр
Москва
«Текст»
2008
УДК 821.112.2(436).09
ББК 83.3(4Авс)-8
Д44
Оформление серии А. Бондаренко
Первое издание на русском языке
ISBN 978-5-7516-0763-0
Copyright © 2003 by Kathi Diamant
© «Текст», издание на русском языке, 2008
© Фонд Ави Хай, 2008
Содержание
Предисловие автора .......................7
I. На пороге счастья......................п
2. Смуглое создание с Востока ...........35
3. Вольная жизнь в Берлине ..............64
4. Берлинская идиллия ...................89
5. Нора ................................114
6. Убийственная зима....................134
7. Самый страшный день .................157
8. Начиналось — лучше не придумать......175
9. Похороны в Праге.....................207
ю. In memoriam..........................218
11. Жизнь после Кафки ..................229
12. Между мирами .......................243
13. Оклахомский летний театр............254
14. Описание борьбы ....................279
15. Исход из Берлина ...................304
16. Пролетарский рай ...................326
17. Великое избавление .................357
18. Остров Мэн..........................374
19. Друзья идиша .......................394
2о. Что-то несокрушимое внутри..........421
2i. Земля обетованная......................446
22. Ожившее воспоминание ..................474
23. «Mach was du kannst»...................508
24. Дочь Кафки ............................529
25. В Хэмпстеде растет секвойя ............553
Эпилог ................................... 567
Предисловие автора
Мне было девятнадцать лет, когда я впервые услы-
шала ее имя. Это случилось весной 1971 года на се-
минаре по немецкой литературе в Университете
Джорджии. Мы переводили «Превращение», рас-
сказ Франца Кафки, когда преподаватель вдруг
спросил меня: «Вы имеете отношение к Доре Диа-
мант?» А я никогда не слышала о ней. «Она была
последней любовью Кафки, — сказал преподава-
тель. — Они очень любили друг друга. Он умер у
нее на руках, и она сожгла его рукописи». Я обеща-
ла навести справки и сообщить ему о результате.
После занятий я помчалась в библиотеку. В био-
графии Кафки Макса Брода" я вычитала, что Доре
было девятнадцать лет, когда она встретилась с
Кафкой, — столько же, сколько мне, подумала я
тогда. Потом это оказалось неправдой так же, как
многое другое, но в тот день я ощутила глубокое
волнение, прочитав, что Дора была страстной, пол-
ной жизни, образованной юной еврейкой из Вос-
* Макс Брод (1884-1968) — австрийский писатель.
Ближайший друг, душеприказчик Франца Кафки и публи-
катор его работ. Жил в Праге, в 1939 г. эмигрировал в Па-
лестину. Автор биографии Кафки «Франц Кафка. Биогра-
фия» (1937). (Здесь и далее примеч. переводчика.)
7
Кэти Диамант
точной Европы, которая подарила одному из самых
значительных писателей двадцатого столетия сча-
стливейший год в его жизни. Мне захотелось уз-
нать побольше, однако я не нашла никаких сведе-
ний о ее жизни после смерти Кафки в 1924 году. И
решила, что это тупик.
В 1984 году вышла из печати новая биография
Кафки с интригующими подробностями о Доре.
Книга «Кошмар разума. Жизнь Франца Кафки»
Эрнста Пауэла приоткрывала завесу над жизнью
Доры. Когда Кафки уже не было на свете, она су-
мела ускользнуть от гестапо в Берлине, избегнуть
сталинских чисток в России и уцелеть в лондон-
ских бомбежках. После смерти Кафки она вышла
замуж за немецкого идеалиста-коммуниста и ро-
дила дочь, о которой Пауэл ошибочно написал,
будто она жива и находится в Англии. Наконец-то
я получила ответ на вопрос, который мучил меня
столько времени: «Где Дора?» Дора умерла пят-
надцатого августа 1952 года, через три месяца по-
сле моего рождения.
Вдохновленная духом авантюризма Доры и
движимая странными совпадениями, которые со-
единили нас, я принялась за поиски неизвестных
фактов ее биографии. Первые разыскания в 1985
году привели меня в Прагу, Вену и Иерусалим. Во
время этого путешествия я узнала гораздо больше
о себе самой, чем о Доре, однако потом я совер-
шала куда более плодотворные разыскания, сле-
дуя за Дорой в Польшу, Германию, Францию, Анг-
лию и на остров Мэн, повторяя свои поездки в
Чехию и Израиль. В 1996 году в Университете шта-
та в Сан-Диего я инициировала проект «Кафка»
8
Предисловие автора
с международным консультативным комитетом, в
состав которого входили исследователи жизни и
творчества Кафки. Целью проекта был поиск утра-
ченных рукописей писателя, конфискованных
берлинским гестапо в 1933 году. В результате четы-
рехмесячной работы в немецких архивах в Берли-
не в 1998 году и обнаружения в Париже дневника
Доры в 2000 году появились необходимые доку-
менты и фотографии и эта книга, биография До-
ры, стала возможной.
Дора помогла мне понять и оценить Франца
Кафку, одного из самых загадочных писателей про-
шлого столетия. В то же время высказывания Кафки
направляли меня в моих поисках Доры, придавая
храбрости, не говоря уж о юморе, проницательнос-
ти и энергии, очень пригодившихся мне во время
долгой работы над ее биографией. Поначалу я пола-
галась лишь на интуицию, на не покидавшее меня
чувство, будто Дора хочет, чтобы ее история была
рассказана. Когда же обнаружились ее письма, пуб-
ликации на идише и неопубликованные записки о
Кафке, а также документы из архивов гестапо и Ко-
минтерна, она стала главным автором этой кни-
ги — в своих словах и поступках, в наследстве, кото-
рое она оставила, в щедром проявлении любви, в
поддержке друзей, членов ее семьи и всех тех, кто,
подобно мне, все еще находится под влиянием ее
несломленного духа.
Как ни странно, разгадывая самые сложные за-
гадки из жизни Доры, я так и не смогла найти ответ
на первоначальный вопрос. Ее родственники в Из-
раиле от всей души приглашают меня вместе с се-
мьей в свою мишпоху, а ведь я все еще не знаю, со-
9
Кэти Диамант
стою ли с ними в родстве. Однако сомнений в том,
что между нами существует какая-то связь, у меня
нет. Дора изменила мой взгляд на мир. Изучая ее
жизнь, я сумела изменить свою. Прежде чем дать
свое первое интервью о Кафке в 1948 году, она ска-
зала то, что я хотела бы повторить о себе: «Я не объ-
ективна и никогда не смогу быть объективной. По-
этому не ждите от меня фактов, которые для вас
важны, — скорее я назову это атмосферой. В исто-
рии, которую я вам расскажу, есть внутренняя
правда, и субъективность — часть ее».
Кэти Диамант
Сан-Диего, Калифорния,
декабрь 2002 г.
I
На пороге счастья
Я стал живой памятью, отсюда и бес-
сонница.
Франц Кафка. Дневники"
Кирлинг, Австрия
3 июня 1924 ГОДА
Франц заснул в полночь. Пока часы отсчитывали
минуты его последнего дня, Дора сидела возле его
постели, не сводя глаз с хрупкого тела и чутко при-
слушиваясь к дыханию спящего. Стоявшая на столе
лампа отбрасывала длинные тени на высокие сте-
ны. Балконная дверь была открыта, чтобы впустить
побольше свежего воздуха, отчаянно необходимого
для легких больного. Дора смотрела, как медленно
поднимается и опускается его грудь, потом переве-
ла взгляд на четко очерченный профиль, длинный
костистый нос, высокие скулы, ввалившиеся глаза.
Сейчас, больше, чем всегда, Франц походил на аме-
риканского индейца, каким привиделся ей в их
первую встречу.
* Здесь и далее цитаты из «Дневников» Кафки даются
в переводе Е. Кацевой.
и
Кэти Диамант
От былой привлекательности ничего не оста-
лось. Лицо обтянуто кожей, а прекрасных серых глаз
и вовсе не видно. За прошедшие месяцы он быстро
постарел. А еще год назад у него было мальчишес-
кое лицо. Впервые увидев его, Дора подумала: вот
идет молодой человек. Ему и вправду было всего со-
рок. Месяц назад исполнился сорок один год.
Дора верила, что сумеет вернуть ему здоровье.
Чудеса случаются. Однако туберкулез распростра-
нился на горло, отчего он уже не мог ни есть, ни
пить — не мог сделать даже маленький глоток. И все
же, несмотря на мучительную боль, которую ему
приходилось терпеть, Франц хотел жить. Когда при-
ехал врач из Вены и сказал, что горло как будто ста-
ло лучше, Франц с криком обнял и расцеловал Дору.
С радостью он повторял и повторял, что «никогда
еще так сильно не хотел жить и быть здоровым». Не
важно, что говорили доктор Бек и другие врачи. До-
ра не сомневалась — Франц выздоровеет, лишь бы
ей удалось немного подкормить его.
Для Франца сон был благом. Измученный ноч-
ной бессонницей, он не имел сил для дневных сра-
жений. В последнее время Дора соблазняла его пи-
вом или вином во время ужина. Тайком подсыпала
снотворное. Лекарство действовало, и Кафка мир-
но спал уже несколько ночей. Утром он чувствовал
себя намного лучше. В этот день он даже держал не-
давно присланную издателем корректуру своего
последнего сборника рассказов «Голодарь».
«Слишком долго они тянули с книгой. Откуда
мне теперь взять силы?» — жаловался он, прежде
чем решительно взяться за работу. Ирония в том,
что в рассказе Франца некий художник голодает во
12
Последняя любовь Кафки
имя искусства, но его истощенное состояние, его
нежелание принять пищу не достигает цели.
Дора нежно прикоснулась ко лбу Франца. В мо-
мент слабости ей удалось уговорить его на согла-
шение о смерти. Если он умрет, она тоже умрет. В
этом эмоциональном шантаже она находила уте-
шение. Доведенная до отчаяния, Дора собиралась
биться до конца и использовать всё, включая его
желание защитить ее. Ранним утром третьего июня
Дора настроилась на положительный лад и вновь
мысленно обратилась к их общей мечте уехать в
Палестину, которая появилась у них за одиннад-
цать месяцев до этого дня.
Мюриц. Балтийское море. Северная Германия
13 июля 1923 ГОДА
Дора Диамант находилась в кухне летнего лагеря
отдыха «Хаус-Хютен» в Мюрице, который принад-
лежал Берлинскому еврейскому дому и располагал-
ся на берегу Балтийского моря. Она чистила рыбу.
В открытую дверь и маленькое окошко около рако-
вины вливался солнечный свет. Облака рассеялись,
и яркое солнце окрашивало крошечную кухню в зо-
лотистый цвет. За работой Дора вспоминала высо-
кого смуглого мужчину, которого видела на берегу
игравшим с двумя малышами. Этот мужчина не вы-
ходил у нее из головы.
Доре исполнилось двадцать пять лет. Дома, то
есть в Бендзине, что в Польше, ее бы уже называли
старой девой, давно оставившей позади лучшие де-
вические годы. В Германии же, особенно в Берлине,
где она прожила последние три года, отношение к
женщинам было иным. «Ребячливая, хорошо вос-
13
Кэти Диамант
питанная девственница» ушла в прошлое, и ей на
смену пришла «независимая, образованная, пола-
гающаяся на свои силы женщина... с собственной
карьерой (и собственным доходом)». Но так как До-
ра выглядела моложе своих лет, ей и вовсе не о чем
было беспокоиться. Многие давали ей не больше
девятнадцати, от силы двадцать. А она никого не
разубеждала. Зачем? Это было одним из ее преиму-
ществ в новой жизни на Западе. Она могла сотво-
рить из себя что угодно, стать кем ей хочется.
Красивой Дора не была, хотя находились муж-
чины, которые утверждали обратное. Невысокого
роста, около пяти футов и двух дюймов, она имела
склонность к полноте — тем не менее у нее были
стройные бедра и лодыжки. Черты лица тоже про-
изводили приятное впечатление, хотя само лицо
было слишком круглым, губы слишком полными,
а рот слишком крупным для классического идеа-
ла. Когда Дора широко улыбалась или смеялась, то
была видна верхняя десна. Этот недостаток она
старательно скрывала, улыбаясь на фотографиях с
закрытым ртом, в лучшем случае лишь чуть-чуть
раздвинув губы, отчего у нее на лице появлялось
загадочное выражение Моны Лизы, которое ей
очень нравилось. У Доры были карие глаза и свет-
ло-каштановые, коротко стриженные волосы, вы-
дававшие попытку сотворить революционную,
модную в Берлине прическу. Однако волосы у нее
вились так, что их не удавалось пригладить, и, по-
ка она занималась делом, постоянно лезли в глаза,
отчего время от времени приходилось отводить их
рукой.
14
Последняя любовь Кафки
Опытными ударами Дора отрубала рыбам голо-
вы. Сегодняшний ужин был особенным. Еще днем
объявили, что на традиционной субботней трапезе
будет присутствовать гость, доктор Кафка из Пра-
ги. Его пригласила шестнадцатилетняя Тиле Рёс-
слер. Познакомившись с доктором Кафкой два дня
назад, Тиле только о нем и говорила и, кажется, то-
же произвела на него впечатление. Подобно Доре,
Тиле на добровольных началах работала в лагере,
устроенном для детей беженцев.
В ведении Доры была кухня. Организацией ла-
геря и всем, что из этого следовало, занимались
представители Берлинского еврейского дома, или
центра общественных работ, основанного во время
Первой мировой войны. В его задачи входило под-
держивать еврейские традиции среди восточноев-
ропейских беженцев, а потом Берлинский еврей-
ский дом взял на себя также заботу о сиротах, и не
только сиротах, вынужденно бежавших из городов,
деревень и местечек Польши и России. Лишенные
дома из-за войны, голода и погромов, эти дети сра-
жались за свою жизнь в трущобах перенаселенного
Шёненвиртеля, старого еврейского квартала в Бер-
лине. Приехав из Польши, Дора в Берлинском ев-
рейском доме нашла единомышленников и почув-
ствовала себя как будто в окружении семьи.
Созданный по модели поселений, которая была раз-
работана в Англии и Соединенных Штатах для Па-
лестины, еврейский дом спонсировал многие про-
граммы, включая собрания единомышленников,
самоуправляемые молодежные группы, еврейские
и другие танцевальные классы, пешие путешест-
вия, политические и научные дискуссии, изучение
15
Кэти Диамант
еврейских легенд и хасидских историй, в чем преус-
пела Дора. Лагерь отдыха был устроен в двухэтаж-
ном беспорядочной архитектуры доме, который на-
ходился в березовой роще, на восточной стороне
городка Мюриц. Для ребятишек — да и для Доры то-
же — это была редкая возможность подышать све-
жим воздухом и набраться сил для тяжелой жизни
бесправных иностранцев.
Вскоре после приезда в Берлин в качестве поль-
ско-еврейской эмигрантки Дора познакомилась с
предлагаемыми домом программами и выбрала
для себя работу Froblerin, то есть воспитательницы
в детском саду, желая готовить малышей для буду-
щей жизни в Эрец-Исраэль. Так как она тоже при-
ехала с востока, то не понаслышке знала, с какими
препятствиями и с какой ненавистью сталкивают-
ся евреи. Дора искренне верила в необходимость
общего еврейского дома в Эрец-Исраэль, на Земле
обетованной. В мечтах она видела себя, как говори-
ла сама, «в садах галилейских», живущей в каком-
нибудь кибуце, работающей бок о бок с другими
свободными евреями, мужчинами и женщинами со
всего света, осваивающими болота и пустыни, са-
жающими сады и строящими спокойную и спра-
ведливую жизнь для ее будущих детей и внуков.
Теодор Герцль, основатель современного поли-
тического сионизма, впервые высказался за созда-
ние еврейского государства в Палестине в 1897 го-
ду, то есть за год до рождения Доры. Подобно
Герцлю (мать которого до замужества тоже носила
фамилию Диамант), Дора не знала удержу в своих
мечтах. Но у нее больше ничего не было. Герцль
сказал: «Если очень хотеть, то мечта станет явью».
16
Последняя любовь Кафки
Мечты согревали Дору по ночам. Она не имела ров-
ным счетом ничего — ни денег, ни сбережений. Все
осталось в прежней жизни, когда она повернулась
спиной к отцовским верованиям и традициям. Ес-
ли Дора не желала думать о замужестве, тогда у нее
как старшей дочери уважаемого и благочестивого
отца было два пути в жизни: стать воспитательни-
цей в детском саду или бухгалтером. О бухгалтерии
даже речи не шло. И хотя Дора любила детей — по-
сле смерти матери ей пришлось растить младших
братьев и сестер, — работа в детском саду ее тоже
не устраивала. Она хотела большего от жизни — уж
точно большего, чем получила ее мать. Дора хотела
всего, что тогда открывалось для молодой женщи-
ны, даже для еврейской женщины, а открывалось
больше, чем когда-либо прежде. В Германии жен-
щины заявляли о себе в искусстве, в науке и поли-
тике. Ей хотелось чего-то достичь, сделать свою
жизнь — и жизнь других людей — лучше. Для нее
одним из образцов для подражания была Клара
Цеткин, страстная социалистка и феминистка, ос-
новательница международного суфражистского
движения, выдающийся политический лидер и
член рейхстага.
После смерти матери на Дору как на старшую
дочь легла ответственность за семью. Одновре-
менно Дора стала более независимой, чем боль-
шинство девушек. Бремя ответственности было
тяжелым — приходилось поднимать младших,
вместо матери зажигать субботние свечи и произ-
носить молитву на исходе субботы. Но у нее также
появилось больше возможностей читать, учиться
и мечтать о будущем. Становясь женщиной, она
17
Кэти Диамант
отвергла роль, которая была предназначена ей с
рождения.
По мере того как Дора все более следовала же-
ланиям сердца и души, трения между ней и отцом
стали выливаться в скандалы, когда они могли на-
говорить друг другу много обидных слов. Желание
Доры получше узнать свою религию воспринима-
лось как неестественное и пагубное. Какое-то вре-
мя Дора делала вид, будто следует правилам, навя-
занным ей отцом и обществом. Ничего не сообщив
отцу, Дора записалась в бендзинскую театральную
труппу и даже участвовала в нескольких постанов-
ках. Когда через десять лет после смерти первой же-
ны ее отец женился во второй раз, Доре было почти
двадцать лет. Что-то надо было с ней делать, и ее от-
правили в Краков в школу для девочек Бейс Яаков
Сары Ширмер.
Именно в Кракове у Доры открылись глаза, и
она поняла, что ей дан второй шанс. Новое время с
его секуляризмом и гуманизмом начиналось в Ев-
ропе, и множество молодых людей покидали свои
дома, оставляя в прошлом традиции ради поисков
других возможностей, другой жизни в более разви-
тых с точки зрения научной и социальной западных
странах. Доре тоже не сиделось на месте, как она го-
ворила, ей хотелось «совершить паломничество в
Западную Европу, познать в тамошних храмах зако-
ны гуманизма, света и красоты».
Дважды Дора убегала из краковской школы.
Она страстно рвалась в Германию, наслушавшись о
свете Запада с «его знанием, чистотой и образом
жизни». Польшу она оставила, воображая себя
«персонажем, выпрыгнувшим из романа Достоев-
i8
Последняя любовь Кафки
ского, темной фигурой с бесконечными мечтания-
ми и предчувствиями». В первый раз ее выследил
отец, отыскал в Бреслау на немецкой границе и вер-
нул в школу. Во второй раз отец махнул на нее ру-
кой — а что еще ему было делать? — и дал ей свобо-
ду. Поступок Доры покрыл позором всю семью и
очень разочаровал ее отца Гершеля Диманта, на-
божного ортодоксального еврея, хасида и почтен-
ного последователя Гурского ребе. А что ей остава-
лось делать? Разве для девушки имели хоть какое-то
значение ясный глубокий ум или сила воли? Бог ее
отца отверг ее, отказал ей в возможности продол-
жить учебу, познать еврейский закон и обрек на
жизнь, которая ее не устраивала.
За прошедшие четыре года Доре удалось зарабо-
тать немного денег. Едва приехав в Берлин, она ста-
ла «гувернанткой в доме доктора Германа Бадта, не
только возглавлявшего берлинскую ортодоксальную
общину, но и занимавшего высокий пост в минис-
терстве внутренних дел — он был первым евреем,
допущенным к прусской государственной службе».
Потом она переселилась в приют для сирот и стала
работать там швеей.
Хотя Дора больше не была религиозной в смыс-
ле ортодоксального иудаизма ее отца и не заботи-
лась о ритуалах, все же иудаизм занимал ее мысли.
Она изучала Тору, в которой ее все сильнее зани-
мали более глубокие, гуманистические вопросы, и
искала свое место в жизни в качестве современной
женщины. Если бы Дора решила остаться в Бендзи-
не, ей пришлось бы навсегда отказаться от книг.
Если бы она сдалась и согласилась на брак с одним
из нищих знатоков Талмуда, которых ей прочил в
19
Кэти Диамант
мужья отец, то ей пришлось бы, подобно матери и
бабушке до нее, каждое утро приниматься за тяже-
лую работу, слушая, как ее муж возносит Богу бла-
годарственную молитву за то, что не был рожден
женщиной.
Пока Дора потрошила рыбу, мыслями она была
на берегу, на который накатывали пенистые мор-
ские волны. Вдалеке вытянулся мюрицевский
пирс. До моря всего пять минут по тропинке мимо
берез, сосен и лип. Там ли сейчас таинственный
незнакомец, которого она увидела два дня назад,
когда он отдыхал в защищенном от ветра кресле?
Встретив его на берегу, она обратила внимание на
то, какой он высокий, худой и смуглый. Двое де-
тей, девочка и мальчик постарше, играли непода-
леку. Рядом стояла женщина, наверное, его жена.
Дора смотрела, как он смеется, играя с мальчиком,
на вид лет одиннадцати. Счастливая семья, поду-
мала Дора.
Она не могла отвести глаз от мужчины. Что-то
притягивало ее. Что же? Он был высоким, смуглым,
красивым. С гривой блестящих черных волос. С ху-
дым лицом. Смеялся он совсем как юноша и гово-
рил мелодичным баритоном. Когда же он вместе с
женщиной и детьми направился по дороге к городу,
Дора, как ни глупо это было, последовала за ним.
Стоял июль, однако жары особой не чувствова-
лось, наоборот, северный ветер с Балтийского моря
принес сырость и прохладу. В город вели две доро-
ги, и обе заканчивались у пирса. Если идти по бере-
гу, то тамошние дюны, держась западнее, доходили
едва ли не до самого центра города. Гауптштрассе
же начиналась там, где заканчивалась Штранд-
20
Последняя любовь Кафки
штрассе, то есть возле еврейского «Хаус-Хютен», и
дальше шла мимо ветряных мельниц и крытых со-
ломой крестьянских домов, через пастбища, устав-
ленные аккуратными стогами.
Дора держалась на приличном расстоянии, но не
сводила глаз с мужчины. Он шел широко и немного
раскачивался. Наверняка иностранец, подобно ей
самой, не немец, но вот откуда он приехал, она не
могла догадаться. Когда он останавливался, то стоял
прямо, не горбился, разве что слегка склонял набок
голову, словно прислушивался к чему-то. Своей раз-
машистой походкой он убедил Дору в том, что не
может быть европейцем. «Наверно, индеец-метис
из Америки», — решила она.
Из-за глубоких длинных выбоин дорога станови-
лась грязноватой, когда поворачивала на север к
отелям, виллам и пансионам, стоявшим вперемежку
с ресторанами и магазинами у самого входа на пирс.
Когда-то Гауптштрассе была аккуратно выложена
камнями, но теперь они по большей части исчезли,
отчего дорога пришла в ужасающее состояние. Уже
четыре года, как закончилась война, однако немыс-
лимые репарации, которые Германия должна была
выплатить по Версальскому договору, мешали отре-
монтировать сразу обе дороги, и была выбрана дру-
гая, в северной части.
Оказавшись в центре города, Дора сумела отча-
сти вернуть себе здравый смысл и предоставила
мужчину и его семью самим себе. Имеющий шес-
тивековую историю, Мюриц мог предложить при-
езжим большие и маленькие отели, рестораны, ка-
фе под открытым небом и магазины. Пирс был
построен в 1882 году, много раз ремонтировался по-
21
Кэти Диамант
еле жестоких зимних штормов и вел от берегового
павильона прямо на север в неспокойное море. По
нему гуляли под ручку парочки, к нему причалива-
ли пароходы и паромы, забирая и оставляя пасса-
жиров и грузы.
Наконец-то появилось припозднившееся солнце
и расцветило небо розово-золотистыми лучами,
пробивавшимися сквозь пастельные облака. Самые
смелые из отдыхающих отваживались заходить в
море в модных купальных костюмах до колен. Уст-
роенная же по левую сторону пирса купальня была
пуста. Остальные предпочитали защищенные от
ветра кресла, расставленные на песчаном берегу.
Дора вспомнила о своих обязанностях и поспе-
шила обратно в лагерь. Впереди на дороге она
вновь увидела мужчину с женщиной и детьми. При-
шлось обогнать их, едва заметно кивнув и почти не
поглядев в их сторону. Все же Дора один раз оберну-
лась, но увидела лишь высокий узкий силуэт на фо-
не заходящего солнца.
Очередная рыбина оказалась на столе. Чем бы
Дора ни занималась после встречи на берегу, она
не могла забыть его. Он не покидал ее мысли. Кто
он? Почему так сильно привлекает ее? Наверняка
он женат. Как ни ужасно, но это не имело для До-
ры значения! Она забыла о здравом смысле, о при-
личиях. Зато точно знала, что должна вновь его
увидеть.
Вдруг в комнате стало темно. Кто-то подошел к
окну и загородил свет. Когда Дора подняла голову, в
окне уже никого не было, и в кухне опять стало
светло. Мужской силуэт появился в дверном про-
еме. Голова склонена набок. Мужчина с пляжа! Он
22
Последняя любовь Кафки
был еще выше, чем предполагала Дора, не меньше
шести футов. Когда он переступил порог, Дору слов-
но парализовали его глаза, большие карие — или
серые? — и широко, широко открытые. Гипнотизи-
рующим взглядом он обвел кухню, кучу рыбин и на-
конец посмотрел прямо ей в глаза. А Дора не могла
ни двинуться, ни слова сказать. Тогда он заговорил
сам глубоким ласковым голосом:
— Такие нежные ручки и такая кровавая работа!
Дора поглядела на свои испачканные рыбьими
внутренностями пальцы и залилась густой краской.
Потом, подняв голову, улыбнулась мужчине. Он при-
коснулся к шляпе и ушел.
Тем же вечером Дора вновь увидела его во время
ужина. Когда все расселись за длинными столами,
она узнала, что таинственный незнакомец с пляжа
и есть их почетный гость доктор Кафка из Праги.
Он остановился в отеле по соседству, в «Хаус-Глюка-
уф», и оказался в ее кухне, потому что искал вход в
лагерь. Пришел он один, и в сердце Доры вспыхнула
надежда. Это могло означать лишь одно. И надежда
Доры оказалась не беспочвенной: доктор Кафка не
был женат! Он жил в семейном отеле вместе с сест-
рой и ее двумя детьми. Как говорила потом Дора, ее
«переполнила радость». Она молилась, и ее молит-
вы были услышаны.
Доре уже приходилось влюбляться. Живя сама
по себе в одном из самых сексуально раскрепощен-
ных городов на свете, она не могла не набраться
жизненного опыта. Мужчинам она нравилась. Соб-
ственно, был в ее жизни некий мужчина, которого
она знала еще по Бендзину и который учился в шко-
ле садоводства в Далеме. Они разговаривали, пла-
23
Кэти Диамант
нировали вместе ехать в Эрец-Исраэль и работать
там на винограднике. Однако все мысли о нем — и
обо всех прочих — мгновенно испарились из ее го-
ловы, едва в дверях показался Кафка.
Помимо холостяцкого статуса почетного гостя,
Дора узнала еще кое-что. Когда ему предложили
рыбу, оказалось, что он вегетарианец. До недавней
отставки он был юристом с высоким положением,
служил старшим секретарем в Пражском институте
профессионального страхования рабочих. Более
того, судя по словам Тиле Рёсслер, он был публику-
ющимся писателем. Тиле похвасталась, что собст-
венными руками поставила книгу Кафки в витрину
берлинского книжного магазина Юровикса, в кото-
ром работала.
Во время ужина случилось непредвиденное, так,
пустяк, однако, как считала Дора, много говорив-
ший о личности Кафки. Дети вели себя лучше неку-
да, и всем хотелось его внимания. Сидя на скамей-
ках, они старательно выпрямляли спины и делали
все, чтобы произвести впечатление на почетного
гостя. Маленький мальчик лет пяти-шести, «навер-
ное, старался больше всех» и на просьбу что-то при-
нести отозвался излишне эмоционально. Он соско-
чил со скамейки, однако не рассчитал свои силы и
упал. Сконфуженный, он быстро поднялся на ноги.
«Казалось, сейчас все будут смеяться над малышом,
дразнить его тем более жестоко, что сами застыли
от неожиданности, — говорила Дора. — Но прежде
чем раздался смех, прежде чем ребенок испытал
публичное унижение, Кафка с восторгом восклик-
нул: «До чего же ты ловко упал и отлично поднял-
ся!» Он помог мальчику спасти чувство собственно-
24
Последняя любовь Кафки
го достоинства, но также внушил ему гордость, ко-
торая ни у кого не вызвала зависти». Всю свою
жизнь Дора помнила об этом случае и его важном
значении для ребенка. Спустя двадцать пять лет она
все еще размышляла о внимании Кафки к малышу:
«Когда я вспоминаю его слова, то понимаю: он хо-
тел сказать, что спасти можно всех — но только не
Кафку. Кафку нельзя было спасти».
После ужина Кафка и Дора продолжали разгова-
ривать. Когда Кафка, уже предпринимавший по-
пытки выучить иврит, узнал, что Дора отлично вла-
деет этим языком, он попросил ее почитать вслух.
Еще ребенком она выучила алеф-бейс, то есть алфа-
вит, подслушивая уроки в хедере своих братьев. Ког-
да же она повзрослела, изучение иврита стало пер-
вым открытым бунтом Доры против отца. Для него
иврит был священным языком Торы, а не языком
улиц, на котором можно обсуждать мирские дела.
План сионистов возродить иврит в качестве нацио-
нального языка на земле Палестины вызывал у него
протест, и он запретил дочери посещать специаль-
ные занятия для девочек и женщин, которые вели
сионисты в Бендзине. Дора же ослушалась отца и
стала посещать уроки, даже не делая попыток сохра-
нить это в тайне. Она не только училась, но и сня-
лась вместе со всем своим классом для официаль-
ной школьной фотографии.
В уголке общей гостиной в «Хаус-Хютен», ощу-
щая напряженное внимание Кафки, единственного
желанного слушателя (другой ей был не нужен),
Дора открыла книгу пророка Исаии. Кафка ласково
улыбнулся и кивнул, подбадривая ее. До чего же он
внимательный, подумала Дора, все замечает! Наи-
25
Кэти Диамант
зусть помня всю книгу, она превратила чтение свя-
щенного текста в драматическую декламацию. Ког-
да же она закончила, то расцвела от удовольствия,
видя откровенное восхищение Кафки и слушая его
шумные похвалы.
Приехав десятого июня, Франц Кафка целых три
дня с любопытством наблюдал за лагерем отдыха
Берлинского еврейского дома, который располо-
жился всего шагах в пятидесяти от его балкона в
«Хаус-Глюкауф». В письме к друзьям, жившим в
Иерусалиме, он написал тем утром, когда встретил
Дору: «Мне видно, как за деревьями играют дети.
Веселые, здоровые, энергичные дети. Восточноев-
ропейские евреи, которых западноевропейские ев-
реи спасают от опасностей Берлина. И днем, и ве-
чером дом, лес, пляж наполнены их пением. Я не
стал счастливым тут, находясь с ними, но я на по-
роге счастья». И заканчивает он письмо следующи-
ми словами: «Сегодня я справляю с ними начало
субботы, кажется, это будет в первый раз в моей
жизни». Спустя несколько часов он переступил
этот порог.
С самого своего основания в Г9г6 году Берлин-
ский еврейский дом вселял в Кафку надежду. От дру-
зей, в частности от Макса Брода, он знал, кто был в
правлении, например философ Мартин Бубер*, и
понимал практическое значение дома и его роль в
решении важных проблем, а потому поддерживал
* Мартин Бубер (1878-1965) — еврейский философ,
переводчик и комментатор Торы, теоретик сионизма.
Первый президент Академии наук Израиля.
26
Последняя любовь Кафки
еврейский дом и был защитником его сионистских
устремлений. Когда Кафка еще считался женихом
Фелиции Бауэр", жившей в Берлине, он часто сове-
товал ей стать добровольной помощницей в еврей-
ском доме и заниматься детьми, как теперь это де-
лала Дора. Им написаны десятки писем, в которых
он побуждал Фелицию воспользоваться возможно-
стями, предоставляемыми домом, так как считал,
что это «единственная стезя или порог, за которым
открывается путь, ведущий к духовной свободе».
Более того, Кафка писал, что «помощники достиг-
нут цели прежде, чем те, кому они помогают». И
вот теперь он радовался тому, что встретил Дору,
юную образованную женщину, которая сердцем,
телом и душой восприняла принципы, проповедуе-
мые еврейским домом.
На Кафку большое впечатление произвело то,
что Дора владела ивритом, lingua franca"" Палести-
ны. В течение нескольких лет Кафка пытался вы-
учить иврит. Он сменил несколько преподавателей,
но существенных успехов не добился. Дора же вы-
росла в атмосфере хасидской учености, волшебных
сказок и восточного мистицизма, к которым его
влекло уже много лет. Ее речь была пересыпана му-
дрыми поговорками и старинными притчами на
идише, пришедшими к ней от бабушек и прабабу-
шек. Но наверное, самым важным для Кафки стали
независимость и свобода Доры. Несмотря на пят-
* Фелиция Бауэр (1887-1960) — невеста Франца Каф-
ки, адресат его писем: «Письма к Фелиции и другая кор-
респонденция. 1912-1917» (М., 2004).
* * Lingua franca — язык, используемый как средство
межэтнического общения (лат.).
27
Кэти Диамант
надцатилетнюю разницу в возрасте, она уже совер-
шила то, что он еще только предполагал сделать:
разорвала психологические и эмоциональные це-
пи, в которые ее заковали отец и общество, и отвер-
гла власть религии, в которой была воспитана. До-
ра сама сотворила себя как личность и жила
свободной жизнью в Берлине, о чем Кафка уже дав-
но мечтал.
Если не считать коротких экскурсий и поездок
на отдых, а также пребывания в санаториях, Франц
Кафка никогда не покидал Прагу и никогда по-на-
стоящему не выступал против власти отца. Но ка-
кими бы спокойными ни казались внешне отноше-
ния отца и сына, на самом деле между ними шла
настоящая война. Герман Кафка всегда грубо кри-
тиковал сына, которого любил, но считал неизмен-
ным источником своего разочарования и раздра-
жения. Франц с детства был жертвой этой войны,
жестоко израненный и обезображенный ее шрама-
ми еще в юности. Его возмущало это положение
жертвы, которое, как ему казалось, навсегда привя-
зывало его к родителям. В 1922 году, то есть за год
до встречи с Дорой, он писал в дневнике: «...малым
ребенком я был побежден отцом и теперь из често-
любия не могу покинуть поле боя — все последую-
щие годы напролет, хотя меня побеждают снова и
снова»".
После 13 июля, когда Кафка и Дора в первый раз
вместе сидели за субботней трапезой, они встреча-
лись каждый день. Кафка ежедневно приходил в
«Хаус-Хютен», как он писал в письмах, и до послед-
* На самом деле эта запись сделана 2 декабря 1921 года.
28
Последняя любовь Кафки
ней недели своего трехнедельного пребывания в
Мюрице обязательно отмечал там начало субботы.
Его тянуло в лагерь, его завораживала тамошняя
жизнь, занятия для детей, разговоры и крепнущая
дружба с Дорой, тоже очарованной Кафкой. В днев-
нике, который Дора вела в последний год своей
жизни, она вспоминала особенно яркие моменты:
«Франц помогал в кухне чистить картошку. Вечер
на пирсе. На скамейке в парке Мюрица».
В письме Тиле, которая вернулась в Берлин в
конце июля, Кафка писал, что ее последнее пись-
мо — второе за один день — ему принесли с вечер-
ней почтой, пока он гулял по берегу моря. «Со
мной была Дора, — писал он. — Мы немного по-
читали на иврите. Это был первый солнечный
день за долгое время и, наверное, единственный
солнечный день на долгое время наперед». Кафка
признавался, что один раз его мучили «усталость,
бессонница и головная боль», и поражался тому,
что они гораздо меньше досаждали ему в начале
его пребывания в Мюрице. «Наверное, мне нельзя
надолго застревать в одном месте; есть люди, у ко-
торых ощущение дома появляется только в доро-
ге. Внешне как будто ничего не изменилось; все в
еврейском доме дороги мне, намного дороже, чем
я способен это признать. В особенности Дора, с ко-
торой я провожу много времени вместе, чудесный
человек».
Почти каждый день Кафка и Дора ходили вмес-
те по лесу до пляжа и сидели там в креслах, глядя
на волны. Десять лет Кафка не ездил к морю, и он
сказал, что нашел его «куда более красивым, раз-
ным, живым и юным», чем прежде. Они говорили
29
Кэти Диамант
часами, в основном о ее жизни, но также и о мно-
жестве предметов, которые интересовали обоих.
Кафка умел задавать вопросы, вспоминала Дора,
да и слушал он «во все уши». Ему не надоедало рас-
спрашивать ее о жизни в Бендзине, слушать сказ-
ки, которые ей рассказывали мама и бабушка, и
чудесные истории Бааль-Шем-Това, основателя ха-
сидизма. Подобно Шахерезаде, она каждый вечер
околдовывала Кафку, постепенно открывая ему
сокровища бубе майсес, волшебных сказок и ев-
рейских народных легенд, которые она наполняла
жизнью.
Кафке многое нравилось в Доре. Она была есте-
ственной, здоровой, симпатичной, простой и жила,
как он считал, настоящей жизнью, которая ведет к
«духовной свободе». Доре же никогда не приходи-
лось встречать таких людей, как Франц Кафка. Он
был уникальным, потрясающим человеком, ни на
кого не похожим. Другие тоже это понимали и «хо-
дили на цыпочках или словно по пушистому ковру»
в его присутствии. Он был элегантным и утончен-
ным, но также веселым, любителем пошутить. У не-
го был ласковый взгляд и сдержанные манеры. О
себе он не говорил, однако к другим относился с не-
поддельным интересом.
Ни один из западных евреев, которых Дора
встречала до Кафки, не соответствовал ее ожида-
ниям. Она приехала в Германию «с открытой ду-
шой», но вскоре поняла, что люди тут беспокой-
ные, лишенные чего-то главного. Кафка тоже был
беспокойным. Однако Доре казалось, что он был в
постоянной связи с чем-то вне себя. Поиск того,
что он называл «неразрушимым», составлял его
30
Последняя любовь Кафки
суть. «Он не прислушивался, — говорила Дора. —
И это было самым милым в нем. Он как будто го-
ворил: “Сам по себе я — ничто и представляю со-
бой нечто только в соединении с внешним ми-
ром”». Несмотря на то что Эрнст Пауэл назвал это
«очевидным несоответствием», Франц Кафка на-
шел в юной восточноевропейской еврейке вопло-
щение своих желаний, и она стала первой женщи-
ной, с которой он смог разделить свою жизнь.
Другой биограф писал: «Нетрудно понять, почему
им было так хорошо вместе, ведь Кафка сам со-
здал Дору, и никакая другая женщина не могла
подойти ему лучше». Макс Брод, самый близкий
друг Кафки и его первый биограф, считал, что
Кафка и Дора «отлично ладили друг с другом. Бо-
гатые сокровища польско-еврейской религиоз-
ной традиции, которыми владела Дора, были по-
стоянным источником наслаждения для Франца;
в то же время молодая девушка, которая понятия
не имела о многих великих достижениях запад-
ной культуры, любила и почитала своего гениаль-
ного учителя не меньше, чем его сказочные нео-
бычные фантазии, которые она легко приняла
как игру».
Они представляли собой противоположные во-
площения европейского еврейства. Рожденная в
ультрахасидской среде в Польше, Дора вырвалась
из религиозных табу и социальных пут, которые не
давали воли ее еврейской душе. У Кафки по мате-
ринской линии предки были раввинами, и почти
всю жизнь он прожил вблизи пражского еврейско-
го квартала, однако не принадлежал ему, пока в
возрасте сорока лет не посетил праздничную суб-
31
Кэти Диамант
ботнюю трапезу. Его бар мицва, то есть ритуаль-
ный переход во взрослую жизнь, был не более чем
внешней демонстрацией. Франц думал об этом с
отвращением и все же надеялся, что церемония от-
кроет ему некую грань мистического значения иу-
даизма для его жизни. От него потребовалось вы-
учить отрывок из Торы на иврите, но Франц ничего
не понял в странном сочетании звуков и букв. По-
следовавшая затем праздничная церемония стала
тяжелым испытанием для чувствительного три-
надцатилетнего мальчика, едва ли не пыткой из-за
своей бессмысленности. Став взрослым, Кафка му-
чительно искал воссоединения со своими еврей-
скими корнями, но оказался вынужденным нести
этот тяжкий груз: быть евреем в антисемитском
обществе без укрепляющей духовной поддержки
иудаизма.
Дора воспринимала как парадокс то, что за-
падные евреи снисходительно относятся к таким,
как она, Ostjuden, восточноевропейским евреям.
Но, глядя на нее сверху вниз, они в то же самое
время видели в ней источник еврейской проница-
тельности и мудрости. «После военной катастро-
фы, — говорила Дора, — все ждали спасения через
Восток. А я бежала с Востока, так как верила, что
свет на Западе... Однако я вновь и вновь ощущала,
что здешним людям нужно что-то, что я могу им
дать. Европа оказалась не такой, как я ожидала, и
у людей в душе не было покоя. Чего-то им не хва-
тало. На Востоке все знают, что такое человек: на-
верное, там нельзя идти, куда хочешь, или выра-
жать себя, как хочешь, однако там осознают
единство человека и творения. Когда я в первый
32
Последняя любовь Кафки
раз увидела Кафку, мне все стало ясно, так как его
облик совпал с моим представлением о мужчине.
Но даже Кафка внимательно слушал меня, словно
чего-то ждал».
Кафка приехал на Балтийское море, чтобы вы-
лечиться от серьезной болезни. Он едва выжил по-
сле тяжелой пневмонии на фоне туберкулеза, от
которого страдал пять лет, и весь последний год
был прикован к постели. Поездка в Мюриц, как он
говорил, была «экзаменом перед большим путе-
шествием», экзаменом на «транспортабельность».
Кафке хотелось осенью уехать в Палестину, как он
с надеждой признавался Доре. Он знал, что дол-
жен проявить решительность, если хочет жить. А
что может быть решительнее, чем вырваться из
родительского дома в Праге и отправиться в Пале-
стину?
Жена Хуго Бергмана*, приятеля Кафки и про-
фессора Еврейского университета, несколько меся-
цев назад бросила ему спасательный круг, пригла-
сив пожить в их доме в Иерусалиме. Мол, здоровью
Франца полезен жаркий сухой климат Палестины.
Кафка хотел вылечиться, найти свои иудейские кор-
ни и в то же время поучаствовать в строительстве
будущего общееврейского палестинского дома. Как
ни странно, Кафка сказал «да» и обещал своим дру-
зьям приехать в октябре.
Это стало великой общей мечтой Доры Диамант
и Франца Кафки: иммигрировать в Палестину. Уже
через несколько дней после первой встречи они
* Шмуэль Хуго Бергман (1883-1975) — еврейский фи-
лософ.
33
Кэти Диамант
взволнованно обсуждали совместное путешествие.
Однако время бежало быстро, и лето скоро закон-
чилось.
Кафка был в ужасе от мысли, что надо возвра-
щаться в Прагу. Они с Дорой уже говорили о Берли-
не как о первом шаге к Палестине, однако слабое
здоровье Кафки не позволяло всерьез обсуждать да-
лекое путешествие. Тем не менее теперь, встретив
Дору, он сильнее, чем когда бы то ни было, хотел
поселиться в Берлине. Целых десять лет Кафка меч-
тал переехать в немецкую столицу. Десять лет на-
зад он записал в дневнике: «Если б можно было по-
селиться в Берлине, стать самостоятельным, изо
дня в день жить, пусть голодая, но давая выход всей
своей силе, вместо того чтобы здесь экономить ее
или еще лучше — обращать в ничто!» Как он ни ста-
рался, ему не удалось убедить друзей ехать вместе с
ним. А ехать один он не мог. Ему мешала болезнь,
да и он привык, что кто-то, чаще всего одна из сес-
тер, заботится о нем.
Встреча с Дорой предлагала идеальное решение.
Она уже три года жила в Берлине, все знала и была в
состоянии ему помочь. Ей идея понравилась: она
могла бы найти для него хорошую недорогую квар-
тиру и обустроить ее. Могла бы обо всем позабо-
титься. Она уже записалась в Академию еврейских
знаний, и ему тоже хотелось посещать занятия. Они
могли бы учиться вместе. Он не будет один! Перед
лицом новых возможностей разве мог он отказаться
от своей давней мечты, от перемен, которые сулили
ему продление жизни?
34
Последняя любовь Кафки
2
Смуглое создание с Востока
Нет никого, кто понимал бы меня
полностью. Иметь человека, кото-
рый понимал бы, жену например, —
это значило бы иметь опору во всем,
иметь Бога.
Франц Кафка. Дневники
Мюриц
Начало августа 1923 года
Дора Диамант и Франц Кафка были знакомы мень-
ше трех недель, но уже собирались поселиться
вместе в Берлине, приняв одинаково радикальное
решение для обоих. Дора еще никогда не жила
вместе с мужчиной. В послевоенном Берлине не-
женатые пары часто жили как женатые, и это не
вызывало осуждения. Зато вне Берлина такое по-
ложение считалось неприличным, даже скандаль-
ным. В Бендзине репутация Доры была бы навсег-
да погублена. Кафка тоже никогда не жил с
женщинами под одной крышей, разве что с сестра-
ми, и чаще с Оттлой. Хотя ему не единожды прихо-
дилось влюбляться (привыкший замечать в людях
лучшее, он довольно легко давал волю чувствам),
и трижды он был помолвлен, дважды с одной жен-
щиной, в брак он не вступал ни разу. За шесть лет
до встречи с Дорой ему был поставлен диагноз «ту-
беркулез», положивший конец надеждам на же-
нитьбу. В те времена туберкулез приравнивался к
35
Кэти Диамант
смертному приговору. Кафка понимал, что ни один
порядочный и любящий отец не даст согласия на
такой брак, разве что захочет увидеть свою дочь
молодой вдовой.
Кафка хотел жениться, мечтал стать отцом. Од-
нажды он процитировал Талмуд — мол, мужчина, у
которого нет жены, не мужчина. Однако «всепогло-
щающие требования литературного творчества»,
да и его собственный отказ вести принятый в бур-
жуазной среде образ жизни привели Кафку к «непо-
колебимому убеждению», что брак не для него. Ког-
да родилась его племянница Герти, Кафка написал,
что ощутил «зависть и ничего, кроме черной завис-
ти к сестре, а скорее к зятю, потому что у меня ни-
когда не будет ребенка».
Однако с Дорой надежда на женитьбу и даже на
отцовство появилась вновь. Независимость Доры,
ее юность, жизненные силы, бесстрашие, мгновен-
ное понимание и ласковый отклик на его слова и
поступки придали ему смелости и вселили опти-
мизм. В одном из последних писем Милене Есен-
ской, любимой Кафкой — и потерянной — до
встречи с Дорой, мы читаем: «В июле со мной про-
изошло нечто неожиданное — бывает же та-
кое! — я поехал со старшей сестрой в Мюриц, что
на Балтийском море. Мне было все равно куда,
лишь бы подальше от Праги, от четырех стен. По-
началу я чувствовал себя не слишком хорошо. А
потрм в Мюрице неожиданно возникла берлин-
ская надежда. Я в самом деле собирался в октябре
податься в Палестину, мы говорили об этом, но,
конечно же, этого не могло произойти, это была
фантазия, из тех фантазий, что посещают челове-
36
Последняя любовь Кафки
ка, навсегда прикованного к постели. Если мне
больше не придется покинуть ее, то зачем ехать в
Палестину?»
Здесь речь идет о летнем лагере, устроенном
Берлинским еврейским домом, где Кафка «задумал-
ся о том, чтобы поселиться в Берлине. В то время
эти мысли были не реальнее мыслей о Палестине,
однако они становились все настойчивее. Конечно
же, жить в Берлине одному никак невозможно, и не
только в Берлине, где бы то ни было. Но решение —
удивительное по-своему — тоже пришло в Мю-
рице».
Встреча в Мюрице изменила и жизнь Доры. Для
нее отъезд в Палестину не был пустой фантазией.
Однако пришлось его отложить, пока Кафка не ок-
репнет настолько, чтобы перенести путешествие.
Честная сделка. С Кафкой Дора открыла новый вол-
шебный мир, в котором обрела новую себя и по до-
стоинству себя оценила.
Пабьянице, Польша
1898 год
Согласно официальному свидетельству, выданному
в Польше, «Двойра Диамент» была рождена в семье
«Хорна Арона Диамента» двадцати четырех лет и
«Фрайды Диамент» двадцати пяти лет, проживаю-
щих в Пабьянице, близ Лодзи. День рождения Доры
приходится на четвертое марта 1898 года. Отца зва-
ли, насколько известно от Сары Баумер-Диамант,
его младшей дочери, «Гершель (Цви) Арон Лизер
Димант». В других документах фамилия транскри-
бировалась иначе: Димант, Димонт, Диманд. В
этом виноваты разные переводы с иврита, так как
37
Кэти Диамант
«Димант» (Dymant) — версия на идише, а «Диа-
мант», «Димант» (Dimant) и «Диамент» — версии
на немецком языке. Когда Дора приехала в Герма-
нию, то зарегистрировалась как Диамант, и как Ди-
амант она познакомилась с Кафкой.
Самые ранние записи о пребывании Димантов
в Центральной Польше сообщают о семье некоего
Шломо Эфраима Диманта, вероятно дедушки До-
ры, который в 1827 году занимался ткачеством и
жил в городе Бжезины, недалеко от Лодзи. Он взял
в жены Фейгу Бриль, и их старшая дочь Малка ро-
дилась в 1847 году. Примерно в это время семья
перебралась в Пабьянице, город с большим коли-
чеством текстильных мануфактур по другую сто-
рону от Лодзи, и там у них родилось еще шестеро
детей.
Первое упоминание в официальных документах
города Пабьянице об отце Доры, Герше Ароне Ди-
манте, и его жене Фрайде (на идише — Фридель)
связано со смертью их шестимесячной дочери Ми-
рели в 1892 году. Умерли их первые два ребенка, обе
девочки. Гершель, которому было восемнадцать
лет, когда родилась его первая дочь, и Фридель не
числились в списках постоянных жителей Пабья-
нице. Скорее всего, как считает архивариус, они
жили у своих родственников. В 1897 году, когда
Фридель исполнилось двадцать пять лет, она родила
своего первого сына Давида, сильного здорового
младенца. На другой год появилась Двойра, или До-
ра. Еще годом позже — Якуб. Наха, первая сестрич-
ка Доры, появилась на свет в начале 1903 года, а Аб-
рам — в конце того же года. Напоследок, в 1905 году,
38
Последняя любовь Кафки
Фридель подарила Гершелю еще одного сына —
Арье.
О смерти Фридель не осталось никаких записей.
Скорее всего, она похоронена на старом еврейском
кладбище в Пабьянице. Теперь это кладбище все в
руинах, за высокой, сплошь покрытой граффити,
стеной, памятники разбиты и перевернуты, записи
погребений сожжены в огне антисемитской ненави-
сти. Скорее всего, Фридель умерла родами, но, когда
точно и сколько лет в это время было ее дочери До-
ре, неизвестно. Одно несомненно — со смертью ма-
тери закончилось детство Доры. На нее как на стар-
шую дочь легла обязанность вести дом.
После того как умерла Фридель, Гершель пере-
вез семью в город Бендзин, где власть была рус-
ской и где жило много евреев. Бендзин располагал-
ся в Силезии, шахтерском районе на германской
границе. Город был старинный, с разрушенным
средневековым замком на вершине холма и рекой
в широкой долине внизу. Семья поселилась в четы-
рехэтажном доме на холме, на Моджеевской ули-
це, через дорогу от замка и от самой большой в го-
роде синагоги.
Гершель Димант был человеком ученым, а со
временем он стал одним из самых уважаемых граж-
дан Бендзина. Многие приходили к нему узнать его
мнение по тому или иному вопросу и получить со-
вет. В его доме было много книг. Он говорил на
польском, немецком, иврите и идише. Каждое утро
в четыре часа он вставал с постели, чтобы произне-
сти молитвы, что-нибудь прочитать и получить но-
вые знания, прежде чем преломить хлеб и отпра-
виться на работу. На могильном камне написано:
39
Кэти Диамант
«Гершель из Пабьянице», но перечислены и другие
города, в которых он жил. В Бендзине ему повезло,
и спустя несколько лет он основал собственную фа-
брику, где шили подвязки и помочи, которая распо-
лагалась на верхнем этаже того самого дома, где
жила его семья. Потом он стал известен как Гер-
шель der Shleikesmacher, то есть Гершель, который
шьет подтяжки.
В Бендзине евреи судили друг о друге «не по
природным склонностям, литературным предпо-
чтениям или фасону одежды, а по соблюдению обы-
чаев». Отец Доры был образцом благочестивого
ученого хасида, он носил длинную бороду и пейсы,
одевался в черный лапсердак и покрывал голову
штраймлом, меховой шапкой, по праздникам. Как
габай, или староста общины Турского ребе в Бенд-
зине, он должен был заботиться о молитвенном до-
ме и собирать деньги. Каждую субботу, после мо-
литвы в большой синагоге, а потом в молитвенном
доме, все приходили к Доре, чтобы выпить чаю, по-
читать Тору и поучаствовать в талмудическом дис-
путе.
Реб Гершель был безупречен, а о его доброте,
щедрости и гостеприимстве ходили легенды. Ни од-
ной пятницы не проходило, чтобы отец Доры не
приводил из молитвенного дома какого-нибудь бед-
няка к себе домой, желая разделить с ним богатые
дары субботнего стола. Пока мать Доры была жива,
она всю пятницу месила тесто, пекла и жарила, по-
сле чего посылала детей с корзинками в бедные до-
ма, потому что «Бог запретил» оставаться без еды в
субботу.
40
Последняя любовь Кафки
Отец Доры ничего не делал без разрешения Тур-
ского ребе, которого боготворил как святого, умею-
щего творить чудеса. А ребе называл Гершеля «брил-
лиантом», судя по сообщению младшей сестры
Доры. «Эйн диамант хоб их, — говорил великий ре-
бе, — Гершель дер Павъянцер».
Когда в тринадцать лет Гершеля стали считать
взрослым, Турским ребе был Авраам-Мордехай*,
который унаследовал хасидский династический
трон от рабби Ицхака-Меира, известного по иници-
алам РИМ. РИМ стал первым Турским ребе, когда в
1857 году перевел свой раввинский двор из Варша-
вы в маленький городок Гура-Кальварья. Учивший-
ся у знаменитого ребе из Коцка, РИМ основал одну
из самых могущественных хасидских династий в
Польше, которая продолжает его дело в Израиле
уже в наши дни, став одной из самых многочислен-
ных хасидских групп. Лишь после его смерти в 1866
году соперничающий двор попытался оспорить
власть Турского ребе, который «оставил свой след в
польском хасидизме... [и] наметил курс на будущие
времена».
Турские хасиды на первое место ставили изуче-
ние Талмуда как главное дело жизни, считая это за-
нятие выше всего остального, и были известны
* Авраам-Мордехай Алтер (1866-1948) — последний
действовавший в Польше представитель династии гур-
ских цадиков. Под его руководством гурский хасидизм
достиг наибольшего влияния. В период, предшествую-
щий Катастрофе, он был широко известен в кругах орто-
доксального европейского еврейства. С началом Второй
мировой войны перебрался из Гура-Кальварьи в Варша-
ву, а с 1940 г. поселился в Эрец-Исраэль.
41
Кэти Диамант
своим «неколебимым крайним консерватизмом».
Говорили, что гурские хасиды на любое новшество
отзывались так: «Тора запрещает все новое». В ос-
нове этого утверждения лежит стих из Книги Левит
2б:ю: «И будете есть старое прошлогоднее...»
Но все же было и новое. Гаскала, еврейское про-
свещение в Европе, зародилась в восемнадцатом
столетии. С подъемом современных революцион-
ных движений появились либеральные политичес-
кие партии и потребовали равные права для евре-
ев, которые были получены ими в 1870 году. Едва
эмансипация стала реальностью, как европейские
евреи ринулись в ранее закрытые для них сферы —
в политику, философию, финансы, промышлен-
ность, искусства, науку и технику. С ростом нового
среднего класса евреев Берлина, Вены, Праги,
Будапешта, Вильны и Варшавы захватил водово-
рот культурной, религиозной и политической ак-
тивности.
Однако Гаскала никогда по-настоящему не
привилась в Польше, где население оставалось в
основном деревенским. В Польше и Галиции хаси-
ды не только не стали мягче, но сражались, как
могли, против возможных нововведений. В сере-
дине 1840-х годов Гурский ребе запретил любые
изменения в жизни своих последователей. Он на-
писал стихи, в которых предостерегал против
«проклятия Гаскалы» и осуждал современные по-
пулярные романы и политические журналы как
«вольнодумные». Гурский ребе также противился
строительству новых школ и возглавил кампанию
против королевского указа, который запрещал ев-
реям носить традиционную одежду и предписывал
42
Последняя любовь Кафки
им принять облик, привычный для Западной Евро-
пы. Подчиняясь Турскому ребе, благочестивые
польские евреи предпочли русский стиль, позво-
лявший им носить бороды и долгополые кафтаны,
а не немецкий, потому что немецкие сюртуки едва
прикрывали зады, когда они садились. В конце де-
вятнадцатого века и в преддверии двадцатого гур-
ский хасидизм еще больше самоизолировался и
стал еще консервативнее.
Жизнь Доры была строго ограничена суровыми
религиозными воззрениями ее отца. Это была «в
высшей степени структурированная символическая
вселенная», как пишет Ева Хоффман в книге «Штетл.
Жизнь и смерть маленького города и мира польских
евреев»: «День, неделя, год подчинялись четкому по-
рядку, благодаря определенным указателям: утром и
вечером молитвы, в конце недели — кульминация
шабата, в году определенная череда праздников. Все
стороны жизни — еда, секс, брак, личная гигиена —
подчинялись тщательно продуманным религиозным
правилам и законам».
Еще ребенком Дора отлично знала легенды Ба-
аль-Шем-Това, который с помощью простеньких
притч учил ее, что любой человек «способен напря-
мую общаться с Богом», а «толщи доктрин и годы
учения не нужны, чтобы достичь статуса святого».
Совершая положенные ритуалы, Дора пребывала в
свойственной юности безмятежности и радостно
общалась с Богом. Всю свою жизнь, даже отвергая
абсолютные понятия, Дора сохраняла веру в духов-
ный мир, признавала святость простой человечес-
кой жизни, радость, получаемую от еды, танцев,
смеха и любви.
43
Кэти Диамант
Обязательное светское образование для маль-
чиков и девочек было введено в Польше только по-
сле Первой мировой войны, однако еще и до этого
Дора посещала польские школы, где знакомилась
со светской литературой, например с сочинениями
Гете и Достоевского. Доре было разрешено учить-
ся, потому что, в отличие от мальчиков, девочки
могли «попусту тратить» время, изучая нечто, по-
мимо Талмуда. Такое образование рассматрива-
лось как украшение для девицы, которое должно
было помочь ей сделать хорошую партию. Однако
сама Дора стремилась к знаниям, к более глубоко-
му пониманию внешнего мира; она хотела участ-
вовать в изменении современного ей общества к
лучшему. В некоторых западных странах женщи-
ны уже получили право голоса. Они учились на
высших курсах и в университетах, становились
врачами, юристами, учеными, художницами и ак-
трисами.
Доре удалось избежать раннего замужества, хо-
тя именно это казалось неизбежным. Скорее всего,
она была до того необходима дома, что Гершель во-
время не подыскал ей подходящего мужа. С другой
стороны, не исключено, что он попытался это сде-
лать, однако наткнулся на сопротивление своеволь-
ной дочери. Замужество в мире Доры означало ко-
нец чтению, учебе, мечтам, конец жизни в качестве
независимой личности, позволяющей себе мыс-
лить по-своему. Ей пришлось бы отрезать роскош-
ные вьющиеся волосы и покрывать голову платком,
выходя из дома, или, что еще хуже, носить жесткий
парик из конского волоса. Ее жизнь превратилась
бы в придаток к жизни супруга, так как Доре надле-
44
Последняя любовь Кафки
жало бы обихаживать мужа и рожденных ею детей.
Ее будущее было прописано в Книге Жизни.
Однако война все изменила. Когда Доре испол-
нилось шестнадцать, мир перевернуло убийство
эрцгерцога Франца-Фердинанда, наследника трона
Австро-Венгерской империи, и последовавшее за
этим объявление войны Сербии. Россия приняла
сторону Сербии. Германия объявила войну России и
Франции и захватила Бельгию. Три дня спустя Вели-
кобритания объявила войну Германии, тогда как
Австро-Венгрия объявила войну России. Безумие
нарастало по мере того, как в войну втягивались все
новые и новые страны. Началась Первая мировая
война, которую позднее назвали Великой войной,
потому что она должна была положить конец всем
войнам. Польша стала главным полем сражений
между армиями Германии и России. Молодые люди,
даже религиозные, устремились на войну. С обеих
сторон евреи и христиане шли в армию доброволь-
цами или по призыву. Потери были немыслимые. К
концу первого месяца стороны потеряли убитыми и
ранеными по миллиону человек.
В течение четырех долгих военных лет на жизнь
Доры больше всего влиял Теодор Герцль. Журналист
и ассимилировавшийся еврей из Вены, Герцль в
1896 году опубликовал свою работу «Der Judenstaat»
(«Еврейское государство»), высказавшись за созда-
ние государства Израиль в Палестине. Идея возвра-
щения в Израиль как разрешения проблемы антисе-
митизма была не новой, однако Герцль предпринял
беспрецедентную политическую акцию и предло-
жил план, ставший известным во всем мире. Он со-
звал Сионистский конгресс, который состоялся в
45
Кэти Диамант
Базеле (Швейцария) в 1897 году, за год до рождения
Доры. В том же году была учреждена Всемирная си-
онистская организация, в задачу которой входило
заложить экономический фундамент будущего го-
сударства. В качестве местоположения еврейского
отечества предлагались разные места в Европе,
Южной Америке и Африке, однако выбор пал на Па-
лестину из-за ее исторического и религиозного зна-
чения для евреев, которые вспоминали ее в своих
псалмах и ежедневных молитвах с тех пор, как рим-
ляне разрушили Иерусалимский храм и прогнали
евреев с их земель: «Если я забуду тебя, Иерусалим,
забудь меня десница моя»". Каждый год, когда на-
ступал самый святой день в году, Йом Кипур, они
повторяли мощным общинным хором: «В следую-
щем году в Иерусалиме!»
В начале Великой войны сионисты в Бендзине
предприняли попытки создать объединение под на-
званием «Еврейская ассоциация», чтобы привлечь
на свою сторону молодых людей, которые искали
для себя место в большом мире. Моше Розенкар,
один из основателей этой организации, писал о ее
формировании и стоявших перед ней проблемах в
Пинкас Бендзин, книге памяти, созданной после
уничтожения еврейского населения в Бендзине во
время Второй мировой войны. Основываясь на дея-
тельности союза Ховевей Цион («Любящие Сион»),
сионисты сумели сделать иврит «национальным
языком масс».
Дора вместе со множеством других подростков
и молодых людей из разных семей — ассимилиро-
* Псалтирь, 136, 5.
46
Последняя любовь Кафки
ванных, сионистов, социалистов, приверженцев
Бунда, даже самых ярых коммунистов и самых фа-
натичных ортодоксов — записались в классы по
изучению иврита. Они «послужили фундаментом
для сионистского движения в нашем городе, где
было много политических партий, — писал Розен-
кар, — стали нашей поддержкой и наполнили наши
сердца радостью».
Однако плата за обучение не покрывала издер-
жек, и в конце концов, чтобы заработать деньги,
организаторам пришлось в определенные дни чи-
тать лекции, ставить спектакли и показывать филь-
мы. Театральную студию организовал один из учи-
телей, и ее постановки пользовались большим
успехом. Однако фанатичные ортодоксы усматри-
вали в этом «осквернение святого языка». В какой-
то момент последователи Турского ребе, которых
вел за собой отец Доры, «начали угрожать отлуче-
нием родителям тех студентов, которые посещали
курсы иврита и которых сбивали с истинного пу-
ти». Неизвестно, как Гершель отреагировал на
весьма неприятное для него известие о том, что его
собственная дочь тоже посещает эти занятия и учит
иврит.
Дора занималась в особом классе для старших
девочек и молодых женщин, которым в будущем
предстояло учить ивриту своих детей. Ей препода-
вал бывший ученик ешивы Давид Малец, который
много позже сыграл значительную роль в ее жизни.
Подобно многим еврейским мальчикам, Давид Ма-
лец еще в раннем детстве научился читать и гово-
рить на иврите. Начиная лет с трех мальчики про-
водили в хедере по десять часов в день шесть дней в
47
Кэти Диамант
неделю. Годам к шести почти все они умели читать
на иврите. Особо одаренных, подобно Давиду Ма-
лецу, посылали в ешиву, бесплатную школу, обычно
за счет синагоги. Для мальчиков образование было
неотъемлемой частью иудаизма. Девочкам же
учить иврит было необязательно, разве что слова
молитв, которая любая благочестивая еврейка про-
износит в субботу.
Поначалу, как видно по фотографии, напечатан-
ной позднее в Пинкас Бендзин, Дора посещала заня-
тия с еще десятью девушками. На снимке ее учи-
тель, единственный мужчина, стоит в центре в
заднем ряду. Дора сидит внизу, последней справа, и
будто о чем-то мечтает. У нее большие глаза и пух-
лые губы на круглом лице, которому треугольник
волос на лбу придает форму сердечка.
Дора подросла, и мечта Герцля стала ее мечтой.
Ей исполнилось девятнадцать лет, когда документ,
известный как Декларация Бальфура, наконец-то
пообещал евреям их собственный дом в Палестине.
Второго ноября 1917 года британский министр ино-
странных дел Артур Джеймс Бальфур объявил, что
правительство Его Величества, которое после завер-
шения Первой мировой войны получило Палестину
как подмандатную территорию, «благожелательно
рассматривает вопрос о создании в Палестине на-
ционального очага для еврейского народа». После
этого воплощение мечты Теодора Герцля стало ка-
заться близким, и надежды Доры — осуществи-
мыми.
Всеми своими мыслями Дора устремилась туда,
где была ее Земля обетованная. Она со страстью
зубрила иврит. Чем больше у нее будет знаний, тем
48
Последняя любовь Кафки
больше она сможет сделать для строительства ев-
рейского государства. Однако само переселение в
Палестину казалось ей далеким будущим. Никто не
думал, что евреи мгновенно снимутся со своих
мест. Герцль предсказывал, что эмиграция займет
несколько десятилетий: «Первыми поедут самые
бедные, и они подготовят почву для других. По за-
ранее составленному плану, они должны строить
дороги и мосты, прокладывать железнодорожные
пути и телефонные линии; им придется обратить
вспять реки и возвести дома. Благодаря им появит-
ся возможность торговать, возникнут рынки, те в
свою очередь привлекут новых поселенцев, кото-
рые приедут уже на свои деньги. Преобразованная
таким образом земля поднимется в цене. Евреи
скоро поймут, что их до тех пор ненавистная и пре-
зираемая решимость открыла новый процветаю-
щий век».
А в Бендзине в семье Доры еще до конца войны
были заключены два брака. Давид, старший брат
Доры, женился на Гитл Ауэрбах, чья семья владела
компанией по импорту какао. В результате этой вы-
годной партии Давид стал богатым человеком. Дру-
гой брак не мог не сказаться на жизни Доры: Гер-
шель в конце концов женился во второй раз. Его
новая жена, тоже Гитл, была молодой вдовой с до-
черью, которую Гершель принял в свою семью. К
концу войны Димантов стало больше. Мачеха Доры
подарила Гершелю двух сыновей, Натана и Авнера,
а жена Давида родила первую Дорину племянницу
Хелушу. За следующие три года Гитл родила трех
детей: Пинхаса, Сару и Матитьяху.
49
Кэти Диамант
Женившись, Гершель обрел женщину, которая
могла вести его хозяйство. Хотя Доре было почти
двадцать лет, она отказывалась выходить замуж, а
ее занятия ивритом не могли нравиться отцу. К тому
же она начала играть в театральной студии.
В 1917 году в Восточной Европе появились пер-
вые школы для девочек Бейс Яаков. До тех пор рели-
гиозным еврейским девочкам было недоступно
официальное обучение в старших классах. Кстати,
школы Бейс Яаков создавались из экономической
необходимости: ведь ортодоксальным еврейкам
приходилось помогать своим благочестивым, уче-
ным, но зачастую бедным мужьям. Однако была и
другая цель — «защитить еврейских девушек от гу-
бительного влияния польского феминистского дви-
жения». Как сообщает Сара, младшая единокровная
сестра Доры, Гершель увез Дору в Краков, где толь-
ко что открылась такая школа. «Предполагалось,
что она выучится и станет учительницей в ортодок-
сально-религиозной школе».
Два дня понадобилось Доре и ее отцу, чтобы до-
ехать до знаменитого города Кракова, королевской
и культурной столицы Польши. Старая дорога из
Бендзина шла по плодородной зеленой долине
вдоль веселого ручья, мимо средневековых замков,
построенных на белых известняковых скалах. По-
началу Доре понравилась идея стать Froblerin, учи-
тельницей, названной так в честь немецкого про-
светителя Фридриха Фребеля, который в 1830-х
годах открыл первый детский сад, где маленьких
детей учили живописи, рисунку, математике и ес-
тествознанию. Это давало солидную подготовку. К
1872 году детские сады стали обязательными во
50
Последняя любовь Кафки
всей Австро-Венгерской империи для детей млад-
ше шести лет, а методами Фребеля пользовались
все учителя, ибо им обучали в педагогических учеб-
ных заведениях.
В Кракове дочь Гершеля просветили насчет
кровавых преследований евреев в недавно осво-
божденной Польше. Сражавшихся за независи-
мость Польши евреев резали, как овец. Дора была
потрясена до глубины души и, как она призна-
лась, «в первый раз — как думающий, сознатель-
ный человек». Она начала задавать себе вопросы
о своих политических взглядах насчет свободной
Польши.
Дора оставалась в школе довольно долго и в кон-
це концов поняла, что «эта школа не для нее». Ей не
нравились другие девушки, «которые поднимались
утром и даже не вычесывали перья из волос». Од-
нажды она собрала свой чемоданчик и, никому ни-
чего не сказав, уехала. Добралась она до Бреслау в
Германии, теперешний Вроцлав в Польше, но здесь
ее догнал отец и вернул домой. Проигнорировав
жалобы дочери, Гершель отвез ее обратно в Краков
и пригрозил оплакать как мертвую, если она еще
раз ослушается его. Когда же она сбежала во второй
раз, Гершель махнул на дочь рукой.
Дора поехала в Бреслау, который находился на
полдороге до Берлина. Там жили люди, которых она
знала. Пробыла она в Бреслау год, работала в при-
юте и учила немецкий язык. Посещала студенчес-
кие и литературные кружки, встречала интересных
молодых людей, например Манфреда Георга, позд-
нее эмигрировавшего в Нью-Йорк и ставшего изве-
стным журналистом, или Людвига Нелкена, студен-
51
Кэти Диамант
та-медика, который потом занимался врачебной
практикой в Берлине и Иерусалиме. Через много
лет доктор Нелкен в интервью какой-то газете
вспомнил, как Дора выступала на собрании левого
крыла социалистов в бывшем прусском парламен-
те, деля трибуну с известной революционной писа-
тельницей Анжеликой Балабановой" из России. Он
запомнил Дору как «симпатичную и умную женщи-
ну, убежденную иудаистку, повлиявшую на многих
молодых людей, которые иначе ассимилировались
бы или примкнули к лагерю левых».
К1920 году Дора уже переселилась в Берлин, где
вошла в самую большую еврейскую общину в Гер-
мании. Растущая слава Берлина как современного
культурного, интеллектуального и художественно-
го центра западного мира привлекала тысячи мо-
лодых иностранцев — и евреев тоже, — которые,
подобно Доре, мечтали о свободе и самых свежих
идеях. Поначалу Дора «была одурманена Герма-
нией».
Никогда евреям не жилось в Берлине лучше,
чем в то время. Самое первое, насколько известно,
упоминание о евреях в Берлине относится к 1297 го-
ду, когда был издан дискриминационный указ, за-
прещавший ткачам покупать у евреев пряжу. Не-
смотря на периоды затишья и сотрудничества,
антисемитизм здесь господствовал в течение ве-
ков, и, что бы ни случилось, евреи становились коз-
* Балабанова Анжелика Исааковна (1877-1965) —дея-
тельница социалистического движения. После револю-
ции в России работала в Коминтерне, была возмущена,
как она говорила, «пародией» на народное государство,
порвала с коммунистами и навсегда уехала из страны.
52
Последняя любовь Кафки
лами отпущения. Когда в середине четырнадцатого
века здесь случилась вспышка чумы, в ней обвини-
ли евреев и изгнали из города. Лишь в 1671 году
пятьдесят еврейских семей получили разрешение
обосноваться в городе. В начале девятнадцатого ве-
ка еврейская община города насчитывала немно-
гим более трех тысяч трехсот человек.
Когда в Берлин переселилась Дора, в городе и
пригородах жило около 170 ооо евреев. В самые спо-
койные времена евреев в Берлине насчитывалось
не более пяти процентов от всего населения, и все
же они играли заметную роль в культурной жизни
города. Довольно много евреев занимало лидирую-
щее положение в молодой немецкой демократии, в
Веймарской республике. Получив за пятьдесят лет
до этого равные права, евреи сделались весьма вли-
ятельны в торговле, в банковской системе, владели
большими универсальными магазинами. Самые
крупные газетные и книжные издательства, «Улль-
штейн» и «Мосс», принадлежали евреям. «В боль-
шинстве случаев, — пишет известный историк Отто
Фридрих, — самые захватывающие явления в куль-
туре 1920-х годов... инициировали евреи».
Шестого августа Кафка покинул Мюриц. Доре же
пришлось задержаться до конца месяца, так как это-
го требовала от нее работа в летнем лагере Берлин-
ского еврейского дома, и лишь потом она вернулась
в Берлин. Сначала Кафка отправился в Берлин и
объявил о своих следующих шагах. Он намеревался
посетить родителей, которые в это время отдыхали
в Мариенбаде, однако отказался от этого намерения
из-за плохой погоды. Некоторое время он подумы-
53
Кэти Диамант
вал поехать в Карлсбад, где Брод должен был участ-
вовать в Тринадцатом сионистском конгрессе, на-
значенном на вторую неделю августа, а потом вер-
нуться в Прагу и подготовиться к переезду в Берлин.
Этого тоже не случилось.
Восьмого августа Кафка, сидя в саду берлинской
таверны, писал открытку. Оказавшись далеко от
полной энтузиазма Доры, он постепенно терял ре-
шимость. За три недели, что он провел на Балтий-
ском море, его здоровье не улучшилось, он чувство-
вал себя слабым и опустошенным. У него не было
сил оставаться в Берлине, и он вернулся в Прагу.
Берлин «опасен, — признавался Кафка своему дру-
гу Максу. — Что до меня, то сам не знаю, в каком я
состоянии. С каждым часом я все острее ощущаю
пагубные последствия одиночества».
Когда Кафка вернулся в родительский дом в
Праге, у него постоянно повышалась температура.
Головные боли, кашель и бессонница доводили
его «до полного физического истощения». На него
навалилась «великая усталость». Шестнадцатого
августа Макс Брод навестил Франца Кафку в его
старой комнате в родительском доме на Старо-
местской площади. В написанной им и опублико-
ванной спустя четырнадцать лет биографии Каф-
ки Брод утверждал, что «после летнего отдыха
Франц возвратился преисполненным необычного
мужества. Он принял решение разорвать все свя-
зи, уехать в Берлин и там вместе с Дорой твердо
стоять на своем». Макс был уверен, что друга «тре-
вожат его обычные призраки — ничего особенно-
го». Несмотря на тревожный тон открытки, Кафка
как будто не терял оптимизма и продолжал брать
54
Последняя любовь Кафки
уроки иврита. Макс обратил внимание, что Кафка
заинтересовался еврейскими молитвенными це-
ремониями. Во время их встречи Франц произнес
на иврите проклятия из Книги Левит и сказал, что
«хотел бы иметь тфилин — филактерии, которые
используют ортодоксальные евреи во время еже-
дневной утренней молитвы». Более того, согласно
неопубликованным воспоминаниям матери Каф-
ки, ее сын «взял себе фамильный молитвенник на
иврите».
Однако тело Кафки противилось его мечтам. Яс-
но было, что состояние здоровья не позволяет ему
покинуть Прагу. Он быстро терял в весе, пока не
стал похож «на обтянутый кожей шестифутовый
скелет, весивший сто восемнадцать фунтов». Когда
Оттла, сестра Франца, ненадолго вернулась в Прагу
из арендованного летнего домика в Богемии, шла
третья неделя августа. Она пришла в ужас, увидев
брата, и «быстро увезла его с собой вместе со свои-
ми двумя детьми».
Оттла была самой младшей сестрой Кафки и,
возможно, его лучшим другом. Разница в возрасте
у них составляла девять лет. Оттла очень походила
на Франца и, подобно ему, была вегетарианкой. Ее
не считали красавицей, однако никто не мог бы от-
рицать, что она была «веселой, чувствительной, не-
зависимой, забавной и на редкость доброй и щед-
рой». Кафка восхищался ее «сдержанностью и
гордостью, сочувственным пониманием и умением
держать дистанцию, преданностью и в то же время
независимым характером, проницательностью и
ровным нравом». Он завидовал тому, как она похо-
жа на отца «своей неисчерпаемой энергией, реши-
55
Кэти Диамант
тельностью, уверенностью в себе». Оттла бунтова-
ла против жестокого отцовского деспотизма. Она
отказывалась «подчиняться силе», чем особенно
восхищала Кафку.
Элли и Валли, старшие сестры Оттлы, покорно
согласились стать женами мужчин, найденных для
них отцом. Но только не Оттла. После тайного шес-
тилетнего романа она вышла замуж за человека, ко-
торого любила, за шумного чеха, к тому же христи-
анина, и это несмотря на все возражения семьи. Не
возражал один Франц. Какие бы у него ни были опа-
сения, он всегда поощрял Оттлу следовать желани-
ям сердца. В юности, до брака с Йозефом Давидом,
она хотела изучать сельское хозяйство и работать
на ферме, чтобы подготовить себя к иммиграции в
Палестину. Франц даже предложил оплатить ее обу-
чение, освободив сестру от необходимости обра-
щаться за деньгами к отцу. Им довольно часто при-
ходилось выступать заодно против остального
семейства.
Однажды Оттла даже отдала ему свой дом. Зи-
мой 1916 года она арендовала чудесный домик на
улице Алхимиков для встреч со своим христиан-
ским возлюбленным. Когда же Франц, уже пару лет
страдавший от отсутствия творческого вдохнове-
ния, спросил, не может ли он на несколько дней
воспользоваться ее домом, Оттла мгновенно согла-
силась. Несколько дней обернулись месяцами, в
течение которых это жилище стало «монашеской
кельей настоящего писателя». Шесть месяцев, при-
шедшихся на зиму 1916-1917 годов, Кафка творил
собственную алхимию в волшебном доме, кото-
рый находился в районе пражского Замка и в кото-
56
Последняя любовь Кафки
ром он написал большую часть притч и рассказов,
опубликованных при его жизни.
Франц Кафка был единственным дожившим до
зрелости сыном Германа и Юлии. Когда ему испол-
нилось пять лет, его младшие братья Георг (родив-
шийся, когда Францу было три года) и Генрих (ро-
дившийся еще через год), неожиданно умерли от
какой-то детской болезни. Убитые горем родители
замкнулись друг на друге, оставив Франца на попе-
чении его гувернантки и слуг. Они ни разу не гово-
рили с ним о смерти братьев. В результате Франц
всю жизнь испытывал вину за то, что его детская
ревность каким-то образом стала причиной смерти
малышей.
Элли Кафка-Герман, которая приехала в Мюриц
с Кафкой (ее Дора и приняла за жену Франца), была
старшей из трех его сестер. Она родилась в 1889 го-
ду, когда Францу было шесть лет. В следующем году
родилась Валли, а еще через два года — Оттла. Элли
не была красивой, как Валли, и смелой, как Оттла,
однако довольно часто, подобно брату, навлекала
на себя раздражение отца. Герман считал Элли тол-
стой и «едва ли не за каждой едой» делал ей замеча-
ния в присутствии всех остальных членов семьи,
например: «Нашей толстухе надо отодвигать стул
на шесть футов от стола». С противоречивыми чув-
ствами (потому что, когда Франц был моложе, его
Элли тоже раздражала) он молча наблюдал за тем,
как отец «без малейшего намека на сочувствие или
добродушие нарочито преувеличенно передразни-
вал, как она сидит», что Франц «находил совершен-
но отвратительным».
57
Кэти Диамант
Прежде чем они расстались в Мюрице, Дора по-
обещала подыскать для Кафки квартиру в Берлине.
Вернувшись в город в середине августа, она сразу же
занялась этим. Для себя ей всегда удавалось найти
какой-нибудь угол, комнату, где она могла работать,
например в Митте, центре Берлина, или в приюте в
Шарлоттенбурге рядом с королевским дворцом в
восточной части города, где она занималась шить-
ем. Однако постоянную квартиру легче было снять в
пригороде, и там-то Дора стала искать жилье для
Кафки. И нашла — в тихом зеленом районе Штег-
лиц в южной части Берлина.
Едва Дора увидела меблированную комнату на
Микелыптрассе, недалеко от ратуши, как поняла,
что Кафке она понравится. Это был тихий квартал,
заселенный чиновниками и пенсионерами и распо-
ложенный в получасе езды на троллейбусе от центра
Берлина. Комната — просторная, светлая, с эркером
и верандой. Она была отлично меблирована, к тому
же при ней имелись отдельные ванная и кухня.
Арендная плата не могла его смутить. Недалеко рас-
полагалась Далемская школа садоводства и огород-
ничества, где Франц хотел учиться в будущем. Отап-
ливалось помещение калорифером и камином.
Бывший постоялец оставил после себя большой ро-
яль. Его пообещали убрать, но Дора попросила его
оставить. Рояль придавал комнате элегантность, де-
лал ее по-домашнему уютной и, даже молчащий, на-
полнял ее музыкой.
Дора написала Кафке и, затаив дыхание, стала
ждать ответа.
Август сменился сентябрем, и Дора, стараясь не
терять надежды, молилась, чтобы он приехал. А
58
Последняя любовь Кафки
Кафка тем временем жил в доме Оттлы и ее двух до-
черей. Еще одной дочке Оттлы, Хелене, исполнилось
всего три месяца. Погода стоит хорошая, писал Каф-
ка, воздух чистый и свежий, однако, несмотря на
все старания Оттлы и его самого, этого недостаточ-
но. «Чересчур много противодействующих сил, —
сетовал Кафка в письме Максу Броду. — Наверное, я
слишком большая ценность для этих сил, если они
дерутся, как дьяволы, или они и есть дьяволы». В от-
крытке, посланной Максу четырнадцатого сентяб-
ря, Франц сообщил, что «немного прибавил в весе,
правда, внешне это почти незаметно; однако это
уравновешивается более значительным недостат-
ком. Течью в стенах».
Это было четвертое уединение Кафки в маленьком
городке Шелезене, который расположился в холми-
стой местности к северо-западу от Праги на реке
Эльбе. В первый раз Кафка приехал туда в 1918 году,
чтобы оправиться от испанки, унесшей почти двад-
цать миллионов жизней. За два года до этого у Каф-
ки диагностировали туберкулез. На фоне слабых
легких он заразился испанкой, переболел двусто-
ронней пневмонией и несколько дней «находился
между жизнью и смертью».
Во второй раз он приехал в Шелезен в январе
1919 года, когда влюбился в Юлию Вохрыцек*, моло-
дую еврейку из Праги, и тоже чтобы подлечиться
покоем. Они провели тут два месяца, беседуя, сме-
ясь и держась за руки. В Праге роман продолжался,
* Юлия Вохрыцек (1891-1939) — вторая невеста Фран-
ца Кафки.
59
Кэти Диамант
и Кафка сделал Юлии предложение, хотя еще в на-
чале знакомства предупредил ее, что, скорее всего,
не сможет жениться из-за состояния здоровья и все-
поглощающей страсти к сочинительству. Его вторая
помолвка с Фелицией Бауэр закончилась из-за про-
грессирующего туберкулеза, который все еще пред-
ставлял серьезную проблему.
Юлия Вохрыцек, прелестная дочь сапожника (он
же — шамес, синагогальный служка), потеряла же-
ниха на войне. По словам Кафки, она была «смелой
сердцем, правдивой, скромной», хотя и не очень об-
разованной. Когда Кафка впервые упомянул о ней в
письме Броду, то описал ее довольно нелюбезно —
хотя лишь самому близкому другу и совершенно
конфиденциально — как «в общем-то, абсолютно
невежественную», принадлежащую к «среде про-
давщиц». Тем не менее он влюбился в нее, и, когда
сделал предложение, она его приняла. Бракосочета-
ние было назначено на ноябрь. Но стоило Францу
объявить об этом дома, Герман Кафка буквально
взорвался. Он заявил, что Франц смешивает сексу-
альные удовольствия с браком и игнорирует требо-
вания отца искать себе пару в близком социальном
кругу (желательно более высоком, но никак не бо-
лее низком). «Наверно, она надела модную нынче
среди пражских евреек блузку, и ты сразу решил на
ней жениться. Да еще как можно скорее — через не-
делю, завтра, сегодня, — сказал Герман. — Не пони-
маю тебя; в конце концов, ты взрослый мужчина,
живешь в городе, а готов жениться на любой смаз-
ливой девчонке».
Итак, вместо того чтобы в ноябре жениться на
Юлии, Кафка вернулся в Шелезен в третий раз, на
6о
Последняя любовь Кафки
сей раз в компании Макса Брода. Тут он написал от-
цу письмо на семидесяти страницах, выплеснув в
нем и весь свой гнев, и все свое разочарование.
Франц писал, что никогда еще не чувствовал себя
таким униженным, никогда так остро не ощущал
презрение отца, как когда тот отказал ему в благо-
словении на брак. Франц вручил письмо матери
для передачи отцу, но Юлия прочитала его и верну-
ла сыну. Опубликованное Максом Бродом в 1953 го-
ду, когда никого из упоминаемых людей уже не бы-
ло в живых, «Письмо отцу» является незабываемым
психологическим описанием отношений отца и сы-
на. Хотя Кафка еще несколько месяцев встречался с
Юлией Вохрыцек, в июле 1920 года помолвка была
разорвана.
Кафке было даже страшно представить, что ска-
жет его отец о Доре Диамант. Герман презирал
Ostjuden, тем более старомодных ортодоксов, из-за
которых, как ему казалось, за всеми евреями за-
крепилась дурная репутация. Когда император
Франц-Иосиф даровал равные права на прожива-
ние в городах всем евреям Богемии, Герман был
еще мальчиком и жил в отвратительной нищете.
Он вырос и уехал в Прагу, где тяжко трудился, что-
бы воспользоваться новыми свободами и открыть
свое дело, жениться, достойно обеспечивать се-
мью и войти в чешское общество. Своего первого
сына, родившегося третьего июля 1883 года, Гер-
ман назвал Францем из благодарности к правяще-
му императору.
Чтобы преуспеть, было неплохо, если не обяза-
тельно, ассимилироваться — то есть меньше похо-
дить на еврея. Герман покинул старую Пинкасову
61
Кэти Диамант
синагогу*, где молились традиционно, ради либе-
ральной Староновой синагоги, которую он посещал
четыре раза в год и еще на Йом Кипур. Позднее Гер-
ман стал членом правления первой реформатской
синагоги, в которой службы отправлялись на чеш-
ском языке, а не на иврите. Узнав Кафку поближе,
Дора поняла, что он «очень страдал, не имея воз-
можности и знаний молиться по-настоящему, ни
разу не ощутив глубокую набожность общины».
Оказавшись вновь с родителями в Праге, Кафка
ничего не сказал им ни о Доре, ни о своем намере-
нии переехать в Берлин. Даже Броду он не назвал
ее имя. Зато Оттле признался во всем, и она с радо-
стью восприняла его план, как только позволит здо-
ровье, с помощью Доры обосноваться в Берлине и
жить там.
Последние летние дни миновали, а Кафка тщет-
но боролся с болезнью. Дора продолжала писать
ему письма, с энтузиазмом поддерживая его наме-
рение ехать в Берлин. Листья на деревьях, что рос-
ли на Микелыптрассе, желтели и опадали, однако
дни все еще стояли по-летнему теплые. Вечерами
воздух наполнялся ароматами садов, окружавших
* Пинкасова синагога — синагога в еврейском кварта-
ле Праги, построенная в 1535 году на деньги внезапно раз-
богатевшего еврея Пинкаса. Согласно легенде, один из
слуг некого богатого графа подбросил Пинкасу в окно
мертвую обезьяну. Оказалось, что обезьяна умерла отто-
го, что съела золотые дукаты, принадлежавшие графу.
Честный Пинкас хотел вернуть деньги, но граф отказался
их взять. Тогда Пинкас построил синагогу, которая стоит
уже почти пять веков. Сейчас в Пинкасовой синагоге рас-
положен мемориал жертвам фашизма, где на стенах на-
писаны более 77 тысяч имен убитых евреев.
62
Последняя любовь Кафки
дома и виллы по соседству. В конце улицы начинал-
ся настоящий пригород. Пятнадцать минут ходь-
бы — и вот уже оранжереи знаменитого ботаничес-
кого сада, а в получасе — Грюневальд, березовый
лес, занимавший 745 акров.
Муж Оттлы снял деревенский дом в Шелезене до
середины октября, так что оставаться там можно
лишь до этого времени, писал Доре Кафка. А Дора
стояла на том, что Кафке надо ехать в Берлин. Он со-
глашался и, наверное, делал это искреннее, чем ког-
да бы то ни было.
«Берлин — это лекарство от Праги, — написал
Кафка в сентябре 1922 года, то есть годом раньше,
когда поощрял намерение Роберта Клопштока,
юного студента-медика, ехать в Берлин. — Если
западноевропейский еврей болен и живет на ле-
карствах, ему важно... не отказываться от Берли-
на. Сегодняшний Берлин представляет собой го-
раздо большее, ведь из него намного лучше видна
Палестина». Однако сам Кафка не находил в себе
сил «протянуть руку и взять лекарство». Тринадца-
того сентября Кафка написал Клопштоку: «Берлин
мне тоже почти недоступен. (Температура подни-
мается, есть и другие проблемы.) Остается опас-
ность, что путешествие в Палестину сократится до
путешествия в Шелезен. Пусть будет хотя бы так,
это лучше, чем лифт на Староместской в мою ком-
нату».
Лето заканчивалось, а здоровье Кафки не улуч-
шалось. Его надежда на вольную спокойную жизнь
в Берлине вновь начала казаться пришелицей из
фантастического мира, которому принадлежала
больше десяти лет.
63
Кэти Диамант
3
Вольная жизнь в Берлине
Есть решения, которые отрезают путь
назад. Их непременно надо при-
нимать.
Франц Кафка.
Синие тетради в осьмушку листа
Берлин
Сентябрь 1923 года
В1923 году Йом Кипур, самый святой праздник в ев-
рейском календаре, выпал на двадцатое сентября,
то есть на осеннее равноденствие. Десятью днями
раньше, на Рош а-Шана, Дора еще надеялась, что
Кафка будет праздновать еврейский Новый год в
Берлине. Семь недель прошло с тех пор, как она ви-
дела его в последний раз, — в два раза больше того
времени, что они провели вместе. Под ее напором
Кафка снял квартиру на Микелыптрассе, заплатив
за август и сентябрь. Эти деньги и частые письма
поддерживали в Доре надежду. Тем не менее он не
приехал. Близился конец сентября. Великолепие
листьев на деревьях и морозец по ночам говорили о
холодной зиме, и шансы, что Кафка приедет в Бер-
лин, уменьшались с каждым становящимся все ко-
роче днем.
Даже если бы Бог был против счастья Кафки и
Доры, то, согласно еврейским верованиям, Дора в
те десять дней между Рош а-Шана и Йом Кипур мог-
ла бы все изменить раскаянием, молитвой и благо-
64
Последняя любовь Кафки
творительностью. На Рош а-Шана Бог пишет в
своей книге, кому жить и кому умирать, кому хоро-
шо жить и кому плохо жить в наступающем году. На
Йом Кипур отец Доры, покрыв голову и плечи бе-
лым талесом, молился в молитвенном доме и по-
стился весь день и один час.
Дора сделала все, что могла, в те Дни трепета,
десять дней между Рош а-Шана и Йом Кипур. Она
отдала себя в руки Господа. Вечером, после того
как прозвучит последний рог, книга будет закрыта
и запечатана. И Дора молилась, чтобы ее имя в
Книге Жизни было начертано рядом с именем
Кафки.
В этот день контраст между религиозной жиз-
нью Доры в детстве и ее теперешней жизнью в Бер-
лине был очевиден. В Бендзине Йом Кипур празд-
новал весь город. Лишь немногочисленные гои
тихо ходили по пустым улицам, зажигая очаги и де-
лая ту работу, которая была запрещена религиоз-
ным евреям. В заполненных до отказа синагоге и
молитвенных домах мужчины с плачем и ликова-
нием молились, чтобы их имена были написаны в
Книге Жизни. За ограждением и наверху на гале-
рее женщины — матери, дочери, жены и сестры —
приглушенно повторяли строчки из молитвенни-
ков. Но здесь были не все — остальные сидели дома
с детьми, торжественно ожидая возвращения муж-
чин и прислушиваясь к звукам шофара, возвещаю-
щего конец поста, молитв и праздника.
В Берлине жизнь шла, как обычно, как в любой
другой день, словно не надо было размышлять о сво-
их грехах и просить о прощении. Однако Доре были
известны благо и мудрость древних ритуалов. Веро-
65
Кэти Диамант
ятно, в основе суеты, которую она ощущала вокруг
себя, лежали отсутствие этой погруженности в себя,
забвение своей ответственности за боль и страда-
ния других. Ритуальный акт примирения — проще-
ния, поиска согласия с Богом и любящими людьми,
родственниками, друзьями, соседями, партнера-
ми — дарил радость, покой в мыслях, которые под-
держивали верующих весь следующий год.
На другой день — в пятницу, двадцать первого
сентября — случилось чудо. Кафка прислал из Пра-
ги телеграмму: утром он покинул Шелезен и в по-
недельник, двадцать четвертого сентября, будет в
Берлине. Сможет ли Дора встретить его на вок-
зале?
Как пережить еще три дня?
Прага
21 СЕНТЯБРЯ 1923 ГОДА
В первый день 5684 еврейского года Кафка выехал
из Шелезена и вернулся в Прагу. Сильный кашель и
мучительные головные боли несколько утихли, и
он даже набрал несколько фунтов. Защищаемый
«жирком из Шелезена», как он говорил, Кафка при-
ехал в родительский дом, чтобы собрать вещи пе-
ред поездкой в Берлин. В субботу он написал от-
крытку Роберту Клопштоку: «Завтра я уезжаю, если
только следующие двенадцать часов не станут кам-
нем, брошенным в меня из засады». Однако Кафка
не сообщил всей правды, сказав, что отправляется в
Берлин «всего на несколько дней».
Если учесть ненадежное состояние его здоро-
вья, не считая политического и экономического
положения в Германии, его поездка, даже на не-
66
Последняя любовь Кафки
сколько дней, воспринималась почти всеми как не-
нужный риск. Все воскресенье Кафка был занят
«сложным и опасным» укладыванием чемоданов. В
понедельник утром, когда он уже был готов ехать
на вокзал, Герман предпринял последнее усилие
удержать сына. Йозеф Давид, муж Оттлы, которого
все звали Пепа, напомнил Францу последние ново-
сти, касавшиеся инфляции, ограниченных поста-
вок продовольствия, роста безработицы и множив-
шихся ночных нападений на улицах в германской
столице.
С одной стороны, в Берлине бурлила творческая
жизнь, с другой — он и в самом деле стал опасным
городом, где многие убийства совершались с ведо-
ма властей. «Люди здесь способны на большее на-
силие, чем это возможно в других местах, — писал
англичанин, один из многих, приехавших в Герма-
нию в 1923 году, чтобы, будучи иностранцами, по-
высить свой уровень жизни в период инфляции. —
Здесь можно легко попасть под арест, и в этом слу-
чае никто ничего не гарантирует. В Берлине велик
риск быть избитым или застреленным и не при-
ходится рассчитывать на цивилизованное обра-
щение».
В 1919 году, после поражения Германии в Вели-
кой войне, Веймарская республика санкциониро-
вала политические убийства радикальных социа-
листов и коммунистов. Ее жертвами стали вожди
революционного «Союза Спартака» Роза Люксем-
бург и Карл Либкнехт, которые объявили о своем
правительстве одновременно с провозглашением
Веймарской республики. За последующие четыре
года власть республики оказалась не в состоянии
67
Кэти Диамант
защитить большинство еврейских лидеров, погиб-
ших от рук фанатиков и националистов из правого
крыла.
Многотиражные газеты поддерживали пози-
цию правительства и с симпатией отзывались об
армии и полиции, которых заставляли стрелять в
забастовщиков, как правило коммунистов, когда
забастовки становились опасными. По ночам после
шествий и маршей в рабочих районах города, на-
пример в «красном» Веддинге, вспыхивали драки
между членами левых партий и приобретавшими
силу фашистами, членами Немецкой национал-со-
циалистической рабочей партии — национал-соци-
алистами, или нацистами, — которые уже начина-
ли проникать в бедные районы. Правительство,
контролируемое умеренными социал-демократа-
ми, благосклонно относилось к нацистам, кото-
рыми можно было манипулировать, в отличие от
хорошо организованных коммунистов, за чьей
спиной стоял мощный и устрашающий Советский
Союз. Только когда левые начинали брать верх, в
дело вступала полиция. Вот типичный газетный
заголовок тех лет: «Полицейским пришлось от-
крыть огонь против демонстрантов — десять че-
ловек убиты».
«Если учесть мое состояние, — признавался
Кафка своему другу, пражскому еврейскому писа-
телю Оскару Бауму, — поездка в Берлин глупость,
параллель которой ты можешь найти лишь в дав-
ней истории, скажем, в походе Наполеона в Рос-
сию». Несмотря на внутренние и внешние препят-
ствия, Кафка решил постоять за свое счастье. Как
позднее писал Макс Брод: «Его решение оборвать
68
Последняя любовь Кафки
все связи, отправиться в Берлин и жить там с До-
рой оказалось непреклонным — на сей раз он был
непоколебим».
Вечер перед отъездом из родительского дома в
Праге был «одним из самых тяжелых» в жизни Каф-
ки. Неуверенность, частенько посещавшая его, сей-
час превратилась в пытку, и он всю ночь не мог за-
снуть. Поначалу, сказал он Оттле, на него «напало
множество страхов, армия которых была больше
любой армии в истории человечества». Поев и под-
ремав четверть часа, вспоминал Кафка, «остаток
ночи я придумывал телеграммы хозяйке комнаты в
Берлине и старался побороть отчаяние. Но утром
(благодаря тебе и Шелезену) я не сломался, а встал
и ушел, утешенный Fraulein, напуганный Пепой, от
души обруганный отцом и сопровождаемый пе-
чальным взглядом мамы».
Берлин
Октябрь 1923 года
Макс Брод все еще ничего не знал ни о Доре Диа-
мант, ни о ее возрастающем влиянии на Франца
Кафку. Брод уже был в Берлине, когда туда приехал
Кафка, и задержался в городе. Они договорились о
встрече в популярном берлинском кафе «У Йости».
Кафка удачно отразил вопросы о себе и перевел
разговор на события в жизни Брода и его успешную
карьеру. Брод находился в Берлине, чтобы на весну
предложить в оперный театр свой перевод либрет-
то оперы «Енуфа» чешского композитора Леоша
Яначека. Зато в его личной жизни царил полный
хаос. У Брода имелись основания для частых поез-
док в Берлин. Тут жила его любовница. Уже почти
69
Кэти Диамант
два года друга Кафки связывали бурные отношения
с Эммой Сальветер, честолюбивой молодой актри-
сой, которая пока зарабатывала деньги горничной
в берлинском отеле. Брод любил ее и идеализиро-
вал, описывая девушку в своей новой книге «Жизнь
с богиней».
«Она очаровательна. И замечает только тебя.
Едва возникает подходящий случай, она использует
его, чтобы заговорить с тобой», — писал ему Кафка
в июле, после первой встречи с Эммой в Берлине на
пути в Мюриц. Кафка считал, что любовница Макса
«по-настоящему энергична, оригинальна, пряма,
серьезна милой, детской серьезностью». Подробно
изложив факты того периода времени, что он про-
вел в Берлине в обществе любовницы Брода, Кафка
написал в конце: «С наилучшими пожеланиями те-
бе и твоей жене, Франц».
Тем временем роман Макса достиг критичес-
кой точки. Родители Эммы чинили всякие препят-
ствия и хотели положить конец отношениям доче-
ри с женатым мужчиной. Поначалу они как будто
одобряли связь дочери с известным чешским писа-
телем и критиком, однако переменили свое мне-
ние, потому что Брод не собирался разводиться с
женой.
Как ни странно это звучит, но именно у Кафки,
который ни разу в жизни не сумел наладить счаст-
ливых романтических отношений с женщинами,
Брод попросил совета насчет Эммы и ее семейства.
Брод думал, что его «всегда готовый помочь друг»
может определить главное в любой проблеме, и по-
ложился на его «знание жизни, такт и совет, кото-
рый всегда оказывался верным». Не всегда. В каче-
70
Последняя любовь Кафки
стве решения вопроса насчет содержания двух се-
мей — одной в Праге, другой в Берлине — Кафка,
не особенно раздумывая, предложил Максу пере-
везти Эмму в Прагу, чтобы он, его жена и любовни-
ца могли жить все вместе под одной крышей в так
называемом menage a trois.
Дружбу Макса Брода и Франца Кафки называют
«уникальной в истории литературы». Для Брода
эти отношения стали «главной опорой в жизни», и
начало им было положено еще в студенческие годы
в Пражском университете Карла-Фердинанда.
Впервые они встретились в конце 1902 года и заго-
ворили после того, как Брод выступил с докладом о
философах Шопенгауэре и Ницше в Пражском чи-
тальном и лекционном зале для немецких студен-
тов. Страстный защитник идей Шопенгауэра, Брод
отрицал нигилистические принципы Ницше с та-
кой страстью, что называл философа, умершего
двумя годами раньше, «всего-навсего убогим жу-
ликом».
Кафке уже исполнилось девятнадцать лет. Он
был на год старше Брода и во многом — его оппо-
нентом. Обычно спокойный, сдержанный, Кафка
молчал на таких собраниях, но не в тот раз. Он по-
дошел к Броду и представился. Они отправились
домой вместе и никак не могли прекратить «беско-
нечную беседу». Судя по воспоминаниям Брода,
Кафка «начал с решительного протеста против в
высшей степени странной постановки мною вопро-
са. После этого мы заговорили о своих любимых
писателях и защищали их друг от друга».
В биографии Кафки, напечатанной спустя трид-
цать пять лет после первого знакомства, Макс Брод
71
Кэти Диамант
описал их первую беседу. «Простые и естественные
чувства Кафки», утверждал Брод на основании это-
го разговора, мешали ему понять то, что он назы-
вал «смущенным, нечистым состоянием моего ума,
который едва не лопался от детской гордыни и аб-
солютно фальшивого представления о блеске».
«В школе я лепил себя по классическому образ-
цу и отрицал все «современное», однако в старших
классах развернулся на сто восемьдесят градусов
и в то время, в состоянии «бури и натиска», одоб-
рительно принимал все необычное, необуздан-
ное, бесстыдное, циничное, крайнее, саркастичес-
кое, — вспоминал Брод. — Кафка спокойно и
мудро противостоял мне. Я наизусть цитировал
ему «витиеватые пассажи». Один — из «Пурпурной
смерти» Майринка, где он сравнивает бабочек с
открытыми магическими книгами. Кафка помор-
щился. Такие сопоставления он считал слишком
натянутыми... слишком заданными ради эффекта,
нарочито интеллектуальными или искусственны-
ми, отчего отвергал их — и сам никогда не пользо-
вался подобными ярлыками. Он скорее «нежно
шептал голосом Природы», о котором писал Гете, и
именно это ему нравилось у других писателей. В
качестве противоположного примера Кафка про-
цитировал «запах мокрых флагов в зале» из Гоф-
мансталя. Потом надолго замолчал, словно ничего
не надо было объяснять, и тайное, невозможное
должно было говорить само за себя. Это произвело
на меня такое сильное впечатление, что я на всю
жизнь запомнил улицу и дом, напротив которого
мы вели беседу».
72
Последняя любовь Кафки
До того случая Макс не обращал внимания на
Франца Кафку. Его «внешний вид не выделял его из
среды молодых людей — даже его элегантные кос-
тюмы, обыкновенно темно-синие, были едва ли не
преувеличенно скромными и закрытыми, подобно
ему самому». По первому впечатлению Франц Каф-
ка казался здоровым девятнадцатилетним парнем,
который, несмотря на свое «поразительное спокой-
ствие, скрытность и законопослушание», был так-
же «храбрецом, отлично умел грести, держаться в
седле и плавать».
Их дружба медленно, но крепла. С самого нача-
ла Брод был искренне удивлен «абсолютной чест-
ностью, одной из самых важных черт характера
Кафки, отличавшей его от других». Его «Conscientia
scrupulosa — его немыслимо педантичная совест-
ливость, — по словам Брода, — открывалась во
всех вопросах нравственности, и он не мог про-
молчать даже о малейшей тени замеченной им не-
справедливости».
Кафка и Брод, оба евреи, были юными студента-
ми права, которые интересовались искусством и
литературой, однако между ними существовало од-
но важное различие. Если Кафка не отличался са-
моуверенностью, был задумчив и склонен к само-
анализу, то Брод любил общество и не страдал
излишней скромностью. Он был вундеркиндом —
музыкантом, композитором, поэтом и подающим
надежды прозаиком, еще когда ему не исполнилось
двадцати лет. «Пока Кафка одолевал азы учености в
университете, — писал один из биографов, — Брод
не упускал ни единой возможности удовлетворить
свои вездесущие интересы». Он бегло говорил по-
73
Кэти Диамант
немецки и по-чешски, работал «энергично и с ини-
циативой», чтобы достичь положения в культурном
сообществе. Он занялся политикой и стал кандида-
том в сионистскую партию. В двадцать шесть лет
«Брод опубликовал четыре книги. К тридцати го-
дам у него уже было девятнадцать книг. Когда он
умер, после него остались восемьдесят три книги,
включая романы, опусы по философии и религии,
биографии, литературные эссе, пьесы, стихи и жур-
налистские статьи на всевозможные темы».
Еще учась в гимназии, Кафка объявил о своем
желании стать писателем, однако его критерии по
отношению к себе были очень высоки. Из своих
юношеских опытов он не оставил ничего, сжег все,
написанное им до двадцати лет. Мальчиком Кафка
читал запоем. Его приводили в восторг сказки. Он
буквально глотал приключенческие книги, досто-
верные рассказы об экспедициях к Северному
полюсу, в дальние страны, а также рассказы о Шер-
локе Холмсе. Когда он был еще подростком, замк-
нутым и застенчивым (он называл себя «робким
верзилой»), его литературные интересы включали
научную и философскую литературу, сочинения та-
ких авторов, как Гете, Дарвин, Ницше, Спиноза, а
также немецкого мистика тринадцатого столетия
Мейстера Экхарта. Он обнаружил способ использо-
вать книги, как он говорил, в качестве ключа «в не-
известные помещения собственного замка».
В 1901 году Кафка стал учиться в немецкоязыч-
ном университете, до которого мог ходить пешком
из родительского дома, и там у него появились на-
читанные друзья, он также познакомился с писате-
лями, которые до конца его жизни оставались близ-
74
Последняя любовь Кафки
кими ему людьми. Поначалу он изучал химию, по-
том перекинулся на право и вскоре обнаружил, что
и это ему не по вкусу. Его подлинной страстью бы-
ла немецкая литература. Ему хотелось уехать в
Мюнхен и там изучать литературу, однако он при-
нял решение остаться в Праге и стать юристом, как
хотел его отец. В 1906 году Кафка закончил универ-
ситет с докторской степенью. Годом позже закон-
чил университет и Брод.
Друзья были на удивление разными внешне.
Кафка — высокий и тощий. Брод — приземистый
и горбатый. Когда Максу было четыре года, у него
диагностировали «опасное для жизни искривле-
ние позвоночника». Эрнст Пауэл, биограф Кафки,
писал: «В Праге было много медицинских светил,
которые считали его положение безнадежным, но
обезумевшая мать повезла ребенка к некоему ку-
деснику в Черном лесу. В течение года пятилетний
малыш жил с угрюмым, зарабатывавшим на хлеб
сапожным делом, колдуном, который соорудил
для него жуткие «доспехи» и не позволял вылезать
из них ни днем, ни ночью. Лечение оказалось «в
определенной степени эффективным», однако
«навсегда деформировало тело Брода, который
был хрупким на вид, но с несоразмерно большой
головой».
На одной из опубликованных фотографий у
Брода апатичный взгляд, что заметно, несмотря на
полуприкрытые веки и круглые очки в металличе-
ской оправе. Его широкий лоб, нос патриция и
изящные губы под короткими усиками, а также
эффектный подбородок с ямочкой не оставляли
женщин равнодушными. Пауэл писал: «Если бы
75
Кэти Диамант
его более поздняя, беспорядочная любовная щед-
рость была вызвана потребностью самоутвердить-
ся как личности, он мог бы оставаться спокойным
до старости, благодаря победам над привлека-
тельными женщинами, которые не могли устоять
перед его чарами так же, как, по-видимому, и его
жена».
Макс Брод был гораздо более успешен как писа-
тель и более известен в литературных кругах Пра-
ги, Вены и Берлина, чем Кафка, однако сам он все-
гда признавал, что Кафка — старший партнер в их
дружбе, «хотя равенство в правах было охотно при-
знаваемо» обеими сторонами. Брод считал Кафку
большим писателем. Он первым поверил, что в
один прекрасный день его друга признают в качест-
ве «первого писателя своего времени».
Кафка и Дора не обсуждали ни его первые дни в
Берлине, ни условия их совместной жизни. Собст-
венно, не существует никаких документов, которые
могли бы подсказать, когда Дора поселилась на Ми-
келыптрассе, хотя, скорее всего, она была там с са-
мого начала. Она могла оставить за собой место в
приюте, где продолжала работать, но чем больше
Кафка нуждался в ней, тем больше времени она
проводила с ним. На совместную жизнь мужчины и
женщины, не подтвержденную браком, даже в те
времена смотрели с некоторым неодобрением.
Умолчание было способом защитить Дору. Родите-
ли Кафки, узнай они правду, были бы очень разоча-
рованы, и на Дору как на женщину обрушились бы
все возможные обвинения. Дело не в том, что неже-
натые пары не жили и не спали вместе, но об этом
76
Последняя любовь Кафки
было не принято говорить. Вот и Дора с Кафкой
молчали.
Кафке очень понравилась квартира, понравился
и район. Спустя неделю после приезда в Берлин он
отправил Оттле открытку: «Вечерами, пока еще
теплыми, когда я выхожу из дома, из ближайших
садов на меня накатывают ароматы, такие сильные
и нежные запахи, каких мне не приходилось знать
прежде. И все тут такое. Мне трудно объясниться
подробнее». Ему хотелось, чтобы Оттла сама все
увидела, и он пригласил ее, подчеркнув эти слова:
«Кстати, не хочешь ли сама на все поглядеть?»
Насущной проблемой были неудержимо расту-
щие цены. «Хозяйка как будто довольна мной, —
пишет он Оттле, — однако комната, к сожалению,
стоит уже не двадцать крон, а семьдесят — в сентя-
бре, в октябре же будет стоить по меньше мере сто
восемьдесят: цены карабкаются вверх как белки у
твоего дома. Вчера у меня даже закружилась от это-
го голова». В открытке, посланной Максу в тот же
день, Кафка подтверждает: «У меня жестокие при-
ступы числовых наваждений».
С материальной стороны трудно было найти
более неудачное время для приезда в Берлин. По-
ка заголовки в газетах кричали о последних эко-
номических бедах, цена на газеты говорила сама
за себя. В январе 1923 года один номер «Берлинер
моргенпост» стоил сорок марок из-за инфляции,
начавшейся в 1914 году и вскоре вышедшей из-под
контроля. В августе, восемью месяцами позже, га-
зету продавали за юо ооо марок. К сентябрю цена
выросла до ста пятидесяти миллионов марок. Со-
гласно «Моргенпост», буханка хлеба, которая в
77
Кэти Диамант
августе стоила 69 ооо марок, в сентябре, когда
Кафка приехал в Берлин, стоила уже четыре мил-
лиона.
