С. А. Есенин. 1923 г
РУССКОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ О ЕСЕНИНЕ
Воспоминания, эссе, очерки, рецензии, статьи
В двух томах
Вступительная статья, составление и комментарии Н.И. ШУБНИКОВОЙ-ГУСЕВОЙ
МОСКВА
’’ИНКОН"
1993
РУССКОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ О ЕСЕНИНЕ
Том 1
Воспоминания
МОСКВА
"ИНКОН"
1993
ББК 83.3Р6
Р89
Подбор иллюстраций, указатель имен Н.И. ШУБНИКОВОЙ-ГУСЕВОЙ Рецензент А.А. КОЗЛОВСКИЙ. Фотограф А. ЗАДИКЯНЦ.
Компьютерная верстка, редактирование фотографий: М.А. КУ НАВИН
Ответственный за выпуск О. Л. БИШАРЕВ
В качестве иллюстративного материала в книге используются архивные, а также плохо сохранившиеся фотографии из эмигрантских изданий, которые подвергались компьютерной обработке.
На обложке портрет С. Есенина художника С. Залшупина.
Р 89 Русское зарубежье о Есенине: В 2 т. Т. 1: Воспоминания /Вступ. ст., сост., коммент. Н.И. Шубниковой-Гусевой. — М.: Инкон, 1993. —328 с.
ISBN 5—88546—001—9
Издание впервые знакомит читателей с различными по жанру работами эмигрировавших из советской России писателей, критиков, художников, актеров, музыкантов, ученых и публицистов о Есенине. Первый том включает воспоминания, написанные с 1922 г. до нашего времени в Берлина, Париже, Нью-Йорке, Харбине и др. городах русского рассеяния.
Большинство материалов, ранее закрытых в спецхранах, публикуются у нас в стране впервые и без купюр.
Издание рассчитано на широкий круг читателей, интересующихся жизнью и творчеством Есенина и литературой русского зарубежья.
ББК 83.3Р6
ISBN 5—88546—001—9(Т.1)
ISBN 5—88546—002—7
© Н.И.Шубникова-Гусева.
Вступ. ст., составление, подготовка текста, указатель имен и подбор иллюстраций.
© "Инкон**. Оформление.
СОДЕРЖАНИЕ
Наталья Шубникова-Гусева
’’...Объединяет... звуком русской песни” Русское зарубежье о Есенине ............................7
♦ ♦ ♦
Георгий Иванов. Есенин. ...............................................30
Владислав Ходасевич. Есенин.................................................45
* ♦ ♦
Григорий Забежинский. О творчестве и личности Сергея Есенина.................71
Зинаида Гиппиус. Судьба Есениных........................................82
Всеволод Пастухов. Из очерка "Страна воспоминаний"........................88
Георгий Адамович. Сергей Есенин..........................................90
Георгий Адамович. Есенин. (К 10-летию со дня смерти).................. . 93
Георгий Гребенщиков. Сережа Есенин..........................................98
Алексей Ремизов. Из книги "Встречи. Петербургский буерак"..............101
Надежда Плсвицкая. Клюев и Есенин........................................103
Марина Цветаева. Из очерка "Нездешний вечер"...........................105
Юрий Анненков. Сергей Есенин. Дневник моих встреч....................108
А. Ветлугин. Воспоминание об Есенине...............................129
Евг. Лундберг. Записки писателя.....................................138-
Мина Свирская. Знакомство с Есениным.................................142
5
Юрий Трубецкой. Сергей Есенин. (Из Литературного дневника) ..........152
Николай Оцуп. Сергей Есенин........................................157
Скиталец. Есенин...............................................166
Александр Кусиков. "Только раз ведь живем мы, только раз..." Памяти Есенина. 171 Глеб Алексеев. Сергей Есенин. Живые встречи...........................177
Юрий Морфесси. Две встречи с Есениным...............................183
Ирина Одоевцева. Встреча с Сергеем Есениным...........................187
Роман Гуль. Сергей Есенин за рубежом.............................198
Вен. Левин. Есенин в Америке.....................................208
А. Ярмолинский. Есенин в Нью-Йорке...................................229
Давид Бурлюк. Поэт С.А. Есенин и А. Дункан.........................235
Владимир Познер. Сергей Есенин........................................237
Родион Березов. С.Есенин.............................................241
Комментарии........................................... 257
6
"...ОБЪЕДИНЯЕТ... ЗВУКОМ РУССКОЙ ПЕСНИ"
РУССКОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ
О ЕСЕНИНЕ
’’И главное, главное: Россия"
Борис Зайцев.
"Никогда, а только за границей я почувствовал себя, что русский: я не чужой вам, но я по-своему. А моя память о русском ярче будь была бы, живи я среди своих, в России."
Алексей Ремизов.
"... И совсем я не здесь,
Не на юге, а в северной, царской столице. Там остался я жить. Настоящий. Я — весь. Эмигрантская быль мне всего только снится — И Берлин, и Париж, и постылая Ницца.
Георгий Иванов.
Русское зарубежье никогда не забывало своей Родины. И Есенина. Поэта, ставшего для многих эмигрантов частью жизни, частью прошедшей в России молодости. По данным учета читательских требований Русской народной библиотеки в Праге, который проводился еще при жизни поэта в 1924 году, Есенин стоял за И. Шмелевым, опережая Лермонтова, Ахматову, Сейфуллину и Леонова.1 В 1927 году парижская газета "Возрождение" сообщала, что в школах на чужбине бережно хранят тетради со стихами о России Волошина, Блока, Ахматовой, Есенина...1 2
"Не любить Есенина для русского читателя теперь — категорично заявил в одном из пражских журналов после смерти поэта талантливый критик князь Д. Святополк-Мирский, —.признак или слепоты, или, если он зряч — какой-то несомненной моральной дефективности".3 Спустя 25 лет эмигрант второй волны, литератор и историк, Михаил Коряков выразился так же безапелляционно: "Оплевывать Есенина — значит оплевывать Россию и русский народ". В это же время
1	В.Л. Что читает эмиграция? // Воля России. Прага. 1925. N 9—10. С. 210—213.
2 Левитский В. Песни и стихи нашей молодежи // Возрождение. Париж. 1927. 19 июля.
3	Источники работ, вошедших в сборник, да юте g в комментариях.
7
" ...Объединяет... звуком русской песни"
Георгий Иванов, заслуживший место первого поэта российской эмиграции, писал о популярности Есенина не только среди молодежи, но и старых эмигрантов, людей, "к поэзии на редкость равнодушных"."На любви к Есенину, — замечал он, — сходятся ...два полюса искаженного и раздробленного революцией русского сознания, между которыми, казалось бы, нет ничего общего". "Мертвому Есенину удалось то, что не удалось за тридцать два года большевизма никому из живых. Из могилы он объединяет русских людей звуком русской песни..."
Эта великая духовная миссия Есенина по-новому освещает облик поэта, ставшего "национальной загадкой", мифом XX века.
Там, вдали от Родины редкий русский литератор обошел Есенина знаком внимания. "Многоликий, противоречивый, грешный", он был для беженцев из СССР "комочком" родной русской земли, частью создаваемой на чужбйне иллюзии дорогой окружавшей с детства жизни.
В Париже продолжались традиционные литературные петербургские "воскресенья", а затем общество "Зеленая лампа" 3. Гиппиус и Д. Мережковского, в Париже и Нью-Йорке — вечера в квартире Цетлиных. А. Ремизов в берлинской, а затем парижской квартире устроил единственную в своем роде писательскую келью, будто перенесенную с Таврической улицы Петрограда. Г. Гребенщиков воссоздал в Америке русский уголок "Чураевка", где возвел даже часовню преподобному Сергию Радонежскому. А. Солженицын поселился в американском штате Вермонт, природой напоминающем среднюю полосу России. И каждый унес с собой сны и воспоминания о "певце смиренной и буйственной Руси" (Ал. Фовицкий).
Само количество суждений и мемуарных записей свидетельствует о притягательности поэзии Есенина. По предварительным данным русская зарубежная есениниана насчитывает сотни публикаций, лежавших в спецхранах и до недавних пор запрещенных для читателей на родине поэта. Уйдут годы на то, чтобы выявить, систематизировать и концептуально осмыслить все отклики и оценки этого сложного и трагического поэта и человека начала XX века. Сейчас же читатель имеет возможность ознакомиться с текстами некоторых работ, сопоставить разноречивые взгляды и мнения.
Среди авторов — люди самых разных взглядов и позиций. Не раз писали о Есенине встречавшиеся с ним писатели Г. Иванов, В. Ходасевич, М. Цветаева, Н. Оцуп, Ю. Анненков, Г. Алексеев, М. Осоргин, Г. Адамович, Е. Замятин, А. Ремизов... "Немыслимое многолюдство", в котором жил Есенин, пополняют новые, не упоминаемые ни в одном сборнике или собрании сочинений Есенина, незнакомые имена: писателя и юриста Григория Забежинского (Борского), поэта и пианиста Всеволода Пастухова, поэта Юрия Трубецкого, писателей Глеба Алексеева, Владимира Познера, Родиона Березова (Акульшина), Тэффи и др., а также известные, но не возникавшие раньше рядом с именем Есенина имена композитора Ник. Набокова, философов Ф. Степу на, Вл. Гессена и др.
Здесь Р. Гуль, который еще в 1923 году назвал Есенина "могучим
8
Наталья Шубникова-Гусева
русским лириком с исключительным даром чувства". И известные критики: "монархист" А. Яблоновский, для которого "пьяный, дикий, разнузданный и морально растерзанный, но талантливый, несомненно талантливый..." Есенин был "колокольчиком, подвешенным на шею советского осла"; и А. Бахрах, друживший с Ив. Буниным; и князь Д. Святополк-Мирский, проявлявший особый интерес к творчеству А. Ахматовой. Здесь блестяще эрудированнный историк, сменовеховец, профессор Н. Устрялов. И выдающийся литературовед Км Мо-чульский, широко известный своими книгами о русских писателях XIX в., особенно книгой о Достоевском, переведенной на многие европейские языки.
Включенные в сборник тексты неравноценны, но достаточно характерны. Наряду с материалами, имеющими первостепенное значение (Г. Иванов, В. Ходасевич, Г. Адамович, М. Осоргин, Р. Гуль, А. Ветлугин, М. Свирская, Вен. Левин и др.), есть второстепенные (В. Пастухов, Ю. Морфесси, С. Горный, А. Яблоновский). Публикация некоторых может показаться излишней, оскорбляющей образ любимого поэта. Кого-то покоробят скандальные детали, интимные подробности и эпатирующие эпизоды. Станет не по себе от презрительных оценок 3. Гиппиус и Ив. Бунина. Возникнет вопрос — все ли они здесь нужны и можно ли обойтись без них? Ведь одни по-своему выписывают фигуру героя, а другие лишь добавляют ей отдельные мазки или служат ее фоном. Но картина в целом получается неожиданная, объем на я и очень выразительная.
Из мозаики суждений и оценок вырисовывается новый, незнакомый нам, противоречивый и трагический облик поэта, разрушающий привычные легенды. Легенды 20—40-х годов о двойственности Есенина, несозвучного эпохе и оказавшегося позади ее, и концепции поэта 50—80-х, в которых поэт упорно преодолевал нездоровое влияние имажинистов и кризис "Москвы кабацкой", воспел "Русь советскую" и решительно повернул к реализму социалистическому. И новые прочтения поэзии Есенина критиком В. Воздвиженским, считающим, что моральное право поэта на строку: "Не расстреливал несчастных по темницам" — "не вполне безупречно"1, и медиком, профессором Б.С. Свадковским, который говорит, что "в последнее время своей жизни поэт "терял уверенность в себе" и совершал "не очень нравственные поступки",1 2 и входящие в моду утверждения, что "неимоверная популярность Есенина была обусловлена не столько поэтикой, которая нс
1 Воздвиженский В. Бедствие среднего вкуса // Юность. 1988. Nil. С. 83—86.
2 Крючков В. Брызги на потолке. Комментарий к тому, как создается миф о смерти Сергея Есенина [Интервьюс Б. Свадковским] //Независимая газета. 1992. 4апр..
Утверждения Б.С. Свадковского не новы и были распространены среди части эмигрантских литераторов. Э. Райс, например, в статье “Сорокалетие русской поэзии в СССР” (Грани. 1961. N50. С. 148) писал: “Художественно ценный Есенин кончается стихами 1918—1922. Революция стала для него глубокой трагедией ... После этого началось окончательное разложение его личности, внешне выразившееся в пьяно нс и закончившееся 27 декабря 1925 года в ленинградской гостинице “Англе icp ".
9
"...Объединяет... звуком русской песни”____________________
должна была бы сулить массового признания, сколько судьбой”1, и, наконец, отдельные никак не комментируемые публикации текстов русских зарубежных авторов.
Нетрадиционный образ, рисуемый откликами русского зарубежья, возникает в драматизме жизненных коллизий, игре ассоциаций, ярких парадоксах. И нет нужды сглаживать противоречия и тем более их опровергать. Авторы сами блестяще делают это, споря друг с другом прямо или в подтексте собственных рассуждений. И этот спор вырастает в многоголосый диалог о судьбах родины, России.
Все необычно в их отношении к поэту: суждения доведены до крайностей, страсти достигают предела. Удивительная любовь, обостренная тоской по родине; неожиданная противоположность оценок от ничтожества до гения; явное преодоление политической и эстетической предвзятости; противоречивые, даже взаимоисключающиетрак-товки (как будто речь идет о разных поэтах); наконец, явные парадоксы, обнаруживающие секрет есенинской поэтической "ворожбы”.
Свыше 70 лет Россия в Берлине, Париже, Нью-Йорке, Праге, Харбине, Буэнос-Айресе вела интенсивный внутренний и внешний диалог о личности и поэзии Есенина. С конца 20-х годов, когда иод флагом борьбы с "ссснинщиной”, явлением порожденным объективными противоречиями действительности тех лет и отождествляемым в нашей стране с именем Есенина, советские критики почти не писали о поэте, реакция русского зарубежья на его поэзию приобрела характер внутреннего диалога. И в эти годы русская зарубежная есениниана пополнилась интересными работами. Из числа вошедших в этот сборник полностью или цитатами в комментариях это прежде всего очерки М. Цветаевой, И. Бунина, В. Ходасевича, Г. Адамовича, М. Слонима, Н. Устрялова.
Однако и в зарубежье налицо взрывы интереса к Есенину в конце 20-х и начале 50-х годов. Первый связан с его трагической гибелью, которая нс оставила равнодушными ни недругов, ни поклонников поэта. Второй приходится на начало 50-х годов, когда русская эмиграция готовилась к 25-лстию со дня смерти Есенина. Поводом к активному внутреннему диалогу о поэте были "Автобиографические заметки" Ив. Бунина, опубликованные в конце 40-х годов в нью-йоркской газете "Новое русское слово" и впоследствии вошедшие в книгу "Воспоминания" (1950), где он называл поэзию Есенина, "лирикой мошенника, который свое хулиганство уже давно сделал выгодной профессией". Такое выступление старейшего русского писателя не могло не вызвать горячих споров, которые были обусловлены време-
I Ьоровиков С. За>ерянпая орана // Знамя. 1992. \ 6. С. 231. С. 1юровиков здесь же пишет "Есении — этовырази icji> и защи1 пик про11а;и1>О1цсго"'безссмьи,без дружбы, без причал"' русскою человека XX иска, которому лишь и осталось — "'нонелуй ла в омут!, а у сердца — как ладанка — нами п» о ма1сри, березах, кленах, 1сля>ах Энн по-бухарински сочиненный образ поэта создайся, по словам автора, в нро1иновес "блаюс гному” Есенину, сочиненному К) 11 року и юным и С. Кошечкипым.
10
Наталья Шубникова-Гусева нем, притоком новых эмигрантов из России, переоценкой ценностей русской советской литературы и оттепелью официального отношения к Есенину на родине. В 50—60 годы появляются новые работы писателей первой и второй волны эмиграции, знавших Есенина: Родиона Акулыиина, Юрия Анненкова, Юрия Трубецкого, Всеволода Пастухова, Григория Забежинского, а также Михаила Корякова, Сергея Маковского, Бориса Ширяева и написанная на родине Есенина "крохотка" А. Солженицына, уехавшая с ним в вынужденную эмиграцию и встретившаяся с русским читателем зарубежья в 1964 году.
Есть еще один эффект, который может извлечь читатель из этого многоголосого и пестрого диалога. Проникнутый чувством родины и болью за Россию он отражал силовые линии взаимодействия русской литературы XX века — советской и эмигрантской. И в нем проявлялось и то, что ее объединяло и то, что ее различало. Проблемы русской духовности, исторического развития России и тревога за ее будущее с различных точек зрения преломлялись в откликах на поэзию Есенина и здесь на родине и там, за рубежом. И в то же время в пристрастных суждениях эмиграции ощутимы тоска и ностальгия по родине, своеобразный эстетический консерватизм, неоднородность и многозначность оценок.
То есть то, что вообще характеризовало эмигрантскую словесность, которой Г. Адамович отказал даже "в единой или хотя бы главенствующей теме" и "всякой "закономерности" вообще, увидев лишь "разрозненные, друг другу противоречащие течения, самые различные настроения, отдельные миры или мирки в сознании каждого отдельного писателя."1 Более того, нельзя не заметить, что заинтересованность взгляда на поэзию Есенина обнаруживала приток духовной энергии, шедшей из России. Не только тяга к классике,но и диалог о современной русской литературе выявляли свободный от эйфории взгляд на реальный вклад советских и эмигрантских писателей в развитие русской литературы XX века, о котором Федор Степун сказал еще в 1925 году: "Будущая же Россия растет сейчас конечно не в эмиграции, а в России; и в ней, и с ней, с этою новою Россией растет сейчас и новое русское искусство. В атмосфере эмигрантского безбытничества, среди чужой природы и под звуки чужой речи ему никогда не стать достойным наследником великого русского искусства. Как ни люби Россию молодой эмигрантский писатель, здесь, за рубежом начинающий писать, как ни тоскуй по ней, ржаного поля он по-бунински все равно никогда не напишет: от его ржей всегда будет пахнуть не рожью, а эмигрантской тоской по ней; ожи пахнут Богом и хлебом, а тоска полынью — это запахи разные."1 2
1 Адамович Г. О литературе в эмиграции // Совр. записки. Париж. 1932. N 50. С. 327.
2 Степун Ф.А. Литературные заметки ("Тонкий и чуткий г-н Воронский) // Совр. записки. 1925. N 26. С. 327.
11
"...Объединяет... звуком русской песни"
"Пусть вся жизнь моя за песню продана...”
С. Есенин.
Личность и биография Есенина стали не менее известны, чем его стихи. "Его знают даже те люди, которые никогда есенинских стихов не читали, да и вообще никаких стихов не читают, — писал в 1929 году Г. Адамович. — Несомненно, главная причина этого — в неожиданном самоубийстве поэта, да еще, пожалуй, в некоторых обстоятельствах, его самоубийству предшествовавших: в любви к Айседоре Дункан, их поездке по Европе, их разрыве, наконец. Короткая, бурная и печальная жизнь Есенина многих поразила, и об этой жизни стали слагаться легенды."1 В самоубийстве Есенина видел главную причину "культа личности" поэта философ Н. Бердяев. 1 2
Но легенды о поэте слагались задолго до его смерти. И зачастую Есенин не только не проявлял равнодушие к тому, что о нем сочиняли, но и сам был источником ходивших о нем легенд. "Биография поэта, — заметил критик А. Воронский, знавший Есенина,— мало известна: по. причинам ему только ведомым, он скрывал и прятал ее."3Отмечен-ный редчайшим даром, искренней добротой, необъяснимым обаянием и общительностью, он был, по словам одного из отечественных мемуаристов, "всем чужой и каждому близкий".
Поэт В.И. Эрлих приводил в свойх воспоминаниях слова Есенина: "Знаешь, я ведь теперь автобиографий не пишу. И на анкеты не отвечаю. Пусть лучше легенды ходят! Верно?"4
Так же как Маяковский делал свои стихи, Есенин делал свою биографию. Одни эпизоды и факты он намеренно оставлял в тени, другие — творил и закреплял в рассказах своим знакомым и даже в автобиографиях, которые неоднократно "редактировал". Сознательное жизнетворчество приобретало у Есенина — особенно в 20-е годы — характер мифа. Есенин "создает миф — с непостижимо откуда взявшимся вдохновением к мифу!" — писал Г.Адамович в статье "Есенин" 1935 года. — Дело даже не в деревне. Есенин вновь возвращается от всех своих жизненных блужданий и ошибок — к тому, что любил как бы до своего "грехопадения". Повторяю, ему нельзя противиться, потому что он в этом своем стремлении слишком праведен! Вся тема потерянного рая, все загадочное сказание о "блудном сыне" — за него, и самые патетические моменты мирового искусства ему родственны".
Как заметили эмигрантские критики, Есенин даже отдельным поэтическим приемам придает "некий непреложный, мифологический характер. Например, строки: "Стережет голубую Русь старый клен на
1	Адамович Г. Воспоминания о Есенине // Иллюстрированная Россия. Париж. 1929.
N 26. С. 14.
2 Бердяев Н. О самоубийстве. Психологический этюд. Париж. 1931. С. 14.
3 Воронский А.К. Избранные статьи о литературе. М., 1982. С. 166.
4	Эрлих В.И. Право на песнь // С.А. Есенин в воспоминаниях современников. В 2 т.
Т.2. 1966. С. 322.
12
Наталья Шубникова-Гусева
одной ноге", несмотря на свою парадоксальную новизну, запечатлелись в сознании народа и явно вросли в общую российскую мифологию".1
Главная особенность этого создаваемого жизнью и поэзией мифа — его русский характер. "У рязанского "паренька",— заметил Г. Адамович, — еще слышатся "наши шелесты в овсе", как сказал Блок, у него еще звучат типично русские ноты раскаяния, покаяния, — и нет ничего удивительного, что в ответ ему бесчисленные русские сознания откликнулись и откликаются". "Поэзия Есенина, — писал наш современник писатель Ю. Мамлеев, живущий в Париже, — это контакт с сокрытым миром изначальных качеств русской души и русского бытия".1 2 Источник этого контакта — сам поэт, поэтому создаваемый им миф удивительно искренен, жив и конкретен. Трагедия русской души
в драматическую революционную эпоху пережита и прожита им в бытовых подробностях и мистических прозрениях. "Пусть вся жизнь моя за песню продана", — писал Есенин, и здесь мы имеем дело с совершенно уникальной диалектикой создания поэтического образа, перед которой традиционные критерии анализа бессильны. И речь может идти вовсе не об автобиографичности. Скорее наоборот. Есенин написал "Москву кабацкую" не потому, что пошел в кабак, а пошел в кабак, чтобы отразить "Москву кабацкую". Известные сюжеты ссылки в дисциплинарный батальон, переименования имажинистами улиц в улицы Есенина, Мариенгофа, Щершеневича, непристойной надписи на стенах Страстного монастыря и др., возникающие в воспоминаниях В. Ходасевича, Г. Иванова, Скитальца, А. Ветлугина, приобретали не только биографическое, но и эстетическое значение. Эстетический смысл имели и "костюмные странности" Есенина и связанные с ними легенды о деревенском Леле, цилиндре и лакированных башмаках,
ставшие символом его связи с крестьянской Россией и уходом в мировую славу.3
И все же "мифотворчество" и "жизнетворчество", свойственное многим художникам начала века — 3. Гиппиус, В Брюсову, И. Гумилеву, М. Кузмину и др., у Есенина не было игрой, а жизнь — лишь средством "для ярко певучих стихов" (В. Брюсов). Его поэзия была
прожита и пережита жизнью, которую он по выражению знакомого с ним с 1917 года поэта А. Кусикова "любил по-звериному".
"Жизненное" и "божественное", бытовое и космическое проявлялись в нем одинаково ярко. Характерна реплика отца, записанная в неопубликованных воспоминаниях сестры поэта Е.А. Есениной: "...Он не такой, как мы. Он бог его знает кто."
Известный богослов и философ В.Н. Ильин писал в 1953 году:
1 Райс Э. Указ. соч. С. 147.
2 Мамлеев Ю. Философия русской патриотической лирики. // Сов. лит. 1990. N 1. С. 43
3 Демиденко Ю.Б. Костюм и стиль жизни. Образ русского художника начала века // Панорама искусств. Вып. 13. М. 1990. С. 71—84.
13
"...Объединяет... звуком русской песни'
"Сергей Есенин — имя одновременно и нарицательное и символическое. <...>На наших буквально глазах обнаружилась вечная правда древнего мифотворчества и обнаружилась в самом осязательном, "реальном" "материализованном" образе.... Сергей Есенин не только Лель, но он, еще артистическая высокоодаренная натура, он артист, "человек искусства."1
В этом соединении несоединимого: "не такой как все" и в то же время совершенно такой, как каждый из нас — один из секретов власти Есенина. И один из истоков трагедии поэта и человека, благословляющего все живое на земле в эпоху "умерщвления" всего живого — близкий каждому человеку во все времена.
В создаваемом Есениным мифе очень сложно увидеть его истинное лицо. Отсюда такое множество обликов Есенина в воспоминаниях авторов русского зарубежья, особенно первой волны эмиграции. Известен категоричный отзыв А. Ахматовой об очерках Г. Иванова: "В них нет ни одного слова правды".1 2 И. Берберова в книге "Курсив мой", которая также по свидетельству Р. Гуля "переполнена” фактическими ошибками и извращениями фактов"3, вспоминала, что Г. Иванов объявил ей, что в его "Петербургских зимах" "семьдесят пять процентов — выдумки и двадцать Пять — правды".4
В записях В. Ходасевича, Н. Оцупа, 3. Гиппиус, Ю. Анненкова, Г. Алексеева, Г. Гребенщикова и др. писателей мы также не будем искать подлинного Есенина. Но увидим Есенина Г. Иванова, Есенина В. Ходасевича, Есенина Н. Оцупа, Есенина 3. Гиппиус, Есенина Ю. Анненкова, Есенина Г. Алексеева, Есенина Г. Гребенщикова. Их восприятие судьбы Есенина, отношение крупных художников к Есенину — поэту и человеку. Отношение, проникнутое болью за Россию, часто пристрастное и крайне субъективное, но всегда свидетельствующее о притягательности его личности и поэзии.