Описания Великой инфляции в Германии 1923
года поражают. Каждый день жизнь дорожала на
двадцать процентов. О новом курсе валют сообща-
ли ежедневно в полдень. Груз ничего не стоящих
денег был слишком тяжел, и ежедневный заработок
возили на тачке.
До войны одна немецкая бумажная марка соот-
носилась с одной золотой маркой, один доллар сто-
ил чуть больше четырех марок. До того как Вели-
кая инфляция достигла своего пика двадцатого
ноября 1923 года, марка продолжала падать в цене,
пока одна золотая марка не сравнялась с одним
миллиардом бумажных марок, а один американ-
ский доллар — с триллионом марок. Марки больше
никто не считал, их мерили линейками. Накопле-
ния исчезали в одну ночь. Семьи, занимавшиеся
малым и средним бизнесом, процветавшие не одно
поколение, неожиданно разорялись. Безработица
росла час от часу. Но и тем, у кого была работа,
приходилось немногим лучше. Очевидцы свиде-
тельствовали, что люди, получившие деньги за ра-
боту, тотчас «бежали в магазины и скупали все, так
как деньги обесценивались каждую минуту». Для
жен, чьи мужья работали далеко от дома и присы-
лали деньги по почте, «эти деньги уже ничего не
стоили, когда прибывали на место. Рабочим плати-
ли один раз в неделю, потом два раза, потом стали
платить пять раз в неделю. Один несчастный писа-
тель получил приличный аванс за свою работу, а
через неделю у него осталось ровно столько, сколь-
78
Последняя любовь Кафки
ко понадобилось на почтовые расходы по пересыл-
ки рукописи».
Национал-патриоты винили во всем огромный
военный долг и репарации, которые Германия
должна была выплачивать согласно Версальскому
договору. В книге «Взлет и падение Третьего рейха»
Уильям Ширер указывает на богатых промышлен-
ников и землевладельцев, которые заставили пра-
вительство «отпустить марку, чтобы избавить госу-
дарство от выплаты долгов и репараций». Если это
правда, то маневр сработал: «Обвал финансовой
системы дал возможность тяжелой промышленнос-
ти Германии освободиться от обязательств с помо-
щью ничего не стоящих марок». Хотя похоронный
звон по Веймарской республике прозвучал десятью
годами позже, инфляция 1923 года стала началом
конца первой попытки установить демократию в
Германии.
Кафка держал в тайне свои отношения с Дорой. В
открытках, написанных им в первые дни и недели
пребывания в Берлине, ее имя вообще не упомина-
ется, разве что в открытке, отправленной Максу. В
ней он сообщил о первом визите к нему Эммы
Сальветер двадцать седьмого сентября, через три
дня после его приезда в Берлин. «Вчера — в чет-
верг — она пришла навестить меня. Это мой пер-
вый прием, «новоселье»... Дора тоже была, без нее
я бы не справился». Больше Кафка ничего не напи-
сал о Доре, пока Макс не выразил недовольства и
не потребовал объяснений. Один раз Кафка пообе-
щал Роберту Клопштоку: «Когда мои обстоятельст-
79
Кэти Диамант
ва здесь прояснятся, я напишу подробнее». Но он
не написал.
Тиле Рёсслер первая узнала правду об отноше-
ниях Кафки и Доры, и это подействовало на нее
удручающе. Семья Тиле жила в Штеглице, и, едва
узнав, что Кафка в Берлине, Тиле сразу же отпра-
вилась к нему. И привезла с собой приятеля-ху-
дожника. Хотя Кафка сообщал Тиле, что много
времени проводит с Дорой, ей не пришло в голову
предположить романтические отношения. Тиле
еще не исполнилось двадцати лет, но она уже заво-
евывала известность как танцовщица и хореограф
еврейских танцев, а кроме того, она день и ночь
мечтала о Кафке. Перед ее отъездом из Мюрица он
сделал ей прощальный подарок, и этот подарок
вместе с воспоминаниями составляли самое доро-
гое, что было в ее жизни.
В тот день, когда Тиле встретила Кафку в Мю-
рице, она излила ему душу, и он был «бесконечно
терпелив» с ней. Она же восхитилась тем, каким
«молодым и веселым» был «высокий, очень худой
мужчина с длинными черными волосами и глубо-
кими синими глазами». Глаза у Кафки были не си-
ними, а серыми, и Дора сделала ту же ошибку —
правда, ей они показались карими в первую встре-
чу. Доброе отношение Кафки к Тиле «наполнило ее
благодарностью, оглушило любовью в ответ на по-
нимание и великодушие великого человека».
Не только Дора и Тиле влюбились в Кафку, это
случилось почти со всеми, кто был в летнем лагере.
«Все молодые люди, большинство которых навер-
няка не прочитали ни строчки из его прозы, полно-
стью подпали под его чары, понимая, что его час-
80
Последняя любовь Кафки
тые визиты очень важны для них и делают им
честь». Еще одна шестнадцатилетняя волонтерка из
Берлина по имени Сабина (уменьшительное Бина)
была с Тиле, когда они встретили Кафку в единст-
венном магазине в Мюрице. Тиле пришла в восторг
от корзинки для сладостей из ярко-рубинового
стекла, которая стояла в витрине.
— Я бы отдала все на свете, лишь бы получить
эту корзинку, — вздохнула Тиле.
— Что ты можешь отдать? — возразила Бина. —
У тебя ничего нет.
Вдруг девочки заметили доктора Кафку и поня-
ли, что он слышал их. Они смутились и «убежали».
Когда в конце июня Тиле уезжала из Мюрица,
она чувствовала себя несчастной при мысли, что
покидает своего нового друга, который всегда слу-
шал ее с «ласковым сочувствием». На последние
деньги она купила вазочку и в качестве прощально-
го подарка понесла ее в «Хаус-Глюкхауф». Лил
дождь, словно «символ ее отчаяния». Пока Тиле
ждала в коридоре, на пианоле играли похоронный
марш Грига. Когда же пришел Кафка, Тиле пред-
ставляла собой жалкое зрелище. Промокшая едва
ли не до нитки, она, «опустив очи долу, прижимала
хрупкие ручки к худенькому телу», и печаль «дож-
девыми ручьями текла на пол».
«Подождите минутку, — сказал Кафка. — Я сей-
час вернусь!» Он побежал наверх по лестнице и
буквально через мгновение церемонно протягивал
ей большой сверток. Тиле с удовольствием приняла
ту самую вазу для сладостей, на которую обратила
внимание в витрине и которая казалась ей «нео-
быкновенно красивой». Кафка сказал тогда, что, со-
8i
Кэти Диамант
гласно древнему обычаю, ей придется «разбить ва-
зу во время свадьбы».
В октябре Тиле приехала к Кафке в Берлин, и ее
как громом поразило, когда дверь открыла «кухар-
ка» из Мюрица! Увидев Дору Диамант в качестве
Hausmutterchen, маленькой хозяйки дома Кафки, Ти-
ле ощутила «страшную боль, злость, и ей потребова-
лось нешуточное усилие, чтобы осознать всю правду
до конца». Тайные романтические мечты, которые
она лелеяла последние два месяца, разбились вдре-
безги, и ее чувствительное сердце тоже.
Восьмого октября, пробыв в Берлине две неде-
ли, Кафка вновь написал своей сестре Оттле и по-
вторил приглашение. Однако он оговорил, что не
хочет видеть у себя в гостях кого бы то ни было
еще. «Не будем обсуждать, доставишь или не до-
ставишь ты мне хлопот. Если кто-то и может это
сделать, то только не ты. Однако, если ты хочешь
кого-нибудь привезти с собой, должен сказать, это
наводит на меня страх. Еще слишком рано, я не
совсем освоился тут, по ночам мне плохо. Здесь все
еще пока ненадежно, а так как переезд лишил ме-
ня последних сил, то сама понимаешь, насколько
все хрупко. Наверняка тебе известен тон, которым
другие, под влиянием отца, частенько говорят о
моих делах. Я не хочу слышать ничего такого, даже
если это будет произнесено с наилучшими намере-
ниями, чтобы не вспоминать о Праге, из которой я
бежал».
Понемногу Кафка вживался в новую — но в из-
вестной степени знакомую—жизнь. Он получал си-
онистский еженедельник «Зелбствер» («Самозащи-
та»), которую читал от корки до корки, как прежде,
82
Последняя любовь Кафки
с 1913 года. Его друг Феликс Вельч*, с которым они
были знакомы с университетских времен, был ее
редактором и прислал ему следующий после отъез-
да Кафки выпуск. Писатель и философ, Феликс
Вельч был близким другом Франца Кафки и на-
столько похож на него, что их часто путали издали,
к тому же он тоже отличался застенчивостью, был
«ироничным и иногда не гнушался черным юмо-
ром, как сам Кафка».
Кафка поблагодарил Феликса за газету: «Я за-
держался тут дольше, чем рассчитывал, но не хотел
бы пропустить ни одного номера». Он извинился
за то, что не побывал у Лизы, сестры Феликса, ко-
торая жила в Берлине: «Дни становятся коротки-
ми и бегут тут еще быстрее, чем в Праге, и еще не-
заметней. Конечно, жаль, что это так, но таково
уж свойство времени; стоит убрать руку с руля, и
оно так завертится, что завладеть им снова невоз-
можно».
О своей жизни в Берлине он писал Максу Броду
примерно то же, что и всем: «Я почти не выхожу за
пределы квартиры, однако район замечательный,
и моя улица — полугородская-полудеревенская.
Дальше расположены парки и виллы со старыми
роскошными садами. Еще тут есть ботанический
сад, в пятнадцати минутах ходьбы от моего дома,
и лес, где я еще не побывал, примерно в получасе
ходьбы. Обстановка для безвестного эмигранта
прекрасная». У него была просьба: «Если можешь,
сделай что-нибудь для бедняги Клопштока (на-
* Феликс Вельч (1884-1964) — философ, теоретик сио-
низма.
83
Кэти Диамант
пример, найди ему работу)». Клопшток был юным
студентом-медиком из Будапешта, тоже страдав-
шим туберкулезом и весьма скудно жившим в
Праге, отчего Кафка всегда просил своих друзей
ему помочь.
Пробыв две недели в Берлине, Кафка решитель-
но объявил Оттле, Максу и Роберту Клопштоку, что
собирается остаться. Несмотря на «агонизирующие
цены» и на страх, в котором он признавался в связи
с редкими поездками из осеннего Штеглица в
центр («Мне трудно дышать, я кашляю и волнуюсь
больше обычного, видя, как опасности, таящиеся в
городе, объединяются против меня»), он решил ос-
таться в Берлине.
В середине сентября он написал Клопштоку:
«Если повезет, то я с радостью проведу тут зиму. Ес-
ли бы мой случай был уникальным, то и страхи бы-
ли бы оправданны, но ведь есть прецеденты. На-
пример, Колумб не повернул корабли». Из города
доходили плохие новости, но Кафка сообщал: «Жи-
вем мы в Штеглице мирно, дети выглядят хорошо,
попрошайничество в пределах нормы... В город я
почти не выбираюсь, был три раза, моя Потсдам-
ская площадь — это площадь около здешней рату-
ши. Но и там слишком шумно для меня; к счастью,
потом я могу убраться на замечательно тихие, зеле-
ные улицы».
В тот же день Кафка послал открытку Броду, от-
вечая на его вопросы: «Я не хочу возвращаться в
Прагу, во всяком случае, теперь, — может быть, ме-
сяца через два. Твои страхи беспочвенны. Я не чи-
таю газет и сам лично не страдаю от опасностей на-
шего времени; пока я могу есть, я живу, и не хуже,
84
Последняя любовь Кафки
чем в Праге; в плохую погоду я не выхожу на улицу,
и кашель, о котором я время от времени пишу, не
возвращается. Хуже то, что в последнее время меня
мучают ночные фантомы, однако и это не причина,
чтобы возвращаться в Прагу. Если я стану их добы-
чей, то уж лучше тут, чем там, однако до этого еще
не дошло. Кроме того, мы скоро свидимся. Будь
добр, привези чемодан с зимними вещами. От-
правь его со своим багажом. Сделаешь?»
Через месяц Брод прислал ему еще одно письмо,
написанное в более резких выражениях. Он требо-
вал объяснений. После двадцати лет дружбы Брод
понимал, что Кафка что-то скрывает, и задал не-
сколько прямых вопросов: Что Кафка делает? Что
он ест? И кто такая Дора?
«Ты прав, я не пишу тебе, но не потому, что у ме-
ня есть от тебя тайны (если не считать, что скрыт-
ность всегда была мне свойственна), — писал Каф-
ка в довольно пространном письме, которое заняло
у него три дня. — Если я не пишу, то исключитель-
но из соображений «стратегических», — продолжал
он. — Я не доверяю словам и письмам, моим сло-
вам и письмам. Мне хочется поделиться своими
сердечными тайнами с людьми, но не с фантомами,
которые играют словами и читают письма, слюня-
вя страницы. Особенно я не доверяю письмам.
Странно даже думать, что достаточно заклеить кон-
верт, и письмо в сохранности доберется до адреса-
та. Мне кажется, что природа искусства, существо-
вание искусства объяснимо лишь в терминах таких
«стратегических соображений», которые делают
возможным обмен честными словами, когда мы ли-
цом к лицу».
85
Кэти Диамант
Отношения Кафки с женщинами, главным об-
разом с Фелицией и Миленой, представляли собой
по большей части обмен письмами. Зато теперь,
живя с Дорой в Берлине, Кафка мог лично выра-
жать свои чувства женщине, которая вдохновляла
его; и Макс был ему не нужен.
Он написал Броду, что читает роман на иври-
те — по одной странице в день. «Очень трудно, но
тридцать страниц я уже одолел, хотя этого мало для
четырех недель». Он подробно рассказал об Эмме,
которая была у него частой гостьей. Хотя сложные
отношения с Бродом заставляли ее страдать, она,
по словам Кафки, стала счастливее, энергичней и
храбрее. Ей дали роль в пьесе в Актерском театре и
пригласили петь в церковном концерте. Кафка ви-
делся с ней несколько раз в разных обстоятельствах,
и один раз они встретились в ботаническом саду.
Эмма часто звонила, отменяя одну встречу и назна-
чая другую. Пока он писал письмо Максу, опять за-
звонил телефон. «Эмма, — сообщил Кафка, поло-
жив трубку. — Она взволнована. В Берлине все
взволнованы. (Боятся всеобщей забастовки, труд-
ностей с обменом денег...)»
Лишь на третий день Кафка ответил на самый
настойчивый вопрос. «Ее фамилия Диамант», — на-
писал Кафка — и больше ни слова. На другой день,
в другом письме он вновь упомянул Дору, но лишь
начальной буквой ее имени «Д», и сообщил, что о
качестве и количестве еды беспокоиться не надо, а
для подтверждения процитировал меню обеда, не-
давно съеденного ими в вегетарианском ресторане
на Фридрихштрассе. «Д. и я. У нас была яичница со
шпинатом и картошкой (отличная, с хорошим мас-
86
Последняя любовь Кафки
лом, большая порция, которой и одной хватило
бы), потом овощные котлеты, лапша с яблочным
соусом и сливовый компот (можно сказать то же,
что и о яичнице), потом еще раз сливовый компот,
после которого мы взяли салат из помидоров с бу-
лочкой. Все это, вместе с чаевыми, стоило около
восьми крон. Неплохо».
Описанный Максу обед — это второй выход
Кафки в ресторан после приезда в Берлин. Хотя
Кафка и не подтверждал этого пока, еду ему в ос-
новном готовила Дора. В течение дня он съедал ка-
кой-нибудь свежий фрукт, йогурт и кефир, а еще
хлеб из ближайшей булочной с великолепным чеш-
ским маслом, которое ему в больших количествах
присылали из Праги родители и сестры.
В середине октября Кафка начал переписывать-
ся с родителями и написал им гораздо больше пи-
сем, чем за все предыдущие сорок лет. С октября
1923 года и до своей смерти девятью месяцами поз-
же он послал больше тридцати писем родителям,
уверяя их, что, несмотря на печальные сообщения,
еды в Берлине достаточно для тех, кто может ее се-
бе позволить. Вегетарианец Кафка по медицин-
ским показателям должен был есть масло; это было
абсолютно необходимо, чтобы поддерживать вес.
Однако для большинства немцев масло стало слиш-
ком дорогим продуктом. В октябре фунт масла сто-
ил шесть миллионов марок. Но для тех, кто мог его
купить на марки или на валюту, масла хватало «в
любых количествах, разве что оно было несъедоб-
ным», — писал Кафка на второй день своего пребы-
вания в Берлине. Он попросил Оттлу посылать ему
87
Кэти Диамант
«время от времени немного хорошего чешского
масла».
Как иностранец Кафка имел большие преиму-
щества перед немцами. Он получал ежемесячно
пенсию в тысячу крон, которую ему платил Инсти-
тут профессионального страхования рабочих, при-
чем в чешских кронах, не терявших своего курса
относительно американского доллара. Но, словно
недостаточно было стремительно растущих цен на
все — аренду квартиры, еду, проезд в трамвае, —
родители Кафки, получавшие его пенсию, придер-
живали ее, вынуждая сына писать письмо за пись-
мом с просьбами о переводе денег.
Кафка все еще не упоминал Дору в письмах, ко-
торые писал Клопштоку, с энтузиазмом поздравив-
шего его с достижением цели. «Пожалуйста, не пре-
увеличивайте насчет Берлина, — писал Кафка
тридцать первого октября. — Ужасно, что я приехал
сюда, однако ничего более ужасного не случилось,
но и поводов для поздравлений тоже нет. Остается
фантастическая инфляция, которая выживает меня
отсюда — пока еще не совсем выживает, но цены
проявляют неутомимость, — осторожничал Кафка.
Намекая на Дору, он продолжал: — Но в общем для
меня все сложилось удачно; за мной ухаживают как
нельзя лучше».
На самом деле переезд Кафки в Берлин стоил
сердечных поздравлений. В возрасте сорока лет, не-
смотря на очевидные препятствия, он наконец-то
осуществил давнюю мечту. Как он говорил Доре:
«То, что я оторвал себя от Праги, было пусть позд-
ним, но великим достижением, ради которого сто-
ит умереть».
88
Последняя любовь Кафки
4
Берлинская идиллия
В таком месте мне не приходилось
быть прежде: здесь по-другому ды-
шится и света больше, чем от одно-
го солнца, ведь рядом с ним яркая
звезда.
Франц Кафка.
Синие тетради в осьмушку листа
Берлин
Ноябрь 1923 года
«Один день жизни с Францем значит больше, чем
все его работы, его рассказы и романы», — призна-
валась Дора философу Феликсу Вельчу после того,
как слава литературного гения Кафки стала непре-
ложной. Дора влюбилась не в писателя, а в мужчину,
который воплощал ее представление о том, каким
должен быть ее возлюбленный, чтобы постоянно
удивлять и радовать ее: «Мы все время смеялись».
Постоянно находиться с Кафкой, говорила она, «бы-
ло все равно, что жить в раю».
Для Доры сочинения Кафки, его «писанина»,
как он это называл, были лишь малой частью его
существа. Не важно, насколько гениальны его лите-
ратурные труды, сам он был еще гениальнее, хотя
никогда не думал об этом. Он был по-настоящему
«уникальным человеком». Дора поняла это сразу,
едва увидела его. И почти все это чувствовали. Дру-
зья и приятели вспоминали о влиянии на них Каф-
89
Кэти Диамант
ки. Доре казалось, что от него исходит сияние, ко-
торое привлекает людей. После встречи и беседы с
Дорой о Кафке некий писатель почувствовал, что
она стала «выше, благороднее, определенно отме-
ченной общением с выдающимся человеком».
Дора и Франц по многу часов проводили вместе,
наедине, разговаривая, читая вслух, развлекая друг
друга. «Кафка всегда был веселым, — говорила До-
ра. — Ему нравились всякие игры; он был прирож-
денным игроком, всегда готовым к развлечениям».
Он из всего делал игру — расставляя тарелки на
столе, вскрывая письма, решая те или иные пробле-
мы. Дора мгновенно начинала ему подыгрывать,
хотя не всегда понимала, серьезен он или играет.
Для нее это не имело значения.
«Суть моего сознания туманна, — однажды напи-
сал Кафка. — Но меня это не беспокоит, пока касает-
ся лишь меня одного, иногда даже нравится». Одна-
ко, как он подчеркивал сам, отношения с другими
людьми обычно подразумевают «ясность, надеж-
ность, устойчивую связь, то есть качества, которые
мне не даны». Он оказался не прав. К собственному
удовольствию. Дора хотела с ним вместе пребывать
в тумане — где угодно — и входила в его игры-мечта-
ния, имея чутье актрисы и бьющую через край тягу к
авантюрам.
Они постоянно играли с идеей уехать из Берли-
на и отправиться в Палестину, чтобы там начать но-
вую жизнь. Выдумывали разные сценарии непре-
менного открытия ресторана в Тель-Авиве. Доре
определялась роль поварихи, а Кафке — официан-
та. «Таким образом он мог бы каждый день нахо-
диться в центре жизни, все видеть и оставаться не-
90
Последняя любовь Кафки
заметным, — объясняла впоследствии Дора. — Ему
нравилось играть в официанта, сохраняя серьез-
ный вид и изображая заботу обо мне, — вспомина-
ла она. — В его распоряжении была вся комната, и
иногда игра затягивалась минут на пятнадцать, так
что еда остывала».
Дора понимала, что отъезд в Палестину был для
Кафки мечтой, фантазией: «С его здоровьем об
этом нечего было думать. Но если это и была всего
лишь игра, то игра серьезная, как все, что он де-
лал». Через много лет, когда Кафку объявили ниги-
листом, предшественником экзистенциализма, До-
ра сочла это нелепостью: «Как можно говорить
такое о человеке, который ел и пил с таким наслаж-
дением, который умел получить несказанное удо-
вольствие даже от банана! Если бы кто-то увидел,
как Кафка пьет вино, наверняка стал бы пьяницей.
Как мог человек, который жил столь насыщенной
жизнью, ненавидеть жизнь?»
Кафку интересовало все о жизни Доры в Поль-
ше, ее отце, о том, как она росла в хасидской семье.
«Не хватает слов, чтобы передать страстность, с ка-
кой он расспрашивал, — говорила Дора. — Он до
того внимательно слушал, что весь дрожал». Сведе-
ния о восточноевропейском иудаизме, как считала
Дора, «что-то перевернули в нем, всколыхнули не-
что не умершее, древнее. Коснулись мистическо-
го». Она увидела в Кафке некоторые черты хасида:
«Его любовь к повседневной жизни, ее маленьким
событиям. Он видел присутствие Бога в самых не-
заметных проявлениях обычного дня, он был рад
помочь и услужить другим людям».
91
Кэти Диамант
Кафка любил поговорить. «Когда он говорил, у
него загорались глаза, — много лет спустя вспоми-
нала Дора. — В них появлялась лукавинка, но это
было не столько иронией, сколько озорством —
словно он знал что-то такое, что было неведомо дру-
гим. В нем не было ни капли важности. И говорил
он оживленно. Когда говорил, то много фантазиро-
вал, как в своих работах. У него были очень слабые
запястья и длинные призрачные пальцы, говорящие
пальцы, которые складывались определенным об-
разом, когда он что-нибудь рассказывал». Для него
это была еще одна форма речи, словно пальцы му-
зыкально повторяли его слова. Когда Кафке удава-
лось особенно удачно выразить себя, Дора замечала
у него «удовлетворение мастера».
«У него был нерешительный приглушенный ба-
ритон, очень мелодичный, хотя он никогда не моду-
лировал звук», — писал Густав Яноух, молодой пи-
сатель, сын почтенного коллеги Кафки, с которым
он познакомился несколькими годами раньше.
Внимая старшему собеседнику, Яноух фиксировал
не только слова Кафки, но и впечатление, которое
они оказывали на него. Двадцать пять лет спустя, с
помощью Макса Брода, Яноух опубликовал свои
«Разговоры с Францем Кафкой», наполненные де-
тальными описаниями особенностей внешнего по-
ведения Франца, его манер и жестов. Хотя друзья
Кафки много говорили о том, как они смеялись
вместе, никто, кроме Яноуха, не сумел описать его
смех: «В зависимости от того, насколько было
смешно, он быстро или медленно откидывал назад
голову, приоткрывал рот и закрывал глаза, так что
оставались узкие щелочки, и его лицо было словно
92
Последняя любовь Кафки
повернуто к солнцу. Или он клал руки на стол, под-
нимал плечи, закусывал нижнюю губу, как будто
его собирались окатить водой».
Если Дора считала, что Кафка говорит пальца-
ми, то Яноух писал, будто «Кафка говорит лицом.
Когда он мог заменить слова движением лицевых
мускулов, он делал это». Выражения на лице Каф-
ки — быстрая улыбка, легкое движение черных
бровей, морщинка на лбу, поджатые губы — заме-
няли целые фразы. И еще Кафка жестикулировал,
писал Яноух, однако этим не увлекался. Его жесты
не только служили аккомпанементом, но были «не-
зависимым языком движений, средством общения,
нарочитым выражением намерений».
Впрочем, Яноух полагал более важным то, что го-
ворил Кафка, а не как он говорил. Почти через пять-
десят лет, незадолго до своей смерти, Яноух написал
эпилог ко второму изданию своей книги — это были
выводы о том, как Кафка повлиял на его жизнь, и его
слова перекликаются с тем, что пережила Дора:
Улыбающийся Франц Кафка, который, когда мы познако-
мились, уже жил в тени смерти, пробудил во мне новые
чувства и мысли. Духовно он был величайшей фигурой, и
в пору моей далекой юности он повлиял на меня, как ни-
кто, — настоящий человек, боровшийся за истину, оста-
вавшийся живым, несмотря на жестокую схватку за чело-
веческое существование, которую он вел в тиши и
которой я был свидетелем. Выражение его лица, тихий
голос и громкий кашель; его высокая худая фигура; эле-
гантные движения тонких рук; тени и блеск больших из-
менчивых глаз, сияние которых придавало яркости его
словам; что-то незабываемое и уникальное, неповтори-
мое и вечное в его личности, во внешнем облике и внут-
реннем мире — все это отзывается во мне, словно эхом,
93
Кэти Диамант
отражается в бесконечной серии образов в коридорах и
безднах моих дней и лет, со временем не умирает, но ста-
новится все более величественным и ясным.
В хорошую погоду Кафка и Дора выходили на про-
гулку. Мимо проезжали два-три трамвая, машин
почти не было, ничего подобного тому, что проис-
ходило на Курфюстендам и Фридрихштрассе в цен-
тре Берлина. Издательства «Уллыптейн», «Мосс» и
«Шерл» имели конторы и в Штеглице, и прохожие
могли прочитать в витринах свежие новости, не
платя за газету. «С первых страниц газет, — сооб-
щал Кафка Максу, — я сглатываю яд, который пока
переношу, иногда, правда, на секунду кажется, что
не перенесу (вот и теперь в передней говорят об
уличных баталиях)».
Однажды, когда Франц и Дора прогуливались по
маленькому парку неподалеку от дома, им встрети-
лась плачущая девчушка. «Она как будто была в пол-
ном отчаянии. Мы заговорили с ней, — вспоминала
Дора. — Франц спросил, что случилось, и она отве-
тила, что потеряла куклу. Он сразу же придумал от-
носительно утешительную историю, объясняющую
исчезновение. «Твоя кукла просто отправилась в пу-
тешествие, — сказал он. — Я знаю, потому что она
прислала мне письмо». Девочка недоверчиво пере-
спросила: «Оно у вас с собой?» — «Нет. Я по недора-
зумению оставил его дома, но завтра обязательно
принесу». Заинтересовавшись, малышка почти за-
была о своем горе. Франц же немедленно повернул к
дому и засел за письмо. Он писал его с такой же серь-
езностью, с какой работал над романами, и с таким
же напряжением, с каким всегда садился за стол, да-
94
Последняя любовь Кафки
же чтобы написать открытку. Это была настоящая
работа, как любая другая, потому что с ребенком ни
в коем случае нельзя мошенничать, даже когда его
утешаешь, и ложь должна была стать правдой жизни
при помощи литературной правды.
На другой день он побежал с письмом к девочке,
которая уже поджидала его в парке. Так как читать
она не умела, то он сам прочитал ей письмо. Кукла
сообщала, что ей надоело жить в одном и том же до-
ме и очень захотелось поменять обстановку, то есть
уехать куда-нибудь, но не слишком далеко от девоч-
ки — она ее любит, однако не может не уехать. Кук-
ла обещала, что будет писать девочке каждый день,
и Кафка действительно ежедневно писал по пись-
му, рассказывая о приключениях куклы, которые
стремительно, в соответствии с особым ритмом ку-
кольной жизни, сменяли друг друга. Несколько
дней спустя девочка забыла о своей потере и жела-
ла лишь писем, которые получала взамен.
Франц детально обдумывал каждую фразу, что-
бы она была точной и немного смешной, отчего си-
туация становится вполне приемлемой для ребен-
ка. Кукла взрослела, потом она пошла в школу,
стала знакомиться с разными людьми. Она все еще
уверяла девочку в своей любви, однако не скрыва-
ла, что ее жизнь стала полнее, у нее появились дру-
гие привязанности, другие интересы, которые со-
вершенно исключали возможность возвращения.
Девочка подумала об этом и в конце концов при-
выкла к мысли о вечной разлуке. Игра продолжа-
лась недели три. Франц ужасно огорчался при мыс-
ли, что ее надо заканчивать, да и конец должен был
стать безукоризненным. Вместо беспорядка, вне-
95
Кэти Диамант
сенного в жизнь девочки потерей куклы, надо было
установить порядок. Франц долго думал и решил
выдать куклу замуж. Он описал молодого человека,
помолвку, приготовления к свадьбе, а потом, со
множеством подробностей, дом юной четы. «Ты са-
ма понимаешь, — писала кукла, — что мы больше
не увидимся». Франц разрешил конфликт с помо-
щью искусства, лучшим способом, какой он только
знал, чтобы привнести порядок в мир».
История о Кафке и девочке, которую Дора позд-
нее рассказывала друзьям и биографам Кафки, бы-
ла, по словам английского переводчика, «простой,
безупречной, по-настоящему в духе Кафки. В ней
Кафка-человек и Кафка-писатель сосуществовали в
радости, в гармонии». Впервые она была напечата-
на на французском языке в 1952 году, а на англий-
ском языке опубликована лишь в 1984 году. В по-
следние годы известные исследователи жизни и
творчества Кафки из Голландии и Соединенных
Штатов, заинтересовавшись поисками маленькой
девочки из штеглицкого парка, провели два неза-
висимых расследования в Берлине. Если девочка не
умерла, она должна была стать уже очень старой
дамой, которая, возможно, сберегла письма из сво-
его детства, написанные от имени ее куклы. Несмо-
тря на статьи в нескольких берлинских газетах —
одна с заголовком «Кто встречался с Кафкой в пар-
ке?» — ни одно из этих расследований пока не дало
результата.
Дора знала, что Кафка — писатель, однако, пока
не поселилась с ним под одной крышей, не понима-
ла, что это для него значит. «Кафка должен был пи-
сать, это было для него необходимостью, — вскоре
96
Последняя любовь Кафки
осознала она. — Такой же, как дыхание. Дни, в ко-
торые он писал, были ритмом его дыхания», — од-
нажды попыталась она объяснить. Этот глубоко
личный акт, как написал когда-то сам Кафка, стано-
вился для него «формой молитвы».
«Его день был жестко распланирован, чтобы
обеспечить время для работы, — рассказывала До-
ра. — По утрам он обычно один отправлялся на
прогулку. С собой брал блокнот, а если забывал, то
покупал новый по дороге». Кафка явно любил при-
роду, естественный мир, однако Дора никогда не
слышала, чтобы он говорил об этом.
Кафка настаивал на том, чтобы самому делать
покупки, и вскоре соседи привыкли видеть, как он
несет в руках банку с молоком или корзинку с про-
дуктами. Утром он поднимался рано, около семи
часов, и некоторое время приводил себя в порядок,
прежде чем выйти на улицу и ощутить «душевный
подъем, который бывает только ранним утром».
Ему нравилось быть среди людей, самых обыкно-
венных людей. «Ему хотелось чувствовать себя слу-
чайным прохожим, у которого есть пара неслож-
ных желаний и потребностей».
Все менялось, когда Кафка начинал писать. «Он
тяжело, тревожно шагал по комнате. Мало гово-
рил, ел без аппетита, ничем не интересовался и был
очень печален. Хотел оставаться один. Поначалу я
не понимала, а потом всегда чувствовала, когда у
него появлялось желание заняться своими книга-
ми». Когда Дора вспоминала свои первые дни с
Кафкой, то видела их «по-разному напряженными,
словно в цвете: фиолетовые дни, темно-зеленые,
синие».
97
Кэти Диамант
Дора со вниманием относилась к желанию Каф-
ки помолчать или остаться наедине с собой — она
подчинялась. Идеальным местом для литературной
работы Кафка как-то назвал «комнату внутри про-
сторного и запертого подвала». Он детально описал
его в письме к своей бывшей невесте Фелиции. Ес-
ли бы он оказался запертым единственно «с пись-
менными принадлежностями и лампой», то в этой
фантазии «еду приносили бы и оставляли далеко от
моей комнаты, за дверью. Я бы ходил за ней в хала-
те по сводчатому подвалу, и это служило бы мне
единственным физическим упражнением. А потом
я бы возвращался к столу, не спеша, осмотрительно
ел и вновь начинал писать. Ах, как бы я писал! Из
самых глубин! Без малейшей натуги! Потому что
высшая концентрация не требует усилий. Беда в
том, что так не может продолжаться вечно, и при
первой же неудаче... я бы сошел с ума». Фелиция не
пришла в восторг от описания идеальной жизни
своего будущего мужа.
Когда Дора спросила, Кафка рассказал ей о Фе-
лиции и объяснил, почему не мог жениться на ней.
«Она замечательная, — говорила Дора позднее, —
но в высшей степени буржуазна. Кафка чувствовал,
что, женившись на ней, женится на лжи, которую
представляла собой Европа». Фелиция хотела, как
писал в дневнике Кафка, «обыденности, уютной
квартиры, интереса к фабрике, обильной еды, сна с
одиннадцати часов вечера, натопленной комнаты».
Стремление Фелиции к «обыденности» и немецко-
му идеалу Alles ist in Ordnung (порядок — это всё)
выразилось в том, что однажды она взяла карман-
ные часы Франца, которые у него всегда спешили
98
Последняя любовь Кафки
на час и двадцать минут, и поставила стрелки пра-
вильно. Фелиция, признавал Кафка в дневнике,
«права и всегда будет права».
Дора поняла, что «его помолвка была попыткой
приспособиться к жизни среднего класса и в тоже
время своего рода любопытством. Он хотел все уз-
нать, все перепробовать». Вскоре после разрыва по-
молвки Фелиция вышла замуж за другого, и теперь,
спустя пять лет, была супругой и матерью. С меди-
цинской точки зрения не годясь ни в мужья, ни в
отцы, не ощущая больше способности писать, Каф-
ка оказался как будто в тупике. С другой стороны,
живя на пенсию, он избавился от опустошавшей
его ответственности чиновника. В первый раз в
жизни Кафка оказался свободен и мог вести жизнь
писателя.
Когда он читал Доре любимое произведений од-
ного из своих любимых авторов — из «Германа и
Доротеи» Гете, — «он тоже испытывал любовь к по-
вседневной жизни, которая там описана, — говори-
ла Дора. — Возможность жить, как ему хочется, на-
вязывала Кафке определенное отношение к дому,
деньгам и семье. Не буржуазное. В Берлине он одно
время верил в спасение своей жизни, в личное из-
бавление от внутреннего и внешнего беспорядка».
Ненадолго семейная жизнь и «дыхание жизни», по
определению Доры, не были взаимоисключающи-
ми. С Дорой ему не нужно было выбирать между
литературой и женщиной, с которой он хотел раз-
делить свою жизнь. Он мог жить с Дорой и, как пи-
сал в дневнике, не отступать «от своих намерений
вести фантастическую, полностью обусловленную
моей работой жизнь».
99
Кэти Диамант
Дни, когда Кафка писал, Дора посвящала своим
делам — готовилась к занятиям в Академии еврей-
ских знаний, посещала Берлинский еврейский дом,
где училась ритмическим танцам и время от време-
ни помогала в работе с сиротами. Этим Дора зани-
малась едва ли не все время, что жила в Берлине, и
Кафка очень интересовался ее занятиями. Когда
она возвращалась домой, Франц хотел все знать, а
потом часто читал ей написанное за день «с живос-
тью и страстью. После этого он говорил: “Ну вот,
интересно, удалось мне избавиться от моих призра-
ков?”»
Призраками, как со временем поняла Дора, «он
называл все, что мучило его до приезда в Берлин.
Он был во власти этой идеи; это было нечто вроде
мрачной одержимости, — говорила Дора. — Он
рассказывал о призраках, но с лукавой улыбкой ре-
бенка, который все знает».
Дора быстро поняла, что доставляет Кафке удо-
вольствие, что ему нравится и что не нравится. Он
любил экзотические фрукты, например ананасы и
бананы. Был в восторге от своих карманных часов
и особенно от календаря Доры, в котором на каж-
дый день имелся свой афоризм. Они с Кафкой сме-
ялись над совпадающими озарениями и двусмыс-
ленными поговорками. И он часто утверждал, что
должен «посоветоваться с календарем».
Однажды, когда Дора мыла виноград, стеклян-
ная миска выскользнула у нее из рук и разбилась.
Кафка немедленно появился в кухне с календарем в
руках. У него были круглые глаза, и он с абсолют-
ной серьезностью прочитал афоризм: «Все может
рухнуть в одно мгновение». Мрачное выражение
юо
Последняя любовь Кафки
он, сколько мог, сохранял, а потом подал Доре стра-
ничку, и они оба посмеялись. «Фраза была на удив-
ление тривиальной», — вспоминала она.
К внешности Кафка относился серьезно, но не
из тщеславия или самолюбования. «Он придавал
большое значение аккуратной одежде, — вспоми-
нала Дора. — И счел бы неприличным пойти куда-
нибудь, не повязав как следует галстук. Костюмы
ему шил первоклассный мастер, и он всегда до-
вольно долго одевался. Но это не было тщеслави-
ем, — стояла на своем Дора. — В зеркало он смот-
релся без радости, довольно критически и
здравомысляще. Смысл был в том, чтобы не оби-
деть окружающих».
Кафка был невероятно чувствителен к звукам.
Он ненавидел, если рядом шумели. Ему не нравил-
ся телефон, он не желал брать трубку, не желал раз-
говаривать по телефону и всегда просил Дору отве-
чать на звонки. «Что я буду делать, если позвонят из
Праги, а Доры не будет дома?» — задавался он во-
просом. Кафка действительно ощущал дискомфорт,
когда нужно было иметь дело с «таинственной» ме-
ханикой. Его удивляло, как можно печатать на пи-
шущей машинке, и он в самом деле восхищался бы-
стро печатающей машинисткой. Сам он никогда не
пользовался машинкой, если мог этого избежать.
Все его произведения написаны от руки на ред-
кость элегантным почерком и обязательно черны-
ми чернилами.
Почти все вечера Франц и Дора проводили вме-
сте. Куда-то выходить было слишком дорого, поэто-
му долгими вечерами и ночами Дора и Кафка оста-
вались дома и, как могли, развлекали друг друга.
IOI
Кэти Диамант
Дора сворачивалась клубочком на диване, и Франц
читал ей свои любимые рассказы и книги, от чего
он никогда не уставал.
«Он любил Клейста, — вспоминала Дора. — Его
«Маркизу фон О» он прочитал мне раз пять или
шесть подряд». Один из любимых писателей Кафки,
Генрих фон Клейст (р. 1776 г.), обозначил новую
эпоху в немецкой литературе за сто лет до того, как
сам Кафка принялся писать свои новаторские сочи-
нения. Рассказ «Маркиза фон О», который Кафка
читал и перечитывал Доре, пока она не запомнила
некоторые куски наизусть, был настолько скан-
дальным произведением, судя по впечатлению кри-
тика того времени, что «ни одна женщина не могла
читать его, не краснея».
В своем дневнике Кафка упоминал о многих па-
раллелях в своей жизни и жизни Клейста. Подобно
Кафке, Клейст был чиновником Австрийской им-
перии, холостяком, который отчаялся найти себе
жену, застенчивым и чувствительным ребенком в
обществе, почитавшем сильных, даже грубых муж-
чин, к тому же его родители с презрением относи-
лись к дурацким литературным притязаниям свое-
го сына. Клейст умер слишком рано, совершив
самоубийство в тридцать пять лет, и его сочинения
оставались в основном неизвестными за предела-
ми Германии. Мартин Гринберг, переводивший
дневники Кафки на английский язык, с их помо-
щью открыл для себя сочинения Клейста, после че-
го перевел его рассказы на английский язык и из-
дал в i960 году.
Клейст довольно долго пользовался известно-
стью в Германии. Томас Манн, один из самых зна-
102
Последняя любовь Кафки
чительных немецких романистов, назвал шедев-
ром сжатой композиции начальную фразу «Зем-
летрясения в Чили», которая ухитряется «с вели-
чественной объективностью вместить в себе и
сразу очень складно выразить все нужное»". Пер-
вая фраза «Маркизы фон О», любимого рассказа
Кафки, не менее интригующа: «В М., одном из
крупных городов Верхней Италии, вдовствующая
маркиза д’О., женщина, пользовавшаяся превос-
ходной репутацией, и мать нескольких прекрасно
воспитанных детей, напечатала в газетах, что
она, сама того не подозревая, оказалась в положе-
нии и просит отца ожидаемого ею ребенка явить-
ся, ибо она из семейных соображений готова вый-
ти за него замуж»"".
В рассказе, написанном в 1804 году, когда
Клейсту было двадцать восемь лет, сочетаются
милая невинность и извращенный эротизм. Сцена
инцеста с участием маркизы и ее живущего от-
дельно отца, коменданта, тайной свидетельницей
которой становится мать, до сих пор, то есть через
двести лет, все еще кажется необычной и трогает
за душу:
Наконец она отворила дверь, и сердце ее переполнилось
радостью, — дочь, запрокинув голову, закрывши глаза,
лежала в объятиях отца, который, сидя в кресле, жадно,
долго и горячо, как влюбленный, целовал ее в губы, а в
широко раскрытых его глазах блестели слезы. И дочь
молчала, молчал и он; склонив лицо над нею, как над
девушкой — своей первой любовью, он искал ее губы и
целовал ее. Мать испытывала полное блаженство; не за-
* Перевод С. Апта.
* * Перевод Г. Рачинского.
103
Кэти Диамант
мечаемая ими, стоя позади его кресла, она медлила на-
рушить восторг радостного примирения, снова насту-
пившего в ее доме*.
Кафка высоко ценил творческую способность Клей-
ста экспериментировать со священными понятиями
и понимал, что мотивом Клейста было далеко не
только желание шокировать читателя. «Маркиза
фон О» и другие необычные рассказы Клейста ставят
под сомнение устойчивое равновесие мира, отверга-
ют искусственный язык, и в них делается попытка
простыми, ясными, обычными словами изобразить
невероятное. Это был поиск новой правды, это был
стиль, принятый Кафкой в его собственных сочине-
ниях. Кафка соглашался с Клейстом в том, что надо
«рисковать, не боясь казаться нелепым, ради дости-
жения вершины», то есть быть таким, каким он был
в жизни и в работе.
Свои любимые книги Кафка привез в Берлин и
читал их Доре снова и снова. «Житейские воззре-
ния кота Мурра» Э. Т. А. Гофмана быстро стали и ее
любимой книгой. На многие часы завораживали
Дору актерский талант Кафки, его глубокий мело-
дичный голос и танцующие пальцы. Она никогда
не уставала слушать его. Рассказ об авантюрном
коте Мурре с самого первого абзаца предисловия
кота/автора заставляли ее смеяться. Одной рукой
Кафка держал книгу, а выразительными пальцами
другой руки словно иллюстрировал свои слова: «С
робостью, с трепетом в сердце отдаю я на людской
суд страницы моей жизни, моих страданий, на-
дежд, страстных желаний, кои в сладостные мину-
* Перевод Г. Рачинского.
Ю4
Последняя любовь Кафки
ты досуга и поэтического вдохновения излились из
сокровенной глубины моей души»".
И тон, и поведение Кафки менялись по мере то-
го, как он переворачивал страницы и открывал ис-
тинную суть позиции кота: «Ежели кто и дерзнет
подвергнуть сомнению высокие достоинства этой
замечательной книги, то пусть не забывает, что ему
придется иметь дело с умным котом, у коего есть в
запасе острый язык и не менее острые когти».
У Кафки был настоящий актерский дар, вспоми-
нала Дора, стоило лишь послушать, как интерпре-
тировал он страстное отношение кота Мурра к его
миру: «О природа, святая, великая природа! Каким
блаженством и восторгом переполняешь ты взвол-
нованную грудь мою, как овевает меня таинствен-
ный шелест твоего дыхания!..» Когда же кот Мурр
полз по крыше и увидел воркующую голубку возле
церковного шпиля, он промурлыкал: «В груди у ме-
ня шевелится дивное чувство, какой-то сладостра-
стный аппетит с непобедимой силой влечет меня
вперед, к ней! О, если бы прелестное создание спус-
тилось ко мне, я прижал бы его к своему истоско-
вавшемуся по любви сердцу и, уж конечно, ни за
что бы не выпустил».
Так продолжалось часами, и это были волшеб-
ные часы.
Хотя Дора и Кафка большую часть времени про-
водили наедине друг с другом, все же иногда они
принимали гостей. Дора приглашала кого-нибудь
* Здесь и далее цитаты из романа «Житейские воззре-
ния кота Мурра» даны в переводе Д. Каравкиной и В. Гри-
ба под редакцией В. Розанова.
Ю5
Кэти Диамант
из своих знакомых, например, однажды она при-
гласила палестинскую студентку из Государствен-
ного института садоводства, работавшую в Далеме,
прийти и поговорить с Кафкой о занятиях, которые
он мечтал посещать. Первые минут пятнадцать
Кафка выказывал интерес, однако после того, как
подруга Доры с энтузиазмом рассказала о действу-
ющих программах, он был совершенно разочаро-
ван. Он понял, сообщил Кафка в письме Максу Бро-
ду, «что слишком слаб для практических занятий и
слишком сбит с толку для теоретических. Более то-
го, дни стали короткими, и я не могу выходить на
улицу в ненастную погоду».
В другой раз пришли Тиле и ее приятель-худож-
ник. Еще одной гостьей стала Пуа Бентовим, краси-
вая девятнадцатилетняя палестинская еврейка, ко-
торая в Праге давала Кафке уроки иврита. Теперь
она училась в Берлине и пришла дважды, собираясь
возобновить уроки. Однако Дора все время находи-
лась в той же комнате, и позднее Пуа призналась,
мол, «вскоре мне стало очевидно, что Дора, которая
отлично владела языком, не хуже меня могла по-
мочь ему». После второго визита Пуа ушла и боль-
ше не вернулась.
Начались проблемы с домохозяйкой, которая
поначалу решила, будто будет купаться в золоте,
имея чешского постояльца. «Полагаю, она в первые
же полчаса поняла, что я имею тысячу крон пенсии
(тогда это была большая сумма, сегодня — неболь-
шая), и потом начала повышать плату, — писал
Кафка матери в начале ноября. — Например, в кон-
це августа комната стоила мне четыре миллиона
марок в месяц, а сегодня уже полмиллиарда, и это
юб
Последняя любовь Кафки
еще не очень много, хотя неопределенность оттого,
что плата может повышаться постоянно, да и от
всего остального тоже, крайне неприятна».
Все началось из-за расходов на электричество,
так как газовое освещение было недостаточно яр-
ким для Кафки, который работал по ночам. Когда до-
мовладелица начала уж очень сокрушаться по пово-
ду счетов за электричество, Дора нашла выход. Из-за
отсутствия горючего керосиновые лампы тоже стали
редкостью, и их было трудно достать. Тогда Дора, ку-
пив и позаимствовав отдельные части, собрала лам-
пу сама. Кафка был в восторге. «Ему нравился мяг-
кий живой свет, и он хотел сам наливать керосин, —
рассказывала Дора. — Он играл с фитилем и посто-
янно находил в лампе все новые достоинства».
В письме к Валли, написанном при свете этого
образца сообразительности и самодостаточности
Доры, Кафка все еще не мог нахвалиться лампой:
«Моя керосиновая лампа светит чудесно — шедевр
сметки и экономии. У нее горелка с чайное блюдце,
и горит она так, что не надо убирать стекло и мыть
его». У нее лишь один недостаток, заметил Кафка,
она не горит без керосина, «но и нам ведь тоже без
горючего не обойтись».
Домовладелица подняла плату с двадцати вось-
ми чешских крон в августе до семидесяти с неболь-
шим — в сентябре и до ста восьмидесяти — в октя-
бре. В ноябре она вновь уведомила своих жильцов о
том, что им придется платить вдвое больше, то есть
триста шестьдесят крон, больше трети месячной
пенсии Кафки. Дора взялась за поиски другой квар-
тиры, однако в Берлин хлынули иностранцы, при-
влеченные выгодным курсом валют, и найти меб-
Ю7
Кэти Диамант
лированную квартиру за разумные деньги было не
так-то легко. Один раз ей показалось, что она на-
шла нечто приемлемое, и повела Франца посмот-
реть квартиру. Но ему не понравилось. Он был из-
балован, как сам признавался позднее, «воздухом
Штеглица». Дора возобновила поиски по соседству,
и в начале ноября удача вновь улыбнулась ей.
Квартира оказалась еще лучше, в двух кварталах
от прежней, на Грюневальдштрассе — улице, кото-
рая шла от ратуши Штеглица к Далему. Дора была в
восторге, и Кафка, посмотрев квартиру, согласился с
ней. Въехать они должны были пятнадцатого ноября.
До тех пор, предостерегала Дора Кафку, надо хранить
строжайшую тайну. Им нельзя было говорить о том,
когда они съезжают. Но уж пятнадцатого надо было
торопиться. Между собой, шепотом, они обменива-
лись впечатлениями о новом доме. Если бы фрау Гер-
ман узнала, что они собираются сделать, она бы вы-
гнала их раньше или создала невыносимые условия.
«В высшей степени выгодное дело, — писал Каф-
ка в письме Максу. — Я почти боюсь доверить эту
новость бумаге, чтобы моя хозяйка ничего не узна-
ла до пятнадцатого ноября; я пишу между предме-
тами хозяйской мебели, и они читают из-за моего
плеча — но мебель, во всяком случае частично, на
моей стороне».
Кафка сообщил о переезде также родителям и
рассказал о новой квартире: «Она недалеко, всего
через две улицы, небольшая вилла с чудным садом,
второй этаж, две (две!) мило обставленные комна-
ты, из которых одна, гостиная, такая же солнечная,
как и моя теперешняя комната». В меньшей комна-
те, спальне, солнце бывало только утром. Другие
ю8
Последняя любовь Кафки
преимущества нового жилья включали «централь-
ное отопление и электричество». Плата такая же,
однако, как он особо уточнил, «более стабильная,
не будет повышений и мошенничества».
С домовладелицей Кафка распрощался лучшим
из известных ему способов. Он никогда не гово-
рил, кто послужил прототипом «Маленькой жен-
щины», однако Дора сразу узнала хозяйку, едва он
начал читать: «Маленькая женщина крайне недо-
вольна мной. Вечно она попрекает меня, вечно я
сержу ее, обижаю на каждом шагу. Если бы разде-
лить мою жизнь на мелкие частицы и судить о каж-
дой в отдельности, любая вызвала бы ее раздраже-
ние»*. Даже его смерть, говорил он, не смягчит ее
раздражение, вызванное его существованием. «Ее
недовольство мной, я теперь вижу, носит принци-
пиальный характер; ничто не в силах устранить это
недовольство, даже устранение меня самого; узнай
маленькая женщина о моем самоубийстве, ее охва-
тила бы безграничная ярость». Несмотря на это,
Кафку как будто не трогала ее злоба, и он заканчи-
вает рассказ на оптимистической ноте: «...если
только слегка прикрыть это дельце от людского
ока, то я без всяких помех со стороны смогу еще
очень долго и спокойно сохранять тот образ жизни,
который вел до сих пор, — пусть себе беснуется ма-
ленькая женщина!»
Зная, что он скоро уедет, вещи в комнате стали
отворачиваться от него. Даже календарь Доры как
будто изменился, сделался «совершенно молчалив».
* Здесь и далее цитаты из рассказа «Маленькая жен-
щина» даны в переводе М.Аберзауз.
109
Кэти Диамант
Даже саркастичен, как говорил Кафка. Однажды ему
понадобилась его поддержка, а календарь только и
сказал: «Праздник Реформации», протестантский
праздник, который отмечают в Северной Германии.
Наверное, «в этом был более глубокий смысл, — за-
метил Кафка в длинном веселом письме к сестре
Валли, — но кто поймет его?» В другой раз у Кафки
появилась «мысль, которая показалась очень хоро-
шей, очень важной, так что захотелось спросить со-
вета у календаря (он отвечает лишь в такие неуроч-
ные моменты, а не когда отрываешь листок)».
Афоризм, который Кафка прочитал, вероятно, дол-
жен был его унизить: «Иногда и слепой цыпленок
находит зерно». Но был и еще один случай, когда его
привел в ужас счет за уголь, равный арендной плате
за месяц. «Счастье и умиротворение — благословен-
ные дары жизни». И он подумал: «Возможно, после
календарного листочка, который отметит день мое-
го переезда, будет листок, которого я не увижу, но он
скажет что-нибудь вроде: «Такова святая воля» и т. д.
Нет, для меня негоже писать то, что я думаю о кален-
даре, — выговаривал он себе в письме к Валли, — но
это так по-человечески».
Девятого ноября в Берлин приехал Макс Брод. Он
хотел повидаться с Эммой, а еще убедиться, что с
Кафкой все в порядке. Хотелось ему и познакомить-
ся с Дорой, таинственной подругой Кафки. Из Пра-
ги он привез тяжелый чемодан с зимними вещами
друга — чемодан открывал ему доступ в дом, ведь в
сентябре они с Кафкой встречались в кафе.
Стол был украшен цветами, когда Дора и Кафка
занимались последними приготовлениями к встре-
ио
Последняя любовь Кафки
че первого гостя из Праги. Доре казалось, что она
уже знакома с Максом Бродом. Наслышанная о нем
от Франца и Эммы, она знала самые интимные по-
дробности его личной жизни. Франц описал Макса
живо и подробно, с любовью и восхищением, сияв-
шими у него в глазах. Кафка всегда так говорил о
людях. Ему не составляло труда найти что-то заме-
чательное — в каждом. Например, когда стали уно-
сить рояль, Дора поразилась тому, с каким благого-
вением Кафка «следовал за двумя носильщиками
до лестницы, забыв закрыть рот от изумления», гля-
дя, как они маневрируют в узком пространстве с
большим роялем. Много лет спустя Дора описала
эту сцену: «Посреди завтрака с рюмкой для яйца в
руке он торопливо пробежал от лестницы к окну и
смотрел на них, пока они не скрылись из вида». На
другой день Кафка написал Оттле: «Если бы суще-
ствовала школа, где людей учат двигаться, я бы не-
пременно поступил туда учиться. Однако пока я не
знаю такой школы».
Визит Макса Брода к Кафке и Доре, первый из
трех за шесть месяцев, прошел лучше некуда. «Я об-
наружил идиллию, — написал в биографии Брод. —
Наконец-то мой друг был в хорошем настроении;
однако его здоровье явно ухудшилось. Тем не менее
какое-то время это не казалось опасным. Франц го-
ворил о демонах, оставивших его в покое. «Я ус-
кользнул от них. Переезд в Берлин оказался чудом,
теперь они ищут меня и не могут найти, по край-
ней мере, пока». Ему удалось обрести идеал — неза-
висимую жизнь и собственный дом. Он больше не
был сыном, который живет под одной крышей с ро-
дителями, а в определенном смысле сам стал гла-
III
Кэти Диамант
вой семьи». Очевидно, отвечал Макс на вопросы
интеллектуалов, которые полагали, будто Кафка
был одиночкой и искал уединения, что «Кафка во-
все не стремился к парадоксам», к недостижимому
идеалу, он «хотел интеллектуально насыщенной,
хорошей и правильной жизни».
Брод сообщает, что Кафка «хорошо спал — впер-
вые за последние годы». Он обратил внимание на
то, что Франц с удовольствием работал, он почитал
ему вслух из «Маленькой женщины». Кафка был
явно, ощутимо счастливее. «Не только мне показа-
лось, что Кафка нашел спасение, что он стал другим
человеком, — говорил Брод. — Из его писем вы са-
ми узнаете, что он пребывал в отличном настрое-
нии и наконец-то обрел устойчивость».
Однако за пределами рая, который в теплой безо-
пасной квартире в Штеглице создали для себя Дора и
Кафка, всего в нескольких милях к северу, в задних
комнатах и подвалах в центре города, в пивных по
всей Германии уже происходило соединение злых
сил. В тот же день, когда Макс приехал в Берлин по-
видаться с Кафкой и Дорой, за четыреста миль к югу,
в Мюнхене, начала разворачиваться жестокая поли-
тическая драма. Предыдущей ночью на собрание
трех тысяч жителей в похожий на пещеру пивной
подвал «Бюргербраукеллер», где находились бавар-
ские правительственные чиновники, ведущие про-
мышленники и главы муниципальных и патриоти-
ческих организаций, ворвались «вооруженные люди
с автоматами» под предводительством «маленького
человечка, грозно размахивавшего браунингом».
Это был Адольф Гитлер, бывший австрийский
капрал, а теперь вождь правого крыла национал-со-
112
Последняя любовь Кафки
циалистической рабочей партии, в сопровождении
коричневорубашечников, головорезов из его полу-
военной службы охраны. Бывший капрал влез на
стул и выстрелил в потолок. «Национальная рево-
люция началась!» — объявил он, а потом сообщил
очевидную ложь. Дом окружен, сказал он, «шестью
сотнями до зубов вооруженных людей». Никому не
позволили покинуть помещение. Гитлер объявил о
создании нового германского правительства и на-
звал себя новым вождем нации. Под угрозой смерти
он потребовал клятвы верности от высших чинов-
ников. С его стороны было большой ошибкой отпу-
стить их, пока он продолжал говорить о своем по-
литическом курсе и новой программе. Наутро
баварцы объединили силы и заставили полицию
действовать. Днем Гитлер и его главнокомандую-
щий, генерал Людендорф, вывели несколько тысяч
вооруженных коричневорубашечников и членов
«Союза борьбы» на одну из главных площадей Мюн-
хена. Их встретили полицейские. Прогремели выст-
релы. Несколько человек были убиты и ранены. На-
цисты и их сторонники разбежались.
Наверное, Кафка и Дора читали в газетах отче-
ты о попытке захватить власть в одной из южных
провинций. Газеты в витринах на центральной
площади Штеглица уделили большое внимание
так называемому «пивному путчу», который до-
вольно долго не уставали высмеивать. Два дня
спустя экс-капрал Гитлер был арестован в мюн-
хенском пригороде и приговорен к пяти годам тю-
ремного заключения за государственную измену.
Казалось, нацистская партия умерла и больше не
воскреснет.
из
Кэти Диамант
5
Нора
Там я могу удобно свернуться кала-
чиком, сам себя согреть и отдохнуть.
Там я сплю сладко и мирно, потреб-
ности мои уже утихли, и цель —
иметь свой дом — достигнута.
Франц Кафка. Нора "
Берлин
15 ноября 1923 ГОДА
Переселение на Грюневальдштрассе, 13 прошло
гладко, без усилий, особенно для Кафки. В полови-
не одиннадцатого утра он покинул старую кварти-
ру и поехал в город на лекцию, а Дора осталась, что-
бы собрать и упаковать вещи. Дора пропустила
занятия, однако пропускать занятия обоим не было
смысла, и она уговорила Кафку не делать этого.
С начала ноября два-три раза в неделю Кафка и
Дора ездили на трамвае в центр Шёненвиртеля,
«грязных еврейских улиц Берлина», как однажды
сказал Кафка, на лекции и семинары в Академии
еврейских знаний. Пока Кафка разбирался в агаде,
легендах и сказках, Дора изучала Галаку, то есть за-
коны, которые ортодоксальным иудаизмом запре-
щено изучать женщинам. Дора особенно любила
Берлин за Академию еврейских знаний, потому что
наконец-то получила возможность изучать собст-
* Здесь и далее цитаты из рассказа «Нора» даны в пе-
реводе В. Станевич.
114
Последняя любовь Кафки
венную религию. Больше пятидесяти лет академия
давала знания либеральным еврейским раввинам и
ученым, а также допускала к занятиям женщин. До-
ра изучала законы, на которых зиждился иудаизм, а
Кафка, как вспоминала Дора, «буквально упивался
рассказами профессора Тур-Синая", которые ценил
не меньше сказок братьев Гримм».
Кафка рассказывал другу: «Целое здание симпа-
тичных лекционных комнат, большая библиотека,
несколько студентов, покой, хорошее отопление,
всё бесплатно. Естественно, я не настоящий сту-
дент, а всего лишь приготовишка, и у меня один
учитель, более того, я редко хожу, так что в конеч-
ном счете почти все испаряется из головы; но даже
если учесть, что я не совсем студент, школа сущест-
вует, и именно там, где ей надо быть». К сожале-
нию, она просуществовала недолго. Меньше чем
через двадцать лет, когда директором был Лео
Бек* **, нацисты навсегда закрыли тяжелые деревян-
ные двери школы на Артиллеристштрассе.
После лекции Кафка шел по Фридрихштрассе к
одному из двух ресторанов, где он и Дора были час-
тыми гостями. «Я хотел поесть, а потом поехать в
Штеглиц и там немного прогуляться». Им с Дорой
особенно полюбились два ресторана. Один был ве-
гетарианский на Фридрихштрассе, о котором Каф-
ка писал Максу, а другой — на углу Доротеенштрас-
се. Из этого, второго, ресторана была видна
* Н. X. iyp-Синай (Торчинер, 1886-1973) — исследо-
ватель иврита, семитолог.
** Лео Бек (1873-1956) — еврейский теолог, раввин и
глава еврейской общины Германии в период нацизма и
Катастрофы.
И5
Кэти Диамант
вывеска над магазином: «Н. Unger». И Кафка каж-
дый раз показывал на нее Доре, говоря тихо и с иро-
нической усмешкой: «Голод»*.
«Ему не требовались подобные каламбуры,
чтобы осознать признаки безумия и упадка», —
вспоминала Дора. Кафка прогуливался по улицам
Берлина и видел пугающего вида попрошаек и ин-
валидов, голодных детей и отчаявшихся стариков,
несчастных жертв инфляции, которые просили
подаяние около магазинных витрин, наполнен-
ных роскошью. Он и не пытался защититься от
этого. «У него было чувство, что единственный
способ как-то отреагировать — это броситься в са-
мую гущу и принять на себя страдания и униже-
ния других людей. Он не хотел отворачиваться от
печального зрелища людей, пребывающих в поис-
ках куска хлеба, которого с каждым днем стано-
вится все меньше и меньше».
Прежде чем Кафка успел дойти до вегетариан-
ского ресторана на Фридрихштрассе, кто-то ок-
ликнул его по имени. Это был доктор Лёви, знако-
мый из Мюрица. Как Кафка написал Оттле, доктор
Лёви «был очень добр и дружелюбен и тотчас при-
гласил меня на обед в дом своих родителей, куда
он как раз и направлялся. Я засомневался, так как
такой подарок стоит миллиарды, да и к тому же
мне хотелось в Штеглиц, тем не менее я согласил-
ся и попал в мирный теплый дом обеспеченных
людей. В Штеглиц я вернулся около шести часов, и
без прогулки не остался. Не могу сказать, что я
очень устал».
* Hunger — голод (нем.).
пб
Последняя любовь Кафки
Берлин
20 НОЯБРЯ 1923 ГОДА
В тот день, когда была введена новая немецкая мар-
ка, оказавшая значительное влияние на Великую
инфляции 1923 года (хотя ущерб от инфляции будет
ощущаться еще многие годы), Кафка написал две
открытки. Первая предназначалась Милене, быв-
шей возлюбленной, которая, ничего не зная о Доре,
вновь стала писать ему. «В Берлине не так плохо,
как ты можешь подумать, — сообщал Кафка. — У
меня еще никогда не было такой красивой комна-
ты. Уверен, она дана мне ненадолго — слишком хо-
роша для меня... Еда здесь примерно такая же, как в
Праге, — хотя это касается только меня. Что там, то
и тут. Это все. Пора остановиться, я и так расписал-
ся, призраки уже жадно вытянули ненасытные шеи.
Тем более что ты и того меньше сообщаешь в своем
письме. Как ты себя чувствуешь? Сносно? Я не по-
нял. Конечно, судить трудно даже о себе. В этом и
проявляется страх».
Родителям Кафка тоже сообщил, как хороша его
новая квартира и как он боится ее потерять. «Ко-
нечно же, она дорогая», — пришлось признаться.
Начал он с того, что получил посланные родителя-
ми письма. «В этот раз я особенно обрадовался, по-
тому что получил оба ваших письма, да еще папино
сообщение о его здоровье. Жаль, у меня нет доста-
точно марок, чтобы ответить более подробно, мо-
жет быть, в другой раз». Письмо, которое он послал
неделей раньше, заплатив восемнадцать миллиар-
дов за марки, вернулось из-за недоплаты, и Франц
ничего не мог с этим поделать. Тогда его отец, чело-
117
Кэти Диамант
век практичный, задал вопрос, как Франц собира-
ется содержать себя в Берлине? «Твой вопрос, доро-
гой папа, о том, как я собираюсь жить здесь, очень
болезненный. До сих пор у меня не появилось ника-
кой надежды на возможность зарабатывать деньги.
Естественно, я живу тут как больной в санатории и
не могу никуда переехать, ибо уже избалован воз-
духом Штеглица».
Кафка всегда начинал письма к родителям с об-
ращения: «Дорогие папа и мама», — и тон у него
был неизменно заботливый, если не до конца ис-
кренний. Дора была уверена, что Кафка больше не
любил и не уважал отца, так как видел в нем «чело-
века, который властвует через собственность, к
которой относит даже членов семьи, — говорила
Дора. — Кафка очень мучился из-за этого и время
от времени с горьким юмором рассказывал исто-
рию о том, как он посвятил отцу книгу, а когда хо-
тел вручить ее, отец лишь холодно произнес: “Поло-
жи на тумбочку возле кровати”».
Тем не менее письма «дорогим папе и маме» бы-
ли почтительными и любящими, правда, иногда в
тоне автора заметно раздражение. Кафка был бла-
годарен за посылки с маслом и старался не показы-
вать, как ему досаждает то, что родители высылают
ему пенсию мелкими частями, не придерживаясь
сроков, заставляя его постоянно пребывать в бес-
покойном ожидании. На немецкой почте, несмотря
на дорогие услуги, не было никакого порядка: по-
сылки приходили не вовремя, а некоторые и вовсе
не доходили. Кафка всегда волновался, не пропали
ли деньги на почте.
ы8
Последняя любовь Кафки
В письме к Оттле, настойчиво прося ее взять
предназначенные ему деньги, он сокрушается о
том, что мать обещала пересылать ему деньги не-
большими суммами, но этого не делает. «Я опять
попросил выслать мне деньги и ничего не получил;
сегодня шестнадцатое, а у меня семьдесят крон за
весь месяц. Или мне не выписали пенсию, или
письмо с деньгами украли на почте? Или родители
намерены таким образом преподать мне урок, что
надо зарабатывать деньги».
По двум причинам Кафка не мог попросить,
чтобы Институт выплачивал ему деньги напрямую.
Во-первых, не предполагалось, что он живет в Бер-
лине. Согласно условиям выплат, требовалось
письмо директора Института, в котором тот давал
бы согласие на изменение адреса получателя, и
письмо от Кафки, в котором он уполномочивал бы
родителей получать за него пенсию. Во-вторых,
Кафка сам хотел, чтобы деньги пересылались на
пражский адрес, потому что иначе он много терял
на сборах за обмен валюты.
Двадцать третьего ноября Кафка вновь напи-
сал родителям и сообщил, что «посылка доставле-
на в идеальном состоянии, ничего не пропало,
ничего не забыто, домашние туфли несравнимо
теплее прежних. Наверное, посылка дорого стои-
ла и доставила массу неудобств! Срочности не бы-
ло никакой, однако приятно иметь все здесь...
стоит осень, и такая красивая, какой я как будто
ни разу не видел в своей жизни, но впереди мо-
розная зима, и теперь я во всех смыслах к ней
подготовлен».
119
Кэти Диамант
Читая постоянные уверения Франца в том, что в
Берлине о нем прекрасно заботятся, Юлия ревнова-
ла, догадываясь о присутствии другой женщины,
которая заняла ее место в жизни сына. «Дорогая
мама, — писал он, — тебе не следует беспокоиться
о сопернице, так как никто никогда не займет твое
место. И все-таки, чего я только не получил в по-
следнее время! Бутылку отличного красного вина,
которое приятно нюхать, гигантскую бутылку до-
машнего малинового сока и четыре тарелки. А ведь
неплохо, как ты думаешь?»
Берлин-Штеглиц
25 НОЯБРЯ 1923 ГОДА
«Оттла здесь и всем довольна», — писал Кафка в
короткой записке Максу. Несмотря на неодобри-
тельное отношение ее мужа Пепы к этой поездке,
Оттла оставила маленьких дочерей в Праге, а сама
отправилась навестить брата. Она привезла по-
стельное белье и зимние вещи, рубашки, носки,
нижнее белье — все то, что он упомянул в длин-
ном и подробном списке. Он также просил привез-
ти «теплое пальто, костюм (черный, его более лег-
кий брат со мной) и брюки, которые я мог бы
носить дома». Кафка хотел иметь при себе старое
пальто-реглан, которое можно было приспособить
под домашний халат, перчатки, ножную муфту и
три вешалки для костюма и двух пальто.
В дополнение к нескольким тяжелым чемода-
нам Оттла также привезла деньги, которые остава-
лись от пенсии. Марка несколько стабилизирова-
лась, и ее курс был в довоенных пределах: четыре и
120
Последняя любовь Кафки
две десятых марки за один доллар США. На какое-
то время финансовые проблемы были улажены.
Кафка ждал Оттлу с того времени, как пригла-
сил ее в первый раз два месяца назад. В открытке,
написанной в октябре, он предположил, что приезд
Оттлы и ее мужа возможен. Когда эти мысли посе-
щают его? Кафка отвечает: «Когда я смотрю в окно
и вижу синее небо, зеленые деревья, потом огляды-
ваю комнату: фрукты, цветы, масло, кефир, — и
продолжаю думать о красивых парках, ботаничес-
ком саде, рощах Грюневальда, после чего позволяю
себе пойти дальше: непомерно дорогое представле-
ние в театре (я не ходил ни на одно из них) и глазе-
ние на витрины (с нашими средствами рассчиты-
вать на большее не приходится)».
Еще не видя Оттлу, Дора полюбила ее, благода-
ря рассказам Франца, да и Оттла чувствовала то же
самое по отношению к Доре. С первого же момента
их встречи возникло взаимное восхищение, взаим-
ное обожание. У обеих женщин было много обще-
го, в частности одинаковые взгляды на политику и
общество. Оттла разделяла мечту о Палестине, по
крайней мере, до того как вышла замуж и родила
детей. Обе были независимыми дочерьми в обеспе-
ченных еврейских семьях, отцы которых стояли во
главе общин. В тридцать один год — Оттла была на
шесть лет старше Доры — она стала кем-то вроде
старшей сестры, которой у Доры никогда не было,
ее наперсницей, мудрой советчицей, а так как Дора
жила с ее братом, то и хранительницей тайны. От-
тла первой из семьи Кафки познакомилась с Дорой
и стала свидетельницей ее доброго нрава и очевид-
ной любви к Францу. Видя вновь обретенную ра-
121
Кэти Диамант
дость брата, его склонность к шутке, как могла От-
тла не полюбить Дору?
Возвратившись в Прагу, как пишет один из био-
графов Кафки, Оттла «перевернула небо и землю
ради брата и его подруги. Она сделала все, чтобы
они два раза в неделю получали посылки с продук-
тами, организовала регулярный перевод денег и
посылала им белье и все прочее для дома, без чего
она и ее сестры могли обойтись».
«Я не болел, — писал Кафка своему другу Максу
после отъезда Оттлы, — просто лампа немного ми-
гала, а иначе было бы лучше. Тем не менее я не
смог пойти на представление Э.; да и Д. чувствова-
ла себя не лучшим образом. Однако, возможно, что
представление повторят на Рождество». Закончил
он письмо нехарактерно теплым приветом их об-
щим друзьям: «Передай Феликсу и Оскару двойной
привет от меня».
Лишь когда Кафка написал рассказ «Нора», Дора
разглядела тени, которые она потом назвала «непо-
стижимой глубиной» внутренней жизни Кафки. «В
Берлине, — рассказывала Дора, — Кафка как будто
поверил, что освободился от тирании прошлого.
Однако прежние проблемы были слишком крепко
сплетены с его жизнью. Стоило задеть одну, и все
остальные тоже начинали вибрировать».
С собой, по воспоминаниям Доры, он обращал-
ся безжалостно. Не позволял себе ни снисхожде-
ния, ни отдыха. По доброй воле отказывался от не-
обходимых вещей, потому что «хотел обречь себя
на спартанскую жизнь». Даже будучи в состоянии
отвлечься от страданий других людей, он отказы-
вался это делать. «Что бы ни случалось вокруг него,
122
Последняя любовь Кафки
он чувствовал, что не имеет права закрыть на это
глаза», — вспоминала Дора.
Если Дора могла, не мучаясь, смотреть на бед-
ность и несчастья, то Кафка не мог. «Каждый раз,
когда Франц покидает наш тихий пригород и на-
правляется в Берлин, он возвращается будто с по-
ля битвы, — говорила Дора Максу. — Страдания
бедных людей трогают его до глубины души, и он
приезжает почерневший. Он живет с таким напря-
жением, что за свою жизнь умирает тысячью
смертей».
«Мы тоже должны страдать, когда страдают все
вокруг, — написал Кафка в одной из своих синих
тетрадей. — У нас не одно тело, но мы одинаково
растем и потому так или иначе проходим через оди-
наковые муки. Так же, как ребенок одолевает раз-
ные стадии жизни, взрослеет и умирает, так и мы
проникаем (не менее глубоко связанные с челове-
чеством, чем с самими собой) во все страдания
земли. В этом контексте нет места справедливости,
но также нет места страху перед страданиями или
отношению к страданиям как к достоинству или за-
слуге. Можно держаться подальше от этих страда-
ний. Все в доброй воле человека и в согласии с его
природой. Но, возможно, это уклонение от страда-
ний и есть единственное страдание, которого мож-
но избежать».
Часами Кафка стоял в очереди с другими людь-
ми, когда цена на картошку и хлеб росла по мере
его приближения к кассе. Это не значило, что он
пришел за покупками: «Лилась кровь, и его кровь
тоже должна была литься». В этом смысле, говори-
ла Дора, он достигал «единства с несчастными
123
Кэти Диамант
людьми в несчастливое время». Однако это остав-
ляло на нем физический отпечаток. Когда, проведя
день в Берлине, Кафка возвращался домой в Штег-
лиц, он едва не валился с ног. «Часто он был не про-
сто в отчаянии, он бунтовал». Путешествие Кафки в
Берлин, говорила Дора, часто было «чем-то вроде
Голгофы». Сравнивая сопереживание Кафки мукам
несшего крест и распятого на нем Христа, Дора не
преувеличивала. Она была уверена: «С Кафкой не
может быть никакого преувеличения».
Живя с Кафкой, Дора по-новому стала понимать
и оценивать литературу. В детстве и отрочестве она
с удовольствием читала рассказы Менделе Мойхер-
Сфорима, Шолом-Алейхема и Ицхока-Лейбуша Пе-
реца, которые сочиняли свои лучшие, признанные
классическими, произведения, когда она еще была
ребенком. Все трое, отцы современной литературы
на идише, умерли, когда Дора была подростком, и
многие ее мысли родились именно благодаря рас-
цвету идишской литературы, которая давала свои
плоды в России, Польше, Литве, Германии и Соеди-
ненных Штатах Америки. Позднее она жадно чита-
ла книги Достоевского и Толстого и видела в них
отражение себя.
Однако для Кафки литература представляла со-
бой нечто совсем иное. «Литература для него была
священной, абсолютной, неподкупной, чем-то ве-
ликим и чистым», — говорила Дора. Под литерату-
рой он не имел в виду журналистику или современ-
ное чтиво, которое рассматривал как «всего лишь
колеблющиеся отражения сегодняшнего дня». В его
жизни литература обрела едва ли не религиозное
значение. «Кафка чувствовал себя неуверенно в от-
124
Последняя любовь Кафки
ношении многого в жизни и старался выражать
свое мнение осторожно, — говорила Дора. — Одна-
ко когда речь заходила о литературе, он становился
неприступным и не знал компромиссов. Здесь ему
до всего было дело. Он не только хотел дойти до су-
ти. Он понимал эту суть. Там, где речь шла о том,
как освободить человека от смятения, он не знал
полумер. Жизнь он воспринимал как лабиринт — и
не видел выхода. И никогда не предлагал средства
от отчаяния».
Литература служила Кафке средством понять,
интерпретировать мир и привести его в порядок,
однако он не верил, что достигнет желаемого, бла-
годаря собственным сочинениям. Когда ему было
двадцать, Кафка написал: «Я думаю, нам следует
читать только те книги, которые ранят и терзают
нас. Если книга, которую мы читаем, не бьет нас по
голове, то зачем ее читать? Чтобы почувствовать
себя счастливее? Бога ради, мы можем быть счаст-
ливыми и без книг, да и такие книги можно писать
самим, если надо. Нет, нам нужны книги, которые
действуют как глубоко волнующее нас несчастье,
как смерть человека, которого мы любим больше
себя, как пребывание в глухом лесу вдали от чело-
веческого жилья, как самоубийство. Книга должна
быть топором, которым можно разрубить замерз-
шее внутри нас море. Я в это верю».
Годом раньше, то есть в 1903 году, с Кафкой слу-
чился первый приступ творческого застоя: «Гос-
подь не хочет, чтобы я писал, но я — я должен.
Итак, всегда есть подъемы и падения; в конце кон-
цов, Бог сильнее, но в этом больше муки, чем мож-
но себе представить. Так много сил во мне обрече-
125
Кэти Диамант
но на бездействие, а ведь могло бы вырасти зеленое
дерево».
Когда Кафка в 1906 году закончил юридическую
школу, Брод написал, что Франц «настаивал на том,
что работа не должна иметь ничего общего с лите-
ратурой, она явилась бы унижением творчества.
Работу ради куска хлеба с маслом следовало отде-
лить от писания, — продолжал Брод. — Мы отчаян-
но искали работу в одну смену... до двух или до трех
часов дня... со свободными вечерами». Кафке по-
везло найти то, что он искал, однако в итоге все по-
лучилось не так, как он рассчитывал. Он ведь не
мог ничем заниматься вполсилы и поэтому все свое
внимание отдавал каждой стоящей перед ним зада-
че, какой бы банальной она ни была. Работа в стра-
ховой компании высасывала силы, опустошала
эмоционально и не оставляла времени для занятий
литературой.
Дора описывала в своем дневнике, как он гото-
вил чай для одного из гостей: «Предельная тща-
тельность, всепоглощающее желание правильно
заварить чай не позволили ему даже накрыть на
стол. Все силы ушли на подготовку. Бесконечные
приготовления помешали ему и в его готовности
встретить гостя. “Я не готов! Ему еще рано!”»
В этих строчках, написанных в последний год ее
жизни, Дора все еще пытается объяснить «очевид-
ную педантичность Франца» и, скорее всего, — са-
мой себе: «Эти бесконечные приготовления — имя
им легион, он ими занимался и оттягивал таким
образ встречу гостя, свадьбу, завершение того, что
он писал. Поэтому гость не приходил, поэтому се-
126
Последняя любовь Кафки
мья не складывалась, поэтому нельзя было напеча-
тать книгу, закончить работу».
В других случаях, «в счастливые моменты он
весь светился, сиял, торопил посыльного, был уве-
рен в своих силах и оттого переполнен надеждой,
решительно убирал препятствия со своего пути.
Однако за этими препятствиями появлялись дру-
гие, за ними третьи и четвертые, которых он не ви-
дел. Поэтому он никогда, никогда не мог достиг-
нуть цели».
В точности так же, как зимой Г917-19Г8 годов он
каждый вечер писал в маленьком домике Оттлы на
улице Алхимиков в Праге, теперь он писал в Бер-
лине. За стол он садился во второй половине дня
или вечером, после обеда, и в течение многих дней
подряд, даже недель, писал за полночь. В первый
раз в жизни он не хотел быть один, когда писал, и
просил Дору не уходить из комнаты. Она с удоволь-
ствием подчинялась, брала шитье или книгу и ши-
ла или читала. Однажды вечером, когда он долго
писал, Дора заснула на диване. Когда она просну-
лась, свет еще горел, а Кафка сидел рядом с ней.
Она с удивлением посмотрела на него. «У него со-
вершенно изменилось лицо, — вспоминала она. —
Духовное напряжение было настолько сильным,
что оно полностью изменило его лицо».
Однажды вечером после обеда Кафка начал пи-
сать новый рассказ, который назвал «Нора». Как
вспоминала Дора, он писал всю ночь и закончил
его под утро, однако потом еще некоторое время
работал над ним. Когда он прочитал рассказ Доре,
она поняла свою роль в жизни Кафки. Надежда на
127
Кэти Диамант
выживание подтолкнула его к переезду в Берлин,
это был последний шанс спасти то, что осталось от
его жизни. Несмотря на все свои достижения, до
тех пор он считал себя неудачником, ни на что не
годным человеком. «В возвращении в родитель-
ский дом его пугало жуткое осознание конца свобо-
ды, и Франца охватывала настоящая паника», — уже
позднее поняла Дора.
Хотя сам Кафка никогда не анализировал на-
писанное им, никогда ничего не объяснял, этот
последний рассказ он «назвал, полушутя-полусерь-
езно, историей автобиографической. Особо отме-
тил, — писала Дора, — что я — «цитадель в норе»,
его убежище в случае смертельной опасности».
Рассказ начинается на довольной ноте: «Я обза-
велся норой, и, кажется, получилось удачно». Од-
нако уже в первый абзац проникают его страхи:
«...даже сейчас, когда моя жизнь достигла своего
зенита, у меня не бывает ни одного вполне спокой-
ного часа; там, в этой точке, среди темного мха, я
смертен, и в моих снах я частенько вижу, как во-
круг нее неустанно что-то вынюхивает чья-то по-
хотливая морда».
Доре было от чего краснеть, когда Кафка читал
ей свой рассказ. Крот — или какое-то другое под-
земное создание, Кафка не уточнял, — движется
по лабиринту норы в самый дальний угол, неуто-
мимо борясь за то, чтобы создать, поддержать и
защитить свое убежище от жутких сил, которые
собираются за пределами норы и постоянно гро-
зят уничтожить ее. Строительство норы, особенно
центральной ее части, внутреннего укрепления
(того места, которое занимала Дора в жизни Каф-
128
Последняя любовь Кафки
ки), потребовало «тяжелейшей работы всего мое-
го тела», как объясняет это существо: «Эту работу
на главной площадке еще осложняла ее бесцель-
ность (то есть она не приносила пользы, велась
впустую); как раз там, где по плану была задумана
эта укрепленная площадка, почва оказалась рых-
лой и песчаной, землю приходилось прямо-таки
спрессовывать, чтобы создать красиво закруглен-
ные стены и свод. Но для выполнения такой рабо-
ты я мог действовать только собственным лбом. И
вот тысячи и тысячи раз подряд, целые дни и но-
чи, я с разбегу бил лбом в эту землю и был счаст-
лив, когда выступала кровь, ибо это являлось при-
знаком того, что стена начинает отвердевать, и,
таким образом, нельзя не согласиться, что я заслу-
жил мою укрепленную площадку».
Время шло, существо приближалось к центру
своей норы, где оно наслаждалось покоем, «и вот,
когда эта уверенность крепнет, я снова начинаю
все перетаскивать с маленьких площадок на боль-
шую. Пока мне служит известным утешением то
обстоятельство, что теперь все площадки и ходы
свободны, что на укрепленной площадке громоз-
дятся груды мяса и во все стороны, до самых внеш-
них ходов, разносятся всевозможные запахи, из ко-
торых каждый по-своему восхищает меня, причем
я издали могу определить любой из них. Тогда
обычно наступают особенно мирные времена, я по-
степенно переношу места своих ночлегов все боль-
ше внутрь, как бы сужая круг, окунаюсь в запахи
все глубже, так что однажды ночью вдруг оказыва-
юсь не в силах переносить их, бросаюсь на укреп-
ленную площадку, решительно расправляюсь с за-
129
Кэти Диамант
пасами, наедаясь до одурения самым лучшим, тем,
что я больше всего люблю. Счастливые, но опасные
времена; тот, кто решил бы воспользоваться ими,
мог бы легко и не подвергая себя опасности погу-
бить меня».
Наконец существо понимает, что нора стала
слишком важна для него. Больше всего оно любит
укрепленное место, которое не собирается ни с кем
делить. И это становится источником новых стра-
хов. Идет и идет время, каждый день возникают но-
вые опасения, появляются новые угрозы, наступает
паника, и в конце концов, в один страшный день,
случается несчастье совсем другого толка.
Последняя угроза жизни существа начинается
с почти неслышного свиста, громкость которого
постепенно усиливается. Звук нарастает и стано-
вится все более грозным, его больше нельзя не за-
мечать, хотя существо пытается успокоить себя
оптимистическими мыслями, мол, беспокоиться
не о чем. В конце концов ему приходится при-
знать, что появился огромный зверь, от которого
нет спасения. Насколько Макс и Дора запомнили,
рассказ Кафки заканчивался тем, что ужасный
зверь убивал измученное страхом существо, —
правда, конец рассказа был утерян и никогда не
публиковался. В сегодняшнем виде рассказ закан-
чивается тем, что чудовище на время затихает, и
последняя фраза звучит так: «Но все оставалось
неизменным...»
В конце ноября Макс Брод приехал в Берлин по-
видаться с Эммой, а также нанести второй визит
Кафке и Доре, на сей раз в их новой квартире. Его
первое впечатление насчет счастья Кафки подтвер-
130
Последняя любовь Кафки
дилось. «Он с удовольствием работал», — писал
Брод. В прошлые времена Кафка «часто испытывал
великое счастье, когда писал романы и рассказы,
хотя он никогда не называл свое занятие иначе чем
“писаниной”». Во второй раз принимая Макса в
Берлине, Кафка, к несказанному удовольствию дру-
га, читал вслух целые пассажи из своей последней
работы: «Всякий из нашего узкого круга, кто имел
счастье слышать, как он читает вслух свои сочине-
ния, сам трепеща в горячке и с ритмической яркос-
тью, недоступной никакому актеру, принимал из
первых рук необузданную радость творчества, сто-
явшую за его работой».
Одной из самых заметных перемен, произо-
шедших с Кафкой, было новое, позитивное отно-
шение к публикации. Вспоминая «ожесточенную
борьбу, которая предшествовала каждой публика-
ции», Брод был поражен желанием Кафки активно
сотрудничать в издании собственных сочинений.
«Я силой вырывал у Кафки почти все, что увидело
свет, действовал обманом и убеждением», — пи-
сал Брод в предисловии к посмертному изданию
первого романа Кафки, утверждая, что многие ру-
кописи Кафки были «взяты у него с применением
силы или в результате долгих уговоров». Так как у
Кафки были очень высокие критерии оценки сво-
их работ, «приходилось преодолевать множество
препятствий, прежде чем книга выходила из пе-
чати».
В октябре, то есть меньше чем через месяц по-
сле приезда в Берлин, Кафка получил письмо от
издателя Курта Вольфа, в котором сообщалось об
авторских отчислениях за 1922-1923 годы, а также
131
Кэти Диамант
о том, что его счет решено закрыть, поскольку
книги не продаются с начала июля. «Мы пользуем-
ся возможностью вновь подтвердить, что ничтож-
ная продажа Ваших книг ни в коей степени не
умаляет нашу радость от того, что они принадле-
жат нашей компании», — сообщалось в письме.
Несмотря на невозможность продать книги Каф-
ки, они уверяли его, что будут и дальше продви-
гать его сочинения, так как «убеждены в будущем
успехе Вашей прозы, имеющей уникальное значе-
ние». В качестве жеста доброй воли издатель пред-
лагал переслать Кафке несколько экземпляров
опубликованных им шести томиков, включая
«Превращение», «В исправительной колонии»,
«Процесс», «Кочегар», «Сельский врач» и «Созер-
цание», а также подборку книг по его выбору из
каталога.
Кафка не хотел уезжать из Берлина и лишаться
своей независимости (даже с помощью Доры).
Из-за этого у него теперь возникла острая необхо-
димость публиковать свои работы. Брод был по-
ражен, когда Кафка заключил новый договор с из-
дательством «Кузница» и сам справился со всеми
переговорами о новой книге рассказов, которую
предполагалось напечатать следующей осенью,
дав ей заглавие одного из рассказов — «Голо-
дарь».
Берлин
18 ДЕКАБРЯ 1923 ГОДА
Дора прервала Кафку, писавшего письмо, и спроси-
ла, как он себя чувствует. В последнее время у него
опять по вечерам поднималась температура. Успо-
132
Последняя любовь Кафки
коив Дору, Кафка вернулся к письму, предназначав-
шемуся Клопштоку: «Меня только что спросили о
том, как я себя чувствую, и я могу сказать о своей
голове только то, что она, «благодаря парикмахер-
скому искусству, почти как у льва». В последнем
письме Клопштока содержалась целая россыпь во-
просов о том, как Кафка живет и почему не пишет.
«Не воображайте, Роберт, будто у меня такая
жизнь, что я в любой момент свободен и достаточ-
но силен, чтобы писать. Случаются бездны, в кото-
рые я проваливаюсь, сам того не замечая, разве что
по истечении долгого времени мне все же удается
выкарабкаться».
Кафка написал Клопштоку и об Академии ев-
рейских знаний как о «мирном убежище в диком
страшном Берлине и диком страшном простран-
стве сознания». Прежде чем закончить письмо,
Кафка спросил о Пуа Бентовим, своей юной учи-
тельнице иврита, о которой упомянул Роберт:
«Очень хорошо, что вы увидите Пуа, потому что
тогда, возможно, я что-нибудь узнаю о ней. Уже
несколько месяцев, как она исчезла. Неужели я
чем-то ее обидел?» Подписав открытку, Кафка до-
бавил: «Еще одна студентка передает вам при-
вет».
В первый раз Дора написала несколько слов в
том письме Кафки, которое предназначалось неве-
домому ей Роберту. Макс и Оттла уже познакоми-
лись с ней и полюбили ее, и Кафка стал чаще упо-
минать о ней в своих письмах к ним, а теперь еще
оставлял место, чтобы Дора могла сама приписать
пару слов.
133
Кэти Диамант
6
Убийственная зима
Приближается старость, и хорошо
иметь такой вот дом, знать, что у те-
бя есть крыша над головой, когда
наступит осень.
Франц Кафка. Нора
Берлин-Штеглиц
Январь 1924 года
Последний день 1923 года Дора и Франц отпраздно-
вали одни, но не тихо. «Я тоже принял участие в
праздновании Нового года, — написал он родите-
лям, — хотя и в постели. Ужасный шум в течение
нескольких часов проникал в комнату через откры-
тое окно; хотя на улице стоял мороз, в небо все рав-
но пускали фейерверк, по всей округе гремела му-
зыка и слышались крики».
Кафка заболел перед самым Рождеством, одна-
ко в письме он постарался преуменьшить опас-
ность: «Что касается лихорадки, то она в прошлом,
быстро прошла, уже на второй день. Судя по всему,
это не простуда. Ладно, уже ничего нет. В квартире
совсем не так холодно, как вам кажется, да и я сижу
рядом с батареей, где мне вполне уютно».
Праздничный стол, приготовленный Дорой,
был «превосходен», сообщал Кафка. Судя по воспо-
минаниям Брода, еду они «творили на двух спир-
товках и одной импровизированной жаровне». Так
как с топливом были проблемы, то, не сумев до-
134
Последняя любовь Кафки
стать метилового спирта для спиртовок, Дора
вновь стала фантазировать. «Моя еда, о которой ты
спрашиваешь, все такая же вкусная и разнообраз-
ная, — писал Кафка сестре Оттле. — Готовить
очень легко. Перед Новым годом не было спирта,
но все равно я чуть было не обжегся во время
еды — до того ее подогрели на свечах».
Вероятно, Оттла, возвратившись в Прагу после
ноябрьского визита в Берлин, рассказала родите-
лям о Доре. Узнав о том, как их сын обходится без
них в Берлине и почему не желает ехать обратно,
Герман и Юлия, несомненно, очень расстроились.
Однако Оттла, скорее всего, проявила настойчи-
вость, защищая Дору, нахваливая ее характер и
не позволяя усомниться в ее добрых намерениях,
отчего посылки из дома продолжали приходить
на берлинский адрес. Рождественская посылка
«была настоящим чудом — так много в ней оказа-
лось всего вкусного, и сладкого, и соков, и денег,
и так все было подобрано и уложено», что если
придут еще посылки, в первую очередь с маслом,
«то этого окажется слишком много, к тому же все
слишком дорого, слишком аппетитно и слишком
унизительно. Конечно же, я за все «заплачу», од-
нако мне будет трудно при таком-то количестве
всего. Кстати, — заметил Кафка, в первый раз
упоминая о Доре в письме к родителям, — из все-
го-всего Д. больше остального понравилась “доб-
рая фея”».
За неделю до Рождества пришла великолепная
посылка «хозяйственных приспособлений», как
значилось на ней. «Пятнадцать килограммов, —
восклицал Кафка в ответном, благодарственном
135
Кэти Диамант
письме Оттле. — Чего там может быть так мно-
го?» Он попытался вспомнить, что имелось в доме
Оттлы. «У тебя столько нет». И он был прав. По-
сылку собирали все сестры вместе. «Странно, —
заметил Кафка, — но полотенца и скатерти произ-
вели на Д. самое большое впечатление; она сказа-
ла, что ей хочется плакать, и, кажется, она все-та-
ки поплакала».
Тем не менее родители все еще сомневались,
все еще не оставляли подозрений насчет молодой
польки, беженки из местечка, с которой жил их
сын. Одна из племянниц Кафки, дочь Оттлы, Вера,
уже став взрослой, вспоминала, что ее дедушка и
бабушка «с неодобрением относились к восточной
еврейке и незаконным отношениям». Когда Кафке
опять стало хуже, то, как говорила Вера, «его ро-
дители были уверены, что Дора неправильно его
кормит».
Дора хотела позвать врача. Первые две недели
января температура у Кафки поднималась каж-
дый вечер. Его мучили озноб, понос и продолжав-
шийся до утра кашель. К тому же он беспокоился,
что может заразить Дору. В конце концов, по ее
настоянию, был вызван известный университет-
ский профессор и практикующий врач, которого
им рекомендовали. «К счастью, он пришел не
сам, — сообщал Кафка в письме Максу Броду, — а
прислал своего ассистента, молодого человека,
которому еще нет тридцати, а тот не нашел ниче-
го, кроме температуры, и ничего не посоветовал,
кроме как полежать в постели и ждать. За свой ви-
зит он запросил двадцать марок, то есть сто
шестьдесят чешских крон».
136
Последняя любовь Кафки
Когда Дора увидела счет, то провела долгую и
небесполезную беседу с врачом. «Потом Д. догово-
рилась о половине этой суммы, — продолжал Каф-
ка. — С этих пор я испугался вдесятеро сильнее;
не самая лучшая койка в Еврейской больнице сто-
ит шестьдесят четыре кроны в день, но это лишь
за кровать и обслуживание, услуги врача сюда не
входят».
Настоящей тревогой Кафки стали деньги. Ста-
билизация немецкой марки положила конец тому
преимуществу, которым, когда росли цены, Кафка с
удовольствием пользовался, благодаря обменному
курсу. «Надо зарабатывать золотые, если хочешь
здесь жить, — жаловался он Максу. — Но рост цен
имеет и свои положительные стороны, например
обучающую, когда становишься скромнее (не в от-
ношении еды, которую я не контролирую, но полу-
чаю все самое лучшее и дорогое, однако я учусь это
ценить), и кое-какие другие, против которых непо-
слушное тело иногда восстает».
В доме Кафки и Доры установился ежесуббот-
ний ритуал. После четырех месяцев совместной
жизни «Франц выучил наизусть Гот фун Авром,
словно ребенок, который наизусть заучивает сказ-
ки, бесконечно ему читаемые», — говорила Дора.
Молитва, которую в завершение субботы еврей-
ские женщины произносили веками, была напоми-
нанием о том, что священные предметы следует уб-
рать до следующей субботы: «Бог Авраама, Исаака
и Иакова, охрани Твой возлюбленный народ Изра-
илев в его нуждах, чтобы предстоящие семь дней
были добрыми в удаче и богатстве для всех, кто
добр и честен».
137
Кэти Диамант
Ни разу Кафка не забыл попросить Дору, чтобы
она произнесла молитву, и она произносила ее для
него: «Наша возлюбленная, священная, благосло-
венная Суббота, пусть следующая возлюбленная
неделя придет со здоровьем и жизнью, с богатст-
вом и честью, и добрыми делами, и добрыми до-
стижениями во всем. Добрая здоровая неделя,
счастливая неделя, несущая нам жизнь, пусть при-
дет ко всем нам: ко мне, к моему отцу, к моей ма-
тери, к моим сестре и брату, ко всем нам, ко всему
Израилю».
Кафка не только слушал, он участвовал в произ-
несении молитвы, вспоминала Дора. «В тот мо-
мент, когда мы произносили: «Скоро распахнутся
ворота Иерусалима. Скоро они распахнутся», — он
махал головой в ритме этих слов, но очень медлен-
но, так что мне приходилось, подстраиваясь под не-
го, говорить все медленнее и медленнее»:
В ворота мы войдем. В Иерусалим мы войдем. К Тебе
придем, единственный Бог над всем миром. Мы будем
звать Тебя, надеяться и молиться: Добрая неделя, здоро-
вая неделя, счастливая неделя, удачная неделя, очень здо-
ровая неделя, будь с нами. Ах, пусть избавимся мы от тя-
гот и забот на этой неделе, в этом месяце, в этом году.
Реакция Кафки на эту молитву помогла Доре по-
нять, насколько он был набожен. «Он очень много
потерял оттого, что его никогда не учили по-насто-
ящему молиться», — считала Дора. Его дорога в
жизни была труднее, утверждала она, потому что
он никогда не принимал участия в ритуале общей
молитвы и не испытал «глубокой набожности об-
щины».
138
Последняя любовь Кафки
Последнее письмо Оттле из Берлина было напи-
сано Кафкой в первую неделю января. Кафка спра-
шивал, нет ли у нее новостей о его друге, венгер-
ском студенте-медике, который на время отошел от
учебы ради литературных переводов, публиковав-
шихся в газете Макса «Прагер тагблатт». «Как там
Клопшток? — спрашивал Кафка. — Полагаю, он в
трудном положении, очень трудном. В такой холод
бегать ради ненадежных заработков — ну и герои
те, которые это делают. Кроме того, в своей нужде
он всегда страстно желал, что понятно, фантасти-
ческой роскоши, — скажем, купить игрушку Вере
или — как теперь — приехать в Берлин. Надо ли
мне ободрять его? Д. говорит, что нетрудно найти
место, где он мог бы переночевать пару дней. Еду
на два дня тоже достанем. Но надо ли мне толкать
его на ужасные железнодорожные расходы?.. Ду-
маю, нет». В конце письма Дора приписала: «Са-
мый теплый, теплый привет. Очень устала! Засы-
паю на ходу. Спокойной ночи».
Опасения Кафки потерять «немыслимо прелест-
ную» квартиру не были беспочвенными. Растущие
цены вынудили домовладелицу сдать собственную
спальню, еще одну (единственную) комнату на том
же этаже. В середине января Франц написал Максу:
«Нас, бедных иностранцев, которые не могут пла-
тить такие высокие цены, первого февраля вы-
швырнут из нашей прекрасной квартиры». Удиви-
тельно, но Кафка как будто совсем не расстроен. «У
меня есть на примете другая квартира, — спокойно
сообщает он родителям. — Так я знакомлюсь с при-
городами Берлина, что совсем неплохо. В Праге я
139
Кэти Диамант
чувствовал бы себя ужасно, если бы мне пришлось
переезжать, а здесь меня это не очень тревожит».
В декабре Кафка назвал возможности приобре-
тения на тысячу крон «чудом», но в январе это чудо
перестало быть таковым. Францу не хотелось поки-
дать Берлин, однако он начал подумывать, что «по-
ра прекратить борьбу с берлинскими ценами». Од-
новременно отъезд означал прекращение занятий
ивритом и Талмудом, хотя, как признавал сам Каф-
ка, «он не очень преуспел, так как занимался ис-
ключительно ради удовольствия и не особенно ста-
рался».
Возвращение в Прагу было последним, что сде-
лал бы Кафка. Он воспринимал это как окончатель-
ное поражение. И без оговорок отверг предложе-
ние Макса вернуться в «теплую, сытую Богемию...
Тепло и хорошая еда были у меня сорок лет, и ре-
зультат не внушает мне желания вновь это испы-
тать». Кафка так писал о себе Максу: «Не будь это
существо столь немощным, ты мог бы изобразить
его так: слева его поддерживает Д., справа — муж-
чина [учитель иврита], от «писания» у него оцепе-
нела шея; а если земля под ним тверда, пропасть
перед ним чем-то заполнена, стервятников, кру-
живших над ним, кто-то разогнал и буря в небесах
утихла — если все это случится, то существо это мо-
жет еще протянуть какое-то время».
В письмах Брод продолжал просить Кафку, что-
бы тот помог ему с Эммой. «Конечно, я все сделаю,
насколько мне хватит сил и ума», — обещает Каф-
ка. Однако он очень ограничен в своих возможнос-
тях. Эмма звонит по телефону в тот же день, а он не
смог поговорить с ней, помешала температура в
Г40
Последняя любовь Кафки
37,8 градусов, из-за которой ему пришлось оста-
ваться в постели. «Ничего особенного, у меня часто
бывает такая температура без каких-либо последст-
вий», — пояснил Кафка и посетовал на изменения в
погоде, как на причину этого. Завтра ему будет луч-
ше. «И все же, — заключил он, — это серьезное пре-
пятствие, мешающее свободе передвижений и вос-
крешающее цифры медицинских счетов, которые
начинают летать над моей кроватью».
Кафка восемь раз дописывал письмо, прежде
чем отправил его через несколько дней после того,
как за него взялся. Макс прислал продуктовую по-
сылку, за которую Кафка поблагодарил его, однако
признался, что не оставил ее у себя: «Д. испекла
кекс и отнесла его в еврейский приют, где в про-
шлом году занималась шитьем. Слышал, для детей
это было большим праздником, ведь у них там тос-
кливая, безрадостная жизнь». Кафка не в первый
раз делал подарки приютским детям. В начале ок-
тября, вскоре после своего приезда в Берлин, он пе-
редал приюту двадцать крон, не очень большое, но
все же состояние.
Кафка спросил Макса, что он думает об извест-
ном журналисте Манфреде Георге, который напи-
сал эссе о Броде для антологии «Евреи в немецкой
литературе», только что опубликованной в Берли-
не. «Дора довольно хорошо знает Манфреда Георга
из Бреслау (он сейчас в Берлине), и ей любопытно
услышать твое мнение», — написал Кафка. Что бы
Брод (или Дора) ни думали о нем, Георг стал широ-
ко известен в Соединенных Штатах после того, как
в 1938 году эмигрировал в Нью-Йорк и стал изда-
141
Кэти Диамант
вать еженедельное приложение «Ауфбау» для им-
мигрантов, говоривших на идише.
Кафка был вполне закономерно озабочен. Остава-
лись пять дней до того, как им следовало освобо-
дить квартиру на Грюневальдштрассе, а у них еще
ничего не было на примете. В открытке от двадцать
шестого января, адресованной Клопштоку, Кафка
писал: «В настоящий момент у нас трудности с квар-
тирой, собственно, квартир много, однако хорошие
не про нас, потому что они дорогие, а остальные не
внушают доверия. Если бы только я мог что-нибудь
заработать! Однако тут никто не платит жалованье
за лежание в постели до полудня».
Молодой берлинский художник, которого Тиле
познакомила с Кафкой, умудрился найти «хоро-
шую работу», несмотря на экономический хаос, и
Кафка был восхищен им. «Я не один раз позавидо-
вал ему, — признавался Кафка. — Он продает кни-
ги на улице. Около десяти часов утра отправляется
на свое место и торгует до сумерек. Перед Рождест-
вом он получал пять марок в день, сейчас три или
четыре».
На другой день проблема была решена. Дора
нашла квартиру. Двадцать восьмого января Кафка
пишет Феликсу Вельчу: «Похоже, я пишу тебе,
только когда переезжаю с места на место (из стра-
ха, что не дойдет «Зелбствер»). С первого февраля
(то есть следующий номер) мой адрес: Фрау док-
тор Буссе, Хайдештрассе, 25-26, Берлин-Целен-
дорф. Возможно, я делаю ошибку (и наказан зара-
нее чрезмерной платой, которая сравнительно не
так уж и высока за такую квартиру, однако она мне
142
Последняя любовь Кафки
не по карману), что переезжаю в дом покойного
писателя, доктора Карла Буссе (умер в 1918 году),
который наверняка, будь он жив, относился бы ко
мне с отвращением».
Новые апартаменты состояли из одной комна-
ты, а сам дом был куда менее привлекателен, чем
прежний. Двухэтажный особняк непонятной архи-
тектуры принадлежал пожилой вдове доктора Бус-
се, который был неоромантическим писателем и
литературным критиком, скончавшимся в возрасте
сорока восьми лет. Наверняка, доктор Буссе «пере-
вернулся в гробу», узнав, что писатель-модернист
со своей подругой поселятся под его крышей. «Но я
все равно переезжаю, — сообщил Кафка в письме
Феликсу. — Мир полон опасностей, так что пусть
эта объявится, если сможет, из тьмы всех неведо-
мых опасностей».
Целендорф, район обеспеченных людей, нахо-
дился всего в двух остановках к юго-востоку от Бер-
лина, если ехать на электричке. И все же складыва-
лось впечатление, что Берлин отсюда гораздо
дальше, чем от Штеглица. Сначала надо было долго
идти от наземной станции над Тельтовдам через
широкий бульвар, который вел к Потсдамской пло-
щади, потом по зеленому парку и длинной, сегодня
известной как аллея Буссе, Хайдештрассе, по обеим
сторонам застроенной солидными виллами и особ-
няками. Летом здесь, скорее всего, красиво. Зеле-
ные рощи, чистые пруды поблизости — отличное
место для прогулок. В доме имелась удобная веран-
да, где Кафка мог сидеть в теплую погоду. Однако
во время переезда стоял пронизывающий холод, и
Кафка почти не выходил из дома.
143
Кэти Диамант
Берлин-Целендорф
I ФЕВРАЛЯ 1924 ГОДА
Первого февраля, в четверг, когда Кафка и Дора на-
няли такси, чтобы переехать со всеми пожитками в
новый дом, пришла телеграмма от Людвига Хардта,
который должен был выступать в субботу вечером
в Берлинской филармонии. Кафке очень хотелось
пойти. По его мнению, Хардт, весьма известный
мастер художественного чтения, был «кудесни-
ком», волшебным чтецом поэзии и прозы, «слугой
слова. Он воскрешает, возвращает к жизни стихи,
которые погребены под пыльной толщей банально-
стей. Он великий человек».
Кафка был очень взволнован, получив приглаше-
ние от Хардта. «Однако, как ни печально, я не смогу
прийти, — ответил он. — И не только потому, что
как раз сегодня переезжаю на другую квартиру со
всеми вещами, за которыми должен присмотреть,
но, главным образом, потому что болен, меня лихо-
радит, и я все четыре месяца, что нахожусь в Берли-
не, по вечерам не выхожу из дома». Кафка предло-
жил другой вариант: «Не могли бы мы повидаться у
меня в Целендорфе — мы очень давно не виделись.
Завтра вечером фройляйн Дора Диамант придет на
ваше выступление, чтобы обсудить это с вами. Всего
вам доброго и успеха на выступлении».
Ничего необычного не было в том, что Кафка
просил Дору, «студентку», как он иногда называл
ее, пойти на какие-то вечера или чтения вместо не-
го. По горячим следам она пересказывала ему все,
что видела и слышала, и Кафка получал, возможно,
больше удовольствия, чем если бы присутствовал
сам на том или ином представлении. Кафка всегда
144
Последняя любовь Кафки
хвалил Дору за ее актерский дар. Она, мол, будет
нести ответственность перед Богом за то, что не
развивала профессионально такой талант. Карьера
в профессиональном театре, когда-то считавшаяся
ею романтическим бредом, теперь стала мечтой,
которая, благодаря Кафке, укрепилась в ее вообра-
жении.
Двумя днями раньше актриса Мидия Пинес,
приятельница Кафки, тоже сказала, что Доре надо
учиться. Пинес выступала в Берлинской галерее, и
Дора отправилась туда одна, так как Кафка неважно
себя чувствовал. Во время концерта Мидия пред-
ставляла историю старца из «Братьев Карамазовых»
Достоевского, «читая весь текст наизусть». Дора
пришла в совершеннейший восторг от выступления
Мидии, ей хотелось самой стоять на сцене.
В субботу вечером она пошла одна на концерт
Людвига Хардта. В кармане у нее лежало второе
письмо Хардту от Франца, в котором, как она наде-
ялась, он объяснил ее ошибку, совершенную днем
раньше. «Дорогой Людвиг Хардт, — написал Каф-
ка, — я только что получил объяснения от очень не-
счастной барышни». Но даже слово «очень» не мог-
ло описать горе Доры. «Привратник неправильно
понял ее, когда она задала вопрос, приехал ли
Хардт, и попросила позвать его к телефону, — изла-
гал Кафка суть дела. — Я заставил ее страдать еще
больше, когда вспомнил, что X. обычно спит перед
концертом (что до сих пор истинная правда), одна-
ко попытался успокоить ее тем, что ничто не может
потревожить X. (и это тоже истинная правда)».
Кафка повторил приглашение навестить его в
берлинском пригороде. «Фройляйн Дора Диамант,
145
Кэти Диамант
подательница сего письма, уполномочена обсудить
ваш приезд в Целендорф. Возможно ли это?» — ин-
тересовался Кафка. Однако Хардту не хватило вре-
мени ехать на задворки холодного Берлина, тогда
как другие гости, в отличие от него, приезжали.
Из известных литературных персонажей, кото-
рые находили возможность оторваться от своих дел
в Берлине и отправиться на унылую улицу Целен-
дорфа, были Вилли Хаас, издатель «Ди литературн-
ые вельт», и Рудольф Каузер, издатель «Ди нойе
рундшау». Каузер опубликовал новеллу «Голодарь»
Кафки в октябре 1922 года. Подобно Броду, он уви-
дел в Кафке литературного гения:
Он сам и его книги показывают самое главное: его чест-
ность. Он говорил и писал, что думал, не имея претензий
в отношении формы и успеха. У него чистый, ясный, жи-
вой язык, который чужд красивостей... Тем не менее этот
язык богат в описании видений и мечтаний, и его никог-
да не спутаешь ни с каким другим. Проза Кафки — это
лучшее, что есть сегодня в немецкой литературе. Несмот-
ря на простоту и буквальность, ей присуща магия слов.
После того, как Франц Кафка умер, Каузер написал
об их первой и единственной встрече зимой 1924
года. Эта встреча состоялась, как он вспоминал, «в
пригороде Берлина, где Кафка вел уединенный об-
раз жизни, с улыбкой рассказывая гостям о своей
роковой болезни. Он жил в доме на засыпанной
снегом улице, застроенной виллами и расположен-
ной недалеко от леса, где совсем не было слышно
городского шума. От меня он потребовал рассказов
о жизни, о книгах, о театрах и о людях. Существова-
ние мира (он видел его отодвинутым от себя) Каф-
146
Последняя любовь Кафки
ка наблюдал, как дети наблюдают жизнь взрос-
лых — с тоской и улыбкой одновременно.
Болезнь Кафки, — писал Каузер, — это больше,
чем физическое страдание, она стала частью его
природы. Она принадлежала ему в той же степени,
в какой он принадлежал ей. Она дала сорокалетне-
му мужчине худое мальчишеское лицо, юношеский
смех, нежный голос. В нем было столько юного».
Каузер думал, что надвигающаяся смерть «делала
его ближе к детству». Он виделся с Кафкой один
раз, он знал его лишь по литературным работам и
поэтому даже представить не мог, что «юность»
Кафки была неотъемлемой частью его личности.
Несмотря на страдания, Кафка всегда замечал кра-
соту в самых простых и мельчайших вещах вокруг
себя. Однажды он сказал: «Тот, кто сохраняет спо-
собность видеть красоту, никогда не постареет».
Франц Верфель тоже нанес визит Кафке, но это,
по воспоминаниям Доры, обернулось кошмаром.
Верфель принадлежал к пражскому кругу литера-
турных приятелей Кафки и уже был знаменит за
пределами Праги как поэт, прозаик и драматург.