Г. Иванов, как и многие другие писатели-мемуаристы, остается в книге своих воспоминаний "Петербургские зимы" прежде всего художником. "Есть воспоминания, как сны, есть сны, как воспоминания, — писал он. — И когда думаешь о бывшем "так недавно и так бесконечнодавно", иногда не знаешь, — где воспоминания, где сны".5 "Вряд ли будет преувеличением утверждать, — замечал в предисловии к нью-йоркскому изданию 1952 года В. Завалишин, — что "Петербургские зимы" — это изящно и тонко выполненная художественная миниатюра" (С. 14).
1 Ильин В.Н. Есенин — русский Лель (Машинопись с авторской правкой. РГАЛИ. Ф. 2512, on. 1, ед. хр. 583).
2 Ахматова А. Соч. Нью-Йорк, 1968. Т. 2. С. 304.
3	Гуль Р. Одвуконь. Советская и эмигрантская литература. Нью-Йорк. 1973. С. 290.
4 Берберова Н. Курсив мой. Мюнхен. 1972. С. 547.
5 Иванов Г. Петербургские зимы. Нью-Йорк. 1952. С. 153. Далее цит. в тексте с указ, страниц.
14
Наталья Шубникова-Гусева
"...Не ждите от этой книги истины, — пишет комментатор отечественного издания Н. Богомолов. — Это ни в коем случае не мемуары, не воспоминания, рассчитанные на то, чтобы дать верную картину действительности"г Но несмотря на "всегдашние карикатурные преувеличения"1 2 3 и даже анекдоты, он признает, что многим характеристикам Г. Иванова "нельзя отказать в точности и проницательности".
Характерен отзыв В. Ходасевича о "талантливой" и "зоркой" манере мемуаров 3. Гиппиус: "...Сквозь как будто слегка небрежный капризный говорок ее повествования, читатель все время чувствует, что ее отношение к изображаемому как было, так и осталось не только созерцательно, но и действенно — и даже гораздо более действенно, чем созерцательно. Таким образом, кроме описанных в этой книге людей, перед читателем автоматически возникает нескрываемое, очень "живое лицо" самой Гиппиус, которая, поточному определению В. Ходасевича, "наблюдает зорко", но "со своей точки зрения", нс скрывая своих симпатий и антипатий, не затушевывая своей заинтересованности в той или иной оценке людей и событий". 4 Зная это, американский исследователь творчества 3. Гиппиус Темира Пахмусс справедливо считала очерк "Судьба Есениных" "художественным дополнением" к охарактеризованным В. Ходасевичем мемуарам "Живые лица".5
Знакомясь с другими мемуарами, читатель заметит, что каждый из мемуаристов также по-своему видит отдельные события жизни Есенина и объясняет трагедию его судьбы. "По.поводу таких противоречий в свидетельских показаниях, — писал Г. Забежинский, — могут многое рассказать старые юристы, наслушавшиеся в уголовных процессах множество подобных "свидетелей-очевидцев", видевших одинаковые события разными глазами. Разумеется, у каждого человека память работает по-своему и даже при его собственном желании оставаться объективным, события преломляются в его мозгу по-разному в зависимости от его собственного житейского опыта, его вкусов, симпатий, моральных устоев, убеждений или предрассудков".
И дело не только в "противоречиях свидетельских показаний", но и в многомерности, многогранности самой личности Есенина. Нередко современники видели лишь ее внешнюю "бытовую" сторону, поражавшую воображение, перенасыщенную обилием встреч и эпизодов. Она напоминала театральное действо, выставленное напоказ жаждущей зрелищ публике. А Есенин в каждой аудитории, перед каждым был
1 Иванов Г. Стихотворения. Третий Рим. Петербургские зимы. Китайские «спи. М. 1989. С. 516.
2	Указ. соч. С. 549.
3	Указ. соч. С. 517.
4 Ходасевич В. Рец. на кн. 3. Гиппиус "Живые лица". Т. 1 и II. I Ipara. 1925 // Совр. записки. 1925. N 25. С. 536.
5	Пахмусс Т. Зинаида Гиппиус и Сергей Есенин // Новый журнал. 11ыо-йорк. 1966.
N83. С. 111.
15
"...Объединяет... звуком русской песни"
очень разным. Таким, каким его ожидали увидеть. Эта система ожиданий особенно ярко отразилась в записях А. Ветлугина, воспроизводящих легенды и тексты той роли, которую выполнял Есенин, общаясь с этим внутренне чуждым ему человеком, а также в очерках Г. Алексеева и В. Познера. Внешняя бытовая сторона жизни порой заслоняла истинный облик поэта. Отсюда знаменательное признание Тэффи: "Поэт-то Есенин был хороший, но поведение у него было совсем уж какое-то подзаборное."1 Ил и.реплика Б.Зайцева "о времени Есенина и Айседоры Дункан" — времени "безобразного пьянства и полного оголтения".1 2
Другие, и прежде всего М. Цветаева, видели Есенина в социальноисторическом измерении, Есенина-гражданина, выполняющего социальный заказ своего времени.
Для третьих его лик неотделим от имени Христова (Б. Ширяев).
Причина в том, что Есенин, поэт и человек, обнаруживал себя в самых разных измерениях: бытовом, социально-историческом и космическом. Как правило, и в поэзии Есенина мы имеем дело с сложной диалектикой развития образа, с системой двойников, взглядов на себя со стороны, в "Зазеркалье":
...Так говорит по Библии Пророк Есенин Сергей.
Скучно мне с тобой, Сергей Есенин, Подымать глаза...
Слушай, поганое сердце, Сердце собачье мое...
Черный человек, Черный, черный, Черный человек На кровать ко мне садится, Черный человек Спать не дает мне всю ночь.
Я в цилиндре стою Никого со мной нет Я один...
И разбитое зеркало...
Мемуаристы и критики чаще всего высвечивали лишь один близкий им лик. Поэтому воссоздаваемые ими образы зачастую полярны:
1 Седых А. Далекие, близкие. Ныо-Йорк. 1962. С. 89.
2 Зайцев Б. Далекое. М. 1991. С.493.
16
Наталья Шубникова-Гусева
...В чаще дубов из вечных весен Поет осанну русский Бог, И по тропиночке из мхов Гуляет с Гоголем — Есенин, Бьет родниками слово-стих, Рождая звук пресветлой ленью.
Грустит — грустит чернявый ус, А по плечу их так же треплет Премудрый юноша — Исус.1
1923. Вен. Левин.
На балкон выходит Ленин Под балконом стоит Есенин, Плачет слезою жалкой, Бьет Айседору палкой. А актер, на контракт без срока, Читает "Двенадцать” Блока.1 2
Дон-Аминадо.
Не зная Есенина, трудно представить, что речь идет об одном и том же поэте.
Собственно воспоминаний в этой книге немного — Г. Забежин-ский, Вен. Левин, А. Ярмолинский, И. Одоевцева, М. Свирская. Безусловно драгоценны живые впечатления от встреч с поэтом в Петрограде 1915 — 1916 годов (3. Гиппиус, Г. Иванова, Ю. Анненкова, В. Пастухова, Г. Адамовича, Н. Плевицкой, М. Цветаевой, А. Ремизова, Г. Гребенщикова, Н. Оцупа), в Москве и Петрограде 1917 — 1918 годов (В. Ходасевича, Вен. Левина, М. Свирской), в Ростове-на- Дону в 1920 году (Ю. Анненкова), в кафе ’’Стойло Пегаса” в Москве 1921 года (Н. Оцупа), в Берлине 1922 — 1923 годов (Г. Забежинского, Н. Оцупа, И. Одоевцевой, Г. Алексеева, Р. Гуля). Материалы Р. Гуля, Вен. Левина, А. Ярмолинского, Д. Бурлюка посвящены до сих пор скудно освещенной в биографии поэта поездке в Америку (1922 — 1923), а очерк В. Познера — единственный о встрече с Есениным в Париже.Последнему периоду жизни Есенина в Москве (1923 — 1925) посвящены воспоминания Родиона Березова (Акульшина). Есть мемуары, в которых наиболее ценным материалом и являются записи о встречах с Есениным, хотя и они не нейтральны.
Зоркое, подробное описание появления Есенина в салоне 3. Гиппиус мы находим в ее очерке "Судьба Есениных”, который позволяет датировать знакомство 3. Гиппиус и Есенина 14 марта 1915 г. ("это
1 . Левин Вен. Песнь о Пекине. Первая кн. стихов. Нью-Йорк-Париж. 1926. С. 97.
2 Дон-Аминадо. В те баснословные года. Париж. 1950. С. 11.
17
"...Объединяет... звуком русской песни"
было очень скоро после первого въезда Есенина в роковой для него Петербург: через день-два, не больше" в традиционное "воскресенье" З.Гиппиус).1
Вечер, на который Рюрик Ивнев "созвал много поэтов и писателей, чтобы познакомить их с Есениным и его поэзией", где по выражению поэта Кузмина "стихи были лимонадцем, а частушки водкой", запечатлел Всеволод Пастухов. О "неразрывных, неразливных друзьях" — Есенине и поэте Леониде Каннегисере и чтении Есениным поэмы "Марфа Посадница" написала Марина Цветаева. А Г. Гребенщиков оставил запись о чтении Есениным поэмы "Микола" в Петрограде "у культурнейшего джентльмена Евг. Ив. Замятина". Этот сюжет также дополняет отечественную мемуаристику. Малоизвестные важные страницы, посвященные отношениям Есенина с эсерами и его сотрудничеству в эсеровских изданиях, где он работал, "не как партийный, а как поэт", мы найдем у М. Свирской и Вен. Левина.
Записи авторов русского зарубежья не только множили легенды о Есенине, но и разрушали уже сложившиеся. Ценным свидетельством того, как в Нью-Йорке родилось несправедливое обвинение Есенина в антисемитизме, которое потянулось за ним в Россию, являются воспоминания Вен. Левина. В начале 1923 года он встречался в Нью-Йорке с поэтом, которого хорошо знал в Москве 1918—1920 годов, и показал, как Есенина и Дункан, бывших символом связи России и Америки в период после русской революции, пытались втянуть в грозную политическую борьбу. Для этой цели и была использована вечеринка у еврейского поэта Мани-Лейба, устроенная в честь Есенина в начале 1923 года в Нью-Йорке "в частном доме поэта Мани-Лейба". Недаром здесь "присутствовали представители печати, они-то и предали "гласности" всю эту пьяную историю". Левин описал "бездуховную атмосферу" "зрелища", которая царила на этой вечеринке, "неразумную" игру в богему, бесконечные угощения вином, желание досадить "старухе", "милостью Божьей великой артистке" Айседоре Дункан, "наивные" оскорбительные фразочки на еврейском языке, назойливые приставания мужчин к Дункан, желание гостей Мани-Лейба увидеть поэта в разгоряченном состоянии, что не могло не привести в бешенство Есенина.
В книге есть страницы, запечатлевшие живой облик Есенина. Обычно холодный В. Ходасевич, который считал "своим долгом исключить из рассказа лицемерие мысли и боязнь слова", в 1926 году тепло писал о Есенине-человеке: "Он как-то физически был приятен. Нравилась его стройность; мягкие, но уверенные движения; лицо не красивое, но миловидное. А лучше всего была его веселость, легкая, бойкая, но не шумная и не резкая. Он был очень ритмичен. Смотрел
1 То же время первого посещения Есениным одного из воскресений Мережковских, 3. Гиппиус называла в статье "Лундберг, Антонин, Есенин", написанной в 1922 г. (Последние новости. Париж. 1922. 6 июля — "чуть ли не за день до того явился в Петербург").
18
Наталья Шубникова-Гусева
прямо в глаза и сразу производил впечатление человека с правдивым сердцем, наверное — отличнейшего товарища".
Ю. Анненков, повествующий в 1954 году "о разгуле Есенина, бессонных ночах, трепне с литературных подмостков", "о тяге, стремлении, гонке к славе, к званию "первого русского поэта", замечал: "В моей памяти гораздо глубже воспоминания о тех редких встречах без посторонних свидетелей, когда Есенин скромно, умно и без кокетства говорил об искусстве. Говорил, как мастер, как работник. Распространенное мнение о том, будто Есенин был поэтом, произведения которого слагались сами собой, без труда, без кройки, совершенно неверно. Я видел его черновики, зачеркнутые, перечеркнутые, полные помарок и поправок, и если строй его поэзии производит впечатление стихийности, то это лишь секрет его дара и его техники, о которой он очень заботился".
Но и в других очерках сквозь внешние личины и маски нет-нет да и приоткроется истинное лицо Есенина — поэта и человека, и мемуарист невольно задаст себе вопрос:\"Не знаю, когда он был более собой: в роли "знаменитого скандалиста" или в тихой и грустной простоте, но если бы не встреча ночью в Москве, я не понимал бы той симпатии,которую испытывали к Есенину многие из знавших его". (Н. Оцуп).
"Россия Бунинская” и "Россия Есенинская"
"Их Россия не наша, а наша Россия не их" — этот мотив по-разному варьировался русскими эмигрантами в отношении к советским писателям. Федор Степун в 1925 году писал: "...Очевидный факт, что Бунин связан с прошлой, дворянской, а Есенин с будущей, крестьянской Россией. <...> Громадное наследство, которое Бунинская Россия передает Есенинской — несомненный факт; то же, что Есенинская преумножит это наследство — пока только надежда."1
Политический характер диалога советских и эмигрантских критиков о русской литературе подметил М. Слон им еще в 1930 году: "Там — политический апофеоз, здесь—политическая анафема".1 2 Позже он же писал об эмиграции: "Цветаеву сопричисляли к Маяковскому и Пастернаку. Бунин сочинял о ней частушки не для печати, Зинаида Гиппиус отзывалась о ней с презрением. <...>Некоторые не принимали даже Блока — из-за его "Двенадцати" — а уж о Есенине и Маяковском и речи быть не могло, все это клеймили как "революционную" нечисть". "Советскую литературу двадцатых годов вообще отрицали не только Гиппиус с Мережковским, неизбежно поминавшем дьявола при всяком обсуждении московских и ленинградских писателей, но и более терпимые эмигранты. В этом повальном неприятии политиче
1 Степун Ф. Указ. соч. С. 326.
2 Слоним М. Два Маяковских. — Роман Газданова // Воля России. 1930. N 5/6. С.
449.
19
"...Объединяет... звуком русской песни'
ская предвзятость соединялась с литературным традиционализмом и кружковщиной, и тут в одном лагере оказывались реакционеры и кадеты, умеренные социалисты и консерваторы".1
Выпады против Есенина, как и других советских писателей, были нередки в неоднородной среде русских эмигрантов и при жизни поэта и после его смерти. И. Эренбург в письме редактору берлинских журналов "Русская книга" и "Новая русская книга" А.С. Ященко от 22 мая 1921 года писал: "...B России мы знали уже, что в отдельных органах эмиграции ведется травля против некоторых русских писателей, безусловно уважаемых в России людьми различных направлений, как то: А. Белый, Блок, Кони, Чуковский, Есенин и др. К сожалению известные выпады против некоторых из перечисленных поэтов, основанные б<ыть> м<ожст> на ложной информации, а б<ыть> м<ожет> на непонимании особенностей современной русской психологии и быта закрались и в Ваш орган, дорогой нам как преданный русской литературе. Мне хочется верить, что Вы исправите неточности (в частности, о Серг<ее> А. Есенине) и поймете как болезненно отражаются доходящие в Россию неосторожные обвинения".I 2И. Эренбург имел в виду и статью самого Ященко, в которой творчеству Есенина приписывал "хлыстовский", "распутинский" характер.3 4 5 Таких фактов можно привести достаточно много.
Есенин не давал покоя и вызывал страстное бешеное неприятие у Ив. Бунина и 3. Гиппиус, суждения которых М. Цветаева относила к суждениям по политическому признаку.
Эмигрантские публикации 3. Гиппиус 20-х годов — яркие факты неприятия ею после революции поэзии Есенина, о которой в 1915 году она же писала: "В стихах Есенина пленяет какая-то "сказанное™"
слов, слитность звука и значения, которая дает ощущение простоты. <...>Тут <...>мастсрство как будто данное: никаких лишних слов нст^ а просто есть тс, которые есть, точные, друг друга определяющие"/ Наряду с записью А. Блока в дневнике от 9 марта 1915 года, где стихи
Есенина названы "свежими, чистыми, голосистыми, многословными",6 эта характеристика поэзии Есенина в се ранний период является наиболее зоркой и тонкой.
Пропасть, резко разделившая человека "от земли" и Мережковских наиболее зримо отразилась в очерке 3. Гиппиус "Судьба Есениных", написанном вскоре после гибели поэта. В трагедии Есенина для нее нс большевики, нс время "нс суть, не главное," а только русская
I Слоним М. О М. Цветаевой // Новый журнал. 1971. N 104. С. 152.
2 Цит. покн.: Флейшман Л., Хьюз Р., Раевская-Хьюз О. Русский Берлин 1921-1923. Париж. 1983. С. 137.
3 Ященко А.С. Русская поэзия за последние три года // Русская книга. 1921. N З.С. 10-11.
4	Цветаева М. Поэт о критике // Цветаева М. Благонамеренный. Брюссель. 1962. N
2. С. 118.
5 Аренский Р. Земля и камень // Голос жизни. П. 1915. 22 апр.
6	Блок А. Из дневников, записных книжек и писем // С. А. Есенин в воспоминаниях
современников. Указ. соч. Т. I. С. 174.
20
Наталья Шубникова-Гусева душа, ее важная и страшная черта: "самораспусканье, инстинктивная склонность к субъективизму и безответственности." Эту же черту она видит в Блоке с его "слепым исканием упора, но бесконечными падениями в безответственность" и в гениальном Розанове, добавляя, что на Есенине, этом "нетронутом культурой человеке", "рисунок нагляднее." Поэтому 3. Гиппиус и сравнивает его с маленьким черным мячиком, который "носило туда-сюда, вверх-вниз на фоне багровой русской тучи."
Однако эти суждения характеризовали прежде всего отношение 3. Гиппиус к революционной России и саму 3. Гиппиус, умную, острую, порой самоубийственно злую.
В страстных монологах И. Бунина о судьбе России и русской культуры, в его злых нападках на молодую советскую литературу Есенин нередко становился главной фигурой, воплощением того, что писатель не принимал и отрицал. И сам масштаб оценки великого русского поэта крупнейшим художником XX века чрезвычайно показателен.
В "Воспоминаниях" Ив. Бунина, изданных в Париже в 1950 году, есть эпизод. В Петербурге в начале апреля 1917 года в дни приезда Ленина после открытия выставки финских картин был банкет, где "надо всеми возобладал Маяковский."
— Вы меня очень ненавидите? — весело спросил Маяковский.
Я ответил, что нет: "Слишком много чести было бы вам!".1
Есенину эта честь была оказана Буниным сполна. Правда, Ив. Бунин иронично и зло оценивал многих великих современников: Горького, Блока, Ахматову, Брюсова, Маяковского, преклоняясь перед Л. Толстым и "деликатнейшим" Чеховым. Но оценки Есенина особенно ярко характеризуют личность Бунина, его политическую позицию и понимание им исторической судьбы России. И литературная брань Бунина в адрес Есенина — это выпады против "Есенинской" России, которая, по его мнению, наследство России "Бунинской" не только не оправдала, но и оскорбила.
Не стесняясь в самых резких выражениях, Ив. Бунин использовал любой подходящий повод для брани в адрес Есенина. Поэтому и бунинской статье "Инония и Китеж: К 50-летию со дня смерти Гр. А. К. Толстого" (1925). Есенину уделено едва ли не больше внимания нежели виновнику ее появления. Мысли об А.К. Толстом, этом западнике с русской душой, утверждавшем близкую Бунину идею, что настоящий славизм западный, а не восточный, наводит писателя на страшные сопоставления с "символической фигурой" "советского хулигана" Есенина, скифа и монгола, и соответственно "благого лика Китежа" с есенинской "Инонией".1 2
В 1927 году поводом для брани Буниным Есенина и писателей-разночинцев послужил "Роман без вранья" А. Мариенгофа. Ив. Бунин в
1 Бунин Ив. Воспоминания. Париж. 1950. С. 54.
2 Бунин Ив. Инония г Китеж. К 50-летию со дня смерти Гр. А.К. Толстого // Возрождение. 1925. 12 окт.
21
"...Объединяет.., звуком русской песни"
статье под названием "Самородки" выражал свой гнев "ко всей этой братии", во главе "великой и бескровной", которая "камня на камне не оставила от всех наших "идеалов и чаяний", перебила нас — сотнями тысяч, на весь мир опозорила Россию."
А свою книгу "Воспоминания",1 "замечательную и страшную, пламенную и несправедливую", но заставляющую, по словам Г. Адамовича, "насторожиться, проверить себя, задуматься над самой сущностью культуры и творчества1 2, т.е. самого важного, что есть в нашей жизни", Бунин открыл страстным, лично выстраданным комментарием к воспоминаниям современников о Есенине. На рубеже 50-х годов он, кажется, постоянно занят мыслями о Есенине. О "сукином сыне Есенине" и его "лживой писарской лирике" пишет он даже на обороте своей собственной подаренной литератору русского зарубежья А. Седых фотографии 3 4, а также в письмах, адресованных А. Седых и Г. Адамови-
Суждения Бунина о Есенине на рубеже 50-хтодов, как уже упоминалось, вызвали множество откликов. Немало критиков высказывали противоположные оценки. Но Ив. Бунина возмутила статья эмигранта второй волны Г. Александрова. От имени многих русских он защищал Есенина, которого, по его словам, читала и пела вся "советская Русь." Бунину, мучительно переживавшему разлуку с Родиной, многое показалось оскорбительным: и презираемый им диктат, не позволяющий ему, 80-летнему русскому писателю иметь свое мнение, и противоположная точка зрения, которую он по обыкновению воспринял как личную обиду и высказывания нового эмигранта от имени многих единомышленников новой России ("Мы не позволим") и, наконец, то, что Есенина читает и поет вся Россия, которая, казалось, забыла его, Бунина.
Гневная, страстная и одновременно горестная отповедь Г. Александрову за Есенина, которому, по словам Бунина, "поистине не было равного в роли циника", стала продолжением его многолетнего диалога об истории Родины, о ее культуре, о поэзии Есенина.
В противоположность подобным суждениям многие писатели преодолевали политическую и эстетическую предвзятость. Опровергая свое же определение истории Есенина как истории заблуждений, В. Ходасевич уже в 1926 году почувствовал, что сквозь все заблуждения поэта "проходит какая-то огромная, драгоценная правда", и потому сделал вывод: "Прекрасно и благородно в Есенине то, что он был бесконечно правдив в своем творчестве и пред своею совестью..."
Будучи недоволен этой своей статьей о Есенине, которая по его
1 Бунин Ио. Воспоминания. Указ. соч. С. 14-21.
2 Адамович Г. ’’Воспоминания” Бунина // Новое русское слово. Нью-Йорк. 1950. 22 окт.
3 Седых А. Далекие, близкие. Указ. соч.С. 230.
4 Письма И. Бунина к Г. Адамовичу // Новый журнал. 1973. N 110. С. 160.
22
__________________________________Наталья Шубникова-Гусева признанию, "вышла в значительной мере политической".1 В. Ходасевич в последующих статьях о Есенине пытался понять путь поэта и его драму, очистить его поэзию "от слишком преходящего, слишком "гражданского". Спустя шесть лет он писал: "Трагедия Есенина превращается вообще в трагедию человека, оскорбленного низостью того, что он считал своим идеалом". И далее: "Время подергивает туманом частности, остается лишь сущность: драматическая коллизия и страдание, ею вызванное, это страдание и этот мятеж сейчас особенно ясно вычитываются в Есенине; и то и другое дано на фоне такой же страдающей, такой же мятежной, так же утратившей свет России. Есенинский надрыв с его взлетами и падениями оказался сродни всей России. За это Есенина любили и любят, за это и должно его любить".
Георгий Гребенщиков вопреки своему же мнению о том, что душа Сергея Есенина умерла еще в ранней юности, утверждал: "в пантеоне будущих радостей России — все радости и скорби белокурого Сережи зацветут благоуханными цветами и к ним не зарастет народная тропа". Видя причины гибели Есенина, в основном, в разочаровании Россией, которая не стала градом Инонией, Н. Оцуп писал? "Я убедился, что "крестьянский поэт" был гораздо проницательнее, чем это принято думать о нем". "Музой Есенина была совесть. Она и замучила его". А Юрий Анненков, показывая противоположность эстетических позиций Маяковского и Есенина, в 1954 году заметил: "Маяковский провозгласил: "В наше время тот поэт, кто полезен", "...Есенин всем своим творчеством стремился доказать, что в наше материалистическое время полезен тот, кто — поэт".
Бесспорно крупным художником считали Есенина Н. Бердяев, Р. Гуль, К. Мочульский, Ю. Анненков, М. Слоним, Н. Устрялов, Б. Ширяев, А. Солженицын. При этом важно не только отношение, но и выстраиваемый ряд классиков советской поэзии, который может показаться нам неожиданным, но вероятно более свободным от примеси идеологических оценок, нежели до недавних пор непоколебимая субординация вершин советской литературы, принятая на родине Есенина. М. Осоргин, видевший "блестку настоящей гениальности, не раз сверкнувшей в культурнейшем Андрее Белом и в некультурнейшем Сергее Есенине"1 2, назвал Есенина в статье, написанной сразу после гибели поэта и вызвавшей насмешки 3. Гиппиус, Г. Адамовича и известного сатирика Дон-Аминадо, — "среди живых и творящих — самым большим и самым чистым, подлинным, настоящим русским поэтом его поколения". "Пусть Пастернак создал или создаст новую школу поэзии, — писал М. Осоргин — пусть Ходасевич "привил классическую розу к советскому дичку", им и прочим почет и уважение, — но на простых и чутких струнах сердца умел играть только Сергей
1 [Изписьма В. Ходасевича Ю. Терапиано 12февр. 1926г]. // Ходасевич В. Письма М.В. Вишняку // Знамя. 1991. N 12. С. 183.
2 Осоргин М.А. Рец. на кн.: Маяковский. Для голоса // Совр. записки. 1924. N 22. С. 456.
23
”...Объединяет... звуком русской песни”
Есенин, и, после Блока, только его поэзия ощущалась, как дар свыше..." В. Ходасевич, посвятивший Есенину несколько статей, открыл записи "Парижского альбома" (1926) очерком о Есенине. Н. Бердяев называл Есенина "самым замечательным русским поэтом после Блока".Первый портрет известной книги М. Слонима "Портреты советских писателей" (1933) — портрет Есенина, за которым следует Маяковский.