Свое неофициальное существование эта группа
начала в 1909 году, и с тех пор Кафка и Верфель чи-
тали друг другу свои произведения, хотя в послед-
ние годы общение стало тягостным для обоих. За
два года до переезда Кафки в Берлин они, продол-
жая относиться друг к другу с уважением, стали ви-
деть мир по-разному и больше «не понимали и не
могли оценить сочинения другого».
Невысокий, полноватый, с круглым лицом и го-
лубыми глазами, Франц Верфель твердо верил в
свой гений, даже когда еще был подростком и счи-
147
Кэти Диамант
тался вундеркиндом в литературных кругах. Его бу-
дущее оказалось блестящим. В 1938 году Верфель
бежит от Гитлера сначала во Францию, потом в
США, в Голливуд, где в 1941 году написал роман
«Песнь Бернадетте», ставший бестселлером.
В ноябре 1922 года Кафка и Верфель провели
вместе неприятный вечер после чтения последней
пьесы Верфеля. Согласно биографии, написанной
Майу, «визит был в высшей степени неудачным, по-
тому что Кафка весь вечер критиковал новую пьесу
Верфеля «Швайгер». Дело не в том, что Кафке не по-
нравилась пьеса, скорее по какой-то необъяснимой
причине он пришел от нее в ужас и не мог, несмот-
ря на обычную деликатность, не высказать это Вер-
фелю. Потом Кафка очень переживал, но почти то
же самое произошло в Берлине».
На самом деле случилось совсем другое. Когда
Верфель приехал, держа в руках новую книгу, Дора
поздоровалась с ним и проводила к Кафке. Мужчины
оставались одни, на взгляд Доры, слишком долго.
Вдруг дверь распахнулась, и выбежал плачущий Вер-
фель. «Когда я вошла в комнату, Кафка сидел там со-
вершенно потрясенный, — рассказывала Дора. —
Несколько раз он пробормотал: «Только подумать,
какой ужас!» Он тоже плакал». Вскоре Дора узнала,
что случилось: «Он позволил Верфелю уйти, не в си-
лах произнести ни одного доброго слова о его книге».
Когда дело касалось литературы, да и жизни то-
же, Кафка был дотошно честен. Подобно тому как
Франц Верфель в слезах выбежал из комнаты Каф-
ки во время своего последнего визита, «любой, кто
отдавал себя в руки Кафки, бывал или в высшей
степени воодушевлен, или обескуражен, — утверж-
148
Последняя любовь Кафки
дала Дора. — Середины не существовало. Точно так
же жестоко он обходился с собственными работа-
ми». Доре казалось, что «он никогда по-настоящему
не верил, что достиг желаемого». Вот почему, на ее
взгляд, он хотел все уничтожить.
Дора сожгла работы Кафки, когда они жили в
Целендорфе. Это был акт любви, за который ее
осуждали и попрекали до конца жизни. «Я была
тогда слишком молодой, — объясняла потом До-
ра, — а молодые люди живут настоящим и, возмож-
но, будущим. В конце концов, для него это было не
чем иным, как освобождением! Это не давало ему
покоя, это стало навязчивой идеей. Он хотел сжечь
все, что написал, чтобы освободить душу от «при-
зраков». Я с уважением отнеслась к его желанию и,
когда он слег, на его глазах все сожгла».
Кафка лежал и смотрел, как Дора зажгла спичку
и коснулась ею бумаг, а потом бросила ее в таз, ког-
да их охватило пламя. «То, что он в самом деле хо-
тел написать, должно было прийти потом, после
“освобождения”», — так ей сказал Кафка. Они смо-
трели на скачущие язычки пламени, и он рассла-
бился, только когда в пепле на дне таза перестали
разгораться искры.
Биограф Рональд Хеймен, будто бы вслед Кафке,
утверждает, что Дора сожгла последние страницы
«Норы», так как она, «следуя его распоряжениям и в
его присутствии должна была сжечь много рукопи-
сей, включая пьесу и рассказ о судебном процессе в
Одессе, на котором рассматривалось дело о риту-
альном убийстве». Однако Дора сожгла не всё. Она
сохранила записные книжки, последние дневники,
написанные во время прогулок по Берлину. Их она
149
Кэти Диамант
утаила, однако не потому, что предвидела их буду-
щую ценность. Они ничего не значили для нее. Для
нее главным был покой Кафки, который он обрел
во время акта сожжения. «В конце концов, — од-
нажды сказал он, — написанное человеком — это
всего лишь пепел прожитого».
Во время третьего и последнего приезда в Бер-
лин к Кафке его друг Макс Брод очень встревожил-
ся. Кафка все еще отлично держался и «упоминал о
болезни лишь в шутливом тоне», однако его здоро-
вье ухудшалось стремительно. Тем не менее ни он,
ни Дора не оценивали положение реалистически.
Буквально прикованный к постели, живущий в
унизительной бедности, поскольку «он зарабаты-
вал сущие гроши по контракту» с издательством
«Кузница», Кафка собирался выплачивать «семей-
ные долги». От своих родных в Праге, «отчаянно
волновавшихся за него», как писал Брод, Кафка
скрывал «правду о своих обстоятельствах».
«Невозможно было закрыть глаза на то, что фи-
зическое состояние Франца — несмотря на его ду-
шевное равновесие—ухудшалось», — сделал вывод
Брод. Ему было ненавистно разрушать берлинскую
идиллию, но, вернувшись из Берлина в Прагу, он об-
ратился к доктору Зигфриду Лёви, дяде Кафки, и со-
общил ему о критическом состоянии здоровья его
племянника.
Берлин-Целендорф
29 ФЕВРАЛЯ 1924 ГОДА
Был последний день февраля високосного года,
когда доктор Лёви на пару дней приехал в Берлин.
Франц настоял на том, чтобы дядя и Дора посети-
ло
Последняя любовь Кафки
ли в Берлине литературные чтения, которые в
лучшие времена не пропустил бы и сам. Кафка ос-
тался дома и позволил себе «вечерний разгул, ор-
гию» чтения. До возвращения Доры и дяди Зиг-
фрида он написал письмо Роберту Клопштоку,
которое не мог закончить уже целый месяц. Два
письма и «открытка где-то затерялись в комнате.
Ты их не получишь», — написал он и поблагода-
рил Роберта за «все хорошее, что ты обрушил на
меня (отличный шоколад, который я получил не-
сколько дней назад, впрочем, что таиться, — мы
получили)».
Доктор Лёви пришел в ужас от состояния пле-
мянника и стал настаивать на том, чтобы тот, если
хочет жить, немедленно покинул Берлин и отпра-
вился в санаторий, где ему будет обеспечен про-
фессиональный уход. Дядя был непреклонен, од-
нако Франц, поддерживаемый Дорой, отказался
ему верить. Он не был готов забыть о своей упор-
ной борьбе за независимость. Дора тоже не поже-
лала согласиться с дядиным вердиктом. И Кафка,
и Дора понимали, что для Франца возвращение в
Прагу означает конец. Они возлагали надежды на
другого врача, чье мнение опровергало мнение
доктора Лёви. Однако денег на лечение не было. И
выхода не было!
Берлин-Целендорф
4 МАРТА 1924 ГОДА
В начале марта в воздухе уже чувствовалась весна.
На вязах были видны почки, когда призванный на
помощь доктор Людвиг Нелкен шел к дому 25-26
на Хайдештрассе, чтобы по-дружески проконсуль-
151
Кэти Диамант
тировать больного. Когда Дора позвонила Нелкену,
ему вспомнилось собрание левых сил в Берлине, на
котором она выступала, деля эстраду с Анжеликой
Балабановой. Дора повелевала и убеждала, заводя
аудиторию, как думал Нелкен, своей «яркой еврей-
ской убежденностью» и личной ответственностью
за человечество.
Впервые Дора встретилась с Нелкеном в его род-
ном городе Бреслау в 1919 году, когда он еще был
студентом. Она говорила на идише и только учила
немецкий язык. Нелкен нашел ее симпатичной, его
привлекли «ее простота, своеобразие, ум». В Берли-
не они встретились вновь, когда он работал в Ев-
рейской больнице, а она воспитывала детей докто-
ра Бадта, возглавлявшего берлинскую общину
ортодоксальных евреев. Однако с тех пор Нелкен ее
не видел, поэтому удивился и обрадовался, когда
она позвонила ему. Дора попросила его приехать в
Целендорф, чтобы посмотреть ее друга Франца
Кафку, с которым она жила. У нас нет денег, сказа-
ла она. Может ли он приехать немедленно? Нелкен
не смог отказать Доре, такое отчаяние слышалось в
ее голосе.
Когда доктор Нелкен вошел в комнату, Кафка не
лежал в постели, «однако его состояние было ужас-
ное, — вспоминал впоследствии доктор Нелкен. —
Он облокачивался на подоконник, но дружески
улыбался, как будто жалел меня и хотел сказать:
“Молодой человек, зачем вы растрачиваете на меня
свое время и таланты? Это бесполезно. Мне нельзя
помочь”». В газетной статье, напечатанной в Изра-
иле в 1974 году, доктор Нелкен, «известный иеруса-
лимский врач», сожалеет, что не смог помочь Каф-
152
Последняя любовь Кафки
ке. «Если бы тогда был стрептомицин или любое
другое средство, оказавшееся весьма эффективным
в борьбе с туберкулезом! Но в то время в моем рас-
поряжении были лишь лекарства, облегчавшие ка-
шель и другие симптомы».
Из уважения к Доре доктор Нелкен не стал вы-
писывать счет, а Кафка в знак благодарности по-
слал ему книгу с дарственной надписью. Причем
не свою тоненькую книжку — ее он посчитал не-
достаточной для такого случая, — Франц подарил
доктору Нелкену большой красивый том Ремб-
рандта, который получил от издательства Курта
Вольфа в качестве прощального подарка при за-
крытии его счета.
Четвертого марта Доре исполнилось двадцать
шесть лет. Она осталась дома, как это теперь про-
исходило почти постоянно. Забросив занятия в
академии, она полностью посвятила себя Кафке, а
он неделями не показывался на улице. Прошло
больше месяца с тех пор, как сам он посетил по-
следнее занятие в академии. Только лежа в посте-
ли, он чувствовал себя хорошо. Когда же на какое-
то время вставал и пытался пройтись, то, писал
Кафка, «после первого шага они понимали чудо-
вищную рискованность затеи, отчего мысль мирно
похоронить себя заживо в санатории не кажется
такой уж неприятной. А потом она опять ужасает
меня, стоит представить, как я теряю свободу даже
в те несколько теплых месяцев, которые для свобо-
ды предназначены».
Дора стала брать на дом шитье и зарабатывать
немного денег. «Ему это нравилось, потому что тог-
да я оставалась дома, — говорила она позднее От-
153
Кэти Диамант
тле. — Он провожал меня испуганным взглядом, а
когда я доставала шитье, глаза у него зажигались и
он успокаивался, благодарно называя это моим по-
дарочком ему».
Когда Кафка больше не мог подниматься с по-
стели, они с Дорой продолжали читать вслух, на-
ходили новые способы порадовать друг друга.
«Мы довольно часто развлекались, руками изоб-
ражая разные картинки на стене», — вспоминала
Дора. Это была бесплотная игра света и теней,
они плясали и скакали по стене, подчиняясь Каф-
ке и Доре, которые импровизировали с сюжетами
и сценками из сказок и легенд. Бывало, они заиг-
рывались надолго, пока не сгорала последняя
свеча.
В последнем письме Роберту Клопштоку из Бер-
лина, написанном в первую неделю марта, Кафка
все еще отказывался покидать Берлин. «Я не хочу
в санаторий, не хочу в пансион, но что толку хо-
теть или не хотеть, если я не могу сопротивляться
лихорадке. Весь вечер и полночи температура 38.
А иначе, — продолжал Кафка, — одно удовольст-
вие было бы лежать на веранде и наблюдать, как
солнце справляется с двумя нелегкими, каждая
по-своему, задачами: разбудить меня и добраться
до природы (береза где-то над головой). Не хочу
уезжать отсюда, однако полностью отвергнуть
мысль о санатории тоже не могу». Больше нельзя
было игнорировать «многочасовой кашель по ут-
рам и вечерам и банку, наполнявшуюся доверху
каждый день, которая тоже вопияла о санато-
рии». Около кровати постоянно стоял кувшин для
154
Последняя любовь Кафки
мокроты. Отказываясь от санатория, Кафка гово-
рил о «боязни, например, жуткой обязательной
еды». В последнем письме Клопшток объявлял,
что собирается в Берлин, дабы заботиться о Каф-
ке. «Нет, никаких поездок, что за дикая мысль, —
ответил Кафка. — Мы всерьез думаем, что скоро
сами будем в Праге; если санаторий в лесу под Ве-
ной, действительно, возможен, тогда точно при-
едем».
Доктор Лёви постоянно звонил Францу по теле-
фону. Ему было непривычно то, что его медицин-
ские указания не выполняются. Он не хотел сда-
ваться, ведь речь шла о любимом племяннике.
Воспользовавшись своими связями, он добился по-
мещения Франца в санаторий в Австрии, причем
без всяких отсрочек и ожиданий — его уже ждала
там комната. «Дядя потребовал, чтобы я немедлен-
но ехал в Инсбрук, — писал Кафка, — и я сегодня
объяснил ему, почему предпочитаю ехать через
Прагу. Наверное, он согласится».
К пятнадцатому марта сражение за Берлин было
проиграно. В последнем письме родителям, по-
сланном из Берлина, Кафка все-таки попытался от-
ложить неизбежный отъезд на день-два: «До поне-
дельника я не управлюсь с приготовлениями,
значит, приеду на несколько дней позже. Решитель-
но, Роберту ехать не надо. Я знаю, он бы приехал с
удовольствием, и знаю по опыту, что быть рядом с
ним все равно что отдаться в руки ангела-храните-
ля, однако на сей раз дорога слишком коротка, что-
бы требовалось его присутствие. Пожалуйста, по-
старайтесь уговорить его не ездить... Дядиному
слуге совершенно не обязательно ждать в поне-
155
Кэти Диамант
дельник на вокзале, поскольку я не уверен, что при-
еду», — еще раз напоминает он о том, что может за-
держаться в Берлине.
Берлин-Целендорф
17 МАРТА 1924 ГОДА
В понедельник утром Кафка, тяжело опираясь на
Дору, в последний раз покинул свое пристанище и
направился к ожидавшему такси. С другой сторо-
ны Кафку поддерживал Роберт Клопшток, кото-
рый все-таки приехал в Берлин, несмотря на про-
тесты Кафки. Макс Брод ждал их на вокзале. Он
был в Берлине по случаю премьерного спектакля
переведенной им «Енуфы» в Оперном театре. Со-
провождать Кафку в Прагу предстояло ему, а не
Доре.
Дора не собиралась ехать в Прагу, так как
Франц не хотел везти ее в «дом, где начались все его
несчастья». Он боялся пренебрежительного отно-
шения к ней со стороны родителей, которых считал
на это способными. Ему была невыносима одна
мысль о том, как отец мог бы повести себя с Дорой,
какие чудовищные вещи мог бы ей наговорить. Во
многих случаях Кафка проявлял полную беспомощ-
ность, однако не теперь — он хотел защитить Дору
от своих родителей.
Жди, попеременно то просил, то приказывал ей
Кафка. Жди. Потом, когда он будет в санатории,
она приедет к нему. А тем временем он обещал пи-
сать каждый день. Дора стояла на платформе и смо-
трела, как поезд покидает вокзал, как он исчезает
вдали.
156
Последняя любовь Кафки
7
Самый страшный день
Кто сохраняет способность видеть
прекрасное, тот не стареет.
Франц Кафка. Из книги
«Разговоры Густава Яноуха
с Францем Кафкой»*
Берлин
Весна 1924 года
В Берлине начал таять снег. Громко пели птицы,
на деревьях набухали почки. Дора ничего этого не
замечала. Она тосковала по Кафке. Ей хотелось
слышать его завораживающий голос, сидеть у не-
го на коленях, закутавшись вместе с ним в его теп-
лый халат. Она все еще верила, что их разлука не
навсегда. Когда он уезжал, то обещал пробыть в
Праге не больше двух или трех дней. Дни превра-
тились в недели. Иногда Дора почти теряла надеж-
ду, однако не позволяла отчаянию долго властво-
вать над ней. Она старалась сосредотачиваться на
хорошем.
Кафка писал ей ежедневно, иногда по два и три
раза на день. Его письма делали ее счастливой,
словно он сам оказывался рядом. Частенько он как
будто мешкал, и она ощущала его невидимое при-
сутствие в комнате. Определенный час, его взгляд,
прикосновение его руки — и она забывала обо
* Перевод Е. Кацевой.
157
Кэти Диамант
всем на свете. «Мне надо быть осторожной, — поч-
ти тридцатью годами позже писала Дора в дневни-
ке о том, как живо представляет Кафку. — Иногда,
когда я вспоминаю какой-нибудь случай из нашей с
Францем жизни, то ускользаю в фантастический
мир, почти такой же осязаемый и напряженный,
как реальный».
Как сокровище, Дора хранила письма Кафки и
перечитывала их снова и снова. Самой большой ра-
достью было получать от него новые письма с ут-
ренней или вечерней почтой — или с той и дру-
гой, — на которых ее имя было написано его, не
похожим ни на какой другой, почерком. Фройляйн
Доре Диамант. По увеличивающейся стопке писем
и открыток она считала дни после его отъезда.
Кафка начал писать рассказ о мыши-певице по
имени Джозефина*. Он читал дневники Толстого, и
его волновала проблема, с которой он сталкивался
в сочинениях разных писателей, проблема «техни-
ческих ошибок», которые человек допускает по от-
ношению к себе. Он пытался прощупать эту про-
блему во всех деталях, подходил к ней со всех
сторон. Дора не знала никого, кто с такой же до-
тошностью, как Франц, искал бы решение. В такие
моменты Кафка напоминал ей великого талмудис-
та-мудреца или раввина, который не мог прийти к
решению простым путем, а должен был с бесконеч-
ным терпением и великим тщанием анализировать
более мелкие вопросы, пока его усилия не приноси-
ли результат. Однако кто знает, окончательный ли
это ответ? Что касается Кафки, то для него, с его че-
* «Певица Жозефина, или Мышиный народ».
158
Последняя любовь Кафки
стностью и святой справедливостью, всегда суще-
ствовала вероятность другой перспективы, еще од-
ного, «с другой стороны», подхода для каждого ре-
шения.
В другом письме Франц пересказал Доре сон, ко-
торый приснился ему накануне: «Разбойник с боль-
шой дороги унес его из комнаты в Берлине, запер
где-то на задворках и вставил кляп в рот. “Я знаю,
что потерялся, потому что ты не можешь меня най-
ти”». Потом, в своем сне, он вдруг обнаруживает,
что Дора рядом, совсем близко. Он делает попытку
освободиться, он уже считает себя свободным —
кляп вытащен, — и ему всего-то надо, что закри-
чать, чтобы она услышала его, «однако в этот мо-
мент вновь появляется разбойник и засовывает
кляп обратно».
Сон достиг цели. Дора услышала крик Кафки о
помощи и не могла ему отказать. Если Кафка и
дальше будет оставаться без нее в пражском роди-
тельском доме, он умрет. А Франц должен жить. Его
пугающий сон укрепил Дору в ее решении, напом-
нил ей о ее цели и прояснил будущее, в котором они
должны быть вместе. Это решение было основано
не на разуме, но на чувстве, и потому казалось
единственно возможным.
Едва Кафка в конце марта вернулся в Прагу,
Клопшток навестил его в родительском доме.
Франц полусидел в постели, со всех сторон подпер-
тый подушками. Рядом на подносе были нетрону-
тые свежие фрукты, соки и вода. Говорил он натуж-
ным шепотом. «Кажется, я начал понимать, что
зверь пищит, когда приходит его час, — сказал
он. — Я только что закончил рассказ об этом».
159
Кэти Диамант
Клопштоку очень хотелось прочитать его, одна-
ко смелости попросить не хватило. Вместо этого он
заговорил о другом, по большей части о собствен-
ных проблемах.
Венгерскому еврею, студенту-медику из Будапе-
шта, Роберту Клопштоку было всего двадцать пять
лет. У него уже обнаружили туберкулез, но пока
еще «не было внешних симптомов». Кафка оставил
его письменный портрет: «Высокий, сильный, ши-
рокоплечий, краснощекий, со светлыми волосами,
в одежде Клопшток казался излишне массивным».
Его детская внешность и взъерошенные волосы на-
поминали Кафке иллюстрации в классических не-
мецких книжках для детей, «честный и сильный, но
также мечтательный».
Впервые Кафка упомянул о Клопштоке, встре-
тившись с ним зимой 1921 года в санатории, нахо-
дившемся в Татрах, в письме Броду. Тогда Кафка
решил, что молодой человек «очень честолюбив,
умен и весьма одарен литературно. У него голод
на людей, какой бывает только у врачей милостью
Божьей». К тому же Клопшток оказался «антисио-
нистом», для которого «примерами были Иисус
Христос и Достоевский». Два месяца спустя, все
еще находясь в Матлиари, Кафка вновь написал
Броду о молодом человеке и попросил ему помочь.
Отец Клопштока умер, и Кафка предполагал, что
они заплатят за учебу Клопштока в своей alma
mater.
Когда после шестимесячного пребывания в са-
натории Кафка возвратился в Прагу, они с Клоп-
штоком часто обменивались письмами. Однажды
Кафка написал ему о новом лечении, прописанном
160
Последняя любовь Кафки
последним из его врачей, которого Кафка назвал
человеком, наделенным «чистым, детским любо-
пытством, свойственным почти всем докторам».
Кафка не всегда проявлял циничность в отношении
врачей и их методов лечения. «Я кончил тем, что
полюбил их, — говорил Кафка. — В конце концов,
значение имеет лишь то, что они делают все от них
зависящее, и чем меньше они могут, тем это трога-
тельнее». Еще Кафка говорил, что «иногда они пре-
подносят сюрпризы».
Во время визита молодого друга Кафка сказал
нечто такое, что поразило Клопштока до самой
глубины души: на третий день пребывания дома
Кафка начал замечать, что у него как будто горит
горло. Франц ощущал это в первую очередь, «ког-
да пил соки, и расстроился оттого, что болезнь за-
тронула гортань». Как студент-медик, специализи-
ровавшийся на болезнях легких, Клопшток сразу
понял, что это распространение туберкулеза.
Мрачный взгляд Кафки предполагал, что он тоже
это понял.
В течение трех недель Кафка оставался в роди-
тельском доме на Староместской площади. Макс
Брод являлся каждый день. «Приходи завтра в это
же время», — приказывал ему Кафка на прощание.
«Он хотел, чтобы я каждый день навещал его, — по-
зднее вспоминал Брод. — В другие времена он не
просил так настойчиво, так как отлично знал, на-
сколько я завален работой. А теперь он как будто
предвидел, что другого раза может не быть». Не-
смотря на «нежную заботу, какой его окружали» в
родительском доме, Кафка чувствовал себя побеж-
денным, и «ему становилось все хуже и хуже».
161
Кэти Диамант
Санаторий Винервальд. Ортман. Австрия
5 апреля 1924 ГОДА
Дора не приезжала в Прагу при жизни Кафки, тем
не менее большинство его биографов, начиная с
Брода, сообщают другое. Она отчаянно хотела и
всем говорила, что собирается поехать; но желания
Кафки были для нее законом. Когда она получила
известие об ужасном жжении у него в горле, все
еще было неопределенно, и вдруг, в последнюю ми-
нуту, решение было принято. Мнение дяди Кафки
возобладало, и Франца отправили в австрийский
санаторий без дальнейших переговоров и промед-
ления. Было зарезервировано место в известном и
очень дорогом санатории Винервальд в Ортмане,
что недалеко от города Перниц в Венском лесу. По-
ка другие обсуждали его шансы, Кафка тревожился
по поводу финансовой стороны дела. Дора незамед-
лительно покинула Берлин и отправилась в Вену,
где нашла комнату и стала ждать вестей о приезде
Кафки и точном месте назначения.
Седьмого апреля Кафка послал родителям от-
крытку, в которой описал санаторий Винервальд.
Подписавшись, он добавил: «Если кто-то будет го-
ворить с Дорой, то пусть она сообщит мне свой вен-
ский адрес, но не приезжает в Перниц (бесконеч-
ное путешествие), пока я не напишу ей».
Дора приехала в санаторий на другой день. Каф-
ка лежал в совершенно белой, стерильной комнате,
где принимал лечение. Прошло больше трех недель
после его отъезда из Берлина, и она испугалась,
увидев его. И тотчас поклялась, что никогда больше
с ним не расстанется. На открытке, которую Кафка
послал Броду, когда приехал в клинику, Дора сдела-
162
Последняя любовь Кафки
ла страшную приписку, прежде чем отправить ее:
«Состояние больного очень тяжелое».
Девятого апреля Кафка послал открытку родите-
лям, беспокоясь о непомерной дороговизне своего
лечения и интересуясь, не мог бы дядя, знакомый с
тамошним врачом, организовать десятипроцент-
ную скидку, как он обещал. «Д. со мной, и это очень
хорошо, — писал Кафка. — Она поселилась на фер-
ме поблизости, но всего на пару дней, а потом опять
вернется домой». В самом низу открытки Дора при-
писала: «Это еще неизвестно. Если будет возмож-
ность, я отсрочу отъезд. Тысячи благодарностей за
ваше милое письмо. Д.».
С Клопштоком Кафка обсуждал «лишь медицин-
ские проблемы — остальное слишком сложно». Ле-
чение было «восхитительно простым», писал Каф-
ка, хотя считал эту простоту «его единственным
достоинством». Он вкратце описал его: «От лихо-
радки три раза в день жидкий пирамидон. От каш-
ля — демопон (к сожалению, не помогает) и таб-
летки анестезина. Вместе с демопоном дают
атропин. Наверное, самая большая проблема —
горло».
Поначалу врачи в санатории Винервальд не
желали называть диагноз, и Кафка писал, что,
«заговаривая об этом, все становятся застенчивы-
ми, уклончивыми, у всех стекленеют глаза» и все
используют фразы типа: «набухает сзади», «ин-
фильтрация», «не злокачественная», — а потом
произносят, мол, «пока не могут выразиться опре-
деленнее». Кафка знал, что означают произноси-
мые врачами термины. В сочетании с «очень злой
болью» диагноз был очевиден. В приемном отделе-
163
Кэти Диамант
нии его попросили встать на весы. В зимней одеж-
де, при росте в шесть футов Кафка весил сто во-
семь фунтов.
Кирлинг
10 АПРЕЛЯ 1924 ГОДА
«Меня переводят в университетскую клинику на
Лазареттгассе 14, Вена IX, к профессору М. Хайеку. У
меня, похоже, до того раздулась гортань, что я не
могу есть. Говорят, будут колоть спирт в нерв, и не
исключено, что обойдется без операции», — напи-
сал Кафка на открытке, адресованной Клопштоку.
Пока Дора складывала вещи, Кафка проинформи-
ровал родителей о неожиданном решении: «Оче-
видно, что я бы не управился без Д.». Доре тоже ка-
залось, что ей нужна хоть какая-то помощь. Прежде
чем отправить открытку родителям Кафки, она
приписала: «Было бы хорошо, конечно, если это
возможно, чтобы дядя Франца или кто-нибудь дру-
гой приехал сюда».
Брод пришел в ужас от диагноза, поставленного
Кафке. «Самый страшный день, — написал он в
дневнике. — Десятого апреля реальность оказалась
страшнее всех моих прежних страхов. Тогда я уз-
нал, что Кафку перевозят из санатория Венвер-
вальд в Венскую клинику — у него обнаружили ту-
беркулез гортани».
Туберкулезные поражения в горле мешали Каф-
ке говорить. Задевавший голосовые связки воздух
причинял боль, словно острый нож. «Без глотка во-
ды, — писал он, — таблетки застревают в горле,
как осколки стекла». Тяжелым испытанием стало
проглотить хотя бы кусочек пищи. Тогда не было
164
Последняя любовь Кафки
ничего, что могло сколько-нибудь заметно облег-
чить эту боль, эти непрекращающиеся муки. «Анес-
тезирующие пилюли и спиртовые инъекции почти
не помогали».
Операция была последней отчаянной попыткой
спасти Кафке жизнь; предполагалось, что его будут
кормить через разрез на горле. Клопшток рекомен-
довал более сильные препараты, однако Кафка не
желал принимать их. «Я боюсь твоего кодеина», —
говорил он, признаваясь, что уже пробовал кодеин
в небольших дозах, но от него ему становилось
только хуже. В санатории его не обнадеживали и не
ободряли: «Интересно, как это видится внутри?» —
спросил он медицинскую сестру после того, как она
утром осмотрела его горло. «Как в кухне ведь-
мы», — честно ответила она.
Кафка спокойно принял свой смертный приго-
вор. Казалось, его больше тревожили будущие ог-
ромные расходы. «Это дорого, наверняка страшно
дорого», — писал он Максу Броду, прежде чем по-
кинуть санаторий. Чтобы как-то помочь в оплате
счетов, он попросил Брода предложить его послед-
ний рассказ «Певица Жозефина, или Мышиный
народ» их общему приятелю Отто Пику, литера-
турному редактору «Прагер пресс»: «“Жозефина”
должна немного помочь, другого выхода нет. Если
он возьмет ее, пожалуйста, пошли ее потом в
«Кузницу», если не возьмет, пошли немедленно.
Дора со мной. Привет твоей жене, Феликсу и Ос-
кару».
В первый раз Кафка настоятельно просил Брода
организовать публикацию, и Макс все сделал, что-
бы помочь другу — как и Отто Пик. Рассказ «Певи-
165
Кэти Диамант
ца Жозефина, или Мышиный народ» был опублико-
ван в литературном приложении к «Прагер пресс» в
пасхальное воскресенье.
В четверг утром, когда Кафке предстояло пере-
езжать в Вену, было холодно и дождливо. Громы-
хало черное небо, дул ветер, и холодный туман
стирал все краски. Открытый автомобиль остано-
вился у входа в огромный санаторий, и Дора не по-
верила своим глазам. В такую погоду в открытом
автомобиле? Поездка от Перница до Вены занима-
ла почти четыре часа. Кафка называл ее «беско-
нечной». Несмотря на возражения Доры, ничего
нельзя было изменить; другого транспорта не бы-
ло. Дора усадила Кафку на заднее сиденье большо-
го «бенца» и накрыла двумя теплыми одеялами.
Открытый «бенц» тронулся с места, и ветер задул
еще сильнее. Дора встала перед Кафкой и простоя-
ла так все время, защищая его от ветра и дождя
собственным телом.
Вена
н апреля 1924 ГОДА
Расположенная на горе, откуда открывался вели-
колепный вид на город, Университетская клиника
в Вене считалась самой лучшей и «самой красивой
ларингологической клиникой в мире». Едва при-
ехав, Кафка был унесен служителями в белых ха-
латах. Доре не разрешили следовать за ним, ей
надлежало оставаться снаружи до официального
посещения. Тогда она отправилась в город. У нее
были деньги, которые ей дал Франц, и она, сняв
номер в отеле «Бельвю», стала ждать следующего
дня.
166
Последняя любовь Кафки
Университетская клиника, которой руководил
многоуважаемый профессор Маркус Хайек, больше
напоминала военный лагерь, чем больницу, и док-
тор Хайек вел себя как главнокомандующий ар-
мией врачей и их помощников. Кафку поместили в
просторное отделение, где стояли кровати с умира-
ющими. Посещения строго ограничивались двумя
часами в день. Сколько было можно — и даже боль-
ше, — Дора находилась у постели Кафки.
В первый же день пребывания в клинике Каф-
ка написал короткое письмо родителям: «Здесь
обо мне очень хорошо заботятся, мной занимают-
ся лучшие врачи, какие только есть в Вене». Потом
он прервал письмо, пытаясь уверить родителей,
что ему уделяется особое внимание: «Я не могу
писать. Дора постоянно спрашивает, что мне при-
нести». На другой день, двенадцатого апреля,
Кафка опять написал родителям: «Дора находится
со мной с двух до четырех, на самом деле она при-
ходит в час, что, боюсь, может разрушить всю
здешнюю систему». Пока Кафка был в состоянии
терпеть, он отказывался от таблеток и болезнен-
ных инъекций, однако в этот день сообщил, что
примет одну таблетку. «Потом посмотрим», — на-
писал он.
В тот день — еще не закончились часы посеще-
ний — из Праги приехал Карл Герман, муж Элли.
Он оставался в Вене два дня, желая убедиться, что
лечение идет правильно и урегулированы необхо-
димые финансовые отношения. Прежде чем отпра-
вить открытку, Дора приписала: «Приехал герр Гер-
ман. Теперь все будет в порядке». После того как в
письме Францу ей был передан теплый привет, До-
167
Кэти Диамант
ра осмелилась прибавить от себя еще три слова:
«Франц весел и жизнерадостен».
На другой день Дора вновь сделала приписку в
открытке Франца, уже третьей по счету после его
переезда в Вену. Она просила его родителей при-
слать, если это возможно, «ватное, или какое-
нибудь попроще, одеяло и подушку. У него тут
больничное, а он, как вам известно, немного из-
балован».
«У меня все нормально, Карл подтвердит. Мне
уже сделали три укола, но не сегодня, что, конеч-
но же, особенно приятно», — сообщил Кафка ро-
дителям пятнадцатого апреля. Он рассказал об
обильной пище, признаваясь, что только он
один — в отличие от всех остальных — ею наслаж-
дается. «Например, если взять сегодняшний обед,
то у меня был куриный суп с яйцом, цыпленок с
овощами, бисквитный кекс со взбитым кремом и
банан, я не преувеличиваю. Правда, вся больница
живет иначе, но только потому, что для нее гото-
вит не Д.».
Однажды Кафка показал Доре веселого, счаст-
ливого человека с пушистыми усами и горящими
глазами, лежавшего по другую сторону. Из горла
у него торчала трубка, однако во всем остальном
он казался крепким и здоровым. Он ходил по па-
лате, болтал с другими больными и, как казалось,
неплохо проводил время. Кафку особенно пора-
зил его чрезмерный аппетит. Поскольку сам он не
мог есть, не ощущая боли, ему доставляло огром-
ное удовольствие наблюдать за теми, кто ел со
смаком.
i68
Последняя любовь Кафки
Когда Дора появилась на следующий день, она
сразу заметила, как почернел Кафка. Она еще не ус-
пела ни о чем спросить, как он уже махнул рукой на
пустую койку веселого человека, который ночью
умер. «Он не был потрясен, скорее его это разозли-
ло, — сообщала Дора, — словно он не мог понять,
как такой жизнерадостный человек мог умереть».
Ее это напугало. До конца жизни она не могла за-
быть «злую, ироничную усмешку» Кафки.
В тот же вечер, оставшись одна в своей комнате
в отеле «Бельвю», Дора написала свое первое пись-
мо родителям Кафки: «Дорогие папа и мама Фран-
ца! Простите меня за то, что я позволяю себе напи-
сать вместо него. Я знаю, что такое ни в коем
случае не должно быть, но это лучше, чем ничего».
Она извинилась за то, что Кафка не написал им
сам. Он спал, когда она пришла, и ей не хотелось
его будить. Обычно Франц писал письма в ее при-
сутствии, чтобы она могла сразу отнести их на поч-
ту. Часы посещений «пролетают незаметно, — пи-
сала Дора. — Первую часть он проспал, а другую
часть проболтал, так что у него не осталось време-
ни на болтовню [с вами]. Это моя вина!.. — И обе-
щала: — Завтра он напишет сразу же... Францу
лучше, — сообщала она. — Благодаря лечению,
боли в горле стали заметно слабее. Есть теперь го-
раздо легче, и он в хорошем настроении. Мы наде-
емся в скором времени покинуть клинику, когда
он почувствует, что начал выздоравливать». Дора
закончила открытку словами благодарности: «На-
деюсь поблагодарить вас лично за доброе отноше-
ние, которое вы выказываете мне. Ваши приветы
мне очень дороги. Думаю, вы понимаете, какое
169
Кэти Диамант
счастье даруете мне. Самые добрые пожелания
всем от Франца и меня». Подписалась она одной
буквой «Д».
Каждую ночь в палате кто-нибудь умирал. На
седьмой день пребывания Кафки в клинике ран-
ним утром умер его сосед. Его звали Йозеф Шрам-
мель. Всего на один год старше Кафки, он был са-
пожником, несчастным мужем и отцом троих
детей. Едва Дора пришла, как Кафка молча показал
ей на пустую кровать напротив. Потом жестами,
выражением лица, записками рассказал ей о смер-
ти сапожника и «потрясающем терпении священ-
ника, который сидел около умирающего, произно-
ся слова утешения, до самого конца, когда все
врачи уже давно сбежали».
«Я сегодня несколько раз плакал без всякой ви-
димой причины», — признавался Кафка в открыт-
ке, адресованной Броду. Было ясно, что физическое
здоровье Кафки улучшается, благодаря лечению
доктора Хайека, однако его эмоциональное состоя-
ние ухудшалось с каждой следующей смертью в па-
лате.
Брод в Праге делал все, что мог. Испуганный от-
четами Доры, Макс писал известным врачам и дру-
гим влиятельным гражданам Вены, включая Франца
Верфеля, чтобы организовать отдельную комнату
для своего друга. Верфель тоже сделал, что мог, для
начала послав Кафке дюжину роз и экземпляр своей
последней книги об итальянском композиторе Вер-
ди. Прежде чем отправиться в Италию, где его роман
произвел сенсацию, он уговорил свою приятельни-
цу, врача, осмотреть Кафку и написал письмо докто-
170
Последняя любовь Кафки
ру Хайеку с просьбой перевести его друга в отдель-
ную комнату.
На профессора Хайека не произвели впечатле-
ние заступничества в отношении Кафки, и он отка-
зался предоставлять больному особые условия. На
просьбу Верфеля он отреагировал холодно: «Мне
писал некий Верфель, мол, я должен особенным об-
разом отнестись к Кафке. Я знаю, кто такой Кафка.
Это пациент №12. А кто такой Верфель?»
Дора написала Клопштоку, информируя его о
жестких ограничениях, удручающе действовавших
на Кафку, и спрашивая совета относительно какой-
нибудь другой клиники, где она могла бы не боять-
ся за его эмоциональную стабильность. От одного
лишь предположения Доры насчет лечения естест-
венными средствами без лекарств Клопшток впал в
панику и тотчас послал длинное письмо Оттле, в
котором настоятельно просил ее связаться с Дорой,
чтобы та ни при каких условиях не увозила Кафку
из клиники Хайека.
Сообщая родителям о состоянии Франца, Дора
старалась сохранять веселость и быть предельно
деликатной, не посвящая их в худшее. Кафка весил
меньше ста фунтов, однако после того как он про-
вел неделю в клинике, у Доры появились хорошие
новости. Регулярные впрыскивания раствора двад-
цатипроцентного ментолового масла сделали свое
дело, симптомы стали менее болезненными, и опе-
рацию как будто отменили за ненадобностью. Каф-
ка вновь мог глотать твердую пищу и даже ел мясо,
так как ему требовался белок.
Дора написала матери Франца, которая всегда
волновалась из-за того, как питается ее сын: «Пища
171
Кэти Диамант
в клинике совсем не так плоха, как можно было бы
вообразить. На завтрак всегда дают жирное молоко
или какао на выбор. На второй завтрак — яйца.
Обед я готовлю сама. Как правило, это куриная или
телячья котлета, картофельное пюре с маслом и яй-
цом, цветная капуста или молодой горошек. На де-
серт сладкий пирог с кремом, иногда еще бананы
или яблоки. На полдник какао или молоко и булоч-
ки с маслом. На ужин всегда дают что-нибудь по-
добное и яйца».
Шестнадцатого апреля Кафка и Дора написали
еще одну открытку родителям Франца: «Погода
прекрасная, весь день открыто окно. Я второй день
отказываюсь от уколов, и причиной этому прекрас-
ная погода». Он уже начал страдать от жажды, ко-
торая больше всего будет его мучить перед смер-
тью. «Если хотите добрый совет, пейте побольше
воды. Я пренебрегал этим, пока мог, а теперь мне
нельзя много пить. В остальном жизнь меня радует,
хотя это жалкая компенсация за военную жизнь,
которую мне не было суждено узнать». В Вену при-
ехал Феликс Вельч и принялся искать для Кафки ме-
сто, где был бы идеальный уход. От известного спе-
циалиста ему стало известно о небольшом частном
санатории в Кирлинге, что недалеко от Клостер-
нойбурга в пригороде Вены. Утром Дора первым де-
лом поехала в Кирлинг и провела там полдня, убеж-
дая себя, что Францу там будет хорошо, а «лечение
он будет получать в точности такое же, как в клини-
ке, но при этом находясь в отличном месте», — пи-
сала она Юлии.
Решение было принято. «В субботу Франц пере-
езжает в санаторий, — сообщила Дора. — Он в
172
Последняя любовь Кафки
двадцати пяти минутах езды от Вены. Франца бу-
дет навещать врач. Я была там сегодня. Мне уда-
лось достать чудесную комнату с балконом на юж-
ной стороне. Вокруг лес, санаторий расположен
самым удачным образом. Начиная с субботы, наш
адрес: Санаторий доктора Хоффмана, Клостерной-
бург, Кирлинг».
Идея переезда вызвала скандал. Профессор Хай-
ек не собирался отпускать Кафку без борьбы. Он
справедливо утверждал, что лечение в санатории
не идет ни в какое сравнение с лечением в клинике.
Верфель сообщил Броду: «Профессор Хайек настаи-
вает на том, что единственный шанс для Кафки ос-
таться в живых, это не покидать клинику, потому
что там всегда под рукой все нужные лекарства и
можно сделать любые процедуры. Он выдержал на-
стоящую битву против отъезда Кафки».
Тем не менее Дора и Кафка твердо стояли на
своем. «Завтра он переедет в санаторий, — восем-
надцатого апреля сообщила Дора родителям Каф-
ки. — Все врачи и друзья за это решение, — слука-
вила она. — Со следующим письмом пришлю вам
виды санатория, чтобы вы сами убедились, какой
он красивый. Если еда Францу не понравится, я
уже все устроила. Санаторий маленький, и там
учитываются пожелания постояльцев... Я совер-
шенно убеждена, что лето на воздухе, на чистом
воздухе, а также хороший уход залечат все раны,
которые Берлин и «отъезды и приезды» нанесли
Францу. Всего доброго, с самыми лучшими поже-
ланиями, Д.».
Посреди этой кутерьмы пришло письмо от Клоп-
штока. Он бросает занятия медициной и едет в Вену
173
Кэти Диамант
помогать Доре ухаживать за Кафкой. «Роберт, доро-
гой Роберт, — мгновенно отозвался Кафка, — ниче-
го такого не надо, не надо мчаться в Вену... С тех
пор, как я покинул роскошный, унылый, но неэф-
фективный (хотя замечательно расположенный) са-
наторий, я чувствую себя лучше; процедуры в кли-
нике (если не считать деталей) пошли мне на
пользу, боль утихла, жжения я не чувствую. В суббо-
ту, если все будет хорошо, собираюсь переехать в са-
наторий доктора Хоффмана. Это в Кирлинге, рядом
с Клостернойбургом, Нижняя Австрия».
Не в силах переубедить Кафку и Дору, профес-
сор Хайек был вынужден уступить. С неохотой по-
ставив свою подпись, он отпустил больного номер
двенадцать «домой» и умыл руки.
Кирлинг. Нижняя Австрия
19 апреля 1924 года
Суббота девятнадцатого апреля была во всех смыс-
лах прекрасным днем. Пригревало солнце, в пер-
вый раз настоящее весеннее солнце осветило Вену,
северо-западный ветер нежно покачивал легкие
облака. Путешествие в маленький частный санато-
рий доктора Хоффмана ничем не напоминало ужас-
ный переезд в Вену девятью днями раньше.
У этого путешествия был приятный, пьянящий
привкус удачного бегства. Кафка излучал счастье.
Он жадно вдыхал свежий воздух предместья Вены,
когда они покинули город и направились в сторону
своего нового санатория. Ранние цветы украшали
поля и луга яркими мазками. Прошлое осталось по-
зади. Впереди было будущее, которое в первый раз
за долгое время казалось им светлее и счастливее.
174
Последняя любовь Кафки
8
Начиналось —
ЛУЧШЕ НЕ ПРИДУМАТЬ
Моя жизнь была гораздо лучше, чем
у многих, поэтому и смерть будет в
той же пропорции ужаснее, чем у
многих.
Франц Кафка.
Из письма Максу Броду
Санаторий Хоффмана. Кирлинг
19 апреля 1924 ГОДА
Частная клиника и санаторий доктора Гуго Хофф-
мана располагались в деревне Кирлинг, недалеко
от города Клостернойбург и в тридцати минутах ез-
ды от Вены. Сам санаторий находился рядом с поч-
той, в невзрачном трехэтажном доме № 187 по Га-
уптштрассе, главной улице Кирлинга.
Дора и Кафка вошли в высокую узкую дверь,
находившуюся, как ни странно, на правой стороне
здания. Расположившийся рядом с лестницей лифт
поднял их на второй этаж, где была комната Каф-
ки. Когда нажали на кнопку, старый лифт страшно
зашумел, его затрясло, словно началось землетря-
сение, послышались скрип, скрежет металла. Ме-
таллическое чудовище потребляло много электри-
чества, оставляя почти ни с чем деревню, более
того, в соседних домах тотчас начинал мигать свет.
Таким образом новость о новом клиенте в санато-
рии доктора Хоффмана мгновенно распространя-
лась по округе.
175
Кэти Диамант
Начиная с 1913 года, частная клиника Хоффмана
специализировать на легочных болезнях, однако
медики относились к ней с пренебрежением. Зато у
нее была отличная репутация в отношении кухни,
возможного уединения, и, если не считать умирав-
ших пациентов, она была больше похожа на отель,
которым вскоре и стала. Из двенадцати простор-
ных солнечных спален с отдельными балконами от-
крывался роскошный вид. Вдоль деревянных перил
алела герань. Наверху были комнаты поменьше для
гостей и родственников, и в одной из них посели-
лась Дора. Помимо великолепного вида, открывав-
шегося с балкона, главное очарование санатория
для Кафки заключалось в низкой цене, всего «один-
надцать—пятнадцать крон в день».
Спальня Кафки выходила на южную сторону.
С раннего утра до примерно двух часов дня бал-
кон был освещен солнцем. Здесь Кафка мог ле-
жать, что, собственно, и было предписано тубер-
кулезникам, которые не спускались в общий
солярий на цокольном этаже. С балкона Кафка
мог видеть сад с ухоженными розами на зеленых
лужайках. Позади розария возвышалась стена из
сосен и елей, а еще дальше была украшенная цве-
тами долина Майталь, в которой протекал ручей
Кирлингсбах. Во второй половине дня, удлиняясь,
солнечные лучи, словно золотые прожекторы,
сверкали между деревьями, озаряя виноградники
и, еще дальше, Винервальд — Венский лес.
В простой, чистой спальне высокий потолок и
стены были выкрашены в белый цвет. Собственно,
все (включая мебель) было белым, кроме пола на
176
Последняя любовь Кафки
террасе, выкрашенного в отвратительный оттенок
желтого. Приходилось смотреть наверх.
Кирлинг
Первый день Пасхи. 20 апреля 1924 года
Кафка хотел как можно больше времени прово-
дить вне спальни. С ноября прикованный к посте-
ли, в лучшем случае к своей комнате, он хотел по-
чувствовать ветер, подышать свежим воздухом,
вновь стать свидетелем весеннего возрождения
природы. Ему даже хватило сил совершить корот-
кую прогулку по деревне и получить такое удо-
вольствие от экскурсии, что он задумался о более
продолжительном исследовании соседних мест.
Тогда Дора наняла лошадь с коляской, и днем Каф-
ка отправился в путь, увлеченный прекрасными
пейзажами и деревенскими запахами, соседними
фермами и лесами. На другой день вновь похоло-
дало, и у Кафки повысилась температура. Больше
он не покидал комнату.
Двадцать третьего апреля Дора послала от-
крытку Элли, сестре Кафки, с извинениями, что не
смогла ответить сразу на письмо ее мужа Карла.
«Вчера Феликс Вельч вернулся в Прагу, так что он
наверняка обо всем рассказал вам, — писала До-
ра. — Горло не внушает опасений, по крайней ме-
ре при поверхностном осмотре. Хуже дело обстоит
с температурой: 38,5-39 градусов. Днем темпера-
тура почти нормальная. Ужаснее всего то, что со
вчерашнего дня Франц впал в уныние из-за лихо-
радки».
Вооруженная рекомендациями от Брода и
Вельча, Дора на следующий же день собиралась
177
Кэти Диамант
поехать в Вену, чтобы договориться там с двумя
врачами, специалистами по соответствующим за-
болеваниям, насчет приезда в Кирлинг и осмотра
Кафки. «У меня большие надежды на этих двух
врачей», — сообщала Дора. Один специализиро-
вался на болезнях горла, другой — на болезнях
легких. Им надо «ужасно много платить», — писа-
ла она, однако этих докторов настоятельно реко-
мендовали. Пульмонолог Оскар Бек «считается
чуть ли не гением».
Доре и Кафке отчаянно хотелось верить в чудо,
и они не всегда прислушивались к мнению меди-
ков. Например, Дора писала Элли: «К сожалению,
пришлось прервать нетрадиционное лечение, по-
скольку в санатории это запрещено». Прежде чем
попрощаться, она попросила: «Нельзя ли немедлен-
но достать перину для Франца? Здесь очень холод-
но и иначе невозможно открыть окно, что абсолют-
но необходимо. И еще его газеты. Ему совершенно
нечего читать, и он становится очень раздражи-
тельным из-за этого... Ваша Д., которая очень вас
любит», — подписалась она.
В конце апреля родители Кафки попросили До-
ру известить их о состоянии сына. Тогда Дора и
Кафка вместе сочинили ответ, и Дора написала:
«Хорошо, что вы попросили меня обо всем вам рас-
сказать. Я горжусь этим. Правда, жаль, что это ли-
шает вас настоящей радости. Однако надеюсь, это
не продлится долго. Еще немного времени, и Франц
вновь будет исполнять свой долг. А пока он еще
слаб и у него каждый день поднимается температу-
ра. С горлом никаких перемен. Ему трудно гово-
рить, но со всем остальным более или менее в по-
178
Последняя любовь Кафки
рядке. Кашель тоже не очень его мучает. Вот если
бы опять вышло солнце! Тогда выздоровление пош-
ло бы намного быстрее. Солнце будет! Сегодня на
улице гораздо тише, чем вчера. — Она закончила
писать, не зная, что Франц тоже намерен добавить
несколько слов. — Франц сердится, потому что я ос-
тавила ему совсем мало места». И она передала ему
открытку.
Кафка написал на той стороне, где обычно пи-
шут адрес: «Дорогие папа и мама, письма идут сю-
да долго и отсюда тоже долго, так что не расстраи-
вайтесь. Лечение пока — мешает лихорадка —
состоит из приятных компрессов и ингаляций. От
инъекций с мышьяком я отказался. Не думайте,
будто лихорадка очень злая; например, рано утром
у меня з6,6°».
В конце недели Кафка написал Броду, желая по-
благодарить его за помощь и щедрость: «Мое состо-
яние сносное; опять могу глотать. Две твои посыл-
киг особенно вторая, доставили мне большую
радость, и маленькие книжки как раз то, что надо».
Тоненькие книжки, которые прислал Брод, были
почти невесомыми и представляли собой жемчу-
жины классической литературы. «Ты очень добр ко
мне, особенно в последние две недели, и я в долгу у
тебя, — продолжал Кафка. — Я очень слаб, но обо
мне отлично заботятся».
Медицинская помощь была весьма ограниче-
на в санатории. Доктор Хоффман ничем не мог
помочь Кафке. Как признавал сам Кафка в пись-
ме родителям, это был «больной старик, который
не может уделять мне много времени». Другой
врач жил в Вене и, хотя работал в Клостернойбур-
179
Кэти Диамант
ге, мог лишь время от времени наезжать в клини-
ку. Поскольку Франц Верфель и Феликс Вельч, а
также Макс Брод развивали бурную деятель-
ность, стараясь обеспечить Кафку качественным
лечением, то вставал вопрос о других санаториях
и клиниках. Однако, несмотря на неважное лече-
ние в санатории Хоффмана, Кафка положил ко-
нец разговорам о переезде куда-либо, написав
Максу: «Сейчас я не в силах никуда ехать». Он чи-
тал роман Верфеля, но «очень медленно», так как
очень уставал: «Нормальное состояние для моих
глаз — закрытое, однако мне доставляет удоволь-
ствие полистывать книги и журналы... Будь здо-
ров, мой дорогой, добрый Макс», — закончил он
письмо.
Сестры и родители Кафки каждый день звони-
ли в санаторий, чтобы получить свежую информа-
цию о здоровье Франца, да и Дора продолжала им
писать. В конце апреля от нее получили такое
письмо: «Ужасно, что выздоровление Франца за-
тягивается из-за плохой погоды. Я очень надеюсь
на лучшее в скором будущем, как только минут
холода. Воздух тут чудесный, даже несмотря на от-
вратительно постоянную непогоду, только тут
чувствуешь, что дышишь здоровым воздухом. Еда
тоже замечательная, особенно с тех пор как мне
самой разрешили иногда готовить что-нибудь
вкусненькое».
Родители Кафки начали понимать, насколько
присутствие Доры важно для их сына, и они были
благодарны ей за это. Дора тоже была благодарна
им. «Надеюсь поблагодарить вас лично и самым
сердечным образом за вашу доброту и любовь. На-
180
Последняя любовь Кафки
писанные слова слишком холодны. Думаю, вы по-
нимаете, как я счастлива, когда получаю от вас
привет».
По пути в Кирлинг
I мая 1924 ГОДА
Дора заполняла открытку в поезде, когда ехала в
Клостернойбург. Она хотела отослать ее прежде,
чем увидится с Францем, чтобы он не узнал, что
она написала: «Он ни за что не должен об этом
знать, — предупредила она Элли. — Сразу к делу.
Мне нужны деньги. Я еду из Вены, где нашла вра-
ча. Это очень дорогой врач, но заплатить ему при-
дется всего один раз. Осмотрев Франца, он орга-
низует все необходимое. — У нее еще оставалось
немного денег, этого она не скрывала, однако не
хотела попасть в положение, когда могут возник-
нуть непредвиденные расходы. — Я сказала Фран-
цу, что денег нам хватит еще месяцев на пять.
Иначе он не позволил бы мне. —Дору подталкива-
ли страх и надежда. — Я очень многого жду от это-
го врача».
Два дня спустя Дора повесила телефонную труб-
ку и посмотрела наверх, туда, где была комната
Кафки и где он теперь мучился от боли. Что делать?
Она ни за что не передаст ему слова доктора Бека.
Ей требовалось мнение еще одного специалиста. И
она вспомнила о Клопштоке. Может быть, он смо-
жет приехать?
В Вене почтенный пульмонолог доктор Бек поло-
жил телефонную трубку. Он был огорчен упрямст-
181
Кэти Диамант
вом Доры, ее нежеланием признавать профессио-
нальное мнение не только его самого, но и докто-
ра Ньюмана. Молодая женщина не в силах осо-
знать, насколько безнадежно положение Кафки. И
доктор Бек решил, что его профессиональный
долг сообщить родителям Кафки о создавшемся
положении, поскольку молодая женщина не явля-
ется женой Франца Кафки. У нее добрые намере-
ния, это он понимал, однако сейчас ей не до логи-
ки. Доктор Бек адресовал свое послание Феликсу
Вельчу:
Вчера фройляйн Диамант вызывала меня в Кирлинг к
доктору Кафке, так как у него вновь появились острые
боли в горле, особенно при кашле. Когда он пытается
что-то съесть, боли усиливаются до такой степени, что
он практически ничего не может проглотить. Мне при-
шлось сказать, что это распространение туберкулеза, за-
девшего часть надгортанника. В этом случае вопрос об
операции даже не поднимается, и я посоветовал больно-
му спиртовые инъекции в nervus laryngeus superior.
Сегодня фройляйн Диамант вновь звонила мне, что-
бы сообщить о временном успехе этого лечения, но так-
же и о том, что боли возобновились с прежней силой. Я
посоветовал фройляйн Диамант увезти больного в Пра-
гу, поскольку профессор Ньюман также считает, что
жить больному осталось не больше трех месяцев. Фрой-
ляйн Диамант отвергла этот совет, так как она думает,
будто в этом случае больной сразу же осознает, насколь-
ко серьезно его положение.
Ваш долг сообщить родственникам о том, что поло-
жение больного очень серьезное. Психологически я мо-
гу понять, что фройляйн Диамант, которая блюдет ин-
тересы больного самым жертвенным и трогательным
образом, считает себя обязанной вызвать почти всех
182
Последняя любовь Кафки
без исключения врачей в Кирлинг. Поэтому мне при-
шлось ясно дать ей понять, что в том состоянии, в ка-
ком пребывает доктор Кафка, ему никто не может по-
мочь, и следует лишь облегчать его страдания морфием
или пантопоном.
На другой день Дора отправила еще одно пись-
мо Элли. Ей было неприятно его писать, но обе-
щание есть обещание. Что же сказать? «Ничего не
изменилось, — вывела она первые слова. — Бла-
годаря уколам он может немного спать. У меня
лишь одно желание — избавить его от мучений. С
другой стороны, я боюсь, что из-за теперешних ле-
карств природа будет лишена своих последних
возможностей. Медицине больше нечего предло-
жить Францу. А у меня еще осталась надежда.
Франц должен жить. У него надежда тоже живет в
сердце, и ее — так же, как Франца — нельзя сбро-
сить со счетов. Извини, я не смогу писать каждый
день. Это нельзя вынести. Пожалей меня. — Тем
не менее Дора хотела закончить письмо на более
оптимистической ноте, поэтому сделала приписку
по краю открытки. — Вчера у нас было несколько
счастливых часов. Ему захотелось вина. Когда я
принесла его, Франц выпил его с очевидным на-
слаждением, столь необычным теперь, не почув-
ствовав боли, и мне было радостно смотреть на
него. Если бы Клопшток мог приехать, у нас что-
нибудь получилось бы», — приписала она на обо-
роте.
В письме матери Дора ни словом не упомянула
ни о состоянии Франца, ни о совете врачей. Вмес-
то этого она рассказала о погоде, которая «поме-
нялась в лучшую сторону — стучу по дереву.
183
Кэти Диамант
Франц лежит на балконе, на солнышке, и, кажется,
спит. Если его не будить, то он ничего не напи-
шет». Она поблагодарила Юлию за посылки и пе-
рину, которая пришлась очень кстати. «Мы каж-
дый день радуемся ей. — Франц не проснулся,
когда она закончила открытку. — С одной сторо-
ны, жаль, но, с другой, чудесно, что он может не-
много поспать. — Дора поблагодарила Юлию за
приветы от родственников и сама передала горя-
чий привет всем. — Неужели я в самом деле заслу-
живаю вашу доброту и любовь?»
В тот же день Дора написала Оттле, наконец-то
выплескивая свое отчаяние. Оттла ненадолго при-
езжала в конце апреля, и с тех пор Дора ей не писа-
ла. «Дорогая прекрасная Оттла, иногда мне хочет-
ся, чтобы Францу стало лучше ради того, чтобы ты
была счастлива... но лишь иногда. Мои способнос-
ти чувствовать и думать ужасно ослабли, — жало-
валась Дора, прося Оттлу, чтобы она не обижалась
из-за отсутствия писем. — Ты очень добра ко мне.
Мне надо больше думать о тебе, чаще писать, зво-
нить. Но я не могу, клянусь Богом, не могу. И это не
моя вина. Не знаю чья».
Дора все время говорила и писала о лучшем,
счастливом будущем, которое непременно наста-
нет. «Я всей душой верю, что оно придет, — писала
она. — Несмотря ни на что. Случаются такие мо-
менты, которые подают надежду. — Оттле трудно
было в это поверить, как считала Дора, ведь она да-
леко. — Когда находишься рядом и видишь мгно-
вения счастья, верить легче. Ты тоже должна ве-
рить. Верь — как я, — что все еще повернется к
лучшему, и тогда так и будет. Иначе просто быть не
184
Последняя любовь Кафки
может. И нечего об этом говорить, — стояла на
своем Дора. — Я твердо убеждена, что самое Не-
возможное из Невозможного не может устоять пе-
ред Абсолютной Необходимостью. Если бы только
я могла отдать тебе мое сердце, в котором одна
лишь надежда!»
Доре стало гораздо легче, когда Роберт Клоп-
шток, доказав свою любовь и верность, по словам
Брода, отложил свои занятия (которые в дальней-
шем привели к важным достижениям в лечении
легких), чтобы полностью посвятить себя уходу за
Кафкой. Какое-то время он жил в комнате наверху.
«Присутствие здесь Клопштока сказывается поло-
жительным образом», — сообщала Дора в письме
Оттле. Семья финансировала поездку Клопштока
из Праги, однако его пребывание в санатории эко-
номило деньги, говорила Дора. «Благодаря ему, мы
очень много экономим, во всяком случае, как мы
(Клопшток и я) подсчитали, на процедурах, без ко-
торых Францу плохо и которые прежде проводили
медицинские сестры, работающие в санатории. С
тех пор, как он здесь, он сам делает назначения и
приходит с ночными визитами, за которые прежде
приходилось платить отдельно!»
И все-таки Дора опять вынуждена просить де-
нег. По ее словам, возникла «насущная необходи-
мость, правда, пока еще не смертельная. Она запла-
тила за следующую неделю, и у нее еще немного
денег осталось, «однако будет неловко, если воз-
никнут затруднения, и срочно понадобится за что-
то заплатить».
Роберт взял на себя задачу писать родителям и
сестрам Кафки. Первое письмо он отправил матери
185
Кэти Диамант
Кафки, написав его несколько экспансивно: «Доро-
гая мадам. Моя дорогая мадам! Благодарю вас за
теплые слова и сообщаю вам...» Он сообщил о но-
вом молодом враче, профессоре Щасны, который
приехал в санаторий осмотреть Кафку. Тот был на-
строен в высшей степени оптимистично, судя по
словам Клопштока, и счел для себя честью лечить
Франца. Роберт от всей души согласился с ним: «Ко-
нечно же, это честь!» Им удалось за два дня сбить
температуру, что освежило мозг Франца, и ему ста-
ло намного лучше. В открытке Оттле он написал,
что его прежние тревоги относительно переезда из
венской клиники профессора Хайека испарились
на свежем здоровом воздухе пригорода, от которо-
го Франц «получает радость и удовольствие, а это
ничем не заменить».
Юлия, мать Кафки, хотела навестить сына, бо-
ясь, что больше никогда его не увидит. «Никто не
должен приезжать!» — написала Дора в начале ме-
сяца Элли. Клопшток тоже отговаривал всех от по-
сещения санатория, хотя поначалу был не против
приезда Юлии. «Конечно, будет ужасно, если сюда
приедет его мать (каждый новый человек очень
раздражает его...)». Тем не менее доктор Лёви, дя-
дя Кафки, приехал в Кирлинг. Ему не понравилось
санаторное лечение, и он пожелал более профес-
сионального отношения к своему племяннику. До-
ра пришла в ужас, так как он мог увезти Франца в
Прагу или отправить его в санаторий с более стро-
гим режимом. Все трое — Дора, Роберт и Франц —
вздохнули с облегчением, когда дядя уехал, позво-
лив Францу на некоторое время остаться в Кир-
линге.
186
Последняя любовь Кафки
Когда Роберт писал родным Кафки, он писал и о
Доре, к которой постепенно проникся самыми
нежными чувствами. Его описания — грамматиче-
ски странные и неправильные, однако по ним яс-
но, какой безудержный восторг он испытывал в об-
ществе Доры и Франца. После отъезда дяди Роберт
заявил, что ему очень приятно видеть Кафку в спо-
койном состоянии. В воскресенье вечером, поже-
лав Францу и Доре спокойной ночи, он отправился
к себе и принялся за письмо Оттле, в котором стал
неумеренно восхищаться счастьем быть в общест-
ве ее брата и его подруги. «Дора была радостнее
обыкновенного. Когда он обращает на нас светлый
живой взор, они оба, Дора и он, веселые, счастли-
вые, замечательные, Боже Милостивый, они оба —
словно одно целое!»
По мнению Клопштока как медика, не стоило
больше думать о том, какое лечение приведет к вы-
здоровлению, а стоило понять, что может облег-
чить Кафке болезненные ощущения в горле. Закон-
чив подробный отчет относительно двух новых
врачей, которые собирались приехать из Вены, а
также различных способах лечения, он прибавил:
«А теперь пора написать о Доре, о которой каждый
день можно писать много замечательного, так как
она — неистощимый источник чудес!»
Никому в точности неизвестно, когда Кафка сделал
предложение Доре, но, скорее всего, это было в по-
следние дни апреля, когда ими обоими вновь завла-
дела надежда. Кафка решил, что должен написать в
Бендзин отцу Доры и попросить у него руки дочери.
Доре было безразлично — и разрешение и, коли на
187
Кэти Диамант
то пошло, замужество тоже. Она давно освободи-
лась от условностей, тем более когда дело касалось
ее отца. И ее не волновало, есть у нее или нет заве-
ренного чиновником, законного документа, под-
тверждающего ее вечную любовь и взятые ею на
себя обязательства. Сердцем, телом, душой Дора
была женой Франца Кафки. А для Кафки, который
хотел все сделать правильно, просьба, обращенная
к отцу Доры, была формальностью, которую он не
мог проигнорировать.
В своем тщательно продуманном письме Кафка
объявлял о своей любви к Доре и желании взять ее
в жены. Прося благословения у Гершеля, Кафка ука-
зывал на то, что, «хоть он и не настоящий еврей в
глазах отца Доры, тем не менее он «раскаивающий-
ся еврей, ищущий дорогу домой» и поэтому у него
есть надежда быть принятым в семью столь благо-
честивого человека».
Письмо Франца было таким почтительным и
выразительным, что даже Дора надеялась на успех.
Чудеса случаются, она это знала, так почему же от-
цу не простить ее? Уже четыре года прошли, как
она не виделась ни с кем из своих родственников. В
последнюю их встречу Гершель грозился «отсидеть
шиву* по ней, разорвать рубашку и оплакать ее,
как мертвую», если она опять убежит.
Отец Доры получил письмо от доктора Франца
Кафки, в то время проживавшего в санатории неда-
леко от Вены, где, несомненно, жила и Дора, в кото-
ром он просил руки его своенравной дочери. Одна-
ко Гершель из Пабьянице не долго думал о том, что
* Семь дней траура (иврит).
188
Последняя любовь Кафки
ему делать. Он послал одного из своих сыновей —
или Абрама, или Арье (оба были так же религиоз-
ны, как отец) — к Гурскому ребе. Только он мог вы-
нести решение в таком сложном деле. И вот, когда
возлюбленный Авраам-Мордехай Алтер прочитал
письмо Кафки, этот творивший чудеса ребе произ-
нес лишь одно слово: «Нет».
Кирлинг
12 мая 1924 ГОДА
Письмо от отца Доры пришло буквально за не-
сколько мгновений до приезда Макса Брода. Когда
Дора несла наверх конверт, адресованный рукой ее
отца доктору Францу Кафке, он как будто с каждой
ступенькой становился все тяжелее и тяжелее от
дурных предчувствий. Потом они вместе прочита-
ли письмо, и Франц ощутил пустоту. Ему было не
важно, что разрешение или отказ отца Доры не
имел смысла. Для него это было еще одним пораже-
нием — еще один отец не принял его. Через не-
сколько секунд колокольчик объявил о приезде
Макса Брода. Кафка отложил письмо и попытался
улыбнуться. В конце концов, он с большим нетерпе-
нием ждал своего друга.
Визит был упрежден ложью — мол, у Макса де-
ла в Вене. Франц очень расстроился бы, узнай он,
что Макс приехал из Праги единственно ради того,
чтобы повидаться с ним. С самого начала визит
Макса в Кирлинг сопровождали странные предзна-
менования. Когда он в субботу появился в конторе
«Прагер тагблатт», кто-то крикнул: «Телефон! Быс-
трее! Женский голос! Из Вены!» Брод побежал к те-
лефону и с удивлением услышал голос Доры, зво-
189
Кэти Диамант
нившей из Кирлинга: «Вы звонили мне?» — «Нет, —
ответил Брод. — Я только что вошел». — «Звонили
из Праги, — настаивала Дора. — Поэтому я разыс-
кала вас».
Они повесили трубки, но мистические явления
продолжались. «Если из редакции часто звонят в
Вену, — размышлял Макс, — то в Кирлинг не зво-
нит никто. И сестры Кафки тоже не звонили ему в
этот день». Как он ни старался разобраться в проис-
шедшем, у него ничего не вышло. Это было первое
из совпадений, завершившихся ужасным образом
одиннадцатого июня, в день похорон Кафки.
«Странно, — писал в биографии Брод, — но все
путешествие протекало как бы в тени смерти». Не
успел он выйти из дома, как получил печальное из-
вестие о том, что молодой человек, живший эта-
жом ниже, при смерти. В поезде с ним заговорила,
словно они были хорошие знакомые, женщина,
одетая во все черное. Он было отшатнулся от нее, а
потом вспомнил, что она вдова известного полити-
ка. Во время путешествия несчастная вдова расска-
зала ему в подробностях «о смерти мужа и о своем
несчастье». Приехав в Вену, Брод «ни с кем не раз-
говаривал и сразу отправился в отель».
Целый день он провел в санатории и вечером
вернулся в Вену. Потом он сообщил, что «Франц
был вполне свеж и, несмотря на все заключения
врачей, совсем не казался безнадежным. Мы гово-
рили о следующей встрече; я планировал путешест-
вие в Италию, следовательно, должен был еще раз
приехать в Вену».
По распоряжению врачей Кафка не должен был
разговаривать. В основном он общался с помощью
190
Последняя любовь Кафки
жестов и коротких, торопливых записок. Около сот-
ни таких записок Кафки сохранилось, и позднее
они были опубликованы как «Разговорные лист-
ки». Эти записки свидетельствуют о чувстве юмора
Кафки, о его понимании природы, о чуткости к дру-
гим людям, которая не изменила ему до самого
конца, несмотря на мучившие его боли. «Неужели
горло болит так сильно, потому что я на несколько
часов оставил его не у дел?» — спросил он как-то
раз. «Слюны очень много, а утром все равно болит.
Удивительно, она прошла через голову в таких ко-
личествах и с такой легкостью, что достойна Нобе-
левской премии».
«Листки» стали чем-то вроде игры. Кафка часто
сводил записи до одной фразы или даже не закан-
чивал ее. «Дора и Клопшток старались додумать,
что это могло значить, и задавали вопросы, на ко-
торые Кафка отвечал, кивая или качая головой, то
есть показывал “да” или “нет”». В некоторых запи-
сях очевидны его печаль и страх: «Сколько лет вы
сможете выносить меня? Сколько еще времени я
смогу выносить то, как вы выносите меня?» И еще:
«Конечно же, мне еще больнее оттого, что вы так
добры ко мне».
Постаравшись сделать так, чтобы Кафка этого
не слышал, Брод согласился с Дорой и Клопштоком,
заявившими, что Кафка должен оставаться в Кир-
линге. Если его увезут обратно в Прагу, считала До-
ра, он потеряет надежду, то есть то главное, что все
еще поддерживает его. Клопшток был того же мне-
ния: даже если возвращение в родительский дом и
разумно, «никакое, даже самое туманное объясне-
ние не скроет от него правду».
191
Кэти Диамант
Брод был искренне тронут той любовью, кото-
рой Дора и Клопшток окружали Кафку. «Эти двое,
Дора и доктор Клопшток, называли себя в шутку
«маленькой семьей» Кафки. Они представляли со-
бой узкий кружок близких людей, сплотившихся
перед лицом смерти. Франц знал, что безнадежно
болен, однако был... мужествен и полон надежд.
Казалось, он не осознавал, что конец близок».
Первое, о чем стали говорить, конечно же было
письмо от отца Доры, «которое в той или иной сте-
пени весь день определяло беседы «маленькой се-
мьи», накладывая на них мрачный отпечаток». Дора
рассказала Максу «замечательную историю ухажи-
вания» Франца, о его письме ее отцу и только что
полученном отказе. «Он улыбался, однако был за-
дет, — вспоминал Брод. — Мы попытались перевес-
ти его мысли на что-то другое. А потом Дора отвела
меня в сторону и шепотом рассказала мне, что но-
чью к окну Франца прилетела сова». Со своего вос-
точноевропейского младенчества Дора знала, какое
значение заложено в прилете совы, и она шепнула
Максу: «Птица смерти».
Больше двадцати лет Брод и Кафка были знако-
мы, дружили, вместе пережили разные обстоятель-
ства. Но теперешний, больной Кафка открылся
Броду по-новому. За те месяцы, что минули после
его знакомства с Дорой, «жизнь Кафки изменилась
к лучшему, он стал другим, счастливым, оптимис-
тичным, исчезли ненависть к себе и нигилизм».
Кафка хотел жить. «Дора рассказала мне, как
Франц плакал от радости, когда профессор Щасны
заметил, что горло выглядит как будто лучше. Он
вновь и вновь обнимал ее и говорил, что никогда
192
Последняя любовь Кафки
еще так не хотел жить и быть здоровым, как те-
перь».
Новое жизнелюбие Кафки можно сравнить с
тем, которое четыре года назад обуревало его во
время их с Бродом путешествия в Шелезен, когда
он был помолвлен с Юлией Вохрыцек. Поезд оста-
новился на какой-то станции, и Кафка нараспев
произнес «в полном отчаянии: «До чего же много
вокзалов на пути к смерти, и до чего же медленно
мы едем!» Теперь, оказавшись на последней стан-
ции, Кафка не только хотел жить, но и, с помощью
Доры, «понял, как надо жить».
«Они слишком много шутили, словно дети, —
писал Брод. — Помню, как они вместе опускали ру-
ки в таз с водой и называли это «семейным купани-
ем». Трогательно было смотреть, как Дора ухажива-
ет за больным; и не менее трогательным было
позднее пробуждение его жизненной энергии.
Франц хотел жить; никогда прежде я не видел, что-
бы он с такой пунктуальностью следовал указани-
ям врача, не выражая ни малейшего неудовольст-
вия. Познакомься он с Дорой раньше, его воля к
жизни была бы сильнее и проявилась бы вовремя.
Таково мое впечатление».
В мае Клопшток написал сестрам и родителям
Кафки о его лечении, в общем, с оптимистическим
настроем, лишь вскользь упомянув о кишечных ос-
ложнениях, от которых Кафка терял набранный
раньше вес, а также и силы. Роберт писал и о Доре:
«О Доре можно говорить бесконечно, потому что ее
исключительность воспринимаешь или молча, или
с бесконечными славословиями. Лишь благодаря ей
Франц теперь ест довольно много и хорошо — она
193
Кэти Диамант
все время что-то совершенствует, добавляет яйца
и т. д., — и она не отстает от него, пока он все не до-
ест. Сейчас, например, он запивает свою еду пивом
(довольно часто вином), в которое Дора тайно, без
его ведома, добавляет лекарства; конечно, Франц
чувствует, что пиво не совсем хорошее, но все рав-
но его пьет».
Через четыре дня Роберт опять написал Юлии и
извинился за паузу. Состояние Франца заметно не
изменилось, так что писать не о чем. Все же «об ос-
тром, блистательном, веселом интеллекте Кафки
можно писать целый день». Кафка запивает еду пи-
вом, и «ему это так нравится, что одно удовольст-
вие смотреть на него», — сообщал Роберт. Еще он
сообщал о том, что Франц много ест, съедает «все,
что ему дают», а еще ему нравятся фрукты и цве-
ты, которые Роберт привозит из города. «Его ра-
дость даже поездку в Вену за вишнями превраща-
ет в триумф».
Если верить Роберту, то Кафка острее, чем ког-
да-либо, наслаждался жизнью. «Например, поза-
вчера вечером он был очень весел. Франц шутил,
был оживлен, не хотел спать. Дора строго следит за
распорядком дня, в девять — девять тридцать на-
ступает тишина, и Франц должен спать».
Еще через несколько дней Роберт признался Эл-
ли, что его беспокоит неспособность Франца по-
треблять достаточно пищи: «Бедняжка, он напряга-
ется изо всех сил — но не может есть, и не из-за
горла, потому что оно почти не болит, а из-за пол-
ного отсутствия аппетита».
Дора делала все возможное, но и она не справ-
лялась. Ее жизнь превратилась в постоянную бит-
194
Последняя любовь Кафки
ву за лишний проглоченный им кусок. Она подба-
дривала Кафку, она ворчала, она просила, она
умоляла. «Твои похвалы, когда я ем, трудно по-
нять; сегодня я много съел, а ты меня ругаешь; в
следующий раз будешь незаслуженно хвалить», —
жаловался он в записке. Временами ему станови-
лось хуже, когда Дора заставляла его съесть еще
немножко. «Мне грустно, потому что все эти пере-
живания из-за еды напрасны, — писал Кафка. — Я
не могу столько есть, когда у меня болит горло и
не утихает кашель». Была и такая записка: «Если
правда — если возможно, — что количество съе-
денного мной недостаточно для нормального
функционирования тела, тогда надежды нет, оста-
ется уповать на чудо».
Дора твердо верила, что Кафка может одолеть
кризис. Вот если бы он только ел побольше. И
пример, потрясающий, отвергающий все сомне-
ния, был под рукой — баронесса Генриетта Вальд-
штеттен-Ципперер из того же санатория, которую
все врачи уже считали не жилицей на этом свете.
Однако юная баронесса поверила в силу еды. Она
прославилась тем, что ела все подряд — как гово-
рили, однажды она дополнительно съела восемь
огуречных салатов, оставленных другими пациен-
тами. Правда, потом у нее болел живот, но в по-
следний месяц она каждый день поправлялась на
два фунта! И теперешний прогноз был велико-
лепен.
Франц спал. Дора сидела в комнате наверху, где на-
ходился и Роберт, и писала письмо родителям Каф-
ки, первое с тех пор как в начале месяца приехал
195
Кэти Диамант
Клопшток: «У меня нечиста совесть. То, что добрый
Клопшток выполняет мои обязанности, делает ме-
ня еще более виноватой, но, с другой стороны, ус-
покаивает меня. Собственно, рассказывать почти
не о чем. Вам было бы намного легче, если бы вы
сами убедились, как тут хорошо ухаживают за
Францем. С семи утра до семи вечера он проводит
на балконе. Солнце светит до двух часов, потом пе-
реходит на другую сторону к другим больным, а
вместо него из глубин поднимается дурманящий
аромат, который действует как бальзам. К вечеру
воздух становится невероятно, почти невыносимо
насыщенным. Видимый пейзаж и звуки, воздейст-
вуя на глаза и уши, взбадривают легкие и другие
органы. Все органы чувств словно обретают свойст-
во дышать, и это дыхание целительно, а благосло-
венный аромат в изобилии разливается вокруг.
Мне стыдно, что я не в состоянии красивее описать
все это. Но что есть, то есть. От дяди, Оттлы и Мак-
са, который талантливее меня, вы получите пра-
вильное представление о здешних местах. И если
борьба против болезни зависит исключительно от
них, мы должны верить, мы не должны сомневать-
ся в успехе».
Дора услышала, что ее зовут к обеду, и решила
не будить Франца. Она сказала Клопштоку, что еще
не все написала, а он уверил ее, что сам поставил в
известность родственников Франца о его физичес-
ком состоянии. Она была ему от души благодарна.
«Вы замечательный человек!» Прежде чем поста-
вить точку, она приписала: «Ваше отношение ко
мне, которое вы выражаете в письмах, делает меня
счастливой. Не знаю, чем я это заслужила. Но я буду
196
Последняя любовь Кафки
стараться. Самые-самые сердечные приветы всем.
Можно ли мне самым теплым и сердечным образом
обнять вас? Это было бы прекрасно! Искренне ва-
ша, Дора».
Двадцать шестого мая Дора отправила послед-
нюю открытку родителям Франца. В срочном пись-
ме, полученном неделей раньше, Юлия заявила,
что хочет приехать в Кирлинг и повидаться с Фран-
цем, как и его отец, рассчитывающий выпить пива
со своим сыном. «Ваше письмо доставило мне боль-
шую радость! Если бы так было всегда, — ответила
Дора. — И открытка доставила не меньшую ра-
дость, чем письмо. Франц выучил его наизусть.
Особенно его привлекает возможность выпить пи-
ва со своим почтенным, дорогим отцом. Я бы с удо-
вольствием постояла в отдалении и посмотрела на
это, — добавила она. — Я часто едва ли не пьянею
от разговоров о пиве, вине (воде) и прочих прият-
ных вещах. Франц заделался страстным пьяницей.
Без пива или вина он ничего не хочет есть. Хотя
пьет он немного. Бутылку токайского или какого-
нибудь другого дорогого вина может растянуть на
неделю. Здесь три сорта вина, так что мы вполне
можем побаловать себя относительным разнообра-
зием».
Понимая, что она слишком много написала о
выпивке, Дора извинилась: «Пожалуйста, не думай-
те, будто меня это очень заботит. Меня заразил
Франц. Хочешь доставить ему удовольствие — рас-
сказывай истории о загородных прогулках и куте-
жах. Мы тут освободили отдельное место для цве-
тов и других растений и часто проводим с ними
немало времени».
197
Кэти Диамант
Несколько дней спустя Кафка уже не мог ниче-
го проглотить, не задыхаясь. Инъекции и пирами-
дон должны были облегчить непроходящее жже-
ние в горле, но они не помогали. Тем не менее
Кафка и в таком состоянии нашел нечто доставля-
ющее ему радость. «Жаль, не могу без боли вы-
пить даже стакан воды, хотя само желание достав-
ляет мне удовольствие», — заметил он на одном
из листков.
«Разговорные листки» Кафки демонстрируют
способность радоваться, которую он не потерял,
несмотря на ужасные боли в последние недели и
дни жизни. На более чем двух дюжинах — записи о
цветах и природе, о воде и питье. Довольно часто
он просил других медленно пить воду или пиво, а
сам смотрел. Он требовал, чтобы Дора предлагала
вино врачам и медицинским сестрам. «Это же на-
слаждение давать людям то, что доставляет им ис-
тинное и искреннее удовольствие, когда они это
получают», — замечал Кафка. Медицинской сестре,
которая ухаживала за Кафкой в последние недели,
едва ли не постоянно предлагали стакан вина, и
она навсегда запомнила его счастливую улыбку,
когда принимала подарок и выпивала вино. «Все
равно что я сам бы его пил», — говорил он ей.
Жажда стала нестерпимой. «Подумать только,
что когда-то я мог запросто напиться воды!» — на-
писал он. И с сожалением, на другом листке: «По-
чему я в больнице не попробовал пива? Лимонад.
Его было, сколько душе угодно». Кафка напомнил
Роберту о своем последнем визите в родительский
дом, желая словами притупить ужасное ощуще-
ние: «Это было легко, и все же я не стал пить пиво,
198
Последняя любовь Кафки
а ел консервированные фрукты, свежие фрукты,
пил сок, воду, сок, ел фрукты, консервированные
фрукты, пил воду, лимонад, сидр, ел фрукты, пил
воду».
Более чем когда-либо Кафка получал чувствен-
ное наслаждение от того, что обонял, видел, слы-
шал. «У него обострились все чувства, как у зве-
ря — или у ребенка, — гораздо позже писала
Дора. — Кому пришло в голову сказать, что он был
аскетом?» Он всё замечал и всё умел ценить. «В
комнату залетела птичка», — написано на одном
листке. «Вот почему любят стрекоз», — написано на
другом.
Его интерес к цветам очевиден из следующих
листков: «Посмотрите на сирень, она свежее, чем
само утро»; «где-то в сегодняшних газетах есть за-
метка о том, как ухаживать за срезанными цвета-
ми; они чертовски страдают от жажды»; «есть ми-
нутка? Тогда, пожалуйста, полей пионы»; «покажи
мне водосбор; он чересчур яркий, чтобы стоять
вместе с остальными. Алый боярышник слишком
закрыт, он в темноте»; «подвинь сирень на солнце»;
«чудесно, правда? Сирень — умирая, она пьет и
пьет без меры. Не может быть, чтобы умирающий
человек так пил».
В конце мая наконец-то прибыла верстка «Голо-
даря» из издательства. Судя по воспоминаниям
Брода, Кафка «дал распоряжение поменять порядок
рассказов, рассердился на издателя, который не
уделил должного внимания тому или другому из
его указаний». Стоявшая перед ним задача, если
учесть слабость Франца, была выше его сил. «Они
слишком долго ждали, прежде чем прислали верст-
199
Кэти Диамант
ку, — пожаловался Кафка на листке. — А теперь
разве у меня есть силы работать?» Тем не менее он
начал редактировать первый из четырех рассказов,
написанный двумя годами ранее, под названием
«Первое горе», о темпераментном воздушном гим-
насте. Кафка быстро обессилел, «все члены у него
устали, словно были отдельными личностями», од-
нако он продолжал работать и одолевал по несколь-
ку страниц в день. Он до того истощал себя, что
«иногда плакал, закончив работу».
Даже на исходе своей жизни Дора не понимала, как
такие милые и приятные люди, как доктор Хофф-
ман и его жена, могли вести себя подобным обра-
зом по отношению к ней и Францу. То, что Дора и
Кафка не были женаты, ложилось пятном на репу-
тацию санатория доктора Хоффмана. А вот то, что
Дора и Франц рассматривали брак как свое личное
дело, а также то, что отец Доры не дал своего согла-
сия на брак, ничего не значило ни для доктора
Хоффмана, ни его служащих.
«Когда стало ясно, что Франц умирает, в санато-
рии все стали говорить, что я должна выйти за не-
го замуж, — писала Дора в дневнике, вспоминая
тяжелое для себя время. — Доктор Хоффман и его
ассистент были особенно этим озабочены. Они
предлагали все организовать собственными сила-
ми: регистраторов, раввина и т. д. Неделями я каж-
дый день выслушивала одно и то же». Доре удава-
лось игнорировать их предложения, пока однажды
незадолго до смерти Кафки не произошло самое
ужасное.
200
Последняя любовь Кафки
«Меня позвали в кабинет доктора Хоффмана,
где присутствовал еще один, незнакомый мужчина,
который оказался официальным представителем
еврейской общины Вены и был готов провести це-
ремонию. Свои услуги в качестве свидетелей пред-
лагали доктор Хоффман и его жена. Это был один
из самых ужасных моментов в моей жизни, когда
Невообразимое вколачивалось, словно молотом,
мне в голову, да еще с такой жестокостью: мысль о
жизни после смерти Франца. Роберт был извещен.
Оттла слабо и невразумительно, но все же подтал-
кивала меня к этому». Однако хуже всего была, как
считала Дора, «жестокость по отношению к Фран-
цу, который изо всех сил цеплялся за надежду на
жизнь. Несомненно, что все они действовали из
лучших побуждений», — признавала Дора, тем не
менее они не оправдали ожиданий в том, что пред-
ставляется «несомненным долгом человека — не
лишать умирающего последних счастливых часов и
последней надежды».
Кирлинг
Понедельник. 2 июня 1924 года
Накануне последнего дня своей жизни Кафка
вдруг почувствовал себя намного лучше. Утром он
работал над «Голодарем». Когда же вечером из Ве-
ны вернулся Роберт с пакетами вишни и клубники,
«Францу и вовсе стало хорошо, — пишет Брод в би-
ографии. — Он развеселился, был очень доволен
всем, что привез Роберт из города, поел и клубни-
ки, и вишни, долго нюхал их, с двойной силой ра-
довался их аромату, как радовался всему в послед-
ние дни».
201
Кэти Диамант
В этот день Кафка начал писать письмо своим
родителям. Маленькая семья единодушно решила,
что только Франц может убедить их не приезжать.
«Дорогие папа и мама, — написал Кафка и сразу же
приступил к делу. — Насчет визита, о котором вы
постоянно пишете. Я каждый день о нем думаю, по-
тому что он очень важен для меня. Было бы чудесно
побыть вместе, ведь мы давно не виделись. Я не
имею в виду мой приезд в Прагу, который перевер-
нул вверх дном весь домашний уклад. Мне бы боль-
ше понравилось провести с вами несколько спокой-
ных дней где-нибудь в красивом месте».
Что касается того, чтобы выпить с отцом хоро-
шего пива, то Кафка якобы сделал вывод, будто его
«отец невысокого мнения о вине последнего года, и
в этом я с ним согласен, поэтому будем пить пиво».
Тут он пожаловался на «неприятности в горле», на
лихорадку, на кишечные неприятности, с которы-
ми ему не удавалось справиться. «Даже не думайте,
что можете что-то сделать, как-то повлиять на мое
лечение здесь, — упорствовал Кафка. — С помо-
щью Доры и Роберта я едва-едва начинаю выкараб-
киваться из всего того, что ослабляет меня, — из
вашего далека вы даже вообразить не можете, как
они помогают мне (что сталось бы со мной без
них?)».
Стараясь быть тактичным, любящий Кафка по-
просил родителей не приезжать. «Несмотря на мо-
их чудесных помощников, несмотря на здоровый
воздух и хорошее питание, а также почти ежеднев-
ные солнечные ванны, я все же еще не совсем вос-
становился, не восстановил даже ту форму, в какой
был недавно в Праге. Если прибавить к этому, что
202
Последняя любовь Кафки
говорить я могу лишь шепотом, и то не часто, то
вам имеет смысл подождать с визитом. Начало та-
кое, что лучше не придумать, — утверждал Каф-
ка, — однако что толку в таком начале, если не мо-
жешь продемонстрировать гостям — тем более
родителям — очевидный, неопровержимый про-
гресс, видимый невооруженным глазом? Подождем
еще немного, мои дорогие папа и мама».
Кафка написал несколько фраз, прежде чем от-
ложил перо, он был слишком измучен, чтобы про-
должать, и письмо осталось незаконченным. «Я
взяла у него письмо, — приписала Дора внизу. —
Это большое достижение. Пусть всего несколько
строк, однако они очень важные». В полночь Каф-
ка заснул. На рассвете третьего июня Дора остава-
лась у постели Франца, изредка погружаясь в дре-
моту, а в остальное время не сводя глаз с его
благородного профиля, с глубоко посаженных, за-
крытых глаз, с мерно поднимающейся и опускаю-
щейся груди.
В четыре часа утра Дора буквально на минуту
оставила Франца, чтобы разбудить Роберта. «Франц
плохо дышит», — сказала она и побежала обратно, а
Роберт тем временем принялся торопливо одевать-
ся. Ему хватило одного взгляда на Кафку, чтобы
«распознать опасность». Тогда он разбудил дежур-
ного врача, который распорядился сделать укол
камфары. Не помогло. «И помощь бывает беспо-
мощна», — как-то написал Кафка. После ухода вра-
ча Дора оставалась с Кафкой, утешая его, как толь-
ко могла. На одном из последних «разговорных
листков» Франц Кафка написал: «Положи ладонь
мне на лоб, чтобы придать мне смелости».
203
Кэти Диамант
Обычно, когда Кафке делали уколы, Дора выхо-
дила из комнаты. Эти уколы были ужасно болезнен-
ными, и он не хотел, чтобы она видела его страда-
ния. Было еще кое-что, от чего Франц хотел во что
бы то ни стало уберечь Дору, и теперь он попросил
Роберта выполнить их тайный уговор. Незадолго до
полудня, сделав Кафке еще один не возымевший
действия укол, Роберт попросил Дору пойти на поч-
ту. Мол, Кафка хочет утренней почтой отправить
письмо родителям. Доре совсем не хотелось поки-
дать Франца, ведь она понимала, в каком он состоя-
нии. Однако Роберт уговорил ее. Сиделка принесла
еще одну порцию льда, и Францу как будто стало
легче. Дора побежала выполнять поручение.
Насколько известно от Макса Брода, началась
борьба за морфий. Кафка грубо прогнал сиделку, на
что Роберт сказал: «...таким резким он никогда не
был... собрав все силы, он подвинул лед и сбросил
его на пол».
«Хватит меня мучить, — крикнул Кафка, умоляя
дать ему наркотик. — Зачем длить агонию?.. Ты че-
тыре года обещал мне это, — обвинял он Робер-
та. — Ты мучаешь меня. Разговор закончен. Как ум-
ру, так и умру. — Роберт сделал ему два укола, но их
оказалось недостаточно. — Не ври мне. Это было
противоядие, — прохрипел Кафка. — Убей меня,
или ты в самом деле убийца».
Роберт сделал ему еще один укол, и Кафка на
мгновение ощутил себя счастливым. «Отлично,
еще, надо еще, этого мало». Когда Роберт отошел от
кровати, чтобы вымыть шприц, Франц сказал: «Не
уходи». — «Я не ухожу», — ответил Роберт. «Это я
ухожу», — необычно низким голосом отозвался
204
Последняя любовь Кафки
Франц. Несколько мгновений спустя, когда Роберт
уже держал его голову, у Франца начались галлюци-
нации, и он принял Роберта за свою сестру. «Уходи,
Элли, не приближайся ко мне, не приближайся», —
прошептал Кафка. Он всегда боялся кого-нибудь за-
разить. Роберт немного отодвинулся, и Кафка
вздохнул. «Да, вот так... теперь хорошо».
Во всех биографиях Кафки, выпущенных в свет
после биографии Макса Брода, это — последние
слова Франца Кафки, после чего он потерял созна-
ние и умер. История его жизни всегда заканчивает-
ся именно на этом, и нигде нет упоминания о Доре,
о ее присутствии или отсутствии при последних
мгновениях жизни великого писателя. На англий-
ском языке ни разу не публиковался полный отчет
о смерти Кафки, хотя в Германии он был напечатан
дважды: сначала в берлинской газете, а потом, со-
рок лет спустя, в 1996 году, в сборнике воспомина-
ний хорошо знавших Кафку людей, подготовлен-
ном двумя известными исследователями жизни и
творчества Франца Кафки. Первая статья «Смерть
Франца Кафки. Последние дни» была написана
Вилли Хаасом*, приятелем Кафки, и появилась в
«Дер тагешпигель» 25 ноября 1953 года.
«В преддверии своей смерти Кафка добился не-
скольких соглашений, — писал Хаас. — Одно, на-
сколько известно, было с доктором Клопштоком,
который в безнадежном положении должен был
сделать ему укол и ускорить конец. Кажется, в мо-
мент слабости Кафка позволил своей подруге Доре
* Вилли Хаас (1891-1973) — немецкий литературный
критик и киносценарист.
205
Кэти Диамант
умереть вместе с ним. Ничего из этого не вышло.
Очевидно, верный Клопшток выполнил третье тай-
ное соглашение и в последний час отослал Дору из
дома, чтобы она не видела предсмертную агонию
Кафки. Клопшток попросил Дору сходить на почту
и отправить письмо».
Вилли Хаас получил информацию от «сестры
Анны», сиделки Кафки в санатории в Кирлинге, ко-
торой «пришлось исполнить печальный долг и за-
крыть глаза покойному». Анна сообщила, что мор-
фий поначалу подействовал, и Кафка заснул, но
неожиданно очнулся и потребовал Дору. «Я послала
за ней горничную, — сказала сиделка, — на почту».
Анна боялась, что уже слишком поздно.
Когда запыхавшаяся Дора влетела в комнату
Кафки, в руках у нее были цветы, которые она толь-
ко что купила. «Кафка как будто уже ничего не по-
нимал. Но Дора поднесла цветы к его лицу со слова-
ми: «Франц, посмотри, какие красивые цветы,
понюхай их!» — прошептала она». Сиделка пришла
в изумление, когда «умирающий приподнялся и по-
нюхал цветы, хотя уже казалось, что он отошел в
другой мир. Это было невероятно. И еще невероят-
нее было то, что он приоткрыл левый глаз, который
был совсем живым. У него были чудесные лучистые
глаза, и улыбка, исполненная значения. Руки и гла-
за были очень красноречивыми, когда он потерял
дар речи».
Дора держала его, пока не наступил конец. Она
чувствовала, как его сердце билось медленнее и
медленнее в изнуренном болезнью теле, прежде
чем он испустил последний вздох. Агония Кафки
закончилась, началась агония Доры.
206
Последняя любовь Кафки
9
Похороны в Праге
Прага не отпускает. У старой карги
есть когти.
Франц Кафка. Письма
Кирлинг. Австрия
3 июня 1924 ГОДА
«Смерть Франца стала словно и моей смертью», —
много лет спустя написала Дора, лежа на смертном
одре в лондонской больнице. Когда душа Кафки по-
кинула его тело, душа Доры присоединилась к ней.
Дора не хотела жить. А потом она вдруг со смер-
тельным ужасом увидела себя в немыслимом без
Кафки реальном мире.
Сиделка положила ее ладонь на глаза Франца,
чтобы она навсегда закрыла их. Дора прижалась к
нему, не желая, не в силах осознать правду. Невоз-
можно, чтобы он умер. Она слышала голоса, потом
закрылась дверь и воцарилась тишина. Дора оста-
лась наедине с Францем. Лишенный жизни благо-
родный профиль был словно вырезан в камне, гус-
тые черные волосы растрепались, прежде чем
наркотик избавил несчастного от боли. Франц ни
за что не показался бы на людях в таком виде. Он
всегда тщательно следил за своим внешним видом,
не желая никого оскорбить плохо повязанным гал-
стуком.
Дора выдвинула ящик туалетного столика и
достала щетку для волос — вещицу в военном
207
Кэти Диамант
стиле, прочную, дорогую, производства англий-
ской фирмы «Кент и сыновья». Золотые щетинки
сверкали, светлое дерево сияло, ладонь ощущала
гладкость рукоятки. С обеих сторон по краям ще-
тинки поломались от постоянного прикоснове-
ния ладони. Этой щеткой Франц пользовался
много лет и «никогда никуда не ездил без нее». В
Берлин он тоже привез ее, потом взял с собой в са-
наторий в Венском лесу, в клинику в Вене и, нако-
нец, сюда, в Кирлинг. Наверное, она была с ним и
в Мюрице — одиннадцать месяцев, целую жизнь,
назад.
Дора зачесала ему назад волосы с висков и со
лба, навсегда избавившегося от лихорадки, и акку-
ратно пригладила их. Не будет ни хевра кадшиа, ни
членов похоронного братства, которым полагается
заботиться об умерших, омывать их, заворачивать
в саван и покрывать талесом. Ритуальных серебря-
ных приспособлений, чтобы расчесать волосы
Франца с яйцом и уксусом и почистить ему ногти, у
Доры не было, однако она знала, что требуется сде-
лать для подготовки тела к погребению.
По еврейскому закону, телу должны быть отда-
ны почести в память о душе, которая обитала в
нем. Это одно из важных предписаний, мицвот,
потому что покойник сам не может выразить эту
благодарность телу. Дора налила в кувшин воды и
взяла полотенце. Она нежно, очень нежно протер-
ла его тело. У нее не было белого савана, не было
талеса, в который она могла бы завернуть его. Но у
нее было намерение все совершить правильно, как
этого хотел бы Франц. Через какое-то время раз-
дался стук в дверь. Кто-то вошел. Чьи-то руки под-
208
Последняя любовь Кафки
няли ее с кровати. Это пришли мужчины, чтобы от-
нести Франца в морг. Пора, сказал Роберт. Дора
должна отпустить его. Роберт обещал, что потом
они пойдут к нему, если она немного полежит. Ей
надо отдохнуть.
Дора не спала. Она отдала все свои силы, всю
энергию, лишь бы Кафка жил. И у нее ничего не ос-
талось. Черная бездна. Пустота. Так как ей нечего
было делать, то она согласилась полежать.
Роберт был с ней, когда она погрузилась в бес-
покойный, прерывистый сон. Он уже послал нуж-
ные телеграммы и позвонил в Прагу. Макс перезво-
нил после полудня, когда было уже слишком
поздно, и известил родителей Кафки о кончине сы-
на. Даже во сне Дора продолжала еще что-то шеп-
тать Францу. Лишь несколько слов, которые она по-
вторяла постоянно, удалось разобрать Роберту.
«Мой дорогой, моя любовь, мой милый...»
Проснувшись, Дора потребовала, чтобы ее от-
вели к Кафке. Роберт обещал, поэтому он повел ее
в морг. Увидеть Кафку там оказалось еще ужаснее.
«Один в темноте, ничем не прикрыт. — Дора раз-
рыдалась при виде Франца. — О Боже! Мой люби-
мый, мой милый...» Оставить его там, одного в
темном морге, было для нее самым страшным.
Вернувшись в свою комнату, она продолжала шеп-
тать ласковые слова своему Францу, «который ос-
тался один, совсем один. Мы ничего не можем по-
делать, мы посидим и оставим его одного в
темноте, ничем не прикрытого... О Боже! Мой лю-
бимый...».
Роберт делал, что мог, но помочь Доре он ока-
зался не в состоянии. Она была безутешна.
209
Кэти Диамант
Кирлинг
4 июня 1924 ГОДА
В первых двух телеграммах, присланных отцом
Кафки, сообщалось, что муж Элли и ее дядя, доктор
Лёви, прибудут в Кирлинг утром, чтобы заняться по-
хоронами. Этого Дора боялась больше всего. Дядя
увезет Франца от нее. Опять. И не важно, что Франц
умер, что он ушел в другой мир. Дора не могла ду-
мать, как она говорила потом, у нее остались лишь
чувства.
Для Роберта эти часы тоже оказались нелегки-
ми. Ему было неприятно наблюдать, как доктор Лё-
ви с холодным, расчетливым профессионализмом
занимался делами. Никаких ритуальных магичес-
ких заклинаний над телом племянника. Покойни-
ка, как положено, облачили в черный костюм, при-
везенный из Праги. Роберту было тяжело видеть,
как дядя Франца грубо обращается с Дорой. Он бес-
церемонно разрушал маленькую семью, предлагая
Роберту и Доре заняться собой.
«Бедняжка Дора, — написал Элли Роберт в тот
же день, — нам всем ужасно плохо, и нет никого на
земле, кому было бы хуже, чем нам». На цветистом,
неловком немецком языке (своем третьем языке)
Роберт пытался завоевать симпатию Элли, выра-
жая свои соболезнования: «Невозможно описать
то, что происходит с нами — я всегда говорю «с на-
ми», потому что мы, поймите это, называли себя
«маленькой семьей Франца». Такое нельзя описать.
Только тот, кто знает Дору, знает, что такое любовь.
Немногим дано это понять, и из-за этого боль и
страдания лишь усиливаются. Но вы, вы конечно
же меня понимаете!»
210
Последняя любовь Кафки
Даже Роберт с его медицинским образованием
и опытом, отлично понимавший, к чему все идет,
был совершенно не в себе. «Мы еще не осознали,
что с нами случилось, сознание проясняется мед-
ленно, очень медленно, и в то же время все застила-
ет тьма. Мы все еще думаем, что он с нами. Сейчас
мы опять собираемся идти к Францу. У него непо-
движное, отчужденное лицо, к которому нельзя
прикоснуться, вот и душа у него была такой же чис-
той и требовательной. Лицо властителя из старого
и знатного рода. Человеческая нежность ушла, и те-
перь его спокойное дорогое лицо формируется
лишь несравненным духом. Он красив красотой
старого мраморного изваяния».
На другой день, четвертого июня, пришла еще
одна телеграмма от отца Кафки, положившая ко-
нец спорам о похоронах Франца. «Желания Доры
учитываются прежде всего». И подпись: «Кафка».
В невыносимо пустой комнате Кафки в санато-
рии доктора Хоффмана, где сосредоточилась жизнь
Доры в последние семь недель, Роберт и Дора соби-
рали вещи Франца. Роберт занимался «разговорны-
ми листками», написанными в течение нескольких
недель. Дора складывала длинную ночную рубаш-
ку Кафки, чтобы положить ее вместе с его осталь-
ными вещами, включая головную щетку, ручку и
записные книжки, в свой поношенный чемодан.
Они в последний раз побывали в морге. После это-
го тело Кафки переложили в гроб и увезли на вок-
зал, чтобы погрузить на поезд до Праги. Решено
было, что похороны Франца состоятся неделей поз-
же, в среду, одиннадцатого июня в четыре часа по-
полудни.
211
Кэти Диамант
Прага
Июнь 1924 ГОДА
Дора растворилась в своем горе. Кто-то, скорее все-
го Роберт, возможно Карл, помогал ей пережить по-
ездку в Прагу. Как в тумане, она приехала в город,
где Кафка родился, в величественный город башен,
шпилей и мостов, из которого он на несколько ме-
сяцев убежал к ней. Город, старая карга с когтями,
потребовал Кафку обратно, чтобы поглотить его
навсегда. В доме Кафки она узнала милые лица Эл-
ли и Оттлы. Когда ее представили матери Кафки,
она разрыдалась у нее на груди. Сердце Юлии было
тронуто горем Доры и раскрылось для нее. Отец
Кафки стоял позади. Он воспринимал такое откро-
венное излияние чувств как недостойное.
Как вспоминает Питер Майу, один из биографов
Кафки, некрологи были написаны близкими друзья-
ми Кафки и напечатаны во всех немецкоязычных га-
зетах Праги. Брод опубликовал свой взволнованный
панегирик и некролог Оскара Баума в «Прагер
пресс». Феликс Вельч, редактор сионистского ежене-
дельника «Зелбствер», посвятил Кафке целую стра-
ницу. В «Коммюнист ревю» отмечалось, что Кафка
как писатель «глубоко проник в сегодняшнюю соци-
альную несправедливость... и неясным, но проник-
новенным языком беспощадно заклеймил богатых».
Еще три чешские газеты опубликовали некрологи
на другой день после смерти Кафки, «хотя одна из
них неправильно напечатала его фамилию (сделав
из него Франца Кавку), а другая была невниматель-
на до небрежности». Милена Есенская, чешская пе-
реводчица сочинений Кафки, которая жила в Вене с
мужем и которую Кафка любил до встречи с Дорой,
212
Последняя любовь Кафки
написала следующий некролог, опубликованный
пятого июня 1924 года в «Народы листы», не в силах
скрыть любовь и восхищение, все еще испытывае-
мые ею:
Доктор Франц Кафка, немецкий писатель, который жил
в Праге, умер позавчера в санатории в Кирлинге, недале-
ко от Вены. Его знали немногие, потому что он был оди-
ночкой, затворником, отлично понимавшим наш мир и
боявшимся его. В течение многих лет он страдал от бо-
лезни легких, которую лелеял и поощрял, даже когда
принимал курс лечения... Она одарила его почти вол-
шебной тонкостью чувств и душевной чистотой, не спо-
собной на компромисс... Он был застенчивым, пугли-
вым, нежным и добрым, однако книги, которые он
писал, полны боли и ужаса. От него не укрылись невиди-
мые демоны, населяющие наш мир и терзающие безза-
щитных людей... Его знание мира уникально, да и сам он
был целым миром. Он написал самые значительные про-
изведения в современной немецкой литературе, хотя их
правдивость граничит с натурализмом, даже когда он
изъясняется символами. В них отражены ирония и про-
роческие видения человека, осужденного видеть мир с
такой слепящей ясностью, что это стало для него невы-
носимо, и он ушел от нас.
За день до похорон родители Кафки поместили
объявления в газетах — немецких и чешских, — со-
общая о смерти и дате похорон их сына, доктора
юриспруденции Франца Кафки. В самом низу, в
черной рамке, была помещена просьба не беспоко-
ить визитами соболезнования.
Утро, когда хоронили Франца Кафку, выдалось
солнечным и теплым — такие утра не редкость по-
здней весной в Праге. Политический климат тоже
213
Кэти Диамант
не внушал опасений. После пяти лет независимос-
ти под руководством Томаша Масарика Чехослова-
кия утвердилась как новая демократическая нация,
и ее историческая столица Прага грелась «в лучах
летнего солнца, наслаждаясь мечтами о летних от-
пусках».
Однако «для немецких литераторов Праги, осо-
бенно для немецкоязычных евреев, день одиннад-
цатого июня был днем скорби», — писал Йоганнес
Урцидил. Он был знакомым Кафки и работал в Пра-
ге в немецком посольстве. Урцидилу исполнилось
тогда двадцать девять лет, он был поэтом и эссеис-
том, писал о культуре и политике. Семья его жены
жила по соседству с семьей Кафки, и ее брат Фрид-
рих Тибергер учил Кафку ивриту.
Принадлежа к младшему поколению немецких
писателей Праги, Урцидил смотрел на Кафку и его
друзей Брода, Верфеля, Вельча и Баума как на лите-
ратурных небожителей. Кафку молодые литераторы
превозносили особенно — «с его смертью был вы-
рван замковый камень и разрушена арка». Хотя Каф-
ка был менее знаменит и успешен, чем его друзья,
его любили и почитали больше, чем других. «Его
смерть потрясла его семью, друзей и знакомых, слов-
но разрушительная молния, — писал Урцидил, —
она стала неожиданной, хотя почти всем было изве-
стно, что он смертельно болен. Однако все мы —
включая литераторов, которые с младых ногтей пи-
сали о смерти и поэтизировали ее, — не были готовы
к такому реальному удару по нашему кругу».
Кафка умел дружить, и теперь это его свойство
чудесным образом распространялось среди знако-
мых ему людей, отчего менялось их отношение друг
214
Последняя любовь Кафки
к другу и его именем завязывались новые дружбы.
«Я убежден, что все, знавшие его лично, не могли
его не любить. Более того, те, кто любил Кафку, ра-
ди него любили и его друзей», — спустя более двад-
цати лет писал Урцидил, уважаемый нью-йоркский
профессор. В каком-то смысле, сказал он, Кафка
«сотворил невидимые узы, связавшие всех, кто чув-
ствовал, что находится в его вечном присутствии, и,
благодаря его личности и его делам, они присоеди-
нились к чему-то лучшему и более высокому, возвы-
сившись сами».
Урцидил верил, что «от Кафки исходила власть,
придававшая силы людям. Неужели он покинет
нас?.. Мы знали, кто каждый день прогуливался по
старым тропинкам, с кем мы здоровались через
улицу — в самом деле, простой ответ на приветст-
вие становился особым событием, — с кем мы про-
ходили вместе пару кварталов или просиживали
часок за чашкой кофе».
Однако никто не мог бы внятно объяснить суть
личности Кафки, уверяет нас Урцидил. Из всех его
друзей, собравшихся в Праге на похороны или на
поминальную церемонию, проходившую несколь-
кими днями позже, никто не мог бы адекватно вы-
разить, каким человеком был Кафка. Даже Макс
Брод, «вечный прояснитель и стимулятор», даже
«философ» Феликс Вельч, даже «идеалист, религи-
озный ученый» Гуго Бергман, даже Оскар Баум,
слепой с детства, но «умевший заглянуть в душу»,
не могли объяснить способность Кафки проник-
нуть в истину каждой фразы, каждого случайного
слова, «глубоко, до самой сердцевины. Как случи-
лось, что Кафка говорил то, что говорил; как случи-
215
Кэти Диамант
лось, что он говорил это так и не иначе; как случи-
лось, что никто никогда не опровергал то, что он
говорил, никогда не спорил с ним, — этого не объ-
яснить».
Франц Верфель однажды заметил Урцидилу: «Я
бы любил Кафку гораздо больше, не будь он таким
нигилистом», — чем поставил его в тупик. «Нечас-
то слышишь такие несправедливые суждения, хотя
бы и в благожелательной трактовке Верфеля, — за-
метил Урцидил. — Все мы любили жизнеутвержда-
ющий гений Верфеля, но, в конце концов, все мы
ратуем за жизнь на земле. И Кафка тоже ратовал за
нее. На самом деле никто не сражался за нее так от-
чаянно и с таким постоянством, как Кафка... Он
был ее истовым поборником, — заключил Урци-
дил, — а не нигилистом».
Около четырех часов дня, когда были назначены
похороны Кафки, тучи закрыли солнце над Прагой
и стало холодно. Толпа в сотню человек, которую
никто не собирал и не организовывал, «ехала или
шла в сторону еврейского Страшницкого кладбища
в пригороде Праги». Урцидил описал этот день в эс-
се «н июня 1924 года». Сам он «шел позади членов
семьи и Доры Диамант, бледной возлюбленной
Кафки, которую поддерживал под руку Макс Брод,
в процессии, сопровождавшей гроб Кафки от цере-
мониальной залы до уже подготовленной могилы».
Они пришли едва ли не в конец кладбища, где
были последние железные ворота. Присутствую-
щие собрались вокруг могилы — море черных ву-
алей и цилиндров. Всю неделю Дора была «пе-
чальнее всех печальных», сообщает Урцидил, и
216
Последняя любовь Кафки
повторяла слова любви к тому, кто уже не мог ее
слышать.
Когда гроб Кафки опустили в могилу, пишет Ур-
цидил, Дора, «издав долгий болезненный крик»,
упала рядом. «Ее рыдания, — вспоминает он, — за-
тихли в эхе еврейской молитвы». После того как
прочитали кадиш, члены семьи Кафки, его друзья,
один за другим стали подходить к могиле и бросать
на гроб горсть земли. Даже через сорок лет Урци-
дил все еще «помнил эту землю. Она была светлой,
комковатой, глинистой, с камешками и галькой,
ударявшими по крышке гроба».
Организовавший поминальную службу поэт и
драматург Ганс Деметц был одним из тех, кто ви-
дел, как Дора упала у могилы Кафки. «Она потеряла
сознание, — сообщает он, — однако никто не под-
держал ее. Более того, отец Кафки повернулся к ней
спиной, и только тогда все зашевелились. Не по-
мню, кто пришел на помощь несчастной девушке.
Мне до сих пор стыдно, что я не помог ей».
Урцидил с женой шли обратно по гравиевой до-
рожке между стеной кладбища и рядами могил, от-
гороженных кипарисами. «Не было произнесено ни
слова», — вспоминает он. Погода словно разделяла
мрачное настроение людей, и «в конце концов с по-
темневшего неба хлынул дождь».
Странные предзнаменования, предшествовав-
шие смерти Кафки, достигли кульминации после
похорон. «Когда мы возвращались в печальный дом
Кафки на Староместской площади, — пишет в био-
графии Макс Брод, — то увидели, что большие часы
на ратуше остановились на четырех, и стрелки все
еще указывали это время».
217
Кэти Диамант
IO
In memoriam
Настоящая, независимая жизнь
книг начинается лишь после смерти
автора.
Франц Кафка. Письма Милене
Прага
19 июня 1924 ГОДА
Через восемь дней после похорон, судя по воспоми-
наниям Урцидила, в одиннадцать часов утра нача-
лась мемориальная служба в Малом театре — кон-
цертном зале для немецкоязычных зрителей Праги.
Более пятисот человек пришли почтить память
Франца Кафки. Профессиональный актер из Праж-
ского немецкого театра читал его сочинения. Горь-
кий привкус оставили у Доры помпезные слова, ко-
торыми превозносили романы и рассказы Кафки и
предвещали их значение для будущей немецкой ли-
тературы. Дора любила Кафку не как писателя, а
как мужчину, как человека. Ни разу Кафка не рас-
сказывал ей о том, что написал до нее, а она не
спрашивала. Зачем? Дора верила в то, что ей гово-
рил Кафка, — мол, написанное им еще не законче-
но и в основном представляет собой неудачные экс-
перименты.
Текст «великого панегирика» Макса Брода уте-
рян, но присутствовавшие в переполненном зале
слышали, как он говорил «о приходе эры Кафки».
Брод искренне верил, что будущие поколения уви-
218
Последняя любовь Кафки
дат в Кафке великого художника, который «веселит
рабов и ужасает чужестранных деспотов». Он один
из «великих пророков, — сказал Брод, — в нем сия-
ет Шехина* **, в нем Бог являет себя среди людей».
Дора услышала в словах Брода отсылку к «ослепи-
тельному, сияющему, лучистому присутствию са-
мого Бога». Моисей видел Шехину в неопалимой
купине и вновь видел ее на горе Синай, когда детям
Израилевым были даны Десять заповедей.
Последними словами мемориального действа
были собственные слова Кафки из его опублико-
ванных рассказов. Известный пражский актер Ганс
Гельмут Кох поднялся на сцену, держа в руках две
тоненькие книжечки с рассказами Кафки. Когда он
стал читать первый рассказ, «Сон», Доре показа-
лось, что она слышит отзвук голоса, который нель-
зя забыть. «Йозефу К. снилось: Стоял погожий
день, — читал актер, — и К. захотел прогуляться.
Но едва он ступил два шага, как уже был на кладби-
ще»*". Рассказ заканчивался тем, что герой, то есть
К., неожиданно провалился в могилу и «его, с при-
поднятой в затылке головой, уже принимала внизу
непроницаемая глубь». Но тут он проснулся, «вос-
хищенный картиной» того, как узорчатыми буква-
ми бежало по камню его имя. Другой рассказ, «Им-
ператорское послание», написанный семью годами
раньше в волшебном доме на улице Алхимиков, по-
настоящему тронул Дору, и она размышляла над
его содержанием до конца своих дней.
* Шехина — каббалистический термин, место Божь-
его обитания (мер.).
** Цитаты из рассказа «Сон» даны в переводе А. Та-
расова.
219
Кэти Диамант
«Именно тебе направил император послание со
своего смертного ложа»" — так начинается притча
Кафки. Посыльный, «сильный, неутомимый чело-
век», которому император доверил срочное посла-
ние, немедленно отправляется в путь. Однако зада-
ча кажется ему невыполнимой, так как ему мешают
бесконечные препятствия:
...Он все еще протискивается сквозь парадные залы са-
мого внутреннего из дворцов, — и никогда ему их не
преодолеть, а если бы ему это и удалось, то ничего еще
не было бы достигнуто, потому что пришлось бы еще
пробиваться вниз по лестницам, а если бы ему и это
удалось, то и тогда ничего еще не было бы достигнуто,
потому что пришлось бы еще пересекать дворы, а после
дворов — второй, внешний дворец, и снова — лестни-
цы и дворы, и снова — еще один — внешний дворец, и
так далее в течение тысячелетий; а если бы он выбрал-
ся, наконец, за самые последние ворота — но никогда,
никогда не может это произойти! — перед ним еще ле-
жала бы вся столица — центр земли, до отказа запол-
ненный стекающими туда со всех сторон осадками.
Сквозь это уже никто не пробьется, тем более с ка-
ким-то посмертным посланием... А ты сидишь у твоего
окна и, когда опускается вечер, мечтаешь о том, что в
нем сказано.
На другой день все пражские газеты напечатали
сообщения о мемориальной службе, посвященной
Францу Кафке, и отметили, что актер Ганс Гельмут
Кох закончил чтение произведений Кафки «шепо-
том, так как его переполняли эмоции».
* Цитаты из рассказа «Императорское послание» да-
ны в переводе Г. Ноткина.
220
Последняя любовь Кафки
Прага
3 июля 1924 ГОДА
Это был сорок первый день рождения Кафки, дол-
жен был быть его сорок первый день рождения.
Дора мечтала о веселом празднике, а вместо этого
третьего июля исполнился месяц со дня смерти
Франца. Печаль Доры оставалась все такой же
сильной, хотя все обещали ей, что со временем она
утихнет. Наоборот, стало еще хуже. Дни и недели
она проводила, словно в ступоре, «слишком трав-
мированная, чтобы осознать происшедшее». Она
очень побледнела, у нее вытянулось и осунулось
лицо.
Не в силах разорвать нить, связывавшую ее с
Францем, Дора оставалась «в доме его родителей и
пользовалась самой нежной заботой его матери».
Страхи Кафки, как бы родители не отнеслись к До-
ре несправедливо, оказались беспочвенными. По-
зднее Дора говорила, что ей были рады в его доме.
Юлия Кафка с распростертыми объятиями встрети-
ла молодую женщину, которая самоотверженно
ухаживала за ее умиравшим сыном. И Дора говори-
ла, что мать Франца — «очень милая женщина», ко-
торая отнеслась к ней «с бесконечной добротой».
Единственное, на что Дора была способна, это
говорить о Франце. Больше ее ничто не интересо-
вало. Долгие часы она проводила в обществе его
родителей, не сомневаясь, что это «утешает их в по-
тере любимого и непонятного сына».
Поначалу Доре было трудно принять решение.
Вернуться в Берлин казалось невозможным по не-
скольким причинам. В первую очередь причина
была практической — у Доры закончилось разре-
221
Кэти Диамант
шение на проживание в Германии. Правда, Урци-
дил, друг Кафки, работавший в немецком посольст-
ве в Праге, обещал помочь с новым разрешением,
однако Доре была невыносима сама мысль о воз-
вращении в Берлин без Кафки. И все же в Праге
оказалось слишком много призраков. Город сотни
шпилей и темных запутанных улочек оставался для
Доры чужим и внушал страх. Кошмары, которые
прежде мучили Кафку, теперь взялись за нее.
Прага
Середина июля 1924 года
Через несколько дней после смерти Кафки была
сделана находка, которая стала причиной самой
трудной этической дилеммы в профессиональной
жизни Макса Брода. Его решение могло изменить
не только его собственное будущее, но и будущее
литературы. После похорон он по требованию чле-
нов семьи осмотрел письменный стол Франца Каф-
ки, находившийся в его комнате в родительском до-
ме на Староместской площади. Ближайший и
вернейший друг, Макс Брод был счастлив найти
«множество бумаг», на которых рукой Кафки были
написаны не меньше сотни афоризмов на религи-
озную тематику, автобиографические заметки,
блокнот с рисунками и несколькими рассказами —
законченными и незаконченными. Там же он отыс-
кал «незаконченную сказку о звере». Такое богатст-
во стало утешением для Брода.
К этому времени Брод уже решил, что будет
печатать все, написанное Францем Кафкой. Орга-
низуя посмертную публикацию, Макс Брод^ хотел
продлить жизнь своего друга, продлив его литера-
222
Последняя любовь Кафки
турную жизнь. Сам Кафка успел опубликовать
очень немногое из им написанного, да и то благо-
даря тому же Максу Броду. Полное собрание его
сочинений, по мнению Брода, потребовало бы че-
тырех томов и включало бы три не публиковав-
шихся прежде романа, больше десятка рассказов,
притчи и фрагменты из записных книжек. У Бро-
да не было и тени сомнения, что эти романы, хотя
и незавершенные, являются «настоящим сокро-
вищем даже по его (Кафки) собственным меркам,
лучшим из того, что он написал», поэтому публи-
кация должна была обеспечить Кафке законное
положение в истории немецкой литературы в ка-
честве «великого эпического писателя», как пи-
сал Брод, а также за «особое мастерство в жанре
рассказа».
Признавая, что еще слишком рано говорить о
публикации писем и дневников, он был уверен, что
в них «те же правда жизни и накал чувств, как и в
других сочинениях» его друга, и они содержат необ-
ходимые ключи «к магической личности Кафки».
Осматривая письменный стол и комнату Кафки
в родительском доме, Брод искал завещание или
другой законный документ в отношении литера-
турного наследства, однако ничего не нашел. Обна-
ружилось нечто другое, но столь же обязательное
для живых. Среди огромного количества бумаг
Макс увидел сложенный листок бумаги, адресован-
ный ему самому и надписанный изящной скоропи-
сью Кафки:
Дорогой Макс, вот моя последняя просьба: все, что я ос-
тавляю после себя (в книжном шкафу, в бельевом шка-
фу, в письменном столе дома и в конторе, или где-либо
223
Кэти Диамант
еще, что попадется тебе в руки или на что наткнется
твой взгляд), дневники, рукописи, письма (мои и чу-
жие), наброски и так далее, должно быть сожжено не-
прочитанным; включая рукописи, которые хранятся у
тебя или у кого-нибудь еще; попроси об этом всех моим
именем. Письма, которые они не захотят отдать тебе,
пусть остаются у них, но под честное слово, что они их
сожгут сами. Твой Франц Кафка.
Брод развернул пожелтевший листок бумаги,
написанный раньше. Карандашом Кафка дал еще
более строгие указания насчет уничтожения своих
работ:
Дорогой Макс, наверное, на сей раз мне не выкарабкать-
ся. Похоже, у меня пневмония после целого месяца ле-
гочной лихорадки; и то, что я пишу об этом, ее не отве-
дет, хотя какая-то сила в написанных словах все же есть.
Итак, если что случится, вот моя воля насчет всего, мной
написанного: Из всех моих сочинений должно сохра-
нить единственно книги: «Приговор», «Кочегар», «Пре-
вращение», «В исправительной колонии», «Сельский
врач» и еще рассказ «Голодарь». Пусть останутся не-
сколько экземпляров «Созерцания». Я не хочу, чтобы их
пустили под нож, но из этого сборника ничего больше не
должно печататься.
Если я говорю, что эти пять книг и рассказ имеет
смысл сохранить, то вовсе не имею в виду, будто их надо
перепечатывать, чтобы сделать достоянием потомков.
Наоборот, если бы они исчезли вовсе, меня бы это обра-
довало больше всего. Однако все остальное, что уже есть
(в журналах, рукописях, письмах), все остальное без вся-
кого исключения, буде оно найдено и взято у адреса-
тов... — все без исключения и, желательно, не читая (я не
запрещаю тебе заглядывать в них, хотя я бы предпочел,
чтобы ты этого не делал, и уж во всяком случае, чтобы
224
Последняя любовь Кафки
этого не делали другие) — все без исключения должно
быть сожжено, и я прошу тебя сделать это как можно ско-
рее. Франц.
Кафка требовал от Макса невозможного. Ни ра-
зу за двадцать два года «безоблачной дружбы» Макс
не выбросил «даже самый маленький обрывок бу-
маги, пришедший от него, даже открытку». Ему бы-
ло «совсем не до благодарности» за то, что Кафка
«вверг его в жуткий нравственный конфликт, кото-
рый должен был предвидеть». Нелепо было думать,
будто Брод сможет уничтожить сочинения, кото-
рые, как он считал, написаны во благо человечест-
ву. О том, что он никогда не сможет сжечь работы
Кафки, Макс Брод прямо заявил тремя годами
раньше. В 1921 году, когда Брод говорил о собствен-
ном завещании, Кафка показал ему сложенный ли-
сток, который Брод теперь держал в руках, и произ-
нес: «Моя последняя воля проста: я требую, чтобы
ты все сжег». Конечно же Брод помнил, как возра-
зил ему: «Если ты всерьез думаешь, будто я спосо-
бен на такое, то позволь сразу сказать тебе, что я не
выполню твою волю».
Брод был юристом, поэтому к этической про-
блеме подошел с точки зрения логики, обосновы-
вая свое решение игнорировать последнюю волю
друга вескими доводами: «Убежденный в том, что я
не изменю своего мнения, Франц должен был бы
найти другого исполнителя, если бы ни на секунду
не усомнился в своих указаниях».
Год спустя, то есть в 1925 году, когда «Процесс»,
первый роман Кафки, был опубликован посмертно,
Брод написал к нему послесловие, в котором рас-
225
Кэти Диамант
сказал, как нашел написанное от руки распоряже-
ние Кафки сжечь его сочинения, он даже напечатал
это завещание, прежде чем высказать свою точку
зрения и привести свои аргументы в защиту публи-
кации. Это правда, заявил Брод, что Кафка был ни-
гилистом в отношении написанного им. «Он никог-
да об этом не говорил, но судил свое искусство по
высшей религиозной мерке, — писал Брод, — отсю-
да его терзания, связанные с сомнениями и недове-
рием к своей работе. Слишком высока была мерка.
Наверное, для него не играло никакой роли то, что
его работа может помочь кому-то еще, кто сражает-
ся за веру, за свою сущность, за свою душу».
Брод настаивал на том, что указания Кафки бы-
ли написаны в более ранний и несчастливый пери-
од жизни, до встречи с Дорой. Вновь обретенная ра-
дость, другое восприятие жизни стали причиной
того, что он изменил отношение к публикации сво-
их сочинений. Под конец Кафка решил пренебречь
собственными указаниями: Франц дал Максу не-
двусмысленное разрешение на публикацию в жур-
нале уже публиковавшейся части «Созерцания» и
сам вел переговоры с «Кузницей» насчет книги рас-
сказов «Голодарь», вышедшей в свет через несколь-
ко месяцев после его смерти.
Горькое разочарование постигло Макса, когда,
обыскивая комнату Франца, он нашел подтвержде-
ние того, что Франц взял дело в свои руки и сам
сжег свои сочинения. Брод отыскал «десять боль-
ших, в одну четвертую долю листа, записных кни-
жек, от которых остались только обложки, тогда
как внутренняя часть исчезла без следа». Боль поте-
ри была тем более жестокой, что Брод знал цену
226
Последняя любовь Кафки
этой потери. В записных книжках Кафки были бес-
численные наброски сюжетов, рассказы и фрагмен-
ты, многие из которых Кафка в то или другое время
читал ему вслух. Их Макс не нашел среди бумаг, и
он горевал из-за утраты бесценных рукописей. «Он
делился со мной незабываемыми, совершенно ори-
гинальными, глубокими мыслями! — сокрушался
Брод. — Если мне позволит память и меня не поки-
нут силы, ничего не будет утеряно». Он поклялся,
что «небольшой круг друзей Кафки приложит все
силы, дабы высказывания несравненного человека,
которые только сохранились в их памяти, были за-
печатлены на бумаге».
Брод проигнорировал требование Кафки все
уничтожить, однако по его требованию он собрал
письма, записные книжки и дневники, которые
хранились у других людей. Уж кому, как не ему,
было известно «вероломное искушение», которо-
му эти записки подвергают людей, считавших, что
следует исполнить последнюю волю Кафки. Брод
ощущал куда более значительную моральную от-
ветственность как душеприказчик Кафки, но сов-
сем в другом роде: он должен был сделать все воз-
можное, чтобы сохранить творчество Кафки для
человечества.
Прага
Август 1924 года
По собственной воле Дора никогда не отдала бы
письма, которые Франц писал ей. Ее приводило в
ужас решение Брода подготовить посмертное изда-
ние сочинений Кафки, и никакие логические аргу-
227
Кэти Диамант
менты ее не убеждали. Письма Кафки были ее со-
кровищем. Когда Дора узнала, что Брод собирается
в будущем публиковать личные письма Кафки, ее
реакция была хуже некуда. Брод попросил передать
ему записные книжки или рукописи, которые мог-
ли остаться у нее после смерти Кафки, и тут Дора
столкнулась с собственной моральной проблемой.
Она не могла сказать Максу правду и одновременно
с уважением отнестись к последней воле Франца.
Ей стало ясно, что Франц все еще нуждается в ней.
Никто, кроме нее, не мог защитить его от посмерт-
ных публикаций. Если бы она сказала Максу о за-
писных книжках, которые оставались у нее, он на-
верняка попытался бы их опубликовать, сделав
мысли Франца достоянием людей, которые не зна-
ли его и не могли его понять. Франц Кафка принад-
лежал ей и только ей одной. Она не хотела ни с кем
его делить. «Человечеству незачем знать о Франце.
Это не его дело», — позднее говорила Дора.
Она сожгла все. Так она сказала Максу в ответ
на вопрос о том, что у нее есть. Придя в себя, Брод
спросил, что именно она сожгла, и Дора сказала,
будто «сожгла примерно двадцать записных кни-
жек, а Франц смотрел на это, лежа в кровати». Ложь
Доры была вполне правдоподобной, потому что в
ней были крупицы правды. По настоянию Кафки,
когда ему было очень плохо, она сожгла кое-какие
бумаги. В раздражении Брод поначалу поверил ей.
Однако заявление Доры, будто она сожгла все, что у
нее имелось, все же было неправдой, на которой
она настаивала почти десять лет до страшной ночи
1933 года, которая заставила ее до конца жизни со-
жалеть о принятом решении.
228
Последняя любовь Кафки
II
Жизнь после Кафки
Начни же понимать, кто ты есть,
вместо того чтобы рассчитывать,
кем ты должен стать.
Франц Кафка. Дневники
Берлин
Лето 1924 года
Прожив в Праге два месяца, Дора исчезла. В одно
августовское утро она уложила чемодан и, ни с
кем не попрощавшись, села в поезд, направляв-
шийся в Германию. Как только решение созрело,
она уехала. Один из друзей Кафки, который рабо-
тал в немецком посольстве в Праге, предложил ей
свою помощь в оформлении документов, и Дора
согласилась, так как нуждалась в надежных доку-
ментах для прослушивания в Национальной теат-
ральной школе в Берлине. Таким был ее план, та-
кова была новая цель и новый смысл ее новой
жизни.
Кафка всегда поддерживал в Доре мечту о сце-
нической карьере. Он советовал ей воспользовать-
ся великолепным театральным образованием, ко-
торое она могла получить в Берлине. И в ней горел
этот огонек, слабая надежда направляла ее в пусты-
не, в которой она обреталась после смерти Кафки.
Era три сестры тоже поддержали Дору. И теперь, в
своем горе, она уцепилась за эту надежду — она бу-
дет жить театром.
229
Кэти Диамант
По мере того как поезд мчался вперед, а она
вглядывалась в свое отражение в окошке, ей стано-
вилось все страшнее и страшнее. Впереди неясно
вырисовывался Берлин, «как кладбище моей жиз-
ни, куда я ехала, чтобы навестить могилы», гово-
рила она позднее Элли. Деньги у Доры были. Семья
Франца позаботилась об этом и обещала поддер-
живать ее в будущем. Кафка договорился об авансе
за книгу «Голодарь», которую издательство «Кузни-
ца» собиралось выпустить в октябре, и ей были
обещаны отчисления с каждого проданного эк-
земпляра.
В столице Германии, куда вернулась Дора,
жизнь бурлила и переливалась через край. В Бер-
лине тогда жило больше евреев, чем где бы то ни
было в Германии. К концу 1920-х годов в городе на-
ходилось более 2оо ооо евреев, которые образовы-
вали с немцами смешанные социальные и куль-
турные сообщества. План Доуса, придуманный
американским банкиром в 1924 году, упростил до-
рогу иностранным инвестициям в разрушенную
послевоенную экономику, и условия жизни в Гер-
мании стали улучшаться по мере получения ог-
ромных ссуд и кредитов из Америки и европей-
ских стран.
«Золотые двадцатые» Веймарской республики
были шумными, и Берлин оказался в центре бур-
ной модернизации. Вырезы платьев становились
глубже, юбки — короче. Кабаре, ревю, кино, рево-
люционное искусство театров процветали. Каза-
лось, взгляды всего мира устремлены на Берлин,
даже Эйнштейн жил в этом городе. Его теория от-
носительности, за которую он три года назад, в
230
Последняя любовь Кафки
1921 году, получил Нобелевскую премию, взорва-
ла прежний образ мышления и прежнее восприя-
тие мира. Теперь все было поставлено под сомне-
ние. Объективность и субъективность на равных
искали абсолютную истину, и мораль стала всего
лишь выражением частного или группового вы-
бора.
Авангардные движения быстро множились:
экспрессионизм, психоанализ, дадаизм, гуманис-
тическая психология и экзистенциализм. Движе-
ние «Баухауз» возникло после войны, когда берли-
нец Вальтер Гропиус* свел вместе архитекторов,
художников и скульпторов, чтобы создать совре-
менный стиль, в котором жилище и мебель проек-
тируются в согласии с их функциональным назна-
чением. Будто в одну ночь изменилось отношение
к сексу. Учение доктора Зигмунда Фрейда застави-
ло всех заговорить о подсознательном. Теперь
считалось «нездоровым подавлять свои импульсы,
абсурдным — ощущать себя виноватым из-за
них». Современная наука защищала занятие сек-
сом и наслаждение оргазмом — даже для жен-
щин.
Дору больше всего привлекали и радовали твор-
ческие успехи театра, в которых именно Берлин от-
воевал роль новатора. Началась новая эра: старый
реализм был решительно отвергнут Максом Рейн-
хардтом, одним из самых влиятельных режиссеров
того времени. В 1894 году актер-режиссер-продю-
* Вальтер Гропиус (1883-1967) — немецкий архитек-
тор, один из основоположников функционализма и осно-
ватель школы «Баухауз».
231
Кэти Диамант
сер еврейско-австрийского происхождения при-
ехал в Берлин, где разработал новый стиль магиче-
ского спектакля, привлекая последние достижения
сценической техники, например вращающуюся
сцену, таинственный дым и световые эффекты. Его
постановки пьес величайших драматургов мира
Шекспира, Мольера, Ибсена, греческих комедий и
трагедий, современной классики, драм Шиллера,
Гете, Шоу сопровождались шумным успехом и по-
родили новых театралов, жаждавших сверкающих
зрелищных представлений.
На протяжении своей карьеры Рейнхардт ра-
ботал в более чем тридцати театрах, включая,
когда был на пике славы, пять наиболее успеш-
ных берлинских театров. Его актерские школы
поставляли профессиональных актеров во все те-
атры на территории Германии и Австрии. Многие
американские кинозвезды 1920-1930-х годов,
включая Марлен Дитрих и Луизу Райнер, получа-
ли свои первые уроки под руководством Рейн-
хардта.
«Всегда можно отличить актера Рейнхардта по
проявлению чувств, — однажды заметил извест-
ный характерный актер (ученик Рейнхардта) Валь-
тер Слецак. — Сами знаете! Надо положить руку на
сердце и сказать: «Oh Schmerz!» (Боль!)» Позднее, в
1934 году, Рейнхардт эмигрировал в Нью-Йорк, и
еще долго после его смерти в 1943 году его стиль,
его новшества продолжали оказывать влияние на
кино и театр.
Сначала незаметно, отражая страсти тех, кто
лишился всего из-за послевоенной инфляции и ни-
щеты, на берлинских подмостках воцарились за-
232
Последняя любовь Кафки
хватывающие дух революционные идеи; прибли-
жался грубый экспрессионизм со своим политичес-
ким посланием.
В том самом 1924 году Рейнхардт заключил дого-
вор с молодым поэтом и драматургом Бертольтом
Брехтом, который должен был работать в престиж-
ном Немецком театре в качестве драматурга. Брехт
был «тощим, плохо выбритым, неухоженным», ему
было двадцать шесть лет (столько же, сколько До-
ре), и теперь он полностью отвечал за репертуар
театра. В другой стороне города баварский актер
Эрвин Пискатор'" встал во главе театра «Фольксбю-
не», Народного театра, и начал ставить современ-
ные пьесы о рабочем классе и коммунистах. Это
был дивный новый мир, и он очень скоро захватил
Дору.
Пробыв в Берлине около недели, Дора почувствова-
ла «легкое опьянение от того, что творилось вокруг
нее», и с этим чувством взялась за письмо Элли:
«Дорогая Элли, теперь я немного пришла в себя и
могу думать о моем бегстве из Праги. Это было
ужасно глупо, хотя, если честно, не моя в том вина.
Я хотела позвонить тебе, сказать, что уезжаю днем,
но телефон не работал, а потом стало слишком поз-
дно для визита. Ты уже уехала. Вот так это получи-
лось. Ужасно. Но ты ведь не сердишься на меня,
нет? Я была немного взволнована, в общем, нерв-
ничала».
* Эрвин Пискатор (1893-1966) — немецкий актер и
режиссер, коммунист. Был в числе первых режиссеров,
осуществивших идею политического театра.
233
Кэти Диамант
«Постепенно страх перед Берлином прохо-
дит, — продолжала Дора. — Я опять привыкаю к не-
му. Жизнь здесь кипит. Первым делом сообщаю,
что я оказалась среди замечательных людей, друзей
моей подруги из дома. И без Франца, конечно же,
тоже не обошлось».
Подруга Доры познакомила ее со своими друзья-
ми «как жену Франца Кафки, и первые два дня, —
пишет Дора, — ко мне обращались исключительно
фрау Кафка. Немного странно. — Однако Дора вне-
сла ясность. — Они выделили мне чудесную комна-
ту в студенческом общежитии, пока у меня нет сво-
его жилья. И у меня, кажется, есть перспектива
получить работу. Разрешение на проживание в Гер-
мании почти на подходе. Этим я полностью обязана
господину Урцидилу. Хотелось бы мне его поблаго-
дарить, но я не смею. — С ним Дора тоже не попро-
щалась. — О моих театральных делах писать еще
рано. Я еще ни с кем об этом не говорила».
Пока Дора не собиралась писать Оттле, как она
сама подтвердила. Ей все еще мешало чувство ви-
ны из-за того, как она бежала из Праги. «Я посту-
пила дурно, не попрощалась с ней. — Дора переда-
ла самые теплые приветы родителям Франца, из-за
которых у нее тоже сердце было не на месте. — Я
очень сожалею, что не попрощалась с Оттлой и не
дождалась маму. — Точно так же ей грустно, что
она не попрощалась с Феликсом, сыном Элли. —
Жаль, но он куда-то исчез тогда. — Она обещает не
пропадать и вдруг опять пишет о том, как несчаст-
на. — Я совсем одна, — признается Дора. Хотя ей
приятно, что члены семьи Франца ей пишут, она не
просит ответить на свое письмо. — Не надо мне от-
234
Последняя любовь Кафки
вечать... но, в общем, — ты понимаешь. Элли, пе-
редай привет Валли и обеим девочкам». Дора по-
ставила подпись под своим последним сохранив-
шимся письмом Элли. Все остальные письма,
которыми обменялись обе женщины до смерти Эл-
ли почти двадцать лет спустя от рук немцев, были
утрачены.
Берлин
Октябрь 1924 года
В комнате было холодно. Дора дрожала, раздеваясь
и готовясь лечь в постель. Снаружи стояли голые
липы, сухие листья бились о каменные тротуары.
Дора через голову натянула длинную белую рубаш-
ку, потом покрепче обернула ее вокруг себя. И на-
чала согреваться.
Ровно год прошел с того дня в парке Штеглица,
когда они с Францем наткнулись на девочку, пла-
кавшую из-за потерянной куклы. Дора никогда не
забудет о том, как Кафка решил помочь ребенку, и
о его «искреннем участии», когда он писал о при-
ключениях куклы. Сохранила ли девочка его пись-
ма? Запомнила ли она высокого, темноволосого,
худого мужчину с лучистыми глазами, который
вслух читал ей послания?
Завернувшись в ночную рубашку Франца, Дора
нашла в себе силы приняться за длинное письмо
Оттле. Месяцем раньше она написала Элли, но это
письмо было первым, предназначенным Оттле, по-
сле мая, то есть за полгода. То письмо было отправ-
лено из Кирлинга за месяц до смерти Франца, и в
нем Дора просила Оттлу быть оптимисткой. Она
долго смотрела на чистый лист бумаги, держа в ру-
235
Кэти Диамант
ке перо Франца. Наконец она вывела: «Не знаю,
хватит ли у меня сил написать это письмо. Почему
я не вырвала у себя волосы из-за своей глупости и
из-за своего легкомыслия? Кто знает, когда мы еще
свидимся, а я, как дура, упустила счастливую воз-
можность. Как объяснить? Если бы мне хватило
ума. Неужели это правда? Неужели мы больше ни-
когда не увидимся? Господи Боже мой! Оттла!»
Вокруг Доры происходили замечательные вещи,
но она как будто не принимала их всерьез. «Мне ка-
жется, я живу во сне», — писала она. Она была сре-
ди людей, она что-то делала, реагировала на дейст-
вия других, но это не задевало ее чувств. «Я знаю,
что послезавтра экзамен, который решит мою судь-
бу в Национальной школе драмы. Еще я знаю, что
справлюсь и буду принята в школу. Одного я не
знаю, какое это имеет ко мне отношение. Я будто
смотрю на себя со стороны». Немецкая актриса,
учительница Рейнхардта, помогала Доре подгото-
виться к экзамену, и она сказала, что «у меня боль-
шой талант, — сообщала Дора. — Не знаю, радо-
ваться мне или огорчаться. Огорчаться легче».
Чувства Доры всегда служили ей компасом, ко-
торый вел ее по жизни. Теперь они ей изменили;
она не могла доверять им, не могла приструнить
их. Ее спасала только удача, как говорила она сама,
ведь она жила среди замечательных людей, хотя и
не чувствовала себя достойной их доброты и щед-
рости. Для нее все еще не нашлось работы, и это
было ужасно. В целом немцы жили не очень хоро-
шо, многие голодали. Дора говорила, что «ощущала
себя почти преступницей за то, что посягала на их
кусок хлеба».
236
Последняя любовь Кафки
Дора перевернула страницу и опять долго смо-
трела на чистый лист бумаги. Наконец она снова
взялась за перо: «Я сижу, закутавшись в ночную
рубашку Франца. Очень холодно. Стоит мне за-
крыть глаза, и я словно у него на коленях, а он за-
кутывает себя и меня в эту рубашку. Я была в
Штеглице».
Наконец Дора задает мучительный вопрос, ра-
ди которого отчасти взялась за письмо. Попросив
Оттлу ничего никому не говорить — обратиться к
кому-то еще Дора не посмела, — она спросила, не
известно ли Оттле о платежах от издателя? «Я
лишь хочу знать, могу ли рассчитывать на эти
деньги в сентябре? — спрашивает Дора. — Как
Клопшток?» — задает она следующий вопрос, как
бы стремясь поскорее переменить тему. Он не от-
ветил на несколько писем, и она немного беспоко-
ится. Но больше всего ее мучает, что Оттла думает
о ней: «Оттла! Не проклинай меня! — просит До-
ра. — Пожалуйста, я люблю тебя». Подписавшись,
она прибавляет маленькими буквами: «Ты напи-
шешь мне?!.»
Берлин
Январь 1925 года
Новый год начался обнадеживающе. Дора решила
больше не печалиться. Еще не закончилось Рожде-
ство, а она уже нашла работу и заработала немно-
го денег. Ее не приняли в Национальную школу
драмы, но и это ее не обескуражило. Она попыта-
ется еще раз. Есть другие школы не хуже и в Берли-
не, и в Гамбурге, и в Дюссельдорфе. Учительница
Рейнхардта, которая помогала ей готовиться в пер-
237
Кэти Диамант
вый раз, все еще верила в нее и даже предложила
заниматься бесплатно. Дора нашла новую чудес-
ную комнату, просторную, уютную, мило обстав-
ленную и с доброй хозяйкой. Раз в неделю Дора
брала разные уроки, и это ей очень нравилось. На
следующей неделе она предполагала заняться гим-
настикой.
В литературной группе польских евреев, мно-
гие из которых приехали из Сосновиц и других со-
седних с Бендзином городов, Дора встретила очень
интересных людей. Иногда она улыбалась и даже
смеялась. Но все равно ее ни на мгновение не ос-
тавляла печаль, вдовья печаль. Дора одевалась во
все черное и носила свою тоску как накинутую на
плечи шаль. Тоска стала частью нее.
Одним из новых друзей, который оставался ее
близким другом до конца жизни, был пылкий мо-
лодой поэт, писавший на идише, Авром-Нохем
Штенцл. На год старше Доры, он был крепко сло-
жен и довольно красив, несмотря на грубые черты
лица. Рос он в семье соблюдающих все религиоз-
ные ритуалы евреев в городе Челядз, который на-
ходился на другой стороне реки по отношению к
Бендзину, так что все детство и всю юность они
жили в нескольких милях друг от друга. Он учился
в ешиве в городе Сосновицы, где его брат был го-
родским раввином и директором школы. В 1918 го-
ду, когда новому другу Доры исполнился двадцать
один год, Штенцл получил предписание явиться
на призывной пункт. С благословения отца он в ту
же ночь бежал из Польши, чтобы никогда больше
туда не возвращаться. Сначала он эмигрировал в
Голландию, где работал на литейном производст-
238
Последняя любовь Кафки
ве и приобрел отличную мускулатуру, а в 1921 году,
в один год с Дорой, перебрался в Берлин.
Романтично настроенный бродячий поэт, Штенцл
вел «богемный, скудный, стихийный образ жизни».
Его потребность писать напоминала Кафку: она
была «главным импульсом его жизни». Однако на
этом сходство заканчивалось. Штенцл спал где при-
дется, на скамейках в парках, в комнатах других
бедных еврейских художников, у многочисленных
женщин-приятельниц и любовниц. Иногда он всю
ночь просиживал в баре для рабочих. Бывало, что,
продав стихотворение или перевод, он погружался
«в роскошь меблированной комнаты». В его кар-
манах всегда было полно стихов, которые он посто-
янно писал и читал, если находились слушатели.
Когда заканчивались деньги, заработанные на пе-
реводах его стихов в немецких журналах, и «в кар-
манах становилось светло, как днем», Штенцл
брался за любое дело — работал на ферме, паковал
компост, убирал мусор, продавал соломенные шля-
пы на рынке. Однажды, когда пришлось совсем ту-
го, он подрядился утаптывать свежие могилы на
кладбище.
Свободное время Штенцл обычно проводил в
«Романском кафе», которое на какое-то время ста-
ло центром литературной жизни восточноевро-
пейских евреев в Берлине. Он «буквально опьянел
от радости», когда впервые встретил много добрых
старых друзей, тоже эмигрировавших из Польши,
которые сидели за столиками вдоль «восточной
стены». «Романское кафе» находилось в южной ча-
сти Курфюстендамм, на углу улиц Тауентциен и Бу-
дапештер, по соседству со знаменитой церковью
239
Кэти Диамант
памяти кайзера Вильгельма. Кафе напоминало
бар, в котором помещалось до тысячи клиентов, и
оно было едва ли не самым популярным местом
встречи берлинских художников и интеллектуа-
лов. Оно было также центром, где обменивались
политическими и литературными взглядами писа-
тели и журналисты, для которых идиш был рабо-
чим языком и которым пришлось покинуть Одессу,
Киев, Варшаву и Вильну.
Легендарное кафе обычно посещала «курьезная
интернациональная толпа длинноволосых, корот-
коволосых, обритых наголо людей в лохмотьях и ме-
хах». Урожденный берлинец, художник-экспрессио-
нист Георг Грош был знаменит тем, что приходил в
кафе, «одетый, как американский ковбой, в сапоги
со шпорами». На балконе чемпион по шахматам
Эмануил Ласкер, носивший этот титул больше чет-
верти века, частенько играл за одним из столиков.
Однажды Штенцл описал наэлектризованную, едва
не вспыхивающую атмосферу в кафе: «Из тех, кто
бежал от погромов в еврейско-украинских штетлах,
от голода в русских городах, от революции, в запад-
ной части Берлина сформировалась еврейская коло-
ния, и «Романское кафе» стало ее парламентом. Там
собирались знаменитые еврейские интеллектуалы
и художники, известные еврейские адвокаты из
Москвы и Петербурга, писатели из Киева и Одессы,
для которых родным языком был идиш, партийные
лидеры от самых левых до самых правых — и все это
сообщество жужжало и гудело, как в улье».
Дора тревожилась. Оттла не ответила на ее «не-
удачное» (как она думала) октябрьское письмо.
240
Последняя любовь Кафки
Стараясь возвратить себе оптимизм в преддверии
Нового года, Дора вновь попыталась восстановить
отношения с любимой младшей сестрой Франца.
«Дорогая Оттла! Ты все еще сердишься на меня?
Наверняка да, иначе ты бы мне написала. И неуди-
вительно, хотя мне всегда будет грустно из-за это-
го. — Перед Дорой лежало более раннее письмо От-
тлы, возможно единственное, думала Дора. — Ты
добрая и хорошая! Ты обо всем расспрашиваешь
меня. О чем же мне писать, дорогая? Моя жизнь,
как у всех одиноких людей, проста и чиста настоль-
ко, что даже ребенку ясно, как она протекает. — До-
ра рассказала о своих занятиях, о чудесной новой
квартире, о хозяйке-ангеле. — Она готовит для ме-
ня и присматривает за мной, как мать за вдруг най-
денным ребенком. У меня появились новые знако-
мые, прекрасные люди. Один из них, чудный
человек, влюблен в меня, и это очень грустно. Ино-
гда, правда, бывает забавно, а вообще — удиви-
тельно».
После Рождества, пишет Дора, она воспользо-
валась праздником, чтобы заняться учебой и ши-
тьем. «Я сшила себе две блузки и платье. Это было
приятно и получилось неплохо». Дора вспомнила,
как, когда Франц был жив, он каждое утро следил
за ней немного испуганным взглядом, пока она
не бралась за шитье. Тогда у него загорались гла-
за, и «он становился покойным и благодарным,
говорил, что я сделала ему подарочек». Дора от-
ложила перо, чтобы взять себя в руки. «Знаешь, а
ведь я даже не плачу. Просто немного помедли-
ла». Она решила не печалиться, но все же призна-
лась: «Я научилась любить свою печаль, так что
241
Кэти Диамант
мне больше не стыдно из-за нее. Я ведь всегда пе-
чальна. Смеюсь и печалюсь, шучу и тоже печа-
люсь, радуюсь и печалюсь еще сильнее. Но я
больше не ругаю себя, если другие заражаются от
меня печалью». Дора приписала еще одну фразу,
назвав написанное «лепетом», потом зачеркну-
ла ее.
«Напиши мне, — попросила она. Ей хотелось
все до мелочей знать о жизни в Праге. — Напиши
что-нибудь о Франце, о каких-нибудь новостях,
словно ты говорила с ним. Мне нестерпимо так дол-
го ничего о нем не знать». Дора попросила Оттлу не
сердиться на нее, ведь ей все еще не удается при-
нять смерть Франца, хотя, наверное, когда-нибудь у
нее получится. Но до тех пор ей надо слышать о
нем, иначе ей не выдержать. «Пожалуйста, напиши
мне», — повторила она, поставила свою подпись и
спросила об Элли и Валли и их детях. Она постоян-
но думала о них. В общем-то, призналась Дора, она
ощущает себя живой, лишь когда представляет се-
бя вместе с ними. Дора казалась себе заторможен-
ной, когда писала им, пытаясь объяснить, что у нее
на сердце, и не зная, хотят ли они это знать. «Может
быть, если они напишут, мне станет легче? Не
знаю».
Это письмо Оттле, которое относится к январю
1925 года, было последним сохранившимся пись-
мом, написанным Дорой кому-либо из членов се-
мьи Кафки. Сейчас оно является частью коллекции
рукописей и писем Кафки, подаренной семейством
Кафки Отделу западных рукописей Бодлеанской
библиотеки в Оксфордском университете.
242
Последняя любовь Кафки
12
Между мирами
Правда всегда пропасть. Нужно —
как в бассейне — осмелиться и прыг-
нуть с подрагивающей доски обыч-
ной каждодневной суеты в глубину,
чтобы потом опять подняться — сме-
ясь и стараясь набрать воздуха — на
вдвойне освещенную поверхность.
Франц Кафка. Из книги
«Разговоры Густава Яноуха
с Францем Кафкой»
Бжезины. Центральная Польша
1925 год
Еще не закончилась зима, когда Дора тяжело заболе-
ла. Она потеряла в весе, кожа стала землистого оттен-
ка, румянца как не бывало. Работать ей было не по
силам, и деньги скоро вышли. Вскоре погода улучши-
лась, но это не помогло Доре. В конце концов ей при-
шлось покинуть Берлин, так как она задолжала за
несколько месяцев своей милой хозяйке. Дора воз-
вратилась в Польшу, но не в Бендзин, а в Бжезины,
недалеко от Лодзи и Пабьянице, где жила семья ее
матери. В этом городе Дора родилась, здесь она про-
вела раннее детство и здесь была похоронена ее мать.
Все тревожились о ней. Макс Брод в Праге был
готов сделать все, что в его силах, но, несмотря на
самые лучшие намерения, не сделал ничего. Роберт
Клопшток тоже беспокоился о Доре и спрашивал о
ней в письмах Максу Броду и сестрам Кафки. Он со-
243
Кэти Диамант
общил Броду, что Дора должна была получить день-
ги за недавно опубликованный «Процесс», однако
на его запрос никто не ответил. Теперь Роберт бо-
ялся, что Макс рассердится на него.
Макс, наверное, не рассердился, но он был рас-
строен. После смерти Кафки он заключил договор с
«Кузницей» насчет романа «Процесс», передав из-
дательству права на неопубликованные книги Каф-
ки и особо оговорив, что Дора, которую он назвал
невестой Кафки, должна была получать все гонора-
ры. Брод не сомневался, что Кафка этого хотел бы.
Его семья была не против, зная, что Дора отчаянно
нуждается в деньгах.
Публикация «Процесса» далась нелегко от начала
и до конца. Рукопись оказалась неполной, к тому же
без заглавия. Главы не пронумерованы. Броду при-
шлось прочитать «огромное количество текстов...
отделяя законченные главы от незаконченных». К
счастью, Кафка в свое время прочитал ему большую
часть книги — он постоянно называл ее «Про-
цесс» — и «память пришла на помощь логике». Брод
справился с редактированием, с версткой, всё выве-
рил, всё вычитал, и через год после смерти Франца
Кафки книга увидела свет. Вскоре издательство «Куз-
ница» вышло из дела. Четыре месяца Брод писал
письма, однако оговоренных денег не получил.
В конце октября 1925 года Брод вновь написал
письмо в издательство, в котором отказывался от
соглашения, аннулировал права «Кузницы» на кни-
ги Кафки и объявлял о намерении передать эти
права издательству Курта Вольфа. В этом издатель-
стве сочинения Кафки печатались с 1913 года. «Я
вынужден это сделать, чтобы обеспечить будущие
244
Последняя любовь Кафки
платежи наследникам. Я не могу позволить фрой-
ляйн Доре Диамант, невесте Кафки, оставаться без
средств к существованию. Наследство моего друга
слишком важно для меня. Я постоянно — с момен-
та подписания договора — привлекал ваше внима-
ние к тому факту, что фройляйн Дора Диамант на-
ходится в очень тяжелом финансовом положении».
Через месяц издатели наконец-то ответили, при-
несли извинения за задержку и выразили надежду
на то, что доктор Брод изменит свое решение. Брод
не стал тратить на них бумагу. В конце издательско-
го письма он написал, что уже слишком поздно и
что он «некоторое время назад» передал права дру-
гому издателю. Сам Брод уже заканчивал редактуру
второго романа своего друга «Замок» для публика-
ции его Куртом Вольфом в следующем Г926 году. До
тех пор Макс ничем не мог помочь Доре.
Что касается Доры, то она ничего не слышала о
романе «Процесс» до его выхода в свет. Франц ни-
когда не упоминал о нем в разговорах с ней, да, соб-
ственно, он вообще никогда не упоминал о про-
шлых работах. «Процесс» открыл ей другую сторону
внутренней жизни Франца Кафки, и она начала по-
нимать его отношение к страданиям и нищете, му-
чившее его в Берлине. Прочитав впервые опублико-
ванный роман, Дора ощутила «радость и боль. Я
узнала каждую строчку, которую он написал, про-
сто вспомнив его интонацию, ритм его фраз». Дора
начала собирать его книги. Она читала все, напи-
санное им и о нем.
Переписка Роберта Клопштока с Элли и Оттлой про-
должалась после смерти Кафки. Прошли две недели
245
Кэти Диамант
после возвращения Роберта, который несколько ме-
сяцев провел в Будапеште, и он был обрадован, по-
лучив письмо от Элли. Роберт сообщил, что все еще
не оправился от горя. К тому же он понятия не
имел, сколько еще продолжится его теперешнее со-
стояние, это зависело от денег. Работу он нашел, од-
нако аванса не получил и оказался без денег. Дора
прислала ему шестьсот крон, но двести из них он
отправил домохозяйке Доры, госпоже Вайль, пото-
му что Дора с ней не расплатилась. Роберт рассчи-
тывал, что семья Кафки возместит ему двести крон,
так как деньги были получены от них.
Дора прислала ему открытку, сообщая, что
жизнь «терпима». Однако она написала это в поэти-
ческой, мечтательной манере, опуская подробнос-
ти, словно ему обо всем известно. Пожалуйста, про-
сил Роберт, сообщите, как она? Чем она болела?
Болезнь Доры осталась тайной, однако до конца
года она жила в Бжезинах, возможно, в доме своей
родственницы Белы Димант. В то время город Бже-
зины, находившийся в двух милях от Лодзи, был из-
вестным центром еврейского портняжного дела,
центром текстильной индустрии Польши. Здесь До-
ра жила в полном смысле этого слова в своей семье.
Она была наследницей Димантов с обеих сторон, а
бабушка с материнской стороны тоже принадлежа-
ла к роду Димантов, так что Дора стала частью мно-
гочисленной семьи из прадедушек и прабабушек,
тетей, дядей, кузенов, племянниц и племянников.
Тем не менее, погруженная в воспоминания о
Кафке, она ощущала чудовищное одиночество. С
Францем они обсуждали возможность совместной
поездки в Бжезины. Это был их тайный план, о кото-
246
Последняя любовь Кафки
ром никому не полагалось знать. Когда стало ясно,
что ни о какой Палестине и речи быть не может, они
заговорили о «возвращении домой», в Польшу. Это
стало как бы другим видом алии, как это понимал
Кафка, возвращением в Восточную Европу, где нахо-
дилось хранилище истинных ценностей иудаизма.
Кафка давно чувствовал мистическую связь с
восточноевропейскими общинами, в которых лю-
ди, подобно своим предкам, продолжали молиться
на древнееврейском языке, сохраненном несмотря
на выпавшие на их долю несчастья, они произноси-
ли те же молитвы, что их дальние и ближние пред-
ки все пять тысяч лет. «Чтобы выжить, человеку на-
до верить в нечто нерушимое», — как-то сказал
Кафка. На востоке евреи по своей воле, пренебре-
гая соблазном модернизации, подчинялись строгой
дисциплине, чтобы сохранить свои законы. Это вы-
зывало у него уважение.
По мере выздоровления Дора стала принимать
участие в окружавшей ее жизни. Лодзь была вто-
рым по величине городом в Польше, где появилось
на свет много великих писателей и революционе-
ров. В этом городе с более чем четвертьмиллион-
ным населением, треть которого представляли ев-
реи, сталкивались политические, социальные,
культурные движения. Из-за изобилия краснокир-
пичных фабрик девятнадцатого столетия, а также
роскошных дворцов капитанов индустрии, контра-
стировавших с напоминавшими тюрьмы домами
рабочих, Лодзь называли «польским Манчесте-
ром». Владислав Станислав Реймонт, получивший в
1924 году Нобелевскую премию по литературе, в
своем раннем романе использовал Лодзь в качестве
247
Кэти Диамант
фона для рассказа о бесчеловечной жестокости
жадных капиталистов и страданиях эксплуатируе-
мых бедняков. Центр политических волнений с
конца XIX века, Лодзь была местом первой массо-
вой забастовки в польской истории. Юзеф Пилсуд-
ский, который привел Польшу к независимости в
1918 году, впервые и много раньше был арестован
именно здесь, так как печатал подпольную газету
«Роботник».
Выздоравливая телом и душой, Дора взялась за
чтение. Со времени совместной жизни с Кафкой
литература, с детства важная часть ее существова-
ния, приобрела для нее особое значение. Снова по-
грузившись в иудейскую культуру, окруженная
людьми, разговаривавшими на идише, она опять
открыла свой маме лошн, родной язык. За шесть
лет, что Доры не было в Польше, появилось доволь-
но много новых литературных журналов на идише.
Теперь Дора читала на немецком не хуже, чем на
идише, могла знакомиться с переводами на обоих
языках и, следовательно, лучше понимала и выше
ценила свойственное литературе на идише волшеб-
ное слияние мирского и священного.
А в литературе на идише не было времени более
плодотворного. Во время Первой мировой войны
«классический» период закончился со смертью от-
цов-основателей этой литературы — Менделе, Шо-
лом-Алейхема и И.-Л. Переца, особенно любимого
Дорой. Следующее поколение быстро заполнило
пустоту, экспериментируя с разными стилями, с но-
выми сюжетами, исследуя все новые и новые аспек-
ты человеческого существования. К1925 году Поль-
ша стала считаться центром литературы на идише.
248
Последняя любовь Кафки
Здесь процветали театры, газеты, журналы и писа-
тельские клубы.
В одном из журналов Дора нашла статью о Каф-
ке и перевод на идиш одного из его рассказов. Ее
это расстроило. Статья была полна неточностей и
бессмысленной, да и перевод оказался ужасным.
Статья и рассказ никак не согласовывались. Дора
решила найти того, кто так несправедливо распо-
рядился именем и работой Кафки, и сказать ему
все, что она об этом думает.
В Варшаве, то есть меньше чем в ста милях от
Бжезин, где теперь жила Дора, несколько писате-
лей, для которых идиш был родным языком, органи-
зовали объединение и назвало его Ди клалиастре
(банда), собираясь экспериментировать с экспрес-
сионизмом. Одним из его членов был тридцатидвух-
летний поэт и эссеист Мелех Равич'". В старости,
прожив насыщенную событиями жизнь в Вене, Вар-
шаве, Мельбурне, Буэнос-Айресе, Нью-Йорке, Мон-
реале и Тель-Авиве, Равич написал серию эссе под
общим названием «Истории из моей жизни». Одно
из них «Я — жена Франца Кафки», перепечатанное
«Джуиш кроникл» в 1992 году, рассказывает о его
двух незабываемых встречах с Дорой Диамант, слу-
чившихся с разницей во времени в двадцать пять
лет. Первая встреча была окружена тайной.
В 1924 году, то есть вскоре после того, как Равич
и пятеро из его друзей основали новый литератур-
ный журнал «Литерарише блеттер», они получили
* Мелех Равич (1893-1976) — поэт и эссеист, секре-
тарь Союза еврейских писателей Польши и основатель
Еврейского ПЕН-клуба.
249
Кэти Диамант
известие о смерти Франца Кафки. Некрологи объ-
являли его одним из самых выдающихся немецко-
язычных писателей. И тогда Равич с друзьями попа-
ли в неловкое положение, ведь их спрашивали:
«Кто такой этот Кафка?»
Равич был знаком с кое-какими текстами Кафки
и слышал странную историю о его работе в страхо-
вой компании, которая еще больше его смущала. До
Первой мировой войны Кафка служил в департамен-
те статистики. Кто-то из работавших там же сказал,
что «в своих отчетах он приводил жуткие совпадения
в статистических данных о смертельных случаях, —
откровенничал Равич. — Подсчеты Кафки, матема-
тически точные, были также мистическими и туман-
ными — туманными, и все же точными, как острая
бритва. Такими точными и острыми, что они пугали
начальство, которое постоянно просило его не зани-
маться этими отчетами и старалось подсунуть ему
другую работу». Потом Равич наткнулся на один из
рассказов Кафки и «был восхищен искусством Каф-
ки-рассказчика». Фамилию он не з,абыл. «В ней было
что-то странное, — вспоминал Равич. — Словно ал-
коголь, который не пьянит и не затормаживает, а
уводит в другой призрачный мир: Кафка».
Поскольку почти ничего из сочинений Кафки не
было напечатано, то никто ничего и не читал. Равич
отвечал в редакции за немецкую литературу, поэто-
му, хоть он и заявлял, что знает не больше осталь-
ных, именно ему пришлось писать статью о Кафке
для журнала. «Чтобы помочь себе и читателям по-
нять Кафку, — написал Равич, — я перевел его рас-
сказ. Но мне совсем не нравилась моя статья, мне
было стыдно своего перевода, и очень хотелось за-
250
Последняя любовь Кафки
быть обо всей этой истории. Я даже не подписал
публикацию. Франц Кафка обретался среди мерт-
вых, и я ощущал себя в безопасности — как человек,
который сделал то, чего предпочел бы не делать».
ТОМАШОВ-ЛЮБЕЛЬСКИЙ. ПОЛЬСКО-РОССИЙСКАЯ ГРАНИЦА
1925 год
Мелех Равич — псевдоним Захарии Бергнера, ро-
дившегося в Галиции в 1893 году. Это был крепкий
мужчина с представительной внешностью, высо-
ким и широким лбом и густой рыжей бородой. Кро-
ме того что он занимался писательством и редак-
торством, он еще читал популярные лекции. Вскоре
после того, как были опубликованы его статья и пе-
ревод рассказа Кафки, он отправился с лекцией в
Томашов-Любельский, несколько провинциальный
и немноголюдный польско-еврейский городок не-
далеко от российской границы. Предмет его лекции
был «обычный для тех «диких» времен: Нагота как
проблема поэзии, литературы, искусства».
Перед лекцией его окружило несколько человек.
«Когда писатель приезжал в еврейское местечко, он
сразу попадал в окружение молодых людей, юношей
и девушек, которые забрасывали его невразуми-
тельными вопросами, обычно о его стихах, а иногда
и о недавних статьях, непонятных ни им, ни ему са-
мому». Пока он стоял в темном проходе около сце-
ны, ожидая, когда назовут его имя, он обратил вни-
мание, что к нему сквозь толпу пробирается «худая
бледная девушка, на лице которой не было никаких
красок». Она остановилась прямо перед ним.
«Безжизненным голосом, в котором тоже не бы-
ло никаких живых красок, она спросила, не может
251
Кэти Диамант
ли она поговорить со мной о моей публикации о
Кафке, — вспоминал Равич, — а потом сказала, но я
и сам это знал, что мне должно быть стыдно, так как
статья ничего собой не представляет, а перевод и то-
го хуже. Откуда она узнала, что я написал статью и
сделал перевод? На ее лице не было и тени улыбки,
и в голосе я не услышал даже намека на самодоволь-
ство. Я не стал оправдываться, все еще ощущая себя
неправым, однако меня пока не покинула надежда,
что об этом эпизоде все забудут — если заинтересо-
ванные люди ни о чем не узнают».
Пора было читать лекцию, и Равич «не мог боль-
ше оставаться с бледной девушкой. Я лишь успел
снисходительно спросить ее, откуда она так хорошо
знает Кафку». В ответ девушка, покраснев, «громко,
на чистейшем немецком языке ответила: Я — жена
Франца Кафки».
Равича позвали на сцену. «Не знаю как, но мне
все же удалось справиться с лекцией, наверное, по-
тому, что я более или менее выучил ее наизусть. Од-
нако все время у меня в ушах звучали слова: “Я —
жена Франца Кафки”». Скорее всего, она не в себе,
думал Равич, просто зациклена на Франце Кафке.
«Ну как эта idee fix из Томашова может оказаться же-
ной Кафки? — размышлял он, стараясь отыскать ее
лицо среди публики. — Наверное, сидит в коридоре.
Она пришла на лекцию, а я нигде не видел ее. Мы
встретились в темном коридоре, и я запомнил лишь
бледное лицо. Как же мне узнать ее теперь?»
После окончания лекции Равич заявил, что не
отвечает на вопросы и не остается на обсуждение.
«Едва я спустился со сцены, как стал искать «жену
Франца Кафки» среди расходившейся публики. И
252
Последняя любовь Кафки
она была там, ждала меня. — Они поговорили, и
Равич все понял: она действительно была женой
Франца Кафки! Он слышал о ней. — Это была Дора
Диамант, бедная девушка из польско-еврейской де-
ревни, начитанная, по профессии — воспитатель-
ница в детском саду». От кого-то он слышал, что
«она была инструментом осознания себя Кафкой в
качестве иудея. Кафка постоянно просил ее петь
ему песни на идише, рассказывать сказки и учить
его идишу и ивриту».
Равич знал, что «официально они не были жена-
ты. Это была любовь с первого взгляда, и они на-
вечно соединились с того момента, как повстреча-
лись, — писал он. — Вместе они пробыли всего
один год, последний год умиравшего от болезни
Кафки. Когда же он умер, его родители признали ее
как единственную женщину, которую он любил,
как жену их сына». Дора рассказала ему, что после
смерти Кафки она довольно долго оставалась в
Праге с его родителями, чтобы «утешать их в утрате
любимого и непонятного сына».
«Когда я сказал, что слышал о ней, что люди о
ней знают, она кивнула, это было ей известно.
Больше нам не о чем было говорить, и она исчезла
в толпе». Потом Равич несколько месяцев не мог за-
быть о «жене Франца Кафки», о девушке с безжиз-
ненным голосом и бледным лицом. Время от време-
ни он спрашивал своих коллег, не слышно ли о ней
чего? Наконец кто-то сказал ему, что Дора Диамант
как будто навсегда покинула Польшу, вернулась в
Берлин и там «плохо кончила». До их второй встре-
чи, которая оказалась еще более удивительной, Ре-
вич не вспоминал о ней четверть века.
253
Кэти Диамант
13
Оклахомский летний театр
Пока ты не перестаешь поднимать-
ся, ступеньки не прекратятся, они
будут расти ввысь под твоими под-
нимающимися ногами.
Франц Кафка. Защитники7'
Берлин — Шарлоттенбург.
Начало 1926 года
Немного оправившись от болезни, Дора вернулась
в Берлин. Как вспоминает Элизабет «Бетти» Мар-
кус, с которой та очень «подружилась», Дора вновь
появилась в приюте на Шарлоттенбург. Бетти была
моложе Доры на четыре года и жила в приюте с де-
вяти лет. Она училась музыке, а потом сама стала
преподавать в школе королевы Луизы, одной из
лучших школ для девочек в Берлине. Одна из уче-
ниц, Ханни Лихтенштерн, ставшая близкой и пре-
данной подругой Доры, пишет, что Бетти была
«симпатичной, очаровательной и очень любимой
учительницей».
Семьдесят лет спустя, незадолго до своей смер-
ти в Лондоне в возрасте девяноста трех лет, Бетти
Маркус-Куттнер вспоминала о Доре в интервью, ко-
торое она дала Ханни. «Дора была очень живой и с
чувством юмора», — говорила она жарким летом
1995 года. Несмотря на то что память у нее день ото
* Перевод С. Апта.
254
Последняя любовь Кафки
дня становилась все ненадежней, воспоминания
Бетти о Доре оставались ясными и точными. Она
сказала, что Дора всегда «очень интересовалась по-
литикой, была убежденной социалисткой». На во-
прос, была ли Дора счастлива, она ответила: «Нет,
не думаю, что она была счастлива».
Дора постоянно говорила о Кафке, рассказыва-
ла Бетти. «Какие у Кафки были прекрасные ру-
ки», — говорила она и заводила о нем очередную
историю. «Что бы она ни рассказывала о Кафке, ей
всегда было важно подчеркнуть, насколько близка
она была к нему — до последнего мгновения, на-
сколько он любил ее». Тем не менее Бетти добави-
ла: «Многие не верили ей». Люди думали, как такое
могло быть? Бедная эмигрантка с Востока и писа-
тель Франц Кафка? Не то чтобы Дору подозревали
во лжи. Ханни объяснила: «Просто у нее было бога-
тое воображение, и никто не знал, что в ее фантази-
ях правда, а что вымысел».
В 1926 году, когда издательство Курта Вольфа
опубликовало роман «Замок», Дора получила бес-
платный экземпляр. Для Брода, который готовил
роман к изданию, это был очередной редактор-
ский кошмар. Подобно «Процессу», роман «За-
мок» тоже остался незавершенным. Последняя
глава заканчивалась на полуфразе. Чтобы при-
дать роману целостность и как-то завершить его,
Броду пришлось выбросить почти пятую часть
текста. Так как он хотел «исключить все, что под-
черкивало фрагментарность произведения», ему
пришлось выбирать и подходящий конец, «окон-
чательное поражение главного персонажа», когда
К. теряет Фриду, свою любовь. Это было трудное и
255
Кэти Диамант
сомнительное решение, которое будущие иссле-
дователи творчества Франца Кафки не простили
Броду.
Спустя много лет, прочитав опубликованные
дневники Кафки, Дора многое узнала о создании
романа, в котором речь идет о землемере, не броса-
ющем свою работу, несмотря на неудачи. Кафка на-
чал писать «Замок» в 1922 году в Шпиндлермюле,
заснеженной горной деревушке на польской грани-
це, сбежав из Праги после, как он написал в днев-
нике, «катастрофы». Лишь однажды в жизни, двумя
годами раньше, он испытал нечто подобное и столь
же ужасное. Шестнадцатого января 1922 года он пи-
шет в дневнике: «Во-первых, бессилие, не в силах
спать, не в силах бодрствовать, не в силах перено-
сить жизнь, вернее, последовательность жизни. Ча-
сы идут вразнобой, внутренние мчатся вперед в
дьявольском, или сатанинском, или, во всяком слу-
чае, нечеловеческом темпе, наружные, запинаясь,
идут своим обычным ходом. Можно ли ожидать,
чтобы эти два различных мира не разъедини-
лись?..»
Литература давала Кафке «странное, таинст-
венное, может быть, опасное, может быть, спаси-
тельное утешение, — писал он в дневнике, — ...по-
стоянно наблюдать за действием». Для него
единственной надеждой было писать и никогда,
как бы трудно или больно ни было, не бросать это-
го. «Существование писателя на самом деле зави-
сит от его письменного стола, — писал он в том же
году Максу Броду. — Если он хочет избежать безу-
мия, то никогда не должен отдаляться от стола. Он
должен цепляться за него зубами».
256
Последняя любовь Кафки
Во время своего пребывания в Шпиндлермюле
зимой 1922 года Кафка много ходил пешком и ка-
тался на санях, он даже пытался освоить лыжи. Од-
нако депрессия и одиночество не оставляли его. Он
боялся, что уединение, которого он добивался, что-
бы писать, сводит его с ума, тогда как единствен-
ным оружием против этого являлось писание. Воз-
вратившись в конце февраля в родительский дом в
Праге, Кафка писал каждый день. Однако результат
был минимальный, как он жаловался в письме
Клопштоку: «Это все равно что ногтями рыть ли-
сью нору посреди поля сражения». И все-таки он
написал четыре рассказа, включая «Голодаря».
Курт Вольф выпустил полторы тысячи экземпля-
ров романа «Замок». Издательство разрекламиро-
вало их цитатой из Майу о Кафке — «лучший писа-
тель с 1900 года». Через два года после смерти
Кафка стал известным, если не знаменитым. «Пре-
вращение» уже было включено в список обязатель-
ной немецкой литературы в Марбургском универ-
ситете, а летом 1926 года в «Ди литературиш вельт»
появилось несколько хвалебных статей, написан-
ных Максом Бродом, Феликсом Вельчем и Оскаром
Баумом — друзьями Кафки. Тем не менее книги
Кафки еще не стали популярными. Когда «Замок»
опубликовали в первый раз, было куплено совсем
немного экземпляров. Через семьдесят лет, в 1996
году, в букинистическом магазине в Амстердаме
некий голландский ученый разыскал редкий эк-
земпляр первого издания с дарственной надписью
на обратной стороне обложки, которая была сдела-
на в 1929 году: «Чудесным людям, Геле и Вальтеру
Голыптейнам». И подпись: «Дора Димант-Кафка».
257
Кэти Диамант
Об этих людях ничего не известно, а вот книга была
продана за 350 долларов.
Берлин
Весна 1926 года
Доре исполнилось двадцать восемь лет. После дня
рождения она нашла очаровательную студию на
Зигмундхоф в Ганзейском квартале, всего в не-
скольких шагах от Тиргартена, берлинского ана-
лога Центрального парка в Нью-Йорке. При сол-
нечной прелестной студии имелась кухня, где
Дора могла готовить. Самое замечательное заклю-
чалось в том, что студия принадлежала подруге
Доры и за нее не надо было платить. По утрам До-
ра зарабатывала немного денег, присматривая за
трехлетним малышом. Еще она шила. Но большую
часть своего времени она готовилась к прослуши-
ваниям. Дора возобновила занятия актерским ма-
стерством со своей прежней преподавательницей,
которая тоже не брала с нее денег. Она очень рас-
считывала к концу года получить ангажемент в
знаменитом Народном театре. Тогда она станет
полноправным членом актерской труппы с гаран-
тированным заработком в течение театрального
сезона, то есть с осени до следующей весны. Дора
вновь с волнением думала о будущем.
Было раннее воскресное утро в конце мая, когда
Роберт Клопшток приехал на Зигмундхоф, и. Всю
ночь он просидел в поезде, который шел из Киля,
где Клопшток работал над докторской диссерта-
цией, и на рассвете двадцать третьего мая при-
был на вокзал Цоо в Берлине. Квартира Доры рас-
258
Последняя любовь Кафки
полагалась всего в одной остановке на электрич-
ке. Потом ему пришлось немного пройтись в ут-
реннем тумане, который почти не рассеивали
старинные уличные фонари, стоящие вдоль зна-
менитых решеток Зоологического сада, по мосту
через канал Ландвер к тихой, усаженной деревья-
ми улочке, которая вскоре заканчивалась на бе-
регу Шпрее. Клопшток был счастлив вновь ока-
заться в Берлине. Он дышал чистым свежим
воздухом и думал, что это самый здоровый город
в мире.
Начался праздник Троицы, и Киль, приморский
курорт и университетский город к северу от Гам-
бурга, захватили туристы. Знаменитую гавань за-
полнили суда с разноцветными парусами, а Берлин
был тихим и спокойным. И христиане, и евреи от-
мечали свои праздники. Многие учреждения были
закрыты в честь Троицына дня, пятидесятого дня
после еврейского Песаха и седьмого воскресенья
после христианской Пасхи. Роберт планировал все
восемь дней провести в Берлине.
Подобно Доре, Клопшток тоже серьезно пробо-
лел несколько месяцев. В Киль он перебрался из-за
тамошнего знаменитого морского воздуха, однако
климат ему не подошел, и туберкулез настолько ос-
ложнился, что доктора настоятельно советовали
ему оставить занятия и переселиться куда-нибудь в
другое место, однако Клопшток отказался уезжать.
Роберт чувствовал себя намного лучше, когда ды-
шал прохладным чистым воздухом Берлина. Ему
казалось «великой несправедливостью» со стороны
семьи Кафки упрекать того за переезд в Берлин,
259
Кэти Диамант
якобы грозивший ему смертью, как они постоянно
писали ему в письмах.
На часах была всего половина восьмого, когда
Роберт позвонил в дверь на Зигмундсхоф, и. Спус-
тя несколько мгновений дверь с треском приот-
крылась, и появилась голова заспанной Доры. Вой-
ти она ему не разрешила, так как, услышав звонок,
выскочила из постели. Дора сказала, чтобы он при-
шел позже, и Роберт пришел к ней днем, а потом
еще несколько раз заходил в течение следующей
недели.
«Дора неправдоподобно замечательная, — на-
писал он Оттле. — Конечно, она грустит, но это
сказывается лишь на ее настроении. У нее живой
веселый нрав, и она искренне радуется всему пре-
красному». Он сообщил также, что Дора «неплохо
выглядит, набрала десять фунтов и вновь стала
очень, очень привлекательной, какой она была
при жизни Франца».
Тем не менее Дора еще не совсем оправилась. У
нее постоянно поднималась температура, что было
неприятно. Однако она несколько раз приготовила
угощение для Роберта, его кузена, у которого он ос-
тановился, и их приятеля-художника. Дора «отлич-
но готовит, — заметил Роберт в письме Оттле, — не
хуже вас!». Когда настало время возвращаться в
Киль, Дора пришла на вокзал проводить Роберта и
принесла ему половинку ананаса, экзотического
фрукта, о существовании которого Клопшток сов-
сем недавно узнал.
Прежде чем Роберт успел закончить свое пись-
мо от десятого июня, в жизни Доры изменились не-
которые обстоятельства. Желая немного подле-
2бо
Последняя любовь Кафки
читься и отдохнуть, она отправилась на Балтийское
море. За издания Кафки она получила сто пятьде-
сят марок и решила поправить свое здоровье. Оста-
новилась Дора в пансионе, который принадлежал
ее знакомой по Берлину, и платила всего пять ма-
рок в день за комнату и еду. На таких условиях она
могла прожить на побережье целый месяц.
Роберт поговорил о Доре с Вилли Хаасом, кото-
рый незадолго до этого напечатал два рассказа
Кафки в «Литерари уорлд». Он попросил заплатить
Доре гонорар, чтобы она могла прожить на море
еще один месяц. «Может быть, она получит анга-
жемент в Берлинском народном театре, — написал
он под конец. — И очень важно, чтобы она была
здорова».
Дюссельдорф
Ноябрь 1926 года
Восьмого ноября 1926 года Академия драматичес-
кого искусства в Дюссельдорфе прислала Доре
письмо с расписанием занятий и фамилиями пре-
подавателей. Ее приняли в весьма почтенное и в
высшей степени профессиональное учебное заве-
дение для будущих актеров. Согласно записям в ар-
хиве Луизы Дюмон-Линдеманн, хранящемся в Теа-
тральном музее в Дюссельдорфе, Дора Диамант
стала одной из тридцати студентов, пятнадцати
мужчин и пятнадцати женщин, зачисленных в ака-
демию в 1926-1927 учебном году. В следующем
учебном году ее имя вновь появляется среди имен
двадцати четырех студентов, продолживших обу-
чение.
261
Кэти Диамант
В письме, написанном, вероятно, Бертольдом
Фиртелем, который был ведущим актером и дирек-
тором труппы, сообщалось, что учить Дору дикции
будет Залка Штёрманн, которому также надлежит
вести актерский класс. Доре предстояло иметь по
одному уроку в неделю у всех одиннадцати препо-
давателей. Строгое еженедельное расписание
включало чтение пьесы, работу над ролью, техни-
ку речи, историю театра, фехтование и гимнасти-
ку. Посещение было обязательным. Вечерами от
студентов требовалось участие в репетициях, а
также в спектаклях — в маленьких ролях, но в про-
фессиональных постановках театра, рассчитанно-
го на тысячу мест.
Огромное здание в стиле рококо, построенное
на руинах средневековой крепости на Граф-Адольф-
плац около центра Старого города тринадцатого ве-
ка, театр двадцать лет удачно сочетал классические
постановки с современными и имел звездную репу-
тацию в Германии и Европе. Почтенной основатель-
нице и директору театра, актрисе Луизе Дюмон (ро-
дилась в 1862 году в Кельне) было уже за шестьдесят,
и она наслаждалась своим положением и своей сла-
вой. Во всей Европе знали ее постановки «Гедды
Габлер» и других пьес Генрика Ибсена. Густав Лин-
деманн, муж Луизы, а также еврейский актер и со-
директор театра, был актером на первых ролях и
менеджером Театра Дюмон, как он был в основном
известен публике.
То, что Дору приняли в школу, куда стремились
многие, было большой удачей. Если она сумеет
пройти двухгодичный курс и выполнить всю про-
грамму, ее профессиональное будущее будет, как
262
Последняя любовь Кафки
считалось, обеспечено. «Самой большой удачей в
моей жизни было стать актером Дюмон», — сказал
Леон Аскин* в интервью, когда ему было уже за во-
семьдесят. Популярный характерный актер театра,
кино и телевидения, он сделал отличную карьеру и
в Европе, и в Америке. В профессиональный театр
он пришел молодым человеком примерно в одно
время с Дорой. «Быть студентом Дюмон считалось
великой честью для любого актера, и все же в этом
были свои минусы. Актер этого театра восприни-
мался как излишне ходульный — потому что нас
учили и мы привыкли высокопарно выражаться.
Из-за этого трудно было получить ангажемент в
другом театре. Режиссеры и продюсеры избегали
заключать контракты с актерами Дюмон, хотя и
восторгались ими».
Луиза Дюмон в свои шестьдесят четыре года
производила незабываемое «впечатление царицы
античного мира». Она все еще активно работала и в
театре, и в школе, хотя ее муж Густав Линдеманн,
который был на несколько лет моложе, многие по-
становки взял на себя. Она приходила на последние
репетиции, «чтобы положить последний мазок, —
судя по рассказу Леона Аскина. — Луизу Дюмон
трудно описать и еще труднее было узнать. При от-
сутствии заносчивости и отстраненности, она, од-
нако, не позволяла приблизиться к себе. Я помню
сильное лицо в обрамлении коротких, седых, цвета
металла волос. Глубоко посаженными черными
* Леон Аскин (1907-2005) — известный австрийский
актер и режиссер, основатель знаменитого в 1930-х годах
политического театра-кабаре АВС.
263
Кэти Диамант
глазами она умудрялась замечать всё. Выглядела
она суровой, однако и доброй тоже — для тех, кто
хорошо ее знал».
Согласно регистрационному списку в город-
ском архиве Дюссельдорфа, «Двора Димант» посе-
лилась в доме №3 по Ремсшнайдерштрассе тринад-
цатого декабря 1926 года. Ее занятие — «актриса,
студентка». Год рождения указан неверно, так как
официально она родилась на год раньше. Так на-
чался процесс ее омоложения. Первого августа 1927
года она переехала в дом № 34 по Хересбахштрассе,
к югу от центра, где театр субсидировал квартиры
и комнаты для своих актеров и студентов.
Основанный в тринадцатом столетии на бере-
гах Рейна, промышленный город Дюссельдорф рас-
положился на западе великой Рурской долины в са-
мом густонаселенном районе Германии. Ужасные
условия, в которых жили рабочие во время индуст-
риального бума, вызвали к жизни идеи Маркса и
Энгельса и теперь еще подпитывали ярость Герман-
ской коммунистической партии. В Дюссельдорфе,
расположенном едва ли не в центре «красного Ру-
ра», как в народе называли этот район, не уменьша-
лась политическая активность рабочих, боровших-
ся против эксплуататоров. В то же время огромные
богатства, которые оседали тут благодаря угледо-
бывающей и сталелитейной промышленности,
поддерживали многочисленный средний класс, а
также местные музеи, галереи, оперу и несколько
драматических театров.
В начале 1927 года Макс Брод приехал в Дюс-
сельдорф на премьеру своей новой комедии
«Опунция» в Малом театре на Янштрассе. Как пи-
264
Последняя любовь Кафки
сала ежедневная газета «Дюссельдорфер нахрих-
тен», Брод прочитал в театре серию лекций в февра-
ле и в марте. Его пьеса представляла собой «трех-
актную комедию о славе», согласно театральным
уведомлениям, она слегка задевала классовую
борьбу рабочих и левых интеллектуалов из литера-
турных кругов Брода.
Встречались ли Брод и Дора в это время, неиз-
вестно, но, скорее всего, встречались. Брод играл
существенную роль в жизни Доры. Третий — по-
следний — роман Кафки был опубликован под на-
званием «Америка» в 1927 году. Гонорары, которые
получала Дора, давали ей возможность полностью
посвятить себя учебе.
Еще один человек, приехавший в Дюссельдорф
в том же году, чтобы представить свою пьесу, ока-
зал огромное влияние на Дору. Берта Ласк была по-
трясающей женщиной, через пять лет она стала
свекровью Доры. Городской театр купил права на
ее политически взрывную и в высшей степени про-
тиворечивую пьесу «Лейна в 1921 году». За десять
лет после потери двух братьев на фронтах Первой
мировой войны сорокавосьмилетняя жена и мать
четверых детей стала плодовитым автором и убеж-
денной идеалисткой-коммунисткой.
Старший брат Берты, погибший на галиций-
ском фронте в мае 1915 года, был красивым тридца-
тивосьмилетним философом в расцвете сил. Свою
докторскую степень он получил в Гейдельбергском
университете, и его теории к тому времени уже
привлекали к себе серьезное внимание. На послед-
ней фотографии Эмиль изображен в форме, он с
гордостью сжимает винтовку, а другой солдат из
265
Кэти Диамант
его полка стоит немного позади, положив руку ему
на плечо. Вскоре после того, как была сделана фото-
графия, он погиб в бою с русскими войсками. Два
года спустя Ганс, второй брат Берты, также был
убит на Восточном фронте. Из-за двойной трагедии
Берта была безутешна в горе и ненависти.
Ужасная гибель братьев глубоко потрясла Бер-
ту и дала ей цель в жизни, помимо заботы о семье
и детях. До войны Берта была счастливой женой и
матерью четверых детей, ее семья принадлежала
к высшей прослойке среднего класса. Когда же
мир вокруг нее превратился в руины, она начала
сражаться против этого безумия. Несмотря на
смертельную угрозу для карьеры мужа, невропа-
толога и преподавателя Берлинского университе-
та, Берта стала пацифисткой и смертельной про-
тивницей милитаристов. Она принялась сочинять
антивоенные стихи, которые публиковала в левых
газетах.
«Лейна в 1921 году» — вторая пьеса Берты, осно-
ванная на ее исследовании нечеловеческих усло-
вий труда, которые привели к бунту на печально
известной фирме «Лейна». События вокруг стач-
ки — и убийства — рабочих, позднее ставшие изве-
стными как Бунт в Средней Германии 1921 года,
практически не получили освещения в газетах.
Борьба за человеческие права на химическом заво-
де «Лейна», самом крупном производстве азота в
мире, осталась, если говорить словами тогдашнего
обозревателя, «окутанной тайной».
Чтобы добыть материал для пьесы, Берта Ласк
сама взялась за расследование и потратила на это
много месяцев. Она ездила в горы Мансфелдер в
266
Последняя любовь Кафки
Средней Германии, посещала рудники, чтобы втай-
не от начальства поговорить с рабочими. Фирмой
«Лейна» владел «И. Г. Фарбен», который позднее
стал снабжать газом камеры смерти в фашистских
концентрационных лагерях. Двадцать пять тысяч
рабочих трудились за толстыми непроницаемыми
кирпичными стенами предприятия, известного в
округе как «Тюрьма Лейна», получая гроши и рис-
куя получить травму. В 1921 году, когда «И. Г. Фар-
бен» отменил восьмичасовой рабочий день — при-
вилегию, «незадолго до этого добытую в борьбе»,
рабочие объявили серию забастовок. Однако хозя-
евам хватало агентов, собственных полицейских,
оружия, у них даже был свой юридический отдел,
неслыханное новшество в те времена.
В пьесе Берта рассмотрела причины, приведшие
к забастовке: «провокации заводских полицей-
ских» и «террор промышленников против органи-
зованных митингов рабочих», — а также причины
провала забастовки: «социально-политическое
предательство, безответственность коммунистиче-
ских лидеров и огромное количество внедренных
агентов». И все это она сумела вместить в жесткие
рамки пьесы.
Премьера не состоялась. Буквально за несколь-
ко часов до открытия занавеса пьеса была запре-
щена лично начальником берлинской полиции,
членом правящего большинства социал-демокра-
тической партии, который люто ненавидел ком-
мунистов. И все же о пьесе стало известно, когда
левый критик Эгон Эрвин Киш, который присутст-
вовал на репетиции, с большой экспрессией напи-
сал о ней в своей колонке. Он заявил, что Берта
267
Кэти Диамант
Ласк создала шедевр из реальных фактов, что она
выразила «социальную страсть, какой нет нигде,
кроме как на русской сцене». Помимо драматурги-
ческих качеств, писал он, важность этой пьесы за-
ключается в «жесткой неприкрашенной правдиво-
сти, с какой Берта Ласк рассказала историю того,
что случилось на заводе «Лейна» и вокруг него.
Власти изъяли эту часть реальности. Однако реаль-
ность и правду нельзя изъять!»
В Дюссельдорфе пьеса «Лейна в 1921 году» тоже
не была сыграна. Повторяя цензорские методы бер-
линской полиции, власти Дюссельдорфа, на кото-
рых наседали влиятельные промышленники, за-
крыли ее в день премьеры. Лишь тридцать лет
спустя, в 1956 году, когда Берте Ласк было семьдесят
восемь лет, эта пьеса увидела свет рампы в Восточ-
ном Берлине в исполнении Веймарского нацио-
нального театра.
В апреле 1923 года, через год после основания
Коммунистической партии Германии (КПГ), Берта
Ласк, отказавшись от «непримиримого антимили-
таризма» и «буржуазного пацифизма», официаль-
но вступила в нее. К 1927 году Берта Ласк, почтен-
ная жена и мать из среднего класса, уже была под
надзором властей. Ее сочинения, включая пьесы и
книги для детей, были удалены из библиотек и
книжных магазинов, запрещенные как «излишне
политизированные» демократической Веймарской
республикой.
Пока Дора не познакомилась с Бертой Ласк и не
встретилась с другими коммунистами, работавши-
ми в театре, она считала себя убежденной социа-
листкой. Однако Социалистическая партия Герма-
268
Последняя любовь Кафки
нии (СПГ), правившая в Веймаре, уже утратила ее
уважение и доверие. После падения монархии в
конце Первой мировой войны СПГ в отчаянной
борьбе за власть в Германии санкционировала
зверские убийства своих товарищей-социалистов
Розы Люксембург и Карла Либкнехта, лидеров не-
легальной организации революционных рабочих
«Союз Спартака».
Однако политикой Дора интересовалась не в
первую очередь. Встречаясь с коммунистами во
время учебы в театральной школе, в основном с
Вольфгангом Лангхоффом, актером и директором
театра, который позднее был арестован нацистами
за коммунистическую агитацию и пропаганду в
своем театре, Дора основное внимание уделяла со-
вершенствованию в актерском ремесле. Она с голо-
вой уходила в учебу, погружаясь в жизнь персона-
жей Шиллера, Гете, Гейне, Ибсена и Шекспира.
Постоянно репетировала великие драматические
сцены и заражала своих соучеников страстной
энергией.
Записи, сохранившиеся в школьном архиве,
свидетельствуют, что в 1927 году Дора покидала
Дюссельдорф два раза. В марте она, как положено,
испросила разрешения отсутствовать между пер-
вым апреля и первым мая, мотивируя это тем, что
ей «нужно уехать в Польшу по неотложным семей-
ным делам». Других объяснений Дора не дала, да и
ответа на ее просьбу в архиве не нашлось. Нет отве-
та и на ее другую просьбу, поданную позднее в том
же году, на «двухнедельное» отсутствие, так как ей
«необходимо быть в Париже из-за неотложных се-
мейных дел».
269
Кэти Диамант
Что это за семейные дела, до сих пор остается
загадкой — так же, как причина, по которой Дора
не желала отвечать на письма своей семьи. В теат-
ральном музее хранится письмо, датированное 17
ноября 1927 года, с обратным адресом: Бжезины,
Польша. В этом письме на имя «Герра Директора»,
написанном на почтовой бумаге с округлой заглав-
ной буквой «D» в верхнем углу, читаем на не очень
гладком немецком языке: «Пожалуйста, извините
за то, что пишу Вам. Мне бы хотелось узнать что-
нибудь о близком мне человеке, так как я ничего о
ней не знаю. Она работает в Вашем театре, зовут ее
фройляйн Дора Димант из Бендзина. Уже очень
долгое время она не дает о себе знать, хотя я посто-
янно пишу ей. Надеюсь, Вам не составит большого
труда сообщить мне что-нибудь о ней». Под конец
отправитель высказывает просьбу, чтобы директор
проявил «любезность и скрыл от Доры это письмо».
Подпись — Бела Димант.
С самого начала преподаватели академии призна-
вали у Доры «сильный и оригинальный» талант и
кое-что еще. В свои двадцать девять лет Дора была
старше и лучше знала жизнь, чем большинство
других студентов. Талант Доры, как и она сама,
был своеобразный: своевольный, с признаками не-
обычного упрямства, независимости ума, ориги-
нальности и неприятия условностей. Хотя Дора
была поглощена учебой, она предпочитала следо-
вать собственным инстинктам и иногда навлекала
на себя неприятности. В сентябре Дора получила
письмо с выговором от художественного директо-
ра, которое было помещено в ее документы. «Доро-
270
Последняя любовь Кафки
гая фройляйн Диамант, — писал Фиртель, — мне
стало известно, что вы систематически пропускае-
те уроки господина Кайзера. Вам должно быть из-
вестно, что без моего разрешения вы не имеете
права пропускать какие-либо занятия. Жду ваших
объяснений».
В октябре и ноябре Дора была вечерами занята
на репетициях и в спектаклях. В октябре она при-
няла участие в пьесах «Принц Фридрих Гамбург-
ский» и «Разбитый кувшин» Генриха фон Клейста.
Его перу также принадлежит любимая Кафкой
«Маркиза фон О», которую Дора помнила наизусть.
Кафка никогда не покидал мысли Доры, и в особен-
ности в то время, когда, по странному стечению об-
стоятельств, Клейст появился в театральном репер-
туаре, а из печати вышел третий и последний
неопубликованный роман Кафки, открывший Доре
новое видение его души и таинственным образом
повлиявший на ее собственную жизнь.
Написанный в 1912 году, до Первой мировой
войны, роман «Америка» был светлее и оптимис-
тичнее других сочинений Кафки. Судя по мнению
Брода, Кафка находился в «невероятном восторге»
и чувствовал «великое вдохновение», пока ночами
напролет писал этот роман. Когда его спрашивали,
как он может писать об Америке, где ни разу не
был, Кафка отвечал: «Я знаю автобиографию Бенд-
жамина Франклина, и я всегда восхищался Уолтом
Уитменом, а еще мне нравятся американцы, пото-
му что они здоровые и у них оптимистичный взгляд
на жизнь». Кафка видел Америку как бескрайнюю
героическую землю и «воображал, будто все амери-
канцы постоянно улыбаются».
271
Кэти Диамант
Кафка называл эту историю «Американским
романом», «Пропавшим без вести» или «Кочега-
ром» (по заглавию первой главы). Последняя и лю-
бимая глава романа — «Оклахомский летний те-
атр». Юный герой Карл Россман присоединяется к
бродячей театральной труппе, большому общест-
венному театру, который «финансируют невиди-
мые, но очень могущественные благотворители».
Кафка сообщил Максу, что в конце «внутри этого
«почти беспредельного» театра его юный герой
отыщет свою профессию, свободу, даже свой дом и
родителей, словно бы по волшебству небес». Кафке
настолько нравилась эта незаконченная глава, что,
судя по словам Брода, «он читал ее вслух с боль-
шим чувством».
Подобно юному герою Кафки, Дора строила
новую жизнь, в которой была многообещающая
карьера, профессия, требовавшая от нее столько
же внимания, любви и страсти, сколько она когда-
то отдала Францу. Это было нелегко. Луиза Дюмон
признавала лишь совершенство. Участвуя в мас-
совках, Дора получила несколько напечатанных на
машинке извещений с претензиями, на которые
ей следовало дать объяснения, правда, претензии
были незначительными по сути, например поче-
му она опоздала на выход в третьей сцене. Однаж-
ды энтузиазм Доры зашел слишком далеко, и она
отказалась покинуть сцену, когда ее персонажу
следовало уйти по роли, и это закончилось следую-
щим выговором: «Мне доложили, что вы остава-
лись на сцене дольше положенного времени, когда
представляли «Разбитый кувшин», и не покинули
сцену, несмотря на требование помощника режис-
272
Последняя любовь Кафки
сера. Я должен обратить ваше внимание на тот
факт, что не занятым в действии студентам и акте-
рам не разрешено выходить на сцену во время
представления».
Двадцать четвертого января, после появления в
«Принце Фридрихе Гомбургском», Дора получила
письмо с предложением сыграть роль в спектакле
«Пер Гюнт». К сожалению, не сохранилось ни од-
ной фотографии чернокожей Доры в этой поста-
новке.
Дюссельдорф
Начало 1928 года
В январе Дора уведомила дирекцию академии о
том, что поменяла написание своей фамилии с
«Dimant» на «Dymant». Что послужило причиной
этого, неизвестно. Как вспоминали ее друзья, она
произносила свою фамилия в два слога, делая уда-
рение на первом, и теперешнее написание более
соответствовало произношению. До конца жизни,
даже выйдя замуж, Дора сохраняла эту фамилию.
Экспериментировала она и с именем. Учившая-
ся в академии одновременно с Дорой, Луиза Рай-
нер знала ее как «Дорис». Семнадцатилетняя кра-
савица, уроженка Дюссельдорфа, Луиза была на
двенадцать лет моложе Доры и уже считалась звез-
дой. Занятия она посещала время от времени, но
немедленно получила главные роли. «Дорис привя-
залась ко мне, не знаю уж почему, — вспоминала
Луиза Райнер-Ниттель, давая интервью в 2002 году,
когда ей было девяносто два года. Ничего не помня
о других студентах академии, Луиза никогда не за-
бывала Дору, хотя потеряла с ней связь и не знала,
273
Кэти Диамант
что с ней. — Мы были очень разными. Я была сов-
сем юной во всех смыслах этого слова — я и сейчас
не повзрослела. Во мне кипела жизнь, я мечтала о
романтике. Не думаю, чтобы она блистала красо-
той. Я помню ее темной, в черном платье, словно в
трауре. Кафку я не читала, а она все время говори-
ла со мной о Кафке. Сегодня уже и не вспомнить,
что именно, — просто мы только о нем и говорили.
Мне казалось, что она переполнена им. — Потом
Луизу спросили, почему она помнит Дору и не по-
мнит никого другого. Она ответила: — Дорис была
не как все. Она была личностью».
В феврале, то есть за три месяца до окончания
академии, Дора начала ходить на прослушивания.
Идеальным было бы получить ангажемент в какой-
нибудь труппе на весь сезон, то есть на восемь ме-
сяцев с сентября по май. Дора хотела найти работу
до окончания академии. Все остальные выпускни-
ки и профессиональные актеры, учившиеся в дру-
гих школах, показывались по всей стране, стараясь
понравиться в каком-нибудь театре. Хотя немец-
кая экономика вроде бы восстанавливалась, мно-
гие театры по всей Германии не пережили инфля-
цию, отчего соперничество между актерами, в
любое время жестокое, теперь стало просто отвра-
тительным.
В марте Дора совершила акт смелости и отчая-
ния, написав письмо Луизе Дюмон. Прослушивания
давали Доре ценный опыт, необходимый любому
актеру, но не работу. А ведь ей уже было тридцать
лет, и она не могла попусту терять время. «То обсто-
ятельство, что я еще не получила ангажемента на
следующий год, несмотря на все затраченные мною
274
Последняя любовь Кафки
усилия, отчасти служит мне извинением за мое об-
ращение к вам», — писала Дора, прося госпожу Дю-
мон принять личное участие в ее судьбе.
«Дорогая госпожа Дюмон! В надежде, что моя
просьба достигнет вас, я решилась, хоть это и тяже-
ло, обратиться к вам по следующему поводу. Мне
посоветовали попросить об ангажементе фройляйн
Мадлен Людерс, режиссера Гамбургского театра. А
так как фройляйн Людерс, насколько мне известно,
много лет была вашей ученицей и принадлежит к
вашим самым искренним почитателям, я позволи-
ла себе — не сочтите это слишком самонадеянным
с моей стороны — спросить вас, не могли бы вы по-
мочь мне в моем деле тем способом, который вас не
затруднит? С уважением и благодарностью», — да-
лее шла подпись.
Дора постоянно сообщала Максу Броду о своей
жизни. Она написала ему в начале марта, вскоре
после своего тридцатого дня рождения, а потом
пятнадцатого мая, изложив свои планы насчет вы-
пускного представления и приближающегося ве-
чера художественной декламации — последнего
выхода Доры на сцену в качестве студентки. Она
решила, что будет читать отрывки из последнего
опубликованного романа Кафки — «Америка» — и
уже получила благословение Оттлы. Позднее Дора
послала Броду написанную от руки программку ве-
чера.
Под конец мая два преподавателя, Герман Грейд
и Франц Эверет, написали для Доры рекоменда-
тельное письмо: «С самого начала было очевидно,
что у нее сильный и необычный дар. За последние
два года она не обманула наших ожиданий и — не-
275
Кэти Диамант
вероятной преданностью и постоянным старани-
ем — доказала свою способность к обучению и раз-
витию, так что мы, нижеподписавшиеся преподава-
тели, можем со всей убежденностью заявить, что
фройляйн Димант, правильно и доброжелательно
направляемая, в состоянии создать глубокие и в
высшей степени трогательные роли. От всего серд-
ца мы желаем фройляйн Димант успеха в ее трудах,
который она заслуживает своей преданностью ис-
кусству и необычным, оригинальным даром».
Настойчивость Доры была вознаграждена, ког-
да она получила годовой ангажемент в Рейнском
коллективном театре в Нойесе. Судя по информа-
ции, запечатленной на микрофильме в дюссель-
дорфском городском архиве, Дора той же осенью
уехала в Нойсс, небольшой городок с сорока пятью
тысячами жителей, расположенный на берегу Рей-
на к юго-востоку от Дюссельдорфа. Она поселилась
в доме № 59 на Каналштрассе вместе с еще одной
актрисой Мией Энгельс, которая закончила акаде-
мию годом раньше Доры.
Официальное открытие театра в Нойесе состоя-
лось в 1925 году, то есть три года назад. Труппа бы-
ла честолюбива и выпустила пять новых пьес па-
раллельно с классическим репертуаром. Дору
приняли в Рейнский коллективный театр в Нойесе
вместе еще с шестью актрисами и двенадцатью ак-
терами. Они должны были работать в зале на
шестьсот мест, а также давать спектакли в других
театрах Рейнской области. В течение следующих
восьми месяцев Дора объездила с труппой трид-
цать шесть театров в долине Рейна. Они давали
спектакли в низинных городах Эммерихе, Клеве и
276
Последняя любовь Кафки
Бохольте на голландской границе, в Альсдорфе
возле бельгийской границы, а также в Люденшиде
и Гуммерсбахе — в горах восточнее Дюссельдорфа
и Кельна.
В двух театральных программках, сохранив-
шихся в архиве Театрального музея в Дюссельдор-
фе, есть и Дора Димант. В «Коварстве и любви» —
«буржуазной трагедии в пяти актах» Фридриха фон
Шиллера, Дора исполняла роль служанки. Она дуб-
лировала Мию Энгельс, с которой делила комнату,
в роли принцессы Альмы, дочери главного героя в
новой пьесе сезона «Король Николо, или Такова
жизнь» Франка Ведекинда.
Эта роль стала триумфальной для Доры, полу-
чившей отличные рецензии. В день премьеры в го-
родке Гладбахе, находившемся в двадцати милях от
Кельна, в зале не было ни одного незанятого места.
Длившаяся больше трех часов пьеса закончилась
«громом аплодисментов», судя по заметке в мест-
ной ежедневной газете: «Замечательной была не
только режиссура, очень высок уровень труппы,
кардинально сменившей состав. Никаких отрица-
тельных замечаний. Актерский ансамбль выше вся-
ческих похвал». Исполнительница роли принцессы
Альмы заслужила особую похвалу критика. Актри-
са, написал он, «подняла свое создание на поистине
недосягаемую высоту и сумела выдержать до конца
очень трудную и неоднозначную роль, так что мож-
но только приветствовать появление новой актри-
сы в труппе, которая в прошлом году не могла по-
хвастаться хорошими актерами».
Через месяц Дора возвратилась в Нойсс, чтобы
участвовать в спектакле «Глупец и Смерть» по пье-
277
Кэти Диамант
се о любви и смерти Гуго фон Гофмансталя. Пре-
мьера состоялась второго ноября 1928 года и была
отрецензирована в «Дюссельдорфер нахрихтен».
«Пьеса берет за душу», — написал автор статьи и
попытался объяснить свою мысль с помощью гре-
ческого философа, который «говорил, что нам не-
известно, не является ли жизнь на самом деле
смертью, а смерть — жизнью». Посетовав на не-
удачное освещение, отметив, что постановка
слишком громкая и со склонностью к преувеличе-
ниям, он все же написал: «...спектакль отлично
сбалансирован. Тилла Хохман, Дора Димант и Аль-
берт Лойффнер так же, как Э. Вагнер, отлично впи-
сались в контекст пьесы».
В 1928 году, став профессиональной актрисой,
Дора сама зарабатывала себе на жизнь, делала то, о
чем мечтала, и завоевывала восхищение и уваже-
ние тяжким трудом и талантом. В первый раз после
смерти Кафки, случившейся четыре года назад, все
вновь казалось возможным. Для соученицы До-
ры — Луизы Райнер — все на самом деле стало воз-
можным. Блеснув на сценах Берлина, Вены и дру-
гих городов, Луиза Райнер отправилась в Голливуд,
где вышла замуж за драматурга и сценариста Клиф-
форда Одетса. Она подписала контракт с Луисом Б.
Майером и снялась в восьми фильмах на студии
«Метро-Голдвин-Майер» (МГМ) меньше чем за че-
тыре года. В 1936 и 1937 годах Луиза Райнер была
дважды удостоена премии «Оскар» за лучшую жен-
скую роль в фильмах «Великий Зигфельд» и «Доб-
рая земля» и стала первой актрисой, которая полу-
чила двух «Оскаров».
278
Последняя любовь Кафки
И
Описание борьбы
Все, что возможно, происходит; воз-
можно лишь то, что происходит.
Франц Кафка. Дневники
Берлин
Весна 1929 года
Ангажемент Доры закончился тридцатого апреля, и
она возвратилась в Берлин безработной актрисой.
Поселилась она вместе с Евой Фритше в доме № 17
по Ломайерштрассе, с южной стороны дворца Шар-
лоттенбург. Соседство было прекрасное, рядом ухо-
женные парки и барочные музеи, но там же разго-
рались и политические страсти. Хотя район
считался одним из самых богатых в Берлине, это
место называли «Маленьким Веддингом», во-пер-
вых, из-за его склонного к коммунистическим иде-
ям населения и, во-вторых, в честь Веддинга, само-
го большого рабочего района Берлина, «цитадели»
КПГ.
Не успела Дора вернуться, как город букваль-
но взорвало. Традиционные первомайские демон-
страции, праздник рабочих-коммунистов, имели
долгую историю в Берлине, и с каждым годом
марши и митинги становились все многочислен-
нее. Однако в 1929 году были приняты чрезвычай-
ные меры и запрещены все демонстрации в преде-
лах городской черты. Социал-демократ и шеф
полиции Карл Цогибель — тот самый, который за-
279
Кэти Диамант
претил премьеру «Лейны в 1921 году» в Берлине, —
отказал в отмене чрезвычайных мер, игнорируя
все предостережения насчет того, что коммунисты
«во имя социалистической традиции сочтут себя
обязанными пойти против запрета», как это и слу-
чилось.
Полицейские впали в «бессмысленную ярость»,
судя по заявлению дежурного офицера отделения
полиции во Фридрихшайне, и принялись палить по
демонстрантам и зевакам. «По всему городу, — со-
общает историк, — полиция использовала оружие с
неразборчивостью и жестокостью, что привело в
людей в ярость спровоцировало ответное насилие».
Были попраны гражданские свободы не только
ставших мишенями коммунистических радикалов,
но и всего рабочего класса. Обычные законопо-
слушные граждане подвергались нападениям по-
лицейских, наплевавших на их права. Для многих,
и Доры в том числе, неудача социалистического
правительства — демократии — в защите главных
социалистических идеалов, то есть прав и свобод
людей, стало предупредительным сигналом, при-
звавшим к действию.
Несмотря на кровавую схватку, Берлин все же
оставался самым живым и жизнерадостным горо-
дом в мире. Миллиардное богатство, не заработан-
ное, а полученное в долг от американских инвесто-
ров, превращало последние годы «золотых
двадцатых» в символ культурной, художественной,
общественной и научной славы веймарской Герма-
нии. «Искусство и художники Берлина, — писал
журналист, — магнетизируют. Люди со всего света
принимают участие в интеллектуальной жизни го-
280
Последняя любовь Кафки
рода. Великим счастьем было жить в Берлине в те
дни».
В 1928 году молодой поэт У. X. Оден, закончив
учебу в Оксфордском университете, приехал в
Берлин и влюбился в него. В письмах домой в Ан-
глию он называл Берлин «прекраснейшим горо-
дом» и рекомендовал воспользоваться его леген-
дарной творческой энергией, если «надо довести
до конца какую-то работу». Побужденный «пре-
восходными степенями» Одена, писатель Кристо-
фер Ишервуд тоже приехал в Берлин и поселился
в унылых окрестностях площади Ноллендорф, где
некогда гордые прусские здания были превра-
щены в «претенциозные трущобы». Люди, ок-
ружавшие Ишервуда, стали персонажами его
«Берлинских рассказов», позднее прославившихся
благодаря театральным постановкам и фильму
«Кабаре». Поэт Стивен Спендер тоже принадле-
жал к кругу оксфордских друзей Одена и был оча-
рован своенравной электрической энергией Бер-
лина. Навещавший Ишервуда в его доме, Спендер
вспоминал позднее, что «тот или другой персонаж
из его еще не написанных романов выбегал из
дверей... возможно, это была Салли Боулс в нео-
прятном платье и с лицом, словно вырезанным из
слоновой кости, на котором в окружении ресниц,
напоминавших об эмалированной проволоке,
сверкали, как большие ониксы, глаза».
За яркими витринами, модными магазинами,
заполненными публикой театрами и кабаре не вид-
но было темной стороны Берлина. «На берлинских
улицах появлялось ощущение близкой гибели, —
позднее писал Спендер. — Ощущение тревоги было
281
Кэти Диамант
яснее, чем реальный кризис. Тревога чувствова-
лась постоянно». Это была взрывчатая смесь: «ни-
щета, озлобленность, проституция, выброшенные
на улицы надежда и отчаяние. Кричащее богатство
в модных ресторанах, на углах проститутки в сол-
датских ботинках, демонстрации мрачных, будто в
воду опущенных коммунистов и жестокие юнцы,
неожиданно являвшиеся ниоткуда и кричавшие:
“Германия, восстань!”»
Дора ходила на прослушивания, однако работы
не было. Классический стиль, которому она обуча-
лась в академии, вышел из моды. После неправдо-
подобного успеха «Трехгрошовой оперы» спектак-
ли Макса Рейнхардта и «духовный театр» Луизы
Дюмон уступили место смелым постановкам в жан-
ре социального реализма. Авторами сценической
адаптации «Оперы нищих» (впервые представлен-
ной двести лет назад) англичанина Джона Гея" бы-
ли Бертольт Брехт, который во время этой работы
из радикального левака превратился в убежденно-
го марксиста, и авангардный композитор Курт
Вайль. Беспринципный и неразборчивый в средст-
вах персонаж Макхит, или Мэкки-Нож, демонстри-
ровал классовый конфликт с подчеркнуто проле-
тарской точки зрения. Постановка была встречена
бурей аплодисментов и утвердила новый, экспрес-
сионистский театр. Вечер за вечером верхушка бла-
гополучного среднего класса — которая только и
могла позволить себе дорогие билеты — отправля-
лась в театр, чтобы посмотреть, как ее осмеивают и
* Джон Гей (1685-1732) — английский поэт и драма-
тург.
282
Последняя любовь Кафки
разоблачают. Это было рождением идеи того, что
драма может стать средством пропаганды револю-
ции и открывать пространство для — используя
термин нацистов — «культурного большевизма», то
есть для использования искусства в целях продви-
жения революции.
Театральная революция вышла на улицы. Тем
летом в Москве официальная газета германского
отдела Коминтерна напечатала статью, рекомен-
довавшую уделить большое внимание «борьбе за
улицы», использовав пропаганду и агитацию для
противостояния опасному и агрессивному врагу,
коричневорубашечникам, то есть штурмовикам,
отряды которых были организованы двумя года-
ми раньше, в 1927-м. Штурмовики, руководимые
Йозефом Геббельсом, состояли в другой революци-
онной партии — Национал-социалистской рабо-
чей партии Германии. Ее вождь Адольф Гитлер уже
вышел из тюрьмы, куда был заключен после прова-
лившегося «пивного путча», и опубликовал свои
мемуары. Он назначил Геббельса главой берлин-
ского региона. Приехав в Берлин в 1926 году, Геб-
бельс стал усиливать партию, организовывать и
укреплять армию штурмовиков, ставя задачу побе-
дить на берлинских улицах «марксистов», на кото-
рых намеревался напасть первым.
Дора была в центре всего этого. Поначалу она все
силы отдавала поискам работы, но ее не было —
никакой работы. Надвигалось отчаяние, Дора ста-
новилась все более гневной и опустошенной из-за
несправедливости и неравенства, допускаемых
социалистами, стоявшими у власти. Ее соседка по
283
Кэти Диамант
комнате Ева Фритше была «очень активной комму-
нисткой, и она время от времени брала меня на со-
брания ячейки», — писала Дора, которая посещала
политические митинги, читала политическую ли-
тературу и все больше с сочувствием относилась к
«бесчисленным обвинениям, предъявляемым ком-
мунистами буржуазному обществу, и не только
всем его институтам, но также отдельным личнос-
тям». Подобно многим умным, образованным
людям своего времени, Дора находилась под глубо-
ким впечатлением от конкретных планов комму-
нистов улучшить экономическое положение про-
стого народа. Вскоре она уже была убеждена в
правильности их пути.
До осени 1929 года Дора постоянно говорила о
Кафке. «До чего искренними и счастливыми стано-
вятся люди, когда я говорю с ними о Кафке, некото-
рые по-настоящему меняются, — вспоминала
она. — Чем больше я говорю, тем шире открывают-
ся во мне шлюзовые затворы. Значит, у меня есть
способность делиться с другими тем, что я знаю о
Франце. Я даже думаю, что иногда становлюсь по-
хожей на него, потому что люди, которые меня слу-
шают, выражением лица напоминают мне тех, ко-
торые когда-то слушали его».
В этом же году Дора была вовлечена в публич-
ный литературный спор, ставший для нее горьким
уроком — уроком того, как следует относиться к
интервью, даваемым репортерам, и публичным вы-
ступлениям о Кафке. Все началось со статьи в по-
чтенной берлинской газете «Воссише цайтунг», на-
писанной ее постоянным автором Эмом Вельком. В
этой статье, напечатанной в конце сентября, автор
284
Последняя любовь Кафки
превозносил творческий гений Кафки, очевидный
в его сочинениях, однако резко порицал Макса Бро-
да за публикации, ибо он «предал доверие умираю-
щего друга».
Дора бросилась на защиту Брода. Глубоко воз-
мущенная необъективностью статьи, Дора связа-
лась с автором и отправилась на встречу с ним в
редакцию газеты. Она полагала, что встреча про-
шла хорошо. «Я объяснила господину Вельку, что в
основе его мнения лежит абсолютно лживая ин-
формация, и после короткой беседы он согласился
с основными из моих доводов, — считала Дора. —
Он признал, что его поведение в отношении Брода
основано на недоразумении, и упомянул, будто
понял это, еще читая послесловие Макса Брода,
отчего считает свои обвинения незаконными. Под
конец он спросил, как, по моему мнению, ему сле-
дует поступить, и я сказала, что оценила бы, если
бы он снял свои обвинения против Макса Брода,
которые сам же теперь считает неправильными.
Господин Вельк обещал сделать это и даже доба-
вил, что рад увидеть все дело в правильном свете,
тем более он всегда очень уважал Макса Брода».
Дора сказала, что была «искренне рада» и в самом
деле восхитилась его «честному и смелому жела-
нию открыто признать свою ошибку».
Прежде чем Эм Вельк опубликовал «отрече-
ние», Брод двадцать четвертого октября сам отве-
тил на статью длинным письмом на имя редактора
«Воссише цайтунг»: «Глубокие конфликты неиз-
бежны, когда имеешь дело с сочинениями, знать
которые имеют право будущие поколения, даже ес-
ли сам автор хочет их уничтожения, — написал
285
Кэти Диамант
Брод, указав, что не скрыл свои «тяжелые разду-
мья» в послесловии к «Процессу». — Вельку извест-
но это послесловие, потому что он цитирует его, и
без этого послесловия никто бы не узнал о желании
Кафки уничтожить роман». Последним аргументом
Брода в свое оправдание было то, что, не опубликуй
он этот роман и другие сочинения Кафки, Эм Вельк
не имел бы возможности критиковать Брода за их
спасение.
Через неделю после публикации письма Брода
Вельк напечатал свой текст: «В ответ. Беседа». Его
ответом Броду стала страничка из распечатанной
беседы с «госпожой Кафка». Вместо того чтобы из-
виниться, Вельк выбрал вопросы — и хуже того, от-
веты Доры на них, — которые подкрепляли его
прежние выпады против Брода. Дора пришла в
ярость, когда десятого ноября прочитала публика-
цию Велька. Ей и в голову не приходило, что он «за-
писывал» их беседу.
Небольшой спор превратился в скандал, когда
на него отреагировало общественное мнение, ко-
торое выдвинуло еще больше обвинений против
Брода. Четыре дня спустя Дора написала собствен-
ное письмо редактору «Воссише цайтунг», заявив,
что нападки на Брода свидетельствуют «о личной
вражде», а она вынуждена писать, чтобы исправить
«искажения, допущенные господином Вельком»
при изложении их беседы. Во-первых, указывала
она, Вельк не спросил, а она не давала согласия на
публикацию того, что считает «частной беседой».
Она не отрицает правильность использованных
господином Вельком цитат. Однако вопросы и от-
веты, которые он выбрал для публикации, «демон-
286
Последняя любовь Кафки
стрируют некоторое согласие между нами, тогда
как он не упомянул фундаментальные области, на-
счет которых наши мнения круто расходятся. Та-
ким образом, он написал противоположное тому,
что я хотела бы сказать, если бы предполагала
опубликовать запись этой беседы».
Отвечая Вельку и «всем остальным, кто совер-
шает ошибку», Дора утверждает, что «обвинения,
направленные в адрес Макса Брода, основываются
на поверхностном взгляде на предмет и отсутствии
информации». Она с похвалой отозвалась о Броде,
его мотивах и намерениях, подчеркнув, что не мо-
жет быть и тени сомнения в его дружеских чувст-
вах, преданности и уважении к Францу Кафке или
порученным ему сочинениям. Этот спор привел бы
Кафку в ужас, и она не позволит трепать его имя та-
ким образом. «Франц Кафка, вероятно, не самый
удобный объект, чтобы его использовали как стре-
лу в не очень благородном сражении», — написано
в письме. Дора хотела положить конец «конфликту
Публика vs. Брод». «Однако в том случае, если дело
затянется, — предостерегала Дора, — я больше не
скажу ни слова. Более того, я готова заранее попро-
сить прощения за каждое слово, которое может
быть расценено как неправильное, если только
смогу предотвратить продолжение унизительного
и бесплодного спора».
Дора не могла закончить письмо таким обра-
зом. Было еще нечто важное, что она должна была
сказать, и не имеет значения, кого еще она могла
обидеть или привести в ярость: «Слишком много (к
сожалению) говорят и пишут о Франце Кафке. Не
будут ли те, кто хочет говорить о личности и сочи-
287
Кэти Диамант
нениях Франца Кафки, столь любезны, чтобы спро-
сить себя — прежде чем начать, — собираются они
делать это ради внешнего эффекта или по мотивам,
достойным человека и писателя Франца Кафки?
Пусть они заглянут внутрь себя ради всех, кто бли-
зок Францу Кафке».
Результатом неприятностей с Эмом Вельком
стали болезненный разрыв Доры с Максом Бро-
дом — прошло много месяцев, прежде чем он снова
заговорил с ней, — и ее долгое молчание о Кафке.
Прошло около двадцати лет, прежде чем она дала
свое второе интервью о Франце представителю
прессы.
В конце октября случилось нечто совершенно
изменившее весь мир — крах Нью-Йоркской фон-
довой биржи. Дора и другие берлинцы прочитали
заголовки в газетах, однако не осознали их смысл.
Совсем немногим было ясно, как эта катастрофа в
далекой Америке отзовется на повседневной жиз-
ни берлинцев.
Берлин
Январь 1930 года
Депрессия охватила Берлин очень быстро, и Дора
оказалась одной из сотен тысяч пострадавших от
нее. Теперь не оставалось надежды найти работу в
театре или как-то связанную с ним. Когда в октяб-
ре 1929 года рухнул Уолл-стрит, в Германии уже
насчитывалось i миллион 750 тысяч безработных,
причем почти половина из них оказалась в Берли-
не. Двумя месяцами позже, где-то к январю 1930
года, эта цифра удвоилась и стала расти каждый
месяц. По мере того как американские и другие
288
Последняя любовь Кафки
иностранные инвесторы отзывали свои деньги,
Германия оказывалась все более втянутой в гло-
бальный кризис. Как писал Эгон Ларсен, журна-
лист, работавший в веймарском Берлине: «Возник
порочный круг, напоминающий инфляцию; экс-
порт быстро сокращался, потому что все промыш-
ленно развитые страны оказались в состоянии
кризиса, приток иностранных инвестиций в Гер-
манию прекратился, и в результате заводы и ком-
пании стали сотнями объявлять себя банкротами,
выбрасывая на улицу рабочих и конторских слу-
жащих».