Ю. Мамлеев считает Есенина не только национальным, но и кос-мически-мировым поэтом, который не раскрыт даже наполовину. "Значение Есенина, как национального русского поэта утверждает писатель, — не уступает значению Пушкина. Но вместе с тем оно до такой степени уникально,что, собственно поставить Есенина в какой-то ряд почти невозможно".2
"Волшебная странность"
"Волшебная странность" поэзии Есенина, нередко кажущейся несовершенной, но при этом "как будто выключенной из общего закона умирания, умиротворения, забвения", волновала многих литераторов русского зарубежья и вызывала самые разноречивые оценки. Раскрывая "ворожбу" и тайну ее художественной власти, многие отмечали лишь одну из сторон есенинского творчества как сущностную и органичную. Для одних поэт — "отъявленный скандалист, невероятный кощунник" (А. Яблоновский), другие видят "утонченно-культурное обличье мифологии Есенина", неисчерпаемого в словесном воображении, "часто остроумного, всегда дерзкого" (К. Мочульский), третьи ощущают в его стихах религиозность, "неотделимую от имени Христова" (Б. Ширяев).
Талантливый, рано умерший критик Ф. Иванов усмотрел тайну очарования есенинской поэзии "в мягкости, задушевности дарования", сравнивая его с Алешей Карамазовым. Спустя почти 40 лет литератор Г. Забежинский увидел в Есенине "черты всех трех братьев Карамазовых, а не одного Алеши, как это думал алешеобразный Федор Иванов в 1922 г.".
"Лучшие его вещи, — писал Э. Райс, — полны словесной магии. Если у Мандельштама — магия — результат духовной победы над словесным материалом, то у Есенина она родилась естественно, из его укоренелости в русской стихии. Обороты его речи, как и иные образы Рафаэля, привлекают своей симпатичной закругленностью, какой-то кошачьей ласковостью. Они не приводят в экстаз, как у Мандельштама, а вкрадчиво подкупают. Очарование Есенина — в дебрях простоты, недоступной другим поэтам.Заметим, что Ив. Бунин, наоборот, как мы увидим, скорее считал поэзию Есенина сложной и непонятной.
1	Бердяев Н. Указ. соч.
2	Мамлеев IO. Указ. соч. С. 42.
3	Райс. Э. Указ. соч. С. 144.
24
Наталья Шубникова-Гусева
А. Толстому близок Есенин "деревенский", "деревянной" Руси: "Кому нужно, чтобы вы изо всей силы притворялись хулиганом?.. Не верю, честное слово ...милый Есенин, не хвастайте..." А "хулиганы", скифы, вращающиеся башни и поэзобетоны превратились уже просто в уездный эстетизм." А для Эренбурга, напротив, существо поэзии Есенина в принадлежности к русскому авангарду и соответствии эпохе Татлина. "Когда же вы поймете, церемонные весталки российской словесности, что самогонкой разгула, раздора, любви и горя захлебнулся Есенин? Что "хулиган" нс "апаш" из костюмерной на ваших былых bal-masquc, а огненное лицо, глядящее из калужских или рязанских рощиц? Страшное лицо, страшные книги".
Если В. Ходасевич считал, что Есенина затащили в имажинизм как затаскивают загулявшего богача в кабак, чтобы за его счет кутнуть, то для Р. Гуля Есенин — "безусловный ярый и яркий имажинист". А Евг. Замятин, вспоминая о конкуренции двух литературных групп Москвы 20-х годов, где "звонко пел Есенин и великолепно рычал Маяковский", в 1933 году утверждал: "С таким же правом, как Маяковский, могсказать: "Футуризм — это я!", Есенин мог заявить: "Имажинизм — это я!"
Так, ощущая присущее поэтике Есенина специфическое сочетание реалистических -и авангардных, традиционных и современных тенденций, но нс уловив диалектики целого, одни считали Есенина реалистом, другие лишь художником, развивающим авангардные тенденции в искусстве. А он, естественно органичный, многоликий и ни на кого нс похожий, был и тем и другим.
Р. Гуль видел главное достоинство поэзии Есенина в живописности и пссснности. М. Цстлин, напротив, считал его образность чрезмерной, а Ю. Анненков называл песенный лад поэзии Есенина ложным.
Как это ни парадоксально, феномен поэзии Есенина, который "как цыган душой поет" (Р. Гуль), "как поют славу Господу лесные птицы" (Б. Ширяев), выявили тс писатели русского зарубежья, которые отказывали есенинской поэзии в совершенстве, оценивая се со своих эстетических позиций.
В отклике насмерть Есенина, Георгий Адамович, известный своим субъективизмом и любовью к парадоксам, сказал: "Поэзия Есенина, — слабая поэзия..., поэзия Есенина не волнует меня нисколько и не волновала никогда".
Он же, как впоследствии Всеволод Пастухов и И. Одоевцева, свидетельствовал о холодном отношении к Есенину других поэтов-акмеистов — Сологуба, Гумилева, Кузмина, Ахматовой, да и Г. Иванова.-"Кажется, Блоку понравились стихи Есенина, но Сологуб отозвался о них с убийственным пренебрежением. Кузмин, Ахматова, Гумилев говорили о Есенине нс менее холодно".
По свидетельству Г. Иванова ("Петербургские зимы") Есенин сказал ему в 1923 году: "А признайтесь, противен я был вам, петербурж
25
" ...Объединяет... звуком русской песни'
цам. И вам, и Гумилеву, и этой осе Ахматовой. В "Аполлоне" меня так и не напечатали. А вот Блок тот меня сразу признал" (С. 235)?
Но уже в 1935 году в статье, будто сотканной из противоречий, Г. Адамович писал: "Надо по справедливости признать, что у Есенина есть место в русской поэзии, место свое особое. Любовь к нему не случайна". "Есенин нашел ...великий поэтический мотив". "Противиться ему нельзя". А спустя еще 15 лет, не меняя своей оценки есенинской поэзии, Г. Адамович признался: "Я очень люблю стихи Есенина... Есть в есенинской певучей поэзии прелесть, незабываемая, неотразимая".1 2
Как известно, в ответ на подобные "противоречия" и "неувязки" в оценках Г. Адамовича Глеб Струве заметил в своей наиболее известной книге "Русская литература в изгнании" (1956): "Хотя критические статьи Адамовича читаются всегда с интересом, и в них разбросано множество тонких замечаний, он не принадлежит к тем критикам, писания которого выигрывают от объединения под одной обложкой — для этого Адамович слишком непоследователен и непостоянен. Для его критической репутации (а она стоит в зарубежьи очень высоко) было бы не очень выгодно, если бы кому-нибудь пришло в голову составить антологию его суждений, скажем о Гумилеве, Есенине, Блоке и. Пушкине".3
Однако, по отношению к Есенину подобные "неувязки" и непостоянство — явление довольно типичное для русских писателей зарубежья, явление, в котором выявляется ощущение гениальной внешней простоты и "несовершенства" есенинской поэзии.
В названном выше отклике на статью Георгия Александрова Бунин блестяще заметил внешнюю алогичность отдельных есенинских строк, свойственную народному мироощущению. Показывая непонятность одного из стихотворений Есенина "Мир таинственный, мир мой древний..." и проводя знаменательную параллель со стихами, которые пела со слезами вся мещанская Россия — и среди них "Есть на Волге утес..." — "стихотворение одно из самых глупых во всей мировой поэзии", Бунин обнаруживал не недостаток, а важную особенность есенинских стихов, "гениальное косноязычие". Так когда-то определил "врезавшуюся в память" речь Есенина Вл. Пяст.4
"Ну, как тут поладить нам с Александровым?", — писал Ив. Бунин, — "Мир, как ветер, затих и присел..." "Как испуганно в снежную выбель заметалась звенящая жуть..." Я всего этого просто не понимаю, и то, что"вся советская Русь" распевает такие стихи — а таких у
1 О холодном отношении к Есенину поэтов-акмеистов см. в работах: Вдовин В. Материалы к биографии Есенина // Вопр. лит. 1970. N 7. С. 164-165; Шаповалов М.А. Сергей Есенин и поэты Петрограда в 1915—1916 годах // Радуница. Информационный сб. N 1. М. 1989. С. 24-28 и др.
2 Адамович Г. К спорам о Есенине // Новое русское слово. 1950. 17 дек.
3 Струве Г. Русская литература в изгнании. Нью-Йорк. 1956. С. 372.
4 Пяст Вл. Встречи с Есениным // С.А. Есенин в воспоминаниях современников. Указ. соч. Т. 2. С. 93.
26
Наталья Шубникова-Гусева
Есенина великое множество, — еще не доказательство моей преступности перед Есениным".
Подобный анализ стихотворения Есенина "Синий май. Заревая теплынь...", производил Ив. Бунин и в "Автобиографических заметках", вошедших в книгу "Воспоминания": "Дело происходит в мае, в саду, — писал он, — откуда же взялась полынь, запах которой, как известно, сухой, острый, а вовсе не липкий, а если бы и был липкий, то не мог бы "веять"? ...Откуда взялись в этой заревой теплыни полыхающий пенным пожаром сад и такая неистовая луна? А кончается все это так:
Только я в эту тишь, в эту гладь,
гпь	Под тальянку веселого мая
* J	Не могу ничего пожелать,
Все, как есть, без конца принимая...
Тут май оказался уже веселым и даже тальянкой; но и это небела: восхищаются..."1
Предвидя возможность таких операций — "резать и разнимать есенинское тело", Р. Гуль предостерегал еще в 1923 году: "Получится невнятность и конфуз. Как в работе о Розанове. Это невозможно, ибо есенинское творчество органическое, почти бессознательное"1 2. Предостережение справедливое, хотя определение поэзии Есенина, который очень заботился о стихотворной технике, недостаточно.
Одним из тех писателей,которые наиболее прозорливо и остро почувствовали "волшебную странность" посмертной судьбы поэта,был Георгий Иванов."Все, что окружало, волновало, мучило, радовало, все, что с ним как-нибудьсоприкасал ось, — писал он в "Петербургских зимах", — до сих пор продолжает дышать трепетной жизнью сегодняшнего дня" (С. 223). "Убежден, однако, что ноя один из числа тех, кому дорог Есенин, ощущаю эту недосказуемо-неопровержимую жизненность всего "есенинского" (С. 224).
Не отказываясь от своей оценки поэзии Есенина и называя его стихи "несовершенными", Г. Иванов в 1950 году изменил отношение к поэту и написал: "Но как-то само собой, случилось так, что по отношению к Есенину, формальная оценка кажется ненужным делом..." "...Это вообще скучное занятие, особенно скучное, когда в ваших руках книжка Есенина. Химических состав весеннего воздуха можно тоже исследовать и определить, но ...насколько естественней просто вдохнуть его полной грудью..."
В статье, открывающей подготовленный им сборник стихотворений Есенина, Г. Иванов признался, что любит "Есенина — поэта и неотделимого от него Есенина — человека".
1 Бунин Ив. Воспоминания. Указ. соч. С. 18—19
Как обычно, Ив. Бунин цитирует стихи Есенина с некоторой шаржированной деформацией.
2 Гуль Р. Есенин //Заря. Харбин. 1923. 12 дек.
27
" ...Объединяет,,, звуком русской песни'
Даже близкий Г. Иванову по петроградскому "Цеху поэтов" Н. Оцуп, который в "Литературных очерках" обмолвился, что лично для него "значение поэзии Есенина сомнительно",1 в книге воспоминаний "Современники" писал: "Есенин был настоящий поэт, поэт Божьей милостью". И, наконец, сам редактор петербургского журнала "Аполлон" (1909 — 1917), связанного с символизмом и позднее с акмеизмом, Сергей Маковский в книге "На Парнасе "Серебряного века", обращаясь к образу Христа, которого первым из поэтов приблизил к русской революции Есенин, автор "Товарища", заметил, что "Блок выразил по-интеллигентски холодно несколькими словами то, что в поэме Есенина согрето крестьянским чувством".
"Большое видится на расстоянье" — эту истину, выраженную Есениным, ощутили во времени и пространстве многие русские вдали от Родины. И холодные петербуржцы не остались равнодушными к "очарованию песенного таланта Есенина", которого Евг. Замятин, также знакомый с ним с дореволюционного времени, назвал в одной из статей, написанных в Париже в 1933 г. "московским Франсуа Вийоном".
"В золотой, словесной груде" есенинских стихов каждый русский зарубежный литератор высвечивал близкую своему собственному видению грань. Поэтому отдельные оценки так разноречивы многолики и нередко несправедливы. Но вместе они создают многомерный и сложный, правда, еще мозаичный и далекий от свойственной Есенину органической цельности, но уже лишённый однолинейной заданности облик гения. И это отношение критиков и писателей, в котором художник побеждает человека, не свободного от политических симпатий и антипатий,и эта победа художника позволяет ощутить чудо поэзии далекого от собственных эстетических установок поэта и придает материалам действительную литературную и историческую ценность.
Наталья Шубникова-Гусева
1 Оцуп Н. Литературные очерки. Париж, 1961, с. 167.
ГЕОРГИИ ИВАНОВ
ЕСЕНИН
Фото < 1931 г. >
Я здесь нс пишу ни биографии Есенина, ни разбора его творчества. Я думаю, что для этого еще нс пришла пора. Человеческий облик Есенина пока отдален от нас "метафизическим туманом” событий последних лет: незаживающими ранами, обидами, враждой, предрассудками, разочарованиями, иллюзиями, ностальгией... Поэтому благоразумней воздержаться от обобщений и выводов, отложить их
"на завтра, на потом, на послезавтра..."
и заняться тем, что нам доступно. Вспомнить то, что мы знаем об Есенине. Передать, каким мы, его современники, когда-то его видели. Выяснить, что нам дорого в стихах Есенина, что* волнует нас в его судьбе. Одним словом, поговорить о нашей общей любви к нему. Общей: я бы не редактировал этой книги,1 а Вы, читатель, не читали бы ее сейчас, если бы мы оба, — возможно, каждый по-своему и с разными оговорками, — не любили бы стихов Есенина и неотделимого от них Есенина — человека.
30
Георгий Иванов
♦ ♦ ♦
27-го декабря 1925 года Сергей Есенин покончил с собой в гостинице ”Англетер" — известном всем петербуржцам стареньком, скромно-барственном отеле на Исаакиевской площади2.
Из окон этой гостиницы видны, направо за Исаакием, дворец из черного мрамора — дом Зубовых. Налево, по другую сторону Мойки, высится здание Государственного контроля. В обоих этих домах в предреволюционные годы бился пульс литературно-артистической петербургской жизни, в обоих частым гостем бывал Есенин...
Не раз, вероятно, сквозь зеркальные окна кабинета графа Валентина Зубова он смотрел на приютившийся на другой стороне площади двухэтажный "Англетер". Смотрел, читая стихи, кокетничая, как всегда, нарочито мужицкой грубостью непонятных слов:
...Пахнет рыжими драченами, У порога в дежке квас, Над печурками точеными Тараканы лезут в паз...
•Прелестно... Прелестно... Аплодисменты, любезные улыбки — Сергей Александрович, Сережа... Прочтите еще или, еще лучше, спойте. Вы так грациозно поете эти... как их?., частушки.
Шелест шелка, запах духов, смешанная русско-парижская болтовня... Рослые лакеи в камзолах и белых чулках разносят чай, шер-р и -б ренди, сладости. И среди всего этого звонкий голос Есенина, как предостережение из другого мира, как ледяной ветерок в душистой оранжерее:
...Я одну мечту, скрывая, нежу, Что я сердцем чист, — Нойя кого-нибудь зарежу Под осенний свист!..
Налево от Исаакия, по той стороне Мойки, в бельэтаже здания Государственного контроля гостиные менее пышные, мебель не такая редкостная, как у Зубовых. Но общество почти то же. Эта квартира известного сановника X?
Впрочем, сам X. на приемах этих никогда не показывается. Гости — приятели его племянника М.А.Ковалева, поэта Рюрика Ивнева4. Рюрик Ивнев — ближайший друг и неразлучный спутник Есенина. Щуплая фигурка, бледное птичье личико, черепаховая дамская лорнетка у бесцветных щурящихся глаз. Одет изысканно-неряшливо. На дорогом костюме — пятно. Изящный галстук на боку. Каблуки лакированных туфель стоптаны. Рюрик Ивнев все время дергается, суетится, оборачивается. И почти к каждому слову прибавляет — полувопроситель
31
Есенин
но, полурастерянно — Что? Что? — Сергей Есенин? Что? Что? Его стихи — волшебство. Что? Посмотрите на его волосы. Они цвета спелой ржи — что?
Общество почти то же, как и в зубовском дворце, однако, не совсем. Здесь вперемежку с лощеными костюмами мелькают подрясники, волосы в скобку и сапоги бутылками.
Есенин сидит на почетном месте. С ним нараспев беседует, вернее, поучает его, человек средних лет, одетый "под ямщика". На его лице расплывается сахарная улыбочка, но серые глаза умны и холодны. Это тоже мужицкий поэт — "олонецкий гусляр", как он сам себя рекомендует, — Николай Клюев.
— Скоро, скоро, Сереженька, забьют фонтаны огненные, застрекочут птицы райские, вскроется купель слезная и правда Божья обнаружится, — воркует Клюев. Есенин почтительно слушает, но в глубине его глаз прячется лукавый огонек. Он очень любит Клюева и находится под его большим влиянием. Но в "фонтаны огненные", по-видимому, не особенно верит...
— Что? Что? — слышится рядом шепелявый голос Рюрика Ивнева. — Я? Я — убежденный пацифист! Что? Даже, вернее сказать, — пораженец. Единственный шанс России — открыть фронт и принять победителей с колокольным звоном. Единственная возможность спастись. — Что?
Кстати, оба — Клюев и Ивнев — сыграют в жизни Есенина роковую роль. Через них он заведет те знакомства, которые сблизят его, впоследствии, с большевиками. Судьбы этих двух, таких различных людей, тоже различны. Последнее, что дошло до меня в конце 20-х — начале 30-х годов о Ивневе, был слух о назначении его...советским полпредом не то в Персию, не то в Афганистан. ...Клюева в эпоху раскулачивания сослали в Сибирь. Из Сибири он обратился к Сталину с патетическим прошением в стихах, кончавшимся >ак: "Дай жить или умереть позволь!" — "Отец народов" великодушно позволил Клюеву умереть...5
♦ ♦ ♦
Поздно вечером в день самоубийства Есенин неожиданно пришел именно к Клюеву. Отношения их уже давно испортились, и они почти не встречались... Вид Есенина был страшен. Перепугавшийся Клюев, по-стариковски лепеча: "Уходи, уходи, Сереженька, я тебя боюсь...", — поспешил выпроводить своего бывшего друга в декабрьскую петербургскую ночь. От Клюева Есенин поехал прямо в отель "Англетер".
Есенин покончил с собой на рассвете. Сперва неудачно, пытался вскрыть вены, потом повесился, дважды обмотав вокруг шеи ремень от заграничного чемодана, — память свадебного путешествия с Айседорой Дункан. Перед смертью он произвел в комнате невероятный разгром. Стулья были перевернуты, матрац и белье стянуты с постели на пол, зеркало разбито, все кругом забрызгано кровью. Кровью же из
32
Георгий Иванов
неудачно вскрытой вены Есенин написал предсмертное письмо-восьмистишье, начинающееся словами:
До свиданья, друг мой, до свиданья...
Всю свою короткую, романтическую, бесшабашную жизнь Есенин возбуждал в окружающих бурные, противоречивые страсти и сам раздирался страстями столь же бурными и противоречивыми. Ими жил и от них погиб. Может быть оттого, что эти страсти не нашли себе полного выхода ни в его стихах, ни в оборванной судорогой самоубийства жизни — с посмертной судьбой Есенина произошла волшебная странность. Он мертв уже четверть века, но все связанное с ним, как будто выключенное из общего закона умирания, умиротворения, забвения, продолжает жить. Живут не только его стихи, а все "есенинское", Есенин "вообще", если можно так выразиться. Все, что его окружало, волновало, мучило, радовало, все, что с ним как-нибудь соприкасалось, до сих пор продолжает дышать трепетной жизнью сегодняшнего дня...
Я ощущаю это приблизительно так. Если, например, где-нибудь сохранилось и висит на вешалке пальто и шляпа Есенина, — то вмеят они, как шляпа и пальто живого человека, которые он только что снял. Они еще сохраняют его тепло, дышат его существом. Неясно? Недоказуемо? Согласен. Ни пояснять, ни доказывать не берусь. Убежден, однако, что не я один из числа тех, кому дорог Есенин, ощущаю эту недоказуемо-неопровержимую жизненность всего "есенинского"... вплоть до его старой шляпы. И это же необычайное свойство придает всем, даже неудачным, даже совсем слабым стихам Есенина — особые силу и значение. И заодно заранее лишает объективности наши суждения о них. Беспристрастно оценят творчество Есенина те, на кого это очарование перестанет действовать. Возможно, даже вероятно, что их оценка будет много более сдержанной, чем наша. Только произойдет это очень нескоро. Произойдет не раньше, чем освободится, исцелится физически и духовно Россия. В этом исключительность, я бы сказал "гениальность" есенинской судьбы. Пока родине, которую он так любил, суждено страдать, ему обеспечено не пресловутое "бессмертие", а временная, как русская мука и такая же долгая, как она, — жизнь.
Впервые имя Есенина я услышал осенью или зимой 1913 года6. Федор Сологуб со своим обычным, надменно-брюзгливым выражением гладко-выбритого белого "каменного" лица — "кирпич в сюртуке" — словцо Розанова о Сологубе, рассказывал в редакции журнала "Новая жизнь" о юном крестьянском поэте, приходившем к нему представляться.
—...Смазливый такой, голубоглазый, смиренный..,— неодобрительно описывал Есенина Сологуб. — Потеет от почтительности, си
33
Есенин
дит на кончике стула — каждую минуту готов вскочить. Подлизывается напропалую: — Ах, Федор Кузьмич! — Ох, Федор Кузьмич! — и все это чистейшей воды притворство! Льстит, а про себя думает, — ублажу старого хрена, — пристроит меня в печать. Ну, меня не проведешь, — я этого рязанского теленка сразу за ушко да на солнышко. Заставил его признаться и что стихов он моих не читал, и что успел до меня уже к Блоку и Мережковским подлизаться, и насчет лучины, при которой, якобы, грамоте обучался — тоже вранье. Кончил, оказывается, учительскую школу. Одним словом, прощупал хорошенько его фальшивую бархатную шкурку и обнаружил под шкуркой настоящую суть: адское самомнение и желание прославиться во что бы то ни стало. Обнаружил, распушил, отшлепал по заслугам — будет помнить старого хрена!..
И тут же, не меняя брюзгливо-неодобрительного тона, Сологуб протянул редактору Н.Архипову тетрадку стихов Есенина.
— Вот. Очень недурные стишки. Искра есть. Рекомендую напечатать — украсят журнал. И аванс советую дать. Мальчишка все-таки прямо из деревни — в кармане, должно быть, пятиалтынный. А мальчишка стоящий, с волей, страстью, горячей кровью. Не чета нашим тютькам из Аполлона.
Потом о Есенине заговорили сразу со всех сторон. Вскоре мы познакомились и стали постоянно то там, то тут встречаться. Начало карьеры Есенина прошло у меня на глазах. Но после февральской революции он, примкнув к имажинистам, перебрался в Москву, и я его больше, кроме одной, случайной встречи в Берлине, не видел.
За три, три с половиной года жизни в Петербурге Есенин стал известным поэтом. Его окружали поклонницы и друзья. Многие черты, которые Сологуб первый прощупал под его "бархатной шкуркой", проступили наружу. Он стал дерзок, самоуверен, хвастлив. Но, странно, шкурка осталась. Наивность, доверчивость, какая-то детская нежность уживались в Есенине рядом с озорством, близким к хулиганству, самомнением, недалеким от наглости. В этих противоречиях было какое-то особое очарование. И Есенина любили. Есенину прощали многое, что не простили бы другому. Есенина баловали, особенно в леволиберальных литературных кругах.
Кончился петербургский период карьеры Есенина совершенно неожиданно. Поздней осенью 1916 г. вдруг распространился и потом подтвердился "чудовищный слух": — "Наш" Есенин, "душка-Есенин", "прелестный мальчик" Есенин представлялся Александре Федоровне в царскосельском дворце, читал ей стихи, просил и получил от Императрицы разрешение посвятить ей целый цикл в своей новой книге!
Теперь даже трудно себе представить степень негодования, охватившего тогдашнюю "передовую общественность", когда обнаружилось, что "гнусный поступок" Есенина не выдумка, не "навет черной сотни", а непреложный факт. Бросились к Есенину за объяснениями. Он сперва отмалчивался. Потом признался. Потом взял признание
34
Георгий Иванов
обратно. Потом куда-то исчез, не то на фронт, не то в рязанскую деревню...
Возмущение вчерашним любимцем было огромно. Оно принимало порой комические формы. Так С.И. Чацкина, очень богатая и еще более передовая дама, всерьез называвшая издаваемый ею журнал "Северные записки" "тараном искусства по царизму", на пышном приеме в своей гостеприимной квартире истерически рвала рукописи и письма Есенина, визжа: "Отогрели змею! Новый Распутин! Второй Протопопов!" Тщетно ее более сдержанный супруг Я.Л. Сакср уговаривал расходившуюся меценатку не портить здоровья "из-за какого-то ренегата".
Книга Есенина "Голубень" вышла уже после февральской революции. Посвящение государыне Есенин успел снять. Некоторые букинисты в Петербурге и в Москве сумели, однако, раздобыть несколько корректурных оттисков "Голубени" с роковым: "Благоговейно посвящаю"... В магазине Соловьева на Литейном такой экземпляре пометкой "чрезвычайно курьезно" значился в каталоге редких книг. Был он и в руках В.Ф. Ходасевича7.