Гонорары за публикации Кафки, которые в ви-
де чеков пока поступали регулярно, как-то поддер-
живали ее и позволяли наполнять дни борьбой за
права рабочего класса. Она помогала выпускать и
распространять листовки, организовывать забас-
товки, митинги и демонстрации. Она слышала
рассказы о том, какие ужасы и несправедливость
претерпевают рабочие, и все больше отдавала се-
бя великим планам Коммунистического Интерна-
ционала; ей нравилось петь вместе со всеми про-
летарский гимн, когда лица людей светлели под
красными флагами:
Это есть наш последний и решительный бой,
С Интернационалом воспрянет род людской.
В конце 1929 года Дора написала заявление о
приеме в Коммунистическую партию Германии.
После короткого кандидатского стажа в январе
1930 года Дору приняли в Шарлоттенбургскую
ячейку №218 и дали партийную кличку. Теперь она
стала «Мария Йелен». Вместе со своей соседкой по
289
Кэти Диамант
комнате Евой она стала посещать собрания ячейки.
Через семь лет в Москве в ответ на просьбу предо-
ставить информацию о работе Доры и ее преданно-
сти партии лет руководитель секции напишет пись-
мо в Коминтерн, в котором подтвердит подозрения,
что она никогда не являлась по-настоящему вер-
ным членом партии:
Я знаю товарища Марию Йелен (Диамант) с 1930 года.
За все это время, примерно полтора года, она была ак-
тивной и принимала участие в повседневной партий-
ной работе. Других сведений о ее партийной деятель-
ности не имею. Что касается ее личных обстоятельств,
то я знаю, что она пользуется финансовой поддержкой,
причитающейся ей из собственности ее первого мужа
(Франца Кафки) и получаемой через буржуазного сио-
нистского писателя левого толка Макса Брода.
В начале мая Дора получила от Брода чек, к ко-
торому не прилагалось, как обычно, письмо. Не бы-
ло ни единого слова, даже приветствия. В память о
Франце она не могла допустить, чтобы это продол-
жалось, и села писать длинное письмо Максу, ста-
раясь объяснить свою позицию одновременно и
ему, и себе. «Я благодарю тебя, но мне очень груст-
но, — начала Дора. — Самое печальное заключает-
ся в том, что я знаю, что надо делать, но пребываю
в отчаянии: отсутствие взаимопонимания невыно-
симо. Именно так все обстоит на самом деле», —
писала она. Дора просила простить ее за то, что она
не объяснила свое отрицательное отношение к по-
смертным публикациям книг Франца Кафки до то-
го, как Брод прочел об этом в статье Велька. Даже
сейчас она не могла это объяснить. «Но как еще ты
290
Последняя любовь Кафки
сможешь поверить мне?» — спрашивала Дора. «Это
совершенно безнадежно, — писала она. — Да, ты
начинаешь верить, когда я говорю, что полностью
оправдываю все, что ты делаешь в отношении
Франца и его работ, даже если мне самой не хвата-
ет сил действовать подобным образом. Но это лишь
свидетельство того, что силы у нас разные, причем
преимущество не у меня».
Дора заявила, что она хорошо понимает, почему
Брод хотел опубликовать его работы. «Но дело в
том, что Франц был моим учителем во всех делах, к
которым я сегодня имею касательство. Я восприни-
мала тебя только глазами Франца, что с самого на-
чала исключало какую-либо ошибку... Мой доро-
гой Макс, нам нельзя иметь даже тень подозрения
по отношению друг к другу. Чтобы оценить мас-
штаб того, что ты делаешь ради Франца, нужно на
это все взглянуть глазами Франца. Меня одной не-
достаточно».
Был еще один нелегкий вопрос в отношениях
между ними, но Дора была еще не готова при-
знаться, что у нее имеются последние неопубли-
кованные дневники Кафки и тридцать пять его
писем к ней. Ей хотелось знать, верит ли Макс, что
она сожгла все двадцать тетрадок, как он писал
Мартину Буберу. «Вообще-то я достаточно честна,
тем более что все, касающееся Франца, должно
быть правдой». Но к этому она сделала следую-
щую приписку: «Что касается меня, то я судить о
себе не берусь».
Дора начинала понимать эгоистичность своих
мотивов, но отказаться от них она не могла. «Даже
сильно влюбляясь, я остаюсь маленькой стяжа-
291
Кэти Диамант
тельницей, — объясняла она. — Пока я жила с
Францем, мой мир ограничивался им и мной. Все
остальное казалось мне несущественным и даже
смешным. Его труд был, по меньшей мере, нева-
жен для меня. Мне было смешно связывать воеди-
но Франца и его труд. Вот поэтому я была против
посмертной публикации его работ. Кроме того,
как только сейчас я начинаю понимать, для меня
существовала опасность делить его с другими. Лю-
бая публикация, любой разговор я воспринимала
как вторжение в мой личный мир. Мир в целом не
должен ничего знать о Франце. Он не имеет ни к
кому отношения хотя бы потому, что никому не
понятен. Я считала и считаю, что понять Франца
невозможно, невозможно даже крохотное проник-
новение в его замыслы, если не знать его лично.
Любые усилия понять Франца тщетны, если не за-
глянуть в его глаза или прикоснуться к его руке. А
это теперь невозможно. И все эти мои слова, пусть
правильные, мало что значат, как я начинаю по-
нимать».
Формулируя свои мысли в письме к Максу, Дора
вдруг осознала, что только сейчас начинает пони-
мать Кафку. Только сейчас до нее стал доходить
смысл вроде бы случайных жестов, которыми он со-
провождал свою речь. Что-то ему приходилось одо-
левать самому — такое, о чем она в то время не
имела даже понятия.
«Только любя и, ранее, веруя в Господа, я имела
смутные понятия о том, что такое Абсолют и Беско-
нечность. Именно благодаря Францу я получила
хоть какие-то представления об этом. И это пред-
ставление, эта идея, до сих пор во мне развивается
292
Последняя любовь Кафки
и даже по прошествии столь длительного времени
еще не созрела и не знаю, появится ли у меня спо-
собность к пониманию таких вещей вообще. Но
именно осознание этого позволяет мне ощутить
твою самую тесную связь с Францем. — Дора оста-
новилась и задала себе вопрос: «А значат ли что-ни-
будь мои слова?» Затем вернулась к письму: — Я
поверю, что смогла сказать тебе все, если буду
знать, что ты меня понимаешь. Но именно этого я
сейчас не знаю, и именно это вызывает во мне ог-
ромное беспокойство. До свидания и прими мой са-
мый сердечный привет. Дора».
Актерский талант Доры и ее театральное мас-
терство не остались незамеченными руководст-
вом берлинской организации КПГ. По всей стране
сами собой стали возникать театральные группы
агитпропа, и популярность пролетарских уличных
театральных трупп была огромной. К лету 1930 го-
да Дора перешла в отдел агитпропа КПГ, где от-
вечала за подготовку актеров для уличных спек-
таклей. Это не было карьерой на настоящих
театральных подмостках, о которой она мечтала,
но такая работа позволяла ей использовать свой
опыт и талант.
Театр агитпропа как искусство и оружие возник
в России. В 1847 году, когда возник Союз коммунис-
тов, Фридрих Энгельс написал одноактную полити-
ческую пьесу для рабочих, и идея использовать теа-
тральное искусство как оружие революционного
обновления привела к созданию сотен агитпропов-
ских групп, в которые входили тысячи членов. Сре-
ди множества политических партий, старавшихся
подчинить себе правительство веймарской Герма-
293
Кэти Диамант
нии, КПГ была самой бедной, поскольку выражала
интересы людей с самыми низкими доходами. На-
цисты и социал-демократы были не в пример бога-
че и финансировались промышленными картеля-
ми и иностранными инвесторами, а также местной
буржуазией, т.е. средним классом. Поскольку КПГ
не могла конкурировать с ними в средствах массо-
вой информации, то она должна была как-то по-
другому и при небольших затратах рассказывать об
экономических угрозах и политических реалиях,
являвшихся результатом капиталистической жаж-
ды наживы и нарождавшегося фашизма. Она созда-
вала многочисленные агитпроповские театраль-
ные труппы по всей стране.
Пролетарские писатели и режиссеры, такие,
как Бертольт Брехт и Эрвин Пискатор, сочиняли
яркие скетчи и сценки, отличавшиеся остроумием
и сарказмом. Вольфганг Лангхофф, которого Дора
знала по Дюссельдорфскому театру, создал свой
собственный театр из фабричных рабочих и без-
работных, которые всю свою энергию и гнев вкла-
дывали в творчество, создавая запоминавшиеся
песни и марши коммунистического содержания.
Позднее он назовет этот период лучшими днями
своей жизни. Они выступали на улицах, на тер-
ритории предприятий, в залах — везде, где могла
собраться публика. Они ездили по деревням с пес-
нями и игровыми сценками, раздавали или прода-
вали литературу, донося свои мысли до народа в
виде бесплатно предлагаемого увеселения. Ре-
зультаты были впечатляющими. За один месяц пе-
ред июльскими выборами бригады агитпропа су-
294
Последняя любовь Кафки
мели собрать 180 тысяч зрителей и помогли при-
нять ii2o новых членов партии.
Те, кто продвигал такую форму революционной
борьбы, действовали ярко и смело. Они создали
свою программу, вобравшую собственную боль и
переживания исполнителей. Труппы сами шили се-
бе костюмы, которые больше походили на унифор-
му — часто это были брюки с синими блузами и
красными шейными платками или шарфами. Сла-
бая подготовка выступавших и частая смена репер-
туара, откликавшегося на злобу дня, приводили к
тому, что репетиции шли постоянно, а выступле-
ния происходили по выходным дням.
Дора вступила в поддерживаемую РПО (Рево-
люционная профсоюзная оппозиция) организацию
«Кино и сцена» в самый разгар агитпроповской де-
ятельности в Берлине. Немецкая пресса осторожно
писала об их успехах, отмечая, что постановки «с
наивысшим революционным реализмом отражают
борьбу пролетариата». Полиция тоже не спускала с
них глаз и сообщала, что «КПГ поддерживает труп-
пы агитпропа по вполне понятным причинам. Сей-
час практически ни одно мероприятие коммунис-
тов не обходится без сценического действия. Театр
привлекает на митинги все больше людей и способ-
ствует росту партийных рядов... Короткие эстрад-
ные сценки, скетчи, одноактные пьесы и т. п. лучше
убеждают аудиторию в правильности коммунисти-
ческих принципов, чем самые яркие речи. Ничто не
обладает таким агитационным потенциалом. В ин-
тересах государства и для защиты публики государ-
ство должно использовать всю свою власть про-
тив... агитпроповских бригад».
295
Кэти Диамант
Испугавшийся правящий класс согласился. По
конституции Веймарской республики театраль-
ная цензура не допускалась, поэтому социал-демо-
краты приняли новые чрезвычайные меры безо-
пасности, озаглавив соответствующие документы
«В защиту Республики» и «Закон по борьбе с по-
литическим экстремизмом», и, таким образом,
изменили конституцию. Все постановки агитпро-
па оказались во власти людей в форме, «которые
в любой момент могли запретить их или распус-
тить труппу, если содержание спектаклей призна-
валось посягательством на устои и интересы госу-
дарства». Поскольку влияние агитпроповских
постановок продолжало расти, против них в Гер-
мании стали применяться более жесткие репрес-
сивные меры.
Берлин—Целендорф
Февраль 1931 года
Дора переехала в Целендорф и поселилась недале-
ко от того места, где они с Кафкой провели послед-
ние шесть недель совместной жизни в Берлине.
Прошло ровно семь лет с того дождливого i февра-
ля, когда они заказали такси, чтобы переехать из
квартиры на Грюневальдштрассе в свою послед-
нюю квартиру в доме вдовы Буссе на улице Хайде-
штрассе. Хотя прошло всего семь лет, но казалось,
что это было очень давно.
По ее собственному свидетельству, приведен-
ному в ее автобиографии, написанной для Комин-
терна, Дора быстро и легко делала карьеру в пар-
тии. «После Шарлоттенбурга я какое-то время
работала в Целендорфе, сначала в качестве казна-
296
Последняя любовь Кафки
чея, а затем организатора и руководителя секции,
и делала все, что потребуется. В своем доме в Це-
лендорфе я организовала десятидневную школу
для преподавателей МРВШ (Марксистская рабо-
чая вечерняя школа), в которой сама училась».
Дора не упоминала ни о каких конфликтах или
проблемах внутри партии. Несмотря на желание
всем помогать и работать в коллективе, индиви-
дуализм и любовь к свободе мешали ей оставать-
ся полностью на марксистских позициях. Один из
товарищей вспоминал, что, когда он работал в
Шарлоттенбургском райкоме, «ее обвиняли в том,
что она неактивна в своей ячейке по месту жи-
тельства».
Своего будущего мужа Лутца Ласка Дора
встретила в своей квартире в Целендорфе, когда
там были организованы десятидневные курсы по
марксистской теории для отдела агитпропа райо-
на Берлин-Бранденбург. Каждый вечер для руко-
водителей КПГ проводились занятия по истории,
экономике и методам агитации с привлечением
самых лучших специалистов. Поначалу ничто не
пр^даещало скорый брак Доры с молодым тихим
экономистом, который вел в ее гостиной занятия
по марксистской экономической теории. Каза-
лось, 4jd между ними нет ничего общего, если не
считать одинаковых политических симпатий. Лю-
двиг «Лутц» Ласк, пятью годами моложе Доры,
был ассимилированным немецким евреем, кото-
рый недавно получил диплом по экономике во
Всемирном экономическом институте в Киле. Он
вернулся в Берлин в начале года, не сумел найти
работу и с подачи своей матери стал работать на
297
Кэти Диамант
КПГ. В июле он стал членом ее ячейки в Лихтер-
фельде-Ост, в которой уже состояли его мать и
младший брат. Чем больше он втягивался в пре-
подавание в Марксистской рабочей школе, тем в
большей степени партийная работа становилась
содержанием его жизни. Примерно то же проис-
ходило и с Дорой.
Мало что известно о романтических отношени-
ях между Лутцем Ласком и Дорой Димант. Возмож-
но, он влюбился в нее, видя в ней блестящую, при-
влекательную и опытную женщину старше себя,
хотя насколько она его старше, Лутц не знал. В
своей коминтерновской автобиографии он отме-
тил, что его жена «товарищ Дора Димант родилась
в 1900 году», убавив тем самым ее возраст на два
года. Хрупкий, с вкрадчивыми манерами, Лутц был
шатеном с мягкими волосам и большими темными
глазами. Самым привлекательным на удлиненном
узком лице Ласка были губы — полные и красиво
очерченные. На семейных фотографиях он всегда
хорошо одет — светлый костюм, белая накрахма-
ленная сорочка, полосатый галстук.
Во многих отношениях он являл полную проти-
воположность Доры: надежный, спокойный, живой
и искренний. Он был очень интеллигентен, начи-
тан и образован. Мог читать на древнегреческом и
латыни, а также на французском и английском. В
течение пятй лет Лутц изучал юриспруденцию в
университетах Берлина и Фрайбурга, но, прочитав
летом 1925 года первый том «Капитала» Маркса, ре-
шил заняться экономикой. Получив в 1930 году дип-
лом по экономике, он под эгидой Кильского инсти-
298
Последняя любовь Кафки
тута экономики опубликовал исследование о влия-
нии налоговой системы на экспорт.
Самым большим достоянием Лутца была его
многочисленная любящая семья. Возглавляла ее
мать, Берта Ласк, известная своей преданностью
революции и идеализмом. Дора любила Берту, ко-
торая была старше нее на двадцать лет и являлась
образцом матери. Она родилась 17 ноября 1878 года
в Вадовице (недалеко от того места, где родилась
сама Дора) и была одним из четырех детей в семье
богатого еврейского заводчика. Когда ей исполни-
лось шесть лет, семья Ласков переехала в Марк
Бранденбург, чтобы дети росли в Германии. Ласки в
политическом отношении причисляли себя к либе-
ралам (но не к социалистам) и отправили Берту и
ее старшую сестру Хелен в школу «для богатых де-
виц», где они пробыли до пятнадцатилетнего возра-
ста. После этого им полагалось готовиться к заму-
жеству.
В 1901 году, в возрасте двадцати трех лет, Берта
сделала блестящую партию, выйдя замуж за док-
тора Луиса Якобсона, берлинского невропатолога
и исследователя мозга, который работал на меди-
цинском факультете Университета Фридриха-
Вильгельма. Он был на пятнадцать лет старше
нее, носил большую бороду и пенсне. На семей-
ных фотографиях 1904 года Берта Ласк выглядела
красоткой — высокая, стройная, с большими ка-
рими широко посаженными глазами, нежно очер-
ченными полными губками и длинной грациоз-
ной шеей. Через пять лет у нее родилось четверо
детей: Руфь в 1902 году, Лутц в 1903-м, Герман
в 1905-м и Эрнст в 1906-м. Они часто переезжали,
299
Кэти Диамант
поскольку запросы растущей семьи менялись, по-
ка, в конце концов, в 1914 году не осели в странном
по планировке доме на улице Миттелыптрассе (се-
годня эта улица называется Бассерманштрассе) в
Штеглице, недалеко от станции надземки Лихтер-
фельде-Ост.
После Первой мировой войны немецкое прави-
тельство приняло новый закон, позволявший жен-
щинам, потерявшим братьев во время войны,
брать вновь свои девичьи фамилии и давать их
своим детям, чтобы, таким образом, не дать пре-
сечься родовым линиям. Согласно актам граждан-
ского состояния района Берлин-Штеглиц, в 1919 го-
ду Берта и Луис стали именоваться Якобсон-Ласк,
при этом все дети стали носить для краткости фа-
милию Ласк. В отличие от жены, Луис был полити-
чески умеренным членом Социалистической пар-
тии Германии. Вопреки различиям в возрасте и
политических пристрастиях, в семье Якобсон-Ласк
царила атмосфера преданности и любви, несмотря
на многие житейские трудности.
Берлин-Лихтерфельде
Весна 1932 года
Согласно ее личному делу в Коминтерне, Дора пе-
реехала из своей квартиры в Целендорфе и вступи-
ла в ячейку по месту жительства в Лихтерфельде-
Ост, членами которой уже была семья Ласков.
Почти сразу она возглавила организацию, занима-
ясь изданием и распространением листовок и пе-
чатных изданий; в основном листовки и газеты рас-
пространялись на профсоюзных митингах. Она
помогала организовывать демонстрации и прово-
300
Последняя любовь Кафки
дать тайные заседания. Работала Дора бок о бок с
Лутцем, борясь не только за права и свободы чело-
века, но и за человеческие жизни.
Доре было тридцать четыре года. Она любила де-
тей, мечтала о своем ребенке и очень сожалела, что
у нее небыло детей от Кафки. Дора устала от одино-
чества. Большой кирпичный дом Ласков за высоким
кованым) забором на Миттелыптрассе казался осо-
бенно уютным и гостеприимным. В нем всегда было
шумно от детей, внуков, друзей и товарищей по
партии. Старшая дочь Руфь вышла замуж за фран-
цузского еврея по имени Эрнест Фридлендер, кото-
рый был инженером; у них уже рос кудрявый трех-
летний малыш по имени Франк. Брат Лутца Герман
женился на Алисе Мюллер, а в июле у них уже роди-
лась дочь, которую тоже назвали Руфь. Лутц и его
младший брат Эрнст, которому было уже двадцать
шесть лет, жили дома. Дом был всегда полон людей,
которые живо обсуждали происходящие события,
экономику, культуру, философию и политику и, не-
смотря на все разногласия, любили друг друга. Че-
рез какое-то время к ним переехала и Дора.
Количество безработных к этому времени пре-
высило шесть миллионов и равнялось одной трети
от всего трудоспособного населения Германии.
Веймарской республике приходил конец. Ходили
слухи «о военной диктатуре, всеобщей забастовке
и гражданской войне, но ничего не случалось». В
рейхстаге большинство все еще принадлежало со-
циал-демократам, но во время последних выборов
они потеряли несколько мест, отдав их нацистам и
коммунистам. Фельдмаршалу Гинденбургу, прези-
денту Веймарской республики, было восемьдесят
301
Кэти Диамант
четыре года, и он все больше слабел и дряхлел. Его
семилетний срок на этом посту шел к завершению,
и Адольф Гитлер возглавил гонку за президентское
кресло на следующих выборах.
Многие известные берлинцы, предчувствуя бе-
ду, бежали. Марлен Дитрих, уже обосновавшаяся к
тому времени в Голливуде, «в 1932 году приехала в
свой родной Берлин, внимательно изучила полити-
ческую борьбу и решила пока не поздно вернуться в
Америку». Альберт Эйнштейн с женой, которой
принадлежала прекрасная вилла на берегу озера
около Потсдама, оказались перед лицом усиливаю-
щегося антисемитизма и политических устремле-
ний, «которые наполняли их отчаянием». Возвраща-
ясь в 1932 году в Америку, чтобы преподавать еще
один семестр в Калифорнийском технологическом
институте, Эйнштейн сказал своей жене: «Когда бу-
дешь уезжать с виллы, постарайся ее хорошо запом-
нить». Когда она спросила почему, Эйнштейн про-
рочески ответил: «Больше ты ее не увидишь».
Дора не теряла надежды. С ее точки зрения, си-
туация выправлялась. В Берлине коммунисты зна-
чительно опережали нацистов. На выборах в июле
1932 года КПГ победила в Веддинге, Фридрихшай-
не, Нойкёльне, Пренцлауэр-Берге и Митте, т.е. в
тех же районах, которые оказались под контролем
СССР после Второй мировой войны и впоследствии
стали Восточным Берлином. На ноябрьских выбо-
рах коммунисты получили еще больше голосов,
тогда как нацисты набрали меньше двадцати пяти
процентов.
В мае Дора официально вышла из берлинской
еврейской общины. Это было финансовое и полити-
302
Последняя любовь Кафки
ческое решение; об ином значении своего шага она
тогда не думала. В это время у нее почти не было
контактов с общиной, но, будучи зарегистрирован-
ной как иудейка, она должна была платить ежегод-
ный религиозный взнос. В КПГ всякая религиозная
принадлежность как минимум не приветствова-
лась. Как член КПГ она тоже должна была платить
членские взносы. Для Доры коммунизм не являлся,
как для многих других, новой религией, а оплачи-
вать оба членства ей было трудно.
Как потом напишет Дора, к своей жизни она
стала предъявлять «меньше требований». Она зна-
ла, что уже никого не сможет полюбить так, как
любила Франца Кафку. Она была рада возможнос-
ти жить вместе с Ласками, а Лутц был хорошим,
добропорядочным человеком. Посреди неустроен-
ности и неразберихи их брак был проявлением оп-
тимизма. Они устроили небольшую гражданскую
церемонию без религиозного ритуала. Во втор-
ник, зо июня 1932 года, был зарегистрирован брак
между «экономистом Людвигом Иоганном Лас-
ком, проживающим в районе Берлин-Лихтерфель-
де, и актрисой Двойрой (Дорой) Димант из Бер-
лина».
За пределами небольшого мирка, в котором жи-
ла Дора, т.е. во всей остальной стране, раздавались
антисемитские и антисоциалистические призывы
Гитлера, его штурмовики — которых уже насчиты-
валось 300 тысяч — наводили ужас. Результаты
осенних выборов, которые так расстроили Эйн-
штейна, принесли ошеломляющую победу нацис-
там. Теперь эта партия стала крупнейшей в рейх-
стаге, и Гитлера прочили в президенты.
303
Кэти Диамант
15
Исход из Берлина
Пусть Зло не заставляет тебя ве-
рить, что у тебя могут быть от него
секреты.
Франц Кафка.
Синие тетради в осьмушку листа
Берлин
1933 год
В последний день февраля 1933 года, за пять дней до
своего тридцатипятилетия, Дора стала преступни-
цей, нелегальная деятельность которой в качестве
члена КПГ каралась смертью. За день до этого зда-
ние рейхстага, где заседал немецкий парламент, за-
пылало. Нацисты немедленно обвинили в поджоге
коммунистов. В тот момент, когда языки пламени
вырывались через стеклянный купол рейхстага, ко-
торый символизировал Веймарскую республику,
Гитлер кричал своему руководителю политической
полиции, которая вскоре будет переименована в
гестапо: «Теперь мы им покажем! Любой, кто ока-
жется на нашем пути, будет сметен! Сегодня все
коммунистические депутаты рейхстага должны
быть повешены; все, кто симпатизирует коммунис-
там, должны быть изолированы, причем это каса-
ется и социал-демократов!»
Той ночью не было массовых казней, но на сле-
дующий день Гитлер объявил о чрезвычайном ука-
зе по защите народа и государства, в соответствии с
304
Последняя любовь Кафки
которым отменялись конституционные и граждан-
ские свободы, дарованные Веймарской конститу-
цией. По новому указу граждане лишались свободы
слова и собраний. Для обыска полиции больше не
требовался ордер или специальное разрешение на
конфискацию частной собственности. Любое дей-
ствие, которое считалось представляющим «угрозу
государству», каралось смертной казнью. Начались
массовые аресты и казни известных коммунистов и
других противников нацистов.
Немцы были в шоке. Немногие предполагали,
что нацисты так быстро дорвутся до власти и ус-
тановят диктатуру. С момента своего повторного
избрания весной 1932 года на пост президента,
Гинденбург препятствовал назначению Гитлера
канцлером, поскольку тот открыто заявлял, что
хочет «восстановить порядок» в Германии, «из-
гнав всех социалистов, коммунистов и евреев».
Менее чем за шесть недель до поджога рейхстага
Гинденбург говорил своим чиновникам: «Господа!
Неужели вы думаете, что я и вправду назначу это-
го австрийского ефрейтора канцлером Герма-
нии!» Тем не менее ранним холодным январским
утром престарелый и измученный Гинденбург ка-
питулировал перед тайными политическими ин-
тригами, и Гитлер принес присягу как парламент-
ский лидер страны.
Тридцатого января 1933 года на первых страни-
цах немецких газет появились состоявшие из двух
слов заголовки: «Гитлер — рейхсканцлер!» Радио
вело прямые репортажи с состоявшегося вечером
того же дня в Берлине парада. Тысячи штурмови-
ков и сторонников нацистов стали собираться у
305
Кэти Диамант
Тиргартена еще днем, а когда стало темнеть, они
маршем направились к зданию рейхсканцелярии.
К ним присоединялись обычные жители Берлина,
охваченные победной истерией. Размахивая факе-
лами, восторженная толпа прошла по Шарлоттен-
бургскому шоссе к Бранденбургским воротам. Пе-
ред французским посольством на Парижской
площади появились военные оркестры, игравшие
песню Первой мировой войны «Мы хотим побе-
дить Францию», которая сопровождалась ревом
толпы и испуганным взглядами постояльцев из зна-
менитого отеля «Адлон».
Один немецкий историк писал: «Первой реак-
цией на его победу было удивление, потом недо-
умение, сменившееся страхом». Многие граждане
молча смотрели, чем все закончится. Единственной
крупной политической партией, которая приступи-
ла к действиям, была КПГ, руководство которой
призвало своих членов к общенациональной забас-
товке, чтобы свалить правительство раньше, чем
оно укрепится во власти. Но социал-демократы и
профсоюзы отказались их поддержать, не желая
иметь ничего общего с коммунистами. Один из ру-
ководителей социал-демократов заявил репортеру
«Нью-Йорк тайме», что «в их компании я даже
мертвым быть не хочу». СПГ продолжала придер-
живаться своей традиционной политики: «Все нуж-
но делать без спешки».
В начала марта Гитлер разрешил проведение
всеобщих выборов. Нацисты хоть и набрали вну-
шительные сорок четыре процента голосов, но это-
го оказалось мало, чтобы получить парламентское
большинство. Поэтому Гитлер покончил даже с по-
306
Последняя любовь Кафки
следним подобием демократии. Он объявил вне
закона всех делегатов-коммунистов и приказал
своим штурмовикам идти к оперному театру Крол-
ла, где временно заседали немецкие законодатели.
Воинственная толпа окружила театр, скандируя
угрожающие лозунги. Наконец струсившее зако-
нодательное собрание согласилось на принятие за-
кона, предоставляющего Гитлеру диктаторские
полномочия. Как отмечал один историк, «после
этого потребность в каких бы то ни было выборах
отпала».
Сразу возник вопрос, бежать или оставаться и
сражаться. Тысячи коммунистов, умеренных и ле-
вых социалистов, художников, писателей, актеров,
чиновников и политиков, евреев и настроенных
против нацистов католиков бежали из страны, по-
ка границы еще были открыты. Кое-кто оставался,
не веря, что новый режим может продержаться
долго.
Лутц и Дора решили остаться и сражаться. В
начале марта КПГ сделала Лутца ответственным
за организацию нелегального издания главной
коммунистической газеты «Роте фане» на всей
территории Штеглица. Официальная коммунис-
тическая пресса, как и большинство левых и соци-
алистических газет и изданий, были закрыты на-
цистами. Но сотни маленьких печатных станков,
спрятанных на чердаках, в подвалах и ванных
комнатах тайно продолжали печатать газеты и
листовки, призывающие к всеобщей забастовке,
которая, как они надеялись, парализовала бы
страну. Большинство немецких коммунистов,
включая и таких идеалистов, как Дора, верили в
307
Кэти Диамант
то, что Гитлера еще можно остановить. Даже док-
тор Якобсон-Ласк, социал-демократ, распростра-
нял листовки среди своих коллег. Письмо в геста-
по с доносом на его деятельность сообщало, что
этот семидесятилетний врач «подозревался в 1933
году в распространении документов, направлен-
ных против государства».
К концу марта гестапо арестовало четырех чле-
нов семейства Ласков. Лутц был впервые арестован
23 марта 1933 года, согласно документу гестапо,
«как подозреваемый в изготовлении и распростра-
нении запрещенной коммунистической газеты
«Роте фане». После четырех дней допросов и пыток
Лутц не дал никаких показаний. Гестапо, стремив-
шееся узнать как можно больше имен и фактов,
произвело обыск в доме Якобсон-Ласк на Миттель-
штрассе. В соответствующем отчете отмечалось,
что «было обнаружено значительное количество в
высшей степени изменнических письменных мате-
риалов».
Гестапо не обнаружило ничего, относящегося
непосредственно к деятельности Лутца в КПГ, и все
обвинения против него со временем были сняты.
Его младшие братья, Эрнст и Герман, были аресто-
ваны «по подозрению в участии в тайных сходках
запрещенной КПГ». Оба были впоследствии отпу-
щены. Они сразу же подали документы на отъезд в
Советский Союз и стали строить планы, связанные
с этим переездом.
Гестапо обнаружило доказательства преступ-
ной деятельности их матери на ее письменном сто-
ле, в дневниках и на книжных полках. В конце мар-
та гестапо пришло за Бертой, которая в то время
308
Последняя любовь Кафки
была пятидесятипятилетней бабушкой, а ее муж и
все семейство беспомощно наблюдали за ее арес-
том. Гестапо заявило, что Берта Ласк подвергается
«превентивному заключению» сроком на один ме-
сяц, после чего подлежит освобождению.
Во время одного из таких обысков в той части
дома, где жила Дора, пишет биограф Кафки Эрнст
Пауэл, агенты гестапо конфисковали все докумен-
ты, какие только могли найти. Среди связок бумаг
оказалась и принадлежавшее Доре «тайное сокро-
вище» — стопка писем Кафки к ней и дневники. До-
ра, по словам Пауэла, «была безутешной и устроила
истерику».
Дора оказалась перед трудным этическим выбо-
ром: если она будет молчать, если она никому не
признается в своей лжи, то никто не узнает и не бу-
дет укорять ее за потерю трудов Кафки. Но если она
не попытается вернуть его рукописи, то станет ви-
новной в ужасной утере. Наконец, в третью неделю
апреля, после того, как Лутц и Берта были освобож-
дены, Дора написала письмо Броду в Прагу, в кото-
ром признавалась в своей неискренности и проси-
ла помочь ей вернуть рукописи Кафки. Поскольку
письма уже досматривались, она воспользовалась
выдуманной фамилией и адресом: «Клопшток, Бо-
от-Зоммерфельд, Остхавелланд».
Письмо Доры Броду, датированное 20 апреля
1933 года, утеряно, и его содержание неизвестно.
Все семьдесят писем Доры, отправленных Максу
Броду за двадцать лет, оказались утраченными в се-
редине 8о-х годов прошлого столетия после того,
как их каталогизировали в Швейцарии среди бу-
маг, которые Макс Брод оставил своему секретарю
309
Кэти Диамант
Эсфири Хоффе. Помощник нотариуса, к которому
обратилась Хоффе, исследовал и каталогизировал
письма Доры, упомянул «письмо на четырех стра-
ницах» в содержимом «Тома 14: серо-зеленая пап-
ка». В связи с тем, что именно это письмо имеет
большое значение, он процитировал три предложе-
ния, написанные Дорой: «Вещи Франца пропали.
Письма, страницы из его дневников и все осталь-
ное, что было у меня. Хозяйка, у которой я снимала
комнату, подверглась обыску...» Последнее предло-
жение позволяет сделать вывод: либо обыск проис-
ходил не в доме Ласков, либо Дора не успела сооб-
щить Броду о своем замужестве.
Пауэл сообщает, что, получив письмо от Доры,
Брод «немедленно привлек пражского поэта Ка-
милла Хоффмана, который в то время занимал
пост атташе по культуре в чешском посольстве в
Берлине». Хоффман, который был давним другом
Брода и к тому же евреем, «сделал все возможное,
но получил от гестапо ответ, что горы бумаг, кон-
фискованных в первые дни нацистского правле-
ния, достигли таких размеров, что любые попытки
по розыску конкретного документа практически
бессмысленны».
Четырьмя годами позже Брод впервые сообщил
о печальной потере литературного наследия Кафки
в немецкоязычной газете «Ауфбау», вышедшей в
Нью-Йорке в 1937 году. Брод не писал о роли Доры в
этом деле, сказав лишь, что «часть рукописей оста-
валась в Берлине после смерти Кафки и впоследст-
вии была конфискована нацистами. Хотя чехосло-
вацкое посольство, особенно Камилл Хоффман
(который к настоящему времени тоже стал жерт-
Зю
Последняя любовь Кафки
вой нацизма) пытались активно вмешаться, доку-
менты найти не удалось. Не исключено, что и сего-
дня они лежат в каком-нибудь хранилище».
Четверть века спустя, в своем первом публич-
ном интервью о Кафке, Дора объяснила, что случи-
лось с последними рукописями Кафки и тридцатью
пятью его письмами к ней. «Несмотря на все по-
пытки, — сказала она, — никому не удалось снова
их отыскать». Хотя тон этого заявления выглядит
довольно безнадежным, Дора никогда не теряла
надежды найти эти письма. Она не была единст-
венной, кто лелеял такую надежду. Макс Брод еще
раз попытался найти конфискованные рукописи
Кафки среди этих «бумажных гор» с помощью спе-
циалиста по Кафке Клауса Вагенбаха. Поиск не
увенчался успехом из-за «железного занавеса».
«Насколько нам известно, — писал в 1984 году
Пауэл, — эти «горы» до сих пор еще там, и так же
нерушимы, как нерушима сама тайная полиция.
Наверняка они разложены, проиндексированы и
лежат в недрах выдерживающего бомбардировку
архива, расположенного где-нибудь за берлинской
стеной, и до сих пор могут свидетельствовать на
суде против некого Франца Кафки».
Лутц Ласк выжил, побывав в руках гестапо, и снова
вернулся к работе в качестве редактора нелегаль-
ной «Роте фане» с еще большим рвением и страс-
тью. Позднее он будет «с трудом вспоминать все по-
дробности этой работы», но вспомнит, что до лета
1933 года они могли распространять большое коли-
чество изданий. После его ареста и обысков Дора и
Лутц тщательно скрывали свою деятельность, час-
311
Кэти Диамант
то меняя место жительства и стараясь опередить
облаченных в кожаные куртки агентов гестапо.
Первого апреля опасность усилилась. Быть од-
новременно коммунистом и евреем, как позднее
писала племянница Кафки Марианна Штайнер,
«было просто ужасно». Официальная правительст-
венная кампания против евреев началась с трех-
дневного бойкота еврейских магазинов и фирм.
Вооруженные отряды СС и СА охраняли входы и
развешивали плакаты, на которых было написа-
но: «Немцы! Не покупайте у евреев! Евреи —
вон!» Через неделю рейхстаг принял первый из че-
тырехсот законов, направленных против еврей-
ского населения. Закон о восстановлении профес-
сионального чиновничества, принятый 7 апреля,
требовал увольнения всех евреев и неарийцев из
госучреждений. Тысячи евреев — судей, юристов,
чиновников, прокуроров, учителей и преподава-
телей университетов — вынуждены были уйти в
отставку. В подвалах жилых домов по всему Бер-
лину появились допросные и пыточные камеры. В
Дахау, рядом с Мюнхеном, был создан первый кон-
центрационный лагерь. Множились юридические
атаки на евреев, замаскированные с помощью
различных эвфемизмов. 25 апреля был принят за-
кон против скученности в немецких школах и выс-
ших учебных заведениях, в результате которого
многие еврейские дети оказались вне учебного
процесса. Этот закон повлиял и на студентов всех
возрастов; аспиранты-евреи, у которых уже были
готовы научные диссертации, получили преду-
преждение о том, что им не будут присвоены науч-
ные степени.
312
Последняя любовь Кафки
В течение следующего месяца по всей Герма-
нии произошло много крупных пожаров. В пол-
ночь ю мая небо над центром Берлина озарилось
пламенем. Сорок тысяч людей собрались, чтобы
послушать Геббельса, нового министра пропаган-
ды и общественного просвещения и руководителя
немецкой культуры, который заявил о необходи-
мости «очистить германский дух» и проклял труды
евреев, либералов, левых, пацифистов, иностран-
цев и других «ненемцев». Подверглись разграбле-
нию тысячи библиотек, с полок которых были изъ-
яты тонны книг — художественная проза, поэзия,
наука, труды по философии и экономике. Все эти
книги свозились на площадь напротив государст-
венной библиотеки, между Университетом имени
Гумбольдта и Оперным театром на Унтер-ден-Лин-
ден. Как только факелы подожгли костер, тысячи
нацистских юнцов стали кричать: «Сжечь Карла
Маркса!», «Сжечь Зигмунда Фрейда!» — и устраи-
вали дикие пляски вокруг костров из классики и
современных научных книг. Среди томов, горев-
ших той ночью, были труды Альберта Эйнштейна,
Джека Лондона, Эптона Синклера, Хелен Келлер,
Маргарет Зангер* и Герберта Уэллса. Что-то поща-
дило в ту ночь книги Кафки — его слишком плохо
знали, чтобы запрещать. Но книги других авторов,
которых знал Кафка, включая Макса Брода, Томаса
Манна и Франца Верфеля, превратились в пепел.
Костры быстро вошли в моду. Через восемь дней
* Маргарет Зангер (1879-1966) — американская фе-
министка, основательница Ассоциации планирования
семьи.
313
Кэти Диамант
почти во всех больших и маленьких городах Герма-
нии пылали костры. В это время сгорели книги лю-
бимца Кафки, поэта Генриха Гейне, который од-
нажды писал: «Если они стали жечь книги, то рано
или поздно начнут жечь людей».
Берта Ласк первой из всего семейства бежала из
Берлина. В первый день июля, как указывалось в
донесении гестапо, Берта «аннулировала свою
прописку и отправилась в Прагу». В Праге нацист-
ские информаторы не оставили ее своим внимани-
ем и постоянно сообщали о ее деятельности в Бер-
лин. Они указали, что она пользовалась помощью
бюро по делам беженцев, созданного для оказания
помощи «беженцам демократического толка», до
тех пор, пока не смогла найти работу, начав писать
для нескольких эмигрантских газет, включая ил-
люстрированную коммунистическую газету «Кон-
тратака».
Дора была беременна. Весь остаток лета, пока
в ней росла новая жизнь, она продолжала рабо-
тать в КПГ. Они с Лутцем часто переезжали, жили
в крохотных квартирках или комнатах в Лихтер-
фельде, Штеглице, Лихтенберге, Вильмерсдорфе и
Фриденау. «На каждом новом месте, — позднее
сообщала в Коминтерн Дора, — я была в контакте
с партией и выполняла ее задания в соответствии
с полученными инструкциями, то есть занималась
изготовлением и распространением листовок и
газет, организацией митингов и демонстраций».
Неделями им удавалось обманывать гестапо, ко-
торое систематически охотилось за известными
314
Последняя любовь Кафки
коммунистами, особенно теми, кто имел влияние
и авторитет.
Жизнь Доры с Лутцем Ласком закончилась ут-
ром 8 августа, когда агенты гестапо вломились в их
однокомнатную квартирку в доме №13 по Паризер-
штрассе в Шёнеберге, обыскали ее и арестовали
Лутца. Ему разрешили взять с собой один чемодан.
Этот чемодан, исковерканный, Дора получила не-
сколькими днями позже. Внутри, как потом при-
знавалась знакомым Дора, она обнаружила испач-
канное в крови его нижнее белье и решила, что он
мертв.
Дора вернулась в большой дом на Миттель-
штрассе, где все еще жили доктор Якобсон-Ласк и
еще несколько членов семьи. Она продолжала пла-
тить партийные взносы в КПГ, но к партийной ра-
боте ее больше не допускали и запретили ей встре-
чаться с товарищами. Какое-то время, в связи с тем
что неврологические исследования имели большое
значение, доктору Ласку было разрешено оставать-
ся на работе в университете и продолжать исследо-
вания, но он был лишен права читать лекции и об-
щаться со студентами.
Сидя в гестаповской тюрьме «Колумбиахаус»,
Лутц стойко переносил пытки. Хотя его «постоянно
избивали», он ни разу не дал никакой информации
ни по одному из своих товарищей. По его вине не
был арестован ни один член ячейки. По свидетель-
ству одного из членов КПГ, который вместе с Лас-
ком сидел в тюрме и в Бранденбургском концлаге-
ре, «товарищ Лутц вел себя безупречно», несмотря
на то что из-за своего «еврейского происхождения»
315
Кэти Диамант
подвергался дополнительным издевательствам со
стороны охранников.
«В первые дни допросов, — впоследствии пи-
сал Ласк в автобиографии, — я не мог понять, из-
вестно ли что-нибудь гестапо о моей нелегальной
деятельности в партии. Я сказал, что я являюсь
членом КПГ, но ни в какой нелегальной работе не
участвую. В конце концов, они устроили очную
ставку между мной и одним товарищем из мест-
ной ячейки Лихтерфельде-Вест, который свиде-
тельствовал против меня». Лутц помнил, как од-
нажды встречался с ним по поводу использования
закопанного у него на огороде печатного станка.
Несмотря на свидетельства этого товарища, Ласк
продолжал все отрицать и придерживался своих
первоначальных показаний в гестапо. Избиения
не прекращались, но, как сказал Лутц, «до увечий
дело не дошло».
В октябре Ласку сообщили, что он осужден на
восемь месяцев «превентивного задержания», и его
перевели в концлагерь в Бранденбурге. Через три
недели Лутца снова вернули в «Колумбиахаус» и об-
винили в незаконной передаче писем с описанием
бесчеловечных условий в тюрьме. Лутц все отри-
цал. В гестапо его избили и бросили в средневеко-
вую камеру пыток под названием «подвал». По-
скольку он и там не стал говорить, его перевели в
одиночку, где он оставался до конца срока, т.е.
шесть месяцев.
Старшая сестра Лутца Руфь, ее муж Эрнест
Фридлендер и четырехгодовалый сын Франк уе-
хали из Берлина. Они благополучно добрались до
Голландии 9 октября и начали длительную про-
316
Последняя любовь Кафки
цедуру получения разрешения на отъезд в Аме-
рику.
Берлин
1934 год
Во вторник I марта, за три дня до своего тридцать
шестого дня рождения, Дора родила красивую де-
вочку, которую она назвала Франциской Мариан-
ной Ласк. С момента появления на свет дочери До-
ра превратилась в мать, у которой была лишь
единственная цель — сохранить ребенка. Впервые
за все годы после Франца у Доры появился человек,
который полностью зависел только от нее, — ребе-
нок, чья жизнь была в ее руках.
Дора шесть месяцев не имела никаких известий
от Лутца, хотя до нее доходили слухи, что он жив.
Товарищи, сидевшие в то же время в тюрьме «Ко-
лумбиахаус», периодически видели его и сообщали
семье о его «смелом и безупречном поведении».
Кто-то видел его на прогулочном дворе, а один или
два раза в коридоре. Пока Ласку удавалось избегать
судьбы других товарищей, которых выводили по-
среди ночи из камер и расстреливали.
26 марта, за двадцать дней до освобождения,
Лутца Ласка вызвали в канцелярию и сказали, что
гестапо получило отчаянное письмо от его жены
Доры, которое растрогало их настолько, что они ре-
шили выпустить его досрочно. «В связи со смер-
тельной болезнью моей жены, — сообщал Лутц, —
меня должны были освободить из тюрьмы». Если
даже Дора и была больна, то она выздоровела сразу
после возвращения Лутца.
317
Кэти Диамант
Фотографии Марианны на первом году жизни
запечатлели счастливые моменты. На них — лю-
бящие родители и смеющийся младенец. Лутц
держит на руках дочь и широко улыбается счаст-
ливой и гордой улыбкой. Полянка, на которой ле-
жит детское одеяльце. Марианна пытается под-
няться, показывая любопытную мордашку. Дора с
дочерью на руках; темноволосая мама и ребенок
улыбаются друг другу. Крохотное мгновение се-
мейной жизни, запечатленное на долгое время. 6
августа, когда Марианне исполнилось полгода,
Лутц и Дора зарегистрировали рождение дочери в
районном отделении регистрации гражданских
актов Берлин-Далем.
Марианна была единственным ярким лучиком
в обстановке нарастающей враждебности. Лутц ос-
тавался «под наблюдением полиции», в связи с чем
должен был ежедневно отмечаться в ближайшем
полицейском участке. К маю ему разрешили отме-
чаться реже, всего два раза в неделю, но снять с не-
го наблюдение совсем отказались. Его партийный
руководитель, известный как «Вальтер», пытался с
ним встретиться, пока не узнал, что он находится
под надзором полиции. «Вальтер» решил держать-
ся на расстоянии, но дал знать, что если Лутц захо-
чет «эмигрировать из Германии, то он посодейст-
вует этому». Лутц отказывался покидать страну,
пока это было еще можно. Прошло несколько меся-
цев, и он вынужден был признать, что для сохране-
ния семьи ему нужно уехать и оставить жену и ре-
бенка на попечение своего отца. Поэтому он стал
готовиться к отъезду в страну, которая должна бы-
318
Последняя любовь Кафки
ла стать его новой родиной. Это была Россия —
пролетарский рай.
28 октября Лутц нелегально пересек немецкую
границу в Судетских горах и прибыл в Прагу в тот
момент, когда Берта собиралась уезжать в Рос-
сию. Разрешение на выезд в Россию было боль-
шой и почетной наградой. Разрешения давались
только после тщательной проверки послужного
партийного списка и получения рекомендаций от
товарищей. Несмотря на то что Берта обладала
большим партийным стажем и считалась одним
из руководителей КПГ, ее утверждение в Цент-
ральном комитете в Москве заняло почти год. По
приезде она получила работу библиотекаря в
Москве. Берта попрощалась со старшим сыном на
перроне вокзала в Праге и обещала сделать все
возможное, чтобы ускорить рассмотрение доку-
ментов Лутца.
Спустя четыре месяца Лутц Ласк получил раз-
решение на приезд в Россию. Он прибыл в Москву
28 февраля 1935 года, через два года после прихо-
да Гитлера к власти. Получив статус «политичес-
кого эмигранта» и все преимущества советского
гражданства, он стал работать младшим научным
сотрудником в Институте Маркса-Энгельса-Ле-
нина.
Прошло немного времени после отъезда Лутца
из Берлина, и Дора тоже стала предпринимать ша-
ги к тому, чтобы последовать за ним. и ноября
1934 года она получила новый немецкий паспорт
номер I95R/543/34 на имя Доры Ласк. Ей сказали,
что разрешение на выезд, особенно женщинам с
детьми, нужно ждать очень долго. Лишь некото-
319
Кэти Диамант
рые члены КПГ и их семьи получали разрешение
на въезд в Советский Союз без особых партийных
рекомендаций.
Для многих людей Россия казалась утопией и
раем для трудящихся. Сообщалось, что со време-
ни Октябрьской революции 1917 года в стране
произошли чудесные изменения. Из ужасающей
нищеты, в которой долгое время находились на-
родные массы, возникала новая общность людей.
Советское промышленное производство утрои-
лось по сравнению с довоенным уровнем, и в
основном аграрная российская экономика была
полностью перестроена. Производство было обоб-
ществлено и принадлежало государству, а не от-
дельным лицам, которые пользовались его дохо-
дами. В то время, когда западный мир находился в
тисках глобальной депрессии, зарплаты в СССР
выросли почти на семьдесят процентов. Для Доры
это было доказательством правильности маркси-
стской экономической теории.
Для Доры было важно, что воплощались в
жизнь социалистические идеалы, в которые она
верила. Советский Союз стал первой страной,
где был реализован принцип равной оплаты за
равный труд. Коммунальные кухни, ясли и цент-
ры по уходу за ребенком освобождали женщину
от традиционных обязанностей и способствова-
ли получению ими образования и профессии. Ре-
волюция развивалась, хотя не так быстро, как
фашизм. Даже в такой показательной капиталис-
тической стране, как Соединенные Штаты, про-
шли социалистические преобразования. Был пе-
реизбран президентом Франклин Д. Рузвельт со
320
Последняя любовь Кафки
своим «новым курсом», который предусматривал
реализацию правительственных программ и га-
рантировал минимум заработной платы. В 1935
году обязательным стало социальное страхо-
вание.
Находясь в Берлине в ожидании разрешения на
выезд, Дора мечтала снова работать профессио-
нальной актрисой. В России это было возможно —
там еврейская театральная культура была пред-
ставлена такими большими труппами, как Госу-
дарственный еврейский театр в Москве и гастро-
лирующий театр «Габима». Мировая печать не
освещала отрицательные стороны революции, по-
этому Дора не могла знать, что ее мечтам придет-
ся столкнуться с суровой реальностью. В России в
коммунистической партии происходили жестокие
чистки и удушались социалистические идеалы и
идеалистический революционный дух, которым
была предана Дора. К концу 1934 года контроль
над партией перешел в руки Сталина. Он добился
абсолютной власти, используя жесткую тактику,
которая почти ничем не отличалась от тактики
Гитлера в Германии. Во время кровавой резни, из-
вестной как «ночь длинных ножей», Гитлер осуще-
ствил чистку своей собственной партии, уничто-
жив сотни нацистских членов СА и ликвидировав
потенциальных врагов вместе с давними друзья-
ми и верными соратниками. То же происходило и
в России. Вожди революции, которые могли бы со-
хранить социалистические чаяния, были либо
мертвы, либо в изгнании. Ленин умер в 1924 году,
а Лев Троцкий был вынужден отправиться в ссыл-
ку в 1929 году. В конце 1934 года Сергей Киров, ру-
321
Кэти Диамант
ководитель партийной организации Ленинграда и
один из наиболее популярных конкурентов Стали-
на в Политбюро, был загадочным образом убит.
Как Гитлер использовал пожар рейхстага, так и
Сталин использовал покушение на Кирова для то-
го, чтобы начать «великую чистку» — кровавый
террор, от которого погибнут десятки миллионов
людей.
Ожидая разрешение на воссоединение с му-
жем, находившимся в России, Дора жила тихо со
своим свекром, посвящая все свое время Мариан-
не. У нее были контакты со Штенцлем — еврей-
ским поэтом-романтиком, который когда-то ее
любил. Дора вошла в польско-еврейскую литера-
турную группу, в которой состоял Штенцл и ко-
торая теперь хотя и собиралась, но делала это
тайно.
15 сентября Дора впервые услышала новости,
которые повсеместно повергли евреев в отчаяние.
На ежегодном партийном съезде нацистов, кото-
рый в том году состоялся в Нюрнберге, на юге Гер-
мании, было принято антиеврейское законодатель-
ство. Сразу вступившие в силу Нюрнбергские
законы, как они известны в истории, лишали евре-
ев немецкого гражданства, гражданских прав и вы-
брасывали их за пределы всех сфер деятельности.
Запрещались браки и внебрачные связи между ев-
реями и немцами.
Нюрнбергские законы определяли, кто является
евреем: все, у кого были еврейские родители или
родители родителей. Различались три категории:
Voll Jude (чистые евреи), Mischling I (полукровки
первого типа — один из родителей еврей) и
322
Последняя любовь Кафки
Mischling II (полукровки второго типа — евреи в
третьем поколении). Переход в христианство не
менял положения. Для нацистов, как отмечала ис-
торик Катастрофы Люси Давидович, «еврей оста-
вался всегда евреем».
Ответ на молитвы Доры пришел в виде письма
от советского наркомата здравоохранения, до-
ставленного через советское посольство в Берлине
и адресованное доктору Луису Якобсону-Ласку.
Берта использовала его авторитет в Москве, чтобы
спасти мужа и всех членов своей семьи. Не будучи
коммунистом, доктор Якобсон-Ласк получил весь-
ма странное приглашение в Советский Союз с
предложением продолжить исследования в одной
из лабораторий Севастополя. Доктору Якобсону
разрешалось взять с собой Дору и Марианну. Они
сразу стали готовиться к отъезду. Дора собрала че-
модан, куда сложила все оставшиеся у нее сокро-
вища: библиотечку опубликованных книг Кафки,
которую она спасла от нацистов, и щетку для во-
лос — единственную вещь, оставшуюся у нее от
Франца.
Берлин
ю февраля 1936 ГОДА
Это был последний вечер Доры в Берлине.
Штенцл описал этот вечер в статье, опубликован-
ной в Варшаве в выходившем на идише журнале.
В еврейском ресторане под видом празднования
помолвки между женихом и невестой отмеча-
лось совершенно другое событие — столетие со
дня рождения Менделе Мойхер-Сфорима, ос-
323
Кэти Диамант
нователя современной еврейской литературы на
идише.
«Во главе стола сидела Дора Димант, професси-
ональная актриса, подруга Франца Кафки, которая
играла роль невесты, а я выступал в роли жени-
ха, — писал Штенцл. — Вокруг нас было несколь-
ко десятков членов нашего ныне не существующе-
го культурного клуба, которые все еще оставались
в Берлине, а также несколько любителей литера-
туры на идише». Стоя во главе стола, Дора прочла
любимую главу из прекрасного романа Менделе
«Дос винчфингерл» («Заветное кольцо»). После
этого Штенцл сделал доклад, который посвятил
Менделе, и этот доклад тронул Дору. «Мы все пели
песни на идише, веселились и радовались тому,
что мы, угнетенные евреи в нацистской Герма-
нии, собрались, чтобы отметить столетие велико-
го классика».
На следующее утро Штенцл провожал Дору. «Я
привез Дору вместе с годовалой дочкой Марианной
на железнодорожный вокзал. Провожать кого-ни-
будь из отъезжающих в Москву было небезопасно,
как было небезопасно тайно праздновать столетие
Менделе накануне вечером», — писал он. Когда
они прощались, Дора вынула все серебряные моне-
ты из своего кошелька. У нее оказалось больше де-
сяти марок, разрешенных к вывозу. Она вложила
монеты в его руку: «Пусть на эти деньги издадут
твой доклад о Менделе». Как вспоминал Штенцл,
денег оказалось достаточно, чтобы «эссе о Менделе
было опубликовано на пергаментной бумаге и в
переплете с золотым тиснением и портретом Мен-
деле».
324
Последняя любовь Кафки
С десятью марками в кармане, которые ей раз-
решалось вывезти из Германии, и почти двухлет-
ней дочерью Марианной на коленях она сидела
рядом со своим свекром, когда поезд тронулся, и
началось ее долгое путешествие на восток, в
Москву. Когда они отъезжали, за ними наблюдали
агенты гестапо. В их отчете о семье Ласков гово-
рилось, что «известный еврейский профессор и
исследователь мозга доктор медицины Луис Якоб-
сон-Ласк отбыл и февраля 1936 года сначала в
Москву, а затем в Севастополь, где он получил ме-
сто на кафедре. Тот факт, что он отправлялся слу-
жить советскому государству и, значит, действо-
вать в интересах большевистского правительства,
должен рассматриваться как особо опасная изме-
на германскому рейху». Подтверждением того,
«каким авторитетом пользовался этот еврей в Со-
ветском Союзе, является тот факт, что русская га-
зета «Правда» (20.03.36) привлекла внимание об-
щественности к его приезду».
Гестапо педантично фиксировало все детали по-
литической и личной жизни каждого члена семьи
Ласков с указанием дня и места рождения, а также
других основных данных. Удивительно, но был
один факт, который Дора каким-то образом смогла
утаить от гестапо и который не нашел своего отра-
жения в гестаповских материалах, относящихся к
семейству Якобсонов-Ласков. В разделе «Людвиг
Ласк и его жена, еврейская актриса Дора Димант»,
гестапо сообщало, что, «насколько известно, детей
от данного брака не было».
325
Кэти Диамант
16
Пролетарский рай
Революция испаряется, и остается
только ил новой бюрократии. Око-
вы измученного человечества сде-
ланы из канцелярской бумаги".
Франц Кафка. Из книги
«Разговоры Густава Яноуха
с Францем Кафкой»
Советский Союз
Зима, 1936 года
Путешествие из Берлина в Москву, от отчаяния к
надежде, заняло сорок восемь часов. Поезд катился
на восток по заснеженным лесам и полям Польши,
мимо старых деревень и современных городов. До-
ра показывала Марианне вид из окна вагона, и та
все дневные часы просидела, прижав к холодному
стеклу нос и ладошки. Она была очаровательным
ребенком с круглыми карими глазами, которые
блестели из-под пушистых кудряшек. Дора не чаяла
в ней души, как и ее дедушка.
Доктору Луису Якобсону-Ласку было семьдесят
два года, когда ему пришлось начинать жизнь сна-
чала, оставив за спиной все, над чем он работал.
Пятьдесят лет медицинских исследований и напря-
женного труда оказались для него практически на-
прасными. Он был добрым человеком с чувством
собственного достоинства, носил длинную седую
* Перевод Е. Кацевой.
326
Последняя любовь Кафки
бороду. Волнистые седые волосы венчали голову
ученого. Он курил трубку, пользовался очками, в
присутственных местах носил костюм-тройку. Ког-
да его собственные дети были маленькими, он не
мог уделять им много времени. Обреченный на-
цистским режимом на вынужденное безделье, он
стал любовно возиться со своей внучкой, слишком
маленькой, чтобы помнить своего отца, который
бежал из Германии, когда ей было всего семь меся-
цев от роду.
Среди семейных фотографий есть несколько
снимков, изображавших их втроем — на улице, пе-
ред домом, накануне их отъезда. На одном фото
Марианна стоит в детской коляске, одетая в белую
кроличью шубку. Дора в темном пальто и шляпе
стоит рядом и улыбается. Бесспорно, в то время Ма-
рианна была энергичным ребенком. На одной из
фотографий она в шубке учится ходить по засне-
женной тропинке. Когда дедушка взял ее на руки,
Дора сделала снимок.
Поезд проехал Германию и Польшу, но у Доры
не было и мысли, что ей не суждено вернуться. Она
уже возвращалась в Бендзин, чтобы познакомить
Марианну со своей семьей, но больше побывать
дома ей не придется. Польша тоже была в руках фа-
шистов, которые распространяли антисемитские
настроения по всей Европе. Фашистское движение
началось в Италии в конце Первой мировой вой-
ны, когда правый националист по имени Бенито
Муссолини создал партию, которая называлась
«Fascio de combattimento» («Союз борьбы») и по-
служила прообразом для нацисткой партии. Через
несколько месяцев после приезда Доры в Россию
327
Кэти Диамант
началась гражданская война в Испании между сто-
ронниками парламентской власти и восставшими
фашистами, поддержанными Гитлером и Муссо-
лини.
Моральный упадок и развал культуры был ха-
рактерен не только для Германии. Дора писала:
«Вся Восточная Европа подоткнула юбки и пошла в
пляс». Это было ужасное время, говорила она,
«когда в Европе слово «еврей» было синонимом не-
справедливости и унижения, а самое печальное за-
ключалось в том, что все это происходило с молча-
ливого согласия». Советский Союз оказался для
Доры единственным местом, куда «не доходило это
безумие».
Утром следующего дня поезд достиг границы с
Россией. Польские солдаты вошли в поезд и стали
проверять у всех паспорта. После долго ожидания
состав стал медленно двигаться по ничейной земле
в сторону Негорелова — первой станции на терри-
тории Советской России, где поезд еще раз встал
для более тщательной проверки документов и ос-
мотра багажа. Когда поезд подошел к станции, во-
шли вооруженные сотрудники НКВД. Они посмот-
рели под вагонами, чтобы убедиться, что никто не
смог перебраться через границу незаконно, прице-
пившись за днище.
В Негорелове пассажирам предложили сойти с
поезда и пронести багаж через таможню. Доктор
Якобсон-Ласк предъявил свой паспорт с письмом-
приглашением от советского наркомата здраво-
охранения, которое разрешало его невестке и внуч-
ке проследовать вместе с ним. Дора нервничала.
Наибольшее подозрение вызвали печатные мате-
328
Последняя любовь Кафки
риалы, и она боялась, что ее библиотечку Кафки
конфискуют. Она думала, что таможенникам нуж-
но дать небольшую взятку в надежде, что они «за-
кроют глаза» при досмотре. Сотрудник закричал на
нее на грубом идише: «Будь проклят отец твоего от-
ца!» Дора несказанно обрадовалась этим словам. С
ней уже три года никто не заговаривал на родном
языке на публике. Это было первым признаком то-
го, что она уже находится там, где нет антисемитиз-
ма и капитализма. В Советском Союзе не было чае-
вых и взяток на службе.
Пройдя таможню — причем книжки Кафки,
принадлежавшие Доре, никто не тронул, — трое ус-
талых путешественников пересели в российский
поезд, чтобы через пятнадцать часов оказаться в
Москве, где Берта, Герман с женой Алисой и Эрнест
их уже ждали. Доктору Ласку предстояло еще доби-
раться до Крыма. Берта, которой было пятьдесят
восемь лет и недоставало всего чуть-чуть до выхода
на пенсию, тоже надеялась отправиться в Севасто-
поль и оставаться там с мужем столько, сколько по-
требуется. Все два года с момента своего приезда
Берта жила в гостинице на улице Горького, которая
была домом для руководителей Коминтерна. У Бер-
ты была своя собственная комната на втором эта-
же, где проживали вожди КПГ и официальные ли-
ца, включая Вальтера Ульбрихта, который станет
одним из руководителей Восточной Германии все-
го десятилетие спустя, и Вильгельма Пика, который
возглавлял КПГ.
Лутц не мог дождаться, когда он соединится с
женой и дочерью. Готовясь к приезду семьи, он об-
завелся комнатой в доме недалеко от американско-
329
Кэти Диамант
го посольства. У него была хорошая работа в пре-
стижном Институте Маркса-Энгельса-Ленина, и
он с легкостью расстался со своим немецким пас-
портом в обмен на советское гражданство. Как со-
ветский гражданин, Ласк потерял льготы, которы-
ми пользовались иностранные специалисты в
России, однако это все с лихвой окупалось тем, что
он участвовал в самом грандиозном эксперименте
в человеческой истории.
«Несмотря на то, во что она превратилась, — пи-
сал один историк, — русская революция являлась
трансцендентным историческим событием: в том,
что касается свободы, равенства и братства, она по-
шла дальше французской революции». Другой исто-
рик, который писал о России для «Юнайтед пресс
интернэшнл», отмечал, что подобно тому, как фран-
цузская революция покончила со священной влас-
тью королей, так и русская революция — которая
тоже выродилась в насилие и кровопролитие — воз-
вестила о конце «священных прав капитала». Рус-
ская революция привела к кровавой Гражданской
войне, выигранной ценой семи миллионов челове-
ческих жизней и потери всякого смысла. Революци-
онная мечта о свободе и равенстве разбилась о бес-
человечность войны и ее последствий. Появление
новой бюрократии привело к крупномасштабной
коррупции, т.е. к той «слизи», о которой предупреж-
дал Кафка. Поскольку большевики стремились к уп-
равлению и установлению контроля над отдельны-
ми странами, которые составили Союз Советских
Социалистических Республик, «бюрократия сумела
вырасти внутри государства и партии, поддерживая
Сталина и ощущая его поддержку». К моменту при-
330
Последняя любовь Кафки
езда Доры в Россию большинство людей, особенно
крестьян, «вновь оказалось под властью произвола
и продолжало жить в условиях бесконечных угроз:
потеря хлебных карточек, потеря паспорта, потеря
убогой “жилой площади”».
Пройдут месяцы, пока Доре откроется истинное
положение дел в России. Иностранные гости и жур-
налисты, такие, как Джин Лайонс из «Юнайтед
пресс», который впоследствии написал книгу о своем
пребывании в России, видели результаты насильст-
венной коллективизации и ужасающего голода, по-
следовавшего за ней, аресты невинных людей и пре-
дательство изначальных целей революции. Как
и многие другие люди, писавшие репортажи из
России, Лайонс в основном сообщал о больших пози-
тивных изменениях в стране под руководством Ста-
лина. Официальная цензура не пропускала междуна-
родные репортажи о жестокости, но эту жестокость
мешали видеть и идеализм, и вера в то, что светлое
будущее можно построить. Настоящая трагедия
«русского фиаско», писал в 1937 году Лайонс, заклю-
чалась в том, что она могла «подорвать веру в цен-
ность любых социальных устремлений» и что, «обма-
нывая идеалы, она подрывала сам идеализм».
Москва
Март 1936 года
Поначалу Москва показалась Доре волшебным
сном. Стоя под яркой неоновой вывеской еврей-
скими буквами над зданием театра, Дора боялась
шелохнуться. Неужели это город, думала она, отку-
да веками лучшие люди шли в Западную Европу,
чтобы изучать в ее святилищах законы гуманизма,
331
Кэти Диамант
света и красоты? Но святилища осквернены и пре-
зираются, а здесь: «Государственный еврейский ка-
мерный театр»!
Во многих отношениях российская столица ос-
тавалась еще огромной древней деревней, раски-
нувшейся на берегах Москвы-реки. Еще встречались
извозчики и деревянные дома, но город быстро ме-
нялся. По второму пятилетнему плану Сталина город
модернизировался, проводилось электричество, во-
допровод и канализация. Сотни улиц обрели твердое
покрытие и были расширены, при этом брусчатка за-
менялась на асфальт. В 1935 году открылась первая
линия московского метро, состоявшая из 13 станций
и протянувшаяся от Сокольников до Парка культуры.
Станции были прекрасны, их сравнивали с подзем-
ными дворцами. Созданные выдающимися русскими
архитекторами, художниками и скульпторами, стан-
ции отличались друг от друга и были отделаны мра-
мором, гранитом и другими природными материала-
ми, которые привозились со всей страны.
Через несколько дней после приезда друзья по-
вели Дору смотреть знаменитого русского еврейско-
го актера и режиссера Соломона Михоэлса, который
играл короля Лира в Государственном еврейском те-
атре. Это был вечер, который она запомнила на всю
жизнь. Причем не только благодаря блестящей игре
Михоэлса, но и окружавшей ее атмосфере, как она
много лет спустя писала в статье для еврейского
журнала по просьбе Штенцла: «Только представьте
себе, если сможете, каково было мое впечатление от
того, о чем я пишу. Если учесть, что я только что бе-
жала из Германии, от Нюрнбергских законов — ка-
кими невинными кажутся они сейчас в свете того,
332
Последняя любовь Кафки
что произошло потом и о чем никто не мог поду-
мать в самом кошмарном из своих снов... Мы едем,
выходим из метро, идем к театру. Напротив, на дру-
гой стороне улицы, высится огромное здание, а над
ним — огромные освещенные еврейские буквы: ГО-
СУДАРСТВЕННЫЙ ЕВРЕЙСКИЙ КАМЕРНЫЙ ТЕ-
АТР. А чуть выше то же написано небольшими рус-
скими буквами. Я стою, не шелохнувшись, и не могу
поверить». Здесь, в России, где возникли погромы,
на углу улицы стояла удивленная Дора, и ее сердце
согревалось при виде «горящих ивритских букв над
прекрасным зданием, от которого становилось ра-
достней и светлее все вокруг».
Перед театром была очередь в кассу за билета-
ми. «И не только евреи были там, — удивлялась До-
ра, — но и люди разных национальностей, говоря-
щие на разных языках». Вид людей, стоящих
часами в холодный зимний вечер, переминаясь с
ноги на ногу, в надежде достать билет в Еврейский
театр на еврейскую постановку великой англий-
ской драмы «Король Лир», казался чем-то невоз-
можным. «Если вы сможете себе представить это во
всех подробностях, — писала Дора, — то я буду за-
видовать силе вашего воображения. Я до сих пор не
могу поверить в то, что мне удалось тогда увидеть.
Даже сейчас я думаю, как и в тот московский вечер,
что это был только сон».
Дора ничего не писала о самой постановке, по-
скольку об этом были написаны уже тома; «ее хвали-
ли и обсуждали во всех театральных изданиях по
всему миру». Вместо этого ей хотелось писать о че-
ловеке, который за этим стоял, который со своим то-
варищем в 1920 году основал театр и был в нем и ак-
333
Кэти Диамант
тером, и режиссером. «Душой всего этого восхити-
тельного творения был еврей Соломон Михоэлс, —
писала Дора. — Он нес все на своих плечах при под-
держке множества учеников. Увидев Михоэлса сре-
ди своих друзей, учеников и обычных людей, тебе
начинает казаться, что над его головой вьются голу-
би, купаясь в дружеском тепле. Не любить Михоэлса
было невозможно, — страстно заключала Дора. —
Невозможно было не верить ему всем сердцем».
«Очень неприятно ощущать, когда твоя надежда
неумолимо превращается в отчаяние», — писал
Джин Лайонс, корреспондент «Юнайтед пресс Ин-
тернэшнл» в России с 1928 по 1934 год. Поначалу
почти все верят (или притворяются, что верят) все-
му, что бы там ни говорили Сталин и коммунисти-
ческая партия. Свободной прессы, которая могла
бы писать правду, не было. Всесильная тайная по-
лиция НКВД арестовывала всех, кто критиковал
Сталина или государство, а остальные боялись от-
крыть рот. Свободная независимая мысль была вне
закона, тогда как тщательно сформулированные
лозунги вбивали в сознание непогрешимость пар-
тийной линии. В соответствии с этой линией нео-
жиданные аресты подозрительных членов партии
были нужны для того, чтобы защитить ее завоева-
ния. Большинство было уверено — по крайней ме-
ре, в 1936 году — в том, что все арестованные при-
нимали участие в контрреволюционном саботаже
и должны быть изолированы для обеспечения безо-
пасности общества. Любой намек на критику влас-
тей рассматривался как «непатриотичное» прояв-
ление «трусливого пораженчества».
334
Последняя любовь Кафки
25 февраля 1936 года Дора заполнила специаль-
ный бланк для выхода из КПГ и вступления в Ком-
мунистическую партию Советского Союза. Она
правдиво ответила на все вопросы. Написала, что
она немка, вышла замуж за товарища Ганса Эйлера
(партийная кличка Лутца), имеет одного ребенка и
ее последнее место жительства — Миттелыптрассе,
район Берлин-Лихтерфельде. Она вступила в КПГ
шесть лет назад, в 1930 году, и работала в группе
агитпропа «Кино и сцена». В Советский Союз Дора
приехала для воссоединения со своим мужем.
На вопрос о точных именах и адресах «всех то-
варищей, которые могут подтвердить ее информа-
цию или которые могут дать дополнительные све-
дения о ее политическом прошлом», Дора указала
только одно имя без адреса: «Товарищ Ротшильд (в
настоящее время в тюрьме)».
На обратной стороне Дора должна была напи-
сать подробную автобиографию с указанием свое-
го социального происхождения, общего образова-
ния, партийной учебы, партийной работы и
множества других деталей. «Я родилась в 1898 году
в Польше, — начала Дора. — Мои родители — ев-
реи, принадлежащие к небогатому среднему клас-
су. До войны они были мелкими предпринимателя-
ми, а потом независимыми ремесленниками». Она
не указала, что у ее отца была швейная фабрика и
сколько он когда-то содержал рабочих, портных и
швей. «У меня было очень религиозное воспита-
ние, поэтому интеллектуальные горизонты моего
детства были, соответственно, реакционными. Но
все изменила война. Я вступила в контакт с кружка-
ми, которые принадлежали запрещенной КПГ, но
335
Кэти Диамант
сама политической ориентации не имела. В 1918 го-
ду я впервые в думающем и сознательном возрасте
ощутила на себе, как жестоко преследуются евреи в
освобожденной Польше. У меня сформировались
сильные националистические взгляды, и я примк-
нула к фракциям, которые боролись за независи-
мость Польши. В 1919 году я оставила Польшу и
приехала в Германию с намерением учиться. Я жи-
ла в Бреслау в течение двух лет и в Берлине, начи-
ная с 1921 года. Вначале я стала зарабатывать как
служанка, а затем — швея в детском доме. В1923 го-
ду, — писала Дора, — я вышла замуж за немецкого
писателя чешского происхождения, д-ра Франца
Кафку, который умер в 1924 году. В 1926-28 годах я
училась в Академии драматического искусства в
Дюссельдорфе, а в 1928/29 работала в Рейнском
коллективном театре. Все эти годы я находилась
вне политической жизни». Дора сообщила, что в
1928 году встретилась с людьми, которые познако-
мили ее с основами марксизма. «Коммунист Вольф-
ганг Ландхофф, — продолжала она, — с которым я
работала в театре в Дюссельдорфе, рассказал мне,
что коммунисты относятся к марксизму не так, как
его кружок», который, насколько она помнит, был
«группой Штернберга». В это время, по ее призна-
нию, она не понимала, что это значит.
Дора вспоминала, как Ева Фритше, ее соседка
по комнате в Берлине, брала ее на собрания пар-
тийной ячейки, как она написала заявление о
вступлении в КПГ в конце 1929 года и как ее приня-
ли в начале 1930 года. Она подробно написала, чем
занималась в Шарлоттенбургской ячейке № 218,
членом которой стала, и что ей приходилось выпол-
ЗЗб
Последняя любовь Кафки
нять в Лихтерфельдской ячейке. Она назвала руко-
водителей своих отделений, рассказала о работе в
бригаде агитпропа, участии в забастовках, органи-
зации собраний, распространении листовок, пропа-
гандистской деятельности, частом изменении адре-
са в период нелегальной работы. «На каждом месте
жительства я всегда была в контакте с партией и вы-
полняла ее задания в соответствии с получаемыми
указаниями: изготовление и распространение лис-
товок, газет, дежурство в местах сбора, участие в де-
монстрациях до августа 1933 года, когда мой муж
был вторично арестован». Дора объяснила, что пар-
тия освободила ее от всех обязанностей и, по сути,
запретила встречаться с товарищами. «В то время я
была беременна. Затем, до самой эмиграции из Гер-
мании у меня были случайные контакты с партией,
и я могла только платить членские взносы». В по-
следних восьми строчках своей автобиографии До-
ра выразила благодарность коммунистической пар-
тии и надежду на то, что у нее будет будущее в
России, словами, которые ей показались наиболее
подходящими: «Здесь я хочу продолжать работу как
актриса. Я прошу о приеме в партию большевиков,
потому что хочу, чтобы меня снова использовали
как активного члена рабочего движения и строи-
тельства социализма. Я обязана партии своим осво-
бождением, своим развитием как сознательной
личности, поэтому она имеет право требовать, что-
бы я посвятила всю свою энергию служению ей, и я
клянусь, что у меня нет более сильного желания,
чем осуществление этой мечты».
Дора не сразу сдала этот бланк в Центральный
комитет, поскольку ее внимание отвлекла болезнь
337
Кэти Диамант
Марианны. Девочка заболела скарлатиной. Бо-
лезнь началась с воспаления горла во время переез-
да из Берлина в Москву, где состояние ее ухудши-
лось. На лице и шее Марианны появилась красная
сыпь, которая вскоре покрыла все маленькое тель-
це. Целые дни Марианна пылала от высокой темпе-
ратуры, и Дора делала ей прохладные ванночки ко-
нечностей и протирала губкой лоб, чтобы снизить
температуру. Ко второму дню своего рождения, i
марта, в болезни наступил перелом и температура
спала до нормальной, а сыпь побледнела и стала
шелушиться, но маленькая Марианна оставалась
апатичной. Чем дольше болела Марианна, тем
сильнее становилась опасность, что у нее может
быть осложнение на почки или сердце.
Волшебное лекарство пенициллин было откры-
то бактериологом Александром Флемингом в 1928
году — слишком поздно для Кафки, но Марианну
он мог бы вылечить, если бы только существовал в
России*. Российская медицина делала огромные
шаги в области теоретических исследований. При-
глашение Якобсона-Ласка в Советский Союз стало
еще одним подтверждением того, что правительст-
во было готово финансировать научные исследо-
вания в медицине. Но после того, как все ресурсы
страны были направлены на закупку оборудова-
ния и технологии, необходимых для проведения
индустриализации, средств «на закупку элемен-
тарных лекарств и медицинского оборудования не
осталось».
* На Западе промышленное производство пеницил-
лина началось в 1943 г., а в СССР на год позже.
338
Последняя любовь Кафки
Нависла угроза госпитализации Марианны.
Как вскоре к своему ужасу обнаружила Дора, сооб-
щения о славных успехах общественной медицины
не имели под собой оснований. Джин Лайонс ис-
пытал это на себе, когда его жену пришлось госпи-
тализировать в Москве. Он писал: «Широкая про-
пасть между абстрактными исследованиями и
практическим применением, между грандиозны-
ми планами и слабым исполнением наблюдалась
во всех областях российской жизни, но особенно
ужасающим было состояние медицины». Больни-
цы в Москве оказались самыми скверными из всех,
которые Лайонсу приходилось видеть: «За исклю-
чением редких случаев, постельное белье меня-
лось раз в неделю. Одеяла не стирались, а лишь
дезинфицировались, поэтому были покрыты кор-
кой грязи и следами рвоты предыдущих пациен-
тов. В связи с пролетарским принципом, согласно
которому все получают равное обслуживание,
приносить из дому простыни, одеяла и другие ве-
щи запрещалось».
В апреле Якобсон-Ласк и его жена Берта отпра-
вились в Севастополь, а вместе с ними Дора и Ма-
рианна. Теплый, сухой климат был неизмеримо по-
лезней Марианне, и, помимо всего прочего, доктор
Ласк имел доступ к университетской медицине.
Лутц вынужден был оставаться в Москве. Как со-
ветский гражданин, он оказался под полным кон-
тролем властей, которые считали, что он выполня-
ет слишком важную работу для государства, в силу
чего для него всякий отъезд непозволителен. Это
был еще один удар по их семейной жизни, которая
и так страдала от продолжительных разлук. Обсто-
339
Кэти Диамант
ятельства, которые свели их вместе, и чувства, ко-
торые подогревались ощущением общей опаснос-
ти, изменились, и супруги уже не испытывали
прежней привязанности друг к другу. Хотя они оба
любили дочь, Лутц без раздумий согласился на их
отъезд.
Севастополь
Весна 1936 года
В тысяче миль к югу от Москвы, в юго-западном
уголке Крымского полуострова, на северном берегу
Черного моря, расположен Севастополь, который
после Москвы показался раем — теплый субтропи-
ческий климат с температурами, которые редко па-
дают ниже 13°С. Прекрасный ландшафт создают
«леса, бирюзовая вода, прихотливая линия побере-
жья и Крымские горы», — как свидетельствовал
один писатель, который побывал в Севастополе в
самом начале века. Севастополь — это важная во-
енно-морская база, он имеет богатую событиями
историю и берет свое начало с греческой колонии,
основанной в пятом веке до новой эры. Город, рас-
положенный в красивой, не требующей углубления
бухте, известен своими здравницами. Весной Лутц
получил краткосрочный отпуск и отправился туда
на несколько дней. Он напомнил Доре о необходи-
мости сдать автобиографию и поскорее ответить
на адресованные ей письма из Центрального коми-
тета, в которых содержалась просьба охарактеризо-
вать ее подругу, которую звали Элизабет «Ула»
Виммлер. Месяцами Дора игнорировала этот офи-
циальный запрос, занимаясь только Марианной и
не думая больше ни о чем. На самом деле Дора име-
340
Последняя любовь Кафки
ла сведения, которые можно было рассматривать
как порочащие Улу Виммлер, но у нее не хватало
силы воли изложить их на бумаге.
«Товарищ Гесс, пожалуйста, извините мою не-
расторопность», — писала Дора в Центральный ко-
митет. Она отложила встречу с ним «в связи с тяже-
лой болезнью» ребенка и еще потому, как она
объяснила, что хотела поговорить с ним лично.
«Сейчас я отправляю вам свою автобиографию и
сообщение, которое объяснит, почему я хотела
встретиться с вами». Имевшиеся у Доры сведения
об Уле были опасны для них обеих, хотя по своей
наивности Дора этого не понимала.
«Товарищ Ула Виммлер была подругой Анато-
лия Беккера», — писала Дора. Она была знакома с
Беккером через его жену Каролу Негер, молодую
немецкую актрису. Беккер был родом из Бессара-
бии, приехал в Германию и вступил в КПГ в том же
году, что и Дора. Он бежал в Прагу, где встретился
со своей будущей женой, потом, после захвата вла-
сти нацистами в 1933 году, приехал в Советский Со-
юз. У Беккеров был сын такого же возраста, что и
Марианна. Хотя Карола не состояла в коммунисти-
ческой партии, она нашла в Москве работу и как
профессиональная актриса была членом агитпро-
повской группы «Левый марш».
Ула училась в Академии драматического искус-
ства в Дюссельдорфе вместе с Дорой и после их по-
следней встречи вела себя достаточно странно. В
это время сплошных предательств Дора не могла
исключать возможность того, что Ула была контр-
революционеркой. Советские газеты полнились
сообщениями о сотнях «классовых врагов, сабо-
341
Кэти Диамант
тажников и пособников», которых удалось вы-
явить благодаря «бдительности сознательных
граждан». Дора слишком хорошо знала, как нацис-
ты внедряли своих агентов, работавших под при-
крытием, а у Улы были связи с нацистами. Если
Ула занималась подрывной деятельностью, то До-
ра должна была об этом сказать. В последний раз
она видела Улу, когда та вернулась из Советского
Союза в Берлин в 1935 году. «В прошлом она пере-
писывалась с моей знакомой, которая живет в Бер-
лине. Это некто Хедвиг Виттекинд, — неосторож-
но сообщала Дора, — которая происходит из семьи
нацистов и являлась членом НСДАП, пока не стала
симпатизировать нам. Я разговаривала с Улой
Виммлер в прошлом году в Берлине и попросила ее
кое-что передать друзьям в Советском Союзе. Ког-
да она встретилась с моими друзьями здесь, то ка-
тегорически отрицала наш разговор в Берлине. С
тех пор никаких сведений о ней не имею. Это, по
меньшей мере, странно, если учесть общую ситуа-
цию». Страх и подозрения пронизывали все соци-
альные и дружеские отношения, и Дора не смогла
избежать этой паранойи. «Если это окажется важ-
ным, я, при необходимости, могу что-нибудь разу-
знать», — пообещала она.
Называя фамилии, Дора не понимала, что тем
самым пишет себе и другим обвинительное заклю-
чение. Ей казалось, что она поступает так, как дол-
жен поступать советский гражданин. Не прошло и
месяца, как Анатолий Беккер был арестован по об-
винению в измене. В сентябре того же года, посре-
ди ночи, сотрудники НКВД арестовали Каролу. Она
содержалась в тюрьме на Лубянке в течение не-
342
Последняя любовь Кафки
скольких месяцев, пока ей не вынесли приговор —
десять лет трудовых лагерей. Что стало с их сыном,
никто не знает.
30 июня тридцатилетий Эрнст Ласк, младший
сын Луиса и Берты, умер на операционном столе в
московской больнице. Самый отважный и целеуст-
ремленный из всех детей, Эрнст вступил в КПГ в
1929 году и в 1930 году был арестован по подозре-
нию в убийстве нациста, застреленного недалеко
от пивной в Вильмерсдорфе. Эрнст бежал из Герма-
нии в 1934 году сначала в Варшаву, где женился на
двадцатичетырехлетней Мире Ландсман-Лозе, при-
влекательной молодой берлинке, которая изучала
экономику и немецкую литературу. В конце года
они приехали в Советский Союз и получили совет-
ское гражданство. Живя в Москве, Мира училась в
педагогическом институте, потому что хотела полу-
чить советский диплом учителя, а Эрнст, несмотря
на больное сердце, продолжал бороться с нациста-
ми. Берта потом объясняла его смерть «изношенно-
стью сердца в результате тяжелой подпольной пар-
тийной работы».
Чтобы справиться с горем, Берта взяла в руки
перо. В ее личных бумагах, которые хранятся в ар-
хиве Академии искусств в Берлине, есть стихотво-
рение «Моему сыну Эрнсту», написанное уже после
его смерти. «Теперь, когда смерть насильно вознес-
ла тебя в те далекие края, я знаю, как звучит ото-
всюду твой нежный голос, — писала она. — Слушая
эту торжественную песнь о борьбе и победе, ощу-
щаешь, что ты сам причастен к этим свершениям».
Жизнь Эрнста, так неожиданно сгоревшая, была
отдана во имя жизни, и она видела ее проявления
343
Кэти Диамант
во всех и во всем: «Она сияет во всех детских лицах,
приветствует тебя каждым дружеским рукопожати-
ем. Она — в свершениях молодых, строящих свет-
лое будущее. Она ровно дышит в вечернем ветре.
Она светится в безоблачном ясном небе». Его дух
поселился в ней и снова стал частицей ее крови, но
в то же время он разлетелся повсюду «по всему све-
ту, в котором он оставил свой след».
Здоровье Марианны постепенно улучшалось, но
она все еще должна была оставаться в постели. В
окружении любящих взрослых, проводивших с ней
много времени, читающих ей книжки, ум Мариан-
ны быстро развивался, и она бойко разговаривала,
заметно опережая в развитии свой возраст. Теплый
климат и морской воздух благотворно влияли на ее
здоровье. Однако Доре в Севастополе нечего было
делать. Дедушка и бабушка уделяли внучке много
внимания, и, все обсудив с ними, Дора решила вер-
нуться в Москву, чтобы участвовать в борьбе за со-
циализм и плодотворно работать в театре. Навер-
ное, если бы Дора снова жила с Лутцем, то их брак
можно было спасти.
Москва
Август 1936 года
Дора вернулась в августе, когда в Москве начались
пресловутые «показательные суды». Рассматрива-
лись дела двух видных большевиков — ветеранов
Октябрьской революции, Григория Зиновьева и
Льва Каменева. После того как они признали свою
вину, их приговорили к смертной казни за измену.
Это был первый из четырех сенсационных процес-
сов над старыми оппозиционерами. Прежде чем
344
Последняя любовь Кафки
закончиться, показательные суды в Москве при-
знали виновными и приговорили к смерти более
шестидесяти некогда высших военных и партий-
ных руководителей, составлявших ядро старой
большевистской гвардии. Страх оказаться контр-
революционером охватил даже проверенных чле-
нов партии.
Через несколько дней после возвращения Доры
в Москву Хайнц Шрайбер, давний друг Лутца, со-
общал в НКВД о поведении Доры. 29 августа това-
рищ Черномордик доложил товарищу Корнильеву:
«Шрайбер информирует нас о том, что несколько
дней назад Дора Ласк вернулась из Севастополя в
Москву. Она живет на Новинском бульваре, дом 2,
квартира 4, вместе с Эйлером. В разговоре со
Шрайбером она сказала, что знает от самого Ана-
толия Беккера о том, что его брат ранее был актив-
ным членом белогвардейского движения». Дора не
знала, что Беккер и его жена уже были арестова-
ны. Разговаривая со Шрайбером, Дора, не ведая
сама, решила его судьбу. Связь Беккера с белогвар-
дейцами, которые во время революции и Граждан-
ской войны боролись с большевиками, оказалась
еще одним обвинением против него. Беккер был
приговорен к смертной казни и спустя год расст-
релян.
Шрайбер, которого на самом деле звали Хайнц
Альтман, был одним из руководителей КПГ в севе-
ро-западной части Берлина. Хотя в течение десяти
лет он был преданным и пламенным коммунистом,
на его счет существовали некоторые сомнения. Он
мог и не подозревать об этом, донося на Дору, но не
исключено, что его слежка за Дорой должна была
345
Кэти Диамант
служить доказательством его преданности. Шрай-
бер сообщал, что разговаривал с Дорой несколько
раз в комнате ее мужа. Он знаком с ней уже шесть
лет. С самого начала он сомневался в том, что
она — убежденный партиец. «Он воспринимал ее
как симпатизирующую и только позднее узнал, что
Дора — член КПГ», — писал Черномордик. Шрай-
бер утверждал, что, когда он работал в Шарлоттен-
бургской ячейке в 1931 году, Дору там обвиняли в
«бездеятельности». Обвинение было несправедли-
вым, поскольку она в это время уже не жила на этой
улице, а переехала в Целендорф, где предоставила
свою квартиру для нужд КПГ. Она никогда не воз-
вращалась в Шарлоттенбургскую ячейку, посколь-
ку переехала в Лихтерфельде-Ост вместе с семейст-
вом Ласков. Шрайбер сообщал, что во время бесед
Дора «никогда с ним не соглашалась и высказывала
абсолютно бессмысленные мнения». Однако то, что
Шрайбер предал Дору, ему не помогло. К концу го-
да он был арестован и приговорен к десяти годам
тюрьмы.
Москва
Декабрь 1936 года
Дора хотела сохранить свою библиотечку книг
Кафки. Она думала, как поступить с этими книга-
ми, но так ничего и не решила. Вдруг она получила
печальное известие от родителей мужа: здоровье
Марианны ухудшилось, девочка опять очень боль-
на. Дора была вынуждена тут же вернуться в Севас-
тополь.
Свою маленькую библиотечку Дора привезла в
Москву, поскольку не хотела с ней расставаться.
346
Последняя любовь Кафки
Была еще мысль — ознакомить с его творчеством и
мудростью других. Поскольку романы Кафки и
первые четыре тома избранных трудов были опуб-
ликованы в Германии, Дора решила, что они име-
ют ценность как произведения искусства. Помимо
того что они имели ценность для нее лично, поми-
мо их материальной ценности, первое издание
книг Кафки, принадлежавших Доре, становилось
все большей библиографической редкостью, и
вскоре они оказались единственными экземпляра-
ми в Европе.
В Германии творчество Кафки попало под за-
прет. После того как Брод в 1935 году опубликовал
новые издания избранных работ Кафки, немецкий
книжный обозреватель выразил удивление «тем,
как такие антифашистские произведения оказа-
лись опубликованными под самым носом у геста-
по». Их тут же запретили как «плоды еврейского
вырождения». Тем не менее слава Кафки распрост-
ранилась по Европе, о нем стало известно в Англии
и Америке. В 1930 году переводчики Вилла и Эдвин
Мюир (Эдвин был известным поэтом) уговорили
английское издательство «Секер и Вабург» опубли-
ковать первый английский перевод романа «За-
мок». Позднее в том же году Альфред А. Кнопф
опубликовал этот перевод в Америке. К 1936 году
на французский, норвежский, итальянский и поль-
ский языки был переведен «Процесс».
Один итальянский коммунист в Москве, изве-
стный под партийной кличкой Ленари, очень заин-
тересовался творчеством Кафки. Дора впервые
встретилась с ним, когда он находился в санатории
в Севастополе для долечивания ног под протезы.
347
Кэти Диамант
После пыток в застенках Муссолини Ленари поте-
рял обе ноги и руку. В течение трех месяцев, что
Дора жила в Москве, она несколько раз посещала
Ленари в его квартире, где они говорили о творче-
стве Кафки. «Поскольку он был очень эрудирован в
вопросах литературы, — писала Дора, — я обсуж-
дала с ним, насколько полезно было бы издание
книг моего первого мужа Франца Кафки в Совет-
ском Союзе». Ленари принял эту идею с большим
воодушевлением. «Он высказался в абсолютно по-
ложительном смысле и взялся переговорить с нуж-
ными людьми».
Дора не сумела уберечь бывшие у нее рукописи
Кафки от нацистов, отчего постоянно не находила
себе покоя. Она была полна решимости больше та-
кого не допустить. Перед отъездом из Москвы Дора
перевязала свои любимые экземпляры первого из-
дания, внутри каждого написала «Димант-Кафка» и
отнесла их на квартиру Ленари для сохранения. Это
было вынужденное решение, но она хотела быть
уверенной в том, что книги Кафки сохранятся для
будущих поколений.
Севастополь
Весна 1937 года
Первого марта Марианне исполнялось три года.
Дору потряс ее вид, когда она ее увидела. Девочка
вытянулась, но похудела и сильно осунулась. На До-
ру смотрели огромные глаза. Она была очень похо-
жа на Франца. Это не фантазия Доры — на фотогра-
фии, где доктор Ласк держит на руках изнуренную
болезнью Марианну, схожесть между Кафкой и до-
черью Доры потрясает.
348
Последняя любовь Кафки
Марианна страдала от осложнения на почки и,
возможно, сердце. Диагноз звучал так: «детский
туберкулез». Среди других хронических болезней
указывались: бронхопневмония, менингит, опу-
холь мозга, синусит, а также выпадение волос, ко-
торое у нее уже началось. По мнению врачей, вы-
лечить девочку не представлялось возможным —
по крайней мере, в России. Единственная надеж-
да — попытаться лечить ее за границей, где она
должна «постоянно находиться в санатории под
строгим наблюдением врачей в течение несколь-
ких лет».
Уехать из страны без разрешения было нельзя, а
получить разрешение, как узнала Дора, — невоз-
можно. Забыв обо всем, Дора обратилась в Нарко-
миндел с просьбой разрешить вывезти Марианну
из страны. В идеале Марианна должна была отпра-
виться в санаторий в Швейцарию. Здравоохране-
ние в Швейцарии было хорошо развито, а медицин-
ская техника находилась на самом высоком уровне
в Европе. Проблемой оставалась и стоимость лече-
ния, поскольку вывозить иностранную валюту из
Советского Союза запрещалось. Если Швейцария
окажется слишком дорогой, то предполагалось от-
править Марианну к сестре Берты, которую звали
Хелен и которая до сих пор оставалась в Германии.
Она обещала помочь.
Думая только о том, чтобы спасти жизнь доче-
ри, Дора уверовала в то, что ей разрешат уехать за
границу для лечения Марианны и что ее дочь, в
конце концов, выздоровеет. Она не позволяла себе
думать иначе. Еще до получения ответа из Нарко-
миндела Дора узнала, что кроме разрешения на вы-
349
Кэти Диамант
езд, получаемого в ОВИРе, ей нужно получить
въездную визу в швейцарском посольстве, а это
возможно только по ходатайству Центрального
комитета партии в Москве. У Доры оставался еще
ее немецкий паспорт. Она ухитрилась сохранить
его, хотя это было незаконно, и только за это пре-
ступление ее могли арестовать и расстрелять. Ес-
ли бы она лишилась своего паспорта при въезде,
как это случалось со многими иностранцами, то
ей бы не удалось уехать из страны ни при каких
обстоятельствах. Письмо Доры в адрес Централь-
ного комитета с просьбой разрешить выехать из
СССР сохранилось в папках исполкома Коминтер-
на и находится в Центральном партийном архиве
в Москве, который теперь переименован в Рос-
сийский государственный архив социально-поли-
тической истории. Написанное в 1937 году, в тот
момент, когда тысячи разочарованных иностран-
ных коммунистов не только не получали разреше-
ния на выезд, но и подпадали под подозрение в
изменнических настроениях только за то, что
просили об отъезде, просьба Доры выехать на
8-ю дней была вызывающе оптимистичной. Дора
пересказала всю историю болезни Марианны
вместе с безрадостным прогнозом на тот случай,
если она останется в России, и повторила, что
врачи рекомендовали лечиться у иностранных
специалистов за рубежом. Она подчеркнула, что
размещение Марианны в швейцарском санато-
рии желательно в связи с тяжелым состоянием
здоровья девочки. Она написала, что не обрати-
лась раньше лишь потому, что сама узнала о необ-
ходимости получить разрешение лишь недавно.
350
Последняя любовь Кафки
«В случае получения разрешения из Наркоминде-
ла, — объясняла Дора, — мы хотим отправиться в
Турцию, чтобы препоручить девочку престарелой
тете. А если потребуется, то я вынуждена буду от-
править ее в Швейцарию, поскольку сама тетуш-
ка больна, и не сможет преодолеть долгую дорогу
с серьезно больной девочкой в одиночку». Если
Марианну нужно будет поместить в санаторий в
Германии, писала Дора, то «мы хотим, чтобы ее
удочерили дальние родственники по фамилии
Вольф». В противном случае, указывала Дора, в
нацистской Германии оставаться было бы слиш-
ком опасно, поскольку она является дочерью Лю-
двига Ласка и внучкой Берты Ласк. Письмо было
подписано: «С коммунистическим приветом, До-
ра Ласк».
Севастополь
Лето 1937 года
Девятого июня в Исполнительном комитете по-
явился отчет по делу Доры Ласк (Мария Йелен),
протокол № 2245, касательно перевода товарища из
Коммунистической партии Германии (КПГ) во Все-
союзную Коммунистическую партию большеви-
ков. В документе комитета кратко излагалась лич-
ная и политическая информация о Доре, а также
отзывы о ней ее товарищей. Было принято следую-
щее решение: «В связи с тем, что деятельность До-
ры Ласк не может быть подтверждена, ее контакты
с арестованными Виммлер и Анатолием Беккером
не могут быть прояснены, ее политическое разви-
тие является слабым, а также с тем, что в последние
годы нелегальной работы она была совершенно
351
Кэти Диамант
пассивна и, вероятнее всего, не поддерживала кон-
тактов с партией, перевод ее в ВКП(б) в данное вре-
мя невозможен, и настоящим лишь подтверждает-
ся ее членство в КПГ с 1930 года».
Будучи иностранкой, без партийной поддерж-
ки, Дора оказалась в большой опасности. Она не
получила ответа на свои многократные просьбы
увезти Марианну из страны, Берта Ласк тоже не
получила разрешения на посещение своей сест-
ры. Дора стала готовить другие планы выезда из
страны.
Приходившие из Москвы вести были ужасны.
Чистки превратились в настоящую эпидемию.
Никто не чувствовал себя в безопасности. Летом
из Института Маркса-Энгельса-Ленина были уво-
лены все иностранцы. Лутц продолжал верить в
Сталина, а массовые увольнения списывал на
«ухудшение международной обстановки». По пар-
тийной рекомендации он стал работать коррек-
тором в издательстве «Искра революции». С раз-
решения партии он еще работал внештатным
сотрудником в издательстве, выпускавшем иност-
ранные словари. Без работы он бы не получал
хлебных карточек, лишился бы жилплощади и воз-
можности существовать. Спустя месяц Ласк полу-
чил выговор по партийной линии от немецкой
секции Коминтерна «за продолжительную дружбу
с Хайнцем Альтманом, известным в СССР под име-
нем Хайнца Шрайбера», который был арестован за
год до этого.
Дора была несказанно удручена известием о
том, что в Москве был арестован Ленари. Никто не
знал, что стало с книгами, которые она у него оста-
352
Последняя любовь Кафки
вила, и никто не хотел от ее имени обращаться к
властям, чтобы узнать их судьбу. Несмотря на свои
самые лучшие намерения, Дора и в этот раз не
смогла спасти книги Кафки. Она решилась принять
меры. 13 августа Дора пишет письмо в НКВД. «Не-
сколько месяцев назад я узнала об аресте итальян-
ского товарища Ленари, в связи с чем хочу сделать
заявление», — начала она. Объяснив, как они по-
знакомились и как книги Кафки оказались у него,
она изложила свою просьбу:
Работы Кафки запрещены в Германии. Все, что остава-
лось в издательствах, было изъято и пущено на перера-
ботку, а больше эти книги нигде не издавались. В связи с
ростом фашистской угрозы, нельзя надеяться на то, что
они вообще где-нибудь будут издаваться. Книги, кото-
рые оставались в квартире у Ленари, являются послед-
ними уцелевшими экземплярами. Ценность этих произ-
ведений признана всем литературным миром. В связи с
этим я очень прошу оказать мне помощь в возврате ука-
занных экземпляров.
На письмо Доры никто не ответил, и она так и
не узнала, что случилось с ее любимыми книгами.
Севастополь
Март 1938 года
Вопреки прогнозам врачей, Марианна продолжала
жить и дожила до своего четвертого дня рождения.
У нее снова стали расти волосы, хотя они еще были
очень короткими, как у мальчика. Она достаточно
окрепла, чтобы сопровождать Дору во время поезд-
ки в Ялту, где состоялось совещание Коминтерна.
В память об этом дне в личном архиве Доры оста-
353
Кэти Диамант
лось несколько фотографий, на которых Марианна
выглядит на удивление здоровой; в коротеньком
летнем платьице она стоит рядом с царственными
кипарисами.
Тремя днями позже Ласк был арестован НКВД в
своей московской квартире по обвинению в шпи-
онской деятельности. В течение нескольких меся-
цев даже Берта не могла получить о нем никаких
сведений. Он отрицал все и настаивал на своей не-
виновности, ожидая суда, который так и не состо-
ялся. Через три месяца после ареста Германа и
Алисы, Лутцу сообщили, что «особое совещание
НКВД приговорило его к пяти годам в исправи-
тельно-трудовой колонии по подозрению в шпио-
наже». Суда не было, поэтому невозможно было
организовать защиту или подать апелляцию. Через
четыре месяца, в конце октября, Лутц пароходом
прибыл в лагерь на Колыме. Дора никогда его
больше не видела.
До сих остается тайной, как Доре в 1938 году
удалось бежать из Советского Союза. Докумен-
тальных свидетельств тому, как и когда Дора и Ма-
рианна уехали, нет, а сама Дора об этом не расска-
зывала. Все сходятся на том, что ей удалось
совершить невозможное. «Если понадобилось чу-
до, чтобы вылечить ребенка, то еще большее чудо
понадобилось для того, чтобы в разгар сталинских
чисток польской еврейке, жене обвиненного в
троцкизме разрешили выехать из Советского Со-
юза со своей шестилетней дочерью. И этим чудом
была Дора».
«Без разрешения НКВД было технически невоз-
можно покинуть страну», — утверждал немецкий
354
Последняя любовь Кафки
историк Бернд Райнер Барт в 1998 году. Будучи экс-
пертом по иностранным жертвам сталинского тер-
рора в Советском Союзе, Барт предложил интригую-
щую версию: Дора смогла бы получить разрешение
на выезд только в том случае, если бы согласилась
выполнять «специальное партийное задание», как
это тогда называлось. «В связи с ограниченным ко-
личеством источников информации за пределами
Советского Союза, разведчики набирались из числа
иностранных коммунистов, желавших уехать из
страны. Почти все коммунисты, которым разреши-
ли выехать, были завербованы и направлялись для
сбора информации».
Самыми эффективными советскими разведчи-
ками в 30-е и 40-е годы были выходцы из Восточ-
ной Европы, обычно польские евреи. Барт для при-
мера называл Леопольда Треппера, польского
еврея, который возглавлял советскую разведыва-
тельную сеть, известную под названием Красной
капеллы, в оккупированной Европе во время Вто-
рой мировой войны. Польские евреи были выбра-
ны потому, что умели жить в разной среде. Барт
писал, что «многие из них говорили на трех и бо-
лее языках и были лучше подготовлены к тому,
чтобы начать новую жизнь с новой «легендой»,
чем русские коммунисты, рабочие или крестьяне,
которые никогда не носили галстук и не имели ни
малейшего представления о том, как себя вести в
обществе. Это называлось не шпионажем, а “вы-
полнением особого партийного задания”».
Дора, имевшая актерское образование, соответ-
ствующий возраст и желание уехать, очень хорошо
подходит под эту гипотезу, уверяет историк. В свои
355
Кэти Диамант
сорок лет «Дора полностью соответствовала требо-
ваниям к возрасту. Советские разведывательные
службы предпочитали отправлять за рубеж тех, кто
впоследствии смог бы стать хорошим источником
информации. Дора сказала, что хотела бы выехать
в Швейцарию, а швейцарско-советская разведыва-
тельная сеть была самой развитой в Европе. Ин-
формация, направлявшаяся в Москву через эти се-
ти, помогла выиграть войну». По мнению Барта,
отъезд Доры из Советского Союза, скорее всего,
был результатом ее согласия стать советским раз-
ведчиком. «Перед вами женщина, готовая на все
ради спасения дочери».
Существует и другая, менее сенсационная вер-
сия. Когда мужья оказываются арестованными
НКВД, то их семьи полностью изолируются от об-
щества. Они теряют прежний привилегированный
статус иностранца или члена партии, а также лиша-
ются таких жизненно необходимых вещей, как жи-
лье, паспорт и продуктовые карточки. Для многих
женщин арест их мужей приводил к их собственно-
му аресту и смерти. Некоторые дети умирали с го-
лоду или усыновлялись другими русскими семья-
ми. Женщины, которым удалось выжить до 1939
года, были переданы гестапо, когда Гитлер и Ста-
лин подписали пакт о ненападении. Но некоторые
из таких женщин, как признает Барт, были «высла-
ны из страны». Поскольку Дора предусмотрительно
сохранила свой немецкий паспорт, то не исключе-
но, что приговор и отправка в лагерь ее мужа от-
крыли Доре и ее дочери возможность уехать из Со-
ветского Союза и спасти свои жизни до того, как в
Европе снова разразилась война.
356
Последняя любовь Кафки
17
Великое избавление
— Ах, — сказала мышка, — мир сужа-
ется с каждым днем. Сперва он был
так велик, что мне было страшно, и я
бежала и радовалась, что, наконец,
вижу стены и слева и справа, где-то
вдали, но эти длинные стены так быс-
тро устремились друг к другу, что я
уже оказалась в последней комнате,
а в углу стоит ловушка, и я в нее бегу.
— Так беги в другую сторону, — ска-
зала кошка и съела ее.
Франц Кафка. Короткая сказка*
Через всю Европу
Октябрь 1938 года
Выбор у Доры был небольшой. Если она вернется в
Германию, то будет арестована. Ее фамилия значит-
ся как минимум в трех разных списках, разосланных
пограничным службам Третьего рейха, в который
теперь входили Австрия и Судетская область, быв-
шая пограничной областью Чехословакии. Самый
последний список был издан в январе 1938 года и
значился как «Приложение № 2 к Приказу о лише-
нии/потере гражданства», изданному д-ром Верне-
ром Бестом, одним из создателей гитлеровских
войск СС. Список был разослан по всем полицей-
ским отделениям Третьего рейха, отправлен в мини-
* Перевод А.Глазовой.
357
Кэти Диамант
стерство иностранных дел Внешней Пруссии, рейхс-
комиссариат по делам Саарского региона (который
Гитлер аннексировал в 1935 году при первом расши-
рении границ Германии), берлинское управление
гестапо, а также всей пограничной страже, требуя от
сотрудников «на всех пунктах пересечения границы
подвергать немедленному аресту поименованных в
списке лиц при попытке ими перейти границу».
Дора значилась в документах как Дора Ласк,
урожденная Димант, с указанием правильного мес-
та и даты рождения, а также ее последнего адреса
на Паризерштрассе, где она жила с Лутцем в начале
своей беременности до его второго ареста гестапо.
Под той же фамилией следующей значилась ее пле-
мянница Руфь Ласк, родилась 12 июля 1932 года. Од-
нако нацистам можно было не беспокоиться об
этом ребенке. Дочь Германа и Алисы уже сконча-
лась два года назад в возрасте четырех лет.
Самым надежным и быстрым способом до-
браться до Швейцарии из Севастополя был южный
маршрут — на пароходе через Черное море в Стам-
бул, а затем поездом до Софии в Болгарии. Оттуда в
югославский Белград, далее в Триест на границе с
Италией, оттуда в Милан, потом на север через
Альпы, пересечь швейцарскую границу в Лугано
или же проехать далее на запад, до Франции, и от-
туда направиться в Женеву.
Имея транзитную визу, Дора могла пересечь
границы Болгарии и Югославии, где еще правили
монархи, а затем, не получая дополнительных въе-
здных виз, проехать по Италии и Франции. Однако
транзитным пассажирам с соответствующими ви-
зами было запрещено покидать поезд до станции
358
Последняя любовь Кафки
назначения. На крупных станциях вагоны с такими
пассажирами отцеплялись, и вокруг них ставилась
охрана, чтобы никто не смог покинуть вагон. Ваго-
ны стояли на путях часами и даже сутками в ожида-
нии следующего поезда.
Через несколько дней (а может быть, и недель —
никто не знает) они добрались до швейцарской гра-
ницы. Почти никто не знал, что до этого Дора жила
в Советском Союзе, и вообще никто не узнал, как ей
оттуда удалось бежать. Через много лет Дора скажет
племяннице Кафки, Марианне Штайнер, что «реши-
ла отправиться в Швейцарию, чтобы ее дочь посмо-
трели тамошние врачи». Как писала Штайнер, «ког-
да Дора и Марианна оказались на швейцарской
границе, их повернули назад. Война была неизбеж-
ной, и границы были закрыты».
Примерно в то же время, когда Дору и Мариан-
ну не пустили через швейцарскую границу, еврей-
ский подросток вошел в немецкое посольство в Па-
риже и застрелил немецкого дипломата. На
следующий день министр пропаганды Йозеф Геб-
бельс потребовал отмщения всем евреям. В ночь на
ю ноября была сожжена дотла тысяча синагог в ре-
зультате организованного властями погрома, изве-
стного как «хрустальная ночь», т. е. ночь битого
стекла. В Берлине, Мюнхене, Вене и десятках дру-
гих городов разъяренные толпы поджигали еврей-
ские дома и конторы еврейских фирм, били окна,
грабили магазины и разрушали синагоги. Тридцать
тысяч евреев подвергли аресту и отправили в кон-
центрационные лагеря.
Напуганные до смерти евреи выстроились перед
иностранными посольствами, безуспешно пытаясь
359
Кэти Диамант
найти страну, которая смогла бы их принять, но им-
миграционные квоты в большинстве европейских
стран были выбраны и составлялись длинные спис-
ки очередников. Конгресс США отклонил закон, ко-
торый мог позволить десяти тысячам еврейских де-
тей из Германии въехать в страну, хотя тысячи
американских семей были готовы к усыновлению. В
1938 году журнал «Форчун» провел опрос, согласно
которому восемьдесят три процента американцев
высказались против закона, который бы «открыл
двери в Соединенные Штаты большому количеству
беженцев из Европы, до тех пор въезжавшим по им-
миграционным квотам». Как выразился один из
противников закона, «если мы хотим, чтобы наша
страна осталась такой, какой мы ее знаем, чтобы мы
не потеряли нашу свободу, то нам нужно не только
воздержаться от приема этих детей, но и вообще
держаться подальше от Европы».
Границы Голландии пока были открыты. В на-
дежде на то, что ей удастся найти Эрнста и Руфь
Фридлендеров, Дора решила отправиться в Гаагу.
Как Дора зарабатывала деньги, чем она платила за
проезд, питание и все необходимое в течение этого
продолжительного путешествия, остается загадкой.
Гаага
Зима 1938 года
Руфь Ласк-Фридлендер несказанно обрадовалась,
увидев Дору и ребенка своего брата, Марианну, ко-
торая родилась уже после того, как Руфь и Эрнст
уехали из Берлина. Руфь совершенно справедливо
боялась, что ей больше не удастся увидеть свою се-
мью, и ее опасения оправдались почти полностью.
360
Последняя любовь Кафки
Все эти годы она пребывала в неведении. Дора при-
везла ей плохие новости. Она рассказала, что ее
брат Эрнст и ее тезка Руфь умерли, а Лутц, Герман и
Алиса арестованы.
Дора и Марианна смогли остаться у них. Эрнст
и Руфь Фридлендер жили в современном кирпич-
ном четырехэтажном многоквартирном доме по
улице Торбекелаан, дом 234, с 1933 года, когда по-
явились здесь как беженцы. Уже пять лет они нахо-
дились в списке очередников в американском по-
сольстве и ждали визы со дня на день.
«После Швейцарии самой желанной страной для
нее была Англия», — писала госпожа Штайнер. По
общему мнению, английские доктора были прекрас-
ны. В лондонском Ист-Энде проживало много евре-
ев, создавших организации помощи беженцам.
Разговоров о войне было все больше. Гитлера не
удалось умиротворить «мюнхенским сговором».
Сдача чехословацкой демократии Гитлеру британ-
ским премьер-министром Невиллом Чемберленом
и французским премьером Эдуардом Даладье, ко-
торые были восторженно встречены западноевро-
пейскими странами как творцы «почетного мира»,
ничего в итоге не дала. Гитлер требовал новых тер-
риторий для расширения «жизненного пространст-
ва» немцев. Нападение на Чехословакию было де-
лом времени. Если война начнется до того, как
Дора окажется в Англии, то границы закроют, и она
останется в Голландии как в западне.
Отдохнув несколько дней, Дора и Марианна по-
прощались с Фридлендерами и отправились в Хук-
ван-Холланд, чтобы на пароме добраться до Анг-
лии. Путешествие до Гарвича заняло четыре часа.