Не произойди революции, двери большинства издательств России, притом самых богатых и влиятельных, были бы для Есенина навсегда закрыты. Таких "преступлений", как монархические чувства, русскому писателю либеральная общественность нс-прощала. Есенин нс мог этого не понимать и, очевидно, сознательно шел на разрыв. Каковы были планы и надежды, толкнувшие его на такой смелый шаг, неизвестно. Но, конечно, зря Есенин нс стал бы так рисковать. Революция, разрушив эти загадочные расчеты Есенина, забавным образом освободила его и от неизбежных либеральных репрессий. Произошла забавная метаморфоза: всесильная оппозиция, свергнув монархию, превратившись из оппозиции во власть, неожиданно стала бессильной. "Соль земли русской" вдруг потеряла вкус... До революции, чтобы "выгнать из литературы" любого "отступника", достаточно было двух-трех телефонных звонков "папы" Милюкова кому следует из редакционного кабинета "Речи". Дальше машина "общественного мнения" работала уже сама — автоматически и беспощадно. Но на Милюкова-министра и на всех остальных, недавних вершителей литературных судеб, превратившихся в сановников "великой, бескровной" — Есенину, как говорится, было "плевать с высокого дерева". Ему было прекрасно известно, что "настоящие люди" сидят нс в министерствах Временного правительства, а на даче Дурново, в особняке Кшесин-ской, в "совете рабочих, крестьянских и солдатских" депутатов... Связи в этой среде открывали все двери, уничтожали последствия любого, не только опрометчивого поступка, но и любого преступления. У Есенина же через Рюрика Ивнева, Клюева, Горького, Иванова-Разумника, Бонч-Бруевича знакомства, разветвляясь, поднимались до самых "вершин" — Мамонта Дальского, Луначарского, Троцкого... до самого Ленина...
35
Есенин
Сразу же после октябрьского переворота Есенин оказался не в партии, — членом ВКП он никогда так и не стал, — но в непосредственной близости к "советским верхам". Ничего странного в этом нс было. Было бы, напротив, удивительно, если бы этого не случилось.
Представить себе Есенина у Деникина, Колчака или, тем более, в эмиграции психологически невозможно. От происхождения до душевного склада — все располагало его отвернуться от "керенской России" и не за страх, а за совесть поддержать "рабоче-крестьянскую".
Прежде всего, для Есенина сближение с большевиками не имело неизбежного для любого русского интеллигента зловещего оттенка измены. Наоборот, по его тогдашним понятиям, это Временное правительство изменило царю и народу, а Ленин, отняв у Керенского власть, выполнил народную волю. Так, по-мужицки, инстинктивно рассуждал он сам. Так думали и его тогдашние друзья: Клюев, Пимен Карпов, Клычков.
Напротив, кадетско-эсеровские круги, в которых Есенин вращался до революции, ставшие "февральской властью", были ему органически чужды. Там его в свое время любили и баловали, а он позволял себя баловать и любить. Этим и исчерпывались отношения. Уже случай с императрицей вскрыл глубину взаимного непонимания между Есениным и его интеллигентными покровителями. Для Ленина и к° "ужасный поступок" Есенина был просто "забавным пустяком". — Ну, пробрался парень с заднего крыльца к царице в расчете поживиться! Экая, подумаешь, важность! Раз теперь он с нами, да к тому же, как человек талантливый, нам нужен, и дело с концом. — Ты за кого? За нас или против? Если против — к стенке. Если "за", иди к нам и работай. — Эти слова Ленина, сказанные еще в 1905 году, оставались в 1918 в полной силе. Есенин был "за". И ценность этого "за" вдобавок увеличивалась его искренностью.
Да, искренностью. Среди примкнувших к большевикам интеллигентов большинство были проходимцами и авантюристами. Есенин примкнул к ним, так сказать, "идейно". Он не был проходимцем и не продавал себя. В Смольный его привели тс же надежды, с которыми полтора года тому назад он входил в царскосельский дворец. От Ленина он, вероятно, ждал приблизительно того же, что от царицы. Ждал осуществления мечты, которая красной нитью проходит сквозь все его ранние стихи, исконно-русской, проросшей сквозь века в народную душу, мечты о справедливом, идеальном, святом мужицком царстве, осуществиться которому нс дают "господа".
Клюев, повлиявший на Есенина больше, чем кто-нибудь другой, называл эту мечту то "Новым Градом", то "Лесной Правдой". Есенин назвал ее "Инонисй". Поэма под этим названием, написанная в 1918 г., — ключ к пониманию Есенина эпохи военного коммунизма. Как стихи, это, вероятно, самое совершенное, что он создал за всю свою жизнь. Как документ, яркое свидетельство искренности его безбожных и революционных увлечений.
36
Георгий Иванов
Очищенная от стилистических украшений и поэтических иносказаний, эта "мужицкая мечта" Есенина-Клюева сводилась в общих чертах к следующему. Идеальное "Лесное Царство" наступит на Святой Руси, когда в ней будет уничтожено все наносное, искусственное, чуждое народу, называемое империей, культурой, интеллигенцией, правовым порядком и т.д. Надо запустить красного петуха, который все это сожжет. Тогда-то и встанет из пепла, как Китеж со дна озера, Новый Град. Откуда за пустят красного петуха — справа или слева, что поможет осуществиться на Руси "Лесной Правде" — дубинка союза Михаила Архангела или динамитные жилеты и бомбы террористов, особого значения не имеет...
Клюев вскоре после захвата власти большевиками выразил все это в замечательном стихотворении. К сожалению, помню из него только несколько строк, но и они достаточно выразительны:
Есть в Смольном потемки трущоб, Где привкус хвои с костяникой, Там нищий колодовый гроб С останками Руси Великой.
Есть в Ленине керженский дух, Игуменский окрик в декретах...
То, что "Великая Русь" лежит в Смольном в гробу, отнюдь не выражение горя Клюева по поводу ее смерти, или негодования по адресу ее убийц из Смольного. Совсем наоборот. Скорее радость — долгожданное начало сбываться. Былая Русь, пусть "великая", но господская, интеллигентская, "не наша", наконец, умерла, — туда ей и дорога. Место для "Нового Града" расчищено. И Ленин — сегодняший убийца былой Руси — подходящий строитель будущей. Стихи отмечают радующие Клюева в Ленине черты: керженский, т.е. народный, мужицкий дух. Игуменский, т.е. одновременно хозяйский и монастырско-церковный "окрик" в декретах. Ясно: Ленин — человек стоящий, правильный, свой. И помогать ему — "правильное дело", долг каждого мужика.
Боже, свободу храни, Красного государя коммуны!
тогда же восклицал Клюев. И в те дни для него, для Есенина и для близких им по духу людей, а таких было много, это звучало не нелепостью, как теперь, а торжественным "ныне отпущаеши"...
Есенин в СССР давно развенчан и разоблачен. В учебниках словесности ему посвящают несколько строк, цель которых — внушить советским школьникам, что Есенина не за что любить, да и незачем
37
Есенин
читать: он поэт второстепенный, "мелкобуржуазный", несозвучный эпохе...
Ни в печати, ни в радио имя Есенина никогда не упоминается. Из библиотек его книги изъяты. Одним словом, официально Еёенйн забыт и навсегда сдан в архив...	< ь
А популярность Есенина, между тем, все растет. Стйхи списках расходятся по всем углам России. Их заучивают найГзусТь/petcrfe-вают, как песни. Возникают, несмотря на неодобрение ’ёлэётеЙ, кружки его поклонниц под романтическим названием ’’нёвесть/Есё-нина". Оказавшись в условиях относительной лагерной свободы ;лДии Пи переиздают его стихи. И эти, неряшливо отпечатанные и недешево стоящие книжки, бойко расходятся не только в лагерях, но и в среде старых эмигрантов, людей, как известно, к поэзии на редкость равнодушных.
В чем же все-таки секрет этого, все растущего обаяния Есенина?
Без сомнения, Есенин очень талантливый поэт. Но так же несомненно, что дарование его нельзя назвать первоклассным. Он не только не Пушкин, но и не Некрасов или Фет. К тому же ряд обстоятельств — от слишком легкой и быстрой славы, до недостатка культуры — помешали дарованию Есенина гармонически развиться. И в его литературном наследстве больше падений и ошибок, чем счастливых находок и удач...
Но как-то само собой случилось так, что по отношению к Есенину формальная оценка кажется ненужным делом. Конечно, стихи Есенина, как всякие стихи, состоят из разных "пеонов, пиррихиев, анакруз..." Конечно, и их можно под этим углом взвесить и разобрать. Но это, вообще скучное занятие, особенно скучное, когда в ваших руках книжка Есенина. Химический состав весеннего воздуха можно тоже исследовать и определить, но...насколько естественней просто вдохнуть его полной грудью...
И совершенно также не хочется подходить к биографии и личности Есенина с обычными мерками: нравственно-безнравственно, допустимо-недопустимо, белое-красное. В отношении Есенина это тоже неважно и бесполезно.
Важно другое. Например, такой удивительный, но неопровержимый факт: на любви к Есенину сходятся и шестнадцатилетняя "невеста Есенина", комсомолка, и пятидесятилетний, сохранивший стопроцентную непримиримость "белогвардеец". Два полюса искаженного и раздробленного революцией русского сознания, между которыми, казалось бы, нет ничего общего, сходятся на Есенине, т.е. сходятся на русской поэзии. Т.е. на поэзии вообще. Т.е. на том, суть чего Жуковский когда-то так хорошо определил:
Поэзия есть Бог в святых
мечтах земли...
Ди-Пи — Displaced persons — перемещенные лица, здесь — беженцы из СССР.
38
Георгий Иванов
Бог в святых мечтах..,т.е. противоядие против безбожия, диамата, рабства тела, растления душ.., т.е. в конечном счете, антибольшевизм.
Распространенное объяснение опалы Есенина тем, что он крестьянский поэт неудовлетворительно. Доживи Есенин, как Клюев, до коллективизации, вероятно, и ему бы пришлось ответить за "кулацкие тенденции". Но Есенин давно мертв. А беспощадный к живым большевизм» ,мы знаем, на редкость снисходителен к покойникам, особенно знаменитым. Это понятно: атрибутов "великого октября", которые можно сохранить без опасности для нынешнего режима, становится в££ меньше и меньше. Одной мумии Ленина как-никак недостаточно. Эту недохватку и заполняют с успехом разные прославленные мертвецы, разные "города Горького", "площади Маяковского" и т.д. Не сомневаюсь, что нашлась бы площадь и все остальное и для Есенина, если бы за ним числились только грехи, совершенные им при жизни... Но у Есенина есть перед советской властью другой непростительный грех — грех посмертный. Из могилы Есенин делает то, что нс удалось за тридцать лет никому из живых: объединяет русских людей звуком русской песни, где сознание общей вины и общего братства сливаются в общую надежду на освобождение...
Отгого-то так и стараются большевики внушить гражданам СССР, что Есенина не за что любить. Оттого-то и объявлен он "несозвучным эпохе"...
♦ ♦ ♦
В конце 1921 года в Москву в погоне за убывающей славой приехала Айседора Дункан.
Она была уже очень немолода, раздалась и отяжелела. От "божественной босоножки", "ожившей статуи" — осталось мало. Танцевать Дункан уже почти не могла. Но это ничуть не мешало ей наслаждаться овациями битком набитого московского Большого театра. Айседора Дункан, шумно дыша, выбегала на сцену с красным флагом в руке. Для тех, кто видел прежнюю Дункан, зрелище было довольно грустное. Но все-таки она была Айседорой, мировой знаменитостью, и, главное, танцевала в еще неизбалованной знатными иностранцами "красной столице". И, вдобавок, танцевала с красным флагом! Восторженные аплодисменты не прекращались. Сам Ленин, окруженный членами совнаркома, из царской ложи подавал к ним сигнал.
После первого спектакля на банкете, устроенном в се честь, знаменитая танцовщица увидела Есенина. Взвинченная успехом, она чувствовала себя по-прежнему прекрасной. И, по своему обыкновению, оглядывала участников банкета, ища среди присутствующих достойного "разделить" с ней сегодняшний триумф...
Дункан подошла к Есенину своей "скользящей" походкой и, недолго думая, обняла его и поцеловала в губы. Она не сомневалась, что ее поцелуй осчастливит этого "скромного простачка". Но Есенина, уже успевшего напиться, поцелуй Айседоры привел в ярость. Он оттолкнул ее — "Отстань, стерва!" Не понимая, она поцеловала Есенина еще
39
Есенин
крепче. Тогда он, размахнувшись, дал мировой знаменитости звонкую пощечину. Айседора ахнула и в голос, какдсрсвснская баба, зарыдала.
Сразу протрезвившийся Есенин бросился целовать ей руки, утешать, просить прощения. Так началась их любовь8. Айседора простила. Бриллиантом кольца она тут же на оконном стекле выцарапала:
Esenin is a huligan, Esenin is an angel!
— Есенин — хулиган, Есенин — ангел. Вскоре роман танцовщицы и годившегося ей в сыновья "крестьянского поэта" завершился "законным браком". Айседора и Есенин, зарегистрировавшись в московском ЗАГСе, уехали за границу — в Европу, в Америку, из Америки обратно в Европу. Брак оказался недолгим и неудачным9...
...Весной 1923 года я был в берлинском ресторане Ферстера на Мотцштрассе. Кончив обедать, я шел к выходу. Вдруг меня окликнули по-русски из-за стола, где сидела большая шумная компания. Обернувшись, я увидел Есенина. Я нс удивился. Что он со своей Айседорой в Берлине, я уже слышал на днях от М. Горького.
Я не встречался с Есениным несколько лет. На первый взгляд, он почти не изменился. Те же васильковые глаза и светлые волосы, тот же мальчишеский вид. Он легко, как на пружинах, вскочил, протягивая мне руку. — Здравствуйте! Сколько лет, сколько зим. Вы что же проездом или эмигрантом заделались? Если нс торопитесь, присоединяйтесь, выпьем чего-нибудь. Не хотите? Ну, тогда давайте я вас провожу...
Швейцар подал ему очень широкое, короткое черное пальто и цилиндр. Поймав мой удивленный взгляд, он ухмыльнулся. — Люблю, знаете, крайности. Либо лапти, либо уже цилиндр и Пальмерстон...— Он лихо нахлобучил цилиндр на свои кудри. — Помните, как я когда-то у Городецкого в плисовых штанах, подпоясанный золотым ремешком, выступал. Не забыли?
Конечно, я помнил... Концертный зал Тснишсвского училища. На ярко освещенной рефлектором эстраде, портрет Кольцова, осененный вилами, косой и серпом. Под ним два "аржаных" снопа и вышитое крестиками полотенце. На эстраду выходит Есенин в розовой, шелковой косоворотке, на золотом пояске болтается гребешок. Щеки подрумянены. В руках букет бумажных васильков. Выходит он подбочснясь, как-то "по-молодецки" раскачиваясь. Улыбка ухарская, но смущенная. Тоже, как и весь выход, должно быть, не раз репетировалась и эта улыбка, а не удается, смущение сильнее.
— Валяй, Сережа! Не робей! — слышится из-за эстрады голос Городецкого. Есенин встряхивает кудрями и начинает звонко отчеканивать стихи.
За ним читают другие. Городецкий, косоворотка которого топорщится на груди: под ней черный бант и крахмальный пластрон, после этого "мужицкого" вечера Городецкий вдвоем с женой приглашен
40
Георгий Иванов
куда-то в ’’приличный дом", где требуется смокинг... "Олонецкий гусляр" — Клюев, наряженный коробейником и тоже подрумяненный. Черноглазый и белозубый красавец — не то лихач, не то опереточный разбойник Сергей Клычков...
Клюев, ожидая очереди выступать, бережно оправляя сборки своей поддевки, вполголоса, сильно налегая на "О", репетирует:
Ах, ты птица, птица, райская, Д ребезда золотоперая!..
И, должно быть, чтобы вполне войти в роль мужика-простачка, шепчет Клычкову, стараясь придать своему хитрому морщинистому лицу глуповато-испуганное выражение:
— Боязно, братишка, ой, боязно. Неровен час — из памяти стих выскочит. Оконфужусь тогда при всем честном народе, перед господа-ми-то...
— Помните? — Есенин смеется. — Умора! На что я тогда похож был! Ряженый!.. — Да, конечно, ряженый. Только и сейчас в Берлине в этом пальто, которое он почему-то зовет Пальмерстоном, и цилиндре, у него тоже вид ряженого. Этого я ему, понятно, не говорю.
Мы идем по тихим улицам Вестена. Есенин, помолчав, говорит: — А признайтесь, — противен я был вам, петербуржцам. И вам, и Гумилеву, и этой осе Ахматовой. В "Аполлоне" меня так и не напечатали. А вот Блок — тот меня сразу признал. И совет мне отличный дал: "Раскачнитесь посильнее на качелях жизни". — Я и раска чн у лея! И еще раскачнусь! Интересно, чтобы сказал Александр Александрович, если бы видел мою раскачку, а?
Я молчу, но Есенин как будто и не ждет от меня ответа. Он продолжает о Блоке: — Ах, как я любил Александра Александровича. Влюблен в него был. Первым поэтом его считал. А вот теперь, — он делает паузу. — Теперь многие, Луначарский там, да и другие, пишут, что я первый. Слыхали наверно? Не Блок, а я. Как вы находите? Врут, пожалуй? Брехня?
Он вдруг останавливается: — Хотите махнем к нам в Адлон? Айседору разбудим. Она рада будет. Кофе нам турецкий сварит. Поедем, право? И мне с вами удобней — без извинений, объяснений... Я ведь оттого сегодня один обедал, потому что опять поругался с ней. Ругаемся мы часто. Скверно это, сам знаю. Злит она меня. Замечательная баба, знаменитость, умница, а недостает чего-то, самого главного. Того, что мы, русские, душой зовем...
— Поедем, право, в Адлон. — Не хотите? — Ну, как-нибудь в другой раз. Следует вам все-таки с ней познакомиться. Посмотреть, как она с шарфом танцует. Замечательно. Оживает у ней в руках шарф. Держит она его за хвост, а сама в пляс. И кажется не шарф, а хулиган у нее в руках. Будто не она одна, а двое танцуют. Глазам не веришь, такая, — как ''то? — экспрессия получается... Хулиган ее и
41
Есенин
обнимает, и треплет, и душит... А потом вдруг — раз! и шарф у ней под ногами. Сорвала она его, растоптала — и крышка! — Нет хулигана, смятая тряпка на полу валяется...Удивительно она это проделывает. Сердце сжимается. Видеть спокойно не могу. Точно это я у нее под ногами лежу. Точно это мне крышка.
Я тороплюсь, меня ждут. Описание танца с шарфом оставляет меня холодным. Мне представляется запыхавшаяся Дункан, тяжело прыгающая с красным флагом по сцене Большого московского театра. Волнение, с которым говорит Есенин, не передается мне. Волнение я испытаю потом, когда прочту, как Есенин повесился на ремне одного из тех самых чемоданов, которые сейчас лежат в его номере Адлона — самой шикарной гостиницы Берлина. И еще потом, года два спустя, узнав, что Айседору Дункан в Ницце, на Promenade des Anglais, задушил ее собственный шарф...
Да:
...Бывают странными пророками поэты иногда...
Как не согласиться — бывают...
Я останавливаюсь у подъезда дома, где меня ждут. — Как? Уже? — удивляется Есенин. — А я только разоткровенничался с вами. Жаль, жаль, как говорит заяц в сказках Афанасьева. Ну, все равно. Со мной ведь всегда так. Только разоткровенничаюсь — сейчас что-нибудь и заткнет глотку. И в жизни и в стихах — всегда. Скучно это. Завидуют мне многие, а чему завидовать, раз я так скучаю. И хулиганю я и пьянствую — все от скуки. Правильно я как-то сам себе сказал:
Проплясал, проплакал день весенний, Замерла гроза.
Скучно мне с тобой, Сергей Есенин, Поднимать глаза.
Ах, до чего скучно! До черта. Ну...
А я уж со скуки этой закачусь куда-нибудь.
Пущу дым коромыслом. Раскачнусь.
Взмах цилиндра, широкая пола ”Пальмерстона”, мелькнувшая в дверцах такси...
После этой нашей последней встречи Есенин прожил два года с небольшим. Но испытанного и пережитого им за это время хватило бы на целую долгою, бурную и очень несчастную жизнь. Было с ним до 23 ноября 1925 года много, очень много "всякого”.
♦ Опечатка. Надо: "до 28 декабря 1925". (Н. Ш.-Г.)
42
Георгий Иванов
Был разрыв с Айседорой и одинокое возвращение в Москву. Была новая женитьба и новый разрыв. Было попутно много других любовных встреч и разлук. Было путешествие в Персию10 и "вынужденный отдых" ...в лечебнице для душевнобольных11. Была, последняя, очень грустная, поездка в деревню, где все разочаровало поэта. Были, наконец, новые кутежи и дебоши, отличавшиеся от прежних тем, что теперь они неизменно кончались антисоветскими и антисемитскими выходками. Пьяный Есенин чуть ли не каждую ночь кричал на весь ресторан, а то и на всю Красную площадь — "Бей коммунистов — спасай Россию" и прочее в том же духе. Всякого другого на месте Есенина, конечно бы, расстреляли. Но с "первым крестьянским поэтом" озадаченные власти не знали, как поступить. Пробовали усовестить — безрезультатно. Пытались припугнуть, устроив над Есениным "общественный суд" в Доме печати, тоже не помогло12. В конце концов, как это ни странно, большевики уступили. Московской милиции было приказано: скандалящего Есенина отправлять в участок для вытрезвления, "не давая делу дальнейшего хода". Скоро все милиционеры Москвы знали Есенина в лицо...
Есенин — типичный представитель своего народа и своего времени. За Есениным стоят миллионы таких же, как он, только безымянных, "Есениных" — его братья по духу, "соучастники-жертвы" революции. Такие же, как он, закруженные ее вихрем, ослепленные ею, потерявшие критерий добра и зла, правды и лжи, вообразившие, что летят к звездам, и шлепнувшиеся лицом в грязь. Променявшие Бога на "диамат", Россию на интернационал и, в конце концов, очнувшиеся от угара у разбитого корыта революции. Судьба Есенина — их судьба, в его голосе звучат их голоса. Поэтому-то стихи Есенина и ударяют с такой "неведомой силой" по русским сердцам, и имя его начинает сиять для России наших дней пушкински-просветленно, пушкински-незаменимо.
Подчеркиваю: для России наших дней. То есть для того, что уцелело после тридцати двух лет нового татарского ига, от Великой России.
Ту былую Россию даже скупой на похвалы холодный сноб Поль Валери назвал в своем дневнике "одним из трех чудес мировой истории" — Эллада, итальянский Ренессанс и Россия XIX века.
Сознаемся, как это ни горько, что от этого "чуда мировой истории", в нынешнем СССР сохранилось не многим больше, чем от Эллады Фидия... в современной Греции. Достоевский сказал: "Пушкин — наше все". И нельзя было точнее и вернее определить взаимоотношения Пушкина и России до революции. "Наше все" значило, что величие Пушкина равно величию породившей его культуры, что имена Пушкина и России почти синонимы.
Увы! — Пушкин и СССР не только не синонимы, но просто несравнимые величины. Нельзя, пожалуй, опуститься ниже по сравнению с уровнем его божественной, нравственной и творческой гармонии, чем
43
Есенин
опустилась ’’страна пролетарской культуры”, наша несчастная родина!
Обрести право опять назвать Пушкина "нашим всем", подняться до него — дело долгое и трудное, которое еще очень нескоро удастся России.
Значение Есенина именно в том, что он оказался как раз на уровне сознания русского народа "страшных лет России", совпал с ним до конца, стал синонимом и ее падения и ее стремления возродиться. В этом "пушкинская" незаменимость Есенина, превращающая и его грешную жизнь и несовершенные стихи в источник света и добра. И поэтому о Есенине, не преувеличивая, можно сказать, что он наследник Пушкина наших дней.
Февраль 1950 г.
ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ ЕСЕНИН
Фото 1909 (?) — до осени 1913 г.
Летом 1925 года прочел я книжку Есенина под непривычно простым заглавием: "Стихи. 1920—24". Тут были собраны пьесы новые — и не совсем новые, т.е. уже входившие в его сборники. Видимо, автор хотел объединить стихи того, можно сказать, покаянного цикла, который взволновал и расстрогал даже тех, кто ранее не любил, а то и просто не замечал есенинской поэзии.
Эта небольшая книжечка мне понравилась. Захотелось о ней написать. Я и начал было, но вскоре увидел, что в этом сборнике — итог целой жизни, и что невозможно о нем говорить вне связи со всем предыдущим путем Есенина. Тогда я перечел ''Собрание стихов и поэм" его — первый и единственный том, изданный Гржебиным. А когда перечел, то понял: сейчас говорить об Есенине невозможно. Книжка, меня (и многих других) взволновавшая, есть свидетельство острого и болезненного перелома, тяжелой и мучительной драмы в творчестве Есенина. Стало для меня несомненно, что настроения, отраженные в этом сборничке, переходные; они нарастали давно, но теперь достигли такой остроты, что вряд ли могут быть устойчивы,
45
Есенин_________________________________________________________
длительны; мне показалось, что так ли, иначе ли, — судьба Есенина вскоре должна решиться, и в зависимости от этого решения новые его стихи станут на свое место, приобретут тот или иной смысл. В ту минуту писать о них — значило либо не договаривать, либо предсказывать. Предсказывать я не отважился. Решил ждать, что будет. К несчастью, ждать оказалось недолго: в ночь с 27 на 28 декабря, в Петербурге, в гостинице "Англетер", "Сергей Есенин обернул вокруг своей шеи два раза веревку от чемодана, вывезенного из Европы, выбил из-под ног табуретку и повис лицом к синей ночи, смотря на Исаакиевскую площадь".
Он родился 21 сентября 1895 года, в крестьянской семье, в Козмин-ской волости, Рязанской губернии и уезда1. С двух лет, по бедности и многочисленности семейства, был отдан на воспитание деду с материнской стороны, мужику более зажиточному. Стихи стал писать лет девяти, но более или менее сознательное сочинительство началось с шестнадцатилетнего возраста, когда Есенин окончил закрытую церковно-учительскую школу.
В своей автобиографии он рассказывает: "18-ти лет я был удивлен, разослав свои стихи цо редакциям/ Ото их не печатают,и неожиданно грянул в Петербург. Там меня приняли весьма радушно. Первый, кого я увидел, был Блок, второй Городецкий... Городецкий меня свел с Клюевым, о котором я раньше не слыхал ни слова".
"Грянул" он в Петербург простоватым парнем. Впоследствии сам рассказывал, что, увидев Блока, вспотел от волнения. Если вчитаемся в его первый сборник "Радуница", то увидим, что никаких ясно выраженных идей, отвлеченностей, схем он из своей Козминской волости в Петербург не привез. Явился с запасом известных наблюдений и чувств. А "идеи", если и были, то они им переживались и ощущались, но не осознавались.