361
Кэти Диамант
«Когда они прибыли в английский порт, то узнали,
что в страну их не пустят, — немецкий паспорт и
оставшаяся в России семья показались слишком по-
дозрительными иммиграционным чиновникам,
которые отказали им во въезде, — писала Штай-
нер. — С больным ребенком ее четыре или пять раз
отправляли на пароме назад, потому что Англия то-
же не захотела принять их».
Однако Дора не теряла надежды. Между неудач-
ными попытками въехать в Англию она возвраща-
лась в Гаагу и отдыхала у Фридлендеров до тех пор,
пока Марианна набиралась сил для нового путеше-
ствия.
Прага
Март 1939 года
В течение одного дня — мартовских ид 1939 года —
Чехословакия исчезла с карты мира. Хотя Гитлер
торжественно обещал в Мюнхене аннексировать
только германские земли промышленно-развитой
Судетской области, он тут же нарушил ее границы. 15
марта немецкая бронетехника вошла в страну и за-
вершила оккупацию западных провинций Чехии —
Богемии и Моравии. Добычу поделили: Словакия
сдалась и осталась нетронутой в виде марионеточ-
ного государства под протекторатом Германии. Вен-
грия поглотила восточные районы, куда вошли Кар-
паты. Польша захватила контроль над пограничным
чешским городом Цешин.
В Праге тысячи чехов и евреев из Австрии и Гер-
мании, которые бежали от Гитлера, выстроились пе-
ред иностранными посольствами и консульскими
представительствами в надежде получить визу. Но
362
Последняя любовь Кафки
это оказалось невозможным: иммиграционные кво-
ты были исчерпаны. Британское консульство через
свою палестинскую администрацию «скупо выдало
юоо сертификатов — капля в море, если учесть, что
еврейских беженцев было 50 ооо, и правительство
просило их как можно скорее покинуть страну». От-
чаявшись, тысячи людей уезжали нелегально с помо-
щью сионистской организации, которая вывозила
мужчин, женщин и детей через румынские черно-
морские порты, где они садились на «ветхие суда и
пускались в плавание, полное лишений и опаснос-
тей, чтобы достичь берега Земли обетованной».
Видный сионист Макс Брод получил один из ты-
сячи британских сертификатов, который позволил
ему легально эмигрировать из Чехословакии в Па-
лестину. Ночью 14 марта, не зная о приближении
немецкой армии и опережая ее всего на несколько
часов, Брод в последний раз покинул Прагу и на-
правился в Тель-Авив. Поезд, в котором он ехал,
оказался последним перед тем, как Германия за-
крыла границы Чехословакии. В ручном багаже он
вез еще неопубликованные рукописи Кафки, его
дневники и письма.
Время не притупило желание Макса Брода опуб-
ликовать труды Кафки и ознакомить с его литера-
турным талантом весь мир. Помимо публикации
рукописей Кафки, Макс написал книгу «Франц
Кафка. Биография», которая вышла в 1937 году в
небольшом пражском издательстве. Дора смогла
прочесть ее только после возвращения в Европу из
Советского Союза. Уже имея в руках экземпляр
этой книги, Дора узнала, что на самом деле думает
про нее Макс. Несмотря на ее страхи, он описал До-
363
Кэти Диамант
ру с большим уважением, даже восторженно. В по-
следней главе о ней говорилось почти столько же,
сколько о Кафке. Брод рассказал историю их люб-
ви, начиная с того, как они встретились на берегу
Балтийского моря. Он писал, как Кафка был с ней
счастлив, как она «чудесно подходила Кафке» и как
их отношения сделали его «более совершенным».
Брод рисовал незабываемую картину самоотвер-
женности Доры, рассказав об их поездке в клинику
в Вене в апреле 1924 года: «Из санатория в Вену
можно было добраться только в открытом авто, —
писал он. — Было дождливо и серо. Всю поездку До-
ра стояла в автомобиле, пытаясь свои телом защи-
тить Франца от дождя и ветра».
В книге Брода Дора выглядела молодой роман-
тичной девушкой, которая заполнила собой жизнь
Кафки и разбудила в нем «всю жизненную энер-
гию». Лишь в одном серьезно ошибался Брод, но
Дора никогда не пыталась его исправить и даже,
наоборот, заставляла его в это уверовать. Макс на-
писал, что Доре было «девятнадцать или двадцать
лет», когда она познакомилась с Кафкой. С этого
момента Дора убавила себе возраст на шесть лет и
всю оставшуюся жизнь придерживалась версии
Брода.
Собираясь в Голландии с духом еще раз перепра-
виться через Ла-Манш, Дора познакомилась с изве-
стным голландским писателем и критиком Менно
тер Брааком, который был автором одного из пер-
вых эссе о Кафке. Даже через шестьдесят с лишним
лет после своей смерти Браак считается «первым и
самым авторитетным голландским теоретиком ки-
но». Он известен как блестящий и проникновенный
Зб4
Последняя любовь Кафки
писатель, который сумел показать взаимосвязь
между искусством и современным обществом.
В бо-е годы редактор писем Браака пожелал по-
подробнее узнать о его первой встрече с Дорой. В
соответствии с настольным календарем Браака,
встреча состоялась в доме Фридлендеров 17 февра-
ля 1939 года в восемь часов вечера. Когда об этой
встрече спросили Руфь Фридлендер, она вспомнила
только, что Дора и Браак «провели несколько часов
в оживленной беседе». Она не могла сказать, про-
сто ли захотела Дора «поговорить с писателем, эссе
которого ей очень понравилось, или она нашла в
этом эссе факты, с которыми не могла согласиться
и которые легко могла исправить, будучи лично
знакомой с Кафкой».
Голландский исследователь творчества Кафки
Нильс Бокхауэ утверждает, что Дора хотела встре-
титься с Брааком потому, что была согласна с его
оценкой значения Кафки как писателя, с тем, что
иудаизм не мог не оказать влияния на его стиль, и с
тем, что «в его отношении к своей болезни и к рели-
гии сочетались юмор и серьезность». Последующие
встречи Доры с Брааком указывали на наличие меж-
ду ними взаимопонимания и крепнувшей дружбы:
имя Доры в его календаре появилось еще пять раз в
течение шести месяцев, когда Дора безуспешно пы-
талась получить разрешение на въезд в Англию.
В начале марта, после того, как ее вернули из
Гарвича в пятый раз, Дора приступила к выполне-
нию нового плана. Как сообщает Штайнер, «после
очередного возвращения в голландский порт Дора
попросила сотрудника иммиграционной службы
позвонить Руфи. «Если вы дозвонитесь до нее в Гаа-
365
Кэти Диамант
ге, то, я уверена, она приедет и заберет на какое-то
время ребенка». Сотрудник согласился, и вскоре
приехала Руфь и забрала с собой Марианну. Дора
снова отправилась через Ла-Манш, и после не-
скольких неудачных попыток англичане все-таки
пустили ее в страну».
16 марта, через день после того, как немецкие
войска вошли в Прагу, Дора получила разрешение
на «условное пребывание» в Англии. Ей было дозво-
лено оставаться в стране в течение двух месяцев. До-
ра использовала это время максимально эффектив-
но. Она быстро нашла жилье и стала оформлять
документы для получение разрешения на постоян-
ное пребывание в стране в качестве подданного дру-
гого государства. За десять дней до истечения ее ус-
ловного разрешения Дора зарегистрировалась в
полицейском участке на Коммерческой улице и по-
лучила удостоверение личности № 430855. Было ука-
зано, что она проживает по адресу Керисфорт-роуд,
34. Дора была зарегистрирована как гражданка Гер-
мании, прежнее гражданство — Россия. В графе «се-
мейное положение» Дора написала «разведена». По-
скольку бумаги были в полном порядке, срок ее
условного пребывания был продлен до шести меся-
цев, то есть до 30 ноября. Имея на руках все необхо-
димые документы, Дора выехала из Англии через
Ла-Манш в Голландию, чтобы забрать свою дочь.
Гаага
Август 1939 года
Марианна была слишком больна для переезда, по-
этому Дора вынуждена была ждать ее выздоровле-
ния. За время ожидания Дора встречалась с Менно
366
Последняя любовь Кафки
тер Брааком в доме Фридлендеров и у него в офисе.
На настольном календаре Браака ее имя появля-
лось 5 и 12 июля и вновь 4 августа.
С каждым днем опасность задержаться в Гол-
ландии усиливалась. Тем летом Гитлер обратил
свои взоры на Польшу и стал разглагольствовать о
правах немцев на польские территории. Англичане
и французы вынуждены были отказаться от своей
неудачной политики умилостивления Гитлера и
обещали защитить польские границы. 23 августа
Сталин и Гитлер подписали печально известный
пакт о ненападении. По сути, Сталин обещал не за-
щищать Польшу от нападения Германии, и за это
получал часть военных трофеев.
Двумя днями позже, 23 августа, Дора, зная, что
не может ждать дольше, со слезами на глазах по-
прощалась с Фридлендерами и вместе с Марианной
отправилась в Хук-ван-Холланд, чтобы сесть на па-
ром, идущий в Англию. Их бумаги были в полном
порядке, и они наконец-то сошли на английский
берег. Ровно через неделю, i сентября, Германия
напала на Польшу. Правительства Британии и
Франции объявили Германии войну, и все между-
народные границы закрылись. Началась Вторая
мировая война.
Бендзин
Сентябрь 1939 года
Отец Доры, Гершель Димант, умер на Песах 1938 го-
да. Его не коснулись ужасы, которые выпали на до-
лю остальной семьи Доры — ее мачеху, десятерых
ее родственников и их детей. Бендзин, находящий-
ся рядом с немецкой границей, оказался среди пер-
367
Кэти Диамант
вых захваченных городов. Бежать было некуда —
враги теперь окружали Польшу со всех сторон.
Многие отправились молиться в главную синагогу
Бендзина. В полночь 9 сентября немцы облили си-
нагогу, в которой находились сотни евреев, искав-
ших там спасения, бензином и сожгли ее дотла вме-
сте с людьми. Сгорело и пятьдесят соседних домов.
Браха Плоткин, которая уцелела в те ужасные дни и
сейчас живет в Израиле, сказала, что после пожара
евреи брали камни, оставшиеся от разрушенной
синагоги, чтобы тайком сделать из них семисвеч-
ники. Еще один свидетель разрушения нацистами
Бендзина, Даша Вердыгер-Риттенбург, которая
много позже уехала в Нью-Йорк, вспоминала, что
за месяц немецкой оккупации был установлен
строгий порядок, согласно которому за непогашен-
ный ночью свет полагался расстрел. Для управле-
ния городом, в котором насчитывалось 27 тысяч ев-
реев, немцы создали еврейский совет, состоявший
из местных еврейских активистов. Немцы органи-
зовали производство, принадлежавшее им самим,
на котором обманом заставляли трудиться евреев,
говоря им, что они останутся в живых, если будут
выполнять важную для немцев работу.
Все следующие месяцы на улицах Бендзина по-
стоянно раздавались крики «Juden raus!» («Евреи,
выходите!»), когда немецкие солдаты стучали в
двери, требуя, чтобы евреи выходили на «селек-
цию». Люди собирались на вокзальной площади, и
немцы отбирали самых молодых и здоровых для
трудовых лагерей. Первой из родственников Доры
«отобрали» семнадцатилетнюю Сару, самую млад-
шую и самую религиозную сводную сестру. Ее от-
368
Последняя любовь Кафки
правили сначала в пересыльный лагерь в Хебине, а
затем транспортом в Германию. В лагере она полу-
чала посылки, содержимое которых она помнит да-
же по прошествии шестидесяти лет: «красивое теп-
лое синее пальто с дорогим меховым воротником»,
фотоальбом со снимками родных и близких, кото-
рые сделали ей памятные записи и подписали свои
фотографии. Среди фотографий были два снимка
Доры и один — маленькой Марианны. Через месяц
Сару отправили на работы в Германию, где она по-
теряла связь с родными. Все последующие шесть
лет Дора не имела никаких известий о Саре и ос-
тальных своих родственниках.
Лондон
Зима 1940 года
Через неделю после возвращения в Англию Дора
стала «гражданкой враждебного государства». По-
сле начала войны британское министерство внут-
ренних дел приказало всем подданным других стран
с немецкими и австрийскими паспортами явиться в
полицейские суды, чтобы получить одну из трех
категорий: А, В или С. К категории А относились
граждане враждебных государств, представляющие
потенциальную опасность для страны. Их арестовы-
вали и немедленно интернировали. Категорию В со-
ставляли лица, в благонадежности которых суд со-
мневался и которые должны были находиться под
постоянным надзором полиции. Они оставались на
свободе, но их свобода частично ограничивалась.
Представители категории В не могли удаляться от
дома больше чем на пять миль без разрешения поли-
ции и обязаны были сдать все предметы, которые
369
Кэти Диамант
можно использовать в шпионской деятельности, на-
пример фотокамеры, топографические карты и би-
нокли. Представители категории С пользовались
полной свободой и рассматривались как «беженцы
от нацистского гнета».
и января 1940 года Дора предстала перед сто-
личным полицейским судом № 8 и получила кате-
горию В. Она получала свободу «до особого распо-
ряжения» с временными ограничениями.
Лондон
Май 1940 года
К весне 1940 года Дания и Норвегия проиграли вой-
ну Германии, ю мая вермахт через Голландию и
Бельгию уже вступил во Францию. Менее чем за
месяц до этого Руфь со своим семейством наконец
получили визы, и 15 апреля все Фридлендеры сади-
лись на плывший в Америку океанский лайнер,
чтобы начать новую жизнь.
14 мая, когда Роттердам горел, а нацистская ар-
мия продвигалась в сторону Гааги, Менно тер Бра-
ак в возрасте тридцати восьми лет совершил само-
убийство. Он не был евреем, его имя не значилось
среди лиц, разыскиваемых немцами. Но он предпо-
чел смерть потому — как считает его биограф, —
что жизнь в условиях немецкой оккупации ему ка-
залась невыносимой.
В тот день, когда Гитлер начал свой блицкриг
против Голландии, британский премьер-министр
Чемберлен ушел в отставку. Ему на смену пришел
Уинстон Черчилль, который всегда выступал про-
тив политики умиротворения Гитлера. Отношение
Черчилля к беженцам менялось по мере того, как
370
Последняя любовь Кафки
росли слухи о проникновении немцев в Англию че-
рез Северное море. Однажды, перед тем как гол-
ландское сопротивление было сломлено, Черчилль
призвал народ «устроить большую облаву на вра-
жеских агентов и подозрительных лиц в стране. Бу-
дет намного лучше, если все эти люди окажутся за
колючей проволокой», — заявил он.
В этот же день, 15 мая, все иностранные гражда-
не мужского пола категории В в возрасте от 16 до 6о
лет были арестованы. Когда министр внутренних
дел сэр Джон Андерсон объявил об этом в палате
общин, многие политики посчитали, что он дейст-
вует недостаточно решительно. Как выразился
один парламентарий: «Неужели женские особи во
всех видах менее опасны, чем мужские?» Члены па-
латы лордов сошлись на том, что «женщины-шпи-
онки намного опаснее мужчин». Их заключение
звучало так: «Мы должны немедленно нейтрализо-
вать всех иностранцев вместе с коммунистами, фа-
шистами и пацифистами».
Общественное мнение было настроено против
70 тысяч немецких и австрийских беженцев, ока-
завшихся в Великобритании. Хотя среди арестован-
ных было только несколько человек, симпатизиро-
вавших нацистам, подавляющее большинство
«враждебных иностранцев», которых так боялись
англичане, составляли еврейские беженцы, такие,
как Дора, попавшие под подозрение в шпионаже и
сотрудничестве с врагом. Газетные заголовки раз-
дували страх и ненависть, возбуждая «оголтелую
паранойю, направленную против беженцев». Даже
Оксфордский университет, известный своей терпи-
мостью, опубликовал официальное заявление, со-
371
Кэти Диамант
гласно которому «все иностранцы представляют со-
бой потенциальную угрозу и должны быть интер-
нированы».
К 2о мая немецкая армия вышла к Ла-Маншу.
Четыреста тысяч союзных войск французов, анг-
личан и бельгийцев были оттеснены к француз-
скому селению под названием Дюнкерк, располо-
женному близ бельгийской границы. Четырьмя
днями позже министерство внутренних дел изда-
ло секретный меморандум, разосланный всем
констеблям Великобритании, в котором говори-
лось, что «интернирование всех женщин катего-
рии В в возрасте от 16 до 6о лет начнется 27 мая в
7 часов утра».
Ранним утром, когда началась эвакуация из
Дюнкерка союзных войск, полиция постучалась в
двери дома, где жила Дора. Полицию сопровождала
женщина, которая посоветовала Доре уложить че-
модан. Пока ее комнату обыскивали на предмет
«обнаружения обличительных материалов, напри-
мер, планов пособничества врагу», Дора быстро со-
брала саквояж с вещами и лекарствами Марианны.
Единственное оставшееся у нее от Кафки сокрови-
ще она спрятала в своей сумочке.
Вместе с сотнями других немецкоязычных жен-
щин и детей Дору и Марианну отправили в жен-
скую тюрьму Холлоуэй, расположенную на севере
Лондона, где их заперли в большом блоке. В первый
день им дали только чай и печенье. Дора попыта-
лась жаловаться. Марианне из-за осложнения на
почки, возникшее после скарлатины, нужно было
много пить и есть сырые овощи. Другие женщины
372
Последняя любовь Кафки
тоже жаловались, но тюремная охрана не обраща-
ла на их просьбы никакого внимания.
Ни разу за три года, пока она была еврейской
коммунисткой в Германии, ни разу за два года ее
пребывания в Советском Союзе в разгар сталинских
чисток никто не арестовывал и не сажал Дору в
тюрьму. И от Гитлера, и от Сталина она убежала в
безопасную Англию, чтобы там оказаться в тюрьме.
Через два дня женщин вывели и отправили на авто-
бусах в Ливерпуль. Пока автобусы ехали по улицам
Лондона, столичные жители дали волю всем своим
страхам, выкрикивая оскорбления в адрес бежен-
цев и забрасывая автобусы тухлыми яйцами.
Автобусы были переполнены, и Дора с Мариан-
ной вынуждены были стоять. Молодая женщина,
увидев темноволосого ребенка, сказала: «Сядь ко
мне на колени». Посмотрев сначала на Дору, как бы
спрашивая разрешения, Марианна забралась на ко-
лени женщины. Так началась эта продлившаяся
всю жизнь дружба.
Йоханна «Ханни» Метцгер Лихтенштерн при-
ехала в Лондон из Берлина летом 1939 года с пра-
вом работать горничной. Ханни влюбилась в ев-
рейского музыканта Пауля Лихтенштерна, беженца
из Австрии. Они поженились за два месяца до этих
событий. Когда автобус приехал в Ливерпуль, Хан-
ни потеряла из виду Марианну и Дору в толпе во
время погрузки на большой грузовой пароход. Ве-
чером 29 мая пароход с большим количеством жен-
щин и детей иностранных государств на борту от-
чалил от западного берега Англии и повез своих
пассажиров по бурному Ирландскому морю к тем-
ному и неопределенному будущему.
373
Кэти Диамант
i8
Остров Мэн
Верить в прогресс — это не значит
верить в то, что какой-то прогресс
уже достигнут. И это не та вера, ко-
торую именуют истинной.
Франц Кафка.
Синие тетради в осьмушку листа
Порт-Эрин, остров Мэн
Июнь 1940 ГОДА
Для Доры и Марианны путь из Ливерпуля в Дуглас
был кошмаром. В Ирландском море штормило, как
полагается поздней весной. Из трех тысяч женщин
и детей, которых посадили на паром, многих укача-
ло. Запертые в тесных каютах, они были охвачены
страхом перед тем, что с ними произойдет утром.
Когда паром вошел в бухту Дугласа, главного го-
рода острова, расположенного на его восточном бе-
регу, море успокаивалось и на ясном небе вставало
солнце. Судно прошло мимо старинной каменной
крепости, закрывавшей вход в бухту, и представ-
ший взору остров Мэн показался раем. Если бы
только не колючая проволока. Ограда из колючей
проволоки окружала несколько гостиниц и пансио-
натов в викторианском стиле и отгораживала при-
чал и набережную от одного из лагерей для интер-
нированных.
С момента ареста в Лондоне четыре дня тому
назад Дора знала, что ее депортируют на остров
374
Последняя любовь Кафки
Мэн. Островок посреди Ирландского моря, распо-
ложенный между Англией, Шотландией и Ирлан-
дией, имел только тридцать три мили в длину и
тринадцать миль в ширину. Это был независимый
остров со своим правительством, валютой, марка-
ми и языком — местным вариантом гэльского. Ес-
ли верить туристским брошюрам, он был «окутан
мифами, легендами и волшебными сказками».
Мэн был известен как место отдыха с множеством
отелей, с живописными равнинами, скалистыми
утесами, удобными бухточками и песчаными пля-
жами, омываемыми водами Гольфстрима.
Теперь этот остров с древней историей, много-
кратно захватываемый то викингами, то кельта-
ми, превратился в своего рода исправительную
колонию. В мае 1940 года Мэн стал главным мес-
том поселения для интернированных граждан из
стран, с которыми Британия вела войну. За две
недели до приезда Доры на остров Мэн британ-
ское министерство внутренних дел спросило вла-
дельцев отелей и пансионатов в городках Порт-
Эрин и Порт-Сент-Мэри, «смогут ли они принять
интернированных лиц, за каждого из которых пра-
вительство будет выплачивать три шиллинга в
день». Поскольку разразившаяся в Европе война
делала туризм, который являлся основным источ-
ником дохода островитян, невозможным, то мест-
ные владельцы гостиниц с готовностью согласи-
лись. Понадобилось всего несколько дней, чтобы
там были устроены женские лагеря, которые полу-
чили общее название Рашен — по полуострову, где
находились эти поселения. Окруженные колючей
проволокой, новые лагеря поступили под команду
375
Кэти Диамант
суровой пожилой дамы-коменданта Джоанны
Крюйкшанк, бывшей военной медсестры, которая
была офицером еще в Первую мировую войну и до-
служилась до главы британского общества Красно-
го Креста.
Первый транспорт с иностранками и их детьми
прибыл в полдевятого утра, во вторник, 30 мая.
Они сошли на берег на паромной пристани Дугласа
и с чемоданами и узлами под враждебными взгля-
дами островитян направились одной колонной че-
рез город. Сопровождаемые оскорбительными кри-
ками, они двинулись к железнодорожной станции.
Наконец их посадили в поезд, который должен был
за час пути доставить их на южную оконечность ос-
трова. Одноколейная дорога шла вдоль отвесных
береговых утесов, а затем поворачивала в глубь ос-
трова, вдоль холмистой низины, на которой кое-где
цвели цветы и ярко зеленела трава. Измученные
бессонной ночью, некоторые женщины спали, дру-
гие — пели и радовались красивым видам за окна-
ми вагонов.
На станции Порт-Сент-Мэри, предшествующей
конечной, Порт-Эрин, женщин разделили на две
группы. Примерно половине из трех тысяч двухсот
женщин и детей велели выйти из вагонов. Дора и
Марианна оказались во второй группе, которая
проделала оставшийся путь. В Порт-Эрине Дору за-
регистрировали, сфотографировали и выдали удос-
товерение личности. Из приемного центра они с
Марианной прошли всю главную улицу, по обе сто-
роны который располагались гостиницы и семей-
ные пансионаты в эдвардианском стиле. Дорога
шла над берегом, мимо маяка и отелей к холму, на
376
Последняя любовь Кафки
вершине которого когда-то располагался лагерь
выходного дня. Оттуда открывался красивый вид
на зеленую долину.
Женщин расселили по гостиницам и пансиона-
там в спешке, без всякой мысли — по две на одну
кровать, четверо в комнату. Дора и Марианна ока-
зались в гостинце «Брадда-глен». Ее просторный
двор зарос одичавшими фуксиями; с него откры-
вался живописный вид на прибрежные скалы
рядом с деревней Спалдрик-Бей и залив внизу. На
самом краю мыса Брадда стояла странная викто-
рианского вида башня, и подход к ней был пере-
крыт колючей проволокой. Женщинам было за-
прещено к ней приближаться, но она осталась в
воспоминаниях как гигантский страж на краю
скалы.
Много позже Ханни Лихтенштерн вспоминала о
подробностях этого путешествия. Ей разрешили
подняться на палубу, и ее не укачало. Однако доро-
га из Дугласа в Порт-Эрин была ужасной. Измучен-
ных людей пересаживали с одного транспорта на
другой. Она даже не видела, что было за окном. Раз-
деленная с мужем почти сразу после свадьбы, она
записала в дневнике, что чувствовала себя «обру-
ченной и обреченной». По ее просьбе ей предоста-
вили отдельную комнатенку на чердаке с узким
слуховым окном на четвертом, последнем, этаже
гостиницы «Снефелль», фасадом выходящей на га-
вань.
Ханни столкнулась с Дорой и Марианной, кото-
рых поселили неподалеку. Нужно было только не-
много пройти по тропинке мимо крутого холма, по-
росшего платанами и березами, чтобы оказаться в
377
Кэти Диамант
«Брадда-глен», где жила Дора. Жизнелюбие Доры,
ее тонкое понимание человеческой натуры импо-
нировали Ханне. Нравилась ей и шестилетняя дочь
Доры. «Марианна — врожденная актриса с удиви-
тельным пониманием серьезного и смешного.
Очень оригинальная», — записала она в своем
дневнике.
Пока женщины и их дети обживались на новом
месте, весь мир был прикован к событиям, проис-
ходящим в нескольких сотнях миль к югу, где разы-
грывалась одна из самых страшных трагедий вой-
ны. Через четыре дня после того, как женщины и
дети были пароходом доставлены на остров Мэн,
закончилась эвакуация британской армии из Дюн-
керка. Союзные войска отступали везде. Немецкая
армия уже заняла всю береговую линию пролива и
собиралась вторгнуться в Британию. Вскоре нача-
лись бомбардировки Парижа. Затем нацистам сда-
лись Бельгия и Норвегия. В Италии Муссолини не
выдержал соблазна «присоединиться к военным
триумфам Германии» и объявил войну Франции и
Британии, при этом итальянские войска вторглись
на юг Франции. 14 июня оккупированный немца-
ми Париж горел. 16 июня во главе французского
правительства оказался коллаборационист мар-
шал Петен. Вся Британская империя, включая ин-
тернированных лиц, участвовала в общенацио-
нальной молитве за Францию. Дора и Ханни
вместе с двумя знакомыми из Берлина, которые то-
же были интернированы, — Евой Натан и Эрикой
Штайн, забрались на холм и стали молиться за
французских евреев и иностранных беженцев, ко-
торые были арестованы французским правитель-
378
Последняя любовь Кафки
ством и заключены в лагеря перед самым началом
войны. Теперь тысячи невинных людей были пере-
даны СС и отправлены в концентрационные лагеря
в Германии и Польше. Напади Германия на Брита-
нию, были уверены эти женщины, их судьба ока-
жется такой же.
Чтобы справиться с чувством беспомощности и
страха, Ханни стала писать. Ее дневник оказался
единственным источником, проливающим свет на
этот период жизни Доры, период, о котором сама
она никогда не вспоминала. Она считала это время
пятном в своей жизни и даже Марианну просила
об этом не упоминать. О пребывании в России она
тоже старалась не говорить. Многие биографы
Кафки упоминают о Доре в главе, рассказывающей
о последних годах его жизни, и многие знают, что
она прожила остаток своих дней в Англии, но ни-
кто из них не слыхивал о такой интерлюдии ее
жизни.
После двух недель пребывания в лагере Ханни
решила, что «главным событием» этого времени
стала для нее встреча с Дорой Кафкой. Поначалу
Ханни считала Дору женой Франца Кафки — ибо
так часто и с такой страстью она о нем рассказы-
вала.
Через шестнадцать лет после смерти Кафки
Дора все еще вспоминала о нем и об их совмест-
ной жизни, открывая все большему числу людей
необычность его взгляда на мир. Она часто гово-
рила о том, что «он любил все истинное, чистое и
по-настоящему великое». Ханни казалось, что До-
ра до сих пор любит Кафку. «Я верю, что она, как
и раньше — а может быть, даже в большей степе-
379
Кэти Диамант
ни, — остается с ним, привязана к нему и, бес-
спорно, научилась мыслить, как он, и чувство-
вать, как он».
Ханни очень часто хотелось побыть с Дорой,
особенно когда ей нужно было поднять настрое-
ние: «От Доры исходило тепло, и она любила сме-
яться». Они говорили о многих вещах, в основном
«о религии, еврействе и самосознании». Ханни нра-
вилась искренность Доры, и она ценила ее мнение
так высоко, что ей хотелось спросить, что она дума-
ет о ней. Впрочем, Ханни оставила эту мысль и ре-
шила занять себя работой.
Вначале делать было нечего. Не было ни книг,
ни журналов, ни газет, ни радио, поэтому женщи-
ны шли к колючей проволоке, а доходя до нее,
вновь возвращались к своему жилью. Местность
вокруг Порт-Эрина поражала красотой. Вдалеке
невысокие холмы перемежались с зелеными поля-
ми, роскошными лугами и низинами. Узкая доли-
на заканчивалась скалистым берегом у моря. По
ней бежал стремительный поток, изобиловавший
водопадами. Тропки заросли дикими орхидеями,
фуксиями, розами и экзотическими растениями, в
которых гнездились птицы. Поначалу для интерни-
рованных открыли даже поле для гольфа, и не-
сколько женщин играли целыми днями.
Поскольку страна была в опасности, британ-
ские политики, которые раньше выступали за
интернирование, теперь стали критиковать ми-
нистерство внутренних дел «за создание особо
благоприятных условий» для интернированных
женщин на острове Мэн. «Разве это правильно, —
задавался вопросом один член парламента, — что
38о
Последняя любовь Кафки
эти лица позволяют себе бездельничать?» «Обще-
ственность недовольна, — заявлял другой парла-
ментарий, — тем, что иностранки, интернирован-
ные на острове Мэн, живут в предоставленных
правительством гостиницах и пансионатах, на-
слаждаясь купанием, теннисными кортами и да-
же полем для гольфа. Каждая из них обходится
стране в двадцать один шиллинг в неделю, тогда
как жена рядового, который служит в армии, по-
лучает семнадцать шиллингов в неделю и еще
семь шиллингов вычитается в ее пользу из жало-
ванья мужа».
Для интернированных, у которых были день-
ги, жизнь была не так уж и плоха. В городе можно
было купить такую роскошь, как мыло и свежие
фрукты и овощи. Но для тех, кто не имел денег и
не мог их заработать, ситуация была достаточно
трудной. Понемногу им разрешили работать в
гостиницах, что позволяло немного заработать.
Со временем установилась бартерная система,
при которой услуги менялись на товары. Дора по-
шла работать на кухню гостиницы. Помимо шес-
ти пенсов, которые ей платили в день, она с помо-
щью поваров других отелей смогла раздобыть для
Марианны свежие овощи и фрукты, например
цветную капусту и яблоки. Ханни знала, что Ма-
рианна побаливала, но ребенок не казался таким
уж слабым — девочка бегала и играла как все де-
ти. На случай болезни там была небольшая боль-
ница, организованная в доме, стоявшем в стороне
от главной дороги. Устроила больницу интерни-
рованная женщина-врач из Вены, которая дейст-
381
Кэти Диамант
вовала под надзором одного из местных медицин-
ских чиновников.
Когда Ханни бывало одиноко и грустно, она об-
ращалась в Доре за советом и утешением. «От Доры
Ласк исходили спокойствие и рассудительность», —
писала Ханни, узнав, что Франция вступила в уни-
зительные мирные переговоры с Германией. Эта
новость «была как удар по голове». В одиночестве
чердачной комнаты Ханни писала: «Смердящая,
разлагающаяся Европа, о которую только и можно,
что вытирать ноги, все еще куда-то ползет. Евреи
ощущали, что земля под их ногами уже содрогается
и что им грозит уничтожение, впрочем, так они
чувствовали всегда».
На следующее утро Дора, Ханни и Ева взяли с со-
бой Марианну и пошли смотреть новый фильм. Вот
что Ханни написала в своем дневнике о «Волшеб-
нике страны Оз»: «технически прекрасный, полон
идей, умный, потрясающий. Очень ярок, прекрасно
сыгран, обворожительно музыкален». Марианне
тоже фильм очень понравился, и ей захотелось вы-
сказаться о персонажах, начиная с роли Гленды.
«Добрая волшебница, — сказала Марианна, — та-
кая блондинка, что все ей всё прощают».
Марианне не только понравился фильм, но и за-
хотелось улучшить его сюжет и досочинить при-
ключения героев. Однажды они с Ханни доиграли
этот фильм до счастливого конца. Ханни была по-
трясена тем, как была чувствительна Марианна к
страданиям других людей. Это было очень необыч-
но, особенно для ребенка шести лет от роду.
«Смерть злой колдуньи опечалила ее настолько,
что ей стало жалко ее». Ханни сказала, что Мариан-
382
Последняя любовь Кафки
на «была испугана до слез моим слишком реалис-
тичным портретом колдуньи, и с тех пор полюбила
исполнять эту роль сама». Марианне хотелось пока-
зать ее способной изменяться к лучшему. «Нако-
нец, колдунья перевоспиталась, и вместо смерти с
нее просто взяли обещание, что она будет вести се-
бя хорошо, а после этого задарили ее подарками, и
она стала всеобщей любимицей».
Теплыми вечерами Ханни гуляла с Дорой и Ма-
рианной по лугам, или они спускались по камням к
морю. Дора часто была «в веселом и приподнятом
настроении, что ее невероятно молодило»-, писала
Ханни. Однажды вечером в середине июня Дора
увидела очень красивую лошадь, пасшуюся на лугу,
и воскликнула: «Ей обязательно нужно дать хле-
бушка!»
Хотя многие женщины жаловались на неспра-
ведливость интернирования, плохое питание, от-
сутствие квалифицированной работы, тесноту, в
которой приходилось бок о бок жить с теми, кто ис-
кренне симпатизировал нацистам, Дора была до-
вольна условиями, в которых оказалась. Она пони-
мала, как ей повезло по сравнению с другими, к
кому судьба была менее благосклонна. Что случи-
лось с ее родственниками и друзьями? Как живут
сестры Кафки? Как поясняла еще одна женщина,
интернированная в Порт-Эрине, «жизнь вдали от
семей, конечно, была страданием, но разве это
можно был сравнить с унижениями, пытками, раб-
ским трудом, убийствами в концентрационных ла-
герях? Даже в тюрьме я чувствовала себя в безопас-
ности, потому что избежала лап гестапо».
З8з
Кэти Диамант
Не все женщины, интернированные в этом ла-
гере, были еврейками или противниками нацизма.
Кое-кто откровенно выказывал ненависть к евреям
и тайно нашивал фашистские свастики на флаги,
чтобы встречать победителей, когда те вторгнутся
на британскую землю.
Новостей о войне было немного, но слухами
лагерь постоянно полнился. Один слух, который
оправдался, касался депортации граждан воюю-
щих государств в Канаду. Целых двенадцать тысяч
немцев и австрийцев, оказавшихся на попечении
министерств обороны и внутренних дел, оттяги-
вали на себя ресурсы страны, и Черчилль решил
отправить их прочь из страны. Девятнадцатого
июня канадский премьер-министр заявил, что
«Канада готова принять интернированных иност-
ранцев и немецких военнопленных из Великобри-
тании». Идея депортации в Канаду, в Новый Свет,
который был далеко от гитлеровской угрозы, была
воспринята в лагере по-разному. В своем дневни-
ке Ханни записала, что «Ева плачет и не хочет в
Канаду, бедняжка. Доре такая возможность нра-
вится...».
Через две недели появился еще один ужасный
слух: немецкая подводная лодка торпедировала
«Звезду Арандоры» в Атлантике, у западных бере-
гов Ирландии. Судно вышло из Ливерпуля в Канаду
и уже второй день находилось в плавании. Некогда
круизный лайнер, гордившийся своей кошерной
кухней, пароход был реквизирован министерством
обороны для перевозки интернированных немцев
и итальянцев. Судно затонуло, и шестьсот человек
384
Последняя любовь Кафки
погибли. Прошли недели, пока женщины узнали,
были ли среди погибших их мужья.
В конце июня в Ирландском море три дня буше-
вал сильный шторм, не позволяя никому выходить
из дома. «Сильный дождь лил часами. От ледяного
ветра люди уставали. Он продувал человека на-
сквозь». Женщины сбились в толпу и начинали тя-
готиться постоянным страхом, боясь, что Гитлеру
удастся завоевать всю Европу. Дора часто слушала
перепалки женщин, которые были неизбежны при
такой скученности. Дружба, завязавшаяся по до-
роге в лагерь, могла превратиться в отчаянную не-
нависть. «Чувствую, что моя голова совершенно
пуста, и даже не помогает, когда я ею трясу, — пи-
сала Ханни. — Выручает местный бесхвостый ко-
тенок, который бегает передо мной по лестницам
и которого я беру в свою комнату, чтобы с ним по-
играть».
Для борьбы со скукой придумывали любые за-
нятия. «Очень скоро весь лагерь гудел от различ-
ных предложений», — вспоминал один из истори-
ков, занимавшийся проблемой интернированных в
Британии во время Второй мировой войны. За не-
сколько недель для детей — а в лагере жили дети от
грудных до пятнадцатилетних — была создана
«вполне современная» школа, в которой преподава-
ли «известные учителя». Две последовательницы
системы Фребеля организовали детский сад. Стар-
шие дети готовились к поступлению в вузы или за-
нимались в классах профессионального обучения.
Младшие дети после обеда разучивали песни, игра-
ли и изготавливали разные поделки.
385
Кэти Диамант
Многие интернированные имели опыт выступ-
ления на сцене, поэтому в различных гостиницах
постоянно организовывались представления и кон-
церты. Настроение Ханни быстро улучшалось от
одного мероприятия к другому, поскольку она посе-
щала «включающие многие жанры и очень смеш-
ные эстрадные представления, поэтические вечера
на идише, чтение пьес и музыкальные концерты».
Ева Натан рисовала афиши, которые вывешива-
лись в «Снефелле», «Гидро», «Баллекуини» и других
гостиницах. Другие женщины делали костюмы из
креповой бумаги. Дора старалась, как могла, улуч-
шать всем настроение и придумывала занятия для
каждого. С самого начала она заставила Ханни, у
которой был приятный, сильный голос, всерьез за-
ниматься пением.
Дора стала обучать Ханни актерскому мастерст-
ву, чтобы та могла лучше доносить содержание пе-
сен до слушателя. В течение всех последующих не-
дель и даже месяцев Дора учила Ханни двигаться,
обретать выразительность, находить свою собст-
венную манеру исполнения. Дора давала ей упраж-
нения и «подчеркивала важность согласных для
декламации и пения». К третьей неделе июня, писа-
ла Ханни, «дневник и вечерние упражнения на раз-
витие дыхания сделали меня более дисциплиниро-
ванной».
Третьего июля был день рождения Кафки. Будь
он жив, ему бы исполнилось пятьдесят семь. Весь
день они провели так, как понравилось бы Кафке: в
репетициях к концерту — Дора репетировала с
Ханни песню Шуберта «Пора сирени». В своем
дневнике Ханни писала: «А Дора! Что она сделала с
386
Последняя любовь Кафки
этой «Песней о чайке»! Напряженность, творческая
мощь, оттенки ей удались потрясающе. Они дока-
зывают не только мастерство, но и величие личнос-
ти. Я должна перенять от нее все, что смогу».
Когда Дора была занята репетициями, Ханни
иногда приглядывала за Марианной, которая, как и
ее мать, была одаренной актрисой. Однажды Мари-
анна спела немецкую песенку «о малыше, который
остался без матери», и ей это удалось столь замеча-
тельно, что Ханни об этом помнила многие годы
спустя. «Марианна пела так эмоционально, что у
меня выступили слезы на глазах. Таких детей, как
она, бывает один на миллион».
Однажды в воскресенье Марианна принесла
свои семейные фотографии. Это были чудесные
снимки: вот Марианна, совсем крошка, на руках у
матери, вот она идет по заснеженной улице, а
вот — спит в обнимку с куклой. Для каждой фото-
графии у Марианны нашлась история. Несколько
снимков изображали дедушку, которого она очень
любила.
Доктор Якобсон-Ласк к этому времени уже умер
в возрасте семидесяти пяти лет в Севастополе, од-
нако Дора об этом не знала. С тех пор как они уеха-
ли из России, до нее не дошло никаких известий о
семействе Ласков. После ареста Лутца от него не
было ни единого слова. Дора и ее дочь могли толь-
ко догадываться о его судьбе, но старались об этом
не думать.
По мере того как шла война, прибывали все но-
вые интернированные. В первую неделю июля по-
явилось 250 женщин, которые сделали жизнь еще
более скученной и скудной. Ханни отметила, что
387
Кэти Диамант
новоприбывшие были довольно почтенного возра-
ста — от шестидесяти до семидесяти лет; некото-
рые нуждались в серьезной медицинской помощи.
Все они провели месяц в тюрьме Холлоуэй.
Когда Дора не была занята на кухне и не помога-
ла Марианне делать уроки, она репетировала с дру-
гими и ставила спектакли в гостинице «Брадда-
глен» и в других местах. Иногда она сама исполняла
какие-нибудь роли, декламировала стихи, читала
рассказы и любимые монологи и сценки. В основ-
ном песни и спектакли исполнялись на идише.
Именно так, им казалось, они борются с нацизмом,
с замалчиванием еврейского искусства, которое
она любила; так с ее помощью в еврейских сердцах
поселялись гордость и надежда. Каждую постанов-
ку Доре удавалось наполнить страстью и подчинить
этой цели. Ханни вспоминала, что она «была пре-
красной, великолепной еврейской актрисой».
Дружба Доры и Ханни крепла с каждой совмест- •
ной репетицией, которые иногда занимали не-
сколько недель, чтобы потом отыграть одно, от си-
лы два представления. Основная задача состояла в
том, чтобы не потерять вкус к творчеству и занять
свободное время. Во время репетиции знаменитого
стихотворения Гете «Гретхен и прялка», положен-
ного на музыку Франца Шуберта, Дора сделала то,
что Ханни никогда уже забыть не могла. «Дора зна-
ла стихотворение наизусть, — вспоминала позднее
Ханни, — и она всю песню отыграла для меня, точ-
но показывая мне, где и что хотела выразить моло-
дая девушка. Затем она заставила меня не спеть, а
проговорить песню, чтобы у меня возникло пра-
вильное ощущение текста».
388
Последняя любовь Кафки
Тем летом началась битва за Британию. После
падения пяти европейских государств, покоренных
Германией меньше чем за 8о дней, Британия оста-
лась практически одна против всей нацистской во-
енной машины. Соединенные Штаты продолжали
придерживаться политики невмешательства в еще
одну европейскую войну, но в июне президент
Франклин Рузвельт заявил, что Соединенные Шта-
ты «поделятся с воюющими странами своими мате-
риальными ресурсами». На следующий год был
принят закон о ленд-лизе, который позволил Брита-
нии «заимствовать» военное оборудование и бое-
припасы у Соединенных Штатов.
В начале июня начались ожесточенные воздуш-
ные бои над Ла-Маншем. В середине июля самоле-
ты люфтваффе Германа Геринга совершили свой
первый крупномасштабный дневной воздушный
налет на Англию. В августе немцы бомбили уже не
только побережье Ла-Манша, но и внутренние рай-
оны Англии. День за днем полторы тысячи немец-
ких бомбардировщиков и истребителей закрывали
собой небо над Британией. В сентябре англичане
нанесли ответный бомбовый удар по Берлину. Не-
мецкие самолеты стали бомбить и гражданские, и
военные объекты. Налеты продолжались, ночью и
днем, всю осень и зиму 1940-1941 годов. В результа-
те непрекращающихся бомбардировок через не-
сколько месяцев были разрушены большие районы
Лондона, Саутгемптона, Бристоля, Кардифа, Ковен-
три, Ливерпуля, Манчестера и почти всех других
крупных городов Англии.
Печальные вести о результатах бомбардировок
приходили и в лагерь. Никто не знал, правда ли это
389
Кэти Диамант
или только слухи. Интернированные нацисты по-
чувствовали себя уверенней и стали косо погляды-
вать на еврейских беженцев, приветствуя их на
улице вскинутой вверх рукой. Однажды, во время
затемнения, были обнаружены немки, подававшие
в море сигналы ручными фонариками. В лагере на-
чалась паника, когда поползли слухи, что Германия
вот-вот нападет с моря.
Порт-Эрин, остров Мэн
Ноябрь 1940 года
Дора беспокоилась за Ханни. Она так похудела, что
у нее уже стали выпирать кости, и Ханни стала по-
хожа на младшую сестру или даже дочь Доры. Не-
смотря на то что Ханни с удовольствием занима-
лась музыкой и пением, она страдала от нервного
напряжения и страха. Дора и Ева стали думать, как
ей помочь, и решили, что той следует пополнеть. 21
ноября Ханни сообщила своему мужу, что ее подру-
ги очень хорошо о ней заботятся. «Дора достала для
меня горшочек смальца. Он очень вкусный, и я его
ем с большим удовольствием».
Дора убеждала ее есть хороший маргарин, кото-
рый имелся в столовой. Она также настояла, чтобы
лагерный доктор дала Ханни бутылочку рыбьего
жира. «Я ощущала себя маленьким ребенком, но
мне было очень приятно от такого внимания», —
признавалась Ханни.
Письма между лагерями интернированных под-
лежали цензуре, и их количество было ограничен-
но. Муж Ханни, Пауль, который содержался на ост-
рове в мужском лагере, мог раз в месяц встречаться
с женой, но только на людях. Между этими встреча-
390
Последняя любовь Кафки
ми им разрешалось каждую неделю обмениваться
двумя письмами по 24 строки в каждом. Поскольку
Доре писать было некому, она свою долю отдала
Ханне, которая теперь могла каждую неделю пи-
сать два дополнительных письма, указывая в обрат-
ном адресе имя Доры.
Последний раз Ханни выступала в Порт-Эрине
25 января 1941 года. Она повесила афишу с програм-
мой концерта, который должен был состояться в
школе Денди-хилл в полчетвертого вечера. В про-
грамме значилось: «Еврейские народные песни и
короткие рассказы, мотивы из «Диббука» и хасид-
ские мелодии (нигуним). Режиссер Д. Ласк, испол-
нители: Й. Метцгер и Р. Салингер». Метцгер была
девичьей фамилией Ханни. Ева Натан нарисовала
на афише религиозного еврея с пейсами, глаза его
смотрели в небо, руки тоже были протянуты к небе-
сам. В конце января Ханни освободили.
Предыдущим летом всем интернированным,
кто мог доказать свою полезность для обороны
Британии, разрешили подать прошение об осво-
бождении. Дело каждого рассматривал специаль-
ный совет, и те, кого признавали совершенно безо-
пасным для Британии, получал категорию С
вместо В. К февралю 1941 года из лагерей было ос-
вобождено почти ю тысяч беженцев, включая Пау-
ля и Ханни Лихтенштерн. Они вернулись в Лондон,
чтобы найти себе жилье, что было совершенно не-
простым делом для немецких беженцев без денег
и родственников. Многие дома и квартиры были
разрушены, и тысячи бездомных жили на улице.
Наконец они нашли комнатку, которую стали сни-
мать вместе с другой парой — раввином и его же-
391
Кэти Диамант
ной — в доме сестры леди Монтегю. Ханни про-
должала писать Еве, а в марте 1941 года отправила
посылку с подарками для Доры и Марианны. Доре
тоже поменяли категорию. Но ехать ей пока было
некуда.
В почтовой карточке, адресованной г-же X. Лих-
тенштерн, проживающей по адресу Лондон, Порче-
стер-Террас, 36 и помеченной штемпелем «15 апре-
ля 1941 года, Женский лагерь интернированных,
остров Мэн», Дора писала Ханни, чтобы поблагода-
рить ее за посылку. Это единственное письмо от До-
ры за все пятнадцать месяцев ее пребывания в ла-
гере для интернированных. Она начала с теплого
приветствия Ханни: «Дорогая и милая Колибри!» В
первых восьми строчках она играла словами, пере-
сыпая их выражениями на идише. Ханни не страда-
ла отсутствием юмора, он у нее был бехайнт (оча-
ровательный), и, по словам Доры, она была такой
способной балабосте (хозяйкой), которая пере-
штопала пятьдесят (или, сколько их там было —де-
вяносто) пар носков».
Дора хотела знать, что Ханни счастлива. «Я так
скучаю по тебе, моя дорогая, — писала она, — что
могла бы и обидеться на то, что ты мне не пишешь,
но тот, кто живет в стеклянном доме, не должен ки-
даться камнями. Поэтому я умолкаю». Дора спра-
шивала, поет ли Ханни песни на идише? Как там
«Аве Мария», которую Ханни однажды исполняла
для католической церковной службы в Порт-Эри-
не? Услышав, как Ханни поет ее, Дора потом ска-
жет: «Мне показалось, что какой-то таинственный
певец исполняет Шир а-ширим, Песнь Песней царя
Соломона». Именно после этого Дора стала с ней
392
Последняя любовь Кафки
работать, обучая Ханни исполнению песен на иди-
ше. Теперь Дора писала, что песня Шуберта так же
хороша, как и еврейские песни, поэтому ты ее ис-
полняешь так уверенно. Я не имею в виду содержа-
ние. Ты знаешь, о чем я».
«Как мило, — продолжала Дора, — что я не бо-
юсь, что ты меня неправильно поймешь. Я очень
страдаю от страха быть непонятой другими людь-
ми. Для правильного понимания ума недостаточно,
нужно еще большое желание. А это не так просто.
Для этого нужно уметь переносить критику. Свя-
щенная корова! К чему это я? Я просто хотела ска-
зать, что не боюсь тебя, потому что ты хорошая и
честная. Нет, это не все — у меня еще осталось пять
строк».
Дора хотела знать, удалось ли Ханни связаться с
ее другом Штенцлом. У нее не было вестей от него,
как и от других, уже длительное время. «Смогла бы
ты как-нибудь написать моей золовке?» — спраши-
вала Дора. Поинтересовавшись, стоит ли ей ждать
ответа от Ханни, чтобы снова написать письмо,
она увидела, что использовала все 24 положенных
строки и закончила: «Всего тебе наилучшего, с лю-
бовью, Дора». Оставалось полстроки, и Дора доба-
вила: «Марианне стало лучше».
Доре хотелось сказать еще одну вещь, главную,
как она считала, для этого письма. Поэтому, ис-
пользовав уже все положенное пространство, она
вставила двадцать пятую строчку, заполнив ее кро-
хотными буквами: «Мне дали категорию С, и я бы
освободилась, если б знала, куда мне ехать...»
393
Кэти Диамант
19
Друзья идиша
Вороны утверждают, что одной во-
роны достаточно, чтобы уничтожить
небеса. Оспаривать это, конечно,
никто не будет, но и о небесах это
ничего не говорит, ибо небеса озна-
чают лишь одно: невозможность во-
рон.
Франц Кафка.
Синие тетради в осьмушку листа
Нортенден, Манчестер
Август 1941 года
И снова влияние Кафки помогло Доре. Летом 1941
года молодая польская беженка жила в доме од-
ной дамы, читавшей лекции по философии рели-
гии в Манчестерском университете, и писала дис-
сертацию по творчеству Франца Кафки. Беженка
Ильзе Зарвиц узнала о Доре из биографии Кафки,
написанной Бродом. При сборе материалов для
своей работы она узнала, что Дора интернирова-
на как гражданка враждебного государства, со-
держится на острове Мэн и может быть освобож-
дена, если найдет, куда ей уехать, или если
кто-нибудь возьмет ее к себе. Ильзе тут же пошла
к женщине, которая незадолго перед этим спасла
ей жизнь.
Дороти Эммет участвовала в спасении еврей-
ских беженцев от нацистских преследований с мо-
мента своего появления в Манчестере три года на-
394
Последняя любовь Кафки
зад, в 1938 году. Ей тогда было тридцать четыре го-
да. Она была не замужем, не имела родственников,
о которых нужно заботиться, могла поддерживать
какое-то количество немецких и польских бежен-
цев, помогая им иммигрировать в Англию. Она от-
крыла свой дом для Ильзе и нескольких других лю-
дей, пока они не нашли себе места в жизни. На
поминальной службе в Кембридже в 2000 году
многие говорили о том, что профессор Эммет учи-
ла тому, что практиковала в своей жизни сама. Как
сказал один ее старый друг и коллега, она предпо-
читала философию, которая «сочеталась с реаль-
ным миром и могла его изменить».
В молодости Дороти видела ненависть по отно-
шению к евреям. Путешествуя по Германии в 30-е
годы, она стала свидетелем митинга нацистской
партии в Нюрнберге. Характер исследователя за-
ставил ее пойти вместе со всеми на стадион, где
она услышала выступление Геринга и «увидела ве-
реницу машин и Гитлера, стоявшего в открытом
авто. Все его встречали нацистским приветстви-
ем», — писала она в своей последней книге «Внеш-
ние формы и внутренние пружины», опубликован-
ной в 1998 году, когда ей было уже девяносто
четыре года. «Я держала руки в карманах и радова-
лась тому, что у меня британский паспорт».
Когда в 1939 году разразилась война, Дороти и
ее младшая сестра, Марджери Уилсон, работали с
квакерами, чтобы помочь беженцам с въездом в
Британию. Через два года Ильзе Зарвиц все еще
жила у нее и даже готовилась к защите диссерта-
ции.
395
Кэти Диамант
Дороти Мэри Эммет родилась в Лондоне в 1904
году и прожила необыкновенную жизнь, особенно
для женщины того времени. Дочь сельского вика-
рия и богослова, который стал деканом колледжа
Оксфордского университета незадолго до своей
преждевременной смерти, Дороти закончила Окс-
форд с отличными оценками, показав прекрасные
знания классической филологии и философии. Ус-
лышав в парламенте речь Р. X. Тоуни в поддержку
уэльских шахтеров во время всеобщей забастовки
1926 года, она решила переменить всю свою
жизнь. Дороти переселилась в долину Рондда, где
стала работать в нищих шахтерских поселках пре-
подавателем Рабочей просветительской ассоциа-
ции. Она рассказывала о «Республике» Платона
своим безработным ученикам и их семьям. Жиз-
ненный опыт сделал ее социалисткой и одновре-
менно позволил еще глубже заняться философией,
ища ответы на вопросы об условиях человеческо-
го существования и постигая человеческий дух.
Когда Дороти исполнилось двадцать два года, она
прочитала книгу Альфреда Норта Уайтхеда, мате-
матика и философа из Кембриджа, который в то
время уже преподавал в Гарвардском университе-
те, и ее жизнь снова сделала крутой поворот. Она
поступила в аспирантуру в Рэдклифф, женский
колледж в Гарвардском университете. Там она ра-
ботала с восьмидесятитрехлетним Уайтхедом и
даже стала другом его семьи. Уайтхед был знаме-
нит тем, что в своей метафизической теории объ-
единил пространство, время, материю и события.
«Природа — это структура развивающихся про-
396
Последняя любовь Кафки
цессов, — писал он. — Реальность — это про-
цесс».
В 1928 году Дороти вернулась в Англию и стала
вести исследовательскую работу в Оксфорде, одно-
временно продолжая занятия с шахтерами. В 1932
году она опубликовала свою первую книгу «Уайт-
хед и его философия организма». К1938 году, когда
Дороти стала преподавать в Манчестерском уни-
верситете, она уже была «широко публикуемым
философом», научные интересы которого лежали в
диапазоне от философии религии до метафизики,
этики и вопросов социальной ответственности.
Летом 1941 года, когда Ильзе сказала ей, что «До-
ра Кафка находится в женском лагере для интерни-
рованных на острове Мэн и неплохо было бы вы-
зволить ее оттуда», Дороти ответила просто:
«Непременно!»
Это был благородный акт гостеприимства.
Давно потрескавшийся дом на Тиссовой улице со-
стоял из трех маленьких спален, гостиной, кро-
хотной кухни, но они все как-то в нем ютились,
несмотря на ужасную и угрожающую ситуацию
вокруг них.
«Это было время воздушных налетов, — вспо-
минала Дороти почти через шестьдесят лет в интер-
вью, которое она дала в 2000 году, незадолго до
своей смерти, находясь в санатории в Кембрид-
же. — Я до сих пор помню, как мы втроем — Дора,
Марианна и я, во время воздушных налетов запол-
зали под большой металлический стол и сидели
там, пока не смолкнут сирены». Такие стальные
столы назывались «убежище Моррисона» по фами-
лии министра Герберта Моррисона, по инициативе
397
Кэти Диамант
которого все дома обзавелись такими стальными
столами для защиты от воздушных налетов. Прихо-
дилось использовать и другие меры предосторож-
ности — например, черные шторы на окнах. Кроме
того, все проживающие в доме получили противо-
газы времен Первой мировой войны. Противогазы
были ужасны сами по себе, а когда их надевали, то
мир обретал нереальные, сюрреалистические чер-
ты, в котором все выглядели как персонажи из ро-
мана Герберта Уэллса.
Дора и Марианна оставались в Нортендене с До-
роти всю осень и зиму. Некогда небольшая старин-
ная деревня на берегу реки Мерсей, Нортенден со-
стоял из домов эпохи королевы Виктории и короля
Георга, построенных для управляющих заводами в
Манчестере. В 1931 году Нортенден попал в город-
скую черту. Это был тихий и мирный уголок с обса-
женными деревьями аллеями, которые появились
еще в римские времена.
Манчестер напоминал Лодзь — веками он был
текстильным центром страны с краснокирпичны-
ми викторианскими зданиями текстильных фаб-
рик и высокими заводскими трубами. Лодзь даже
иногда называли «польским Манчестером». Распо-
ложенный меньше чем в двухстах милях на северо-
запад от Лондона, Манчестер имел вторую по вели-
чине еврейскую диаспору в Британии. В городе
были музыкальные и художественные традиции,
можно было заниматься в прекрасных старинных
библиотеках, особенно в библиотеке Четама, од-
ной из первых публичных библиотек в Европе, ос-
нованной в 1653 году. В сводчатых залах этой биб-
398
Последняя любовь Кафки
лиотеки Маркс и Энгельс делились своими револю-
ционными идеями.
Дора никогда не говорила о своем коммунисти-
ческом прошлом. Все то время, когда она обитала в
доме Дороти, у хозяйки не возникало подозрений,
что Дора, прежде чем появиться в Британии, жила
в России. «Когда Дора и Марианна жили со мной, —
сообщала девяностошестилетняя женщина, заслу-
женный профессор в отставке, — она никогда не го-
ворила о других сторонах своей жизни. Я лишь зна-
ла, что она некогда жила с Кафкой, приехала в
Англию и была отправлена на остров Мэн».
В то время профессор Эммет не могла понять,
почему у Доры не возникало желания найти своего
мужа. Она неодобрительно говорила о том, что До-
ра неаккуратно вела переписку. Красный Крест пы-
тался связать ее с Ласком, но Дора медлила, не от-
вечая вовремя на письма. Дороти не знала, что
пропавший муж Доры был коммунистом, который
сидел в сибирском лагере, а сама Дора некогда со-
стояла в Коммунистической партии Германии. Не
имея этой информации, она решила, что в отноше-
нии поиска мужа «Дора была неорганизованной и
рассеянной».
Дороти нравилась компания Доры: «Она пре-
красно готовила — варила вкусные супы, которые
были весьма кстати в военное время». Она охарак-
теризовала Марианну как особого ребенка, необы-
чайно вдумчивого и серьезного: «Она мне очень
нравилась».
Марианне исполнилось семь лет, и она должна
была ходить в школу. Во время авиационных нале-
тов многие школы закрылись, поскольку прави-
399
Кэти Диамант
тельство рекомендовало вывезти всех детей из го-
родов в сельскую местность. Дора не была готова
расстаться с Марианной, да и Марианна не хотела
уезжать от матери. После болезни, тяжелого пере-
езда из России в Англию, а потом интернирования
Марианна стала очень стеснительной. Она разгова-
ривала только с теми, кого знала, а с остальными
молчала — ее глаза начинали изучать ситуацию, а
сама девочка пряталась за юбку матери.
Дороти Эммет помогла с согласия матери уст-
роить Марианну в усадьбу Йеланд, построенную в
XIX веке, где теперь под руководством квакеров
была устроена эвакуационная школа. С самого на-
чала войны Марджери, сестра Дороти, жила и ра-
ботала в этой школе вместе со своими двумя деть-
ми примерно такого же возраста, что и Марианна.
«Вот вам девочка, которой нужно ходить в школу,
и мать, которая этой школе может помочь», —
сказала Дороти директору школы Эльфриде Фо-
улдс, которая устраивала у себя всех способных
детей, независимо от их религии и способности
платить.
Йеланд-Мэнор, Северный Ланкашир
1942 год
Школа в Йеланд-Коньерс располагалась в живо-
писном уголке на севере Карнфорта, в пятидесяти
милях от Манчестера. К моменту прибытия Доры
и Марианны она была уже переполнена. Дом был
выстроен в георгианском стиле и располагался в
природном парке, окруженном лесом. Просторные
классные комнаты с высокими потолками соответ-
ствовали требованиям того времени, но жилые
400
Последняя любовь Кафки
помещения имели как минимум два назначения и
были переполнены детьми и взрослыми. Столо-
вые использовались как помещения для занятий,
поэтому, отложив дела, дети тут же накрывали
столы.
Дора почти ничего не знала о Религиозном об-
ществе друзей, но ей нравилось, что, независимо от
ранга или благосостояния, религии или националь-
ности, гражданства или пола, ко всем обращались
одинаково — «друг». Эта организация появилась в
Англии три века назад как религиозное реформист-
ское движение, отстаивающее то, что его основа-
тель Джордж Фокс считал истинным духом христи-
анства. Доре представилась возможность увидеть
религию в действии: в школе господствовали ква-
керские принципы — мир, равенство, общинность,
простота, целостность и правдивость. История шко-
лы, которая действовала только в годы войны, была
написана ее директором Эльфридой Фоулдс. Школа
стала такой, какой ее видели основатели движения:
место, где в годы войны смогут собраться и полу-
чить образование, пусть даже несовершенное,
столько детей, сколько она вместит, и пусть она на-
учит детей жить так, как писал Джордж Фокс, то
есть в духе, «который делает невозможными причи-
ны для любых войн».
Когда министерство внутренних дел организо-
вало эвакуацию всех детей школьного возраста, в
Йеланде появились квакерские дети из Манчестера
и близлежащих районов. Поскольку репутация
школы как учреждения, предлагавшего прекрасное
образование и здоровый образ жизни, постоянно
укреплялась, родители, не принадлежавшие к ква-
401
Кэти Диамант
керам, а также иностранные беженцы тоже захоте-
ли отправить своих детей в эту школу. Посыпались
заявления «от самого широкого круга людей». Были
«испорченные дети и дети, которым не хватало ро-
дительской заботы, дети, которые нагляделись на
ужасы войны на континенте, и дети которые о ней
ничего не знали, появившись в школе в 1938 году».
Как говорила Эльфрида Фоулдс, «в школе была здо-
ровая закваска».
Поначалу матери квакерских учеников сами
преподавали в школе, но по мере того, как продол-
жалась война, прием в школу значительно расши-
рился. Вскоре среди сотрудников оказались по-на-
стоящему талантливые учителя. Школа приобрела
репутацию учреждения, где все «жили счастливой
семьей, хорошо учились и умели справляться с
“трудными учениками”».
Поначалу Марианна Ласк числилась среди труд-
ных учеников. Оказавшись вне уютной, доброжела-
тельной атмосферы Нортендена, вынужденная
спать не в материнской кровати, а в переполненной
спальне для учеников, Марианна взбунтовалась.
Все последние четыре года Дора и Марианна рас-
ставались не больше чем на час или два. Все образо-
вание Марианны проходило на коленях у Доры. Ее
всегда учили любящие родственники и прирожден-
ные преподаватели — такие, как ее дед или Дороти
Эммет.
О том, как Марианна появилась в школе, Эльф-
рида Фоулдс писала: «Поначалу она очень каприз-
ничала, желая, как всякий ребенок, привлечь к се-
бе внимание, которого ей стало не хватать. Это
была прекрасная, милая, тактичная девочка, с вы-
402
Последняя любовь Кафки
дающимся драматическим талантом, который на-
ходил выход в ее темпераментных капризах и дет-
ских скандалах».
Дора не понимала, что слишком избаловала
дочь, пытаясь как-то компенсировать страхи и
страдания, которые выпадали на ее долю. Дору за-
ботило поведение Марианны, но она ничего не
могла с ней поделать. На самом деле чем меньше
она вмешивалась, тем было лучше. «Чем меньше
обращалось внимания на ее эскапады, тем реже
они случались», — подчеркивала Фоулдс. Мариан-
на решила использовать новую тактику. «Было
время, когда она стала признаваться во всех про-
делках, которые случались в школе; это был новый
способ привлечь к себе внимание, причем она бы-
ла настолько естественна, что никто не знал, ве-
рить ей или нет». Постепенно страхи Марианны
поутихли. «Дружба, любовь и понимание оказа-
лись той средой, в которой она стала быстро разви-
ваться. Это был очень вдумчивый ребенок, ценив-
ший любовь и заботу. Ее натура была настолько
чувствительной, что она не могла не страдать», —
заключила директор школы.
Дора приглядывала за Марианной из школьной
кухни, куда часто приходила помочь. Присутствие
Доры на кухне отложилось в памяти учеников.
«Она была прирожденным поваром», — вспоминал
Энтони Уилсон, чья мать, Марджери, приходилась
сестрой Дороти Эммет и тоже работала в школе.
Уилсон, который был всего на год старше Мариан-
ны, запомнил мать лучше, чем ее дочь. Дети знали,
что Дора была женщиной с прошлым, но что это
конкретно означало, они не понимали. Вторая дочь
403
Кэти Диамант
Эльфриды Фоулдс, которую звали Кэрол Шоу,
вспомнила: «Нам говорили, что госпожа Ласк была
«Дорой Кафки», но для меня в то время это ничего
не значило».
Йеланд-Мэнор
3 июля 1942 года
Дороти Эммет приехала в школу, чтобы навестить
своих родственников и повидаться с Дорой и Ма-
рианной. В первую пятницу июля они пошли с Ма-
рианной полюбоваться окрестностями. Когда они
гуляли, Марианна вдруг заявила: «Сегодня папин
день рождения!» Дороти знала, что она говорит о
Кафке. Ребенок часто говорил о Франце Кафке как
о своем «первом отце», вспоминала Дороти. «Мы
собрали букет полевых цветов и положили их в
выложенный камнями круг, а потом помянули
его».
В тот же день немцы захватили Севастополь.
После длительной осады они заняли этот крымский
порт и стали продвигаться на север к Сталинграду.
Дора прочла заголовки в газетах и заволновалась.
Она еще не знала, что Берта Ласк жива и находи-
лась в Москве, а доктор Ласк умер за год до этих со-
бытий. Трудно было даже себе представить, как мог
мучиться Лутц, если он еще был жив. Однако шан-
сов у него было немного. Каждый день умирал кто-
нибудь из его солагерников, не выдержав нечелове-
ческих условий. В Польше ситуация была еще
хуже — там ее родственники, жившие в Пабьянице
и Бжезинах, попали в облаву и оказались в еврей-
ском гетто в Лодзи. В июне, в Освенциме, который
находился в двадцати милях от Бендзина, стал осу-
404
Последняя любовь Кафки
ществляться план по тотальному уничтожению ев-
реев в газовых камерах.
Лондон
1942 год
Марианна, оказавшись в безопасном месте, ка-
ким была школа, стала быстрее развиваться и
лучше учиться. Все стали ее хвалить, особенно
директор. Время шло, и Марианна Ласк, как вспо-
минала Эльфрида Фоулдс, «превратилась в одну
из самых способных учениц школы, усвоившую те
принципы, ради которых эта школа и создава-
лась».
Поняв, что Марианне ничего не угрожает в
школе, Дора вернулась в Лондон, чтобы найти ра-
боту. Увидев, во что бомбардировки превратили
некогда оживленный еврейский Ист-Энд, Дора ре-
шила, что целью ее жизни должно стать сохране-
ние языка идиш. Своего друга Штенцла Дора нашла
в Уайтчепеле, где он редактировал и издавал жур-
нал на идише «Лошн ун лебн» («Язык и жизнь»). Те,
кто его знал, говорили, что это был «человек с юмо-
ром, очень привлекательный и неизменно интерес-
ный». Дора говорила, что «для него существовали
всего два автора — Кафка и Флобер. Других он не
читал».
Перед Второй мировой войной Штенцл создал
литературно-культурную группу «Друзья идиша»,
во многом схожую с берлинским кружком Штенц-
ла, в котором поначалу состояла Дора. В то время в
лондонском Ист-Энде проживало более юо тысяч
евреев. В Уайтчепеле Штенцл нашел «свой первый
постоянный дом», который находился на улице
405
Кэти Диамант
Грейторекс, и в течение пятидесяти лет не желал
переселяться за пределы Ист-Энда, оставаясь там
до своей смерти в 1982 году. Его любовь к идишу пе-
реросла в страсть и желание бороться за то, чтобы
«он оставался живым языком». Такое же пламя ему
удалось зажечь в душе Доры.
«Сразу после своего приезда она включилась в
нашу работу, — писал Штенцл в статье для жур-
нала «Лошн ун лебн». — Она читала лекции на
субботних вечерах, декламировала отрывки из
произведений на идише, особенно классику. Про-
изведения на этом языке в исполнении Доры Ди-
мант, например стихотворение «Мониш», всегда
было украшением субботних литературных вече-
ров на идише».
Прибыв в Англию как молодой беженец из Лод-
зи, Майер Богданский впервые увидел Дору, когда
пришел на вечер «Друзей идиша». Через пятьдесят
лет Богданский все еще не забыл те субботние вече-
ра, на которых он присутствовал после войны, ког-
да каждый «такой вечер становился событием». Он
стоял, прислонившись к стене в конце зала, чтобы
увидеть Дору Димант, которая ему казалась «звез-
дой вечера». После смерти Штенцла Богданский
стал во главе группы, которая существует и в двад-
цать первом веке. Разменяв десятый десяток, Бог-
данский все еще регулярно посещает эти вечера
группы «Друзья идиша», исполняя стихи и прозу.
Группа хотя и уменьшилась, но все еще собирается
каждую субботу в три часа дня в Тойнби-Холле в
Уайтчепеле. Выступления Богданского производят
сильное впечатление даже на тех, кто не говорит на
идише, но понимает его, как замечал Кафка, ин-
406
Последняя любовь Кафки
стинктивно — прекрасный юмор, пафос и древние,
почти позабытые ощущения другого времени и
другого мира.
Как вспоминают ее друзья, Дора во время вой-
ны работала во многих местах. Она попробовала
все — даже была дизайнером одежды и открыла
ресторан. «Очень способная и очень твердая, она
умела постоять за себя, — говорила Марианна
Штайнер. — Без соответствующего образования из
Доры получился хороший модельер, она не была
ресторатором, но ее ресторан процветал. Она об-
ладала талантом восточноевропейских евреев —
находить место в жизни и зарабатывать в любой
ситуации».
О ресторане Доры в Ист-Энде известно немно-
го, однако он, по словам Штайнер, был очень успе-
шен. Однажды Дора сказала ей: «Он так процвета-
ет, что пора от него избавляться». Штайнер
попросила пояснить, что Дора имеет в виду, и та
ответила: «Там слишком много денег, мне этого не
вынести».
Штенцл познакомил Дору с Моше Оведом и его
женой. Овед владел небольшим ювелирным мага-
зином, «Камео-корнер», на Музейной улице, меж-
ду улицами Грейт-Рассел и Блумсбери-Уэй. Овед
тоже писал стихи и помогал финансировать изда-
ние Штенцла, помещая в нем рекламу своего мага-
зина: «Продаем и покупаем интересные старые
ювелирные изделия». Объявление сопровожда-
лось изображением замысловатого гребня, под ко-
торым красовалась надпись: «Антиквар двора Ее
Величества королевы Марии». Такая реклама мно-
гократно печаталась на последней странице об-
407
Кэти Диамант
ложки. Иногда Штенцл публиковал одно-два сти-
хотворения Оведа.
Моше Овед достаточно преуспел в жизни. Он
родился в 1885 году в Польше и в восемнадцать лет
приехал в Англию в поисках лучшей доли. Имея на-
метанный глаз на бриллианты, рубины и другие
«камушки», как их называла Дора, он, приторговы-
вая, постепенно расстался с квартирками, где в ма-
леньких кухоньках варились супы, и переехал в
лучший район Лондона. Моше женился на англи-
чанке, которая наняла Дору для переделки одежды.
Скоро Дора уже проектировала платья для госпожи
Овед. «Ее выкройки отличались необычностью, —
вспоминала Ханни Лихтенштерн, — и Доре за них
хорошо платили».
Круг знакомых Доры расширялся в основном за
счет тех, кто увлекался в Лондоне еврейской лите-
ратурой, театром и культурой. Она знала Салу и
Иосифа Лефтвичей, прекрасную пару, которая ак-
тивно участвовала в оказании помощи еврейским
беженцам. Иосиф Лефтвич был журналистом, по-
этом и писателем, детство которого пришлось на
«золотой век» лондонского Ист-Энда. Он был извес-
тен как крупнейший переводчик и редактор авто-
ров, писавших в то время на идише, и опубликовал
несколько антологий еврейской прозы, поэзии и эс-
се. Лефтвич перевел многие произведения с идиша
на английский, впервые сделав творчество их авто-
ров достоянием мировой литературы. Он перево-
дил Штенцла и Макса Брода и включил один рас-
сказ Кафки в книгу «Исраэль. Сборник лучших
произведений еврейской литературы девятнадца-
того и двадцатого столетий». По иронии судьбы,
408
Последняя любовь Кафки
том вышел из типографии ю мая 1933 года, когда
нацисты стали сжигать книги. Но даже в Лондоне
книга Лефтвича испытала на себе ненависть Гитле-
ра к «еврейским писателям-вырожденцам». Во вре-
мя бомбардировки немецкая зажигательная бомба
уничтожила склад, где лежал весь тираж сборника,
готовый к продаже.
Когда Моше Оведу исполнилось шестьдесят, До-
ра организовала вечер в его честь и опубликовала
приветственную речь в «Лошн ун лебн». Три стра-
ницы текста начинались весьма невинно: «Когда я
рассуждала о том, что нужно сказать о Моше Оведе
по случаю его юбилея, отпраздновать который со-
бралась группа «Друзья идиша», я вдруг поняла, что
думать тут не о чем. И так все ясно и понятно: его
достоинства как бы лежат на субботнем блюде в бо-
гатом доме и приглашают всех отведать их». Она
надеялась, что «никто не обидится, если она выбе-
рет то, что ей более всего по вкусу, и произнесет
благословение над этим даром».
Оказывается, Доре больше всего нравилось в
Моше Оведе «его игривость и детская тяга к пра-
здникам. Моше Овед никогда не станет взрос-
лым, — заключила она. — Даже в этом вороватом
мире бизнеса — а других деловых миров не быва-
ет — он стоит всего одной ногой, смотрит одним
глазом и слушает одним ухом, а остальное у него
всегда находится за пределами этого мира... Ины-
ми словами, — писала она, — где он — там всегда
суббота».
Восхваляя его умение все будни превращать в
праздники, о литературном творчестве Оведа До-
ра отозвалась весьма скромно. Она не могла ска-
409
Кэти Диамант
зать, что ее впечатляли его произведения. «Иногда
получалось так, что во время речей, обращенных к
Моше Оведу и рассказывающих о его великом
творчестве, я ощущала неловкость, — признава-
лась Дора. — Я не уверена, что его творения мож-
но отнести к великим... про них нельзя сказать,
что все они — прекрасные жемчужины, нанизан-
ные на одну нить. Но тем не менее это ожерелье, в
котором каждая бусинка сияет всеми цветами ра-
дуги, искрится, звенит. Каждая бусинка найдена
во время игры и нанизана на нить, когда сам тво-
рец сидел где-нибудь в сторонке на крыльце». Дора
подчеркнула величие всего, что он делал, и заклю-
чила: «Вот за эту странную нить с нанизанными на
нее бусинами благословен ты будь всегда, Моше
Овед!»
Лондон
1943-1944 годы
Война полыхала. В день, когда Доре исполнилось
сорок пять лет, газеты написали о первой дневной
бомбежке Берлина. Город, который так много для
нее значил, был охвачен огнем. Дора жила в районе
Уэст-Хэмпстед, где большую часть населения со-
ставляли благополучные евреи, в основном выход-
цы из Германии. Ее квартира находилась на втором
этаже дома № 59 по улице Бродхерст-Гарденс. Это
было викторианское здание, расположенное неда-
леко от станции метро «Финчли-роуд».
Марианна оставалась в Йеланде. После самых
сильных налетов 1941 года многие дети, эвакуиро-
ванные из городских школ, снова вернулись в Лон-
дон, однако классы были переполнены. Многие
410
Последняя любовь Кафки
школьные здания пострадали во время воздушных
налетов, ощущалась нехватка учителей. Хотя Дора
скучала по дочери, она знала, что Марианна в безо-
пасности и получает такое медицинское обслужи-
вание, какое в Лондоне она бы ей обеспечить не
смогла. Как и предсказывали русские доктора пять
лет назад, здоровье Марианны ухудшалось. Нача-
лись серьезные проблемы с почками, и ее положи-
ли в больницу, а потом отдали на попечение мест-
ному приходящему доктору.
В феврале 1944 года немцы возобновили ко-
роткие воздушные налеты на город, сбрасывая по
ночам пару мощных фугасных бомб на пригоро-
ды. Так продолжалось целый месяц. В апреле и
мае было тихо, но в июне на район Степни в Ист-
Энде упала ракета «Фау-i». Следующие восемьде-
сят дней и ночей на Лондон и пригороды обруши-
лись тысячи ракет. Каждая могла выбить окна в
радиусе полумили и нанести ущерб полутора ты-
сячам домов. За первые четыре недели были раз-
рушены или повреждены сотни тысяч домов. По-
сле трех месяцев ежедневных ударов десятки
тысяч жилых домов и административных зданий
были полностью разрушены. Тысячи людей по-
гибли. В сентябре 1944 года на город упали пер-
вые ракеты «Фау-2». Количество погибших и мас-
штабы разрушений за осень и зиму значительно
выросли.
Был поврежден и дом на Бродхерст-Гарденс,
где жила Дора. Во время воздушных ударов она,
как и полмиллиона других жителей Лондона, спа-
ла в метро, поэтому, когда в дом попала бомба, До-
ры там не было. Хотя ее квартиру отремонтирова-
411
Кэти Диамант
ли, но она все равно переехала в другую, на Глен-
лох-роуд, у подножия холма Хаверсток. Ее сосед-
кой оказался молодая еврейка, у которой было
двое детей. Звали ее Оттилия Маккри. Дора позна-
комила ее с Ханни, и они втроем прекрасно прово-
дили время.
Лондон
1945 год
Когда в Европе 8 мая 1945 года закончилась война,
радость и ощущение легкости у Доры было смеша-
но со все растущим ужасом перед тем, что произо-
шло в еврейских гетто и концентрационных лаге-
рях в Восточной Европе. Через Красный Крест она
рассылала открытки своим родственникам и знако-
мым, чтобы сообщить им, что они с Марианной вы-
жили в этой войне и надеются, что и им удалось
уцелеть. Прошел почти год, прежде чем она полу-
чила ответ на письма, которые посылала в Польшу
и Прагу. Пока ответов не было, она стала готовить-
ся к худшему.
28 мая 1945 года, через двадцать дней после ка-
питуляции нацистов, Дора отправила телеграмму в
Палестину Максу Броду, который работал в театре
«Габима» в Тель-Авиве. В марте она получила его
письмо и написала ему ответ на четырех страни-
цах. и июня, не получив от него ответа, она отпра-
вила вторую телеграмму. Содержание этих теле-
грамм, как и всей остальной переписки с Максом
Бродом, осталось неизвестным.
Скорее всего, Дора просила денег. Марианна ле-
жала в детской больнице «Пэддингтон-грин», и док-
тора не спешили ее отпускать. Доре не нужно было
412
Последняя любовь Кафки
беспокоиться о занятиях дочери—даже в больнице
Марианна оставалась прекрасной ученицей и про-
должала учиться. В июле Марианна написала Эльф-
риде Фоулдс, что сдала экзамены за начальную
школу.
Дору знали как способную еврейскую актрису
хотя она никогда не выступала в настоящем еврей-
ском театре в Лондоне. Причина, как писал
Штенцл, заключалась в том, что Дора не могла по-
ступиться своими принципами. «Какое-то время
она репетировала в еврейском театре, но ее про-
фессионализм и глубокое понимание театрального
искусства плохо сочетались со стандартами нашего
местного театра». Как критик, Дора долго остава-
лась связанной с театром, особенно еврейским теа-
тром, который переживал упадок после того, как
нацисты нанесли большой урон еврейскому наро-
ду, языку, культуре.
В 1945 году Дора, скорее всего по настоянию
Штенцла, стала писать. Свой первый театральный
обзор она опубликовала в журнале «Лошн ун лебн».
За следующие четыре года она написала для журна-
ла с полдесятка статей и эссе. Два перевода статей
Штенцла, сделанные Дорой для немецких изданий,
сохранились в архиве во Франкфурте. Немецкие
статьи, написанные в тридцатые годы, включали
эссе о еврейском театре и рецензию «Людвиг Хардт
читает Шолом-Алейхема». Статья была опублико-
вана с посвящением: «Хардту с благодарностью за
ваше чтение».
Статьи Доры, написанные на идише и впервые
собранные и переведенные, отражают ее заботу о
будущем еврейского театра и ее страстное желание
413
Кэти Диамант
сохранить еврейскую культуру. Требования Доры
были достаточно высоки. Она достигла сознатель-
ного возраста, когда еще творили такие классики
новой еврейской литературы, как Менделе Мойхер-
Сфорим, Шолом-Алейхем и И.-Л. Перец. Она повз-
рослела, когда еврейская литература переживала
расцвет. Она видела самые лучшие постановки ев-
рейского театра, великолепную игру великих арти-
стов московского театра «Габима», который теперь
был в Палестине, а также Вильненской труппы, ко-
торая теперь играла в Америке.
То, что Дора называла «обнищанием» Лондон-
ского еврейского театра, частично объяснялось по-
следствиями Катастрофы. С лица земли исчезло бо-
лее трети всего еврейского населения, унеся с
собой будущее языка и надежду на него. Понима-
ние этого заставляло Дору работать над сохранени-
ем еврейской культуры.
С того момента, как она увидела «первые при-
знаки на улице» (так она назвала афиши, извещаю-
щие о постановке Лондонским еврейским театром
инсценировки рассказа Переца «Три подарка»), До-
ра «с огромным нетерпением неделю за неделей
ждала, когда состоится спектакль. Было очевидно,
что все будут играть с явным старанием, поскольку
этого требовали имя Переца и сама театральная
сцена. В тех, кто год за годом наблюдал, в каком
плачевном состоянии находится еврейский театр,
возродилась надежда».
После того как Дора всем сердцем приняла
идею постановки, в своей последующей рецензии
она спрашивала: «Сумела ли эта попытка оправ-
дать ожидания?» И да, и нет, отвечала она. «Сме-
4И
Последняя любовь Кафки
шанные чувства и впечатления от премьеры мед-
ленно складывались в картину, напоминающую
оценку души в Судный день. Весы показывают
между «плохо» и «хорошо». Наряду с отдельными
прекрасными моментами игры (следует выделить
Шломо Коэна) игра неровная, ансамбль не сло-
жился. Было утеряно самое главное — идея пьесы».
Лучшей частью спектакля были актеры, на каждом
из которых она остановилась, указав достоинства
и недостатки игры. «Шломо Коэн, — сообщала До-
ра, — обладает той редкой харизмой, которая даже
самый любительский спектакль возвращает к жиз-
ни, когда он появляется на сцене». Доре также по-
нравилась актриса, которая прекрасно владела
родным для Доры языком. Про игру Фелы Фельд
Дора написала, что «ее прекрасный, восхититель-
ный идиш освежает, как оазис после длительного
пути в пустыне».
«Поэтому очень печально, — добавила Дора, —
что в спектакле не нашла отражения еврейская ду-
ша. У актера прекрасный голос, иногда он был
очень трогателен, а то, что он выучил наизусть всю
роль на идише, который явно не является его род-
ным языком, заслуживает похвалы. Но к сожале-
нию, нужно признать, что выразить еврейскую ду-
шу он не сумел».
Множество актеров, с грустью отмечает Дора,
особенно молодые, не говорят на идише. Хотя мно-
гие получили от Доры искреннюю похвалу за то,
что все-таки сумели выучить свои роли на этом
языке, она спрашивает: «Достаточно ли этого, что-
бы возродить еврейский театр? Почему мы допус-
каем такое пренебрежительное отношение к себе
415
Кэти Диамант
самим, к нашему языку и нашей культуре? Как мы
можем ожидать при таком отношении, что в других
проснется уважение к нам? Об уайтчепелских евре-
ях каждый может говорить что угодно, оценивая их
требования к искусству, — заключила Дора, — но
что касается идиша, то здесь разных мнений быть
не может: на еврейской сцене Уайтчепела нужно
говорить на истинном идише».
Свою рецензию Дора закончила, сказав, что это
неплохо для начала. «Остается главное — желание
создать хороший еврейский театр, — заметила
она, — тщательно проведя границу между тем, к че-
му стремится новый еврейский театр, и тем, чего он
уже достиг».
После первой рецензии стиль Доры поменялся и
стал более конкретным, хотя она никогда не теряла
чувства юмора и никогда не допускала грубости по
отношению к актеру. Даже когда актеру что-то не
удавалось, она пыталась найти в его игре несо-
мненную удачу. А когда она видела то, что ей осо-
бенно нравилось, ее похвалы не знали предела.
Когда знаменитая еврейская актриса Дина Халь-
перн приехала из Америки, чтобы сыграть в не-
скольких еврейских пьесах в Лондоне летом 1946
года, Дора была вне себя от восторга, «увидев на-
стоящее еврейское драматическое искусство высо-
чайшей пробы».
«После многих лет общения с второсортным и
даже десятисортным драматическим искусством,
которому иногда даже сорт присвоить трудно, к
нему привыкаешь,— писала Дора. — Начинаешь
сомневаться в своей памяти, когда вспоминаешь
более достойный театр давно минувших лет, пото-
416
Последняя любовь Кафки
му что эти воспоминания затмевает огромная ку-
ча навоза сверхцивилизованной и загнивающей
Европы, которую наложил последний подонок,
нацистский монстр». Посетовав по разным пово-
дам и, прежде всего, по плачевному состоянию ев-
рейского театра в Лондоне, Дора заключила: «Са-
мое главное значение приезда Дины Хальперн для
нас заключается в том, что она проделала дыру в
этом мусоре. Самый крохотный червячок в этой
помойке почувствовал дуновение свежего ветра и
тепло солнечного света, говорящие о том, что на
свете есть и другие богатства. Впечатление от иг-
ры Дины Хальперн можно буквально сравнить с
разорвавшимся снарядом — так она играла день
за днем в течение нескольких недель при полном
театре, при самом теплом и восторженном при-
еме, на который только способны переполненные
благодарностью сердца, мечтающие о красоте и
правде».
Дора расточала похвалы и совершенно другому
спектаклю: еврейской постановке шекспировско-
го «Венецианского купца», давно вызвавшей про-
тиворечивые мнения за то, как в ней представлен
Шейлок, кровожадный еврей, жестокий и жадный
злодей. «Я видела Шейлока на сцене восемь или де-
сять раз, — писала Дора. — Самым великим из них
был тот, которого изобразил Рудольф Шильдкраут,
честно решивший сыграть трагическую фигуру. Но
после каждого нового спектакля я возвращалась
избитой и подавленной, обкраденной и обесче-
щенной, неспособной понять, что двигало Шекс-
пиром, когда он наносил нам такой подлый удар. Я
завидовала неевреям, которые могли безраздельно
417
Кэти Диамант
отдаваться удовольствию и проникновенности
каждого стиха пьесы. Они могли наслаждаться кра-
сотой, звенящей в тексте. Но, будучи евреями, мы
чувствуем, что прекрасные стихи, как, например,
«Как ярок лунный свет.. .»*, да и другие строки, не-
смотря на все их колдовство, пропитаны ядом. Я не
могу забыть даже на мгновение, что холст, на кото-
ром соткано искрящееся волшебство, — это зияю-
щая ножевая рана, оскорбляющая весь еврейский
народ. Формула Part pour Part (искусство для искус-
ства) никогда не устраивала еврейскую душу, пусть
мы уже «европейцы» и настолько ассимилирова-
лись. Еврейскую душу прежде всего питает этика, а
не эстетика.
Идея, согласно которой произведение может об-
ладать высокими художественными достоинства-
ми, даже если оно аморально, противоречит сама
себе, — утверждала Дора. — Если произведение ос-
корбительно и по своей природе противоречит
простой, естественной справедливости, то оно уже
не может быть художественным. На нашем первом
уровне, выше которого нет ничего, звучит: «Будь
человеком по отношению к человеку». Даже наш
бунтарский и ревнивый Бог уступает перед этой за-
поведью и оказывается на втором месте. Какими
бы художественными достоинствами ни отлича-
лось исполнение роли Шейлока, мы, как евреи, от-
рицаем эту пьесу категорически, потому что и ав-
тор, и его интерпретаторы осквернили искусство,
используя его для того, чтобы воспевать слепую не-
нависть, грабеж и насилие».
* Слова Лоренцо из V акта. Пер. Т. Щепкиной-Куперник.
418
Последняя любовь Кафки
Но когда Дора увидела перевод пьесы на идиш и
игру великого еврейского актера в заглавной роли,
она начала свою рецензию с цитаты на иврите из
песни, которая позже стала гимном Израиля: «На-
ша надежда еще не потеряна!» Пораженная поста-
новкой, Дора «плясала от радости от того, что и ра-
нее было известно — в новом еврейском театре не
переводятся выдающиеся таланты. Но такой Шекс-
пир!!! Да еще «Венецианский купец»! Да еще в но-
вом переводе Майзельса. Только сама идея и сме-
лое желание ее реализовать уже заслуживают
восхищения. Можно ли оставаться шекспировским
героем, говоря на идише и ведя себя по-еврейски?
Друг Майзельс, нет слов, чтобы выразить всю бла-
годарность за проделанную вами работу».
Шейлок в исполнении Мейера Цельникера был
«самым трогательным и шокирующим» из всех, ко-
го она только видела. «Я начала серьезно думать, а
справедлива ли я в своем отношении к этой драме,
и засомневалась. Но только чуть-чуть. Чтобы поко-
лебать такую позицию, нужно что-то более значи-
мое. Однако одна вещь совершенно ясна. Любую
роль в этой пьесе может сыграть кто угодно, но
Шейлока должен играть обязательно еврей, чтобы
хоть как-то оправдать эту роль».
В этой еврейской постановке режиссера Робер-
та Аткинса «ненависть была на своем месте, и зла
на Шекспира никто не держал. Мейер Цельникер
поднял пьесу до таких высот, что она начинает зву-
чать как утешение. Это образец мастерства, кото-
рый даже Цельникеру до этого не удавался (а в его
послужном списке много прекрасных сценических
419
Кэти Диамант
работ). Это одна из редчайших высот, которых ак-
теру удается достичь в такой роли».
Режиссуру Дора тоже похвалила. Впрочем, ей
не все понравилось, особенно актеры, которые иг-
рали влюбленных. Актриса, по мнению Доры, бы-
ла «очаровательна и, бесспорно, талантлива, но, к
сожалению, она настолько убила еврейское про-
изношение, что трудно было что-то понять. Хоть
бы партнера ей подыскали с хорошим идишем. Я
имею в виду Арнольда Калл ина в роли Лоренцо.
Хотя как тут судить — они страдали, и мы вместе с
ними».
Оценив игру других актеров и поздравив кол-
лектив в целом, Дора перенесла свое внимание на
молодежь, которая уходит в другие театры, соблаз-
няемая перспективами, открывающимися на их
сценах. «Какое-то время наблюдается странное яв-
ление: исчезают молодые таланты — да не позво-
лят этого небеса. Как только открывают молодого
талантливого актера, так мы его тут же теряем.
Будьте внимательны, господа режиссеры Лон-
донского еврейского театра! — предупреждала
Дора. — От вас может сбежать не молоко, а настоя-
щие сливки. Пинье Гольдштейн, наш самый талант-
ливый, оригинальный комедийный характерный
актер, может уехать в Америку. Так уже случилось с
очень одаренной Тамарой Соломовой, которая те-
перь играет в театре «Габима» в Палестине. Это бы-
ло с Фелой Фельд. А что с нашим Шломо Коэном? У
нас что, на еврейской сцене много таких, как Шло-
мо Коэн?»
420
Последняя любовь Кафки
20
Что-то НЕСОКРУШИМОЕ ВНУТРИ
Человек не может жить без веры в
то, что внутри у него есть что-то не-
сокрушимое.
Франц Кафка. Из книги Макса Брода
«Франц Кафка. Биография»
Лондон
Январь 1947 года
Многие годы после закрытия школы в Йеланде Эль-
фрида Фоулдс продолжала писать новогодние пись-
ма ученикам и преподавателям школы. В 1947 году
она писала, что «Марианна Ласк хорошо учится в
средней школе в Саут-Хэмпстед. Дома ей нелегко,
поскольку ее мать чувствует себя неважно. Дора
Ласк сумела найти двух своих братьев в Германии и
сводную сестру: наверное, для нее было большой
радостью узнать, что они живы после таких траги-
ческих лет».
Радость и печаль идут рука об руку. После вес-
ти о том, что кто-то остался в живых, приходят
ужасные вести о смерти и мучениях несчетного
числа других. Дора была вне себя от радости, ког-
да через Красный Крест узнала, что ее родные —
Давид, Авнер и Сара — живы и находятся в лагере
для перемещенных лиц под Мюнхеном, недалеко
от Дахау. Из одиннадцати братьев и сестер Доры
выжили только эти трое. Старший брат Давид по-
терял всех. Его жена Гитл и трое их детей погибли.
421
Кэти Диамант
Давиду Диаманту было пятьдесят, и у него ничего
не осталось, даже веры в Бога. «Нацисты отняли
все», — сказал он своему другу. Младший сводный
брат Доры, Авнер, был очень болен и лежал в боль-
нице с туберкулезом. В отличие от Давида, млад-
шая сестра Доры Сара, которой было двадцать че-
тыре года, пережила все муки благодаря твердой
вере в Бога.
В день победы, когда были освобождены все уз-
ники концентрационных и трудовых лагерей, от
семи до девяти миллионов людей оказались «пере-
мещенными лицами». Одной из первоочередных
задач послевоенного времени стала репатриа-
ция — возвращение людей на родину. Крупномас-
штабная операция по отправке перемещенных лиц
проводилась под руководством союзного военного
командования, но забота об этих людях была возло-
жена на Администрацию помощи и реабилитации
(ЮНРРА) ООН. К началу 1946 года миллионы людей
были успешно репатриированы, главным образом
в страны Западной Европы.
Другая история приключилась с евреями из
Восточной Европы. Многие, как Сара, желая вновь
вернуться домой, столкнулись с еще более ужас-
ными вещами. Когда русские освободили Гер-
лиц — последний из шести трудовых лагерей, в ко-
торых ей пришлось побывать, первым желанием
Сары было отправиться домой в Бендзин и найти
своих родственников. Она боялась русских солдат,
поскольку, по слухам, они насиловали девушек.
Поэтому она попросила человека, которого хоро-
шо знала еще по прошлой жизни и который уце-
лел, как и она сама, чтобы он взял ее с собой в
422
Последняя любовь Кафки
Польшу. Авраам Баумер, сестра которого вышла
замуж за старшего брата Сары Натана, спешил в
Сосновицы, чтобы найти свою жену и троих доче-
рей. Гражданский транспорт отсутствовал, поэто-
му они пользовались попутным военным транс-
портом русских. В одном месте они оказались в
разных машинах, и русский солдат подступил к
ней. «Я тебя освободил, и ты должна мне сделать
подарок», — потребовал он. Она закричала и ста-
ла отбиваться. Он ударил ее, но приставать боль-
ше не стал. Вместо этого он открыл ее ручной ба-
гаж и стал искать более доступный подарок. Среди
ее вещей оказалась книга Гитлера «Майн кампф».
Русский солдат обвинил ее в том, что она нацист-
ская шпионка. Сара пыталась объяснить, что на-
шла эту книгу уже после освобождения и хотела
почитать ее из любопытства, «чтобы знать, что в
ней написано». Солдат не поверил ей и передал ее
русским офицерам, когда они прибыли в Катови-
це. Один из допрашивавших ее офицеров оказался
евреем, но ей он в этом не признался. После того
как Сара рассказала ему о своих шести годах в ла-
герях, ее освободили. Авраам Баумер ждал ее. Ког-
да они добрались до Бендзина, Сара отправилась
сразу домой и постучала в дверь. Ей ответили не-
знакомые люди. Теперь в доме жили поляки, и они
отказались ее впустить.
Когда у нее перед носом закрылась дверь род-
ного дома, Сара сломалась. Все эти годы адских
пыток она жила только мечтой о том, как все они
вновь соберутся в родном доме. Она тайно храни-
ла маленький семейный фотоальбом со снимка-
ми ее сестер и их детей. «Эти фотографии позво-
423
Кэти Диамант
ляли мне верить, что однажды я смогу вновь
встретиться со своей семьей», — рассказывала
Сара.
Авраам Баумер привел ее к дому городского со-
вета, где вывешивали списки всех оставшихся в
живых. Из всей ее семьи в списке значилось только
ее имя. Пока Сара не узнала, что Давид и Авнер то-
же живы, она думала, что, кроме нее, никого в жи-
вых не осталось. Ее любимая мать Гитл погибла. Не
было Нахи и ее дочки, которая родилась уже во вре-
мя войны. Ее братья Натан, Пинхас, Матис, Арье,
Авраам и все их семьи тоже погибли. Жена Давида
Гитл, которая переселилась в их семейный дом,
пропала без вести вместе с детьми.
Саре больше было нечего делать в Бендзине.
Когда Авраам Баумер отправился в свой родной го-
род Сосновицы, который был по соседству, Сара от-
правилась вместе с ним. В списке живых никого из
его родственников не оказалось. Его жена и трое
детей считались пропавшими без вести и, скорее
всего, погибли. В доме Баумера тоже жили поляки,
отказавшиеся его впустить. Не зная, куда податься,
они решили пойти в другой город, где у них были
знакомые, чтобы начать жизнь заново, но это ока-
залось не так просто. Хотя нацистов уже не было,
но антисемитизм остался, и на евреев, возвращав-
шихся в свои дома, нападали, их избивали и уби-
вали. 4 июля 1946 года в Кельце, городке, располо-
женном рядом с Краковом, поляки напали на
возвращавшихся евреев. Жертвами этого нападе-
ния стали сотни бывших узников концентрацион-
ных лагерей.
424
Последняя любовь Кафки
Саре и Аврааму осталось только вернуться в
Германию, где они могли рассчитывать на кров и
относительную безопасность в лагере для переме-
щенных лиц. Тысячи восточноевропейских евреев
вынуждены были бежать из-за страха быть изби-
тыми, поэтому в 1946 году число перемещенных
лиц удвоилось. К концу зимы четверть миллиона
евреев находились в лагерях перемещенных лиц в
Европе.
«Репатриацию евреев мы не должны даже рас-
сматривать». Такое решение было принято голо-
вным штабом ЮНРРА по Германии и опубликовано
в апреле 1946 года в отчете об операциях по возвра-
щению перемещенных лиц. Куда должны были от-
правляться эти евреи?
Когда Сара и Авраам прибыли в лагерь для пе-
ремещенных лиц в Дахау, ситуация была ужас-
ной, не лучше, чем жизнь при немцах. В 1945 году
президент Трумэн направил миссию, возглавляе-
мую Эрлом Харрисоном, деканом юридической
школы в Пенсильванском университете, «для вы-
яснения условий проживания евреев в лагерях
для перемещенных лиц в американской зоне ок-
купации Германии». Харрисон был шокирован
увиденным: «Ситуация такова, что никакой раз-
ницы между их нынешним положением и тем, ко-
торое было при нацистах, если не считать, что мы
их не истребляем». Он сообщил, что «большинст-
во евреев в лагерях для перемещенных лиц хотят
выехать в Палестину», и настойчиво рекомендо-
вал, чтобы «британское правительство незамед-
лительно выдало сто тысяч въездных разреше-
425
Кэти Диамант
ний, не дожидаясь комплексного решения палес-
тинского вопроса».
«Палестинский вопрос» был взрывоопасным.
С конца Первой мировой войны этот регион кон-
тролировали англичане. За тридцать лет, прошед-
ших с той поры, когда Декларация Бальфура пообе-
щала создать национальный очаг для еврейского
народа, в пустыне возникло чудо. Изнурительным
трудом двух поколений сионистских пионеров пу-
стынная и болотистая земля была облагорожена, и
среди этой целины стали возникать сельскохозяй-
ственные коммуны и города. Было все именно так,
как предсказал за полвека до этого Теодор Герцль.
Новый город Тель-Авив блестел подобно жемчу-
жине на берегу Средиземного моря — первый ев-
рейский город в современном мире. Англичане
надеялись, что арабы положительно воспримут
происходящее, потому что для них это означало
рост заработной платы и более высокий уровень
жизни. Однако этого не произошло. Проблема, как
определил один историк, была в том, что «арабы-
палестинцы решили, будто любой приток евреев
является недопустимым нарушением их граждан-
ских и религиозных свобод».
Огромное большинство перемещенных евреев
хотело уехать в Палестину. Однако еврейская им-
миграция в Палестину строго регламентировалась
«Белыми книгами», изданными британским прави-
тельством в 1922 и 1939 годах. Англичане оказались
под нажимом арабских стран, в чьих нефти и друж-
бе нуждалась Британия, особенно когда существо-
вала угроза войны. Египет, Саудовская Аравия, Си-
рия, Иран и Ирак, который открыл свой первый
426
Последняя любовь Кафки
нефтепровод в 1934 году, гневно протестовали про-
тив любого разделения Палестины на два отдель-
ных государства, когда посреди арабских террито-
рий будет наблюдаться большая концентрация
еврейского населения. Чтобы успокоить соседних
арабов, палестинская территория к востоку от реки
Иордан, которая изначально рассматривалась как
часть еврейского национального государства, отде-
лялась от подмандатной Палестины и переимено-
вывалось в «Трансиорданию». Она получила пол-
ную независимость как Хашимитское королевство
Иордания в 1946 году.
Евреи почувствовали себя преданными англи-
чанами. Помимо юридических прав, которые они
получили, чтобы построить свое собственное госу-
дарство, они считали, что имеют исторические
права на эту землю. После многих веков изгнания
их ежедневные и самые сокровенные молитвы воз-
носились за возвращение Иерусалима. Именно тог-
да, когда у европейских евреев возникла насущная
необходимость найти для себя прибежище, англи-
чане издали «Белую книгу» 1939 года, в которой
предлагалось ограничить иммиграцию 75 тысяча-
ми евреев в течение ближайших пяти лет, а затем
прекратить ее вообще. Когда была издана эта «Бе-
лая книга», Давид Бен-Гурион, в то время еще моло-
дой человек, работал на полях Кармеля и помогал
создавать Еврейский легион, который сражался на
стороне англичан против турок в Первой мировой
войне. Он заявил: «Мы должны сражаться с Гитле-
ром так, как будто и не было «Белой книги», а про-
тив «Белой книги» мы должны сражаться так, как
будто нет Гитлера».
427
Кэти Диамант
После Второй мировой войны евреи перестали
стоять в стороне и ждать, когда за них определят их
права и судьбу. Они больше не будут терпеть уни-
жения и жить в изгнании. Вековая еврейская прак-
тика борьбы с национальной враждой с помощью
«послушного, разумного и скромного поведения»
привела к уничтожению шести миллионов человек.
Пора было сказать: «Хватит!» Когда война закончи-
лась, евреи стали сражаться.
К1947 году Палестина стала полем битвы между
арабами и евреями; кроме того, евреи стали бо-
роться с англичанами. В течение десятилетия бри-
танское правительство не сделало почти ничего,
чтобы остановить арабские нападения на евреев. В
ответ евреи сформировали свою собственную неле-
гальную армию, получившую название Хагана,
чтобы защитить евреев на еврейской земле. С само-
го начала сионистского движения в Палестине ев-
реи выкупали земли у арабских землевладельцев
для развития своих сельскохозяйственных коммун
и поселений. «Белая книга» 1939 года значительно
ограничила выкуп земли евреями, поскольку анг-
личане были озабочены «проблемой безземельных
арабов». Англичане предупреждали: «Смертельная
вражда между двумя народами будет продолжать-
ся, и ситуация в Палестине может стать постоян-
ным источником трений между всеми народами
Среднего и Ближнего Востока».
Жизнь в немецких лагерях для перемещенных
лиц улучшилась после комиссии Харрисона, кото-
рый возглавил первую американскую миссию в
1945 году. Публикация других независимых источ-
ников тоже привела к большим реформам. Евреям
428
Последняя любовь Кафки
разрешили переехать в свои собственные лагеря,
организованные в реквизированных многоквар-
тирных домах, и создать свою систему управления.
Международные организации помощи евреям на-
правляли специалистов в лагеря для оказания пси-
хологической, медицинской и профессиональной
помощи. Человеческое желание жить, рожать де-
тей, заполнять ту пустоту, которая образовалась,
приносило не только свои плоды, но и детей. Тыся-
чи браков были заключены в лагерях для переме-
щенных лиц, и родились тысячи еврейских мла-
денцев.
В 1946 году Сара Димант вышла замуж за Авра-
ама Баумера. К началу 1947 года она была уже бе-
ременна, и супружеская чета переехала в лагерь
для перемещенных лиц в Гессе, неподалеку от
Франкфурта. К тому времени, когда Саре вновь
удалось увидеть Давида, он уже был женат на
Бранке Бессерглик, польке, которая пережила ужа-
сы Дахау и Берген-Бельзена. Муж Бранки был убит
гестапо, а двенадцатилетняя дочь погибла в газо-
вой камере. Младший брат Бранки, Целиг Бессер-
глик, пережил семь концентрационных лагерей и
был единственным из всей родни, кто присутство-
вал на свадьбе. 4 июля 1947 года Бранка родила Да-
виду сына Цви, который стал единственным пле-
мянником Доры.
В сентябре того же года Дора с гордостью помес-
тила в колонке объявлений журнала «Лошн ун лебн»
текст о том, что у нее родилась племянница Гитл
Това Баумер, и заголовок этого объявления гласил:
Мазл тов\ «Сердечный мазл тов моей единствен-
ной сестре, Сареле, и зятю Аврааму Баумеру по слу-
429
Кэти Диамант
чаю рождения их дочери Гителе в Гессе, Германия.
Пусть новорожденная вновь зажжет ваш угасший
огонек счастья, и пусть она даст вам веру в светлое
будущее. Ваша преданная и любящая сестра, Дора
Димант».
Как сообщала Эльфрида Фоулдс, Дора месяцами
болела. У нее опухали лицо и ноги, и она была вы-
нуждена проводить по месяцу в постели. Она стала
работать на дому и брать у одной компании заказы
на пошив женской одежды. Не вставая с постели,
она читала газеты, стараясь узнать, что происходит
в Палестине. Хотя международное давление с целью
создания двух независимых государств усилива-
лось, англичане продолжали ограничивать иммиг-
рантские квоты, стремясь к тому, чтобы в Палести-
ну не въезжало более 20 тысяч евреев в год. При
таких темпах понадобилось бы десятилетие, чтобы
уехали все, кто хотел.
Америка ослабила ограничения, разрешив юо
тысячам евреев (приоритет отдавался сиротам)
иммигрировать в Америку в течение пяти лет. Од-
нако еще тысячи евреев ожидали своей очереди в
лагерях для перемещенных лиц, решивших либо
уехать в Палестину, либо умереть, не прекращая
попыток. Списки очередников были огромны, и
многие уезжали нелегально, отчаянно пытаясь на-
чать новую жизнь. Сара и Авраам оставались в спи-
ске очередников, ожидая законного разрешения на
отъезд.
Если здоровье Доры улучшалось, то здоровье
Марианны становилось только хуже. Каждую суб-
боту ей нужно было ездить на поезде в больницу
Льютона на инъекции. «Дора очень за нее беспо-
430
Последняя любовь Кафки
коилась», — говорила Оттилия Маккри, соседка
Доры, жившая этажом выше на Гленлох-роуд и
поддерживавшая контакты и с Дорой, и с Мариан-
ной. Когда Дора болела, Оттилия, у которой к тому
времени было уже двое своих дочерей, брала Ма-
рианну под свое крыло и приглядывала как за ма-
терью, так и за дочкой. Оттилия помнит, как про-
вожала Марианну на вокзале, когда та одна
уезжала в Льютон. Девочка решительно проща-
лась и уходила с книжкой или несколькими пара-
ми носков, которые штопала, чтобы не скучать в
дороге.
С переизданием после войны книг Кафки в Герма-
нии начались споры между литературными крити-
ками, каждый из которых старался найти «своего»
Кафку: «странный и сумбурный гений», «религиоз-
ный юморист» и даже «экзистенциалист». Через
десять лет после первого издания (1937 г.) Макс
Брод опубликовал второе издание биографии
Кафки, в которую добавил новую главу, где рас-
сматривалась зачастую резкая научная полемика
по поводу произведений Кафки. «Вряд ли удастся
проанализировать всю эссеистику, посвященную
Кафке, — писал Брод. — Эта литература содер-
жит, помимо отдельных правильных моментов,
очень много абсурда и противоречий». Брод ука-
зывал на то, что «имитируются или анализируют-
ся только внешнее содержание методов Кафки, но
не их внутренняя сущность». Брод утверждал, что
подход Кафки к литературному труду «недости-
жим для многих из тех, кто пишет о Кафке и его
творчестве». Он считал, что даже им самим напи-
431
Кэти Диамант
санная биография Кафки не полностью отражает
личные и литературные цели Кафки, которые на-
правлены на то, чтобы достичь внутреннего со-
вершенства и непорочной жизни. Брод считал,
что Кафка «стремился достичь самого высокого
уровня этических стандартов, доступных для че-
ловека».
Одним из новых поклонников Кафки стал Жо-
зеф Поль Оден, сорокачетырехлетний специалист
по экспрессионизму, который узнал о Кафке из вос-
поминаний некоего художника, жившего в Лондо-
не. Художник этот, знакомый с Кафкой еще по на-
чальной школе в Праге, оказался одним из тех, кто
немало потрудился над созданием карикатурного
образа Кафки, ставшим общепринятым и назван-
ным Бродом «неизбежным искривлением». Этот ху-
дожник, знавший Кафку лишь немного, решил, что
Франц страдал от «ненормального сексуального
развития» и что он «ненавидел реальность». Воспо-
минаний о Кафке-школьнике у художника почти не
осталось в памяти, но это не мешало ему вполне ав-
торитетно высказываться по поводу психологичес-
кого состояния Кафки: «Что касается характерис-
тики творчества Кафки, то я должен сказать, что в
нем налицо извращенная фантазия», — сказал он в
интервью Одену. Признав, что Кафка был «честен
и не стремился к мировой известности», художник
утверждал, что Франц отнюдь не был гением: «Ум
Кафки был извращен и аналитичен. Почему ана-
лиз ради анализа не является признаком гениаль-
ности? — спрашивал он сам себя и отвечал: — По-
тому что в этом нет содержания. Это не имеет
432
Последняя любовь Кафки
реального смысла». Так родился еще один специа-
лист по Кафке.
Несмотря на все усилия и намерения познако-
мить с творчеством Кафки весь мир, Макс Брод
сам оказался под огнем критики со стороны ново-
явленных кафковедов. Один заявил, что Брод
«слишком близко стоит» к бесконечным дебатам о
творчестве Кафки. Он указывал, что Брод был од-
ним из «небольшой группы людей, знавших Кафку
во плоти. В какой-то мере все они были продукта-
ми того же мира, который вдохновил Кафку на его
фантазии. Эти люди образовали секту, стали ин-
теллектуальными заговорщиками и своего рода
элитой».
В самый разгар полемики Дора потребовала се-
бе законное место на троне, как правящая царица в
замкнутом элитарном круге Кафки. Ни разу после
ужасного случая с Эмом Вельком она не обсуждала
Кафку ни с одним из десятков журналистов, авто-
ров или «исследователей», которые хотели проник-
нуть в мироощущение Кафки. Когда Оден связался
с ней в конце 1947 года, Дора решила, что ложь во-
круг Кафки обретает слишком гротескные формы
и ей пора прервать продолжительное публичное
молчание.
Статья Одена «Воспоминания о Франце Кафке»
была опубликована в переводе в английском жур-
нале «Хорайзн» в январе 1948 года. Хотя Дора пре-
красно владела английским, она настояла на том,
чтобы ее интервью проходило на немецком — язы-
ке, на котором писал Кафка и на котором Дора счи-
тала возможным его обсуждать. Статья Одена по-
явилась на немецком языке в «Дер монат» в июне
433
Кэти Диамант
1949 года, когда отмечалось двадцатипятилетие со
дня смерти Кафки.
Когда Оден позвонил в дверь ее дома на Брод-
херст-Гарденс, Дора пригласила его и повела наверх
по узкой лестнице. В небольшой и почти лишенной
мебели гостиной он ждал, пока Дора сходит на кух-
ню, чтобы принести угощение. «Со сделанной в
Берлине последней прижизненной фотографии,
стоявшей на каминной полке, — записал Оден в
своем дневнике, — в полумрак комнаты изучающе
смотрели глаза Кафки».