В основе ранней есенинской поэзии лежит любовь к родной земле. Именно к родной крестьянской земле, а не к России с ее городами, заводами, фабриками, с университетами и театрами, с политической и общественной жизнью. России в том смысле, как мы ее понимаем, он в сущности не знал. Для него родина — свои деревня да те поля и леса, в которых она затерялась. В лучшем случае — ряд таких деревень: избяная Русь, родная сторонушка, не страна: единство социальное и бытовое, а не государственное и даже не географическое. Какие-нибудь окраины для Есенина, разумеется, не Россия. Россия — Русь, Русь — деревня.
Для обитателя этой Руси весь жизненный подвиг — крестьянский труд. Крестьянин забит, нищ, гол. Так же убога его земля:
Слухают ракиты
Посвист ветряной...
46
Владислав Ходасевич
Край ты мой забытый, Край ты мой родной.
Такой же нищий, сливаясь с нею, ходит по этой земле мужицкий Бог:
Шел Господь пытать людей в любови, Выходил Он нищим на кулижку. Старый дед на пне сухом в дуброве Жамкал деснами зачерствелую пышку.
Увидал дед нищего дорогой, На тропинке, с клюшкою железной, И подумал: "Вишь, какой убогой. — Знать, от голода качается, болезный.”
Подошел Господь, скрывая скорбь и муку: Видно, мол, сердца их не разбудишь... И сказал старик, протягивая руку: "На, пожуй.г. маленько крепче будешь."
Можно по стихам Есенина восстановить его ранние мужицко-религиозные тенденции. Выйдет, что миссия крестьянина божественна, ибо крестьянин как бы сопричастен творчеству Божью. Бог — отец. Земля — мать. Сын — урожай. Истоки есенинского культа, как видим, древние. От этих истоков до христианства еще ряд этапов. Пройдены ли они у Есенина? Вряд ли. Начинающий Есенин — полу язычник. Это отнюдь не мешает его вере быть одетою в традиционные образы христианского мифа. Его религиозные переживания выражены в готовой христианской терминологии. Только это и можно сказать с достоверностью. Говорить о христианстве Есенина было бы рискованно. У него христианство — не содержание, а форма, и употребление христианской терминологии приближается к литературному приему. Наряду с образами, заимствованными у христианства, Есенин раскрывает ту же мужицкую веру в формах вполне языческих:
Полюбил я мир и вечность, Как родительский очаг.
Все в них благостно и свято, Все тревожно и светло/ Плещет алый мак заката На озерное стекло.
И невольно в море хлеба Рвется образ с языка: Отелившееся небо Лижет красного телка.
47
Есенин
Вот оно: небо — корова; хлеб, урожай — телок; небо родит урожай, правда высшая воплощается в урожае. Но Есенин сам покамест относится к этой формуле лишь, как к образу, как к поэтической метафоре, нечаянно сорвавшейся с языка. Он еще сам не знает, что тут заключена его основная религиозная и общественная концепция. Но впоследствии мы увидим, как и под какими влияниями этот образ у него развился и что стал значить.
В конце 1912 года, в Москве, стал ко мне хаживать некий Z2. Называл он себя крестьянским поэтом; был красив, чернобров, статен: старательно окал, любил побеседовать о разных там яровых и озимых. Держался он добрым молодцем, Бовой-королевичем. Уверял, разумеется, что нигде не учился. От С.В. Киссина (Муни), покойного моего друга, я знал, что Z в одно время с ним был не то студентом, не то вольнослушателем на юридическом факультете. Стихи он писал недурно, гладко, но в том псевдорусском стиле, до которого я не охотник.
В его разговоре была смесь самоуничижения и наглости. Тогда это меня коробило, позже я насмотрелся на это вдоволь у пролетарских поэтов. Z не ходил, не смотрел, а все как-то похаживал да поглядывал, то смиренничая, то наливаясь злостью. Не смеялся, а ухмылялся. Бывало, придет — не все лады извиняется: да можно ли? да не помешал ли? да пожалуй не ко двору пришелся? да не надоел ли? да не пора ли уж уходить? А сам нет-нет да шпилечку и отпустит. Читая свои стихи, почтительнейше просил указать, ежели что не так: поучить, наставить. Потому что — нам где же, мы люди темные, только вот разумеется, которые ученые, — они хоть и все превзошли, а ни к чему они вовсе, да ...Любил побеседовать о политике. Да, помещикам обязательно ужо — красного петуха (неизвестно что: пустят или пустил). Чтобы, значит, был царь — и мужик, больше никого. Капиталистов под жабры, потому что жиды (а Вы сами, простите, не из евреев?) и хотят царя повалить, а сами всей Русью крещеною завладеть. Интеллигенции — земной поклон за то, что нас, неучей, просвещает. Только тоже сесть на шею себе не дадим: вот, как справимся с богачами, так и ее по шапке. Фабричных — тоже: это все хулиганы, сволочь, бездельники. Русь — она вся крестьянская, да. Мужик — что? Тьфу, последнее дело, одно слово — смерд. А только ему полагается первое место, потому что он — вроде как соль земли...
А потом, помолчав:
— Да. А что она, с^и>? Пол копейки фунт.
Муни однажды о нем сказал:
— Бова твой подобен солнцу: заходит налево — взойдет направо. И еще хорошо, если не вынернет просто в охранке.
Меж тем, Z изнывал от зависти: на давали ему покоя лавры другого мужика, Николая Клюева, который явился незадолго до того и уже выпустил две книги: одну — с предисловием Брюсова, другую — со
48
Владислав Ходасевич
вступительной статьей В. Свенцицкого, который без обиняков объявил Клюева пророком.
Действительно, гораздо более даровитый, чем Z, Клюев поехал уже в Петербург и успел там прогреметь: Городецкий о нем звонил во все колокола. Z, понятно, не усидел: тоже кинулся в Петербург. Там у него не особенно что-то удачно вышло: в пророки он не попал и вскоре вернулся, — однако, не без трофея: с фотографической карточкой, на которой был снят с Городецким и Клюевым: все трое — в русских рубахах, в смазных сапогах, с балалайками. Об этой поре, в одном из своих очерков петербургской литературной жизни, хорошо рассказал Г. Иванов:
’’Приехав в Петербург, Клюев попал тотчас же под влияние Городецкого и твердо усвоил приемы мужичка-травести.
— Ну, Николай Алексеевич, как устроились вы в Петербурге?
— Слава тебе Господи, не оставляет Заступница нас, грешных. Сыскал клетушку, — много ли нам надо? Заходи, сынок, осчастливь. На Морской за углом живу.
Клетушка была номером Отель де Франс с цельным ковром и широкой турецкой тахтой. Клюев сидел на тахте, при воротничке и галстуке, и читал Гейне в подлиннике.
— Маракую малость по-басурманскому, — заметил он мой удивленный взгляд. — Маракую малость. Только не лежит душа. Наши соловьи голосистей, ох, голосистей. Да, что ж это я, — взволновался он, — дорогого гостя как принимаю. Садись, сынок, садись, голубь. Чем угощать прикажешь? Чаю не пью, табаку не курю, пряника медового не припас. А то, — он подмигнул, — если не торопишься, может пополудничаем вместе? Есть тут один трактирчик. Хозяин хороший человек, хоть и француз. Тут, за углом. Альбертом зовут.
Я не торопился.
— Ну, вот и ладно, ну, вот, и чудесно, — сейчас обряжусь...
— Зачем же вам переодеваться?
— Что ты, что ты — разве можно? Ребята засмеют. Обожди минутку — я духом.
Из-за ширмы он вышел в поддевке, смазных сапогах и малиновой рубашке:
— Ну, вот, — так-то лучше!
— Да ведь, в ресторан в таком виде как раз не пустят.
— В общую и не просимся. Куда нам, мужичкам, промеж господ? Знай, сверчок, свой шесток. А мы не в общем, мы в клетушку-комнатушку, отдельный то есть. Туда и нам можно.
Вот именно в этих клетушках-комнатушках французских ресторанов и вырабатывался тогда городецко-клюевский stiile russe: не то православие, не то хлыстовство, не то революция, не то черносотенство. Для Городецкого, разумеется, все это была очередная безответственная шумиха и болтовня: он уже побывал к тому времени и символистом, и мистическим анархистом, и мистическим реалистом, и акмеистом. Он любил маскарады и вывески. Переодеться мужичком
49
Есенин
было ему занимательно и рекламно. Но Клюев, хоть и "маракал по-ба-сурманекому", был все же человек деревенский. Он, разумеется, знал, что таких мужичков, каким рядил его Городецкий, в действительности не бывает, но барину не перечил: пущай забавляется. А сам, между тем, не то чтобы вовсе тишком да молчком, а эдак полусловцами да песенками, поддакивая да подмигивая и вправо и влево, и черносотенцу — Городецкому, и эсерам, и членам религиозно-философского общества, и хлыстовским каким-то юношам, — выжидал. Чего?
То, что мой Z выбалтывал несуразно, отрывочно и вразброд, можно привести в некоторую систему. Получится, приблизительно, следующее.
Россия — страна мужицкая. То, что в ней нс от мужика и нс для мужика, — накипь, которую надо соскоблить. Мужик — единственный носитель истиннорусской религиозной и общественной идеи. Сейчас он подавлен и эксплуатируем людьми иных классов и профессий. Помещик, фабрикант, чиновник, интеллигент, рабочий, священник — все это разновидности паразитов, сосущих мужицкую кровь. И сами они, и все, что идет от них, должно быть сметено, а потом мужик построит новую Русь и даст ей новую правду и новое право, ибо он есть единственный источник того и другого. Законы, которые высижены в Петербурге чиновниками, он отменит ради своих законов, неписаных. И веру, которой учат попы, обученные в семинариях да академиях, мужик исправит, и вместо церкви синодской построит новую — "земляную, лесную, зеленую". Вот тогда-то и превратится он из забитого Ивана-Дурака в Ивана-Царевича.
Такова программа. Какова же тактика? Тактика — выжидательная. Мужик окружен врагами: все на него и все сильнее его. Но если случится у врагов разлад и дойдет у них до когтей, вот тогда мужик разогнет спину и скажет свое последнее, решающее слово. Следовательно, пока что, ему нс по дороге ни с кем. Приходится еще ждать: кто первый пустит красного петуха, к тому и пристать. А с какого конца загорится, кто именно пустит, — это пока все равно: хулиган ли мастеровой пойдет на царя, царь ли кликнет опричнину унимать беспокойную земщину — безразлично. Снизу ли, сверху ли, справа ли, слева ли, — все солома. Только бы полыхнуло.
Такова была клюевщина к 1913 году, когда Есенин появился в Петербурге3. С Клюевым он тотчас подружился и подпал под его влияние. Есенин был молод, во многом неискушен и не то, чтобы простоват, — а была у него душа нараспашку. То, что бродило в нем смутно, неосознанно, в клюевщине было уже гораздо более разработано. Есенин пришел в Петербург, зная одно: плохо мужику и плохо мужицкому Богу. В Петербурге его просветили: ежели плохо, так надобно, чтобы стало лучше. И будет лучше: дай срок — подымется деревенская Русь. И в стихах Есенина зазвучал новый мотив:
50
Владислав Ходасевич
О, Русь, взмахни крылами, Поставь иную крепь.
Довольно гнить и ноять, И славить взлетом гнусь — Уж смыла, стерла деготь Воспрянувшая Русь.
Самого себя он уже видит одним из пророков и песнопевцев этой Руси — в ряду с Алексеем Кольцовым, ’’смиренным Миколаем” Клюевым и беллетристом Чапыгиным:
Сокройся, сгинь ты, племя Смердящих снов и дум! На каменное темя Несем мы звездный шум.
Грядущее уничтожение "смердящих снов", установление иной крепи" видится Есенину еще смутно. "Звездный шум", который несут мужицкие пророки, можно тоже понять по-разному. Но Есенин уверен в одном:что
...не избегнуть бури, Не миновать утрат, Чтоб прозвенеть в лазури Кольцом незримых врат.
Освобожденная Русь — град лазурный и невидимый. Это нечто неопределенно светлое. Конкретных черт ее не дает Есенин. Но знает конкретно, что путь к ней лежит через "бурю", в которой развернется мужицкая удаль. Иначе сказать—через революцию. Появление этого сознания — важнейший этап в душевной биографии Есенина.
Семнадцатый год оглушил нас. Мы как будто забыли, что революция не всегда идет снизу, а приходит и с самого верху. Клюевщина это хорошо знала. От связей с нижней она не зарекалась, но — это нужно заметить — в те годы скорее ждала революции сверху. Через год после появления Есенина в Петербурге началась война. И пока она длилась, Городецкий и Клюев явно ориентировались вправо. Книга неистово патриотических стихов Городецкого "Четырнадцатый год" у многих еще в памяти. Там не только царь, но даже дворец и даже площадь печатались с заглавных букв. За эту книгу Городецкий получил высочайший подарок: золотое перо. Он возил и Клюева в Царское Село, туда, где такой же мужичок, Григорий Распутин, норовил пустить красного петуха сверху. От Клюевщины несло распутинщиной.
Еще не оперившийся Есенин в те годы был послушным спутником Клюева и Городецкого. Вместе с ними разгуливал он сусальным мужичком, носил щегольские сафьянные сапожки, голубую шелковую
51
Есенин
рубаху, подпоясанную золотым шнурком; на шнуре висел гребешок для расчесывания молодецких кудрей. В таком виде однажды я встретил Клюева и Есенина в трамвае, в Москве, когда приезжали они читать стихи в "Обществе свободной эстетики". Правда, верное чутье подсказало Есенину, что в перечень крестьянских пророков было бы смешно вставить барина Городецкого, но все-таки от компании он не отставал. От ориентации на Царское Село — тоже.
Это последнее обстоятельство закреплено в любопытном документе. Дело в том, что помимо автобиографии, которую я цитировал выше и которая писана летом 1922 года в Берлине, Есенин, уже по возвращении в советскую Россию, составил вторую. После смерти Есенина она была напечатана в журнале "Красная нива".
По-видимому, эта вторая, московская автобиография написана неспроста. Мне неизвестно, какие именно обстоятельства и воздействия вызвали ее к жизни и куда она была представлена, но в ней есть важное отличие от берлинской: на сей раз Есенин в особом, дополнительном отрывке рассказывает о том, про что раньше он совершенно молчал: именно — о своих сношениях с высшими сферами и вообще о периоде 1915 — 1917 гг. Московская биография написана в том же непринужденном тоне, как и берлинская, но в ней чувствуется постоянная оглядка на советское начальство. Это сказалось даже в мелочах: например, Есенин дату своего рождения приводит уже не по старому стилю, а по новому: 3 октября вместо 21 сентября; церковно-учительскую школу, в которой он обучался, теперь он предусмотрительно именует учительской просто4, — и т.п. Что же касается неприятной темы о сношениях с Царским Селом, то вряд ли мы ошибемся, если скажем, что это и есть главный пункт, ради которого писана вторая автобиография. Об этих сношениях ходили слухи давно. По-видимому, для Есенина настал, наконец, момент отчитаться перед советскими властями по этому делу и положить предел слухам. (Возможно, что это было как раз тогда, когда разыгралась история с антисоветскими дебошами Есенина). Так ли, иначе ли, Есенину на сей раз пришлось быть более откровенным. И хотя он отнюдь не был откровенен до конца, все же мы имеем признание довольно существенное.
"В 1916 году был призван на военную службу", — пишет Есенин. "При некотором покровительстве полковника Ломана, адъютанта императрицы, был представлен ко многим льготам. Жил в Царском, недалеко от Разумника-Иванова. По просьбе Ломана, однажды читал стихи императрице. Она после прочтения моих стихов сказала, что стихи мои красивы, но очень грустны. Я ей ответил, что такова вся Россия. Ссылался на бедность, климат и прочее".
Тут, несомненно, многое сказано — и многое затушевано. Начать с того, что покровительство адъютанта императрицы ни простому деревенскому парню, ни русскому поэту получить было не так легко.
52
Владислав Ходасевич
Не с улицы же Есенин пришел к Ломану. Несомненно, были какие-то связующие звенья, а главное — обстоятельства, в силу которых Ломан счел нужным принять участие в судьбе Есенина. На правдоподобно и то, что стихи читались императрице просто "по просьбе Ломана". По письмам императрицы к государю мы знаем, в каком болезненно-нервозном состоянии находилась она в 1916 году и как старалась оттолкнуть от себя все, на чем не было санкции "Друга" или его кругов. Ей было во всяком случае не до стихов, тем более — никому не ведомого Есенина. В те дни и вообще-то получить у нее аудиенцию было трудно, а тут вдруг выходит, что Есенина она сама приглашает. В действительности, конечно, было иначе: это чтение устроили Есенину лица, с которыми он был так или иначе связан, и которые были близки к императрице... Есенин довольно наивным приемом пытается отвести мысль читателя от этих царскосельских кружков: он, как-то вскользь, бросает фразу о том, что жил в Царском "недалеко от Разумника-Иванова". Жил-то недалеко, но общался далеко не с одним Разумником-Ивановым.
Далее Есенин пишет: "Революция застала меня на фронте, в одном из дисциплинарных батальонов, куда угодил за то, что отказался написать стихи в честь царя". Это уж решительно ни на что не похоже. Во-первых, вряд ли можно было угодить в дисциплинарный батальон за отказ написать стихи в честь царя: к счастью или к несчастью, писанию или неписанию стихов в честь Николая 11 не придавали такого значения. Во-вторых же (и это главное) — трудно понять, почему Есенин считал невозможным писать стихи в честь царя, но не только читал стихи царице, а и посвящал их ей. Вот об этом последнем факте он тоже умолчал. Между тем, летом 1918 г. один московский издатель, библиофил и любитель книжных редкостей, предлагал мне купить у него или выменять раздобытый окольными путями корректурный оттиск второй есенинской книги "Голубень". Книга эта вышла уже после февральской революции, но в урезанном виде. Набиралась же она еще в 1916 году, и полная корректура содержала целый цикл стихов, посвященных императрице5. Не знаю, был ли в конце 1916 — в начале 1917 гг. Есенин на фронте, но несомненно, что получить разрешение на посвящение стихов императрице было весьма трудно — и уж во всяком случае разрешение не могло быть дано солдату дисциплинарного батальона.
Один из советских биографов Есенина, некто Георгий Устинов, по-видимому хорошо знавший Есенина, историю о дисциплинарном батальоне рассказывает, хоть и очень темно и, видимо, тоже не слишком правдиво, но все же как будто ближе к истине. Отметив, что литературное рождение Есенина было "в грозе и буре патриотизма", и что оно пришлось "кстати" для "общества распутинской складки", Устинов рассказывает, как во время войны Есенин по заказу каких-то кутящих офицеров принужден был писать какие-то стихи. О том, что дело шло о стихах в честь государя, Устинов умалчивает, а затем прибавляет, что когда "юноша-поэт взбунтовался, ему была указана
53
Есенин 
прямая дорога в дисциплинарный батальон". Это значит, конечно, что за какой-то "бунт", может быть под пьяную руку, офицеры попугали Есенина дисциплинарным батальоном, которого он, по свидетельству Устинова, "избежал". Надо думать, что впоследствии, будучи вынужден поведать большевикам о своих придворных чтениях, Есенин припомнил эту угрозу и, чтобы уравновесить впечатление, выдал ее за действительную отправку в дисциплинарный батальон. Таким образом, он выставлял себя как бы даже "революционером".
Излагая дальнейшую жизнь Есенина, Устинов рассказывает, что при Временном правительстве Есенин сблизился с эсерами, а после октября "повернулся лицом к большевистским Советам". В действительности таким перевертнем Есенин не был. Уже пишучи патриотические стихи и читая их в Царском, он в той или иной мере был близок к эсерам. Недаром, уверяя, будто отказался воспеть императора, он говорит, что "искал поддержки в Иванове-Разумнике. Но дело все в том, что Есенин не двурушничал, не страховал свою личную карьеру и там, и здесь, а вполне последовательно держался клюевской тактики. Ему просто было безразлично, откуда пойдет революция, сверху или снизу. Он знал, что в последнюю минуту примкнет к тем, кто первый подожжет Россию; ждал, что из этого пламени фениксом, жаром-птицею. возлетит мужицкая Русь. После февраля он очутился в радах эсеров0. После раскола эсеров на правых и левых — в рядах левых, там, где "крайнее", с теми, у кого в руках, как ему казалось, больше горючего материала. Программные различия были ему неважны, да, вероятно, и мало известны. Революция была для него лишь прологом гораздо более значительных событий. Эсеры (безразлично, правые или левые), как позже большевики, были для него теми, кто расчищает путь мужику и кого этот мужик в свое время одинаково сметет прочь. Уже в 1918 году, был он на каком-то большевистском собрании и "приветливо улыбался решительно всем — кто бы и что бы ни говорил. Потом желтоволосый мальчик сам возымел желание сказать слово... и сказал:
— Революция это ворон... ворон, которого мы выпускаем из своей головы... на разведку... Будущее больше...
В автобиографии 1922 года он написал: "В РКП я никогда не состоял, потому что чувствую себя гораздо левее".
"Левее" значило для него — дальше, позже, за большевиками, над большевиками. Чем "левее" — тем лучше.
Если припомним круг представлений, с которыми некогда явился Есенин в Петербург (я уже говорил, что они им скорее ощущались, чем сознавались), то увидим, что после революции они у него развивались очень последовательно, хотя, быть может, и ничего нс выиграли в ясности.
Небо — корова. Урожай — телок. Правда земная — воплощение
54
Владислав Ходасевич
небесной. Земное так же свято, как небесное, но лишь постольку, поскольку оно есть чистое, беспримесное продолжение изначального космогонического момента. Земля должна оставаться лишь тем, чем она создана: произрасталищем. Привнесение чего бы то ни было сверх этого — искажение чистого лика земли, помеха непрерывно совершающемуся воплощению неба на земле. Земля — мать, родящая от неба. Единственное религиозно правое делание — помощь при этих родах, труд возле земли, земледелание, земледелие.
Сам Есенин заметил, что образ телка-урожая у него "сорвался с языка". Вернувшись к этому образу уже после революции, Есенин внес существенную поправку. Ведь телок родится от коровы, как урожай от земли. Следовательно, если ставить знак равенства между урожаем и телком, то придется его поставить и между землей и коровой. Получится новый образ: земля — корова. Образ древнейший, не Есениным созданный. Но Есенин как-то сам, собственным путем на него набрел, а набредя — почувствовал, что это в высшей степени отвечает самым основам его мироощущения. Естественно, что при этом первоначальная формула, небо — корова, должна была не то, чтобы вовсе отпасть, но временно видоизмениться. (Впоследствии мы узнаем, что так и случилось: Есенин к ней вернулся).
Россия для Есенина — Русь, та плодородящая земля, родина, на которой работали его прадеды и сейчас работают его деды и отец. Отсюда простейшее отождествление: если земля — корова, то все признаки этого понятия могут быть перенесены на понятие родина, и любовь к родине олицетворится в любви к корове. Этой корове и несет Есенин благую весть о революции, как о предшественнице того, что уже "больше революции":
О, родина, счастливый И неисходный час!
Нет лучше, нет красивей
Твоих коровьих глаз.
Процесс революции представляется Есенину, как смешение неба с землею, совершаемое в грозе и буре:
Плечьми трясем мы небо Руками зыбим мрак, И в тощий колос хлеба Вдыхаем звездный злак. О Русь, о степь и ветры, И ты, мой отчий дом. На золотой повети Гнездится вешний гром.
Овсом мы кормим бурю, Молитвой поим дол,
55
Есенин
И пашню голубую
Нам пашет разум — вол.
Грядущее, то, что "больше революции", — есть уже рай на земле, и в этом раю — мужик:
Осанна в вышних!
Холмы поют про рай.
И в том раю я вижу Тебя, мой отчий край.
Под Маврикийским дубом
Сидит мой рыжий дед, И светит его шуба Горохом частых звезд.
И та кошачья шапка,
Что в праздник он носил, Глядит, как месяц, зябко На снег родных могил.
♦ ♦ ♦
Все, что в 1917 — 1918 гг. левыми эсерами и большевиками выдавалось за "контрреволюцию", было, разумеется, враждебно Есенину. Временное правительство и Корнилов, Учредительное собрание и монархисты, меньшевики и банкиры, правые эсеры и помещики, немцы и французы, — все это одинаково была "гидра", готовая поглотить загоревшуюся "Звезду Востока". Возглашая, что
В мужичьих яслях
Родилось пламя К миру всего мира,
Есенин искренно верил, например, что именно Англия особенно злоумышляет против:
Сгинь ты, английское юдо, Расплещися по морям!
Наше северное чудо Не постичь твоим сынам!
Ему казалось, что Россия страдает, потому темные силы на нее ополчились:
Господи, я верую!
Но введи в Свой рай
56
Владислав Ходасевич
Дождевыми стрелами Мой пронзенный край.
Так начинается поэма "Пришествие". Она примечательна в творчестве Есенина. В дальнейших строках Русь ему представляется тем местом, откуда приходит в мир последняя истина:
За горой нехоженой, В синеве долин, Снова мне, о Боже мой. Предстает твой сын.
По тебе томлюся я Из мужицких мест; Из прозревшей Руссии Он несет свой крест.
Далее, силы и события, которые, как сдается Есенину, мешают пришествию истины, даны им в образе воинов, бичующих Христа, отрекающегося Симона Петра, предающего Иуды и, наконец, Голгофы. Казалось бы, дело идете несомненностью о Христе. В действительности это нс так. Если мы внимательно перечтем революционные поэмы Есенина, предшествующие "Инонии", то увидим, что все образы христианского мифа здесь даны в измененных (или искаженных) видах, в том числе образ самого Христа. Это опять, как и в ранних стихах, происходит от того, что Есенин пользуется евангельскими именами, произвольно вкладывая в них свое содержание. В действительности, в полном согласии с основными началами есенинской веры, мы можем расшифровать его псевдохристианскую терминологию, и получим следующее:
Приснодсва = земле = корове = Руси мужицкой.
Бог-отец = небу = истине.
Христос = сыну неба и земли = урожаю в телку = воплощению небесной истины = Руси грядущей.
Для есенинского Христа распятие есть лишь случайный трагический эпизод, которому лучше бы нс быть и которого могло бы нс быть, если бы нс ... "контрреволюция". Примечательно, что в "Пришествии" подробно описаны бичевание, отречение Петра и предательство Иуды, а самое распятие, т.е. хоть и временное, но полное торжество врагов — только робко и вскользь упомянуто: это именно потому, что контрреволюция, с которой так сказать, как с натуры, Есенин писал муки своего Христа — в действительности ни секунды нс торжествовала. Так что, в сущности, есенинский Христос и нс распят: распятие упомянуто ради полноты аналогии, для художественной цельности, но вопреки исторической и религиозной правде (имею в виду религию Есенина).
Потому-то "Пришествие" и кончается как будто парадоксальным, но для Есенина вполне последовательным образом:
57
Есенин
Холмы поют о чуде, Про рай звенит песок. О верю, верю — будет Телиться твой восток!
В моря овса и гречи Он кинет нам телка... Но долог срок до встречи, А гибель так близка!
Т.е. верю, что постреволюция будет, но боюсь конрреволюции. Потому и понятно есенинское восклицание в начале следующей пбэмы:
Облаки лают
Ревет златозубая высь... Пою и взываю:
Господи, отелись!
Последний стих в свое время вызвал взрыв недоумения и негодования. И то, и другое напрасно. Нечего было недоумевать, ибо Есенин даже не вычурно, а с величайшей простотой, с точностью, доступной лишь крупным художникам, высказал главную свою мысль. Негодовать было тоже напрасно, или по крайней мере поздно, потому что Есении обращался к своему языческому богу с верою и благочестием. Он говорил: "Боже мой, воплоти свою правду в Руси грядущей". А что он узурпировал образы и имена веры Христовой — этим надо было возмущаться гораздо раньше, при первом появлении не Есенина, а Клюева.
Несомненно, что и телок есенинский, как ни неприятно это высказать, есть пародия Агнца. Агнец — закланный, телок же благополучен, рыж, сыт и обещает благополучие и сытость:
От утра и от полудня Под поющий в небе гром, Словно ведра, наши будни Он наполнит молоком.
И от вечера до ночи, Незакатный славя край, Будет звездами пророчить Среброзлачный урожай.
Таково будет царство телка. И оно будет — новая Русь, преображенная, иная: не Русь, а Инония.
♦ ♦ ♦
Прямых проявлений вражды к христианству в поэзии Есенина до
58
Владислав Ходасевич
"Инонии" не было, потому что и не было к тому действительных оснований. По-видимому, Есенин даже считал себя христианином. Самое для него ценное, вера в высшее назначение мужицкой Руси, и в самом деле могла ужиться нс только с его полуязычсством, но и с христианством подлинным. Если и сознавал Есенин кое-какие свои расхождения, то только с христианством историческим. При этом он, разумеется, был уверен, что заблуждения исторического христианства ему хорошо известны и что он, да Клюев, да еще кое-кто очень даже способны вывести это христианство на должный путь. Что для этого надо побольше знать и в истории, и в христианстве, с этим он нс считался, как вообще не любят считаться с такими вещами даровитые доди. Полагался он больше на связь с" народом" и с "землей", на твердую уверенность, что "народ" и "земля" это и суть источники истины, да еще на свою интуицию, которою обладал в сильной степени. Но интуиция бесформенна, несвязна и противоречива. Отчасти чувствуя это, за связью, за оформлением шел Есенин к другим. В поисках мысли, которая стройно бы облекла его чувство, подпадал под чужие влияния.
В 1917 году влияние Клюева, по существу близкого Есенину, смс-нилося левоэсеровским. Тут Есенину объяснили, что грядущая Русь, мечтавшаяся ему, это и есть новое государство, которое станет тоже на религиозной основе, но не языческой и не христианской, а на социалистической: не на вере в спасающих богов, а на вере в само у строенного человека. Объяснили ему, что "есть Социализм и социализм". Что социализм с маленькой буквы — только социально-политическая программа, но есть и Социализм с буквы заглавной: он является "религиозной идеей, новой верой и новымм знанием, идущим на смену знанию и старой вере христианства... Это видят, это знают лучшие даже из профессиональных христианских богословов". "Новая вселенская идея (Социализм) будет динамитом, она раскует цепи, еще крепче прежнего заклепанные христианством на теле человечества". "В христианстве страданиями одного Человека спасался мир: в Социализме грядущем — страданиями мира спасен будет каждый человек".
Эти цитаты взяты из предисловия Иванова-Разумника к есенинской поэме. Хронологически статья писана после "Инонии", но внутренняя последовательность их, конечно, обратная. Не "Инония" навела Иванова-Разумника на высказанные в его статье новые или нс новые мысли, а "Инония" явилась ярким поэтическим воплощением всех этих мыслей, привитых Есенину Ивановым-Разумником.
Не устрашуся гибели, Ни копий, ни стрел дождей. Так говорит по Библии Пророк Есенин Сергей.
Тут Есенин заблуждался. "Инонию" он писал лишь в смысле некоторых литературных приемов по Библии. По существу же вернее было сказать нс "по Библии", а "по Иванову-Разумнику".
59
Есенин___________________________________________________________
Есенин, со своей непосредственностью, перестарался. Поэма получилась открыто антихристианская и грубо кощунственная. По каким-то соображениям Иванов-Разумник потом старался затушевать и то, и другое, свалив с больной головы на здоровую. Он уверяет, что Есенин "борется" не с Христом, а с тем лживым подобием его, с тем" Анти-Хри-стом", под властной рукой которого двадцать (?) веков росла и ширилась историческая церковь". По Иванову-Разумнику выходит, что они-то с Есениным и пекутся о вере Христовой. Правда, он тут же и проговаривается, что эта вера им дорога только как предшественница большей истины, грядущего Социализма, который и ее самое окончательно исправит и тем самым... упразднит, чтобы отныне мир больше уже не спасался "страданиями одного Человека"...Нет уж, честное антихристианство Есенина в "Инонии" больше располагает к себе, чем Ивановская интерпретация.
Не будем играть словами. Есенин в "Инонии" отказался от христианства вообще, не только от "исторического", а то, что свою истину он продолжал именовать Исусом, только "без креста и мук", с христианской точки зрения было наиболее кощунственно. Отказался, быть может, с наивной легкостью, как перед тем наивно считал себя христианином, но это не меняет самого факта.
Другое дело — литературные достоинства "Инонии". Поэма очень талантлива. Но для наслаждения ее достоинствами надобно в нее погрузиться, обладая чем-то вроде прочного водолазного наряда. Только запасшись таким нарядом, читатель духовно безнаказанно сможет разглядеть соблазнительные красоты "Инонии".
"Инония" была лебединой песней Есенина, как поэта революции и чаемой новой правды. Заблуждался он или нет, сходились или не сходились в его писаниях логические концы с концами, худо ли, хорошо ли, — как ни судить, а несомненно, что Есенин высказывал, "выпевал" многое из того, что носилось в тогдашнем катастрофическом воздухе. В этом смысле, если угодно, он действительно был "пророком". Пророком своих и чужих заблуждений, несбывшихся упований, ошибок, — но пророком. С "Инонией" он высказался весь, до конца. После нее, ему в сущности, сказать было нечего. Слово было за событиями. Инония реальная должна была настать — или нс настать. По меньшей мере, Россия должна была к ней двинуться — или нс двинуться.
Весной 1918 года я познакомился в Москве с Есениным. Он как-то физически был приятен. Нравилась его стройность; мягкие, но уверенные движения; лицо не красивое, но миловидное. А лучше всего была его веселость, легкая, бойкая, но нс шумная и не резкая. Он был очень ритмичен. Смотрел прямо в глаза и сразу производил впечатление человека с правдивым сердцем, наверное — отличнейшего товарища.
Мы часто встречались и почти всегда — на людях. Только раз прогуляли мы по Москве всю ночь, вдвоем. Говорили, конечно, о
60
Владислав Ходасевич
революции, но в памяти остались одни незначительные отрывки. Помню, что мы простились, уже на рассвете, у дома, где жил Есенин, на Тверской, возле Постниковского пассажа. Прощались довольные друг другом. Усердно звали друг друга в гости — да так оба и не собрались. Думаю — потому, что Есенину был не по душе круг моих друзей, мне же — его окружение.
Вращался он тогда в дурном обществе. Преимущественно это были молодые люди, примкнувшие к левым эсерам и большевикам, довольно невежественные, но чувствовавшие решительную готовность к переустройству мира. Философствовали непрестанно и непременно в экстремистском духе. Люди были широкие. Мало ели, но много пили. Не то пламенно веровали, не то пламенно кощунствовали. Ходили к проституткам проповедовать революцию — и били их. Основным образом делились на два типа. Первый — мрачный брюнет с большой бородой. Второй — белокурый юноша с длинными волосами и серафи-мическим взором, слегка "нестеровского" облика. И те, и другие готовы были ради ближнего отдать последнюю рубашку и загубить свою душу. Самого же ближнего—тут же расстрелять, если того "потребует революция". Все писали стихи и все имели непосредственное касательство к че-ка. Кое-кто из серафимических блондинов позднее прославился именно на почве расстреливания. Думаю, что Есенин знался с ними из небрезгливого любопытства и из любви к крайностям, каковы бы они ни были.
Помню такую историю. Тогда же, весной 1918 г. Алексей Толстой вздумал справлять именины. Созвал всю Москву литературную: "Сами приходите и вообще публику приводите". Собралось человек сорок, если не больше. Пришел и Есенин. Привел бородатого брюнета в кожаной куртке. Брюнет прислушивался к беседам. Порою вставлял словцо — и не глупое. Это был Блюмкин, месяца через три убивший графа Мирбаха, германского посла. Есенин с ним, видимо, дружил. Была в числе гостей поэтесса К. Приглянулась она Есенину. Стал ухаживать. Захотел щегольнуть — и простодушно предложил поэтессе:
— А хотите поглядеть, как расстреливают? Я это вам через Блюмкина в одну минуту устрою7.
Кажется, жил он довольно бестолково. В ту пору сблизился и с большевистскими "сферами".
Еще ранее, чем "Инонию", написал он стихотворение "Товарищ", вещь очень слабую, но любопытную. В ней он впервые расширил свою "социальную базу", выведя рабочих. Рабочие вышли довольно неправдоподобны, но важно то, что в число строителей новой истины включался теперь тот самый пролетариат, который вообще трактовался крестьянскими поэтами, как "хулиган" и "шпана". Перемена произошла с разительной быстротой и неожиданностью, что опять-таки объясняется теми влияниями, под которые подпал Есенин.
В начале 1919 года вздумал он записаться в большевистскую партию. Его нс приняли, но намерение знаменательно. Понимал ли Есенин, что для пророка того, что "больше революции", вступление в РКП
61
Есенин
было бы огромнейшим "понижением", что из созидателей Инонии он спустился бы до роли рядового устроителя РСФСР? Думаю — не понимал. В ту пору с наивной гордостью он воскликнул: "Мать моя родина! Я большевик".
"Пророческий" период кончился. Есенин стал смотреть не в будущее, а в настоящее.
Если бы его приняли в РКП, из этого бы не вышло ничего хорошего. Увлечение пролетариатом и пролетарской революцией оказалось непрочно. Раньше, чем многие другие, соблазненные дурманом военного коммунизма, он увидел, что дело не идет не только к Социализму с большой буквы, но даже и с самой маленькой. Понял, что на пути в Инонию большевики не попутчики. И вот, он бросает им горький и ядовитый упрек:
Веслами отрубленных рук Вы гребете в страну грядущего!
У него еще не хватает мужества признать, что Инония не состоялась и не состоится. Ему еще хочется надеяться, он вновь обращает все упования на деревню. Он пишет "Пугачева", а затем едет куда-то в деревню — прикоснуться к земле, занять у нее новых сил.
Деревня не оправдала надежд. Есенин увидел, что она не такова, каковой он ее воспел. Но по слабости человеческой он не захотел заметить внутренних, органических причин, по которым она и после "грозы и бури" не двинулась по пути к Инонии. Он валит вину на "город", на городскую культуру, которой большевики, по его мнению, отравляют деревянную Русь. Ему кажется, что виноват прибежавший из города автомобиль, трубящий в "погибельный рог". По какой-то иронии судьбы, только теперь, когда заводы и фабрики фактически остановились, он вдруг их заметил, и ему чудится, будто они слишком близко стали к деревне — и отравляют ее:
О, электрический восход, Ремней и труб глухая хватка, Се изб бревенчатый живот Трясет стальная лихорадка.
И промчавшийся поезд, за которым смешно и глупо гонится жеребенок, он проклинает:
Черт бы взял тебя, скверный гость! Наша песня с тобой не сживется. Жаль, что в детстве тебя не пришлось Утопить, как ведро в колодце.
62
Владислав Ходасевич
Хорошо им стоять и смотреть, Красить рты в жестяных поцелуях, Только мне, как псаломщику; петь Над родимой страной Аллилуйя. Оттого-то, в сентябрьскую скдень, На сухой и холодный суглинок, Головой размозжась о плетень Облилась кровью ягод рябина. Оттого-то вросла тужиль В переборы тальянки звонкой, И соломой пропахший мужик Захлебнулся лихой самогонкой.
Надвигающаяся власть города вызывает в нем безнадежность и озлобление:
Мир таинственный, мир мой древний, Ты, как ветер, затих и присел, Вот сдавили за шею деревню Каменные руки шоссе.
Он сравнивает себя, "последнего поэта деревни", с затравленным волком, который бросается на охотника:
Как и ты, я всегда наготове, И хоть слышу победный рожок, Но отпробует вражеской крови Мой последний смертельный прыжок.
Он вернулся в Москву в угнетенном состоянии. "Нет любви ни к деревне, ни к городу". Избы и дома ему одинаково не милы. Ему хочется стать бродягой:
Оттого, что в полях забулдыге Ветер громче поет, чем кому.
Он готов прикрыть свою скорбь юродством, чудачествами —
Оттого, что без этих чудачеств Я прожить на земле не могу.
Так пророк несбывшихся чудес превращается в юродивого, но это еще не последнее падение. Последнее наступило, когда Есенин загулял, запил. Ему чудится, что вся Россия запила с горя, оттого же, отчего и он сам: оттого, что не сбылись ее надежды на то, что "больше революции", "левее большевиков"; оттого, что былое она сгубила, а к тому, о чем мечтала, не приблизилась:
63
Есенин
Снова пьют здесь, дерутся и плачут Под гармоники желтую грусть. Проклинают свои неудачи, Вспоминают московскую Русь.
И я сам, опустясь головою, Заливаю глаза вином, Чтоб не видеть лицо роковое, Чтоб подумать хоть миг об ином.
Что-то злое во взорах безумных, Непокорное в громких речах. Жалко им тех дурашливых юных, Что сгубили свою жизнь сгоряча.
Где ж вы, те, что ушли далече? Ярко ль светят вам наши лучи? Гармонист спиртом сифилис лечит, Что в киргизских степях получил.
Нет, таких не подмять. Не рассеять. Бесшабашность им гнилью дана.
Ты Рассея моя... Рассея...
Азиатская сторона!
С этой гнилью, с городскими хулиганами, Есенину все же легче, нежели с благополучными мещанами советской России. Теперь ему стали мерзки большевики и те, кто с ними. Опостылили былые приятели, занявшие более или менее кровавые, но теплые места:
Я обманывать себя не стану, Залегла забота в сердце мглистом. Отчего прослыл я шарлатаном? Отчего прослыл я скандалистом?
Не злодей я, и не грабил лесом, Не расстреливал несчастных по темницам. Я всего лишь уличный повеса, Улыбающийся встречным лицам.
Средь людей я дружбы не имею. Я иному покорился царству. Каждому здесь кобелю на шею
64
Владислав Ходасевич
Я готов отдать мой лучший галстук.
К опозорившим себя- революционерам он нс пристал, а от родной деревни отстал.
Да! теперь решено! Без возврата Я покинул родные поля.
Я читаю стихи проституткам И с бандитами жарю спирт.
Я уж готов. Я робкий. Глянь на бутылок рать! Я собираю пробки Душу мою затыкать.
В литературе он примкнул к таким же кругам, к людям, которым терять нечего, к поэтическому босячеству. Есенина затащили в имажинизм, как затаскивали в кабак. Своим талантом он скрашивал выступления бездарных имажинистов, они питались за счет его имени, как кабацкая голь за счет загулявшего богата.
Падая все ниже, как будто нарочно стремясь удариться о самое дно, прикоснуться к последней грязи тогдашней Москвы, он женился. На этой полосе его жизни я не буду останавливаться подробно. Она слишком общеизвестна. Свадебная поездка Есенина и Дункан превратилась в хулиганское "турне" по Европе и Америке, закончившееся разводом. Есенин вернулся в Россию. Начался его последний период, характеризуемый быстрой сменой настроений.
Прежде всего, Есенин, по-вйдимому, захотел успокоиться и очиститься от налипшей грязи. Зазвучала в нем грустная примиренность, покорность судьбе — и мысли, конечно, сразу обратились к деревне:
Я усталым таким еще не был.
В эту серую морозь и слизь Мне приснилось рязанское небо И моя непутевая жизнь.
И во мне, вот по тем же законам, Умиряется бешеный пыл.
Но и все ж отношусь я с поклоном К тем полям, что когда-то любил.
65
Есенин
В те края, где я рос под кленом, Где резвился на желтой траве, Шлю привет воробьям и воронам, И рыдающей в ночь сове.
Я кричу им в весенние дали: "Птицы милые, в синюю дрожь Передайте, что я отскандалил..."
Он пишет глубоко задушевное "Письмо к матери":
Пишут мне, что ты, тая тревогу, Загрустила шибко обо мне. Что ты часто ходишь на дорогу В старомодном, ветхом шушуне.
И тебе в вечернем синем мраке Часто видится одно и то ж: Будто кто-то мне в кабацкой драке Саданул под сердце финский нож.
Не буди того, что отмечталось, Не волнуй того, что не сбылось, Слишком раннюю утрату и усталость Испытать мне в жизни привелось.
Наконец, он и в самом деле поехал в родную деревню, которой не видал много лет. Тут ждало его последнее разочарование — самое тяжкое, в сравнении с которым все бывшие раньше — ничто.
♦ ♦ ♦
Перед самой революцией, в декабре 1916 года, крестьянский поэт Александр Ширяевец, ныне тоже покойный, прислал мне свой сборник "Запевки", с просьбой высказать о нем мое мнение. Я прочел книжку и написал Ширяевцу, указав откровенно, что не понимаю, как могут "писатели из народа", знающие мужика лучше, чем мы, интеллигенты, изображать этого мужика каким-то сказочным добрым молодцем, вроде Чу рилы Пленковича, в шелковых лапотках. Ведь такой мужик, какого живописуют крестьянские поэты, — вряд ли
66
Владислав Ходасевич
когда и был, и уж во всяком случае, больше его нет и не будет. 7-го января 1917 года Ширяевец мне ответил таким письмом:
"Многоуважаемый Владислав Фелицианович!
Очень благодарен Вам за письмо Ваше. Напрасно думаете, что буду "гневаться" за высказанное Вами, наоборот, рад, что слышу искренние слова.
Скажу кое-что в свою защиту. Отлично знаю, что такого народа, о каком поют Клюев, Клычков, Есенин и я, скоро не будет, но не потому ли он и так дорого нам, что его скоро, не будет?... И что прекраснее: прежний Чурила в шелковых лапотках, с припевками, да присказками, или нынешнего дня Чурила, в американских щиблетах, с Карлом Марксом или "Летописью" в руках, захлебывающийся от открываемых там истин?... Ей-Богу, прежний мне милее!... Знаю, что там, где были русалочьи омуты, скоро поставят купальни для лиц обоего пола, со всеми удобствами, но мне все же милее омуты, а не купальни... Ведь, не так-то легко расстаться с тем, чем жили мы несколько веков! Да и как не уйти в старину от теперешней неразберихи, ото всех этих истерических воплей, называемых торжественно "лозунгами".'.. Пусть уж о прелестях современности пишет Брюсов, а я поищу Жар-Птицу, пойду к тургеневским усадьбам, несмотря на то, что в этих самых усадьбах предков моих били смертным боем. Ну, как не очароваться такими картинками?...
И этого не будет! Придет предприимчивый человек и построит (уничтожив мельницу) какой-нибудь "Гранд-отель", а потом тут вырастет город с фабричными трубами... И сейчас уж у лазоревого плеса сидит стриженая курсистка, или с Вейнингером в руках, или с "Ключами счастья".
Извините, что отвлекаюсь, Владислав Фелицианович. Может быть, чушь несу я страшную, это все потому, что не люблю я современности окаянной, уничтожившей сказку, а без сказки какое житье на свете?...
Очень ценны мысли Ваши, и согласен я с ними, но пока потопчусь на старом месте, около Мельниковой дочери, а не стриженой курсистки. О современном, о будущем пусть поют более сильные голоса, мой слаб для этого"...
Когда Ширяевец мне писал: "Отлично знаю, что такого народа, о каком поют Клюев, Клычков, Есенин и я, скоро не будет", — знал ли он, что в действительности не только скоро не будет, а уже нет, а вернее, совершенно такого былинно-песенного "народа" никогда и не было? Думаю, знал, но старался эту мысль гнать от себя: жил верою в идеального мужика, в "сказку", "а без сказки какое житье на свете?"
Ширяевец не напрасно упомянул Есенина: весь пафос есенинской поэзии был основан на вере в этот воображаемый "народ". И Есенин
(Далее следует полностью стихотворение С. Клычкова "Мельница в лесу", которое опускаю. В.Х).
Конец письма опускаю: он нс имеет отношения к данной теме. В.Х.
67
Есенин , жил "в сказке", лучшей страницей которой была Инония, светлый град, воздвигнутый мужиком.
Первый удар мечте нанесен был еще до женитьбы Есенина. Но мы уже видели, что тогда Есенин не отважился признать правду: все несоответствие между мечтой и действительностью он не только свалил на вторжение города в жизнь деревни, но и продолжал верить, будто это вторжение лишь механично и ничего не меняет в сущности деревни. Ему даже мерещилось, что придет пора, — деревня захочет и сумеет за себя постоять. Теперь, после долгого отсутствия, вновь приехав в деревню, Есенин увидел всю правду. "Вновь посетив родимые места", он с ужасом замечает:
Какое множество открытий За мною следовало по пятам!
Сперва он не узнает местности. Потом, не сразу находит дом матери. Потом, встретив прохожего, не узнаете нем родного деда, того самого, которого он некогда так ясно себе представлял сидящим в раю "под маврикийским дубом". Потом узнает, что сестры стали комсомолками, что "на церкви комиссарснял крест". Пришли домой — он видит: "на стенке календарный Ленин". И вот, —
Чем мать и дед грустней и безнадежней, Тем веселей сестры смеется рот.
Сестра же, "раскрыв, как Библию, пузатый "Капитал", —"разводит" ему "о Марксе, Энгельсе":
Ни при какой погоде Я этих книг, конечно, не читал.
И слушая сестрины речи, он вспоминает, как еще при его приближении к дому —
По-байроновски, наша собачонка Меня встречает лаем у ворот.
Как видим, дед и мать, безнадежно глядящие на сестер, представляются Есенину последними носителями мужицкой правды: Есенин утешается тем, что хоть в прошлом — эта правда все же существовала. Но в стихотворении "Русь советская", получившем такую широкую известность, Есенин идет еще дальше: он прямо говорит, что ни в чьих глазах не находит себе приюта, — ни у молодых, ни даже у стариков. Той Руси деревянной, из которой должна была возникнуть Инония, — нет. Есть — грубая, жестокая, пошлая "Русьсоветская", распевающая "агитки Бедного Демьяна". И Есенину впервые является мысль о том, что не только нет, но, может быть, никогда и не было той Руси, о
68
Владислав Ходасевич
которой он пел, что его вера в свое посланничество от "народа"— была заблуждением:
Вот так страна! Какого ж я рожна Орал в стихах, что я с народом дружен? Моя поэзия здесь больше не нужна, Да и, пожалуй, сам я тоже здесь не нужен.
Он прощается с деревней, обещая смиренно "принять" действительность, как она есть. Теперь кончены не только мечты об Инонии (это случилось раньше) — теперь оказалось, что Инонии неоткуда было и взяться: мечтой оказалась сама идеальная, избяная Русь.
Но смирение Есенина оказалось непрочно. Вернувшись в Москву, глубоко погрузясь в нэповское болото (за границу уехал он в самом начале нэпа), ощутив всю позорную разницу между большевистскими лозунгами и советской действительностью даже в городе, — Есенин впал в злобу. Он снова запил, и его пьяные скандалы сперва приняли форму антисемитских выходок. Тут отчасти заговорила в нем старая закваска, и злоба Есенина вылилась в самой грубой и примитивной форме. Он (и Клычков, принимавший участие в этих скандалах), были привлечены к общественному суду, который состоялся в так называемом "Доме печати". О бестактности и унизительности, которыми сопровождался суд, сейчас рассказывать преждевременно8. Есенина и Клычкова "простили". Тогда начались кабацкие выступления характера антисоветского. Один из судей, Андрей Соболь, впоследствии тоже покончивший с собой, рассказывал мне в начале 1925 г., в Италии, что так "крыть" большевиков, как это публично делал Есенин, не могло и в голову придти никому в советской России; всякий, сказавший десятуюдолю того, что говорил Есенин, давно был бы расстрелян. Относительно же Есенина был только отдан в 1924 году приказ по милиции — доставлять в участок для вытрезвления и отпускать, не давая делу дальнейшего хода. Вскоре все милиционеры центральных участков знали Есенина в лицо. Конечно, приказ был отдан не из любви к Есенину, и не в заботах о судьбе русских писателей, а из соображений престижа: не хотели подчеркивать и официально признавать "расхождения" между "рабоче-крестьянской" властью и поэтом, имевшим репутацию крестьянского.
Однако, и скандалы сменились другими настроениями. Есенин пытался ездить, побывал на Кавказе, написал о нем цикл стихов, но это не дало облегчения. Как бывало и раньше, захотел он "повернуть к родному краю". Снова пытался смириться: отказавшись и от Инонии, и от Руси, принять и полюбить Союз Советских Республик, каков он есть. Он добросовестно даже засел за библию СССР, за Марксов "Капитал", — и не выдержал, бросил. Пробовал уйти в личную жизнь, но и здесь, видимо, не нашел опоры. Чуть ли нс каждое его стихотворение с некоторых пор стало кончаться предсказанием близкой смерти. Наконец, он сделал последний, действенный вывод из тех стихов, кото-
69
Есенин
рыс написал давно, когда правда о нссостоявшсйся Инонии только еще начинала ему открываться:
— Друг мой, друг мой! Прозревшие всхуннс „ Закрывает одна лишь смерть.	О'
Есенин прозрел окончательно, но видеть тот, что творится вокруг, нс хотел. Ему оставалось одно — умереть.