Прежде чем начать говорить, она попросила
Одена предпослать этому интервью определенную
оговорку, и Оден исполнил ее просьбу: «Я прогово-
рил несколько часов с госпожой Дорой Димант о
Кафке и последних месяцах его жизни. Я признате-
лен ей за все, что она мне рассказала — тепло, ис-
кренне и без прикрас. Предваряя дальнейшее, я
должен привести ее следующие слова: “Я не объек-
тивна и никогда не смогу быть объективной. Про-
шло более двадцати лет со дня смерти Кафки, но в
конечном счете человек может измерить время
только тяжестью своего собственного опыта. Даже
сегодня мне еще все трудно говорить о Кафке. По-
этому не ждите от меня фактов, которые для вас
важны, — скорее я назову это атмосферой. В исто-
рии, которую я вам расскажу, есть внутренняя
правда, и субъективность — часть ее”».
Дора начала с рассказа о своей жизни с Кафкой,
с того, как они встретились, при этом в ее передаче
такие факты, как ее истинный возраст, нечаянно
уступили место общей атмосфере (главному в этой
беседе, как она считала) — чувствам, оттенкам,
434
Последняя любовь Кафки
впечатлениям, вызванным этой атмосферой. Она
раскрылась, и воспоминания хлынули из нее пото-
ком — словно все, о чем она говорила, случилось
лишь вчера.
Я впервые встретила Кафку на Балтике, летом 1923 го-
да. Я была молода — всего девятнадцати лет и работа-
ла добровольцем в летнем лагере берлинской молоде-
жи. Однажды на пляже я увидела семью с двумя
детьми. Меня поразил глава этого семейства. Я не мог-
ла избавиться от впечатления, которое он на меня про-
извел. Оно было таким сильным, что я даже отправи-
лась за ними в город и потом встретила еще раз.
Однажды в лагере нам объявили, что на ужин приез-
жает доктор Франц Кафка. Я в тот день была ответст-
венной за кухню. Оторвавшись на мгновение от рабо-
ты, я увидела за окном того самого человека, который
произвел на меня такое сильное впечатление на пля-
же. Затем он вошел внутрь. Я еще не знала, что это
Кафка и что женщина на пляже была его сестрой. Он
негромко сказал: «Такие нежные руки — и вынуждены
делать такую ужасную работу!»
Самым характерным для его лица были огромные
глаза — часто широко открытые, когда он говорил и слу-
шал. Они никогда не внушали ужас, как о нем писали.
Скорее, выражали изумление... Когда он говорил, глаза
его загорались; они светились юмором, причем в них
было не столько иронии, сколько озорства, словно он
знал что-то такое, чего другие не знали... Кафка всегда
был жизнерадостен. Он любил играть, всегда был готов
включиться в игру, а то и напроказничать.
Это были годы высокой инфляции. Кафка в этих ус-
ловиях очень страдал... Что бы вокруг него ни проис-
ходило, он не чувствовал себя вправе отгородиться...
Поездка в город превращалась для него в Голгофу. Он
мог часами стоять в очереди не только для того, чтобы
435
Кэти Диамант
купить что-нибудь, а потому, что вокруг лилась кровь,
и его кровь должна была пролиться тоже. Так он ощу-
щал свое единство с несчастным народом в несчастное
время... Я уверена, что именно это стало темой «Про-
цесса», где он обвиняет К. в том, что тот пытался выст-
роить свою жизнь так, чтобы в ней не было места рас-
пятию. Но жизнь может быть только в распятии, и
самый высший суд никого не освобождает от этой уча-
сти.
Почему Кафка произвел на меня такое впечатление?
Я приехала из Восточной Европы, темное существо, пол-
ное мечтаний и предубеждений, которые, вероятно, по-
явились во мне после чтения Достоевского. Я слышала
так много о Западе — о его просвещенности, ясности,
стиле жизни, что приехала в Германию с открытой ду-
шой, и Германия мне много дала. Но с каждым годом я
все больше понимала, что мне нужно, чтобы и я что-то
давала людям. После ужасов войны каждый ожидал спа-
сения, идущего с Востока. Но я в свое время бежала с
Востока, поскольку верила, что свет идет с Запада. Позд-
нее мои мечты стали скромнее: Европа оказалась далека
от моих ожиданий; европейцы теряли свою внутреннюю
сущность. Им не хватало чего-то важного. На Востоке
знали, что такое человек; возможно, человек там не мог
так свободно перемещаться в обществе и с такой легкос-
тью самовыражаться, но он осознавал единство челове-
ка и творения. Когда я увидела Кафку в первый раз, то
его образ совпал с моим представлением о мужчине. Но
и сам Кафка был ко мне очень внимателен, словно ожи-
дал от меня чего-то.
Кафка должен был писать, он не мог не писать... Я не
думаю, что для него была характерна депрессивность,
если только исключить периоды, после которых он начи-
нал писать... В такие периоды он начинал ходить, тяже-
лый и раздражительный, а потом садился писать. Он ма-
ло говорил, ел без аппетита, ничем не интересовался и
436
Последняя любовь Кафки
был очень печален. Он стремился к одиночеству... Обыч-
но он уделял чрезмерное внимание самым простым ве-
щам. Но в такие дни эта привычка полностью исчеза-
ла. .. Со временем ему понравилось писать, когда я была
с ним в комнате.
Однажды он начал писать после ужина. Писал очень
долго, и я уснула на диване. Свет был включен. Вдруг он
сел рядом со мной, я проснулась и посмотрела на него.
Его лицо явно изменилось. На нем читалось такое силь-
ное напряжение, что его было не узнать. Он часто читал
мне только что написанное. Никогда не анализировал и
никогда ничего не объяснял... Он любил говорить: «Ну,
удалось мне сбежать от привидений?»
Чтобы избавиться от этих «привидений», он хотел
сжечь все, что написал... Эта идея владела им полно-
стью, воплощалась в мрачное, угрюмое упрямство... Я
уважала его желание и, когда он заболел, сожгла все,
что он просил, на его глазах. То, что он хотел на самом
деле написать, должно было появиться потом, когда он
наконец обретал «свободу»... Меня осуждали за то, что
я сожгла некоторые тексты Кафки. Но я тогда была так
молода, а молодые живут в настоящем и, может быть,
немного в будущем.
Для Кафки литература была чем-то священным, аб-
солютным, совершенным, чем-то великим и чистым...
Кафка был неуверен во многом и выражался всегда
очень осторожно. Но когда речь заходила о литературе,
он был непреклонен и не признавал компромисса. Он
рассуждал обо всем как о едином целом. Все, даже са-
мые повседневные, события были для него переплете-
ны с космическими причинами и следствиями. Такое
ощущение можно найти на Востоке — стремление к це-
лостной жизни. Человеческая жизнь не может проте-
кать без духовных запросов. Кафка это чувствовал. За-
пад об этом забыл. Вот почему происходят события,
которые мы только что пережили. Именно это, я увере-
437
Кэти Диамант
на, объясняет интерес к Кафке: осознание того, что Бог
оставил нас.
Одену не пришлось задавать вопросов. Если Дора
решила заговорить о Кафке, то ее уже невозможно
было остановить. Время пролетело быстро. Когда
в комнате стало темнеть, Оден сделал несколько
записей о том, что у Кафки были сложные отноше-
ния с отцом («он ненавидел своего отца и мучился
этим. Не удивлюсь, если в своих мыслях он убивал
его»), о его отношении к Праге («он вовсе не нена-
видел Прагу, он говорил о ней, как европеец гово-
рит о Европе») и некоторые другие подробности
его жизни. В различных мелочах — тех, которые
он любил: ходить по магазинам, гулять, свои кар-
манные часы и керосиновую лампу, которую она
собрала для него («ему нравился ее мягкий живой
свет, и он всегда хотел сам заливать в нее керосин;
он любил играть с фитилем и каждый раз находил
в нем все больше интересного), и тех, которые он
не любил: «он ужасно относился к телефону, все-
гда нервничал при телефонных звонках, и мне
приходилось на них отвечать» — сквозило и осо-
знание чего-то более высокого.
Он воспринимал жизнь как лабиринт и не видел выхода
из него. Он доводил себя до отчаяния — и останавливал-
ся... В Берлине он какое-то время верил в то, что сможет
спасти себе жизнь, найдя решение, которое освободит
его от внутренней и внешней неловкости. Он хотел ощу-
щать себя, как все — имея всего несколько желаний и
потребностей... В Берлине Кафка верил, что уже освобо-
дил себя от тирании прошлого. Однако прошлые пробле-
мы слишком крепко привязали его к себе. Стоило задеть
438
Последняя любовь Кафки
хоть одну струну, как все остальные начинали тоже виб-
рировать. Его внутренняя жизнь имела безмерную глу-
бину и была невыносимой.
Дора рассказала, как Кафка читал ей часами сказки
братьев Гримм и Андерсена, «Кота Мурра» Гофма-
на, «Германа и Доротею» Гете, «Маркизу фон О»
Клейста и «Шкатулку» Гебеля*.
Был еще рассказ о возлюбленной шахтера, которая про-
водила своего любимого в рудник и больше не увидела
его живым. Тела погибших подняли наверх, но ее воз-
любленного среди них не было. Время шло, она седела и
старела. Однажды его тело нашли в шахте. Над ним годы
оказались не властны, потому что его тело защищал под-
земный газ. Она обняла своего любимого, которого жда-
ла всю жизнь, и этот день для нее стал днем свадьбы и
похорон.
Она говорила о том, кто приходил к ним в гости.
Вилли Хаас, Рудольф Кайзер и Франц Верфель, ко-
торый теперь делал карьеру в Голливуде. Она
вспомнила о случае, когда Верфель покинул их
квартиру в слезах. «Все, кто отдавал себя в руки
Кафки, либо уходили окрыленными, либо испыты-
вали отчаяние. Чего-то среднего не было». Однако,
подчеркнула Дора, «Кафка никогда не вызывал у
других чувство неловкости. Он привлекал к себе
всех, и приходящие к нему преисполнялись торже-
ственностью момента и двигались словно по мяг-
кому ковру».
* Иоганн-Петер Гебель (1760-1826) — немецкий поэт
и прозаик, представитель так называемого «наивного ре-
ализма».
439
Кэти Диамант
Впервые публично Дора упомянула о тридцати
пяти письмах Кафки, написанных ей и трагичес-
ких утерянных: «Их у меня забрало гестапо, вмес-
те с дневниками, и, несмотря на все попытки, ни-
кто так и не смог их отыскать». Дора говорила об
их скитаниях по больницам и санаториям, о его
последнем пребывании в Кирлинге, где он «жил в
прекрасной солнечной комнате с балконом!». На-
конец, она рассказала о том, как умирал Кафка.
«Смертельная болезнь Кафки вновь вспыхнула.
Мне показалось, что он силой ее вернул. Для него
это было как освобождение от бремени — от него
более не требовалось принимать решение. Кафка
приветствовал свою болезнь, хотя в последние
минуты перед смертью к нему вернулось желание
жить».
Рассказ о смерти Кафки у Доры получился ко-
ротким. Она до сих пор не могла говорить об этом
долго. Закончила интервью Дора следующим заяв-
лением:
Многими годами позже я читала книги Кафки, всегда
помня, как он сам читал их вслух... Я чувствовала, что
немецкий язык мне мешал. Немецкий язык слишком
современен, слишком многое в нем связано с сего-
дняшним днем. Весь мир Кафки был устремлен к более
древнему языку. В нем жило древнее мировосприятие,
древние вещи и древний страх. Его мозг различал бо-
лее тонкие нюансы, чем те, которые может различить
современный мозг. Он не только выразитель эпохи, он
еще и представитель людской судьбы. Его реализм от-
ражал не повседневную жизнь, а некий абсолют, сжа-
тую логику, в которой можно жить только короткие от-
резки времени.
440
Последняя любовь Кафки
Лондон
Весна 1948 года
Марианна Штайнер, племянница Кафки, виделась
с Дорой только однажды, на похоронах своего дяди,
когда ей было одиннадцать лет. Теперь ей минуло
тридцать четыре, она была замужем и растила деся-
тилетнего сына. Марианна с мужем пережила на-
цистскую оккупацию, бежав из Праги в Англию,
когда ее сыну Михаэлю не исполнилось еще и года.
Она была высокой и худощавой, с густыми темны-
ми волосами. В предвоенные годы, когда Георг
Штайнер стал за ней ухаживать, Марианна была
настоящей красавицей. Во многом она походила на
своего дядю. Те, кто знал ее, говорили, что «она бы-
ла так же честна, чиста и правдива, а также умна,
отважна и терпелива. Ее личное обаяние сочета-
лось с трезвостью ума, позволившей ей добиться
успеха даже в изгнании».
Марианна и Георг Штайнеры возвратились в
Прагу осенью 1945 года в надежде вернуться к
прежней жизни, но «вскоре поняли, что их реше-
ние было наивным и ошибочным». В течение трех
лет, до своего побега от коммунистического путча
в феврале 1948 года, они жили, как могли, и стали
лучшими друзьями поэта Эдвина Мюира и Виллы
Мюир, первых переводчиков Кафки на англий-
ский язык. Когда Эдвин Мюир был назначен ди-
ректором Британского совета в Праге, созданного
для пропаганды английской культуры, «ему при-
шло в голову, что в Праге могут жить родственни-
ки Кафки».
Однако оказалось, что, кроме племянницы
Кафки, других родственников в живых не оста-
441
Кэти Диамант
лось. Родители Кафки, Герман и Юлия, умерли со-
ответственно в 1931 и 1934 году и были похороне-
ны рядом с сыном. Три сестры Кафки погибли от
рук немцев. Валли и ее муж Йозеф Поллак, а также
Элли и Карл Герман были арестованы в октябре
1941 года и отправлены в еврейское гетто Лодзи.
Они выживали в этих ужасных условиях до конца
лета 1944 года, а затем, вместе со всем гетто, «лик-
видированы». Что касается детей Элли, то Герти
«пропала без вести», и прошли годы, прежде чем
удалось узнать ее судьбу. Племянник Кафки Фе-
ликс умер в концентрационном лагере во Фран-
ции.
Дети Оттлы — Вера и Хелена — выжили, потому
что их отец не был евреем, и Оттла уговорила его с
ней развестись, чтобы спасти дочерей. Когда нем-
цы оккупировали Прагу, Оттла добровольно заре-
гистрировалась как еврейка. Этим она «продемон-
стрировала еще раз самоотверженность, мужество
и упрямый идеализм, которые Кафка так любил в
ней... Как жена арийца она не подпадала под закон
о депортации, но для нее это явилось лишь еще од-
ним доказательством абсурдности этого закона.
Она не переставала быть еврейкой, и если все ос-
тальные евреи страдали, то и она должна была
страдать, несмотря на это техническое препятст-
вие. Оттла чувствовала, что, прячась за свой брак,
она наносит ему ущерб. Немцы арестовали Оттлу в
августе 1942 года и отправили в Терезиенштадт,
концентрационный лагерь под Прагой, «где она
провела год, делая все возможное, чтобы поддер-
жать других узников».
442
Последняя любовь Кафки
Осенью 1943 года Оттла вызвалась сопровож-
дать польских еврейских сирот из Белостокского
гетто. По сведениям лагерного начальства, их от-
правляли то ли в Данию, то ли в Швецию, но
транспорт прямиком пошел в Освенцим. В доку-
ментах музея в Освенциме имя Оттлы, записанное
как «Оттили Давид», значится шестым в списке из
пятидесяти трех добровольцев, которые сопро-
вождали 1260 детей, выехавших из Терезиенштад-
та 5 октября и прибывших в Освенцим двумя дня-
ми позже, 7 октября. Отметка «спецтранспорт»
означала, что в день прибытия все прибывшие бы-
ли отправлены в газовые камеры.
Дождливым октябрьским вечером 1990 года Мари-
анна Штайнер впервые подробно заговорила о сво-
их отношениях с Дорой, которая оказала на нее
сильное влияние. Их случайная встреча «стала са-
мым странным событием» за всю ее жизнь. Однаж-
ды в Праге, в разговоре с Мюирами, она обмолви-
лась, что знала «последнюю любовь Кафки, Дору
Димант, с которой виделась только однажды, когда
после смерти Франца она ненадолго приезжала в
Прагу». Она не знала, что случилось с Дорой потом,
и сказала об этом Мюиру. Тот был удивлен: «Зна-
чит, вы не знаете, что она живет в Англии?» Он рас-
сказал Марианне, что Дора разыскала его, и они
виделись несколько раз. Она даже однажды приез-
жала к нему со своей маленькой дочерью Мариан-
ной. Он также отметил, что Дора очень стеснена в
средствах.
После возвращения в Лондон в 1948 году Мари-
анна Штайнер отправилась на встречу с англий-
443
Кэти Диамант
ским издателем Кафки. «Мне было известно, что
наследникам за рубежом начисляются гонорары.
Поэтому, зная, что Дора живет в Англии без гроша
за душой, я была полна решимости отыскать ее и
предложить помощь». Встретившись с директором
издательства «Секер и Варбург» Роджером Сенхау-
сом и обсудив с ним вопрос о гонораре, она спроси-
ла, не знает ли он случайно Дору. Он ответил, что
знает, и стал рыться в огромной стопке документов
на своем столе, чтобы отыскать ее адрес. Наконец,
он сдался и обещал отправить адрес по почте, как
только найдет его в своих бумагах. Штайнеры тогда
временно жили в пансионате.
«Через несколько дней после моей беседы с
господином Сенхаусом мы присмотрели себе
квартиру. Я решила отправиться туда сразу вместе
со своей подругой. И в этот момент появился поч-
тальон и вручил мне письмо от Сенхауса с адресом
Доры. Каково же было мое удивление, когда я уви-
дела, что Дора живет в двух шагах от дома, где нас
ожидал агент, нашедший нам квартиру. Спеша на
встречу с ним, я решила позвонить Доре поле воз-
вращения. В конторе фирмы, занимающейся не-
движимостью, мы стали беседовать с нашим аген-
том, который звонил мне полчаса назад, как вдруг
вошла женщина и стала разговаривать с другим
сотрудником фирмы в противоположном углу
комнаты. Я ее даже не видела — только слышала
ее голос. На голове у нее был повязан платок. Она
была невысокого роста и довольно пышных форм.
Что-то мне с первой минуты подсказало, что это
была Дора. Я повернулась к своей подруге и сказа-
ла ей об этом. Та засмеялась: «Ты увидела адрес, и
444
Последняя любовь Кафки
теперь в каждой женщине готова видеть Дору».
Мне самой не верилось в такое совпадение. При-
слушавшись к разговору, я поняла, что эта жен-
щина хочет сдать комнату в своей квартире. Со-
трудник заметил, что я проявляю внимание их
разговору и нахмурился. Но мне хотелось узнать,
сообщит ли эта женщина сотруднику тот же адрес,
который был у меня в кармане. И она назвала
именно этот адрес. Это была Дора! В огромном го-
роде Дора пришла в эту контору в одну минуту со
мной. Я узнала ее, несмотря на то что мы виделись
лишь однажды в 1924 году, когда мне было один-
надцать лет.
С этого дня я стала верить, что между небесами
и землей существует больше связей, чем мы себе
представляем, и эта мысль стала для меня утешени-
ем. Я поверила, что мне было предначертано прий-
ти в эту контору именно в это время. В моей жизни
было много совпадений. Они мне нравятся, и я им
нравлюсь тоже. Но тем не менее встреча с Дорой
казалась мне из ряда вон выходящей. Каждый раз,
когда я думаю об этом, у меня по спине пробегают
мурашки. Я стою в помещении, наполненном людь-
ми, и они начинают замечать, что на их глазах про-
исходит нечто необычное.
Я подошла к ней и спросила: «Вас зовут Дора?»
Женщина кивнула, и я сказала: «А я — Марианна».
Видя ее недоумение, я добавила: «Дочь Валли, сест-
ры Франца». Тут она поняла. Она затряслась, слезы
потекли по ее лицу, и мы в изумлении стояли посре-
дине этой конторы. Мы просто не могли поверить,
что все это нам не снится».
445
Кэти Диамант
21
Земля обетованная
Легко вообразить, что каждого окру-
жает уготованное ему великолепие
жизни во всей его полноте, но оно
скрыто завесой, глубоко спрятано,
невидимо, недоступно. Однако оно
не злое, не враждебное, не глухое.
Позови его заветным словом, оклик-
ни истинным именем, и оно придет
к тебе. Вот тайна волшебства — оно
не творит, а взывает.
Франц Кафка. Дневники
Тель-Авив
Май 1948 года
На рассвете субботы 15 мая 1948 года новый флаг —
белое полотнище с синей звездой Давида в цент-
ре — был поднят над новой страной. Для Доры и
миллионов евреев во всем мире самая заветная
мечта превратилась в волшебную реальность. Для
соседних арабских стран это означало войну.
Шесть месяцев спустя Организация Объединен-
ных Наций приняла резолюцию, призывающую к
разделу Палестины на два отдельных государст-
ва — арабское и еврейское. Часть подмандатной
территории Палестины к востоку от реки Иордан
была отделена в 1921 году и передана англичанами
эмиру Абдулле, британскому союзнику из Хеджаза
(теперь входит в состав Саудовской Аравии). В 1946
году англичане в одностороннем порядке предоста-
446
Последняя любовь Кафки
вили Трансиордании независимость и изменили ее
название на Иорданское Хашимитское королевст-
во. Часть подмандатной территории Палестины,
лежащая к западу от реки Иордан, был поделена
между евреями и арабами, а столица Иерусалим
была объявлена международной территорией. Ев-
реи приветствовали такое разделение и восприня-
ли возникновение своего государства с радостью,
песнями и танцами на улицах. Однако день торже-
ства для шестисот тысяч евреев стал днем траура
для миллионов арабов в соседних странах. Палес-
тинские арабы не признали раздела и отказались
от предложенного им государства.
Когда солнце впервые восходило над новым ев-
рейским государством, объединенные вооружен-
ные силы Египта, Ливана, Ирака, Иордании и Си-
рии перешли границы Израиля и началась война
«на истребление». Египетская армия вторглась в
прибрежную равнину, продвигаясь на юг к Тель-
Авиву. Сирийцы атаковали Деганию, старейший
кибуц в Галилее. Ливанская армия захватила Наза-
рет, а иорданская отрезала Иерусалим. В день свое-
го возникновения Израиль начал борьбу за сущест-
вование.
Несмотря на войну, евреи продолжали пребы-
вать в Израиль. Летом 1948 года Сара, ее муж и дочь
отплыли в Тель-Авив, навстречу новой жизни. Они
поселились в небольшой квартирке на верхнем эта-
же квадратного двухэтажного здания в Неве-Цеде-
ке, старом квартале, построенном еврейскими пе-
реселенцами в конце XIX века, на границе со
старым арабским портом Яффа. Давид в Германии
процветал, работая на американцев, и его при-
447
Кэти Диамант
шлось долго убеждать переехать в Израиль. Через
год он согласился, и в 1949 году Давид Диамант,
Бранка и их двухлетний сын Цви уехали из Мюнхе-
на. Они поселились в Яффе в доме, который ранее
принадлежал английскому чиновнику, а затем был
разделен на несколько квартир.
Лондон
Май 1948 года
Дора, сколько себя помнила, хотела поехать в Эрец-
Исраэль. Сионистская мечта о еврейской родине
возникла за год до рождения Доры, и всю свою
жизнь она чувствовала притяжение древней земли,
которая казалась ей ее истинным домом. Теперь,
когда появился Израиль и там жили ее родственни-
ки, Доре еще сильнее захотелось побывать в этой
стране.
К этому времени она уже неплохо себя чувство-
вала, однако здоровье Марианны продолжало ухуд-
шаться. Ее почки были в таком скверном состоя-
нии, что ей требовалось ежедневное лечение.
Марианне пришлось уйти из школы в Саут-Хэмп-
стеде и лечь в больницу Пембери, недалеко от Тан-
бридж-Уэллса, в графстве Кент, в тридцати милях от
Лондона. Все, что Доре удавалось заработать, шло
на лечение дочери. К концу месяца ей ничего не
удавалось сэкономить, но она не оставляла мечту
уехать в Израиль.
В1947 году из России в Лондон приехал Соломон
Михоэлс в качестве председателя Еврейского анти-
фашистского комитета (советской пропагандист-
ской организации, состоящей из видных еврейских
ученых, художников, поэтов, писателей, общест-
448
Последняя любовь Кафки
венных и политических деятелей), чтобы обсудить
«печальные события», связанные с немецкой окку-
пацией Восточной Европы и России. Знаменитый
еврейский актер и режиссер Московского государ-
ственного еврейского театра, которого Дора видела
в роли короля Лира зимой 1936 года, «дрожал, когда
рассказывал, как немцы плясали на свитках Торы».
В глазах Доры Михоэлс был «борцом за свободу все-
го человечества», чье «еврейское сердце истекало
кровью за каждого страдальца». Она видела в Ми-
хоэлсе человека, «который черпал духовные силы в
народе и сам органически вырастал из него. Только
такой человек может ощущать свое единство со
всем человечеством».
Когда Дора размышляла о своей принадлежнос-
ти к иудаизму, традиций которого она давно не
придерживалась, но который продолжал — может
быть, даже с большей силой, чем прежде, — опреде-
лять ее мировоззрение, она говорила, что перед ее
глазами всегда стоят две фразы из Первого псалма:
«Блажен муж», и «Не так — нечестивые». Когда До-
ра думала о Соломоне Михоэлсе, она думала о пер-
вой: «Блажен муж». Он символизировал для нее
«неоспоримую определенность естественного зако-
на: как ветви дерева покрываются листвой и согре-
ваются деревом под весенним солнцем, а потом
дрожат и печалятся вместе с ним на холодном вет-
ру, и поднимаются дымом вместе с ним, когда дере-
во швыряют в огонь... Вы знаете, он не предаст вас,
потому что он никогда не предавал себя и свой
мир».
В январе 1948 года советская пресса сообщила,
что Соломон Михоэлс погиб в автокатастрофе. На
449
Кэти Диамант
самом деле он был убит по приказу Сталина, кото-
рый начал свою собственную кампанию против
евреев. В февральском номере «Лошн ун лебн» До-
ра опубликовала некролог под заголовком «Соло-
мон Михоэлс, еврей». В память о нем Дора пере-
смотрела свои собственные взгляды на духовные
вопросы, касающиеся ее ассимиляции в западную
культуру и нежелания или неспособности идти
вперед и навсегда оставить позади прошлое. С
конца войны Дору с новой силой стал мучить во-
прос: «Ассимиляция — это верный путь или оши-
бочный?»
Лондон
1949 год
Ежегодный бюллетень школы в Йеланде выходил
весной, и в нем среди новостей была следующая ин-
формация: «Марианна Ласк на Рождество остава-
лась в больнице (Пембери, недалеко от Танбридж-
Уэллса, графство Кент); она лежит там с июня.
Пишет с отвагой и надеждой, сообщая, что доктора
и сестры к ней очень добры. У детей там есть учи-
тель, поэтому они могут продолжать обучение, кро-
ме того, они занимаются рукоделием».
Дора посещала Марианну каждую неделю. По
субботам Оттилия с мужем отвозили Дору в Пембе-
ри на свой машине. У нее к этому времени уже бы-
ло две дочери — Дорин и Памела. Иногда они вмес-
те с Дорой ехали всей семьей, чтобы повидаться с
Марианной.
Марианне уже исполнилось пятнадцать, но во
многих отношениях она была невинна, как ребе-
нок. В Кенте она оставалась в больнице два года.
450
Последняя любовь Кафки
Там, на больничной койке, она повзрослела. Ма-
ленький больничный мирок оказался благом для
нее, позволяя избегать внешних контактов. Это
было спокойное место, где она познавала мир по
книгам.
Жизнь Доры все время сопровождалась печа-
лью и утратами, а также постоянным страхом поте-
рять свою дочь. Еврейская культура на идише, не-
способная выжить в послевоенном мире, исчезала
на ее глазах. С началом атомного века старый мир
идиша потускнел и стал медленно умирать. Дора
писала, что ощущает себя «участницей отчаянной
борьбы за сохранение той частицы искренности и
чистоты, которой мы обладали».
Рождение еврейского государства не помогло
делу идишистов. Израильтяне говорили на иври-
те — возрожденном и усовершенствованном древ-
нем языке избранного народа, который должен был
стать языком будущего. Писатели Израиля презри-
тельно относились к идишу, считая его старомод-
ным жаргоном гонимого народа.
В актовом зале Уайтчепела Дора продолжала бо-
роться «против забвения». Она призывала еврей-
скую общину проявить творчество и искать художе-
ственные способы самовыражения. Дора никогда не
переставала бороться за идиш, вспоминала Марта
Робер, которая впоследствии получила известность
как переводчица Кафки на французский язык. Дора
организовывала и проводила «конференции, встре-
чи, чтения, концерты, в которых она переодевалась
в соответствующие костюмы и читала несколько ро-
лей, декламировала, участвовала в пантомимах, пе-
ла и заставляла весь зал петь — все для того, чтобы
451
Кэти Диамант
люди вспомнили почти забытые эмоции. Ею руко-
водило острое чувство, связанное с осознанием то-
го, что, хотя еврейской Польши, которую она оста-
вила в юности, больше не существует, она навсегда
останется в ее памяти».
Дора взвалила на себя трудную задачу, писала
Робер, «задачу, которая однажды окажется никому
не нужной, но в то время была необходимой: спасе-
ние языка идиш, которому угрожала смерть. Ей ка-
залось, что поэзия и проза на идише были лишь ча-
стью той истины, которую ей хотелось сохранить и
передать».
Видеть, как старела аудитория, понимающая
идиш, и как все меньше появлялось новых артис-
тов, игравших на нем, было и удручающе и печаль-
но. Но, как говорила Дора: «А что тут поделаешь?
Бери, что дают, и не надо пожимать плечами. В
конце концов, душа должна оставаться живой.
А вы сдаетесь. И это самое печальное в нашем уст-
ремлении».
Тремя годами позже, в 1952 году, в Тель-Авиве,
два человека гуляли по пляжу, говоря о Доре и рас-
сказывая друг другу, как они с ней познакомились.
Одним из них был еврейский писатель Мендл
Манн, который хотел написать о ней. Вторым был
человек, утверждавший, что беседовал с Дорой по
поводу одной из рукописей Кафки и однажды видел
ее на сцене в Уайтчепел. Его описание этой встречи
было достаточно мелодраматичным.
Она стояла перед занавесом и читала путаную одно-
актную пьесу. В заполненном наполовину зале сидели
пожилые евреи из Уайтчепела. Дремлющие старики в
темных костюмах с просторными жилетками. Женщи-
452
Последняя любовь Кафки
ны с двойным подбородком, закрытые вуалями. Один
человек в первом ряду достал из кармана большие ча-
сы с римскими цифрами на циферблате и поднес их к
глазам. Серебряная цепочка звякнула и тихо опусти-
лась. Темный потолок, тяжелые кресла поглощали го-
лос Доры, и я не мог понять, о чем она говорит. Я ушел
посредине ее выступления. Мои шаги эхом разноси-
лись в полупустом зале. В коридоре я оглянулся — мне
показалось, что меня кто-то держит и не хочет выпус-
кать из темноты.
Несмотря на то что молодые люди часто покидали
зал, Дора продолжала организовывать лекции,
концерты и спектакли, писать рецензии и обзоры
для «Лошн ун лебн». Один концерт, на который
она с большим удовольствием написала отзыв, со-
стоялся в январе 1949 года в Народном дворце.
Ханни Лихтенштерн выступала под своим сцени-
ческим псевдонимом Ханна Метцгер и исполняла
еврейские народные песни, которые, по словам
Доры, «были встречены залом с большим энтузи-
азмом». Дора писала, что подробно разберет пре-
восходное, талантливое выступление Ханни Метц-
гер, чей прогресс на ниве исполнения еврейских
народных песен с первых ее шагов происходил на
глазах Доры. На самом деле именно Дора зарони-
ла в Ханни семя, которое теперь цвело пышным
цветом.
«Она не знала идиша и музыке училась в обыч-
ной школе, — писала Дора. — Но, работая с ней, я
не переставала удивляться той легкости, с которой
она осваивала еврейское произношение и жесты.
Еврейские слова для нее были своего рода инстру-
ментом с богатым звучанием, который долгое вре-
453
Кэти Диамант
мя стоял забытый своим владельцем, но вдруг ожил
и заговорил, как прежде, почувствовав на себе
пальцы хозяина. Какой-то архаический природный
процесс вернул ее к истокам».
Дора и Ханни виделись очень редко. Ханни была
уже матерью, воспитывавшей пятилетнего сына
Давида, занималась пением, преподаванием и еще
сопровождала мужа в синагогу на Белсайз-сквер,
где он был органистом. Другой причиной, по кото-
рой они редко встречались, была ревность ее мужа.
Он ревновал ее к Доре, признавалась Ханни в 1990
году: «Я проводила с ней слишком много времени и
была о ней очень высокого мнения. Когда я сказала
ей об этой ревности, то в ответ услышала, что Па-
уль слишком большой собственник. Но она вела се-
бя безупречно — никогда не была назойлива. Она
понимала человеческую природу и всегда делала
скидку на нее».
Дружба между Дорой и Марианной Штайнер
развивалась очень быстро после их столь эмоцио-
нальной встречи в конторе компании по недвижи-
мости. Впервые чета Штайнеров пришла к Доре
отобедать зимой, как вспоминала потом госпожа
Штайнер. «В ее комнате с бедной обстановкой печь
была раскалена, но холод все равно ощущался. До-
ру, похоже, это не волновало: «Посидите пока в
пальто, скоро комната нагреется». Раздеваться они
не стали, но и теплее не становилось. Я заметила,
что одно из окон было открыто. Наверное, оно бы-
ло разбито, а у Доры не было денег, чтобы его почи-
нить, поэтому я ничего не сказала. Мы сидели, дро-
жа, наверное, целый час, пока Дора вдруг не
воскликнула: «Я забыла закрыть окно!» Очень ха-
454
Последняя любовь Кафки
рактерно для нее. Она была настолько обрадована
и взволнована встречей, что и не подумала о том,
что пора закрыть окно».
Штайнерам понравилось у Доры. «Она была
очень оживлена, — говорила госпожа Штайнер, —
тут же переходила от слез к смеху и наоборот. И
просто излучала радушие. Когда моя кузина, живу-
щая в Канаде, приехала повидать нас, Дора сразу
же подарила ей платье, которое сшила на продажу.
У нее никогда не было денег, но, когда она пригла-
шала нас к себе, на столе всегда были бутерброды,
пирожные и фрукты».
Когда госпожа Штайнер предлагала Доре день-
ги из гонораров Кафки, она их принимала: можно
было дать Марианне все, в чем та нуждалась, и са-
ма Дора могла отложить немного на поездку в Из-
раиль.
В Израиле ее брат Давид Диамант делал что
мог, чтобы ей помочь. Шурин Давида, Дов Гольд-
ман, один из основателей кибуца Мишмар ха-
Шарон неподалеку от Нетании, знал Мордехая
Намира, руководителя влиятельной израильской
Федерации труда, который, помимо этого, был
послом Израиля в СССР. Давид и Дов убедили На-
мира пригласить Дору в Тель-Авив, чтобы обсу-
дить перспективы издания сочинений Кафки, уже
известного в Израиле, на иврите. В конце концов,
Доре было послано приглашение выступить в
Тель-Авиве в качестве гостьи города, причем ви-
зит должен был завершиться официальным при-
емом.
Дора едет в Израиль! Она планировала отпра-
виться в октябре или ноябре и остаться до конца
455
Кэти Диамант
года или даже дольше. Весь год Дора регулярно,
почти каждый месяц, переписывалась с Максом
Бродом. Отрывок из одного ее письма, написанно-
го в августе, был опубликован немецким журна-
лом в 1988 году в примечании к статье о том, как
Кафка и Дора встретились на балтийском побере-
жье. Остается загадкой, как автору удалось прочи-
тать это письмо, адресованное Максу, если весь
архив Брода исчез. «Мне все это кажется до сих
пор неправдоподобным, — писала Дора. — Я толь-
ко начала понимать, как неописуемо рада пред-
стоящей встрече с тобой. Я так грущу без Франца.
Тоска по нему за все эти годы так сгустилась, что я
ощущаю себя беспомощной перед этим чувством.
У Франца была мечта со своим ребенком отпра-
виться в Палестину. Теперь у меня есть ребенок —
но без Франца, и я еду в Палестину — но без него.
Но билет туда будет куплен на его деньги. Хотя бы
это».
Израиль
Октябрь—ноябрь 1949 года
В восьмидесятые годы Браха Плоткин до сих пор
помнит, как она расстроилась, что не смогла при-
сутствовать на приеме в честь Доры в Тель-Авиве.
Ей кажется, что по меньшей мере пятьдесят членов
кибуца Мишмар ха-Шарон, расположенного в пяти
километрах от Нетании, отправились в Тель-Авив,
чтобы присутствовать на лекции Доры и приеме в
ее честь. Дов Гольдман собрал группу людей, вы-
ходцев из Бендзина, которые знали Дору или ее се-
мью до войны. Браха не встречалась с Дорой, но
она знала ее семью. Еще девочкой она влюбилась в
456
Последняя любовь Кафки
Тувию, старшего сына Давида, который, как и она,
родился в 1919 году. Когда немцы оккупировали
Бендзин, Тувии было двадцать лет. Во время ликви-
дации гетто в 1943 году его отправили в Освенцим.
Сестра Брахи видела его там. «На нем не было шля-
пы, которую он всегда носил, — вспоминала она, —
голова его была выбрита, пейсы отрезаны». Позд-
нее сестра Брахи «видела процедуру селекции, ког-
да он попал в команду, которой была уготована
смерть».
Дора уехала из Бендзина еще до того, как роди-
лась Браха. Однако Браха выросла на рассказах о
ней. Часть этих историй она слышала от Давида Ди-
аманта: «До войны Дора хотела стать актрисой, —
рассказывала Браха, вспоминая одну из таких исто-
рий. — Ее отец, Гершель, не хотел отпускать ее в
большой город, но она собрала свой чемоданчик и
сказала, что уезжает. Отец сказал ей, что, если она
уедет, он станет сидеть по ней шиву — порвет на се-
бе рубаху и будет оплакивать ее как покойника. Но
она все равно уехала».
Браха говорила, что Давиду очень не хватало се-
стры, и он всегда хотел ее повидать. «Он считал се-
бя ее должником, потому что не сделал ничего, что-
бы ее вернуть или хотя бы помирить с отцом».
В Израиле Дора почувствовала себя дома. «При-
езд туда наполнил ее чувством, похожим на то, с
каким человек возвращается с войны», — позднее
писала ее дочь Марианна. Интерес к Кафке в Изра-
иле, понимание его творчества тронуло Дору до
глубины души. Как она сказала французскому жур-
налисту, эти еврейские иммигранты «приехали в
свою солнечную страну из ада не менее страшно-
457
Кэти Диамант
го, чем тот, который придумал Кафка». Они вос-
принимали Кафку совсем не так, как европейцы,
для которых он был «разочаровавшимся неврасте-
ником». По мнению Доры, в Израиле Кафку вос-
принимали намного правильней — «как старшего
брата, который помог им своей отвагой и яснос-
тью видения».
Друзья Кафки — Макс Брод в Тель-Авиве и Фе-
ликс Вельч в Иерусалиме — радушно принимали
Дору во время ее, «увы, слишком короткого пребы-
вания в Израиле», как написал Брод. Он организо-
вал в ее честь «вечер с Дорой Диамант в «Габиме» —
легендарном театре, ведущем свою историю из
России» и выступил на нем со вступительным сло-
вом. Феликс Вельч записал многое из того, что Дора
рассказала во время выступлений и частных бесед
о своей жизни с Кафкой, и на основе своих заметок
написал на французском языке статью, озаглавлен-
ную «Беседы с Дорой Димант».
По свидетельству Брода, Дора его часто навеща-
ла в Израиле. «Во время одного из визитов я ей стал
читать отрывки из рукописи Яноуха». Макс полу-
чил рукопись от Густава Яноуха года три назад, но
забыл про нее, и она пролежала все это время среди
его бумаг на столе, пока его секретарь Эсфирь Хоф-
фе «не взяла на себя смелость самостоятельно озна-
комиться с рукописью». Брод писал: «Я был пора-
жен богатством материала, с которым столкнулся и
который однозначно и недвусмысленно нес на себе
печать удивительного гения Кафки. Внешность
Кафки, его манера говорить, выразительность и
скупость жестов, мимика — все это было воспроиз-
ведено с такой живостью, что мне показалось, слов-
458
Последняя любовь Кафки
но мой друг неожиданно ожил и только что вошел в
комнату. Я снова слышал, как он говорил, видел его
живые, сияющие глаза, глядевшие на меня, ощу-
щал его спокойную, слегка грустную улыбку и был
покорен его мудростью».
Дора отреагировала на рукопись так же, как и
Макс. «Она тронула ее так же, как и меня, — сооб-
щал Брод. — Она тоже разглядела неподражаемый
стиль и образ мыслей Кафки во всех беседах, кото-
рые сохранил Яноух. Она тоже как бы снова встре-
тилась с Кафкой».
В Израиле Дора почти каждый день испытывала
на себе тепло, исходившее от Кафки, даже в самых
неожиданных местах. Рабочий-дорожник остано-
вил ее, чтобы рассказать, как ему нравится творче-
ство Кафки. В его «домике было все его богатст-
во — прекрасная коллекция книг Кафки». В другой
раз, когда она посещала кибуц, вокруг нее собра-
лось «двадцать пять любителей Кафки» вместо
ожидавшихся четырех-пяти ее родственников. По
иронии судьбы, человеком, который пришел, что-
бы «выразить величайшую радость оттого, что сно-
ва видит Дору», оказалась Тиле Рёсслер. Прошло
четверть века с тех пор, как Тиле, в то время еще
подросток, искавший совета и любви Кафки, при-
ходила к ним в их берлинскую квартиру.
Дору вдохновлял и волновал вид людей, «кото-
рые некогда должны были поступаться собой и ис-
пытывать унижение, а теперь утверждались в жиз-
ни как свободные люди, которые уже не могли
потерять себя». Она видела и новые возможности
для себя. Для нее еще ничего не было потеряно —
ведь другие, намного старше нее, начинали в Из-
459
Кэти Диамант
раиле свою жизнь заново. Для Марианны тоже бу-
дет неплохо чувствовать силу израильской моло-
дежи, которая посвящала свою жизнь возрожде-
нию и защите страны, становясь ее неотъемлемой
частью.
Пока Давид ей не рассказал, Дора не знала, что
ее сестра Сара тоже живет в Тель-Авиве. После рож-
дения своей племянницы в Германии Дора потеря-
ла всякую связь с Сарой и даже сказала кому-то, что
та исчезла. И вот она нашла свою единственную се-
стру, что сделало ее путешествие в Израиль полным
триумфом.
Никаких слов не хватит, чтобы описать ту ра-
дость, которую испытала Сара Баумер, вновь уви-
дев сестру. Фотографии, которые хранились в ее
маленьком альбоме — Дора с Марианной и Наха с
Фриделе, — помогли Саре выжить в лагерях. Когда
она снова встретилась с Дорой, в сердце и душе Са-
ры возродилась надежда. В интервью, которое она
дала в 1999 году в Лондоне, Сара, которой тогда бы-
ло семьдесят семь лет, сказала: «Наши отношения
за время ее пребывания в Израиле окрепли. Мы
очень быстро сблизились. Мы чувствовали, что на-
ши души объединились, и думали, что уже никогда
не расстанемся и проживем остаток жизни вместе,
в Израиле».
Сара подчеркивала, что Дора любила Израиль.
«Она была ганц мешуге от Израиля, совсем сошла с
ума от него. Все в нем ей нравилось, и она ни разу
не сказала о нем дурного слова. И все время тверди-
ла о том, как она вернется. Ей нужно было уехать —
ведь в Англии оставалась ее дочь Марианна. Дора
поехала в Англию, чтобы забрать Марианну, а по-
460
Последняя любовь Кафки
том вернуться. Она уезжала с мыслью о возвраще-
нии».
По словам Сары, Дора очень сожалела, что у нее
не было общих детей с Кафкой. «Дора продолжала
любить Кафку великой любовью. Она постоянно
хотела говорить о нем. И она действительно хотела
от него ребенка. В Израиле она сказала мне, что
мир бы озарился новым светом, если бы она родила
ребенка от Кафки». Когда Сара попросила объяс-
нить ее слова, Дора ответила, что «такой ребенок
был бы подарком всему миру».
Дора остановилась в доме, где проживали Давид
со своей семьей и еще одна супружеская пара из
Болгарии, которые еще и месяца не пробыли в Из-
раиле. Цви, племянник Доры, оказался здоровым,
красивым, подвижным мальчиком двух лет. Он был
окружен любящими его членами семьи со стороны
матери — четыре родственника Бранки, пережив-
шие войну, жили со своими детьми в том же квар-
тале Яффы.
Давид Диамант осваивался в Израиле с трудом.
В Германии и Польше он был успешным предпри-
нимателем. За четыре послевоенных года в Герма-
нии он открыл несколько предприятий по обслу-
живанию американских военных в Мюнхене. Все
они, включая ресторан с живой музыкой и пункт
по обмену валюты, процветали. В 1947 году он со
всеми своими родственниками, включая двух бра-
тьев и двух сестер Бранки, а также няню Цви, пере-
ехал в просторную шестикомнатную квартиру в
Мюнхене, которая раньше принадлежала какому-
то важному нацисту. Израильская экономика ис-
пытывала трудности, потому что страна отдавала
461
Кэти Диамант
все силы борьбе за существование, и Давид здесь
не мог повторить свой успех. Он купил грузовичок
и стал поставлять товары для продовольственных
магазинов. Товары эти, в том числе готовые про-
дукты, например маринованные огурцы и различ-
ные соленья, он приобретал у фермеров и прода-
вал розничным торговцам. Вместе с ним иногда
ездил Зелиг.
Зелиг Бессерглик приехал в Израиль в 1949 году
из Мюнхена вместе с Бранкой и Давидом и жил с
ними, пока в 1959 году не перебрался в Нью-Йорк.
Там, в Бруклине, он живет до сих пор. В интервью,
которое он дал в 1999 году, Бессерглик сказал, что
не забыл своего шурина. «У него я научился вести
дела, — сказал Зелиг. — Все говорили ему: «Купи
дом!», а он отвечал, что купит дом позже, а сначала
должен вложить деньги в какое-нибудь дело. Не бу-
дет же он есть стены своего дома».
Давид был очень умен. Зелиг вспоминал: «Он
был как юрист. Все шли к нему, и он решал их про-
блемы. Он умел общаться с людьми. И еще он был
ученым человеком, говорил на идише, иврите,
польском и немецком. Все приходили к нему за со-
ветом, и я тоже. Он был как раввин. Но только
больше не молился, не читал Тору. Я спрашивал у
него почему? И он ответил, что веру у него отняли
нацисты».
Тем не менее Давид продолжал по субботам хо-
дить в синагогу. Цви вспоминал, как отец, который
умер перед его бар мицвой, водил его по субботам
по разным синагогам. Даже если Давид и верил,
как он говорил Дову, что «Бог умер», то он все же
462
Последняя любовь Кафки
хотел, чтобы его сын знал еврейскую традицию и
религию и сам мог принять решение.
Давид был хорошим отцом своему единственно-
му оставшемуся в живых сыну, как считал Зелиг.
«Когда Цвика хотел пойти поиграть на улицу, Давид
говорил ему: нет, сначала приготовь домашнее за-
дание. Цвика рассказывал, что отец учил его играть
на аккордеоне, чтобы, когда он подрастет, у него
отбоя не было от девушек».
Прожив целый месяц у Давида, Дора переехала
в дом Сары, разделив комнату с ее трехлетней доче-
рью Гителе, которую на иврите звали Това. Став
взрослой, Това вспоминала, что с приездом Доры «в
доме словно солнышко взошло», тогда как до этого
она ощущала свое «домашнее сиротство». Присут-
ствие в доме Доры заглушило у Товы боль от того,
что у нее не было ни бабушки, ни дедушки, ни тети,
ни дяди — не было большой семьи. Говоря речь на
могиле Доры в 1999 году, Това вспоминала свою
«тетушку», тепло ее любви и оптимизм, который
она излучала. Она вспоминала, как Дора ей расска-
зывала сказки, пела колыбельные и целовала на
ночь. Она не забыла, как шла по улицам к дому Бро-
да, держась за руки матери и Доры.
Дора рассказала Максу Броду о своей сестре Са-
ре, которая, зажигая по субботам свечи, повторяет
в своей молитве «имена всех своих родственников,
погибших в Катастрофе». Брода это очень тронуло,
и он захотел с ней встретиться. Однажды вечером
Дора привела Сару и Тову в дом к Максу, где они си-
дели и пили кофе и говорили о тех страданиях, ко-
торые принесла Катастрофа их семье.
463
Кэти Диамант
Прожив с семьей Сары месяц, Дора на некото-
рое время перебралась в старенький деревянный
дом на задворках улицы Яркой, всего в нескольких
шагах от пляжа. Это был дом старика, сына которо-
го Дора когда-то любила в Бендзине. В этом доме к
ней наведался один автор, писавший на идише. Его
звали Мендл Манн. Он хотел написать о ней, и она
согласилась с ним встретиться. Его мрачное эссе под
названием «Жена Франца Кафки» сначала было
опубликовано на идише, а в 1969 году переведено на
английский язык. Оно было основано на впечатле-
ниях от этой встречи, которые оставили глубокий
след в его душе.
Когда Манн открыл дверь деревянной хибары,
где она жила, «та заскрипела. Стекла в доме неплот-
но сидели в рамах и поэтому дребезжали. У стены,
оклеенной дешевыми обоями, стояла железная кро-
вать, на которой лежал рыжебородый старик». Его
старческие руки с побелевшими костлявыми паль-
цами дергались.
— Я хочу видеть мадам Дору. Я не ошибся адре-
сом? — спросил Манн.
— Не ошиблись, — ответил старик. — Она ско-
ро будет. — И для убедительности кивнул голо-
вой.
Старик глядел на вошедшего «большими непо-
движными глазами». Манн описал комнату, брон-
зовые подсвечники, фотографии на столе, старое в
черной раме зеркало, в котором если что и можно
было разглядеть, так это «желтый лик умирающей
эпохи». Он услышал шаги, и появилась одетая в
темное женщина.
464
Последняя любовь Кафки
«Она обратила на меня серое, печальное ли-
цо, — писал Манн, — ив комнате стало нестерпимо
тихо... Затем она подняла глаза, и в ее зрачках
вспыхнул яркий свет. Она была небрежно одета,
темные волосы растрепаны ветром. На выпуклом
лбу были заметны морщины. Лицо вдовы в первую
неделю траура. Она несла свою печаль столь же ес-
тественно, как ночные облака несут на себе туск-
лый свет заходящей луны».
Он извинился за неожиданный приход.
— Все в порядке! — сказала она. — Меня преду-
предили о вашем приходе.
Голос показался Манну печальным. «Так гово-
рят люди в поле под дождем, когда урожай еще не
до конца убран».
— Вы мадам Дора?
Дора улыбнулась, впервые с тех пор, как вошла,
и эта улыбка совершенно изменила ее лицо. «Не-
большие морщины на лбу разгладились, и я вдруг
увидел, как она становится кокетливой, что в немо-
лодой женщине не лишено обаяния. Опытный жен-
ский взгляд внимательно следил за моим лицом».
Манн заговорил о жаре и спросил, не найдет ли
она немного времени для беседы. «Она еще раз по-
пыталась улыбнуться. Я вдруг испугался. Мне захо-
телось тут же уйти. Но в то же время что-то притя-
гивало меня к этой женщине».
Он не хотел сам произносить имя Кафки, ожи-
дая, что это сделает она. Но Дора молчала. После
некоторой паузы он сказал:
— Простите меня, вы позволите мне произнес-
ти имя и начать открытый разговор? — Дора кив-
нула. — Вы жена Франца Кафки?
465
Кэти Диамант
Дора только «закрыла глаза, и морщинки на ее
лбу нервно задвигались». Манн поднялся, извинил-
ся и пошел к выходу.
— Не уходите, молодой человек, — остановила
его Дора. — Подождите минуточку, я скоро вер-
нусь.
Она вышла из комнаты, и Манн слышал, как она
хлопотала в кухне с чаем. Затем скрипнула боковая
дверь. Через некоторое время Дора вернулась. Она
села в плетеное кресло лицом к нему. На ней была
та же черная блузка и темная юбка, но Манн заме-
тил, что теперь на ее лице «виднелись следы пудры,
а к блузке приколота серебряная брошь».
— Вижу, вы удивлены тем, что, я живу в этой
развалюхе, — сказала Дора. — Я остановилась
здесь всего на несколько дней. Этот пожилой че-
ловек — отец моего давнишнего польского друга,
который живет в кибуце. Его сын и я были друзь-
ями сначала в Польше, а потом в Берлине. Затем
появился Франц. Если бы не эта встреча, то я дав-
но бы жила со своим другом в Израиле. Он вино-
дел из Галилеи. Мы не виделись уже многие годы.
Его неожиданный отъезд из Берлина и мой при-
езд сюда взаимосвязаны, — таинственно добави-
ла Дора.
Если бы не эта судьбоносная встреча с Фран-
цем, — продолжала она, — все бы сложилось по-
другому. Я часто представляю себя в полях Галилеи.
Но все обернулось иначе — маленькая комнатка в
бедном квартале Берлина. Керосиновая лампа на
письменном столе. Франц любил писать при свете
керосиновой лампы. Вы хотите знать, как все нача-
лось? — театрально спросила Дора. Манн задумал-
466
Последняя любовь Кафки
ся, взяв ее за руку, словно стараясь придержать чер-
ный экипаж, понесшийся по ночной улице.
Будто рассказывая сказку, Дора стала выстраи-
вать сцену на площади, где растут старые каштаны.
Себя она изобразила как «молодую учительницу,
выпускницу школы Фребеля, в окружении детей...
Человек, проходивший по площади, остановился, и
они — юная учительница и молодой человек — об-
менялись взглядами. В свидетели она может при-
звать детей и только ставшие набухать весенние
почки.
Монолог Доры в изложении Мендла Манна —
это торжественная ода, продукт метафорической
фантазии этой женщины и уникальной восприим-
чивости молодого слушателя.
Это было началом. Все отразилось в наших встретив-
шихся взглядах — и зарождение, и ощущение конца.
После этого мы гуляли с Кафкой, присутствовали на
всех заседаниях вечного суда. Я поднималась по узким
ступеням, меня сжимали мрачные стены в бесконеч-
ном полумраке коридоров. Мы бились головами о низ-
кие потолки. Я заливала керосин в лампу и обжигала
пальцы, поправляя фитилек. Нет, сгорал не только фи-
тиль! Я так и не смогла покинуть сотворенный им мир!
Он был реален! И он существует до сегодняшнего дня.
Его хотят отполировать, приукрасить. Но в той крохот-
ной комнатке, при свете керосиновой лампы он от-
крывал настоящий мир. Каков он есть! Вы видели за-
блудившихся людей на улицах городов по всему миру?
Да вы сами разве не блуждали? А здесь мне хорошо, в
этой комнатке с бронзовыми подсвечниками, отстаю-
щими от стен обоями и зеркалом в черной раме. Вот
истинное лицо мира! Прочее — лишь попытки отбе-
467
Кэти Диамант
лить, приодеть ложь в дешевом спектакле бродячего
театра.
Дора подошла к старику и взяла его за руку:
— Отец моего друга родом из Восточной Евро-
пы. Уже сорок лет он живет здесь. Когда я гляжу на
него, я вижу Прагу. Так же выглядел отец Франца.
Везде, где мне приходится бывать, я вижу этот
мрак. Я двигаюсь по лабиринту лестниц и дверей и
узеньких двориков. — Дора изучающе посмотрела
на молодого человека, как бы всесторонне его оце-
нивая, втягивая в игру и подсмеиваясь: — Я где-то
уже видела вас. Это не вы приходили к Кафке со
стопочкой своих стихов? Может быть, вы расклани-
вались с нами на пражских улицах? Разве не вы ос-
танавливались перед испуганным молодым челове-
ком, заикаясь и говоря что-то о красоте и вечности,
когда улица погружалась во мрак? Нет? Хотите ска-
зать, что это были не вы? Не важно! Это не имеет
никакого значения. Но я вас все равно знаю. Так же
как знаю каштаны, которые цветут и опадают. —
Дора засмеялась, но Манн не поддержал ее. — Не
сердитесь, — сказала она, не переставая смеять-
ся, — я не хотела вас обидеть.
Она прикоснулась к нему. Он почувствовал хо-
лодные пальцы на своей руке и отдернул ее. Он был
обижен. Она отнеслась к нему просто как к челове-
ку в зрительном зале. «Все это она уже говорила не в
первый раз, — записал он. — Так говорят со сцены,
чувствуя за своей спиной занавес. Им нравятся те-
ни, которые рождаются от света рампы. Это создает
для них иллюзию живых людей». Он покинул Дору
почти сразу и больше с ней никогда не виделся.
468
Последняя любовь Кафки
Эйн-Харод, Изреельская долина, Израиль
Январь 1950 года
Великая долина Изреельская — место многочис-
ленных библейских сражений, однако вид ее не на-
талкивает на мысли об Армагеддоне. Когда Дора
впервые увидела богатую, плодородную долину, ко-
торая тысячелетиями служила основным путем
между Средиземноморьем и Галилеей, она ей пока-
залась раем на земле. Но долина эта не всегда была
такой. Когда первая группа поселенцев появилась в
Эйн-Хароде, чтобы создать кибуц у подножия горы
Гильбоа, вся местность представляла собой маля-
рийное болото. Давид Малец приехал со второй
группой новоселов, которые долгие годы работали
не покладая рук без электричества, водопровода
или медицинских учреждений. Жизнь обходилась
жестоко с первопоселенцами, и кладбище кибуца
возникло еще до того, как были возведены первые
постоянные жилые здания. Большая столовая с кух-
ней — сердце кибуца — была построена в 1929 году.
Когда Дора приехала в Эйн-Харод в 1950 году, она
оказалась в быстро развивающемся коллективе,
насчитывавшем тысячу членов, которые вместе ра-
ботали, жили, отдыхали и растили детей, воплощая
тем самым идею социализма. Сегодня кибуц Эйн-
Харод окружен шестью национальными парками и
заповедниками и протяженными возделанными
полями.
Встреча Доры с Давидом Малецом, ее первым
учителем иврита из Бендзина, оказалась теплой и
запоминающейся. Казалось, что в их дружбе и не
было столь продолжительного перерыва, на какое-
то время они даже забыли о тяжелых утратах, кото-
469
Кэти Диамант
рые понесли их семьи за эти годы. Малец и его семья
счастливо избежали Катастрофы, но не ненависти к
евреям. Его единственный сын Рафаэль погиб в 1948
году в Войне за независимость.
Через полвека после визита Доры в Эйн-Харод
об этом событии хорошо помнили две дочери Дави-
да Малеца от второй жены — Рахумы. Рене было
тогда пятнадцать, а Ноге одиннадцать. Пятьдесят
лет спустя обе сестры живут в Израиле и рассказы-
вают, как Дора гостила у них в доме. Она привезла
с собой два подарка — две блузки из джерси, кото-
рые сама сшила.
Дора произвела на них сильное впечатление.
«Она жила у нас в гостях месяца полтора или два, —
рассказывала Нога в интервью в 2000 году, — и все
время оставалась милой, веселой и дружелюбной.
Невысокого роста, улыбчивая. У нее была белая
гладкая кожа, а каштановые волосы гармонирова-
ли с цветом глаз. Я любила слушать, как она смеет-
ся — это был молодой, почти девический смех. От
нее исходил свет. На иврите есть для этого слово —
коренет. Казалось, она светилась. И я, и моя сестра
это хорошо помним».
Лучше всего Нога запомнила, как Дора ее выде-
ляла из остальных. «Мне казалась, что я ей действи-
тельно нужна. Когда я возвращалась из школы, а
мамы не было дома, Дора встречала меня у дверей
с особым радушием, с улыбкой и всегда интересо-
валась моими делами». Хотя обе девочки говорили
только на иврите, у них не было проблем в обще-
нии с Дорой, которая очень естественно и непо-
средственно перенимала язык.
470
Последняя любовь Кафки
В маленьком доме проживало несколько семей,
и Дора спала в комнате с девочками, иногда лишь
ночуя в большом старом гостевом доме на вершине
холма. Дора целыми днями любовалась рассветами
и закатами, зарослями акации, оливковыми деревь-
ями, пальмами, кипарисами и огромными цвету-
щими кустами олеандра, жасмина и бугенвиллей.
Чтобы не сидеть без дела, она иногда работала на
общей кухне.
В кибуце активно работали литературный клуб
и группы чтения, которые Малец основал за не-
сколько лет до приезда Доры. До того как стать учи-
телем, он работал трактористом и вставал в четыре
часа утра, чтобы писать. Так он написал несколько
книг, в том числе романов. Став учителем, он пре-
подавал литературу и филологию, а потом стал за-
ведовать школой. По словам Ноги и Оры Фейн, ко-
торая хранила архив Эйн-Харода с 1984 года, Давид
Малец был прекрасным учителем, умевшим вдох-
новить и заинтересовать учеников. Его первая кни-
га, «Молодые сердца», роман о современном ему
Израиле, стал первым реалистическим описанием
жизни кибуцников. Будучи весьма противоречи-
вой, эта книга вызвала живую дискуссию по вопро-
сам секса и межличностных отношений. Поскольку
сексуальная жизнь была свободной, о ней почти не
говорили. «В то время эти темы воспринимались
как порнография», — пояснила Фейн.
Один из кибуцников был членом кнессета и ез-
дил в автомобиле. Он пригласил Дору посмотреть
холмы у озера Киннерет. Рухама, Нога и ее юный
друг отправились вместе с ними. Нога вспоминала:
«Дора задавала много вопросов, у нее был более
471
Кэти Диамант
легкий характер, чем у моей мамы, и она часто сме-
ялась».
В январе 1950 года резко похолодало, и целую
неделю север страны был в снегу. Рухама Малец го-
товилась защищать магистерскую степень по лите-
ратуре в Еврейском университете Иерусалима, где
у нее была квартира, поэтому она пригласила Дору
пожить у нее. Рухама была на двенадцать лет моло-
же Доры, но значительно серьезнее. По словам ее
дочери, Рухама считала Дору очень неорганизован-
ной и пыталась заставить ее найти пропавшего му-
жа. Тем не менее ей нравилось быть в компании До-
ры, и часто они вместе заразительно смеялись.
Обе сестры помнят, что Дора была очень женст-
венна по сравнению с другими. В те дни в кибуце
«у женщин не было косметики, а Дора показывала
моей матери и сестре, как можно самому пригото-
вить косметические средства, — рассказывала Но-
га. — Дора привезла с собой из Англии необходи-
мые ингредиенты. Рена помогала ей растирать
огурцы, чтобы сделать крем для лица. Кроме того,
они делали маленькие кусочки мыла. Кремами и
прочей косметикой никто в кибуце не пользовал-
ся — тогда это было не принято. Но я помню, что
мама потом стала усердно их пускать в ход».
После почти четырехмесячного пребывания в
Израиле Дора вынуждена была уехать в Англию.
Она была полна решимости вернуться в Израиль
вместе с Марианной. Прощаясь с родственниками
и друзьями, она много раз обещала в скором време-
ни вновь приехать к ним. На прощание Макс пода-
рил Доре свою последнюю книгу с надписью: «С на-
деждой на твое быстрое возвращение». Сара и
472
Последняя любовь Кафки
Авраам помогли ей оплатить дорогу домой. В ответ
Дора оставила подписанную Максом книгу у Сары
на сохранение и подарила ей одну из двух фотогра-
фий Кафки в рамке, с которыми она приехала в Из-
раиль. Фотографии, которые она выбрала, были
сделаны в 1917 году, когда Кафке было тридцать че-
тыре. У него пышная черная шевелюра, легкая
улыбка на лице и проницательный взгляд. Так он
смотрел, когда его впервые увидела Дора.
Расставание с Эйн-Хародом было болезненным.
Это было место, где Дора хотела бы провести оста-
ток своей жизни. В гостинице она оставила целый
чемодан вещей, и там обещали сохранить их до ее
возвращения. В семье Малеца она оставила фото-
графию, похожую на ту, что она дала Саре. Второй
предмет, оставленный там, был самым ценным ее
сокровищем и единственной сохранившейся у нее
вещью Кафки. Когда гестаповцы забирали у нее его
письма, они не обратили внимания на щетку для во-
лос, которая лежала на туалетном столике. Она бы-
ла с ней и в России, и во время долгого путешествия
в Англию, и в лагере для интернированных. Она пе-
режила даже бомбардировки Лондона. Теперь Дора
оставляла ее как талисман, чтобы обязательно вер-
нуться. Беря с собой в Израиль щетку Франца, она
чувствовала, словно он сам посещает эту страну. До-
ра не хотела, чтобы он покидал этот рай.
Она держала свою драгоценность обеими рука-
ми. Дерево было легким и гладким. Золотые ще-
тинки уже осыпались там, где Франц чаще всего
держал ее руками. Она погладила щетку еще раз и
передала Рухаме, которая обещала сохранить ее до
возвращения Доры.
473
Кэти Диамант
22
Ожившее воспоминание
Кто познал всю полноту жизни, тот
не знает страха смерти*.
Франц Кафка. Из книги
«Разговоры Густава Яноуха
с Францем Кафкой»
Париж
Февраль 1950 года
Дора возвращалась в Англию через Францию. Она
приплыла в Марсель, а оттуда отправилась поездом
в Париж, чтобы там провести несколько дней перед
тем, как пересечь Ла-Манш. У нее была особая при-
чина для того, чтобы побывать в Париже: она хоте-
ла увидеть Жана-Луи Барро.
В сорокалетием возрасте Барро был в зените
славы. Французский актер и режиссер, который со-
здал себе имя, сыграв Гамлета, обрел мировую
известность благодаря роли мима в фильме «Дети
райка», вышедшем в 1945 году. После войны Барро
создал свою труппу при театре «Мариньи» в Пари-
же. Одной из его первых постановок стала инсце-
нировка «Процесса», которую по роману Кафки
сделал Андре Жид, нобелевский лауреат по литера-
туре за 1947 год. Роль Йозефа К., главного героя,
который однажды утром был арестован еще до то-
го, как успел совершить что-либо противоправное,
* Перевод Е. Кацевой.
474
Последняя любовь Кафки
Барро играл сам. Пьеса и рецензии на нее сделали
Кафку знаменитым во Франции, но спектакль, по
мнению кафковедов того времени, был поставлен
«имитаторами, а не истинными учениками». Бар-
ро и Жид сотворили «мелодраму» и добились «са-
мого популярного и самого пагубного искажения
героя Кафки», — утверждал искусствовед и иссле-
дователь творчества Кафки Хайнц Политцер. «У
Барро герой Кафки превратился в поблекшего пля-
суна на улице нашей печали, в очаровательно не-
уловимого Гамлета французского экзистенциализ-
ма послевоенной эпохи».
Николя Боди, французский эссеист и писатель,
присутствовал при встрече Доры и Барро. После
этого Дора согласилась дать интервью и «подарила
Боди несколько продолжительных бесед». Его ста-
тья на шести страницах под названием «Беседы с
Дорой Димант» была опубликована парижским ли-
тературным журналом в следующем, февральском,
номере. Боди начал со встречи последней любви
Кафки с легендарным актером и режиссером. «В
прошлую пятницу женщина без шляпки, чьи непо-
слушные волосы, похоже, всегда были открыты
солнцу, ветру и дождю, одетая в длинное, бесфор-
менное кирпичного цвета пальто, сшитое из тол-
стого грубого материала, прошла через фойе теат-
ра «Мариньи», — писал Боди. — Жан-Луи Барро тут
же принял Дору Димант и попытался ответить на ее
первый вопрос: «Почему вы из «Процесса» сделали
спектакль?» Он показал ей фотографии декораций
и сцен. Дора согласилась, что маска К. странно на-
поминает лицо Франца. Однако она посчитала, что
Барро, который был в том же возрасте, что и Кафка
475
Кэти Диамант
перед смертью, «слишком молод, чтобы интерпре-
тировать этот персонаж».
Барро принял критику и, в свою очередь, задал
вопрос: «Вы принесли две недостающие подписи?»
Боди считает, что Барро спросил совсем не это, но
поскольку его английский был недостаточно хо-
рош, то Дора поняла его именно так и на него и от-
ветила. Две недостающие подписи — это подписи
племянниц Кафки, Веры и Хелены, которые до сих
пор жили в Праге. Эти подписи были нужны для то-
го, чтобы Барро смог получать доходы от спектак-
ля, которые были заблокированы Обществом дра-
матургов. С 1948 года Чехословакия находилась под
контролем коммунистов, за «железным занаве-
сом», который отгораживал Советский Союз и его
сателлитов в Восточной Европе от западного мира.
Хотя Марианна Штайнер, племянница Кафки, жи-
вущая в Лондоне, уже подписала договор о переда-
че прав, политическая ситуация в то время была та-
кова, что получить подписи двух других племянниц
представлялось невозможным. Дора сказала, что
она не знает, как можно разрешить эту проблему.
«Кафкианская ситуация», — заметил кто-то из
присутствующих.
Боди следил за реакцией Доры. «Такие замеча-
ния на Дору не действуют, — отметил он. — Она
уже привыкла к всеобщему непониманию Кафки и
перестала обращать внимание на каждую из оши-
бок в отдельности: это было физически невозмож-
но. После более чем двадцати лет молчания она, од-
нако, решила помочь восстановить истинный
образ Кафки, открыть путь — или хотя бы тропку —
к пониманию его личности».
476
Последняя любовь Кафки
Дора хотела изменить представление о том,
что Кафке была чужда надежда. «Я убеждена, —
сказала она Боди, — что он не хотел, чтобы чита-
ющая его книги молодежь видела мир таким, ка-
ким он предстает в «Процессе» и «Замке». Он шел
своим путем, и только сегодня я понимаю, какие
страдания ему приходилось преодолевать, чтобы
подойти к основанию высокой стены, на которую
нужно забраться. Он бы ужаснулся, если бы уз-
нал, что его свидетельство постоянно цитируется
для того, чтобы доказать, что «Процесс» завер-
шится окончательным приговором, который не
подлежит обжалованию. Нет ничего более чудо-
вищного и оскорбительного для Кафки, чем ду-
мать о нем как о человеке, который пассивно —
пусть даже в мечтательной пассивности — при-
знал эксперимент с человечеством неудачей. Каф-
ка, демонстрируя абсурдность суда, никогда не те-
рял надежды на его возобновление. Он вел нас,
освобожденных от лжи, лучше вооруженных, на
штурм этой стены».
Дора пересказала свою историю Кафки Боди
примерно также, как она рассказывала ее Ж. П. Оде-
ну. «Дора не давала мне задавать слишком много во-
просов, — писал Боди. — Она сама их задавала и не
давала уклончивых ответов».
Боди был восхищен Кафкой — он прочел все
его романы и большую часть комментариев к ним
и почувствовал глубокую пропасть между обще-
принятым представлением о Кафке как об одержи-
мом, одиноком, отчужденном экзистенциалисте,
который лишен всякой надежды, и его портретом,
нарисованным людьми, которые знали Франца
477
Кэти Диамант
лично. «Его доброта и притягательность потрясали
всех, кто к нему приближался, — сказал Боди. — И
его друзья, и незнакомые люди одинаково подпа-
дали под его обаяние. Об этом говорят все. Осо-
бенно интересна Дора Димант. В ней ощущаются
возвышенность и благородство, которые бесспор-
но родились благодаря контакту с такой выдаю-
щейся личностью. Слушая ее, можно представить,
какие усилия предпринимал Кафка, чтобы найти
свой собственный жизненный путь. Образцовый
человек, не удовлетворяющийся частичными ре-
шениями, но ищущий лишь самые совершенные —
только такой мог пробиться к самой сердцевине че-
ловека».
«Слово «святой», — сказал Боди Доре, — очень
подходит к Кафке». Дора это слышала и раньше. В
Израиле Феликс Вельч спросил ее, почему «чело-
век, который разбирается в этих делах», сказал
ему, что Кафка был настоящий мекубаль, что на ив-
рите означает каббалиста высокого уровня, чело-
века, продвинутого в теории и практике еврейских
мистических традиций. Доре не нравились такие
вопросы. «Дора ответила, тщательно подбирая
каждое слово, — сообщал Вельч. — Она сказала:
“Мне об этом ничего не известно... Но может быть
это верно”».
На комментарий Боди Дора ответила, стараясь
не касаться этой темы: «Он слишком страдал от
страданий других. Он никогда не думал о том, что-
бы построить себе безопасную жизнь. Но это не де-
лало его пессимистом. Пессимизм — это отказ. Он
сродни компромиссу. Это бегство от борьбы. У Каф-
478
Последняя любовь Кафки
ки, наоборот, был неисчерпаемый источник жиз-
ненной силы и щедрости».
Почти все, кто задавал ей вопросы, не забыва-
ли спросить о духовной жизни Кафки. Это была
одна из первых тем, на которые она говорила с
Мартой Робер, парижской интеллектуалкой и со-
циалисткой, которая хотела переводить Кафку. В
статье, написанной после смерти Доры, Марта Ро-
бер утверждала, что «Дора не могла сообщить ни-
чего однозначного или нового тем, кто спраши-
вал ее о Кафке. Она была не способна дать ответы
на «фундаментальные» вопросы, которые ей регу-
лярно задавали, — например, об отношении Каф-
ки к религии. Она не смогла бы остаться похожей
на него — честной, щепетильной и скромной, —
если бы отвечала на такие вопросы без раздумий.
Когда кто-то слишком настаивал, то она разоча-
ровывала собеседника, говоря, что он неправиль-
но все понимает. Я полагаю, что она не только
удивляла, но и обижала некоторых людей, кото-
рые стремились поживиться слишком легкой
правдой».
Эдвина и Виллу Мюир, переводчиков Кафки
на английский язык, весьма занимал вопрос рели-
гиозности Кафки. Каждый раз при встрече с До-
рой они спрашивали ее, верил ли Кафка в Бога. И
Дора неизменно отвечала отрицательно. Это, по
словам Марты, «был скандальный ответ, не ли-
шенный озорства, если учитывать, что Кафка мно-
го размышлял над этой проблемой, однако в та-
ком ответе звучало ее предупреждение: мы не
можем начинать с того, что могло бы стать для
Кафки результатом его пути. Не говорите о Боге —
479
Кэти Диамант
где и когда он о Нем говорил? — но смотрите на его
жизнь, читайте его книги, разглядывайте их с неза-
мутненным вниманием, с предельной точностью,
и, если вы сможете это сделать (а это, как сказал бы
он сам, нелегко), то хотя и не получите ответа на
свой вопрос, но, по крайней мере, перестанете по-
ворачиваться спиной к тому, что на самом деле
ищете.
Если находился слушатель, который не задавал
очень сложных вопросов, то Дора могла говорить
часами, — подметила Марта. — Ей нужно было
высказаться. У нее всегда были наготове новые
подробности их жизни, которые она в свое время
не понимала. Она рассказывала анекдоты, исто-
рии из повседневной жизни, вспоминала про ка-
кой-нибудь телефонный звонок, расположение
мебели или письмо, к которому когда-то отнес-
лась как к игре, но которое сейчас обрело новое
значение».
«Игра, увлеченность игрой были неотъемлемой
частью того, что он должен был сказать, и посколь-
ку я действительно играла, то никогда не знала, иг-
рает ли он или остается серьезным», — рассказыва-
ла Дора Марте.
«Эпизод, который она могла вспомнить, неожи-
данно наполнялся смыслом и по плотности смысла
мог быть сравним с целой страницей текста Каф-
ки, — сообщала Марта. — Всем хотелось переска-
зывать истории, услышанные от Доры. Всем доста-
вался кусочек того, что Кафка имел в виду в своей
жизни и творчестве. Всем открывалась какая-то
часть правды».
480
Последняя любовь Кафки
Когда Марта Робер встретилась с Дорой в Па-
риже зимой 1950 года, Марте было тридцать четы-
ре года, и она была в начале своей блистательной
карьеры как переводчик Клейста, Фрейда и Каф-
ки. Ей понадобилось почти тридцать лет, чтобы
завершить психоаналитическую биографию Каф-
ки под названием «Одиночество Франца Кафки»,
которая была опубликована в 1979 году. Когда
Марта Робер умерла в 1996 году в возрасте восьми-
десяти двух лет, в некрологе, распространенном
Ассошиэйтед Пресс по всем мировым газетам, ее
называли «блестящим литературоведом и пере-
водчиком, получившим известность своими пере-
водами произведений Франца Кафки на француз-
ский язык. Страстно увлеченная лингвистикой и
психоанализом, госпожа Робер глубоко проника-
ла в смысл переводимых ею работ, стараясь оста-
ваться как можно ближе к оригиналу. Благодаря
этому ей первой удалось выявить влияние на Каф-
ку французского писателя Гюстава Флобера и ав-
стрийского пионера психоанализа Зигмунда
Фрейда».
За два года знакомства Марта и Дора стали доб-
рыми друзьями. После смерти Доры Марта Робер
оставалась ведущим специалистам по Кафке в Ев-
ропе, участвуя в работе редакционного совета не-
мецкого историко-литературоведческого издания
полного собрания сочинений Франца Кафки. За
свои переводы Кафки она получила высшие лите-
ратурные награды Франции. Когда в 1994 году вы-
шла последняя из тринадцати ее книг, Марта сказа-
ла: «Чтобы добраться до самой сути переводимой
фразы, необходимо знать, что любил автор».
481
Кэти Диамант
Лондон
Март 1950 года
Приехав в Лондон, Дора сразу стала «готовиться к
окончательному отъезду в Израиль», но Марианна
все еще находилась в больнице и по состоянию
здоровья ехать пока не могла. В очередном еже-
годном бюллетене школы в Йеланде сообщалось:
«Марианна Ласк все еще в больнице (Пембери, не-
далеко от Танбридж-Уэллса, графство Кент). Она
хорошо провела Рождество. Было шумно и весело.
Если вы когда-нибудь проводили Рождество в боль-
ничной палате, то должны знать, что это такое!
Она сейчас много занимается, чтобы получить ат-
тестат зрелости. Ее мать только что вернулась, про-
ведя три месяца в Израиле, который ей очень по-
нравился».
Пока Марианна болела, Дора не могла уехать. В
глазах английского правительства она и ее дочь так
и оставались беженцами без гражданства. Тем не
менее, по словам Штайнер, к ним хорошо относи-
лись, особенно это касается обучения и лечения
Марианны. «Поскольку Марианна была очень спо-
собной девочкой, к ней ежедневно приходил учи-
тель, который готовил ее к экзаменам. Она их сдала
на больничной койке».
Весной на лондонской сцене пошла еще одна
инсценировка «Процесса» Кафки, которая с трес-
ком провалилась. Увидев репетиции, Дора писала
Максу о том, как она огорчена игрой актеров. По-
сле премьеры она написала снова, похвалив все,
что только можно похвалить, и осторожно сооб-
щая главное известие о провале. Нужно сказать,
что инсценировку написал сам Макс. В конце
482
Последняя любовь Кафки
июня Дора получила письмо от секретаря Макса,
Эсфири Хоффе. Пытаясь организовать работу так,
чтобы Макс не отвлекался, Эсфирь взяла на себя
всю переписку. Она понимала, что не может заме-
нить Макса полностью и что такая ситуация мо-
жет кого-нибудь даже обидеть. Ее письмо было
длинным и написанным в дружеском тоне. Она со-
общала, что Макс «увлеченно работает над своим
большим новым романом». Он уже одобрен одним
американским издателем, поэтому Макс спешит
его скорее закончить. Эсфирь писала: «Вам, на-
верное, тоже приходилось наблюдать такое твор-
ческое состояние».
Из письма Доре, написанного 20 июня 1950 го-
да, совершенно ясно, что Эсфирь Хоффе любила
Макса Брода и верила, что он на самом деле боль-
шой писатель, которому нужна ее помощь и защи-
та. В письме содержалось множество сведений. Она
писала о своих дочерях Руфи и Шаве, напоминала
Доре, что ее сестра еще не забрала у Макса остав-
ленную госпожой Штайнер коробочку с куклой,
просила, чтобы Дора либо написала ей сама, либо
сообщила адрес сестры. Эсфирь и Макс надеялись,
что Марианна поправится настолько, что они смо-
гут уехать в Израиль. Они были рады повидаться с
Марианной Штайнер, которая приезжала в Изра-
иль после отъезда Доры. По словам Эсфири, Макс
нашел, что племянница Кафки «милая, интелли-
гентная и симпатичная», и увидел много общих
черт у дядюшки и его племянницы. На полях пись-
ма Макс извинялся за то, что передоверил ответ:
«Пожалуйста, пойми меня и не обижайся», — сооб-
щали его каракули.
483
Кэти Диамант
Лондон
Июль 1950 ГОДА
Марианне разрешали на выходные отлучаться до-
мой. Ей уже было шестнадцать, хотя она выглядела
значительно моложе. Перед чужими людьми она
так и осталась застенчивой. Дети, с которыми она
знакомилась в больнице, либо выписывались с
улучшением, либо умирали. У нее не было друзей,
кроме друзей ее матери. Даже в обществе Штайне-
ров Марианна оставалась необычно сдержанной и
тихой. Единственным человеком, с котором она
чувствовала себя свободно, был знакомый ей с мла-
денчества Штенцл.
По субботним вечерам, если она себя хорошо
чувствовала, Марианна шла вместе с Дорой на
встречи клуба любителей идиша. В первую суббо-
ту июля они отправились на метро от станции
«Финчли-роуд» до «Олдгейт-Ист» и прошли не-
сколько кварталов до Тойнби-Холла. В тот день
присутствовавших членов клуба оказалось немно-
го, что было позором, поскольку ожидалось при-
бытие особого гостя из Канады, известного еврей-
ского поэта и эссеиста. Дора впервые увидела его
четверть века назад в небольшом городке на рус-
ско-польской границе, и ей было интересно, по-
мнит ли он ее.
Мелех Равич не вспоминал о Доре все эти годы,
но после их второй встречи уже не мог ее забыть. В
своих мемуарах, озаглавленных «Рассказы из моей
жизни», он писал о двух запомнившихся встречах с
Дорой. Рассказ «Я жена Франца Кафки» был переве-
ден с идиша и опубликован в литературном прило-
484
Последняя любовь Кафки
жении к лондонскому журналу «Джуиш кроникл» в
1992 году.
«Это было субботнее заседание еврейского цен-
тра около Уайтчепела, организованное поэтом
А. Н. Штенцлом, — так начал Равич описание их
второй встречи. — Собралось примерно шестьде-
сят человек, а их совокупный возраст приближает-
ся, если верить еврейской традиции, к возрасту
мира от его сотворения. Меня представляют зрите-
лям, и я рассказываю им о жизни евреев в Канаде.
Читают какие-то мои стихи, и вечер близится к за-
вершению. К сцене подходит невысокая полная
женщина. Ее лицо бледно от перенесенных невз-
год, в голосе — приглушенная боль и нищета. Жен-
щина спрашивает, узнал ли я ее. «Как быстро бегут
годы! — говорит она. — Мне кажется, что мы толь-
ко что встретились в Томашове...»
— У меня было столько друзей в Томашове, —
ответил Равич. — Разве я могу их теперь узнать?
Как я могу их помнить?
— Я — Дора Диамант, — говорит женщина, —
жена Франца Кафки. Помните?
Равич вспомнил. «Дора Диамант, жена Франца
Кафки!» Она просит моего разрешения прочитать
одно из моих стихотворений, и я пытаюсь ее отго-
ворить. Во-первых, мои стихи трудно читать, а во-
вторых, люди уже потянулись к выходу. Она отвеча-
ет, что ей все равно, кто куда потянулся, читать она
будет не для зрителей, а для себя и для поэта. Сти-
хотворение, которое она хотела прочесть, называ-
лось «Не забыть ничего до скончания дней». Она
читала медленно, низким, хрипловатым голосом.
485
Кэти Диамант
Сначала мягко и нежно, затем громче, еще громче
от первой строфы:
Мой еврейский народ, верю я в назначенье твое,
Это так же верно, как то, что я сын Хинды,
Дочери Блеймы.
Верую я — вооруженный другими «Верую!»,
исходящими из острого ума Рамбама...
до последней:
И первое слово этих новых скрижалей —
Последних, омытых в крови и блестящих от крови,
Еврейской крови — еще будет написано.
И это слово — не Яхве.
Этим словом будет — Человек.
Мелех Равич был поражен тем, как читала Дора,
и тронут до глубины души. «Если кто-то когда-то не
просто читал мои стихи, а извлекал их из глубины
своей души, то это была она — Дора Диамант, жена
Франца Кафки. Здесь, в этот субботний вечер, я
впервые услышал, как нужно читать мои стихи. Ей
удалось донести каждое слово. Я не знаю, почему
она выбрала именно это стихотворение. После ве-
чера она познакомила меня со своей дочерью, и мы
все вместе тихо пошли мимо развалин Уайтчепела,
пока она и ее дочь не оказались у нужного им входа
в метро».
Все последующие двадцать пять лет, вплоть до
самой своей смерти в 1976 году, Мелех Равич, не
переставая, думал о Доре. «Ее нежный, спокойный
голос отдается эхом в пугающей тишине произве-
дений Франца Кафки, написанных еще задолго до
того, как он с ней познакомился. Я до сих пор слы-
шу ее ровный голос, говоривший мне в 1925 году:
486
Последняя любовь Кафки
«Я жена Франца Кафки», — и еще через четверть
века — ее слова, произнесенные со всеми оттенка-
ми, на которые только способен человеческий го-
лос».
Больница Плейстоу
Январь 1951 года
Последние сведения о Марианне. Ласк появляются в
ежегодном бюллетене школы в Йеланде в 1951 году:
«Марианна вышла из больницы и сдала выпускные
экзамены. Теперь в больнице находится ее мать, ко-
торая, как думает Марианна, решила попытать сча-
стья там, видя, какой посвежевшей вышла оттуда
дочь!»
Марианна и Дора старались не унывать, но си-
туация была не из веселых. У Доры обнаружили
хронический нефрит, который быстро прогресси-
ровал и грозил окончательно разрушить ее почки.
Ранние симптомы в виде слабости, усталости и ли-
хорадочного состояния оказались довольно сла-
быми, и Дора поняла, что серьезно больна, когда
было уже поздно. Воспаление обеих почек продол-
жалось более десяти лет, разрушая здоровые клет-
ки и оставляя рубцы. К тому времени, когда Дора
появилась у врача, почки у нее почти отказали.
Единственной надеждой для нее был постельный
режим и бессолевая диета с ограниченным коли-
чеством белков. Лечение не представлялось воз-
можным.
Дору мучили две мысли. Во-первых, «Марианна
могла лишиться средств к существованию». Она
могла оставить дочери только договор на аренду
квартиры и кое-что из мебели. Марианна ничего не
487
Кэти Диамант
знала о мире за пределами больниц. Как она будет
жить? Что с ней станет? Дора лежала на спине, не-
способная повернуться и мучимая ощущением тре-
воги и вины. «Я никогда не испытывала такого от-
чаянного желания жить, — писала Дора. — Эти
мучения закончатся смертью, их нельзя ни выно-
сить, ни представить». Во-вторых, Дору преследова-
ла мысль, что она еще не написала о Франце то, что
хотела.
Дора умоляла всех своих друзей присмотреть за
Марианной. Среди них были Штайнеры, на кото-
рых она возлагала наибольшую надежду. Их она и
просила стать опекунами дочери, чтобы было кому
о ней позаботиться и, может быть, помочь ей полу-
чать гонорары за книги Кафки, пока она не достиг-
нет совершеннолетия. К большому облегчению До-
ры, они согласились.
Еще до того, как слечь, Дора думала, как может
британское гражданство помочь Марианне. Она
даже говорила об этом со Штайнерами, и те посо-
ветовали ей подать заявление. «Мы считали, что у
Марианны прекрасный английский, — говорила
Штайнер. — Она хорошо говорила по-немецки,
но английский был языком, которому ее учили, и
Англия была страной, где ей придется жить». Дора
обратилась в министерство внутренних дел с
просьбой о предоставлении британского граж-
данства. В ответе говорилось, что гражданство
может быть предоставлено только при одном ус-
ловии: она объявляет своего мужа Людвига Ласка
мертвым.
Прошло уже десять лет с тех пор, как Дора по-
лучила открытку от Лутца через Красный Крест.
488
Последняя любовь Кафки
Но это не значило, что его больше не было в жи-
вых. Она ничего не предпринимала для того, что-
бы установить с ним контакт, по нескольким при-
чинам. Одна из них заключалась в ее страхе
признаться в своем коммунистическом прошлом.
Антикоммунистические настроения в Англии и
особенно в Америке резко усилились с началом
«холодной войны» в 1948 году. Даже рискни Дора
что-нибудь узнать о Ласке, известие о том, что он
каким-то чудом выжил и находится в одном из
дальневосточных советских лагерей, вряд ли ей
помогло бы.
Дора и Марианна должны были задавать себе и
другой вопрос: могли ли они позволить себе объя-
вить его мертвым исходя из собственной выгоды?
Они решили, что так поступить не могут. «Хотя это
бы им очень помогло, — вспоминала Штейнер, —
они принципиально не желали говорить о его смер-
ти, потому что он мог быть жив».
Больница Плейстоу
4 марта 1951 ГОДА
В свой пятьдесят третий день рождения Дора на-
конец начала писать о Кафке. В тот же день она
написала письмо на трех страницах, адресован-
ное Максу Броду, сообщив ему, что «решила систе-
матически писать мемуары о Кафке». На красной
обложке общей тетради Дора черными чернилами
вывела: «Передать Максу Броду». Внутри она ука-
зала свой адрес: «Первое пастеровское отделение,
больница Плейстоу, Е15». После чего начала: «Пер-
вый шаг — освободиться. Очистить, вымести путь
к «нерушимому», только тогда можно существо-
489
Кэти Диамант
вать». На первой странице, которую Дора впослед-
ствии полностью вычеркнет, она попыталась объ-
яснить то особое отношение к жизни, которое бы-
ло присуще Кафке. Для примера она рассказала,
как тщательно Кафка заваривал чай к приходу гос-
тя. «Все, что он делал, пусть даже самые незначи-
тельные вещи, он делал так, словно они предназна-
чались тем, кого он уважал и любил. Это наделяло
все его действия религиозной страстностью и осо-
бым тоном. Эта основательность, тщательная под-
готовка очень сильно его отвлекали, занимали его
настолько, что ему не хватало сил поставит чашку
чая на стол, поскольку все силы он истратил на его
приготовление».
Дора исписала несколько страниц, вспоминая,
как Кафка занимался приготовлением всего и вся,
одновременно затрагивая и другие темы. Затем она
вскидывала в отчаянии руки и говорила: «Я уже по-
няла, что это выше моих сил, я не могу привести в
порядок мысли. Времени остается слишком мало,
дыхание слишком поверхностное, в слабых руках я
могу удержать уже на так много — какую-то дюжи-
ну вертлявых, пищащих гномов». Она останови-
лась, вспомнив, что так или почти так Франц сказал
в одном из своих дневников.
Два тома дневников Кафки, отредактирован-
ных Бродом, незадолго до этого вышли в издатель-
стве «Шокен». Она получила бесплатные экземпля-
ры, которые читала, чтобы по-новому понять
Кафку. Дневники были написаны задолго до того,
как они встретились, однако Дора нашла в них мес-
то, которое, как она считала, касалось ее. Эта за-
пись, заставившая ее смеяться, датирована 9 октяб-
490
Последняя любовь Кафки
ря 1911 года: «Если доживу до сорокалетия, то, навер-
ное, женюсь на старой деве, у которой будут высту-
пать верхние зубы, неприкрытые верхней губой».
Дора записала совпадения: мало того что Кафке бы-
ло сорок, когда он женился, но и у Доры была «ко-
роткая верхняя губа, которая слегка открывала
верхние зубы».
По дневникам Дора узнала о Кафке больше, чем
то, что составляло ее инстинктивное знание. Она
испытывала подлинные озарения, когда читала
его самые сокровенные мысли о друзьях, большин-
ство из которых были ей знакомы. Например, ей
стала понятнее сцена между Кафкой и Францем
Верфелем, свидетелем которой она была в 1923 го-
ду в Берлине. Когда Кафке было двадцать три года,
он записал в дневнике: «Я ненавижу Верфеля не
потому, что завидую ему, хотя я и завидую. Он здо-
ров, молод и богат, я же по всем статьям другой.
Кроме того, он рано и легко, с музыкальным чуть-
ем, написал много хорошего, позади и впереди у
него счастливая жизнь, я же работаю с гирями, от-
бросить которые не могу, а от музыки я совершен-
но отрезан».
Дора копировала записи из дневников Кафки,
первоначально появившиеся в его тетрадях, в свою
собственную тетрадь. В одной записи, как она по-
лагает, она нашла «абзац, который дает ключ» всем
тем, кто интересовался, почему между Кафкой и
женщинами возникали трудности, или, как написа-
ла Дора, его «предполагаемой импотенцией».
Многие задавали Доре вопрос о сексуальности
Кафки, но она эту сторону своей жизни с Кафкой не
обсуждала никогда. Даже когда этот вопрос появил-
491
Кэти Диамант
ся в ее собственном дневнике, она была туманна.
Ответ нужно искать где-то глубже. «Поскольку я
вряд ли когда-нибудь скажу об этом больше, чем
сейчас, то тем, кто часто пытался задать мне этот
вопрос (за который я на них не обижаюсь), я хочу
указать на этот и множество других подобных абза-
цев». Абзац, на который она ссылается, обнаружи-
вается в дневниковой записи Кафки от з октября
1911 года. «Толодарь” тоже может помочь, — наме-
кала она, — но не явно». Кафка был «чувственен,
как животное или как ребенок. Откуда могло взять-
ся предположение, что Кафка был аскетом?» —
удивлялась Дора.
Часто отвечая на вопросы тех, кого она назы-
вала «любопытствующими психоаналитиками»,
Дора допускала, что «некоторые вопросы нужно
воспринимать серьезно, и их авторы очень близки
к истине. Их усилия напоминают мне детскую иг-
ру «холодно — тепло — горячо». Они — как разум-
ные дети, которые с помощью умных и точных во-
просов и живости воображения приближаются к
разгадке, но никогда ее не достигают, потому что
ответ спрятан еще более умным человеком... Ког-
да я видела таких по-настоящему серьезных лю-
дей, делающих подобные попытки, мне порой хо-
телось дать им подсказку. Но даже если бы я, по
своему капризу, подсказала им, то этот намек ни-
чего бы им не дал. То, что они ищут, лежит вне их
досягаемости. Они, конечно, могут строить догад-
ки, если им удастся отказаться от аналитического
мышления и перейти только к интуитивному по-
иску».
492
Последняя любовь Кафки
Даже ведя свой дневник, Дора понимала всю не-
выполнимость задачи. Иногда ей казалось, что
она — «у себя дома дома, идет по твердой почве, и
ей помогают высшие силы». Она писала: «Даже ес-
ли я все искажаю, Франц будет озорно улыбаться из
своего далека... Я хочу еще раз сказать, что завер-
шенности не существует. То, что мы воспринима-
ем, — это путь, становление, поток, движение...
Наверное, многие до меня уже говорили это, но я
только сейчас начинаю это переживать. Так и
жизнь Кафки, его попытки писать. Франц — это ве-
щество, которое мы называем жизнью (потоком
жизни, потоком существования?)...»
Дора писала в основном на немецком, иногда
переходя на английский, идиш или иврит, когда
нужно было передать особое состояние или важ-
ную мысль. В качестве метода она использовала по-
ток сознания, но при этом часто себя правила, вы-
черкивая не только отдельные слова, но и целые
строки. Она была в отчаянии от своей неспособно-
сти записывать словами те мысли, которые ей хоте-
лось передать. «Я хочу сказать здесь что-то очень
существенное... Поэтому я всегда должна быть на-
стороже...»
С пера Доры ее мысли стекали без всякой фор-
мы или порядка, она использовала слова из всех
известных языков, если только они могли пере-
дать то, что ей хотелось высказать. В одном месте
она сравнивала чувство юмора Кафки с китай-
ским: и у него, и у китайцев он «мечтательный и в
точности своей доведенный до крохотного цве-
точного зернышка». Но тут внезапно возникали
страхи: «У меня неприятное чувство, что я здесь
493
Кэти Диамант
подражаю Толстому. Мне здесь не Толстой важен,
а я сама. Важные вещи нельзя передавать с такой
легкостью — это нечестно». Поразмыслив над
этой проблемой, она решила, что не существует
другого, более простого способа выразить то, что
она хотела, а потому она не подражала ни Толсто-
му, ни Кафке.
С Францем любая имитация невозможна. Если имита-
ция и присутствует, то лишь в отношениях с моей до-
черью, когда она копирует меня. Но меня это совер-
шенно не тревожит. (Тут я напускаю на свое лицо
выражение, которое видела у Франца, когда он был в
чем-то абсолютно уверен, пусть даже все вокруг гово-
рило об ином.) Чувство триумфа, искрящиеся глаза,
плотно сжатый рот, на губах подобие улыбки, кото-
рую он с трудом сдерживает (потому что ему очень хо-
чется улыбаться). Тысячи танцующих чертиков в его
глазах. Можно и жизнь отдать за то, чтобы увидеть это
все в лучах земной и небесной славы. Клянусь своей
любовью к Францу (а он в миллион раз больше меня
во всей моей целостности), которая так же велика и
непостижима, как Франц, вот такой своей любовью
клянусь я, что имею в виду именно то, что только что
сказала...
Доре теперь было намного понятнее желание Каф-
ки сжигать свои труды. Следующую страницу она
посвятила своему обещанию и оговоркам: «Наста-
ло время сказать, что следующие мои записи о Каф-
ке будут лучше, чем то, что мне удалось написать до
сих пор». Ее писания были далеки от того, что бы ей
хотелось изложить, но даже в этом она хотела срав-
нивать себя с Кафкой: «То, что я пишу, примерно
494
Последняя любовь Кафки
так же соотносится с моими мыслями, как произве-
дения Кафки соотносились с тем, что было у него в
голове». Однако, в отличие от Кафки, который хо-
тел истреблять свидетельства своих неудач, Дора
желала, чтобы написанное ею оставалось как есть,
особенно в том случае, «если она по какой-либо
причине будет не способна сама исправить напи-
санное».
«Все преувеличения, возникающие в этой тетра-
ди, с моей точки зрения, совершенно естественны.
Я хочу, чтобы они остались на тот случай, если я не
найду иного способа выражения, но при этом у ме-
ня нет ни малейшего желания что-либо публико-
вать из написанного в его нынешнем виде. Это мо-
жет прочитать Макс, поскольку он один знает, как
трудно найти нужное слово, фразу или идею, пол-
ностью адекватные по существу и стилю тому, что
хотел сказать Кафка...
Если кому-то и нужны эти строки, то, прежде
всего, мне самой — хотя бы на тот случай, если я за-
хочу написать что-нибудь новое, ибо тогда будет
что уничтожать. Но это может повторяться сколь
угодно долго. Каждый раз написанное мною уже
через несколько дней кажется смешным и поверх-
ностным, поскольку сам факт записи и обдумыва-
ния записанного в течение нескольких дней делает
новую формулировку четче и яснее. Мне было бы
очень стыдно, если бы кто-нибудь прочитал мои за-
писи в нынешнем виде».
Дора отмечала, что ее попытки написать что-ли-
бо о Кафке не всегда были неудачными. «Каждая
новая попытка демонстрировала мне несостоя-
тельность или ошибочность предыдущих записей.
495
Кэти Диамант
Что касается честности и смелости быть честным,
то мне они всегда помогали. Поэтому я не считаю
свои попытки бесполезными. Даже если я не про-
двинусь дальше, то уже написанное мною будет на
что-нибудь указывать...»
Восточный Лондон
Середина марта 1951 года
«Марианна очень больна, — записала Дора в своем
дневнике. — Ей нужна операция, но мы должны
ждать, пока в больнице освободится место. Я не
могу ничего сделать, потому что сама больна и ле-
жу в больнице. Марианна сейчас беспомощна и
одинока. Зима. Она не может носить уголь на тре-
тий этаж и поэтому мерзнет. А ведь она только не-
давно стала поправляться после длительной болез-
ни почек». Друзья Доры, включая Штайнер, Ханни
и Оттилию приглядывали за Марианной, но Дора
приходила в отчаяние от мысли о том, что ее ма-
ленькая Марианхен остается одна ночью, во мраке
и холоде.
Накануне Пасхи Дора написала письмо Ханни:
«Я целый день грустно глядела в окно, думая о бед-
ных людях — миллионах на дорогах, в деревнях, на
побережье». После такой тяжелой зимы люди «со-
скучились по солнышку», и ей было ужасно жаль,
что этот весенний праздник был омрачен дождем и
пасмурной погодой.
Дора думала о других, чтобы не думать о Мари-
анне. У нее на шее была опухоль — еще одно ослож-
нение после скарлатины, и она требовала хирурги-
ческого лечения, а затем лучевой терапии. Кризис
миновал, но здоровье и финансы Доры были подо-
496
Последняя любовь Кафки
рваны. Через несколько дней Марианну положили
в больницу, но еще какое-то время у Доры не было
от нее новостей. Когда Дора узнала, что Марианну
по ошибке поместили не в ту лечебницу, ее мате-
ринский инстинкт восстал, и она вообще перестала
заботиться о своем собственном здоровье. Она тут
же стала писать возмущенные письма докторам
Марианны и ее нефрологу, который теперь лечил и
Дору, требуя, чтобы они немедленно помогли ее до-
чери. Марианну вернули в больницу «Куин Мэри»,
где она уже лежала, и Дора стала получать почти
ежедневные отчеты и от нее, и от ее врачей и даже
медсестер.
Утром в Пасху облака рассеялись. Погода улуч-
шалась, и Дора решила немного подбодрить себя
письмом к Ханни. В связи с праздником палата про-
снулась рано. «Все хотели приготовиться, умыться,
привести себя в порядок, посидеть на горшке и уб-
рать кровати», — писала Дора. Церковная служба
начиналась в семь утра. К восьми Дора уже давно
была на ногах. На тумбочке у кровати рядом с фото-
графией Кафки все еще стояли цветы, которые ей
прислала Ханни, «хотя с каждым днем их остава-
лось все меньше. Теперь их осталось только шесть.
Я дважды в день опускала их в воду и просила по-
стоять подольше».
Дора поблагодарила Ханни за заботу о кварти-
ре, но потребовала, чтобы она этим больше не за-
нималась. Дом Доры только что отремонтировали,
и в нем еще было много строительного мусора.
Чтобы ей можно было снова сдать одну комнату,
«нужно было все тяжелые вещи перетащить в дру-
гую», и Доре не хотелось, чтобы этим занималась
497
Кэти Диамант
Ханни. «Такой крохе, как ты, не стоит этим зани-
маться. И мне даже думать не хочется, что ты вме-
сто пения все свое свободное время будешь зани-
маться хозяйственными делами — они того не
стоят». Дора была благодарна Ханни «за настоя-
щую дружбу», когда та от имени Доры пыталась
выяснить, как обстоят дела у Марианны. «Вот от
такой помощи я никогда не откажусь!» — писала
она.
Больница Плейстоу
Апрель 1951 года
9 апреля Дора была радостно возбужденной. Мари-
анна перенесла операцию и теперь выздоравлива-
ла в доме Штайнеров. Она пришла навестить Дору
в больнице, и вечером того же дня Дора писала в
письме Ханни: «Она не производит впечатления
больной, и мне стало легче. Но опухоль у нее на шее
осталась, ее сейчас лечат облучением. Оно бесспор-
но помогает, и опухоль уменьшается».
Дора стала себя чувствовать несколько лучше
и уже могла сидеть в кресле по часу. На больнич-
ной кровати она занималась своей перепиской,
встречала всех, кто приходил ее навестить, вклю-
чая Штенцла, Ханни и ее сына Давида, Оттилию и
двух ее дочерей, Штайнеров, Лефтвичей и других,
кого она знала не так хорошо, например двоюрод-
ного брата Ханни Густава Метцгера. Он был до-
вольно известным художником и в своих воспоми-
наниях не забыл упомянуть о фотографии Франца
Кафки, стоявшей на тумбочке Доры. До этого он
не знал об отношениях между Дорой и знамени-
тым писателем. Марианна Штайнер ю апреля
498
Последняя любовь Кафки
прислала Доре мацу, шампунь и дружеское пись-
мо, в котором просила сообщить, не нужно ли ей
что-нибудь.
Дора пропустила ежегодную встречу любите-
лей идиша и грустила по этому поводу, поскольку
считала, что, пока может, должна делать что-ни-
будь полезное. Она написала письмо секретарю
группы «Друзья идиша», которое было опублико-
вано в апрельском номере «Лошн ун лебн». В
письме она отдавала должное Штенцлу — Доре
хотелось сказать теплое слово об этом замеча-
тельном человеке, который оставался ее другом
долгие годы. Она начала с того, что ей очень боль-
но отсутствовать на собрании, и поприветствова-
ла руководителей кружка, особенно Штенцла, «ду-
ховного наставника», который многое делал для
сохранения идиша. «Именно благодаря ревност-
ной вере Штенцла наш кружок продолжает суще-
ствовать», — писала она. То, что делал Штенцл
для спасения идиша, по словам Доры, было «миц-
вой для всех евреев в Лондоне, в Европе и для все-
го еврейского народа».
ю апреля Эсфирь Хоффе послала Доре второе
письмо от имени Макса. Врач Доры писал Броду, и
теперь Эсфирь сообщала, что «эта новость их напу-
гала, но в то же время им приятно узнать, что гос-
пожа Штайнер так трогательно заботится о Мари-
анне». Госпожа Штайнер также рассказала им о
состоянии Марианны и назвала ее «умненькой и
оригинальной». Эсфирь писала, что дневники Каф-
ки, которые редактировал Макс, опубликованы в
Германии. В конце напечатанного на машинке
письма Макс от руки дописал: «Я очень рад, что ты
499
Кэти Диамант
пишешь мемуары о Франце! Когда закончишь ку-
сочек, я с удовольствием прочту. Я только что опре-
делил мемуары Яноуха в издательство «С.Фишер»,
где они выйдут на немецком, а на французском их
опубликует парижское издательство “Кальман-
Леви”».
С легкой руки Макса Дора продолжила изли-
вать свои мысли в дневнике. К своему труду она
относилась вдохновенно и с энтузиазмом. Ей хоте-
лось начать дневник с изложения идеи, которая
всегда жила в ее сердце и которую она всегда ощу-
щала, думая и мечтая о Франце, однако это ощуще-
ние мгновенно улетучилось, стоило ей взяться за
перо. После одной-двух фраз, а иногда и после пер-
вого слова вдохновение и уверенность покидали
ее. «Всякая попытка изложить свои мысли на бу-
маге приводит меня в отчаяние, — жаловалась
она. — Ничто мне не поможет. Жаль, что нет ни
слушателя, ни читателя». Вместо зала, ждущего от
нее каждого нового слова о Кафке, или глаз, кото-
рые она всегда себе представляла, когда писала
письма Максу, в ее тетрадке, помимо той страни-
цы, на которой она писала, были еще только такие
же пустые страницы — беспомощные и немые».
Дора заставляла себя продолжать, с усилием за-
полняя каждую страницу, вычеркивала одни слова
и заменяла их другими.
Желания все честно изложить хватает только на корот-
кое время, а затем начинаешь писать через силу, но даже
это не помогает, оставляешь все, как есть, чтобы писать
дальше, но получается еще хуже... и не бросаешь лишь
потому, что хочется все довести до конца. Сколько по-
500
Последняя любовь Кафки
терь поджидает на этом пути! Да, Франц это хорошо
знал. Если бы не знал, то не писал бы отдельные фраг-
менты. Он начинал с огромной надеждой, с увереннос-
тью, что ему будет сопутствовать удача, но вдруг, неожи-
данно, оказывался во мраке, покинутый всеми. Однако
он не умел останавливаться, не умел сдаваться. Он все-
гда начинал снова. Потому что именно так добиваются
успеха! Именно так! Пережив такое, сдаваться нет смыс-
ла. Нужно пытаться еще и еще — тщательнее подгото-
вившись, отгородившись от всего, собравшись с мысля-
ми, — и тогда, кто знает, может быть, и удастся сделать
очередной шаг к цели. И для каждого нового шага ему
требовалось такое же усилие. Он никогда не сдавался.
Он умер от изнеможения.
В своем очень личном стремлении показать миру
величие Кафки Дора часто оказывалась на неизве-
данной и опасной территории. Она не знала, что
делать, и была уже готова отказаться от своего ме-
тода. «Одному человеку не под силу объяснить
Франца», — заключила она.
Ей нужно было писать с осторожностью. «Ино-
гда, когда мне хотелось рассказать о каком-нибудь
случаи из жизни Кафки, я начинала фантазиро-
вать, причем так убедительно, что мои фантазии
казались мне реальнее фактов. Мои фантазии и
мечты совершенно прозрачны, логичны, органич-
ны и являются продолжением опыта. Послевкуси-
ем события. Продолжением волны. Может быть,
мне лучше сочинить книгу... тогда я не буду привя-
зана к фактам».
Иногда ей казалось, что кто-то ее направляет
(«Франц берет меня за руку»), когда она подбира-
лась к глубинному смыслу. В такие моменты Доре
501
Кэти Диамант
представлялось, что она идет за ним следом «по
ровной дороге, которую он очистил своей кровью».
Именно этого ощущения, думала она, сильно желал
сам Франц. «Всю свою жизнь он мечтал об этом чу-
де». В то же время она понимала, что «при жизни
ему не хотелось никого брать за руку и чувствовать
себя спасителем». И Дора спрашивала себя: «Не-
ужели я верю, что он пошел дальше Иисуса?» И от-
вечала: «Да, именно так».
Дора хорошо представляла себе, как ужаснулся
бы Франц от ее слов. «Узнай Франц о такой мысли,
он с негодованием бы ее высмеял или записал бы
в своем дневнике, что его слабости, ранее мало-
приметные, становятся слишком явными...» Дора
продолжала излагать наиболее вероятный поря-
док его мыслей, приведших его к логическому за-
вершению, т.е. к неизбежному разрушению. «В
мелочах Франц мне знаком так же, как и все ос-
тальное, что можно узнать за пределами своего
тела, — писала Дора. — Знаю ли я его как собст-
венного ребенка? Или лучше? По крайней мере,
не хуже».
У Кафки был «мандат», говорила Дора. «Он знал,
что если он его не исполнит, то этого не сделает ни-
кто». В какой-то момент он был «устремленным,
страстным, сияющим ангелом, полным веры и на-
дежды; у него были крепкие руки и, сметая препят-
ствия, он сознавал свою силу». Но, преодолевая
каждое новое препятствие на своем пути, он стал-
кивался с еще более устрашающим, прежде неза-
метным, и так до бесконечности — «он никогда не
смог бы одолеть все».
502
Последняя любовь Кафки
Говоря о мандате Кафки, Дора думала, что она
лучше понимает мандат Иисуса, который сказал:
«Я есмь жизнь»". Дора никогда ранее «не подходила
к таким вещам так близко» и знала, что достигла
опасной глубины: «Я такой слабый пловец, а реши-
лась уплыть так далеко от берега». Тем не менее она
продолжала писать о мандате Кафки и его благо-
творном влиянии на других, особенно на нее. «Вот
как это было», — писала она:
I. Все, кто знал Кафку, начинали стремиться к порядку.
Это стремление — и примером тому жизнь Кафки —
позволяло все делать и писать самым наилучшим обра-
зом, и, в сущности, именно по этой причине такой его
метод, отныне им доступный, становился их собствен-
ным. Вот так человек продвигался шаг за шагом вперед
тем дальше, чем дольше и лучше он знал Кафку.
II. Франц лучше всех знал, как говорить и как делать.
Из этого следовало, что все хорошо сказанное и сделан-
ное — суть часть Франца. (Конечно, Макс то же самое
мог бы выразить значительно лучше меня с моими не-
годными средствами.)
Где-то в середине дневника, на его девятнадца-
той странице, Дора отметила, что ее записи в этой
тетради становятся ежедневными. «Но я не буду со-
противляться этому, ведь я пишу впервые и, может
статься, что в последний раз. Поэтому пусть так и
будет. Я не буду подавлять это желание писать. Мне
любопытно, что из этого может получиться».
Дневник Доры оказался вместилищем многих
мучительных попыток объяснить то, что не находи-
ло словесного выражения. Дело, наверное, не в сло-
* «Я есмь путь и истина и жизнь» (Иоан. 14, 6).
503
Кэти Диамант
вах, признавалась она, а в уровне владения языком.
«Как печально, — писала она, — что я не ощущаю
себя абсолютно свободной, когда пишу по-немец-
ки. Английский мне не родной, поэтому я обречена
быть вечно бездомной в таком важном деле. Мой
родной язык — идиш, но я оставила его именно в
пору своего настоящего развития. А теперь про-
пасть слишком широка, чтобы через нее строить
мост, по которому можно вернуться. Хотя иногда,
когда возникает нужда, идиш, как мать, приходит
мне на помощь; чаще всего он оказывается бес-
сильным, и мне приходится обращаться к немец-
кому».
Дора понимала, что такая проблема стоит не
только перед ней. «Даже Франц, чье творчество пе-
реживет многие поколения, может быть, даже эпо-
хи (я не могу оставлять Францу меньше места, чем
Христу), даже он жаловался на недостатки и несо-
вершенство языка, который не давал ему полноты
выражения... Удавалось ли кому-нибудь выразить
все в одном языке? Она подумала о Джеймсе Джой-
се. «Конечно, он знал, что говорил, когда отказался
ограничивать себя одним языком. Он знал, что по-
ставлено на кон».