♦ ♦ ♦
История Есенина есть история заблуждений. Идеальной мужицкой Руси, в которую верил он, нс было. Грядущая Инония, которая должна была сойти с неба на эту Русь, — не сошла и сойти не могла. Он поверил, что большевистская революция есть путь к тому, что "больше революции", а она оказалась путем к последней мерзости — к нэпу. Он думал, что верует во Христа, а н действительности не веровал, но, отрекаясь от Него и кощунствуя, пережил всю муку и боль, как если бы веровал в самом деле. Он отрекся от Бога но имя любви к человеку, а человек только и сделал, что снял кресте церкви да повесил Ленина вместо иконы и развернул Маркса, как Библию.
И, однако, сверх всех заблуждений и всех жизненных падений Есенина остается что-то, что глубоко привлекает к нему. Точносквозь все эти заблуждения проходит какая-то огромная, драгоценная правда. Что же привлекает к Есенину и какая это правда? Думаю, ответ ясен. Прекрасно и благородно в Есенине то, что он был бесконечно правдив в своем творчестве и пред своею совестью, что во всем доходил до конца, что нс побоялся сознать ошибки, приняв на себя и ю, на что соблазняли его другие, — и за gee захотел расплатиться ценой страшной. Правда же его — любовь к родине, пусть незрячая, но великая, Ес исповедовал он даже в облике хулигана:
Я люблю родину, Я очень люблю родину!
Горе его было в том, что он нс сумел назвать ее: он воспевал и бревенчатую Русь, и мужицкую Руссию, и социалистическую Мнению, и азиатскую Расою, пытался принять даже СССР, — одно лишь верное имя нс пришло ему на уста: Россия. В том и было его главное заблуждение, незлая воля, а горькая ошибка. Тут и завязка и развязка его трагедии.
Февраль 1926 г.
ГРИГОРИИ ЗАБЕЖИНСКИИ
О ТВОРЧЕСТВЕ И ЛИЧНОСТИ СЕРГЕЯ ЕСЕНИНА
"Кудрявому и разбойному" поэту минуло бы в этом году 65 лет, солидный возраст отставок и пенсий, если бы в тридцатилетием возрасте он не перерезал себе вен и, не видя быстрого прихода смерти от кровоизлияния, с привычным ему нетерпением, не повесился бы.
Не будем гадать, что было бы, если бы... Он не первый и не последний из русских поэтов, загубленных или загубивших себя. Некоторые из наших поэтов и критиков думают, что время настоящего суда над этим самородком еще не пришло, тем более мы, старшие, знавшие его сколько-нибудь, обязаны поделиться с читателями и, кто знает, возможно и с будущими своевременными судьями, своими воспоминаниями и мыслями об этом оригинальнейшем человеке и поэте.
По мере своих сил, я хотел бы разобраться в моих личных впечатлениях о Есенине и его поэзии. Я встречал Есенина в жизни, а также беседовал о нем неоднократно с нашим общим другом — С. Клычковым.
Первая моя встреча с Есениным произошла в Москве в 1911 году1. Он произвел на меня тогда неизгладимое впечатление. Трудно было тогда предвидеть, что через три года этому мальчику удастся заручиться в Петербурге покровительством старого скептика Сологуба, который, хотя и "прощупал под бархатной шкуркой" юноши дерзость, самоуверенность и хвастливость, все же способствовал его продвижению. Не могло и присниться мне тогда, что "душка Есенин" рискнет пробраться с черного хода и представиться последней русской царице и преподнести ей стихи, как новоявленной державной Фелице. Нелегко было представить себе и то, что через несколько лет после этого, при "коммунистическом" режиме, он сделается настолько популярным, что рискнет возглавить новую литературную школу, сблизившись с Городецким, Рюриком Ивнеым и другими поэтами. Но не буду забегать вперед.
В 1911 году я жил в Козицком переулке, моим завсегдатаем еще с 1906 года, со времен воскресников в студии скульптора Крахта на Пресне, был поэт Сергей Клычков2. Об этом кружке я уже писал; о нем в своей автобиографии упоминает Борис Пастернак, но о более позднем периоде, когда я уже был отвлечен от кружковцев адвокатской практикой. В 1906 — 1908 годах ведущую роль в кружке играли редко бывавший Андрей Белый и неизменно присутствовавший и хлопотливый Эллис (известный переводчик Бодлера) — Лев Львович Кобылинский, с горящими глазами и кровавыми губами.
Однажды на собрании Клычков шепнул мне, что из деревни при
71
О творчестве и личности Сергея Есенина________________
ехал шестнадцатилетний "гениальный поэт", которого он хочет привести ко мне, чтобы решить, стоит ли его рекомендовать Крахту. Я охотно согласился.
Мы пригласили еще несколько поэтов. Белокурый мальчик явился последним, держал себя независимо, охотно согласился читать свои стихщ которые поразили нас самобытностью и свежестью голоса, музыкальностью ритмов и рифм и "заухабистым" темпераментом. Когда кто-то из присутствующих посоветовал ему подучиться у Клюева, Сережа экспромтом разразился эпиграммой, которая потрясла всех нас, а незадачливого ментора прибила к земле. Я нигде в печати не нашел этой эпиграммы, а память сохранила только последние две строки, но и их жгучей остроты и метафоричности достаточно для такого отрока:
Так мельница, крылом махая, С земли не может улететь.3
Впрочем, не мешает тут же оговориться, что впоследствии Есенин то возносил Клюева до небес, то вновь поносил его; и в том и в другом случае он пользовался у Клюева взаимностью4.
Когда появились в свет "Триптих" и "Голубень1', нам казалось,что Есенин на наших глазах вырастает в могучий самородный талант, озаренный временами искрами гениальности. У нас с Клычковым было ощущение, что он преисполнен верой Алеши Карамазова, одарен мягкой женственной душой, что он бредет по деревенским садам, перед избами, пахнущими мятой и ладаном, нежной поступью инока, может быть, близкого по характеру тому самому русскому монаху, в душу которого вселился Райнер Мария Рильке, когда писал свой "Часослов".
В этот период Есенин еще был далек от шума и грома нашей эпохи, и нам казалось, что он клевещет на себя, когда пишет:
Кудрявый и веселый, Такой разбойный я.
Дальнейшая его судьба, однако, показала, что он знал себя лучше, чем мы его.
Вот как писал Есенин до его роковой встречи с имажинистами:
Манит ночлег, недалеко от хаты, Укропом вялым пахнет огород, На грядки серые капусты волноватой Рожок луны по каплям масло льет...
В дорогу дальнюю, ни к битве, ни к покою Влекут меня незримые следы, Погаснет день, мелькнув пятой златою, 9 Ив короб лет улягутся труды...
72
Григорий Забежинский
Это просто и задушевно. Но вот поэтическое мастерство Есенина начинает подыматься к апогею:
Зреет час преображенья; Он сойдет, наш светлый гость, Из распятого терпенья Вынуть выржавленный гвоздь...
Славлю тебя, голубая, Звездами вбитая высь.
Снова до отчего рая Руки мои поднялись.
Вижу вас, злачные нивы, С стадом буланых коней. С дудкой пастушеской в ивах Бродит апостол Андрей.
И, полная боли и гнева, Там, на окрайне села, Мати Пречистая Дева Розгой стегает осла...
А впереди их лебедь, В глазах, как роща, грусть. Не ты ль так плачешь в небе, Отчалившаяся Русь?
Господи, я верую!.. Но введи в свой рай Дождевыми стрелами Мой пронзенный край.
За горой нехоженой, В синеве долин, Снова мне, о Боже мой, Предстоит Твой Сын...
О, Русь, Приснодева, Поправшая смерть! Из звездного чрева Сошла ты на твердь...
Сколько очаровательного лиризма, свежих самобытных образов,
73
О творчестве и личности Сергея Есенина
как музыкальны ритмы, сколько оригинальных рифм и аллитераций, которые в 1920 году еще не были так избиты, как теперь! Фигуры и тропы сверкают символическими озарениями. Перед тем, как перейти к кощунственным стихам "Инонии", процитируем еще:
О, Саваофе!
Покровом твоих рек и озер
Прикрой Сына!
Под ивой бьют Его вой И голгофят снега твои. О ланиту дождей Преломи
Лезвие заката...
Трубами вьюг Возвести языки.
Но не в суд или во осуждение...
После религиозно-созерцательного периода наступает экстатический, может быть в предчувствии победы Октября, героический, период кощунственного богоборчества, отраженный особенно ярко в "Инонии"; эту поэму особенно восхваляли критики по обе стороны железного занавеса. Как повелось у многих поэтов от Горация до Северянина, Есенин примешивает к своему доморощенному кощунству и сугубое самовозвеличение:
Не устрашуся гибели, Ни копий, ни стрел дождей. Так говорит по Библии Пророк Есенин Сергей...
Я иное узрел пришесткие, Где не пляшет над правдой смерть, Как овцу от поганой шерсти, я Остригу голубую твердь...
Проклинаю я дыхание Китежа И все лощины его дорог...
Все молитвы в твоем часослове я
Проклюю своим клювом слов...
Время мое приспело, Не страшен мне лязг кнута. Тело, Христово тело Выплевываю изо рта...
74
Григорий Забежинский
Протянусь до незримого города, Млечный прокушу покров. Даже Богу я выщиплю бороду Оскалом моих зубов...
Проклинаю тебя я, Радонеж, Твои пятки и все следы...
Ныне ж бури воловьим голосом Я кричу, сняв с Христа штаны, Мойте руки свои и волосы Из лоханки второй луны...
Этих цитат вы не найдете в причесанных изданиях Есенина, там больше пристойные стихи типа — "Пойду в скуфье смиренным иноком", или —
Счастлив, кто жизнь свою украсил Бродяжной сумкой и сумой...
Увы! Ни пророком, ни даже лжепророком Есенин не стал; вместо этого он стал имажинистом; вместо скуфьи завел себе фрак и цилиндр, вместо Богородицы воспел Айседору Дункан и с ней полетел э широкий свет не с бродяжьей сумкой, а с шикарными чемоданами... Однако, ни в богоборчестве, ни в имажинизме Есенин удовлетворения не получил: насколько я понимаю, он довольно рано почувствовал, что бессилен выявить себя в этом стиле. Иначе незачем было бы ему надуваться, вроде крыловской лягушки:
До Египта раскорячу ноги, Раскую с вас подковы мук, В оба полюса снсжнорогис Вопьюся клещами рук.
Такие гиперболические потуги были тогда (да нс совсем вывелись и до сих пор) в моде; девизы "догнать, перегнать, переплюнуть, перекричать" висели в воздухе, да и перепить собутыльников считалось за честь. В этом последнем смысле Есенин докатился до чертиков.
Вспоминаю свою последнюю встречу с ним в Берлине (1922 — 23). Я уже был тогда эмигрантом и работал в редакции "Русского универсального издательства". Вспомнил ли Есенин наши встречи с Клычковым или он попал случайно, либо по указанию Кусикова, в лучший "Книжный салон" РУ И на Мартин Лютер-штрассе, вблизи двух злачных мест ("Скала" и ресторан Хорхера) — неудобно было мне об этом спросить, но он явился к нам вместе с Айседорой Дункан и с Кусико-вым через несколько часов после приезда в Берлин и бурно меня приветствовал, рассказал, что они остановились в гостинице "Адлон"
75
О творчестве и личности Сергея Есенина________________________
на Унтер ден Линден.5 Я очень удивился, потому что это была самая шикарная и самая дорогая гостиница в столице. На обычный вопрос издателей — “надjчем вы теперь работаете?” — Есенин ответил,что заканчивает большую поэму "Пугачев”, Узнав, что поэт останется в Берлине несколько недель, я предложил моим коллегам попробовать получить эту рукопись для нашего издательства. Предложение было сделано и к моему удовольствию принято под условием — вести переговоры с Кусиковым: сам Есенин в Берлине беспросыпно пьянствовал и избегал встреч.
Для редакторов РУ И, только за год до того приехавших из Москвы, имя Есенина звучало не менее громко, чем имя Р.М. Рильке, Стефана Георге и Гофмансталя, которых они издавали в серии "Всемирный Пантеон", тиражом а 5000 экземпляров. Естественно, что они читали "Пугачева” только для очистки совести; никому из них и в голову не могло прийти возражать против издания этой поэмы. В спешном порядке ее набрали и напечатали отдельным изданием (вне серий) .6 Эта книга, как и последовавшее затем ленинградское издание, долго была библиографической редкостью, — этим можно объяснить,что Георгий Иванов, в 1950 году предпославший "Стихотворениям” Есенина (255 страниц) свое вступление в 30 страниц, даже не упомянул о "Пугачеве", хотя и включил в книгу отрывки из других поэм Есенина.
Поэма "Пугачев” заслуживает особого внимания, она представляет собой большой интерес для оценки творчества Есенина, потому что она сочетает, я бы сказал, в какой-то степени сплавляет в себе три из многочисленных ликов Есенина.
Ни в квази-библейском стиле, ни в революционном словотворчестве, ни в проповеди новой веры не чувствуется в стихах Есенина никакого приспособления: все льется, как монолитный водопад; но не Пушкина, носителя гармонии, напоминает Есенин. По обилию противоречий он напоминает "мутатис мутандис" другого русского полугения, в совершенно другой области: есть какой-то отзвук бердяевского метания между религией и "Русской идеей”. Тот тоже был искренен в каждой из своих противоречивых личин. Ни тот, ни другой не притворялись. Есенин так же искренне, может быть, восхвалял царицу, как впоследствии "новую веру” и свое человекобожество:
Кто-то с новой верой Без креста, без мук, Натянул на небе Радугу, как лук.
Радуйся, Сионе, Проливай свой свет! Новый в небосклоне Вызрел Назарет.
76
Григорий Забежинский
Новый на кобыле Едет к миру Спас. Наша вера — в силе, Наша правда — в нас!
Грусть ты или радость теплишь?
Иль к безумью правишь бег?
Помоги мне сердцем вешним Долюбить твой вешний снег.
Дай ты мне зарю на дровни, Ветку вербы на узду.
Может быть, к вратам Господним Сам себя я приведу.
По тебе молюсь я' Из мужицких мест, Из прозревшей Руссии Он несет свой крест.
Каким бы антибольшевиком вы ни были, вам трудно не умилиться, читая задушевные молитвы раба божия Сергея.
Но и это не последнее исповедание его веры. Мысль о какой-то высшей, нездешней, может быть, загробной жизни не покидает поэта. И в этом чаянии по-своему чувствуемой жизни будущего века он тоже не похож ни на православных, ни на атеистов, да и вообще ни на кого, какой-то свой, особенный... Начинаешь даже сомневаться, да стал ли он подлинно кощунственным богоборцем, да не таится ли у него там где-то в глубине другое нутро, в котором все еще теплится вера... Но в кого? Во что?
Но пред тайной острова безначальных сил Нет за ним апостола, нет учеников...
Там, где вечно зреет тайна, Есть нездешние поля.
Только гость я, гость случайный На полях твоих, земля...
Не тобой я поцелован, Не с тобой мой связан рок. Новый путь мне уготован От захода на восток...
Проследить влияние алкоголя на жизнь, творчество и самоволь
77
О творчестве и личности Сергея Есенина____________________
ный уход из жизни Есенина, поэта и человека, — задача очень деликатная; думается, что нам, критикам, даже если мы и сами поэты, это еще не по силам. Нужно для этого быть не только знатоком и ценителем поэзии, нужно чувствовать ее еще сердцем, нет! больше — каким-то шестым чувством.
Не по силам это и Фрейду, Адлеру, Юнгу, разгадать тайну этого и. умудренного будто старца, и одновременно здорового мальчика и отрока, цветущего юноши, которого им никогда не удалось бы загипнотизировать, соблазнить своим психоанализом с его "рефлексами", испортившими всю красоту золотых легенд мифологии. Может быть, интуиция, в том виде, как ее понимает Бергсон, или такой психопатолог, как Карл Ясперс, клинический анализ которого углубляет широчайшая философская подготовка, приведшая его к религиозному экзистенциализму, могла бы помочь наиболее тонкому и чуткому из нас.
Чувствуется, однако, что большинство гиперболических кощунств написаны были Есениным в состоянии крайнего опьянения, доводившего его часто до безумия...7 Но почему же он не сжигал этого, протрезвившись? Это тоже сложный вопрос. Во-первых, из приведенного эпизода с продажей "Пугачева" Русскому универсальному издательству видно,что Есенин неделями не протрезвлялся, а сдача в печать его произведений шла своим чередом. А что попало в печать, того уже не сожжешь. Во-вторых, не надо забывать, что имажинистическое окружение подхватывало на лету все эти кощунственные стихи с таким восторженным одобрением, что у молодого Есенина кружилась голова. Не надо забывать, что как бы ни был обаятелен в минуты просветления образ юноши Есенина, как бы меток и проницателен ни был его творческий дар, он был окружен группой оригинальничающих поэтов, из которых талантливым был, кроме него, один лишь Городецкий. Кто теперь читает Мариенгофа и Шершеневича? А от вечно чихающего Рюрика Ивнева только и останется блестящая карикатура, написанная с него Георгием Ивановым.
Имажинистический образ Есенина представляется мне "имажем" пьяного чудовища, отраженным в кривом зеркале его собственного стакана. Вспоминается характеристика Есенина, данная сорок лет тому назад Федором Ивановым (увы! давно забытым), который выпустил в том же РУ издательстве книгу "Красный Парнас" (1922) :8
"В пророчестве — всегда что-то обжигающее, суровое и действенное. Пророки — разрушители и фанатики. Единое паса ющая правда — их кормчий. Они не жалостливы, не знают сомнения. Тихая вера чужда им, как и грустное раздумье, столь присущее Есенину, претендующему на роль Иезагудиила наших дней... Мягкий, женственный, весь в ладанности церковной, в мерцании вечерних свечей, тихой поступью монашки идет он по дороге русской литературы... От послушания к богоборчеству. Это не его тема... Услад-ность Есенина именно в этой мечте о светлорожденном Китеже. В
78
Григорий Забежинский
"Триптихе" та же тема, что и в "Инонии", но иной подход. В "Инонии" — наигранное богоборчество. В "Триптихе" — ни гнева, ни злобы. Только благостная грусть, вечерняя молитва о чаемом преображении..."
Прав Федор Иванов: Есенину только чудится (и то, вероятно, в пьяном виде), что он пророк-аскет. В этом вскоре убедился и сам Есенин, впав в отчаянную неудовлетворенность своими "пророчествами", отравившими его стихи:
Есть несчастье в мире этом,
Когда чувства, как с крыш воробьи, То несчастье — родиться поэтом И своих же стихов не любить.
Как разрешалась эта неудовлетворенность, всем нам известно только в грубых чертах; что же касается деталей, то все, писавшие о Есенине, расходились в их описании: некоторые винили политический строй, некоторые алкоголизм поэта, некоторые скрытую враждебность и завистливость его ближайшего окружения. Чтобы иллюстрировать последнее, необходимо вернуться к взаимоотношениям между Клюевым и Есениным.
Даже перед самым самоубийством Есенин побежал к своему старшему другу, который его "на руках носил", и тут существуют две противоположные версии по поводу того, как Клюев принял своего "жаворонка". Георгий Иванов пишет:
"Поздновечером в день самоубийства Есенин наожиданно пришел именно к Клюеву. Отношения их давно уже испортились, и они почти не встречались... Вид Есенина был страшен. Перепугавшийся Клюев, по-стариковски лепеча, — "Уходи, уходи, Сереженька, я тебя боюсь..." — поспешил выпроводить своего бывшего друга в декабрьскую петербургскую ночь".
От Клюева Есенин поехал к себе в гостиницу, где и совершил свое двойное самоубийство.
Борис Филиппов в своей блестяще выполненной работе —"Николай Клюев. Полное собрание сочинений" ), на 91-ой странице первого тома недоумевает, откуда Г. Иванов почерпнул эти сведения и приводит выдержки из воспоминаний Устинова, сводящиеся в общих чертах к тому, что Клюев рыдал навзрыд, как плачеи в северных деревнях, над гробом Есенина, и не только в известной поэме "Плач о Сергее Есенине", опубликованной в N 311 вечерней "Красной газеты" и отдельным изданием в 1927 году, но и в жизни. Но одно дело рыдать и писать стихи, а другое протянуть утешающую руку и удержать сынов-
Издательство имени Чехова, Нью-Йорк, 1954 г., два тома.
79
О творчестве и личности Сергея Есенина
нюю от акта последнего отчаяния, а не выпроводить его. Когда Георгий Иванов читал:
Помяни, чертушко, Есенина... Как гнездо касатка, лепил я твою душеньку...
он мог бы сказать: "Плохо вылепил..."
По поводу таких противоречий в свидетельских показаниях могут многое рассказать старые юристы, наслушавшиеся в уголовных процессах множество подобных "свидетелей-очевидцев", видевших одинаковые события разными глазами. Разумеется, у каждого человека память работает по-своему и даже при его собственном желании оставаться объективным, события преломляются в его мозгу по-разному, в зависимости от его собственного житейского опыта, его вкусов, симпатий, моральных устоев, убеждений или предрассудков. И подсознание, действуя в зависимости от всего этого, мешало, вероятно, Устинову, а вслед за ним и Филиппову допустить, что прославляемый ими талантливый, плодовитый и самобытный поэт мог быть трусом и позером и разыгрывать в течение всей своей жизни навязанную им самим себе роль, для которой, кстати, требовался грим и костюм ямщика, как для молодого Маяковского желтая кофта и театральный грим. Свидетели не хотят видеть, что эти два друга-врага в течение всей жизни преувеличивали в своих стихах и свою горячую любовь друг к другу, и свою лютую зависть-вражду. Мученическая смерть одного и самоубийство второго примиряют нас со всеми их недостатками: оба они были большими поэтами, а мы, слава Богу, не психоаналитики и не суровые моралисты двух крайних лагерей.
Если нужно еще одно второстепенное "свидетельское противоречие": у меня в Берлине создалось впечатление, что адъютантом Есенина был Кусиков, потому что я встречал Есенина только в Москве и в Берлине, — между тем Георгий Иванов, знавший Есенина дольше меня по Петрограду, рассказывает, что адъютантом его был поэт Рюрик Ивнев.
Мнение, что Есенин является такой же жертвой большевистского строя, как Клюев, Клычков, Орешин и другие крестьянские поэты, если и имеет какую-то долю правды, то очень незначительную: Есенин по самой натуре своей не мог ужиться ни с каким строем, за исключением разве, к счастью мало испытанного в истории человеческого общежития, проповедуемого анархистами-индивидуалистами. Его к тому же, видимо, подстерегала белая горячка, и кто знает, не был ли акт самоубийства в тридцать лет и в зените творческих сил первым припадком этой болезни? Нельзя также забывать, что в свои светлые, т.е. трезвые момент?*, Есенин отличался необычайной покладистостью, даже приспособляемостью. За примерами далеко ходить не приходится: сначала царица и честное иночество, а потом "новая эра" и богоборчество: к советской власти он подладился литературно и привык житейски не меньше, чем к предшествующим режимам, т.е. в силу необходимости.
80
Григорий Забежинский
Может быть, при другом режиме Есенин и прожил бы несколько дольше, может быть, все произошло бы иначе, но чтобы он спокойно прожил до глубокой старости, как его дед, чтобы он дожил до гармонического созревания подаренных ему природой духовных ценностей, чтобы он спокойно и уверенно вырос из своих детских болезней, до искреннего покаяния в своих заблуждениях и грехах, — я, грешным делом, представить себе не могу. Труднее всего Есенину было бы жить при нормальном конституционно демократическом режиме.
Даже в предсмертном, написанном уже кровью из перерезанных вен, стихотворении, он в первой строфе склонен к "встрече впереди", но тут же спохватывается и заканчивает с нигилистическим перцем:
...без руки, без слова
Не грусти и не печаль бровей,— В этой жизни умирать не ново, Но и жить, конечно, не новей.
В подтверждение этих слов рекомендую читателю прочесть "Исповедь хулигана" и сравнить ее с какой-нибудь исповедью большого писателя в порыве к духовному росту, хотя бы исповедь Белинского, — и он увидит, что в ней нет не только исповеди, а даже и зеркального зрака в свою душу, никаких элементов проникновенного "познай самого себя", кроме разве и без того ясного всем окружающим, что поэту "осыпает мозги алкоголь". ...В остальном — шатания между желанием стать "...настоящим", а не сводным сыном — в великих штатах СССР" и гомерически-анархическим хвастовством: "Другую явил я отвагу — Был первый в стране дезертир..."
Таков Есенин, многоликий, противоречивый, грешный, пьяный и все же близкий и дорогой русскому сердцу, какой-то свой, настоящий, хорошо загримированный от природы, а потому в гриме не нуждающийся, умеющий носить не только сермягу с картузом, но и фрак с цилиндром, словом, совмещающий в себе в причудливых дозах черты всех трех братьев Карамазовых, а не одного Алеши, как это думал алешеобразный Федор Иванов в 1922 году.
1960
ЗИНАИДА. ГИППИУС
СУДЬБА ЕСЕНИНЫХ
Фото 1898 г.
А.А. Блок имел тяготение к поэтам ”из народа". Зачастую приходил ко мне со стихотворениями "из глубины России". Кажется, первый из таких поэтов, и заводчик остальных, — был Клюев.1
С Клюевым Блок долго возился, долго переписывался перед его появлением на петербургском горизонте. Потом, когда Клюев, во второй или третий свой приезд, преобразился и чуть не в смокинге стал посещать "Бродячую собаку", — Блок значительно к нему охладел. Но во время войны Клюев появился опять в армяке, в валенках, и в сопутствии "ученика" (или "архангела", как его называли) так же одетого, с высоким крючком посоха в руке. Клюев в этом образе с кафедры Религиозно-философского общества призывал тогда всех "в истинную русскую церковь — зеленую, лесную", и закончил речь поэмой, не из удачных.
Впрочем, о Клюеве, человеке довольно сложного типа, я упоминаю лишь кстати: это он выискал Есенина и, выражаясь по-современному, "поставил его в контакт" с Блоком.