«На кровати напротив умирает женщина, — запи-
сала Дора в дневнике. — Она старше меня и посто-
янно хнычет, пытаясь что-то сказать. Сестры стара-
ются понять, что она говорит. Раньше она плакала.
Лежала тихо, и из ее закрытых глаз по щекам текли
слезы. Красивая женщина, в меру полноватая, ру-
мянец на щеках, может быть, от температуры. О
чем она думает? Знает ли она, что умирает? Кажет-
504
Последняя любовь Кафки
ся, она в сознании. Следовательно, знает. Я сама
была недалека от этого состояния, но точно зна-
ла, как у меня обстояли дела. О чем ее мысли? Что
ее так мучает? Исповедь? Желания? Она англи-
чанка, так что, по крайней мере, умирает в своей
родной стране. — Дора перешла на иврит: — Ка-
кое наказание ждет ее после смерти? Спросят ли
и ее: «Как твое имя?» (при рождении еврейские
дети получают имена на иврите — священные
имена, по которым будут знать об их духовной
жизни.) Будет ли у нее ответ на этот вопрос? —
вопрошала Дора. — Какие незаконченные дела
терзают ее сейчас?»
Рассуждения Доры были прерваны, поскольку
вошли врач и сестра, чтобы осмотреть старушку и
отгородить ее ширмой. «Мне кажется, здесь все
кончено, — записала Дора. — Трудно думать о чем-
нибудь другом. Из другого угла палаты то и дело до-
носится смех. В целом же довольно тихо, но угне-
тенности не чувствуется. Хотя, похоже, никто ни о
чем другом не думает».
На глазах Доры и других больных, молча наблю-
давших за всем происходящим, палату перегороди-
ли от стены до стены ширмами. «Что происходит
теперь?» — думала Дора. Всех пациентов с проти-
воположной стороны ширмы перевели на ее сторо-
ну. «Женщина рядом со мной тихо плачет. Входят
мужчины, их видно через ширмы. Родственники?
Муж? Сыновья? — пишет Дора. — Все это не важ-
но. Важны лишь старушка и возникшая вокруг нее
тайна. Уносят ширмы, одну за другой, остается од-
на — вокруг кровати этой женщины, но не как
раньше, а вплотную, так что ни врач, ни сестра не
505
Кэти Диамант
смогут подойти. Никто теперь не подойдет. Ее унес-
ли. За ширмой пустая кровать».
Это была первая смерть за шесть недель ее пре-
бывания в больнице. Странно, несмотря на то что
Дора жила в эпоху насилия, она впервые видела
смерть чужого человека своими глазами. В скобках
она записала: «Кроме смерти Франца».
После этого случая Дора не писала около меся-
ца. В середине апреля ей неожиданно стало хуже.
Решили, что на ее здоровье сказались слишком
большая активность и волнения в связи с болезнью
Марианны, поэтому Доре было предписано лежать,
не двигаясь, на спине в течение нескольких недель.
Когда ей снова разрешили сидеть, она написала
свое первое письмо Марте Робер, которая хотела
приехать в Лондон, чтобы поговорить с Дорой о
Кафке.
Письмо Марты Робер, адресованное Доре, поте-
рялось, но ответ Доры, написанный 12 мая 1951 го-
да, позволяет судить о его содержании. Это было
одним из четырнадцати писем, отправленных До-
рой Марте за последующие двенадцать месяцев.
Переписка между ними обнаружилась в Париже в
2000 году и публикуется здесь впервые.
«Какая прекрасная мысль написать мне такое
письмо, — начала Дора. — Я почувствовала, как
мое тело наполнилось теплом. Мне не стоило бы от-
вечать на него так быстро, чтобы оно грело меня и
дальше». Дора предлагала Марте приехать в Лон-
дон и остановиться в ее квартире. «Я знаю, что сей-
час приезжим трудно найти свободную гостиницу в
Лондоне, а у меня просторная квартира, и гостю в
ней будет удобно». Дора не упоминала, что не смо-
506
Последняя любовь Кафки
жет сдавать комнату, пока в ней будет жить Марта,
и потеряет деньги.
«Что касается того, как я вас воспринимаю, то
вы мне кажетесь такой, какая вы есть на самом
деле. Не случайно вам нравится Кафка. Не слу-
чайно вы его переводите. Может быть, мы и
встретились с вами не случайно». Потом она сде-
лала приписку: «Хотя обычно я не люблю все эти
игры в мистицизм, который слишком лезет в гла-
за». Дора записала в дневнике свои впечатления
об этой француженке: «Марта говорит свободно и
непринужденно, как я сама могу говорить мыс-
ленно. Я никогда не говорю в таком духе о Фран-
це. Я не осмеливаюсь говорить так с кем бы то ни
было. Я восхищаюсь ее отвагой и беспечностью.
И даже не пытаюсь серьезно вникать в сказанное
таким образом (высокопарно и с религиозными
аллюзиями). От таких речей мне иногда даже
смешно бывает, и я своим смехом показываю, что
не верю...»
Дора с трудом закончила письмо, поскольку ру-
ки ее уже ослабели — ведь длительное время она
лежала без движения. «Бескровность и слабость рук
очень меня злит, — писала она. — Яс трудом верю,
что человек может так низко опуститься, стать до
того таким беспомощным, что радуется даже воз-
можности написать две с половиной страницы. Хо-
чу лишь попросить, чтобы вы отнеслись к этому так
же спокойно, как и я. Мне было не по себе только в
первые недели. Тогда я ничем не помогала дочери и
ничего не писала о Франце. Теперь я стараюсь не за-
бывать о них. Несмотря на слабость, у меня еще
есть определенная степень свободы».
507
Кэти Диамант
23
«Mach was du kannst»*
После определенной точки нет воз-
врата. Эту точку нужно достичь.
Франц Кафка.
Синие тетради в осьмушку листа
Лондон
Июль 1951 ГОДА
Дора была очень расстроена. Когда доктор узнал,
что золовка Доры, жившая в Америке, Руфь Ласк-
Фридлендер, едет в Лондон, он вдруг заупрямился
и сказал, что не выпишет Дору до тех пор, пока не
поговорит с Руфью. Он хотел быть уверен, что
Руфь поймет всю тяжесть состояния Доры и то, что
она существенно ограничена в движении. Теперь,
жаловалась Дора, никто не встретит Руфь на вок-
зале, никто не поприветствует ее дома. Приезд Ру-
фи давно планировался, и тогда еще никто не
предполагал, что Дора пролежит в больнице до
июля. Кроме того, после нескольких месяцев хоро-
шего самочувствия Марианна снова заболела и
слегла в больницу. Доре была противна сама мысль
о том, что ее любимая родственница, которую она
не видела целых двенадцать лет, преодолев полми-
ра, окажется в пустом доме. Она просто вынужде-
на была обратиться за помощью.
* «Сделай, что сможешь» (нем.).
508
Последняя любовь Кафки
«Ханнихен, — начала она письмо к Ханни, в по-
недельник, 2 июля, — хочу дать тебе один совет. Ес-
ли однажды кто-то появится перед тобой, прило-
жит руку к сердцу и торжественно провозгласит:
«Нет, я не могу это принять, это слишком!» и т.п. и
т.д., в ответ следует сделать только одно, Ханни: бе-
жать со всех ног! Беги, Ханни, беги, не оглядыва-
ясь, словно спину твою жжет безжалостное июнь-
ское английское солнце».
После нескольких абзацев Дора наконец «бухну-
лась на колени» и умоляла ее «принести себя в
жертву, вняв ее мольбам». Любезность, о которой
Дора просила Ханни, заключалась в том, чтобы та
встретила Руфь на вокзале, отвезла домой, побыла
бы с ней час или два, пока та не освоится, и расска-
зала, как добраться до больницы. Дора снабдила
Ханни необходимой информацией, включая пол-
ное имя Руфи, ее небольшое фото и описание внеш-
ности: «Невысокая, примерно моего роста, чуть-
чуть повыше и поизящнее меня, одевается очень
просто. Без каблуков. У нее будет несколько чемо-
данов. Корабль, на котором она плывет, называется
«Новый Амстердам» (Голландско-американская па-
роходная компания), отплывает из Нью-Йорка 29
июня и прибывает по расписанию 6 июля в Саут-
гемптон». Дора также сообщила, что поезд с пасса-
жирами из Америки прибудет на вокзал Ватерлоо в
полдень.
В тот же конверт Дора вложила второе письмо,
написанное на английском и адресованное сыну
Ханни, Давиду. Вспомнив, как Кафка писал письма
маленькой девочке в Берлине, Дора сочинила по-
509
Кэти Диамант
слание семилетнему Дейви с правдивым рассказом
о шестилетней девочке из ее палаты.
«Я полагаю, — начала Дора свой рассказ, —
как человек мира, ты должен кое-что знать о том, как
ведут себя юные леди, поэтому, мне кажется, ничего но-
вого я тебе не сообщу. Тем не менее есть, наверное, па-
ра вещей, с которыми тебе не приходилось сталкивать-
ся. Думаю, что маленькая девочка в больнице — это не
то, что ты видишь каждый день. Итак, все начинается.
Входит Бренда. Дикий, пищащий комочек, который
брыкается, царапается и рвет на лоскутки свою пижаму.
В общем — полное «ку-ку»! Работа в палате тут же пре-
кращается. Все бросаются спасать медсестру от этого
неистового существа. Где у него руки, где ноги — разо-
брать невозможно. Представление длится минут десять,
затем буря начинает стихать, слышатся отдельные
всхлипывания и сопение, затем на Восточном фронте
снова наступает тишина. Все миролюбивые жители мо-
гут вернуться к своей полезной работе, например каш-
лять, шмыгать носом, стонать и ворчать. Увлекшись
своими повседневными занятиями, люди вдруг слышат
взрывы смеха, хихиканье, журчанье, раздающиеся из
этого дальневосточного угла. Все вскакивают или спры-
гивают (если могут). Начинается всеобщее смятение:
что случилось? О Боже, что на нее опять нашло? Что мы
видим? Не может быть! Где этот водопад слез? Где это
дикое отчаяние и агония? Все исчезло, унесенное вет-
ром. Вместо этого появился веселый, маленький херу-
вимчик, улыбающийся всему миру широкой радостной
улыбкой, растянувшейся от уха до уха... Прямо солнеч-
ное небо без единого облачка... Ее способности управ-
лять системой орошения можно позавидовать. Не успе-
ешь глазом моргнуть, как она вновь успевает открыть
все краны и тут же их благополучно закрыть до следую-
5Ю
Последняя любовь Кафки
щего раза. А следующий раз наступает через день, когда
ее колют иголкой, чтобы взять кровь для анализа. От во-
плей поднимается потолок, слезы заливают палату, а
медсестры должны надевать доспехи. Однажды я ее
спросила, неужели ей так больно, когда у нее берет
кровь?
— Нет, — ответила она.
— Почему же ты устраиваешь каждый раз такой ка-
вардак, словно тебя режут?
— Пусть думают, что мне больно, и жалеют меня. Ес-
ли я не буду кричать, то они ничего мне не скажут и не
пожалеют. А я люблю, чтоб меня жалели. Я хочу, чтобы
они верили в неправду, потому что тогда мне становится
смешно.
Вот такая она, — заключила Дора, — эта Бренда,
живущая по адресу: дом номер девяносто, извест-
ный как Ку-Ку, на улице Загадочной. А родилась
она, конечно, 30 февраля. (Помнишь? В доме Ку-Ку
у всех день рождения в конце февраля.)».
Через четыре месяца Дора наконец выписа-
лась. Хотя ей еще нужно было лежать, но она уже
могла в какой-то степени проявлять радушие к
Руфи во все оставшиеся дни ее пребывания в Лон-
доне. Марианна тоже выздоровела и вернулась
домой. Их встреча была теплой и радостной. Ма-
рианна была очень рада встретиться со своей те-
тушкой Руфью: она хорошо ее помнила, и приезд
Руфи дарил ей чувство семьи, которого Марианне
так не хватало.
У Руфи не было никаких новостей о родственни-
ках в России, и оставалось неизвестным, живы ли
они вообще. Руфь и ее муж жили теперь в Сан-Ма-
тео, в Калифорнии, в большом доме, окруженном
БИ
Кэти Диамант
садом. Она пригласила Марианну навестить их.
Марианна, которой подобная мысль никогда не
приходила в голову, стала мечтать о поездке в Аме-
рику. Ей хотелось самой увидеть невероятные про-
сторы Американского Запада.
Дора и Марианна все еще нуждались в лечении.
Поскольку у них был один и тот же доктор, то по по-
недельникам за ними приезжала карета «скорой
помощи» и везла их в больницу. Здоровье Мариан-
ны крепло, и врачи стали высказывать осторожную
надежду, что она может выздороветь окончатель-
но. Состояние Доры оставалось стабильным все ле-
то и осень. Она продолжала работу над своими вос-
поминаниями о Кафке, и на этот раз ей казалось,
что язык ее слушается.
В своем последнем письме Эсфири Дора сооб-
щала, что вообще сомневается, нужно ли кому-ли-
бо читать ее дневники о Кафке, пока она жива. То-
му много причин, писала она, «не последняя из
которых состоит в том, что я не считаю себя во всем
свободной. А когда кто-то не ощущает себя свобод-
ным, то он не может быть искренним, а искрен-
ность — это первая и последняя заповедь, когда
речь идет о Франце».
Марта Робер написала из Парижа, что хочет
перевести дневники Кафки на французский язык.
Ей еще не удалось заинтересовать издателя, но за-
няться этой работой она хочет все равно. Дора не
возражала, наоборот, как писала она в письме к
Марте, у нее самой есть «одна глупая и абсурдная
идея», в реализацию которой она свято верит, и
даже видения посещают ее на этот счет. «Предла-
гаю издать его дневники за наш счет. Я готова вы-
512
Последняя любовь Кафки
делить на это какую-то сумму. Все гонорары, ко-
торые я получаю, теперь будут предназначаться
для этой цели. Я больше не хотела их получать, но
для такой цели готова ими воспользоваться. Мы
можем опубликовать его дневники совместно,
вместе с частью моей книги. Иначе я вообще не
хочу ее публиковать, пока жива. Мы должны ис-
пользовать нашу возможность сказать о Кафке то,
что мы не можем не сказать. Все. Без остатка. Я
считаю, что именно так следует поступить. Я ви-
жу Оттлу перед собой, ее глаза горят волшебным
огнем, и она дает нам свое благословение. Фран-
ца спрашивать об этом затруднительно, посколь-
ку неизвестно, как он ответит...» Дора закончила
свое письмо Марте, своей «дорогой, очень доро-
гой девочке», на оптимистической ноте: «Здоро-
вье мое улучшается. Думаю, что мне удастся побо-
роть болезнь».
25 августа Дора писала снова, надеясь на ско-
рый приезд Марты в Лондон. «Мне значительно
лучше, — сообщала Дора. — Возвращение домой
оказало на меня самое благотворное влияние».
Комнату для Марты, писала она, в данный мо-
мент готовят две ее подруги. Дора не могла
скрыть своего радостного волнения. В письме бы-
ло три постскриптума, в которых Дора по-мате-
рински советовала не давать лишних чаевых так-
систу и сообщала, что нужно ему говорить, чтобы
не блуждать. Дора просила ее позвонить с вокзала
по приезде. «Но только в том случае, если это не со-
здаст дополнительных неудобств. Хотя, что я гово-
рю! Конечно, это неудобно! И багаж, и носиль-
513
Кэти Диамант
щик, и шум от поездов или самолетов в ушах. По-
этому звонить не нужно!»
Несколькими днями позже Дора послала еще
одно коротенькое письмо Марте. «Это не письмо, а
ключ от квартиры», — писала Дора. Не исключено,
что Марта приедет в тот день, когда у Доры будут
процедуры в больнице, и она не хотела, чтобы Мар-
та оказалась у закрытой двери.
Подробности приезда Марты к Доре и возник-
шей между ними дружбы содержатся в последую-
щих письмах, написанных Дорой своей новой по-
друге. Они приведены здесь с позволения Мишеля
Демюзана, мужа покойной Марты Робер. Он приез-
жал в Лондон вместе со своей женой и останавли-
вался у Доры.
59, Бродхерст-Гарденс
28 СЕНТЯБРЯ
Дорогая Марта, вот ты и уехала. И это бесспорный факт.
Хотя твой отъезд не настолько полон, как тебе представ-
ляется.
Почти каждый день я нахожу твои следы. Застилая
кровать, я обнаружила две заколки для волос. Сегодня я
нашла твои часы (они остановились на четырех, как ку-
ранты на пражской башне — об этом писал Брод), томик
Кафки и подгоревшую кастрюлю — она, конечно, будет
храниться как память до января, когда ты снова при-
едешь.
Бандероль с этими мелочами уйдет завтра. Правда,
появилась и одна проблема: я хотела твою пижаму от-
дать в стирку, но обнаружила, что она мужская, поэтому,
во избежание слухов, отправляю ее как есть. Единствен-
ное, что меня заботит, — удалось ли тебе добраться без
приключений. Хотелось бы посмотреть на твое торжест-
514
Последняя любовь Кафки
венное возвращение во Францию в окружении своих
верноподданных. Ты уже получила «Железный крест»?
Конечно, следовало вручить его тебе здесь, но кто же
знал, что у тебя нет наград? Ведь считали, что ты уве-
шанный орденами и медалями ветеран. Но ведь люди и
так знают о твоих героических делах. Поэтому, пожалуй-
ста, расскажи мне все без утайки. Мое восхищение сле-
дует за тобой неотступно, как тень.
Прими мои самые теплые пожелания... Сердечно
благодарю тебя за каждый из одиннадцати восхититель-
ных дней.
Твоя Дора
9 октября 1951 г.
Но Марта! Кажется, французская почта вступила в за-
говор против меня. Ты не получаешь от меня писем?
Марта, два письма, целых два длиннющих письма на-
писала я тебе... и одиннадцать или двенадцать дней на-
зад отправила бандероль. Меня беспокоит, что ты ниче-
го от меня не получила на день отправки твоего
письма. Я же получила все твои письма, поэтому мо-
жешь извиниться перед английской почтой, которая
является самой надежной почтой в мире. Это я говорю
вам, иностранцам!
У меня уже голова кругом идет от твоих успехов и пер-
спектив с переводами, и я даже боюсь заговаривать об
этом. Жду, когда прозвучит окончательное решение. Как
только ты о нем узнаешь, пожалуйста, не медля, сообщи
мне. Если бы это стадо имело представление о том, чего
тебе стоит этот перевод, то они бы рухнули перед тобой на
колени и умоляли тебя его сделать. Умереть можно от их
глупости.
Чувствую себя неплохо. Доктор мной, кажется, дово-
лен. Но он не разрешает мне вставать, а это с его сторо-
ны неблагоразумно, потому что не вставать я не могу. И
515
Кэти Диамант
ты тоже наивна. Как я могу лежать в кровати, не вста-
вая, если я одна двадцать два часа в сутки из двадцати
четырех? Конечно, я ограничиваю пребывание вне по-
стели самым минимумом, и я не думаю, что вред, кото-
рый приношу себе этим, не компенсируется ощущением
свободы, домашним уютом и более строгим соблюдени-
ем диеты, чем в больнице. Поэтому ты не должна без
нужды волноваться.
Теперь я буду с нетерпением ждать от тебя сообще-
ния о том, получила ли ты это письмо, и если получила,
то когда.
По-прежнему твоя, Дора
Марианну снова выписали из больницы в на-
чале ноября, и она теперь ухаживала за Дорой. В
начале декабря Дора писала Марте: «Если мне за
себя ни перед кем не стыдно, то перед тобой стыд-
но. Но даже стыд не может что-либо изменить».
Дело в том, что несколько недель назад Марта от-
правила Доре посылку с продуктами, а Дора толь-
ко сейчас собралась ее поблагодарить. «Моя бла-
годарность не знает границ. Но, пожалуйста, —
умоляла Дора, — не присылай мне больше ни-
чего».
В последнюю пятницу декабря 1951 года изда-
тельство «С. Фишер» во Франкфурте отправило До-
ре бесплатный экземпляр книги Густава Яноуха
«Разговоры с Кафкой». Прошел год с тех пор, как
Макс читал ей отрывки из этой книги вслух в Тель-
Авиве. Чтение книги Яноуха оживило воспомина-
ния Доры. «Я была так взволнована, вспомнив, ка-
кое удовольствие он при этом испытывал, —
писала она Марте. — Как я была счастлива пережи-
вать это вновь. Ты даже себе представить не мо-
516
Последняя любовь Кафки
жешь, как он мог наслаждаться и радоваться жиз-
ни. Так же глубоко, как и страдать. И ни на йоту
меньше. О, небеса, как я люблю этого человека. Да-
же мимолетное воспоминание о нем, когда он был
счастлив, делает меня счастливой. Я собираю эти
искорки, как сокровища, и храню их, и благодарна
за них».
На следующий день после получения книги
Яноуха Дора писала Марте, чтобы узнать, получила
ли и она такую книгу. «Если у тебя ее нет, то я тебе
пришлю свою — кому, как не тебе, читать такую
книгу».
Дора спрашивала, как обстоят дела с переводом
дневников Кафки. Издательство «Шокен», которо-
му принадлежали права на книги Кафки, пока не
давало разрешения. По настоянию Доры Брод на-
писал в это издательство письмо, в котором «на-
стойчиво рекомендовал» дать разрешение Марте.
Дора сомневалась, мог ли Макс вообще помочь в
этой ситуации. «Это ведь не зависит от него. А от
кого это зависит? Хоть кто-нибудь в этом мире точ-
но знает, от кого это зависит?»
Дора упомянула о том, что к ней приходил Ми-
рон Гриндеа. Гриндеа, вместе с художником Генри
Муром и поэтом Стивеном Спендером, был соучре-
дителем Международной художественной гильдии,
которая организовывала престижные мероприя-
тия, лекции, концерты, литературные вечера и вы-
ставки. Он также редактировал международный
литературно-художественный журнал «Адам», из-
дававшийся в Лондоне. Гриндеа собирался в Изра-
иль, и Дора дала ему рекомендательное письмо к
Максу Броду, с которым он хотел встретиться.
517
Кэти Диамант
Гриндеа предложил от имени гильдии направить
предложение Максу Броду приехать в Англию с лек-
циями о Кафке. «Я за такую идею всем сердцем и
душой, — писала Дора Марте, сообщая, что за этим
может последовать его приглашение во Фран-
цию. — Я думаю, что Европа — его должница и это
минимум, который она для него может сделать».
Лондон
Январь 1952 года
Произошло что-то странное. Сообщение Эсфирь
Хоффе о том, что дневники Кафки опубликованы в
Германии, потрясло ее, но не так, как она предпола-
гала. С момента получения из Германии дневников
Кафки и книги Яноуха Дора «не могла унять в себе
чувства радости». Видя изданные и переизданные
работы Кафки на немецком языке, Дора почувство-
вала, что последние остатки ее нежелания публико-
вать работы Кафки исчезли.
Теперь я понимаю: во мне все время жила надежда, что
Франца будут издавать в Германии. Я абсолютно увере-
на, что Германия может спастись благодаря Францу. Так
же, как мир когда-то спасся, перейдя к монотеизму. Я
думаю, что именно в этом состоит «мандат» Франца, его
предназначение. Я не сомневаюсь, что нигде в мире так
не прислушиваются к Францу, как в Германии. Все бури
вокруг Франца — это лишь легкое дуновение ветерка по
сравнению с тем, что может произойти в Германии. Это
единственная почва, где может прорасти его семя...
Германии предоставлено печальное право стать «из-
бранной страной», где с научной обоснованностью до-
казаны возможность тех кошмаров, которые другим
еще только грезятся. Их более высокий интеллект поз-
518
Последняя любовь Кафки
волил выполнить свою задачу, не оставив сомнения...
Не гротеск ли это? Возможно, при поверхностном взгля-
де, но на самом деле — нет. Нельзя заглянуть так дале-
ко, чтобы открылась общая картина. Но Франц, очевид-
но, смог это сделать. Для него взаимосвязи были
настолько очевидны, что он их читал, как свою ладонь.
Он видел все.
Дора исписала почти сорок страниц. Она пере-
пита к концу тетради и стала писать в обратном по-
рядке, так, как пишут на иврите. Она цитировала
разных авторов, писавших о Кафке, включая Павла
Айзнера, чешского переводчика Кафки, и поэта
У.Х. Одена, который сказал, что Кафка «так же соот-
носится с нашим временем, как Данте, Шекспир и
Гете соотносились со своими эпохами». Дора связа-
ла это с мыслью Айзнера о том, что Кафка «вопло-
тил трагедию западноевропейского еврея». Изоля-
ция Кафки, по мнению Доры, вовсе не объясняется
тем, что он был пражским евреем и ассимилиро-
ванным представителем чешского среднего клас-
са. «Изоляция Франца начиналась изнутри его са-
мого», — записала она.
После многих лет отрицания великого вклада
Кафки в мировое литературное наследие Дора нако-
нец стала понимать, что предназначение Франца
преодолело все ее личные, частные возражения про-
тив того, чтобы поделиться с людьми своим знани-
ем этого человека, глубочайшим его пониманием. В
дневнике она разработала собственные теории о
сущности его литературного труда. В своих произ-
ведениях Кафка представал ученым, эксперименти-
ровавшим с человеком как объектом исследования.
«Он был (остается?) за анатомическим столом: спо-
519
Кэти Диамант
койным, бесстрастным (пишущим уверенным по-
черком в ночной темноте). Он натренировал себя
на человеке. Сам литературный труд давал ему ма-
териал, выстраивал точку зрения. Но писание не пе-
реставало быть анатомированием, вскрытием, ко-
торое нельзя оставить, не доведя до конца. Кафке не
удалось завершить исследование, которое могло бы
подвести его ближе к осуществлению задачи — при-
вести мира к чистоте. Так обнаженное, истерзанное
тело, распростертое на анатомическом столе с от-
крытыми обозрению внутренностями, нельзя оста-
вить, не закончив работы. Если не можешь продви-
нуться дальше, то и такую незавершенную работу
нельзя показать дневному свету... Мысль о том, что
такой продукт мог пережить его, казалась невыно-
симой — ведь кто-то мог подумать и объявить, что
именно «это» являлось его «мандатом». До чего же
жестоким бывает непонимание!»
59, Бродхерст-Гарденс
Понедельник, 28 января 1952 г.
Дорогая Марта!
Наконец-то! Слава Богу! Бедняжка, через что тебе при-
шлось пройти. Я напишу в «Шокен», чтобы там поторо-
пились с подписью. Тебе давно пора получить хоть ка-
кие-нибудь деньги. (Но об этом я не буду упоминать.)
Главное — ты приезжаешь. О чем еще можно меч-
тать? Сколько недель я прождала известие о том, что ты
едешь. (А, даст Бог, и оба приедете.)
Марта, ради Бога, не присылай мне сливочного
масла. Я еще не настолько выздоровела, чтобы откры-
вать магазин по торговле маслом, другого применения
такому количеству я не найду. Мне разрешают есть его
только помаленьку. Придется перетопить, а то оно про-
520
Последняя любовь Кафки
горкнет. Конечно, я получила твои посылки. Это заме-
чательно: я нафаршировала себя изюмом и орехами.
Большое спасибо. Но не надо больше ничего присы-
лать. У меня действительно всего хватает.
Послушай, у твоего шерстяного серого костюма рука-
ва длинные или короткие? Я нашла кусок ткани и могу
сшить тебе запасную пару рукавов, чтобы у тебя были ко-
роткие рукава на лето и длинные на зиму.
С наилучшими пожеланиями,
твоя Дора
P.S. Ой, я забыла написать о себе: сказать особо нечего,
все без изменений. Моя дочь последние четыре недели
находится в больнице и (будем надеяться) через две не-
дели вернется домой. Я ничего не забыла? Эта проблема
с маслом мне полностью отшибла память. Я должна от-
править письмо сегодня, чтобы с маслом ничего не слу-
чилось.
59, Бродхерст-Гарденс
18 ФЕВРАЛЯ 1952 Г.
Дорогая Марта!
Потрясающе! А чтобы было понятно, пишу: ты остаешься
у нас. Для тебя и Мишеля уже приготовлена комната.
Моя дочь тоже будет здесь, и, я надеюсь, тебе будет на-
много удобней, чем в прошлый твой приезд. Мне стало
чуть лучше, и я думаю, что из меня получится более гос-
теприимная хозяйка...
Так славно, что ты скоро появишься. Пожалуйста, не
привози никакой еды, у нас всего хватает. Удачно вам
пересечь пролив.
С любовью, Дора
P.S. Когда позвонишь в дверь, отойди назад и посмотри
на наши окна — я тебе брошу ключ. Я еще не спускаюсь
открывать дверь, а моей дочери может не быть.
521
Кэти Диамант
Марианна хочет встретить вас на вокзале. Поэтому,
пожалуйста, сообщите, в какое время вы приезжаете и на
какую платформу. На ней будет темно-синее пальто и
красная вельветовая шапочка.
Лондон
Март 1952 года
Доре исполнилось пятьдесят четыре года. Это был ее
последний день рождения, и она об этом знала. По
случаю такого дня она написала завещание, причем
в двух вариантах — на немецком и на иврите. Она
просила похоронить ее в Праге, рядом с Кафкой. Два
листочка бумаги она положила в конверт, на кото-
ром написала: «Вскрыть после моей смерти». После
этого Дора сочинила последнее, четырехстраничное
письмо Максу Броду. 18 марта Макс получил письмо
и маленький конверт в нем, в котором содержалась
последняя воля Доры. В аннотированном каталоге
утерянных писем Доры к Максу Броду есть примеча-
ние, что Макс открыл маленький конвертик в день
его получения.
Второй визит Марты и Мишеля к Доре в марте
прошел очень хорошо. 25 марта она получила от
них еще одну продовольственную посылку. «Это
твой день рождения, — писала Дора, — а посылки
получаю я. Пожалуйста, Марта, перестань. Мы еще
не допили твой кофе. Марианна, которая тебя обо-
жает, расходует его очень экономно и постоянно
спрашивает: “Это от Марты?”» Марианне очень по-
нравился кофе, который в качестве подарка при-
везла Марта, и она экономила его до такой степе-
ни, что, по словам Доры, «постепенно привыкла
пить слабый кофе, и это для ее здоровья было даже
522
Последняя любовь Кафки
лучше». Дора призналась, что совершенно запута-
лась в письмах «Шокену». «У меня густой, непрони-
цаемый туман в голове от всего, что на меня свали-
лось, поэтому я не помню, удалось ли мне дописать
это письмо».
Дневник Доры тоже остался незаконченным. В
тетради остались пустые страницы. Она хранила
ее под подушкой и доставала, когда появлялась
мысль, достойная, чтобы ее записать. Иногда та-
кая запись занимала всего одну-две строчки. На
одной странице Дора оставила два не связанных
между собой предложения: «Мое писание в его
нынешнем виде — это только подготовка к «ман-
дату», к принятию мандата». Чуть выше Дора на-
писала: «Я очень благодарна за то, что осталась
жива».
Хотя Дора не вставала с постели, к ней иногда
захаживали люди, которые задавали ей разные во-
просы о Кафке. Одним из последних посетителей
был Мартин Вальзер, двадцатипятилетний немец-
кий писатель, написавший диссертацию о Кафке.
Через пять лет после встречи с Дорой он опублико-
вал свой первый роман, а позднее стал одним из са-
мых известных писателей в Германии. В мае 2002
года отмечалось его семидесятипятилетие, по слу-
чаю чего Институт Гете и посольство Германии в
Лондоне организовали двухдневную международ-
ную конференцию.
Вальзер впервые приехал в Англию в 1952 году
для работы над совместным проектом Би-би-си и
радиостанции «Зюддойчен рундфунк». Один чело-
век, знавший Дору, порекомендовал ему с ней
встретиться. Сорок лет спустя Вальзер признался,
523
Кэти Диамант
что плохо использовал представившуюся ему воз-
можность, «когда сидел в кресле рядом с лежащей
в постели женщиной, которая жила с Кафкой».
Вальзер узнал про Дору из биографии Кафки,
написанной Бродом. Ему понравилось описание то-
го, как она чистила рыбу на кухне в лагере на бал-
тийском побережье, и первые слова, сказанные ей
Кафкой: «Такие нежные руки, и такая кровавая ра-
бота». И так же незабываемым, по его мнению, яв-
ляется рассказ Брода о поездке из санатория в Вену
в открытой машине, когда Дора своим телом защи-
щала Кафку от ветра и дождя.
Вальзер дает очень живое описание своей един-
ственной встречи с Дорой: «Это был самый темный
вечер в моей жизни. На лестнице многоквартирно-
го дома стояла такая темень, по сравнению с кото-
рой ночь можно назвать днем. Держась за перила, я
пробирался наверх. Дверь мне открыла девушка
лет тринадцати—шестнадцати. Она привела меня
к Доре Диамант.
...У кровати горел тусклый ночник, который
отвоевывал маленький островок света у темной
комнаты, казавшейся безмерной. Создалось впе-
чатление, что дочь недавно расчесала волосы До-
ры — они не были уложены в прическу. Девушка
подвела меня к креслу и тут же исчезла. Дора Диа-
мант выглядела больной. Но настоящей катастро-
фой для меня было не ее состояние, а моя неспо-
собность отнестись подобающим образом к этому
состоянию. Как только я сел, она залезла под одну
из многочисленных подушек, на которых полуле-
жала, извлекла что-то наподобие общей тетради и
стала вслух зачитывать выдержки из нее. Это бы-
524
Последняя любовь Кафки
ли ее записи о Франце Кафке. Но они были не о
том Франце, которым я занимался последние
шесть лет и который не давал мне читать ничего
другого».
Вальзер был неприятно удивлен. «Ее заметки,
которые она написала после смерти Кафки, не
имели никакого отношения к моему Кафке. Это
был ее Кафка. Это был основатель религии, кото-
рого я не знал и которого не хотел узнавать вооб-
ще из-за своей литературной узколобости. Я был
не способен воспринять это чисто религиозное
переживание женщины, принадлежавшей к вос-
точноевропейской еврейской традиции, как
язык, передающий опыт самого Кафки. Она гово-
рила о Кафке как о спасителе. Свет, в котором
кто-то является нам, всегда идет от нас самих.
Для меня религия и литература являлись взаимо-
исключающими понятиями. Тем не менее я дол-
жен был понять истинную причину религиозного
тона Доры Диамант. Но этого не произошло. Ме-
ня разочаровал этот тон, которым она сакрально
преображала своего Кафку. Мне следовало сохра-
нить хоть немного любопытства. Но я восприни-
мал все слишком узко. Так я по-глупому упустил
представившуюся мне возможность. Когда я про-
чел записи этой женщины в томике переписки
Кафки, в которых до мелочей сохранилась ее при-
частность Кафке, я понял, как близка она была
ему и как помогла. Так я еще раз осознал свою
неудачу. Я оставил Дору Диамант полулежать на
подушках и отправился из Челси на Пикадилли-
серкус, чтобы пойти в театр. Давали что-то музы-
кальное.
525
Кэти Диамант
Только много лет спустя я понял, какой возмож-
ностью не воспользовался».
7 МАЯ 1952 ГОДА
Дражайшая Марта!
Ваше волшебничество! Ты извиняешься за то, что долго
не писала. И это мне помогло. Тебе удалось помочь мне
почувствовать себя лучше и не испытывать угрызений
совести. Конечно, твои письма дошли, как обычно. Для
нас они всегда становятся настоящим событием. Мое
нежелание писать не имеет никакого отношения ни к
их содержанию, ни к тебе.
Самое лучшее (и наиболее приятное) в твоих пись-
мах — это весть о твоем приезде. Не могла бы ты сооб-
щить нам заранее дату? Дело в том, что мы сдали ма-
ленькую комнату. Нам нужны деньги. Вместе с тем я
могу в любое время на некоторый период отказать
своим постояльцам, но для этого я должна знать сроки
заранее. Я боюсь, что это сообщение испугает тебя и
ты не захочешь ехать или решишь остановиться где-
нибудь еще. Для нас это будет большим разочаровани-
ем, поэтому я хочу, чтобы ты меня поскорей в этом ра-
зуверила. Уведомь нас своевременно, и все будет в
порядке (или в беспорядке).
Я уверена, что, когда ты закончишь перевод, он будет
опубликован. Во Франции есть читатели, которые ждут
этой книги. Дневники Кафки на немецком и английском,
поэтому издателю не будет резона колебаться, когда пе-
ревод окажется в их руках.
В конце концов, это божественное чудо, что мир
такой, какой он есть, и все происходит именно так...
Бесспорно, все под защитой Провидения, включая де-
тей и дураков... Вполне вероятно, что «нерушимое не-
что» всякий раз вытаскивает мир из грязи и сохраняет
его.
526
Последняя любовь Кафки
Мое состояние не изменилось. Может, только стало
чуть хуже. Я очень слаба, и у меня много поводов для
беспокойства. Никак не соберусь писать. (Это, вероят-
но, и причина и следствие слабости.)
Шлю тебе и Мишелю самые лучшие пожелания
Дора
P.S. Марианна передает вам обоим сердечный привет.
Ты даже не представляешь, как она вас обоих любит.
Она напишет вам в следующий раз.
Это последнее письмо, написанное Дорой. А по-
следней записью в ее дневнике, посвященном Каф-
ке, была молитва «Бог Авраама» на иврите. Эту мо-
литву очень любил Кафка, он ее знал наизусть —
так ребенок заучивает сказки, которые слышаны
им бессчетное число раз. Каждый субботний вечер
Кафка просил ее читать ему эту молитву. Это был их
ритуал. Она помнила, как он кивал головой в такт
словам: «Бог над всеми нами, от Тебя и от милости
Твоей зависим... На Тебя и благодать Твою упова-
ем. Скоро распахнутся ворота Иерусалима. Скоро
они распахнутся. В ворота мы войдем. В Иерусалим
мы войдем...»
Больница Плейстоу
15 АВГУСАТА 1952 ГОДА
Дора была в коме. Марианна редко отходила от ма-
тери. Она знала, что в коме больные могут слы-
шать, и ощущать запах, и понимать, что вокруг них
происходит. Она провела достаточно времени в
больницах, чтобы знать такие вещи. Недавно док-
тора объявили, что Марианна избавилась от своей
527
Кэти Диамант
болезни почек. У нее появилось будущее, и она мог-
ла бы устроиться на работу или вернуться в школу.
Она мечтала работать с книгами и стать, например,
библиотекарем. Несколько недель назад двери в
этот мир для нее широко открылись, а теперь этот
мир рушился.
«К сожалению, я должна сообщить вам груст-
ные новости. На прошлой неделе Дора неожиданно
вновь серьезно заболела», — писала Марианна Да-
виду Малецу, израильскому другу Доры. Когда Хан-
ни пришла ее навестить, Дора показала ей язык,
который был «темным, почти черным», — вспоми-
нала Ханни. «Это очень плохой признак», — пояс-
нила Дора.
Госпожа Штайнер тоже посетила Дору в ее по-
следние дни. «Мы ни разу не говорили о ее неми-
нуемой смерти, но и она, и мы знали, что конец
близок». Когда Штайнер приехала в больницу
Плейстоу вечером в пятницу 15 августа, она уви-
дела, что Марианна сидит у кровати своей мате-
ри. «Дора была в коме или в забытьи, но вдруг
пришла в себя, — вспоминает госпожа Штай-
нер. — Я сказала, чтобы она не волновалась за
Марианну, и обещала присмотреть за ней». На
это Дора ответила: Mach was du kannst — «Сделай,
что сможешь».
Это были последние слова Доры. Она вновь ус-
нула, а Штайнер почти сразу ушла. В десять часов
вечера, на глазах у Марианны, которая сидела ря-
дом, Дора освободилась от всего, что связывало ее с
этим миром, и перешла в мир иной.
528
Последняя любовь Кафки
24
Дочь Кафки
Озлобленность в человеке очень ча-
сто есть не что иное, как окаменев-
шее недоумение ребенка.
Франц Кафка. Из книги
«Разговоры Густава Яноуха
с Францем Кафкой»
Ист-Хэм, Лондон
18 АВГУСТА 1952 ГОДА
Дору похоронили на кладбище Объединенной сина-
гоги на улице Марлоу-роуд, в Ист-Хэме в понедель-
ник 18 августа. Кладбище располагалось на лишен-
ном деревьев участке, уставленном надгробиями и
гранитными монументами. Могила Доры была вда-
ли от входа, в западном углу кладбища, посредине
пятнадцатого ряда. Среди недавних захоронений в
каменистой земле зияла могильная яма, в которую
предстояло опустить простой деревянный гроб с те-
лом Доры. Надгробия не было. По еврейской тради-
ции надгробие или памятник можно устанавливать
только через год.
«В тот день в Англии бушевала ужасная буря, —
вспоминала Марта Робер. — Черные фигуры по
щиколотку тонули в лужах под порывами пронизы-
вающего ветра. Идти можно было, только с трудом
вытаскивая ноги из грязи. На этом открытом го-
лом поле дождь поливал и без того мокрые головы,
прикрытые расползающимися шапочками из га-
529
Кэти Диамант
зетной бумаги, которые раздавали при входе на
кладбище».
«На похоронах не было ни писателей, ни корре-
спондентов, — писала Марта в статье о Доре, опуб-
ликованной во французском журнале месяцем поз-
же. — Их не успели оповестить. Были только те, с
кем Дора работала, играла и пела. Все, не скрыва-
ясь, плакали под дождем на большом еврейском
кладбище Ист-Энда». Самым убедительным дока-
зательством значимости Доры было то, с какой бы-
стротой распространилась новость о ее смерти сре-
ди тех, кто теперь присутствовал на ее похоронах,
«кто знал о той важной роли, которую она играла, и
не только потому, что делила жизнь с великим пи-
сателем в течение одного года, — или, если хотите,
почти тридцати лет. Личность Доры не принадле-
жит только литературной истории — даже для тех,
кто видел в ней отблеск света, исходящего от Каф-
ки. От нее самой исходил свет... который не пере-
стает светить еврейской общине Уайтчепела».
Марте казалось, что Дора «по-настоящему не
жила в Лондоне. Какой-то своей самой важной и
неизменной частью она оставалась в Берлине 1923
года, а точнее — этот Берлин продолжал жить в
ней. Со всей своей энергией и жаждой жизни, отва-
гой и чистотой она жила в Уайтчепеле, занимаясь
тем, чем не могла не заниматься: она спасала идиш
от угрожавшей этому языку смерти».
Дору похоронили в восточной части Лондона,
писала Марта, «среди единоверцев, в единствен-
ном месте во всей Европе, которое она с полным
правом могла назвать своим; дважды она пыталась
покинуть этот континент, и дважды ее удерживала
530
Последняя любовь Кафки
смерть». Надежда Доры на возвращение в Израиль
умерла задолго до ее кончины.
«Дора Димант не думала, что ей нужно вступать
в повсеместно возникавшие споры, — писала Мар-
та. — Она не хотела и не могла предлагать новые
идеи; она лишь указывала на открытия, сделанные
другими людьми. Дора всегда интересовалась всем,
что касалось Кафки, и вынуждена была мириться с
огромным количеством ошибок. «Это не имеет зна-
чения. Францу торопиться некуда», — говорила
она. Поэтому она не исправляла то, что ей казалось
ошибочным. Она лишь сообщала факты, в которых
содержались правдивые подробности, позволяв-
шие сделать эти ошибки очевидными. Бесспорно,
что правильность ее позиции шла от Кафки. Важ-
ность ее для окружения исходила от нее самой. Она
сама была безмерно щедрой во всех проявлениях
жизни, и даже болезнь не сделала ее иной».
В своем последнем анализе личности Доры
Марта пришла к выводу, что «она была одинока, не-
смотря на всю ее бурную деятельность, несмотря
на всех, кто ее окружал. Я вижу, что она давала дру-
гим, но что можно было дать ей? Все, что она могла
получить, она получила двадцать пять лет назад, и
ей потребовалась вся оставшаяся жизнь, чтобы
привести в порядок свое наследие. Она только на-
чала писать о Кафке, как заболела. Ее записки пред-
ставляют собой терпеливую попытку по-настояще-
му понять, что в ее великой молодости позволило
ей жить, пребывая в изумлении и не задавая ника-
ких вопросов».
Макс Брод так и не увидел дневник Доры. После
смерти матери Марианна сделала машинописную
531
Кэти Диамант
копию рукописной тетради и отдала оба варианта
Марте Робер, которая цитировала ее записи в ста-
тье «Неопубликованные заметки Доры Димант о
Кафке». Марта называла дневник Доры словом «те-
традь» и перевела для своей статьи несколько от-
рывков на французский язык. Эти заметки не были
«ни религиозными, ни философскими, — писала
она, — но нельзя игнорировать ни усилия, с кото-
рыми они были написаны, ни особую мету, кото-
рую они на себе несут».
Летом 2ооо года, через четыре года после смер-
ти Марты, Мишель Демюзан нашел тетрадь Доры в
бумагах своей жены. Доктор Демюзан, один из ве-
дущих психоаналитиков Франции, предоставил эту
тетрадь и письма Доры к Марте для публикации в
данной книге. Остается неясным, почему Марта
хранила эту тетрадь у себя, а не отправила ее Мак-
су Броду, как того хотела Дора, если верить надписи
на обложке тетради. Как бы там ни было, а дневник
Доры остался в ее личном архиве и его никто не от-
крывал почти пятьдесят лет.
Через шесть дней после смерти матери Мариан-
на писала Давиду Малецу в кибуц Эйн-Харод в Из-
раиле: «Я пишу вам, потому что не хочу, чтобы вы
узнавали об этом из других источников. Вы знали
ее с раннего детства, поэтому я понимаю, как вам
тяжело получить эту весть. Если вы хотите более
подробно узнать о ее болезни, то, пожалуйста, на-
пишите мне. Всего доброго, Марианна Ласк (дочь
Доры)».
Друзья Доры заботились о Марианне. Они со-
брали деньги и положили их в банк на ее имя. Все
хотели помочь ей, сделать так, чтобы она чувство-
532
Последняя любовь Кафки
вала себя как в родной семье. «Какое-то время Ма-
рианна жила у нас, — рассказывала госпожа Штай-
нер, — но она решила, что ей пора самой стано-
виться на ноги, и вернулась в свое жилище. Мой
муж помог ей оформить квартиру на себя. Когда
мы с ней ехали в автобусе, она очень боялась ава-
рии. Она раньше никогда не была на почте, не хо-
дила в ресторан — создавалось впечатление, что ее
вынули из одного мира и поместили в другой. Она
знала только больницы. Тем не менее она решила
вернуться в свою квартиру. Мы настояли на том,
чтобы она вновь написала заявление о предостав-
лении ей британского гражданства. Требование
предоставить информацию о Ласке, обязательное
для Доры, на нее не распространялось. Вскоре ее
просьбу удовлетворили».
В тот же месяц Марианна вернулась в свою
квартиру на Бродхерст-Гарденс. Она разобрала бу-
маги Доры и перепечатала ее тетрадь. Эта работа
была проявлением ее любви и потребовала не-
сколько недель. Местами перечеркнутые абзацы
очень плохо читались, а кроме того, Марианна уже
стала забывать немецкий. Она терпеливо расшиф-
ровывала всю правку Доры, забивая вычеркнутые
слова буквой «х». Перепечатанная тетрадь, кото-
рую Марианна назвала «Die Aufzeichnungen des
Quartheftes» (заметки из тетради ин-кварто), заня-
ла восемнадцать страниц, напечатанных через
один интервал. Она исправила две даты, которые
Дора ошибочно внесла из дневников Кафки, и под-
писала свои исправления инициалами «МЛ».
В восемнадцатилетнем возрасте Марианна бы-
ла очень привлекательна — маленькая молодая
533
Кэти Диамант
женщина с круглым, как у Доры, лицом. Ее бледную
кожу оттеняли черные пышные волосы и темные
стрельчатые брови. Глаза у нее были большими и
темными, а губы — полными. Те, кто ее знал и лю-
бил, говорили, что с ней было очень трудно ладить.
Штайнер вспоминала, что она была «очень замкну-
той и недоверчивой. Ее мать была единственным
близким ей человеком».
По мнению французского психоаналитика Де-
мюзана, которым не стоит пренебрегать, «отноше-
ния между Дорой и Марианной были настолько тес-
ными, что они представляли собой некий симбиоз.
Марианна была странной и страдала множеством
фобий. Было совершенно ясно, что она очень умна,
умнее даже своей матери, но для своего возраста че-
ресчур серьезна. Она с излишней серьезностью от-
носилась ко всему и увлекалась философией».
В комнате Доры всегда была фотография Кафки.
Многие годы после смерти Доры Марианна держа-
ла эту фотографию на камине в гостиной в память
о своей матери и своем «первом отце». Однажды
Марта Робер проронила в разговоре со Штайнер
вполне уместную фразу: «Марианна могла бы быть
и во многом является дочерью Кафки». Госпожа
Штайнер согласилась: «Характер Марианны очень
схож с характером Кафки». Биологически, конечно,
это было невозможно: Марианна родилась через
десять лет после смерти Кафки. Но сходство было.
И не только физическое, которое бросилось в глаза
Штайнер, когда она впервые увидела Марианну.
Дочь Доры, как и Кафка, отличалась острым умом,
большой наблюдательностью, крайней чувствен-
ностью и озорным чувством юмора. «Возможно, —
534
Последняя любовь Кафки
предположила Штайнер, — Франц так глубоко уко-
ренился в сознании Доры, что даже ее ребенок,
рожденный через несколько лет после его смерти,
унаследовал многие его черты».
Через месяц после похорон Доры Марианна на-
писала на немецком второе письмо Давиду Малецу
в Израиль с благодарностью за его послание с собо-
лезнованиями, которое он написал на иврите. «Гос-
подин Штенцл перевел его мне, — объяснила Ма-
рианна, — и написал вам несколько строк, которые
я вкладываю в этот конверт. Кроме того, он дал мне
свою книгу, чтобы я отправила ее вам. Дора, навер-
ное, рассказывала вам о Штенцле».
Давид Малец спрашивал о бумагах Доры и о том,
будут ли они опубликованы. «К сожалению, бумаг
совсем немного, — сообщала Марианна, — посколь-
ку у нее ни времени, ни мыслей не было после не-
скольких месяцев, которые она провела в больнице.
Все ее время уходило на то, чтобы оставить эту квар-
тиру за мной. Наверное, было бы намного лучше, ес-
ли бы она это время посвятила своим воспоминани-
ям. Я бы, возможно, так и поступила, но мама
по-другому вести себя не могла. Сейчас я перепеча-
тываю те немногие заметки, которые она успела на-
писать».
Дора хотела, чтобы Марианна уехала в Израиль
без нее. Марианна сказала Малецу, что «по эмоци-
ям Дора сравнивала мой приезд в Израиль с пер-
вым днем после войны. Даже мысли об этом делали
ее счастливой. Но я не могу решиться на отъезд. По
крайней мере, мне нужно пообвыкнуть здесь в те-
чение нескольких лет. Может быть, потом мне во-
обще будет поздно ехать, но мне хочется рискнуть».
535
Кэти Диамант
Лондон
15 АВГУСТА 1953 ГОДА
Марианна сказала, что она не хочет делать ника-
кого надгробия, и не потому, что у нее нет денег.
Она была тверда в своем решении и не захотела
обсуждать его даже с госпожой Штайнер. Отти
Маккри она лишь сказала: «Мамы здесь нет». По
словам друзей Доры, ни они, ни Марианна, пока
она была жива, могилу Доры не посещали. В пер-
вую годовщину смерти Доры никаких церемоний
на кладбище не планировалось и надгробный ка-
мень никто устанавливать не собирался. Почти
пятьдесят лет могила Доры стояла безымянной —
одинокий квадратик каменистой земли между вы-
сокими гранитными памятниками и белыми мра-
морными плитами.
Однако первая годовщина смерти Доры не про-
шла совершенно незамеченной. Чуть позже в жур-
нале «Лошн ун лебн» появилась заметка: «Одиннад-
цатого августа исполняется год со дня смерти Доры
Димант. Она была одним из основателей общества
«Друзья идиша». На учредительном собрании де-
сять лет назад она была избрана вице-президентом
этого общества. Дора Димант принадлежит к ко-
горте редких интеллектуалов и одаренных жен-
щин, причем не только в нашей лондонской общи-
не. Сразу после своего приезда она включилась в
нашу работу. Она устраивала субботние вечера с
чтением литературы на идише, особенно класси-
ки. Исполнение Дорой еврейских рассказов, на-
пример, «Мониш», всегда было светлым событием
и радовало всех присутствующих. Она много рабо-
тала и много страдала. Ее преждевременная
536
Последняя любовь Кафки
смерть — большая потеря и большое горе для нас.
Ее всегда будут помнить как борца за еврейскую
духовность».
Восточный Берлин
15 августа 1953 ГОДА
В первую годовщину смерти своей жены Людвиг
«Лутц» Ласк, который ничего не знал о судьбе доче-
ри, сидел в здании ЦК Социалистической единой
партии Германии и писал историю своей жизни,
т.е. официальную автобиографию. Этот был пер-
вый шаг к его «реабилитации после предполагае-
мой смерти» — так в партии именовались те, кто
восстанавливался в партийных рядах после исклю-
чения в 1938 году.
Ласку было пятьдесят лет, но он выглядел дрях-
лым стариком. Он приехал в Германию из Совет-
ского Союза вместе со своей матерью 12 августа по-
сле тяжелой восьмилетней борьбы, которую Берта
вела от имени Лутца. В секретных архивах СЕПГ и в
федеральном архиве в Берлине в деле Ласка имеют-
ся первые заявления Лутца и Берты, сделанные по
возвращению в Берлин, а также многочисленные
письма, которые Берта писала руководителям
коммунистической партии Вильгельму Пику и
Вальтеру Ульбрихту, то требуя, то умоляя помочь в
освобождении ее сына из сталинских сибирских
лагерей.
Письма Берты Ласк являются трогательным
свидетельством материнской любви и упорства.
Начиная с 1945 года, Берта, которая снова верну-
лась в отель на улице Горького в Москве, написала
десятки писем влиятельным членам Центрального
537
Кэти Диамант
комитета компартии, прося, чтобы ее сыновьям
Лутцу и Герману, которые в то время жили в ссылке,
разрешили вернуться в Германию. Она напомина-
ла Коминтерну о своей деятельности против фа-
шизма и на благо революции. Через три года прось-
бу Германа удовлетворили, поскольку в нем, как в
инженере, нуждались. Ему с Алисой разрешили
вернуться в Берлин в 1948 году вместе с сыном Эрн-
стом, который родился в 1937 году в Архангельске.
Чтобы спасти Лутца, Берте понадобилось еще пять
лет.
В автобиографии, написанной для СЕПГ, Лутц
Ласк сообщал, что с ним произошло после его аре-
ста в Москве, и описывал свою жизнь в лагере на
далекой Колыме, расположенной за полярным кру-
гом. От его истории отдавало кафкианством. «26
марта я был арестован по подозрению в шпиона-
же, — писал Ласк, — однако против меня не было
выдвинуто никаких конкретных обвинений. Я на-
стаивал на своей полной невиновности. До суда де-
ло тоже не доходило. Летом 1938 года мне сообщи-
ли, что я осужден на пять лет заключения в
исправительно-трудовом лагере. Вся мои обраще-
ния с просьбой о пересмотре дела оказались безус-
пешными. Когда срок моего заключения подходил
к концу, мне сообщили, что я буду содержаться в
лагере до конца войны. Из лагеря меня освободили
в 1946 году».
Из заключения он вышел инвалидом. В 1943 го-
ду Лутц потерял правый глаз, а левый сохранил зре-
ние только на три процента. В очках он еще мог чи-
тать и работать. Хотя в 1946 году его освободили из
лагеря, но уехать не разрешили. Он работал в авто-
538
Последняя любовь Кафки
мастерских в Магадане и все время добивался раз-
решения на переезд в зону советской оккупации
Германии, в ГДР. Но ничего не происходило. Он
жил, всеми (кроме матери) забытый, «в вечной
ссылке».
Между апрелем 1946 года и июнем 1948 года из
своего номера в московской гостинице Берта на-
писала восемь писем лидеру немецких коммунис-
тов Вильгельму Пику, которые сохранились в пар-
тийном архиве в Берлине. В первом письме Берта
сообщала о более ранних письмах, которые оста-
лись без ответа, и просила об освобождении сына.
Она была слишком стара для этой битвы: «Мне
шестьдесят семь лет, и я плохо себя чувствую». В
письме, написанном через четыре месяца, Берта
указывала на то, что «Людвиг сидит в заключении
уже восемь лет и четыре месяца...». Но ответов она
все равно не получала. Восемь месяцев спустя, со-
вершенно отчаявшись, она написала письмо сле-
дующего содержания, адресуя его двум лидерам
Восточной Германии:
Москва, ул. Горького, дом го, комната 216
15 апреля 1947 ГОДА
Товарищу Вильгельму Пику
и товарищу Ульбрихту
Дорогие товарищи!
В конце февраля этого года я направила вам письмо
касательно моего сына, Людвига Ласка. К сожалению,
ответа от вас, как обычно, не последовало. Из моих бо-
лее ранних писем вам должно быть известно все, по-
этому я перескажу только самое главное. Мой сын (у
которого серьезная травма глаз, требующая срочной
539
Кэти Диамант
операции в Москве) до сих пор находится в Магадане.
Общее состояние его здоровья таково, что из послед-
них трех лет он шестнадцать месяцев провел в больни-
це. Хотя его освободили, но он, работая как вольнона-
емный, должен оставаться там, хотя является слепым
инвалидом.
Я слышала из авторитетных хорошо информиро-
ванных источников, что запрос от вас позволит ему
вместе со мной выехать в Германию. Вот почему сего-
дня я снова повторяю, что хочу получить от вас распо-
ряжение немедленно вернуться в Германию вместе с
сыном. Я считаю, что мое двадцатичетырехлетнее
членство в партии и книги, которые я написала, позво-
ляют мне настаивать на такой просьбе. Если вы не сде-
лаете необходимых распоряжений, то будете нести всю
ответственность за бессмысленную смерть старого, но
все еще нужного партии члена, который за всю свою
жизнь не сделал ничего плохого. Несмотря на нынеш-
нее плохое состояние транспорта, я полна решимости
отправиться на Дальний Восток (на это потребуется
полтора месяца) и до конца оставаться со своим сыном.
При моем возрасте (68 лет) и слабом сердце, я могу не
вынести местную суровую зиму.
В надежде на ваш ответ и с наилучшими пожелани-
ями,
Берта Ласк
Три раза, 2 июня, 22 июня и 15 августа, Берта
вновь писала Пику, требуя помочь в освобождении
сына: «Последние два года я часто писала вам... не
получая ответа. Множество писем затерялось. Я да-
же не знаю, видели ли вы их». Тем августом Лутцу
Ласку разрешили оставить морозную Восточную
Сибирь и перебраться в Новосибирск, где он полу-
чил работу в автомастерских.
540
Последняя любовь Кафки
Двумя годами позже, весной 1950 года, когда
Лутц все еще был в Новосибирске, Берта снова на-
чала писать письма в его защиту. Ей разрешили по-
кинуть Россию, но у Лутца такого разрешения не
было. Она отказалась ехать без него, и ее разреше-
ние оказалось просроченным. Она сама оказалась в
мышеловке.
Письмом Ульбрихту в апреле 1950 года Берта
снова вступила в борьбу за освобождение сына.
Она начала со сведений, когда и где он родился,
рассказала про его учебу в Киле, диплом по эконо-
мике. Она подчеркнула его деятельность в партии
как организатора студенчества в Кильском уни-
верситете и редактора подпольной партийной га-
зеты «Роте фане» в Берлине в ужасные годы нациз-
ма, напомнила о его аресте гестапо и заключении
в тюрьму «Колумбиахаус» и затем в Бранденбург-
ский концентрационный лагерь. Она писала о
том, как ее сын бежал из Берлина через Чехо-
словакию в Россию, как работал в Институте
Маркса-Энгельса, а затем, когда иностранцы бы-
ли изгнаны из института, стал корректором. Она
пересказала, как он был арестован НКВД «без
предъявления обвинений и суда», как он повре-
дил глаза и страдал в Магадане. В Новосибирске,
где, несмотря на отчаянные протесты глазного
врача, он занимался тяжелым физическим тру-
дом, ему приходилось часто лежать в больнице,
писала Берта, «потому что он был очень исто-
щен». Но несмотря ни на что, уверяла Берта Уль-
брихта, «мой сын не изменился, он такой же непо-
колебимый, убежденный и удивительно стойкий
коммунист. Вот почему я, как старая коммунист-
541
Кэти Диамант
ка, считаю своим долгом оставаться здесь, чтобы
сохранять ему жизнь, пока он не получит разре-
шения на выезд».
Прошло еще три года. Пик и Ульбрихт рекомен-
довали отпустить Ласка, но ничего не случалось.
Ласк продолжал писать прошения на отъезд, с ним
многократно беседовали, но ответа не последова-
ло. Наконец, 5 марта 1953 года, через несколько
дней после смерти Сталина", на последнее проше-
ние Ласка, адресованное товарищу Сталину, Пред-
седателю Совета Министров Советского Союза,
пришел положительный ответ.
Прежде чем подписать шестистраничную авто-
биографию, Лутц Ласк повторил слова матери о
своей несокрушимой вере в коммунизм. «В тече-
ние всего времени заключения в Советском Союзе
и после этого мои коммунистические убеждения и
вера в Партию остались непоколебимыми. Послед-
ние пять лет я старался восстановить и обогатить
свои знания марксизма-ленинизма. В Советском
Союзе я перечитал весь «Капитал» Карла Маркса и
Энгельса, прочел почти все работы Ленина и Ста-
лина и историю Германской коммунистической
партии. Я прочел «Логику», «Энциклопедию» и
«Феноменологию» Гегеля* **. Я также читал в не-
мецком переводе ленинскую работу «Аспекты ло-
гики Гегеля»*** и две работы Сталина. Я постоянно
* Сталин умер именно 5 марта 1953 года.
** Имеются в виду труды Гегеля «Наука логики», «Эн-
циклопедия философских наук» и «Феноменология духа».
*** Работы Ленина с таким названием не существует.
Возможно, имеется в виду набросок «План диалектики
(логики) Гегеля».
542
Последняя любовь Кафки
читал оригинальные и переводные источники на
русском языке по политэкономии. Кроме того, я
был постоянным подписчиком «Правды» и газеты
«Большевик». Больше всего я хочу отдавать все
свои силы и знания достижению нашей великой
цели в рядах СЕПГ».
Через два месяца после возвращения в Берлин
он был утвержден в должности экономиста в
ИМЭЛС (Институт Маркса—Энгельса—Ленина—
Сталина), несмотря на тот факт, что — как было
записано в личном деле — «он хотел установить
контакт со своей женой или дочерью, проживав-
шими в Англии». Контакты с Западом были запре-
щены. Тем не менее в ноябре того же года он по-
лучил немецкое гражданство с некоторыми
ограничениями. 6 ноября 1953 года в личном деле
Ласка появилась запись: «Товарищу Ласку не раз-
решается выезжать в другие страны и Западную
Германию».
Той же осенью Лутц узнал, что случилось с До-
рой. Проглядывая старую газету, он прочел некро-
лог, в котором говорилось, что последняя подруга
Кафки умерла в Лондоне. В некрологе также сооб-
щалось о живущей в Лондоне дочери Доры. В октя-
бре в дверь квартиры, где жила Марианна, посту-
чал полицейский, который принес письмо от ее
отца.
Получив разрешение от СЕПГ, как вспомина-
ла госпожа Штайнер, Ласк написал письмо мэру
города Лондона с просьбой отыскать его дочь. В
одно мгновение Марианна перестала быть сиро-
той. Не потому, что ее отец был жив и проживал
в Берлине, а потому, что она обрела семью. Еще
543
Кэти Диамант
были живы ее бабушка Берта Ласк, дядя Герман и
тетя Алиса и двоюродный брат Эрнст, почти ее
ровесник. Более пятнадцати лет Ласки не знали о
судьбе Марианны и очень обрадовались тому,
что ее нашли. Все они надеялись, что она им на-
пишет.
Лондон
1955 год
Марианна любила книги и всегда хотела с ними ра-
ботать. «Она мечтала стать библиотекарем, — вспо-
минала Штайнер. — Мы пошли вместе с ней к вра-
чу, чтобы посоветоваться. Тот сказал, что об этом
Марианне не стоит и мечтать, поскольку ей нельзя
поднимать тяжелые книги. В то время ей еще нуж-
но было соблюдать осторожность. Только через не-
сколько лет врачи скажут, что она полностью вы-
здоровела».
Первый раз Марианна устроилась на работу
секретарем в компанию, которая пекла хлеб для
диабетиков, где она сумела обучиться секретар-
скому делу и стала лучше печатать. По словам гос-
пожи Штайнер, «она трудилась в компании год
или два, но не оставила свою мечту работать с
книгами».
Марианна, как и раньше, жила на Бродхерст-
Гарденс и пускала жильцов, чтобы ей было легче
платить за квартиру. Она продолжала встречаться
со старыми друзьями Доры, которые постепенно
превратились и в ее друзей. Выходные она проводи-
ла с Лихтенштернами где-нибудь на природе. По
воскресеньям ее приглашала на чай Оттилия и ее
дочери Дорин и Памела. Вместе с ними она иногда
544
Последняя любовь Кафки
отправлялась в небольшие поездки. «Мы все очень
ее любили, — говорила Ханни Лихтенштерн. — Ма-
рианна умела делать все. Все ее интересовало. Ее
необыкновенная чувствительность заставляла ее
сопереживать всем страждущим, она всегда зани-
мала сторону обиженных и была готова поделиться
последним».
Восточный Берлин
1956 год
В соответствии с информацией из личного дела Ла-
ска в СЕПГ от 14 марта 1956 года, «товарищ Л. обра-
тился к нам с просьбой и попросил поддержки от
партии. Его дочь, которую он не видел семнадцать
лет, выразила желание посетить его и свою бабуш-
ку, которая тоже живет в ГДР. Товарищ Ласк инфор-
мировал меня о том, что уже решил этот вопрос с
Министерством иностранных дел».
На фотографии для паспорта, сделанной, когда
Марианне был 21 год, она выглядит очень краси-
вой. На лице нет следов косметики, она молода и
свежа. У нее блестящие темные волосы, отчего она
кажется очень живой и словно наэлектризованной.
Темные глаза широко открыты, полные губы плот-
но сжаты, чтобы скрыть улыбку, брови подняты в
удивлении.
Через двадцать лет Марианна вновь возвраща-
лась в разрушенный город, где она родилась, чтобы
встретиться со своими родственниками.
Марианне очень нравилась ее бабушка, кото-
рую она всегда вспоминала с любовью. В семьдесят
восемь Берта была в расцвете своей литературной
карьеры. Ее считали немецкой героиней-коммуни-
545
Кэти Диамант
сткой и любимым автором детских книг. Все дол-
гие послевоенные годы в Москве Берта продолжала
писать и опубликовала в России три романа. После
возвращения в Берлин были переизданы ее более
ранние книги, а сама она успела написать свой
«эпический труд» — автобиографическую трило-
гию «Тишина и буря», опубликованную в 1955 году.
Двумя годами позже, в 1957 году, Берта получила
престижную медаль имени Клары Цеткин по слу-
чаю столетия со дня рождения этой основатель-
ницы международного движения за равноправие
женщин.
В течение последующих пятнадцати лет Мари-
анна как минимум дважды приезжала в Восточ-
ный Берлин. Она лучше узнала своего отца и двою-
родного брата Эрнста Ласка и привязалась к своей
тете Мире Ласк, вдове младшего сына Берты, кото-
рый умер в 1936 году. Берта окружила Миру забо-
той, они жили вместе в Москве, а теперь в Берли-
не. Мира вернула свой долг Берте, работая в
качестве секретаря и управляясь с литературным
наследием Берты вплоть до ее смерти в 1967 году в
возрасте восьмидесяти девяти лет.
Марианна всегда была довольно замкнута, осо-
бенно до ее воссоединения с родственниками в Вос-
точном Берлине. В нацистской Германии и сталин-
ской России она научилась держать рот на замке и
усвоила всеобщую мудрость, что личной информа-
цией нужно делиться как можно реже. Хотя самые
страшные годы репрессий уже прошли, но испуг и
недоверие к коммунизму у Марианны остались.
Большинство самых близких друзей Марианны да-
же не знали, что она жила в России и что в Восточ-
546
Последняя любовь Кафки
ном Берлине у нее есть родственники. Госпожа
Штайнер, конечно, знала об этом, но даже она ду-
мала, что Марианна «всячески охраняет свою лич-
ную жизнь. Поэтому никому не следует в нее втор-
гаться».
Через всю Америку
1962 год
Когда Марианне исполнилось двадцать восемь лет,
она решилась на самое большое приключение в
своей жизни. Понадобилось более десяти лет, что-
бы Марианна приняла приглашение своей тети Ру-
фи. В последний день ноября 1962 года она отплы-
ла в Америку из Саутгемптона на теплоходе
«Роттердам» и 6 декабря уже была в Нью-Йорке.
Плавание ей очень понравилось. «Кормили пре-
красно», — писала она Ханни. Она с трудом удер-
живалась от того, чтобы попробовать все пред-
лагавшиеся блюда. Когда она писала письмо в
корабельной гостиной, вокруг нее веселился на-
род, а она наблюдала «за бурным, вздымающимся
волнами морем. Море действительно очень краси-
во во всех сочетаниях различных движений и кра-
сок. От черного гранитного основания отдельные
волны поднимались, закипая белыми бурунами,
чтобы потом рассыпаться на каскады зеленой пе-
ны, — писала она Ханни. — К тому времени, когда
ты получишь это письмо, я буду уже на пути в Чи-
каго».
Неделю спустя она отправила коротенькую от-
крытку с видом на Ригли-билдинг ночью и Мичи-
ган-авеню. Еще через несколько дней она уже была
в Калифорнии. Хотя Марианна сначала решила ос-
547
Кэти Диамант
таться всего на два месяца, на самом деле ее пребы-
вание в Америке в компании тети Руфи и дяди Эр-
неста Фридлендеров затянулось на четыре месяца,
во время которых они изредка выбирались в Сан-
Франциско, а со своим кузеном Фрэнком, его же-
ной и детьми они отправлялись и в более далекие
поездки.
Пало-Альто
Январь 1963 года
«Вы — бедные замерзшие души!» — писала Мари-
анна 18 января Ханни и Паулю. Она сидела во дво-
рике дома Фридлендеров и наслаждалась солнеч-
ными лучами, пробивавшимися через листву
лимонных и апельсиновых деревьев. Лондон был в
снегу, а Марианна наслаждалась теплой калифор-
нийской зимой, когда днем и вечером температу-
ра постоянно находится между 12 и 18 °C. «Все
здесь жалуются на необычно суровую зиму, по-
скольку по ночам температура опускается ниже
нуля, — сообщала Марианна. — На прошлой неде-
ле мы пили чай в саду, и мои голые руки успели за-
гореть».
Марианна обожала Сан-Франциско. «Это вол-
шебное место с очень крутыми улицами, с пас-
тельными и ярко-белыми двухэтажными домика-
ми, сияющими на солнце. В центре стоят высокие
узкие дома, около них мощенные булыжником
аллеи и очень неплохие магазины». Она прошла
по мосту «Золотые ворота», «длинному велико-
лепному сооружению, выкрашенному в ярко-
красный цвет», любуясь «ажурностью канатов,
548
Последняя любовь Кафки
красиво выделявшихся на фоне темно-голубого
неба».
3 апреля 1963 ГОДА
Пало-Альто, Калифорния
Дорогие Ханни и Пауль!
С моего последнего сообщения мы проехали 300 миль
на север, чтобы провести неделю в солнечной Санта-
Барбаре, которая расположена на берегу, неподалеку от
Лос-Анджелеса. Она находится в прекрасном месте,
прилепившись к горам Санта-Инес. В ней много при-
влекательных старых испанских глинобитных домиков.
По дороге мы останавливались в двух городках, где ис-
панские священники строили свои миссии в конце
XVIII — начале XIX века. Одна такая миссия представля-
ет собой простую белую церковь, построенную в 1772
году, а вторая — классическую испанскую усадьбу с кра-
сивой чередой арок. Она была построена «доброволь-
ным» трудом обращенных в христианство индейцев в
1826 году. Излишне говорить, что мой фотоаппарат был
постоянно в работе.
В Калифорнии, в горах Сьерра-Невада хоть и позд-
но, но ко всеобщему удовольствию выпадает снег, по-
этому на юг мы ехали среди весенней роскоши цвету-
щих деревьев, обилия диких цветов и бархата молодой
травы, тогда как вдали виднелись заснеженные горы.
Еще южнее появилась полупустыня с пальмами, и тоже
на фоне заснеженных гор. Странное, но прекрасное
смешение всех наших привычных представлений о
пейзаже. К этому необходимо добавить лазурный и
пенный Тихий океан. Своим ритмом он не похож ни на
Атлантику, ни на Северное море. Я могла целую веч-
ность стоять на старом рыбацком причале в Санта-Бар-
баре, слушая мерный рокот волн, и смотреть, как они
поднимались из глубины и с грохотом обрушивались
549
Кэти Диамант
на песчаный берег. Это так здорово — стоять, и слу-
шать, и проникаться этим чувством, и ждать, когда на-
бежит новая волна.
На обратной дороге мы хотели посетить парк-лед-
ник, но Руфи нездоровилось, поэтому мы доехали только
до Фресно, который находится среди фруктовых садов
долины Сан-Хоакин. Нам пришлось проехать множество
пустынных участков, где на чахлой травке пасся редкий
скот, оставляя после себя песчаные пролысины. Иногда
нам попадались заросли аквамариновых трав, которые
мы поначалу приняли за озера — так убедительно они
блестели на фоне желто-красных песчаных холмов.
Подъехав ближе, мы обнаружили, что это трава, выса-
женная полосками, чтобы предупредить движение пес-
чаных дюн.
Поздравляю вас с Песахом и желаю веселого отдыха.
Пожалуйста, передайте мой привет Давиду.
С наилучшими пожеланиями,
Марианна
В третью неделю марта Марианна отправила
почтовую открытку Лихтенштернам из Санта-Бар-
бары, поздравив их с Песахом. «Хотя мне хочется
быть с вами, но ни на что на свете я бы не променя-
ла такую поездку».
В апреле почти весь месяц шли дожди, но в по-
следнюю пятницу, последнюю перед ее отъездом
из Калифорнии, «чудесным образом проясни-
лось, — сообщала Марианна, — и мы, усевшись в
джип моего кузена, отправились за сто миль в Кар-
мель, расположенный на красивейшем полуостро-
ве Монтерей. Там мы провели два восхитительных
дня на солнце и белых песках. Я в первый и послед-
ний раз решила помочить ноги в ледяной воде Ти-
550
Последняя любовь Кафки
хого океана и возвратилась домой с целой сумкой
камушков».
Марианна упомянула, что если все пойдет хоро-
шо, то в июле она уже будет в Берлине, «чтобы успо-
коить старую бабулю и поздравить кузена с же-
ной», поскольку у нее есть шанс к этому времени
стать «тетей». В Берлине кузен Марианны Эрнст
был женат на Дине Розен. Их первый ребенок Пе-
тер родился в марте того же года. Дочь, которую
они назвали Руфь, появится на свет четыре года
спустя, в 1966-м.
Следующее письмо Марианна написала по до-
роге в Канаду «откуда-то из Северной Калифор-
нии». Оно было адресовано Ханни, Паулю, Давиду
и Падди (любимому коту), а также сестре Ханни,
Мейди, ее мужу Уолтеру и их коту Чарли. «На ули-
це непроглядная темень, ю вечера, понедельник,
29 апреля, — писала Марианна, — я снова в доро-
ге, путешествую в неведомое. Ехать тряско, грязно
и много всяческих неудобств по вине Южно-Тихо-
океанской железной дороги. За окном бескрай-
ние просторы, покрытые снегом. В пять часов
утра мы уже нежились под весенним солнцем Ок-
ленда».
Марианна провела неделю в Ванкувере. «Я гу-
ляла по берегу, — писала она, — среди многочис-
ленных бухточек, наблюдая, как встает и садится
солнце. В парке Стенли, который занимает почти
тысячу акров на самом краю города, я проходила
мили по сосновому бору, повторяя изломы берего-
вой линии. То здесь, то там появлялся конный по-
лицейский, следя за тем, чтобы люди и звери вели
себя достойно».
551
Кэти Диамант
К середине мая Марианна была в Банффе, про-
винция Альберта. «От пейзажа захватывает дух, —
восхищалась она. — Выходя по утрам из дома, я ви-
жу, как со всех сторон меня обступают великолеп-
ные горы. В долине течет прозрачная зеленая река
Боу с многочисленными перекатами и водопада-
ми. На высоких склонах растут дикие крокусы,
анемоны и эдельвейсы. По сути, пейзаж очень на-
поминает Швейцарию... Во время прогулок мне
попадалось столько всякой живности: олени, лоси,
бурундуки, змеи, три вида белок, зубры и огром-
ный медведь! Этот последний закрыл мне дорогу
сегодня утром, когда я шла по уединенной тропин-
ке. Я никогда раньше не бегала так быстро и так
бесшумно! Все меня спрашивают, какой это был
медведь: черный, бурый или гризли, но я даже не
успела заметить».
К тому времени, когда она приехала в Монре-
аль, чтобы оттуда отправиться в Нью-Йорк и от-
плыть в Лондон, голова Марианны шла кругом от
впечатлений. Камушки, которые она собрала в
Кармеле, а также «несметное количество сувени-
ров» существенно утяжелили ее багаж и «вверга-
ли в ужас носильщиков». Ее сердце сжалось от
мысли, что в Саутгемптоне нужно будет прохо-
дить таможню. «Я уверена, что закончу свои дни
в замке Карисбрук как неисправимая контрабан-
дистка». Среди сувениров были четыре саженца
секвойи, которые она хотела подарить друзьям в
Лондоне как самую крупную форму жизни на
земле.
552
Последняя любовь Кафки
25
В Хэмпстеде растет секвойя
Вам не нужно выходить из комна-
ты. Продолжайте сидеть за столом
и слушать. Можете даже не слу-
шать, просто ждите. Можете даже
не ждать, сидите спокойно и ни о
чем не думайте. Тогда мир сам поз-
волит вам снять с него маску — у
него просто не будет другого выбо-
ра: он в экстазе подкатится к ва-
шим ногам.
Франц Кафка.
Синие тетради в осьмушку листа
Лондон
1963-197З годы
После путешествия по Северной Америке Мариан-
на вернулась в Лондон и снова стала работать. Она
нашла место, позволявшее ей быть рядом с книга-
ми, которые она любила. Она стала секретарем из-
дательства. «Она никогда не зарабатывала много
денег, но концы с концами ей сводить удава-
лось», — говорила госпожа Штайнер. Марианна
жила очень тихо, проводя выходные и праздники с
друзьями. Она не ходила на свидания, ни разу не
приняла приглашения от мужчин, а все свободное
время и праздники была с друзьями Доры. «Между
всеми нами существовали крепкие узы, и она стала
частью нашей семьи», — вспоминала Ханни. Мари-
анна вместе с Лихтенштернами ездила на природу,
553
Кэти Диамант
и однажды побывала в Котсуолдсе. Рождество она
проводила со Штайнерами и Маккри, а Песах и Ха-
нуку — с Лихтенштернами. «Каждое воскресе-
нье, — сообщала Оттилия Маккри, — Марианна
приходила к нам на обед и чай. Мы были для нее
вторым домом».
Марианну интересовали многие вещи — от
тайны острова Пасхи до вязания крючком. Но,
как считала Штайнер, «самой большой любовью
Марианны был театр. Дора воспитала ее в любви
к актерской игре. Когда она рассказывала о пье-
се, которую ей удалось посмотреть, то с удоволь-
ствием разыгрывала ее перед нами. Это было
прекрасно».
Марианне очень нравилось садоводство, кото-
рое Ханни также обожала. На участке, где стоял
дом Лихтенштернов, была стеклянная оранжерея,
выходившая на ухоженный задний двор. Из четы-
рех саженцев, которые Марианна привезла из Ка-
лифорнии, прижился только тот, что посадила Хан-
ни. Через десять лет дерево уже было выше их
двухэтажного дома. К концу века, когда его при-
шлось срубить, потому что он корнями стал разру-
шать фундамент, этот гигант возвышался над всем
Криклвудом, что к северу от Хэмпстеда.
Марианна любила природу, как Кафка. В ее
письмах много подробных, прекрасных зарисовок
природы. Ее фотографии часто запечатлевали пей-
заж и цветы, растущие вокруг домиков с островер-
хими крышами или больших усадеб. В бумагах Ма-
рианны Ханни нашла ее стихотворение, на которое
ее вдохновил, скорее всего, сад Ханни. Оно называ-
лось «Зеленое заклинание»:
554
Последняя любовь Кафки
В этом доме живет душа растений,
Которую не пленить человеку.
Сад разрастается вокруг дома,
Здесь — его царство.
В этом доме живут зеленые побеги,
Из сухой древесины прорастают листочки,
Молитвенно простирая
Древние красноватые пальцы.
В этом доме живет вьющаяся зелень.
Ее усики любовно обвивают подоконники
И дверные стойки, чтобы через крышу
Дотянуться до таких же восторженных ручек.
В этом доме живет колючая зелень
С душою, лишенной щедрости, —
Так неохотно добавляет она
Красоту в это буйство растений.
В этом доме живет ползучая зелень.
Страстно тянет она свои щупальца,
Чтобы юная свежесть ее
Одела одинокую стену.
В этом доме живет зреющая зелень.
Сладкие суккуленты набирают сок,
Чтобы встретить атаку горячих лучей —
И Африка дремлет на каменистых грядах.
В этом доме живет вечно растущая зелень.
Она никогда не спит, она тихо ползет,
Чтобы обнять все стены и крыши
И притянуть их к земле.
В 1973 году оранжерея Ханни стала местом се-
мейной встречи отца Марианны Лутца Ласка и его
555
Кэти Диамант
сестры Руфи Фридлендер. Они не виделись сорок
лет. Когда Лутцу исполнилось семьдесят лет, ему на-
конец разрешили выехать из ГДР, чтобы встретить-
ся с дочерью в Лондоне, и Руфь, которая покинула
Германию с приходом к власти нацистов в 1933 году,
приехала из Калифорнии в Лондон, чтобы пови-
даться со своим единственным живым родственни-
ком. Герман умер в 1959 году, а его мать скончалась
в 1967 году в возрасте восьмидесяти девяти лет.
Ханни понравилась встреча с Людвигом Ласком.
Она нашла его «очень приятным, очень интелли-
гентным человеком с прекрасным чувством юмо-
ра, человеком, на которого можно положиться».
Госпоже Штайнер он понравился меньше: «Ласк
был умен, но сух и рассудочен, в нем не было ни
обаяния, ни тепла. Он так и не отказался от своей
веры в коммунизм. Он пробыл всего несколько
дней, а по возвращении вскоре умер».
14 декабря 1973 года отец Марианны скончался в
Берлине. Ее кузен Эрнст Ласк организовал крема-
цию и погребение. В посмертной записке, которая
стала заключительным документом в его партий-
ном личном деле, говорилось, что, в признание за-
слуг Людвига Ласка в деле служения рабочему клас-
су с 1931 года, он был награжден орденом «За
заслуги перед Отечеством» в серебре и почетной
медалью за сорок лет в рядах партии.
Хайгейт, Лондон
6-8 июня 1977 ГОДА
Марианне было сорок три года, и двадцать пять лет
после смерти Доры она прожила в полном здравии.
Она заботилась о своем здоровье, если не считать
556
Последняя любовь Кафки
курения и пристрастия к крепкому кофе. 6 июня
1977 года, за два дня до того, как она съехала из
своей квартиры на Кромвель-авеню, 62, в Хайгейте,
на севере Лондона, Марианна написала завещание.
Исполнителями своей последней воли она назначи-
ла нотариуса Майкла Штайнера и его мать, г-жу Ма-
рианну Штайнер, проживающих по адресу: Аппер-
парк-роуд, 4, Хэмпстед, Лондон. Двухстраничный
документ был засвидетельствован госпожой Сей-
лой Лефтвич, проживавшей по адресу: Винчестер-
Плейс, 2, Хайгейт.
Своей тете Мире Ласк, проживавшей в Восточ-
ном Берлине, Марианна завещала «все принадле-
жащие мне фотографии Ласков и Фридлендеров».
Среди этих фотографий было много детских сним-
ков Марианны и фото Доры, сделанные в двадца-
тых и тридцатых годах прошлого столетия. Своему
первому кузену, Эрнсту Ласку, она оставляла «всю
мою переписку, за исключением перечисленного в
пункте з ниже». В пункте з указывалась, что «Мари-
анне Штайнер передается вся переписка между До-
рой Димант и Францем Кафкой, которой та может
распоряжаться по своему усмотрению или пере-
дать в архив Кафки». Через двадцать пять лет после
смерти Доры Марианна помнила о письмах, кото-
рые Кафка написал Доре, и о том, что эти драгоцен-
ные письма были конфискованы гестапо еще до ее
рождения. Марианна, как Дора и Макс Брод, вери-
ла, что письма Кафки Доре лежат где-нибудь в сек-
ретном архиве в Восточной Европе, за «железным
занавесом», и ждут, когда их обнаружат.
Марианна завещала все свои книги и периоди-
ческие издания на иврите и идише, включая журна-
557
Кэти Диамант
лы «Лошн ун лебн» со статьями Доры, еврейскому
колледжу в Лондоне. Остальные книги передава-
лись госпоже Штайнер. Все немногое, что у нее бы-
ло, она раздавала друзьям.
Через четверть века после смерти Доры Мари-
анна начала сожалеть, что ее могила стоит безы-
мянной, без надгробия или хотя бы плиты с надпи-
сью. В пункте 8 завещания Марианна сообщала,
что все средства, которые останутся после выплаты
ее долгов и расходов на погребение, должны быть
израсходованы «на возведение надгробия на моги-
ле Доры Ласк на Еврейском кладбище Ист-Хэма».
Что касается своих похорон, то Марианна завеща-
ла свое тело «ближайшей университетской больни-
це для использования по ее усмотрению — для пе-
ресадки органов или изготовления наглядных
пособий». Она хотела, чтобы «ее останки были кре-
мированы и никаких поминальных церемоний не
устраивалось».
Через два дня после составления завещания Ма-
рианна переехала в новую комнату в доме с разде-
ленным владением в Хакни, что к востоку от Айлинг-
тона. Своим друзьям она отправила открытку с
таким текстом: Мисс М. Ласк желает сообщить, что с
8 июня она будет проживать по адресу: Черч-Кре-
сент, 31, Масуэлл-Хилл, Лондон, и надеется, что в кон-
це июня они соберутся у нее по случаю новоселья».
Хакни, Лондон
1979 год
Това Баумер Перельмуттер постучала в дверь Ма-
рианны Ласк на Масуэлл-Хилл. «Кто там?» — спро-
сила Марианна. «Твоя кузина из Израиля», — отве-
558
Последняя любовь Кафки
тила Това. Они еще никогда не встречались. «Она
открыла дверь и попросила подождать, пока оде-
нется. Через несколько минут я позвала своего му-
жа, мы вошли и немного поговорили. Когда я захо-
тела воспользоваться туалетом, то мне пришлось
пройти через холл, который она с кем-то снимает
на двоих». Родившись в лагере для перемещенных
лиц в Германии, Това выросла в Тель-Авиве, и это
была ее первая поездка за пределы Израиля. Когда
ее мать, Сара, сестра Доры, узнала, что Това соби-
рается в Лондон, она взяла с дочери слово, что та
разыщет Марианну.
Това и ее муж Моти вместе с Марианной отпра-
вились погулять вдоль Темзы. Они шли мимо теат-
ров и музеев, а затем посидели в небольшом кафе,
которое, по словам Марианны, являлось лучшим
местом в Лондоне, где подают прекрасный чай и
пирожные. «Мы говорили о книгах, театре, о моих
родителях и родственниках, — вспоминала Това. —
Я не задавала ей вопросов — было видно, что она
очень сдержанная, и мне не хотелось, чтобы она
замкнулась совсем». Хотя Марианна была рада Тове
и ее мужу, «она, видимо, ощущала неловкость», —
говорила Това. А ее муж добавил: «Она была как на-
пуганная мышка».
И все же Марианна приняла приглашение от
Сары и Авраама Баумеров посетить Израиль на
Песах в 1980 году, когда ей исполнится сорок
шесть. Баумеры оплатили ее поездку, и, по словам
Сары и Товы, Марианне очень у них понравилось.
«Она сияла», — отметила Това. Тем не менее она
заметила странности в поведении своей двоюрод-
ной сестры.
559
Кэти Диамант
Лондон
1980 год
«Когда Марианне было уже за сорок, — вспоминала
госпожа Штайнер в 1990 году, — мы обратили вни-
мание на странные изменения в ее характере. Каж-
дое Рождество я наряжаю елку для детей, и на празд-
ничный обед ко мне все приходят целыми семьями.
Марианна всегда присутствовала на этом торжест-
ве, и я не раз слышала от нее, что ей очень нравятся
такие праздники. И вдруг, совершенно неожиданно,
она сообщила мне, что не придет, поскольку терпеть
не может Рождество. Конечно, мы были очень удив-
лены, но не решились настаивать. Все родственники
всегда делали ей подарки. Поскольку она отказалась
к нам прийти, мы решили принести подарки ей до-
мой, тем более что она жила неподалеку от Лефтви-
чей, старых друзей Доры. Мы позвонили в дверь, ви-
дели свет в ее окне, но нам так никто и не открыл».
Отти Маккри вспоминала, что Марианна стала
слышать голоса. Однажды, ночуя у Отти, Марианна
проснулась в три часа ночи, потому что слышала,
как на лестнице кто-то ругался. «Неужели ты не
слышишь?» — спросила Марианна. Я прислуша-
лась, но ничего не услышала. «Никого там нет», —
ответила я. Но Марианна была так напугана этими
голосами, что отправилась в полицию, чтобы рас-
сказать об этом.
В начале 1981 года Марианну нашли бродившей
по ночным улицам. Ее положили в психиатрическую
клинику и продержали там несколько месяцев.
Штайнер вспоминала: «Она очень привязалась к со-
циальному работнику, которая присматривала за
ней, но, когда эта дама сообщила ей, что беременна,
560
Последняя любовь Кафки
Марианна отказалась ее видеть под тем предлогом,
что человек в ее положении должен избегать такой
тягостной работы. В конце концов, ее выписали с
большим улучшением. Она пригласила моего мужа и
меня на чай и угощала нас бутербродами и сладостя-
ми. Она даже дала нам послушать ее последние плас-
тинки, была дружелюбна и весела. Но это оказалось
лишь временным улучшением. Вскоре она вновь от-
казалась впускать в свою квартиру кого-либо».
Отти Маккри считала, что «Марианне в больни-
це поставили диагноз шизофрения. Ей прописали
лекарства, которые она отказалась принимать. Од-
нажды Марианна призналась, что не хочет жить и
обязательно умрет, не дожив до пятидесяти». Отти
была поражена и огорчена таким заявлением, и ни-
кому о нем не сказала.
Ханни и Пауль беспомощно наблюдали, как Ма-
рианна отгораживается от всех, кто ее по-настоя-
щему любил. Когда Ханни сказала ей, что считает
ее членом своей семьи, Марианна твердо заявила:
«У меня нет семьи!» Ханни хранила все письма, ко-
торые Марианна написала ей за долгие годы их
дружбы, даже вызывающие тревогу и грубые запи-
ски, которые Марианна присылала в последние го-
ды своей жизни. В одной из них Марианна писала:
«Уважаемые господин и госпожа! Ваше дальнейшее
желание общаться со мной будет воспринято с бла-
годарностью. Пожалуйста, простите меня за то, что
я не звоню и не пишу вам так часто, как следовало.
Общение дается мне с трудом. Ваша Марианна
Ласк». А вот другая записка: «Дорогие господин и
госпожа Лихтенштерн! Подтверждаю получение
вашего последнего письма. Очень хорошо, что вы
5б1
Кэти Диамант
меня не забываете, но мне бы не хотелось, чтобы
вы на это тратили свое время. Мне нечего вам ска-
зать, и я никогда не стану сионисткой».
Ханни организовала для нее приход социально-
го работника и врача. «На Хануку, — вспоминала
Ханни, — я зашла к ней и звонила до тех пор, пока
она не открыла входную дверь, нажав на кнопку.
Она стояла в противоположном от входа конце ко-
ридора, в ночной рубашке, и говорила, что не мо-
жет меня пригласить, потому что болеет. Я сказала,
что не хочу ей мешать, но по случаю Хануки кое-что
ей принесла — сладости из кондитерской, домаш-
ние латкес*, которые она когда-то любила, и цве-
ты. Она поблагодарила меня, извинилась и быстро
ушла. Пауль ждал меня в машине, и я расплакалась,
рассказывая ему, что случилось».
Однако Ханни не прекращала своих попыток
достучаться до Марианны. В июле она написала
еще одно письмо «дорогой Марианночке», в кото-
ром признавалась, как она скучает без нее. «Я хочу
знать, как ты живешь, как со всем справляешься...
нельзя ли нам встретиться хотя бы на часок?» Пись-
мо вернулось, не вскрытое, с припиской на конвер-
те: «Это письмо не было прочтено. Пожалуйста, не
преследуйте меня и занимайтесь своей семьей и де-
лами. Любая последующая переписка будет переда-
на в полицию. М. Ласк».
Какой ад творился в душе Марианны, можно по-
нять из ее личных бумаг. В воскресенье, 13 декабря,
Марианна записала в своей крохотной записной
книжке: «3-4 часа дня. В ванной. Второе «посеще-
* Латкес (идиш) — картофельные оладьи.
562
Последняя любовь Кафки
ние», как в Пембери в 1949 году, с той лишь разни-
цей, что сейчас вокруг меня был треск и гудение». 19
января 1982 года она писала, что ее одолевают «чу-
жие мысли». «Не по телефону и не с магнитофона, а
прямо в голову проникают гремлины, как реклама,
действующая на подсознание», го февраля она опи-
сала еще случай, который произошел с ней в ванной:
«Неожиданно почувствовала тошноту, и мне стало
холодно. Вытерлась и надела халат, легла на пол и
пролежала несколько минут. Снова встала, когда
вернулось сознание, почувствовала себя лучше, но
идти в магазин или заниматься домашними делами,
как планировала раньше, совсем расхотелось. В гла-
зах не так темно, как было в декабре, и удавалось не-
сколько минут сохранять сознание. Никакого «жуж-
жания», просто покалывание и бульканье».
Лондон
Август 1982 года
Марианне сорок восемь. Денег нет, одни долги. На
клочке бумаги она перечислила суммы счетов и те-
кущие расходы, включая плату за квартиру за май,
июнь и июль, а также невозвращенные долги дру-
зьям. Всего оказалось больше тысячи фунтов — не-
вероятная сумма.
Последние два года Марианна не могла рабо-
тать, никакой помощи ни от кого не принимала, не
получала даже пособия по безработице, на которое
имела право, и деньги, которые ей причитались в
рамках реституции после поражения Германии. В
своем последнем письме Ханни и Паулю от 18 июля,
в котором она обращалась к ним как к «господину и
госпоже Лихтенштерн», она приносила свои изви-
563
Кэти Диамант
нения за то, что отправила им по ошибке открытку,
которая предназначалась другим людям, и благода-
рила их за то, что они ее вернули. «Я верну вам сто-
имость марок как только смогу. Я и так должна вам
95 фунтов! Я не знаю, когда смогу заплатить, но
храните это письмо как факт признания мною сво-
его долга и предъявите его, когда потребуется (на-
деюсь, вы понимаете, что я имею в виду)».
Ханни не понимала, что Марианна имеет в ви-
ду, но «боялась, что ее жизнь может закончиться
трагически. Марианна все больше отдалялась от
всех, кто ее знал, пока вообще не перестала с ними
общаться, а докторам и социальным работникам
вежливо, но твердо заявила, что она не хочет их ви-
деть и не нуждается в их помощи. Единственное,
что ей хочется, — это тихо уйти из жизни».
17 июля, перед тем как написать свое последнее
письмо Ханни, Марианна получила уведомление от
представителя владельцев дома, где она жила, в ко-
тором говорилось, что ее чек вернулся из банка не-
оплаченным и что она уже задолжала за три меся-
ца. «Мы не хотим, чтобы задолженность и далее
росла, поэтому передаем дело нашим юристам, ко-
торые займутся погашением долга и решением во-
проса об освобождении квартиры». В конце письма
стоял штамп: «Уведомляем вас, что мы повышаем
квартирную плату на четыре фунта за календарный
месяц для покрытия растущих коммунальных рас-
ходов, стоимости воды, освещения и т.п. Увеличе-
ние квартплаты вступает в силу с момента следую-
щего платежа, т.е. i июля 1982 года».
Марианна ответила на следующий день. «Я
должна вам 232 фунта, плюс, возможно, стоимость
564
Последняя любовь Кафки
замены замка на дверях, ремонта окна на кухне и
замены черно-красной наволочки, на которую я не-
чаянно пролила отбеливатель. Настоящим хочу
официально уведомить вас, что перелив в ванне не
работает, и вода в большом количестве течет на
заднюю стенку». Она также сообщала, что ей нуж-
но четыре недели, чтобы освободить жилье, и что
она обязательно это сделает до 14 августа.
«Она опять отказывалась открыть кому-либо
дверь, — писала госпожа Штайнер. — Молочник
отметил, что она не заказывает больше молоко и
что другие жильцы дома испытывают от нее не-
удобства. В доме общий телефон в холле, а ее ком-
ната ближайшая к нему. Тем не менее она никогда
не берет трубку при звонке. В конце концов, трубку
поднимает кто-нибудь из соседей, идет и стучит в
дверь Марианны, но она все равно не отвечает».
Среди бумаг Марианны оказалось письмо, дати-
рованное 23 августа 1982 года. Оно написано дирек-
тором социальной службы Масуэлл-Хилл и адресо-
вано г-же М. Ласк:
Если вы помните, я вам уже писал какое-то время назад, и
вы ответили, что не нуждаетесь в услугах социального ра-
ботника. Сегодня меня информировали, что по просьбе ва-
ших соседей к вам вечером (22 августа, в воскресенье) при-
ходила полиция. Насколько я понял, полиция увидела, что
вы отключены от электричества, и поинтересовалась, нуж-
на ли вам какая-нибудь помощь. Пожалуйста, зайдите по
указанному выше адресу, если у вас есть какие-нибудь
трудности, поскольку мы хотим вам помочь их преодолеть.
В личных бумагах Марианны оказался еще сен-
тябрьский выпуск газеты «Уход», которую издавало
Добровольное общество эвтаназии.
565
Кэти Диамант
В середине сентября в полицию вновь обрати-
лись ее друзья и соседи. Никто не видел Марианну
уже несколько недель. 12 сентября полиция вскры-
ла дверь и обнаружила Марианну Ласк «мертвой,
на полу, в стадии сильного разложения».
В отчете полицейского врача указано, что смерть
наступила в результате отказа левого желудочка
сердца, вызванного крайней формой истощения.
Ханни опознала тело и сделала последние распоря-
жения. «Мы очень виноваты, — записала Ханни в
своем дневнике, — в том, что произошло, хотя бо-
лезнь Марианны не оставляла другого выхода — ее
болезнь в сочетании с чувствительной натурой и
странностью характера! Как бы она реагировала, ес-
ли бы кто-то навязывал себя ей, вторгаясь в ее част-
ную жизнь и настаивая на общении?! Но умереть в
полном одиночестве, валяясь на кухонном полу —
может, она кричала, звала на помощь и ее никто не
услышал? Об этом даже думать страшно».
Панихида по Марианне состоялась 19 октября.
«В два часа сорок пять минут Марианну кремирова-
ли, — записала Ханни в своем дневнике. — В зале
крематория Голдерс-Грин было много свободных
мест. Собрались всего лишь двенадцать друзей:
Штайнеры, их прибывшая из Праги племянница,
Отти и Памела, на которую эта церемония сильно
подействовала, г-жа Лефтвич и Штенцл, приехав-
ший из Ист-Энда, такой слабый и дряхлый... Прямо
напротив входа была темная ниша с простым чер-
ным гробом, в котором лежало то, что некогда было
Марианной Ласк, сорока восьми лет от роду, но с му-
дростью долгожителя, — Марианны, слишком мало
прожившей и слишком много страдавшей».
566
Последняя любовь Кафки
Эпилог
Ни в чем нельзя быть уверенным*.
Франц Кафка. Из книги
«Разговоры Густава Яноуха
с Францем Кафкой»
История Доры здесь не заканчивается. Она про-
должается в документах, которые обнаруживают-
ся после ее смерти. Так, в октябре 2002 года ис-
следователь Кафки Клаус Вагенбах обнаружил
стопку бумаг, написанных Дорой и пролежавших
забытыми в архиве почти полвека. Поскольку ин-
терес к Доре не уменьшается, то и другие, пока не
найденные бумаги могут обнаружиться и пролить
новый свет на понимание и Доры, и Кафки, а так-
же поведать нам новое об их жизни. Если будут
найдены семьдесят писем, которые Дора написа-
ла Максу Броду, или тридцать пять писем Кафки к
Доре, а также его дневники и тетради последних
лет, то некоторые страницы их жизни придется
переписать заново. Как отметил одни известный
лондонский писатель и издатель, «часть наследия
Кафки, а следовательно, и мировой литературы,
остается неизвестной из-за отсутствия докумен-
тов». Хотя многое говорит за то, что эти докумен-
ты никогда не будут найдены, по выражению од-
ного восточногерманского философа, «шансы не
равны нулю».
* Перевод Е. Кацевой.
5б7
Кэти Диамант
После падения коммунизма и развала Советско-
го Союза в девяностые годы прошлого столетия
впервые после Второй мировой войны появилась
возможность исследовать некогда секретные доку-
менты из государственных архивов и хранилищ в
Восточной Европе и России. Законные владельцы
имущества эпохи Катастрофы — золота, произве-
дений искусства, швейцарских банковских счетов,
страховых полисов и еврейского культурного на-
следия, украденного нацистами, — наконец-то мо-
гут потребовать его возвращения. В Центральной и
Восточной Европе открылись многие хранилища, в
которых лежит множество документов периода
Третьего рейха, вывезенных из Берлина во время
войны и хранившихся невостребованными в меш-
ках и ящиках более полувека. Немецкие архивисты
считают, что потребуется, по меньшей мере, десять
лет, чтобы их разобрать, проиндексировать и ката-
логизировать.
В 1996 году в рамках проекта «Кафка», предпри-
нятого в Университете штата в Сан-Диего, впервые
с пятидесятых годов прошлого столетия начат по-
иск утерянного архива Кафки. Было направлено об-
ращение к немецкому правительству с просьбой
разрешить работу в нацистских архивах и содейст-
вовать возращению трудов Кафки, конфискован-
ных у Доры Диамант (Димант-Ласк) гестапо. В сен-
тябре 1998 года после четырехмесячного поиска в
берлинских архивах участники проекта обнаружи-
ли документ, подтверждающий конфискацию у До-
ры ее имущества, но больше никаких следов найде-
но не было. Необходимо продолжить поиски, и со
временем если не сами бумаги, то их судьба.станет
568
Последняя любовь Кафки
известной. Поиск бумаг Кафки, осуществленный в
1998 году, тоже дал положительные результаты, по-
скольку впервые удалось подтвердить факты био-
графии Доры. Это также позволило установить свя-
зи с родственниками Доры в Израиле и семьей
Ласков в Берлине.
Цви Диамант, сын старшего брата Доры Давида,
до 1996 года не имел представления о том, что «по-
следней любовью Кафки» была его тетя. Рожден-
ный в 1947 году в лагере освобожденных узников
Дахау, Цви переехал в Израиль вместе с родителя-
ми, когда ему было всего два года. Давид умер в
i960 году, когда Цви не исполнилось еще и тринад-
цати, то есть перед его бар мицвой, поэтому у его
отца не было возможности рассказать сыну о нео-
быкновенной жизни своей сестры. Цви впервые за-
интересовала судьба Доры, когда он увидел пожел-
тевшую газетную статью, в которой говорилось «о
прекрасной истории любви между Францем Каф-
кой и Дорой Диамант». Увидев, что у Доры та же фа-
милия, он решил выяснить, не приходится ли она
ему родственницей.
«Что стало с ней после смерти Кафки? — думал
Цви. —Удалось ли ей пережить Катастрофу? Вышла
ли она замуж? Были ли у нее дети? Живы ли сейчас
ее родственники?» Цви стал искать ответы на эти
вопросы, чтобы развеять тайну Доры Диамант.
Он обратился к Интернету и на сайте Kafka
Katern голландского кружка любителей Кафки
опубликовал открытое письмо с просьбой поде-
литься с ним информацией о Доре. Исследователь
Кафки по имени Нильс Бокхауэ составил для Цви
хронологию и библиографию, освещающую жизнь
569
Кэти Диамант
Доры, включая все публикации и его собственные
находки. От Бокхауэ Цви узнал, что Дора вышла за-
муж за некого Ласка где-то между 1926 и 1936 годами
и у них родилась дочь Марианна. Он также узнал,
что Дора умерла 15 августа 1952 года и похоронена в
Восточном Лондоне.
Цви хотел найти могилу Доры в Лондоне, но
голландский ученый признался, что не знает, где
она находится. «Он сказал мне, что многие пыта-
лись найти ее могилу. Но никому это не удалось».
Цви показалось, что он зашел в тупик.
На следующий год, в конце сентября 1998 года,
Цви позвонил мне в Берлин накануне Йом Кипур в
ответ на письмо, в котором я рассказала ему о про-
екте «Кафка» и результатах моего почти десятилет-
него изучения жизни Доры. Когда Цви узнал о
смерти Марианны и о том, что могила Доры остает-
ся безымянной, он решал, что должен сделать что-
то сам и поставить им надгробные памятники. Мы
решили, что надгробия будут установлены 15 авгус-
та 1999 года.
Через две недели после того, как Цви узнал о
семье Ласков, он уже летел из Тель-Авива в Бер-
лин, чтобы встретиться с ней. Это была радостная
встреча между племянником Доры и семьей Лас-
ков, из которой в живых остались только вдова
Эрнста Дина и ее двое детей, Петер и Руфь — они
приходились Доре внучатыми племянником и
племянницей.
История о том, как Цви нашел давно потерявшу-
юся тетю Дору, ставшую последней любовью Каф-
ки, и как он встретился с Ласками, опубликовала
самая крупная ежедневная газета Израиля «Едиот
570
Последняя любовь Кафки
ахронот» 2о мая 1999 года. В тот же день Цви позво-
нила Това Перельмуттер: «Я твоя двоюродная сест-
ра, — сказала она ему, представляясь. — Моя мать,
сестра твоего отца, жива. Она живет в Тель-Авиве».
Оказалось, что Сара Баумер живет всего в десяти
минутах ходьбы от Цви.
«Я какое-то время не мог проронить ни слова, —
рассказывал Цви. — Разве такое возможно? До это-
го момента я ничего не знал о своих родственниках
по линии отца, и вдруг в моей жизни появилась сра-
зу сестра моего отца, которая была и сестрой До-
ры». Он встретился с Сарой и Товой на следующий
день и был ошарашен новой информацией, кото-
рой с ним поделились вновь обретенные родствен-
ники. Он посчитал это чудом.
Тремя месяцами позже, на сорок седьмую го-
довщину со дня смерти Доры, был установлен ка-
мень на безымянной могиле Доры на кладбище
Объединенной синагоги в Ист-Хэме. Из Берлина
приехали Ласки — Дина Ласк, вдова кузена Мари-
анны Эрнста, и ее дочь Руфь Ласк, внучка Берты
Ласк. Среди родственников Доры из Израиля бы-
ли: Цви Диамант, его жена Шоши и четверо их де-
тей — Двир, Хадас, Идан и Шани, троюродная сес-
тра Доры Этти Диамант со своим мужем Гиллелем
Шенкером и их сыном Ади. Сестра Доры Сара Бау-
мер приехала вместе со своей дочерью Товой Пе-
рельмуттер. Саре было семьдесят семь лет, и у нее
было два желания перед смертью: побывать на
могиле своего отца в Польше и на могиле Доры.
Более семидесяти пяти человек — друзья и род-
ственники Доры, а также исследователи творчества
Кафки и участники проекта «Кафка» из Англии,
571
Кэти Диамант
Германии, Израиля, Голландии и США, присутство-
вали на церемонии. Последовавший после этого
прием в институте Спиро при Королевском коллед-
же в Хэмпстеде стал трогательным подтверждением
силы живого языка идиш во время исполнения де-
вяносточетырехлетним Майером Богданским одно-
го из рассказов любимого писателя Доры И.-Л. Пе-
реца. Будучи молодым человеком, он слышал, как
этот рассказ на вечере кружка любителей идиша
исполняла Дора. Хотя большинство присутствую-
щих не говорили на идише, все они поняли эмоци-
ональную глубину исполнения.
На кладбище Цви читал кадиш, а Сара, по ев-
рейской традиции, читала по одной молитве на
каждую букву имени Дора. Она произнесла корот-
кую речь на идише, вспоминая, какую радость до-
ставил ей приезд Доры в Израиль: «Я была так сча-
стлива встретиться со своей единственной сестрой,
оставшейся в живых. Мы надеялись прожить оста-
ток жизни вместе. К несчастью, ты умерла моло-
дой, и нашим мечтам жить вместе не суждено было
сбыться. Твоя душа осталась чистой и святой, твое
сердце могло простить все обиды, нанесенные тебе.
Упокойся в мире, и пусть твоя душа соединится с
чистыми душами в раю».
Това, Цви и еще несколько человек тоже высту-
пили на этой «неформальной, но очень достойной»
церемонии в Ист-Хэме. Цви вспомнил своего отца,
«этого доброго, умного и знающего человека», ко-
торый тоже не оставил бы могилу Доры без надгро-
бия. «Да упокоится он с миром и гордится тем, что
я сделал», — сказал Цви.
572
Последняя любовь Кафки
Не забыли и Марианну. Хотя ее прах с таблич-
кой, на которой значились она и Дора, покоился на
кладбище Хуп-Лейн в Голдерс-Грин, куда его помес-
тила Ханни Лихтенштерн, имя Марианны выбили и
на прекрасном из белого мрамора надгробии на
могиле Доры. На нем же была выбита строчка, ко-
торую Роберт Клопшток написал на следующий
день после смерти Кафки: «Только тот, кто знает
Дору, знает, что такое любовь».
Диамант К.
Д44 Последняя любовь Кафки. Тайна Доры Диа-
мант / Кэти Диамант; Пер. с англ. Л. Володарской
и К. Лукьяненко. — М.: Текст, 2008. — 573, [3] с.
ISBN 978-5-7516-0763-0
Менее года прожили вместе Франц Кафка и его по-
следняя любовь, молодая еврейка из Польши Дора Диа-
мант. Писатель умер на руках этой любящей и преданной
женщины. Ее дальнейшая судьба наполнена драматичес-
кими событиями: из нацистской Германии она бежит в
СССР. В страхе перед сталинским террором она эмигриру-
ет в Англию, где во время Второй мировой войны попада-
ет в лагерь для интернированных лиц. После образования
Израиля Дора живет там несколько месяцев и, наконец,
возвращается в Англию, где заканчивает свои дни.
Кэти Диамант возглавляет проект по изучению жизни
и творчества Франца Кафки в Университете штата в г. Сан-
Диего, США. По ее признанию, одинаковые фамилии с ге-
роиней ее книги вовсе не доказывают их родство.
УДК 821.112.2(436).09
ББК 83.3(4Авс)-8
Чейсовская коллекция
Кэти Диамант
Последняя любовь Кафки
Тайна Доры Диамант
Редакторы В. Генкин, Б. Радзиловский
Корректор Т. Калинина
Издательство благодарит Давида Розенсона
за участие в разработке этой серии
Подписано в печать 12.05.08. Формат 84 х 100/32.
Усл. печ. л. 28,08. Уч.-изд. л. 24,31. Тираж 3500 экз. Изд. № 808.
Заказ № 4034.
Издательство «Текст»
127299 Москва, ул. Космонавта Волкова, д. 7/1
Тел./факс: (495) 150-04-82
E-mail: textpubl@yandex.ru
http: //www.textpubl.ru
Представитель в Санкт-Петербурге: (812) 312-52-63
Отпечатано в
в ОАО «Можайский полиграфический комбинат»
143200 г. Можайск, ул. Мира, 93
В СЕРИИ
ЧЕЙСОВСКАЯ КОЛЛЕКЦИЯ
вышли:
Роберт ПИНСКИ. Жизнь Давида
Джонатан РОЗЕН. Талмуд и Интернет
Денис СОБОЛЕВ. Евреи и Европа
Бенджамин ХАРШАВ. Язык в революционное
время
ЕВРЕЙСКИЕ ТЕКСТЫ И ТЕМЫ
Об этих и других книгах, о новинках и классике,
об актуальных событиях и вечных вопросах —
рецензии, статьи, анонсы и проекты на сайте
www.booknik.ru
Менее года прожили вместе
Франц Кафка и его возлюбленная,
молодая еврейка из Польши
Дора Диамант. Великий писатель
умер на ее руках. Пережив Кафку
на четверть века, Дора многое испытала:
бегство из нацистской Германии в СССР,
угрозу ареста НКВД, лагерь для
интернированных лиц в Англии.
После образования Израиля она
мечтает поселиться там навсегда,
но тяжелая болезнь разрушает
ее планы. Дора умерла в лондонской
больнице, до самого конца не забыв
свою первую и единственную
любовь — Франца Кафку.
ие
THE CHAIS FAMILY LIBRARY
OF JEWISH THOUGHT