82
Зинаида Гиппиус
Не помню подробностей и не настаиваю на них. Но я хорошо помню темноватый день, воскресенье, когда в нашей длинной столовой появился молодой рязанский парень, новый поэт "из народа", — Сергей Есенин.
В годы 15—16 мои "воскресенья" были очень многолюдны. Собирались не "знаменитости"; фактически преобладала самая зеленая молодежь, от 14 лет и выше... (попадались люди и много выше). От количества стихов иной раз душновато: все — "творцы", все рвутся читать свои произведения... Приходилось сдерживать поток.
Не знаю, кто привел Есенина, может быть его просто прислал Блок (он часто это делал). Во всяком случае, это было очень скоро после первого въезда Есенина в роковдй для него Петербург: через день-два, не больше.2 Рассказывал, не то с наивностью, не то с хитринкой деревенского мальчишки, как он прямо с Николаевского вокзала отправился к Блоку, а Блок-то, оказывается, еще спит... "со вчерашнего, будто”; он, Есенин, будто, "эдакого за Блоком не думал..."
У нас, впрочем, сразу создалось впечатление, что этот парень, хоть в Петербурге еще ничего не видал, но у себя, в деревне, уж видал всякие виды.
Ему лет 18. Крепкий, среднего роста. Сидит за стаканом чая немножко по-мужицки, ссутулясь; лицо обыкновенное, скорее приятное; низколобый, нос "пипочкой", а монгольские глаза чуть косят. Волосы светлые, подстрижены по-деревенски, да и одет он еще в свой "дорожный" костюм: синяя косоворотка, не пиджак — а "спинжак", высокие сапоги.
Народу было мало, когда он заявился. Вновь приходившим мы его тотчас рекомендовали; особенного стеснения в нем не замечалось. Держал себя со скромностью, стихи читал, когда его просили, — охотно, но не много, не навязчиво: три-четыре стихотворения. Они были недурны, хотя еще с сильным клюевским налетом, и мы их в меру похвалили. Ему, как будто, эта мера показалась недостаточной. Затаенная мысль о своей "необыкновенности" уже имелась, вероятно: эти, мол, пока не знают, ну да мы им покажем...
Понемногу Есенин оживляется. За столом теперь так тесно, что места не хватает. Писатель, тоже "из народа", совсем не юный (но, увы, не "знаменитый"), присоединился к Есенину, вовлек его в разговор о деревне, — чуть ли не оказались они земляками. В молодом Есенине много еще было мужицко-детского и не развернувшейся удали — тоже ребяческой. Кончилось тем, что "стихотворство" было забыто, и молодой рязанец, — уже не в столовой, а в дальней комнате, куда мы всем обществом перекочевали, — во весь голос принялся нам распевать "ихние" деревенские частушки.
И надо сказать — это было хорошо. Удивительно шли — и распевность, и подчас нелепые, а то и нелепо-охальные слова — к этому парню в "спинжаке”, что стоял перед нами, у углу, под целой стеной книг в темных переплетах. Книги-то, положим, оставались ему и
83
Судьба Есениных ___________________________________________
частушкам — чужими; но частушки, со своей какой-то и безмерной — и короткой, грубой удалью, и орущий их парень в кубовой рубахе, решительно сливались в одно.
Странная гармония. Когда я говорю "удаль" — я не хочу сказать "сила". Русская удаль есть часто великое русское бессилие.
А затем Есенин пропал ...если не с горизонта нашего, то из нашего дома.
Его закружила, завертела, захватила группа тогдашних "пейзани-стов" (как мы с Блоком их называли). Во главе стоял Сергей Городецкий. Он, кажется, увидел в Есенине того удалого, "стихийного" парня, которого напрасно вымучивал из себя во дни юности. С летами он поутих, а к войне вся "стихийность" Городецкого вылилась в "патриотический пейзанизм".
Есенин стал со своей компанией являться всюду (не исключая и Религиозно-философского общества) в совершенно особом виде: в голубой шелковой рубашке с золотым пояском, с расчесанными, ровно подвитыми кудрями. Война, — Россия, — народ, — война! Удаль во всю, изобилие и кутежей, и стихов, всюду теперь печатаемых, стихов неровных, то недурных — то скверных, и естественный, понятный рост самоупоенья — я, мол, знаменит, я скоро буду первым русским поэтом — так "говорят"...
Неприглядное положение Ееенина — в этот и последующий период времени — имело, конечно, свою опасность, но, в сущности, было очень обыкновенно. И у другого в девятнадцать лет закружилась бы голова. У русского же человека она особенно легко кружится...
Но тут подоспели не совсем обыкновенные события.
Что было с Есениным за все эти дальнейшие, не короткие, годы? Не трудно проследить: на фоне багровой русской тучи он носился перед нами, — или его носило, — как маленький черный мячик. Туда-сюда, вверх-вниз... В.В. Розанов сказал про себя: "я не иду... меня несет'. Но куда розановское "несение" перед есенинским! Розанов еще мог сказать: "мне все позволено, потому что я — я". Для мячика Нет и вопроса, позволено или непозволено ему лететь туда, куда его швыряет.
И стихи Есенина — как его жизнь: крутятся, катятся, через себя перескакивают. Две-три простые, живые строки — а рядом последние мерзости, выжигающее душу сквернословие и богохульство, бабье, кликушечье, бесполезное.
В красном тумане особого, русского пьянства он пишет, он орет, он женится на "знаменитой" иностранке, старой Дункан, буйствует а Париже, буйствует в Америке. Везде тот же туман и такое же буйство, с обязательным боем, — кто под руку попадет. В Москве — не лучше: бой на улицах, бой дома. Знаменитая иностранка, несмотря на свое увлечение "коммунизмом", покинула, наконец, гостеприимную стра-
84
Зинаида Гиппиус
ну. Интервьюерам, в первом европейском городе, она объявила, что "муж" уехал на Кавказ, в "бандиты"...
Но Есенин не поступил "в бандиты". Он опять женился... на внучке Толстого. Об этом его прыжке мы мало знаем.3 Кажется, он уже начал спотыкаться. Пошли слухи, что Есенин "меняется", что в его стихах — новые ноты". Кто видел его — находил растерянным, увядшим, главное — растерянным. В стихах с родины, где от его дома не осталось следа, где и родных частушек даже не осталось, замененных творениями Демьяна Бедного, он вдруг говорит об ощущении своей "ненужности". Вероятно, это было ощущение более страшное: своего... уже "несуществования".
И вот — последний Петербург — нет, "Ленинград": комната в беспорядке, перерезанные вены, кровью написанное, совсем нс гениальное, стихотворение, и сам Есенин на шнурке от портьеры.
Для комментаторов — широкое поле: можно, например, все свалить на большевиков: это они виноваты, не вынесла талантливая душа... и т.д. Можно покачать головой: вот до чего доводят богохульства. Можно и совсем не комментировать: просто отдаться, как М. Осоргин, лирической скорби, отговорила, мол, роща золотая, умолк самый значительный современный поэт, такой значительный, что лишь "безнадежно равнодушные и невосприимчивые люди" могут этого не понимать и от этой поэзии в волнение нс приходить.4
Между тем, суть лежит глубже. И значительна вовсе нс поэзия Есенина, даже не сам он, но его история.
Что большевики тут совсем ни при чем — конечно, неправда. Они, вместе с общими условиями и атмосферой, сыграли очень серьезную роль в судьбе Есенина. Мы не знаем, сложилась ли бы судьба этого типичного русского, одаренного, нетронутого культурой человека — без большевиков так же, как сложилось при них. И, однако, большевики не суть, не главное. Не они создали "историю" Есенина. Как потенция — она была заложена в нем самом. Большевики лишь всемерно содействовали осуществлению именно этой потенции. Помогали и помогли ей реализоваться. И возможность стала действительностью, действительной историей Есенина. Что ж? Хотя это звучит парадоксом, разве многие тысячи Есениных, в свою очередь, не помогали и не помогли самим большевикам превратить их возможности — в действительность?
Дело в том, что есть в русской душе черта, важная и страшная, для которой трудно подобрать имя: это склонность к особого рода субъективизму, к безмерному в нем самораспусканью. Когда она не встречает преград, она приводит постепенно к самораспыленью, к саморасползанью, к последней потсрсссбя. Русская "удаль", удаль безволия, этому процессу не мешает, а часто помогает.
Нетронутая культурой душа, как есенинская, это молодая степная
85
Карикатура А.Д. Топикова сопровождала фельетон Л. Рейснер "КрааГ, опубликованный за подписью Л. Храповицкий в журнале "Рудин" 1915. N 1 (декабрь). С. Городецкий изображен в виде попугая, И. Клюев — совы, А. Ремизов — снегиря, С. Есенин — воробышка.
Л. Рейснер писала: "Вот оно"просыпается, красовитое словр уродное."
"Видно, недаром добрый молодец, млад-Есенин из Рязани потряхивал кудрями русыми, приплясывал ножками резвыми!"
Недаром и Ремизов, "старец-угрюмец," сорок лет на одном месте простоял, "камень не камень, твердый, как камень".	•• •. 7 ~
А "кружевница трущобная", кроткий отрок Городецкий! Поет звонким, голосом псалмы иорданские, тут вдовицу неутешную приветит, там голодного обогреет, шелудивого обласкает.	'
Пусть ты многое перенесла, "родина страдалая", но за такими богаты-: рями не бывать тебе, "уточке без селезня".
А. А. Блок в своем дневнике назвал журнальчик "Рудин" "плюющимся злобой и грязным", а карикатуры на Городецкого, Клюева, Ремизова и Есенина по поводу "Красы" "злыми".
Ироническое отношение к Есенину петербургских литераторов в 1915— 1916 гг. проявилось в воспоминаниях Г. Иванова, 3. Гиппиус, И. Оцупа.
Сергей Городецкий, Николай Клюев, Алексей Ремизов, Сергей Есенин. Карикатура А.Д. Топикова.
86
Зинаида Гиппиус
кобылица. На кобылицу, если хотят ее сохранить, в должное время надевают узду. Но тут-то как раз никаких* узд для Есенина и не оказалось. Понять нужду в них, самому искать, найти, в такое время, как он мог? А перед инстинктом — лежало открытое поле. Не диво, что кобылица йойчалась вперед, разнесла, расторгала, погубила все, что могла — вплоть до самой себя.
На Есенине это ярко и просто, пил, дрался — заскучал, повесился. Примитивный рисунок всегда нагляднее. Но если то же самое происходит с человеком более сложной культуры, тот же процесс "размягчения костей", видимые его проявления могут быть не так резки. Для человека очень значительного он обертывается трагедией, внутренней, конечно, ибо все-таки в душе такого человека встают противодействующие силы. Разве не трагичен Блок с его слепым исканием упора, но вечными падениями в безответственность? Гениальный Розанов так долго был на скользком спуске, что уже не замечал "совре-менничающих" ему людей, уже объявлял, что ему "все можно"... Однако, ни он, ни Блок до конца не спустились и без борьбы по спуску не влеклись, как влекутся многие и многие русские люди: незаметно, без внешней трагедии Есенина, почти с видом благополучия.
Наше время — особенно соблазнительно. И с удвоенной силой приходится нам, — где бы мы ни были, в России или в Европе, обороняться от внутреннего врага: от самораспусканья, инстинктивной склонности к субъективизму и безответственности. "Все —- можно!" даже сгибаться в любую сторону под прямым углом... Да, только для этого надо раньше потерять спинной хребет. "Мне — все можно, и ничего! Да, ничего, только "Ничего" с большой буквы, есенинский шнурок, символический или реальный — это уж безразлично.
Говорит ли Пешехонов "за себя", что эмиграция — пыль, и нужно возвращаться под РКП', говорит Осоргин — сегодня в тон Пешехонову, а завтра, не считаясь с собственной памятью, обратное, все это симптомы роковой русской болезни. Уже потеряна иерархия ценностей; уже говорится за одного "себя" (хотя вслух), но уже и за себя не отвечается. Недаром Осоргин с таким мгновенно-искренним порывом бросился к Есенину. Не почуял ли в нем какого-то пусть отдаленного, но своего подобия!
Нет; здесь или там, и — здесь еще больше, нежели там, обязаны мы помнить, чем грозит без-мерность, без-волие, беэ-ответствен-ность. Каждому из нас пора собрать себя; скрепить в тугой узел, действительно быть "самим собой". Ибсеновского Пера Гюнта спасла Сольвейг. Нам приходиться собственными силами защищаться от соблазна самопотери, ...от тех, кто уже себя потерял.
А Есенину — не нужен ни суд наш, ни превозношение его стихов. Лучше просто, молчаливо, по-человечески пожалеть его. Если же мы сумеем понять смысл его судьбы — он не напрасно умер.
Январь 1926
ВСЕВОЛОД ПАСТУХОВ
ИЗ ОЧЕРКА "СТРАНА ВОСПОМИНАНИЙ"
Фото 1920-е (?) гг. РГАЛИ.
Рюрик Ивнев был очень рассеян, ходил с каким-то растерянным видом и чуть ли не стремился "выходить в окна и зеркала вместо дверей", как о нем говорил М. Кузмин. <...>
Квартира его была тоже странная. Это была какая-то переплетная мастерская, в которой он снимал комнату. Вечером он был там один, а кругом были темные большие комнаты. Его жилище напоминало мне квартиру портного Капернаумова, в которой жила Соня Мармеладова. И мне всегда казалось, что за стеной сидит Свидригайлов.
В этой квартире я впервые увидел С. Есенина.
Рюрик Ивнев созвал много поэтов и писателей для того, чтобы познакомить их с Есениным и его поэзией. Есенин только что появился в Петербурге, о нем ходили слухи, как о поразительном "крестьянском поэте", но мало кто его знал. Он пришел в голубой косоворотке, был белокур и чрезвычайно привлекателен. Он читал стихи каким-то нарочито-деревенским говорком.
88
Всеволод Пастухов
На этом вечере были Кузмин, Георгий Иванов, Георгий Адамович, О. Мандельштам, а рядом с ними такие "невозможные" писатели и поэты как, например, Владимир Гордин и Дмитрий Цензор.1
Георгий Иванов с обычной своей язвительностью, я бы сказал очаровательной язвительностью, прошептал мне: "И совсем он не из деревни, он кончил учительскую семинарию (или что-то в этом роде)".
Кузмина стихи Есенина "оставили холодным", зато группа В. Гордина — Д. Цензора (и иже с ними) были в каком-то телячьем восторге. Но когда они (посторонние) ушли и Есенин начал петь нецензурные частушки, пришли в восторг"оставшиеся холодными', в том числе и я. Кузмин сказал: "стихи были лимонадцем, а частушки водкой".
Есенин в то время был очень скромным и милым и был похож на балетного "пейзана". Когда я его встречал, то у меня в ушах неизменно звучала "Камаринская" Глинки. И как-то хотелось, чтобы он пустился плясать вприсядку. Я его потом часто встречал и у Рюрика Ивнева, и в других местах, но "разговора" у меня с ним никогда не выходило. Я думаю, что во мне было что-то отталкивающее для "крестьянских талантов". Я это замечал на Есенине, а также на Клюеве, который, впрочем, и мне был чрезвычайно неприятен какой-то фальшивой елейностью и сусальным русским стилем.
<1955>
ГЕОРГИИ АДАМОВИЧ СЕРГЕЙ ЕСЕНИН
ФотоМ.С. Иаппельбаума. ИРЛ И.
Очень жаль Есенина. Бедный мальчик, сбившийся, надорвавший силы! Я помню Есенина в первые дни его появления. Он приехал из рязанской глуши, прямо к Блоку, на поклон. Его сопровождал Клюев. Есенин держался скромно и застенчиво, был он похож на лубочного "пригожего паренька", легко смеялся и косил при этом узкие, заячьи глаза. В Петербурге юного Есенина встретили довольно сурово. Отчасти в этом повинен Клюев. Он передал Есенину свой фальшиво-народный стиль в повадке, в разговоре. От Клюева Есенин перенял манеру говорить всем "ты", будто по незнанию, что в городе это нс принято. Конечно, ои прекрасно это знал.
Кажется, Блоку понравились стихи Есенина. Но Сологуб отозвался о них с убийственным пренебрежением. Кузмин, Ахматова, Гумилев говорили о Есенине не менее холодно.
Потом Есении уехал в Москву и там им восхищались Л ьвов-Рога-чевский, Иванов-Разумник, Коган. Не было газеты, нс было журнала без хвалебной заметки о каком-либо новом стихотворении Есенина.
90
Георгий Адамович
Есенин вошел в группу имажинистов. Имажинистов ругали последними словами. Есенина выделяли и продолжали восхвалять. В первые годы революции его популярность достигла зенита. "Пугачев", "Исповедь хулигана" были встречены громкими восторгами. Сам Есенин писал:
Говорят, что я скоро стану Знаменитый русский поэт.
Я видел Есенина в Берлине в начале 1923 года.1 С 1918 года я не встречал его. Есенина трудно было узнать. Не европейский лоск изменил его. Исчезла его бойкость, его веселье. Есенин был печален и как будто болен. Он растерянно, виновато улыбался и на самые обычные, пустые вопросы отвечал испуганно. Казалось, это человек, который что-то в себе "ликвидирует", с чем-то расстается, от чего-то навсегда отрекается. Таковы были и стихи Есенина в последние два года. Читатели думали, что это его новая литературная тема. Люди, близкие к нему, должны были знать, что дело глубже. Так, по крайней мере, кажется мне теперь, когда я вспоминаю свою последнюю встречу с Есениным.
"У свежей могилы" не следует сводить счеты, упрекать, обвинять. Но даже и у свежей могилы следует говорить правду. Поэзия Есенина — слабая поэзия.
Я только что прочел статью М. Осоргина памяти Есенина.2 Осоргин пишет: "Вероятно на поэте лежит много обязанностей: воспитывать нашу душу, отражать эпоху, улучшать и возвышать родной язык; может быть еще что-нибудь. Но несомненно одно: не поэт тот, чья поэзия не волнует. Поэзия Есенина могла раздражать, бесить, восторгать — в зависимости от вкуса. Но равнодушным она могла оставить только безнадежно равнодушного и невосприимчивого человека".
Неужели не ясно, что в перечне Осоргина важна только первая "обязанность", а остальные — пустяки и мелочь? Причем воспитывать, или лучше, "возвышать" душу, поэт может и при глубокой личной безнравственности, если только в нем есть величие, трагизм, — все то, что совершенно отсутствовало в Есенине и о чем нужно бы помнить тем, кто его сравнивает с Блоком. "Не поэт тот, чья поэзия не волнует". Но ведь одного волнует Девятая симфония, а другого "очи черные"! Надо различать качество волнения, иначе нет мерила. Не всякое волнение ценно. Но охотно я причисляю себя к людям "безнадежно равнодушным и невосприимчивым": поэзия Есенина не волнует меня нисколько и нс волновала никогда.
Есть легкое умиленье, которое легко укладывается в рифмованные строчки. Его очень часто смешивают с настоящим "вдохновением", которое приходит позже, когда это первоначальное, пустое умиленье растоптано, осмеяно, уничтожено, когда его сменило отвращение к миру, презрение, когда, наконец, сквозь всю эту горечь, этот внутренний холод и "разочарование" человек проносит и сберегает крупицу
91
Сергей Есенин
восторга, несмотря ни на что "quand meme" . В период раннего умиления поэт пишет много, чуть ли не каждый день, стихи рвутся наружу и критики изумляются щедрости дарования. Позже щедрость иссякает. Сказать ли, что поэт становится требовательнее? Вернее, он просто не считает стихами то, что обычно сходит за стихи. Единый образ поэзии — Лик, как сказали бы символисты, к нему ближе. Каждая строчка стихотворения мучает его своим несовершенством, своим убожеством.
Об этом трудно писать яснее. Есенин кажется мне слабым поэтом не по формальным причинам, — хотя он слаб и формально, хотя об этом тоже следовало бы написать. Главная беда в том, что он весь еще в детской, первоначальной стадии поэзии, что "волнует" он непрочно, поверхностно, кислосладким напевом своих стихов, слезливым их содержанием. Ничьей души он не "воспитает", не укрепит, а только смутит душу, разжалобит ее и бросит, ничего ей не дав.
Январь 1926
тем не менее (франц.)
ГЕОРГИИ АДАМОВИЧ
ЕСЕНИН
(К 10-летию со дня смерти)
Появление светловолосого, светлоглазого рязанского ’’пригожего паренька" в Петербурге в годы войны памятно всем, кто тогда был хоть сколько-нибудь близок к нашим "литературным кругам".
Существует легенда, будто Есенин встречен был с удивлением, с восторгом, — будто все сразу признали его талант. Это только легенда, не более. Восхищен был один Сергей Городецкий, которому Есенин был дорог и нужен, как "дитя народа", явившееся в условно-русском, нарядно-пейзанском обличьи: с кудрями, в голубой шелковой рубашке, с певучими былинно-религиозными стихами, чуть ли не с гуслями под мышкой... Городецкий, довольно неудачно насаждавший "стиль рюсс" и с первых же месяцев войны воспылавший неистовым черноземно-черносотенным патриотизмом, увидел в Есенине союзника, соратника: он сам ведь не только подделывался и подлаживался, это же было действительно что-то "отсохи" — и, притом, ничуть не страшное, вопреки тогдашним утверждениям, и, в частности, бунинской "Деревни", недавно прогремевшей, а ласковое, послушное и приветливое. Восторг Клюева не в счет — ибр Есенин был как бы вторым его изданием. Остальные же хмурились и выжидательно приглядывались. Блок молчал, Сологуб отделался несколькими едкими и пренебрежительными замечаниями. Гумилев сразу заявил, что Есенин, "как дважды два, ясен, и как дважды два, неинтересен", — и демонстративно принимался разговаривать, когда тот читал стихи. Ахматова улыбалась, как будто одобрительно, — но с таким же ледяным светски-любезным равнодушием, как слушала всех, даже Городецкого, стихи которого терпеть не могла. Кузмин пожимал плечами. Что же касается Гиппиус, то о встрече с ней рассказал сам Есенин. Увидев у себя в гостиной юного поэта в валенках, Гиппиус подняла лорнет, наклонилась и изобразила на лице самое непритворное любопытство:
— Что это на вас... за гетры такие?
Надо сказать, что раздражали в Есенине именно "гетры" — то есть его наряд и общая нарядность его стихов. Трудно было принимать это всерьез. Клюева всерьез принимали, — но за Клюевым все чувствовали какую-то сложную и темную душу, "олонецкую", как говорил он сам, лесную, дремучую, полумонашескую, полуразбойничью. Клюев был на редкость умным человеком, и паясничал он так грубо, так откровенно, что на его "гетры" не стоило и обращать внимания. Есенин был проще, и, казалось, за пастушьим, наивно-сусальным обликом у него нет ничего. Ранние стихи его соответствовали зрительному впечатлению, которое он производил: сладковатые, нежные, мелодиче
93
Есенин
ские, будто всегда теплые, от них чуть-чуть мутило... Маяковский, немного позднее, сказал, что когда он впервые услышал голос Есенина, ему почудилось, будто "заговорило ожившее лампадное масло". Зло, но метко. Лампадное масло пришлось петербуржцам не по вкусу.
* ♦ *
Противопоставление Петербурга Москве — дело путаное, туманное, из которого мало кто выходил с честью. Не буду сейчас в эти дебри вдаваться.
Но славу Есенину создала именно Москва — и это наталкивает на размышления о причинах расхождения в оценке. Правда, Есенин, переехав в Москву, там расцвел, окреп, вырос и уже перестал быть похож на лубочно-буколического рязанского Дафниса; В его лирику вплелись ноты драматические. Но, может быть, и произошло это потому, что в Москве Есенин оказался больше "дома".
Признаюсь, я не думаю, чтобы Гумилев ошибся, сразу определив есенинское дарование, как небольшое. У Гумилева был на стихи редчайший, "абсолютный" слух — особенная способность постижения, которой иногда лишены поэты даже и более крупные, например, Блок. Он придумывал для мотивировки своих суждений довольно спорные и громоздкие теории, но в оценках почти не ошибался: в стихах, в самом организме, в самом составе их не было для него тайн — он видел стихи насквозь. Едва ли сплоховал Гумилев и в оценкехтихов Есенина, если оставаться на формальной точке зрения. Не предвидел он только того, что этот поэт как-то вспыхнет под конец жизни, "просияет и погаснет", оставив, благодаря этому, долгий, может быть, и неизгладимый след в сердцах и сознаниях. Москва почувствовала в Есенине подлинную народность — и ту задушевность, которой Петербург нс склонен был придавать большого значения. Почувствовала — сначала сквозь бута-форски-условную красивость, затем сквозь имажинизм и другие скоропортящиеся нелепости. Последние годы творчества Есенина доказали, что она в своем доверии была права.
Поминальные и юбилейные дни — не предлог, конечно, для того, чтобы скрывать свои суждения и говорить лишь общие, безлично-хвалебные слова. Надо говорить правду. Я только ч!о перечел книги Есенина — и должен сказать, что большинство прочитанных вещей оставило впечатление столь же тягостное, как и прежде: на десять стихотворений девять плохих, и только изредка, то тут, то там, встречаются строчки, в которых действительно есть что-то, за сердце хватающее, пронзительное, очень жалкое, очень человеческое. Особенно много таких строк в последних стихотворениях, — до посмертного восьмистишья, пронзительного, жалкого, глубоко-человеческого: "До свиданья, друг мой, до свиданья..."
Что это значит, "плохие стихи"? — может спросить читатель.
Ответить не так легко, но в попытке ответа нельзя оказаться от
94
Георгий Адамович формального критерия, ибо поэзия не есть что-либо бесплодное или неуловимое.
Качество и значительность стихов проверяются, прежде всего, слухом, то есть звуковой убедительностью, соответствием ритма и темы. Но, конечно, участвует в проверке и рассудок, оценивающий выбор слов, и можно сказать, что хороши тс стихи, в которых каждое слово кажется незаменимым. Тут играет роль не только характер данного эпитета или глагола, но, главным образом, место, на котором они поставлены, то есть чувство распределения тяжести и красок в фразе. Именно в этом сказывается подлинный мастер. Некрасова, например, часто упрекали прежде, упрекают еще и до.сих пор, в некоторой грубоватости и примитивности поэтического ремесла, «и если говорить о стиле, то упреки обоснованы. Разумеется, при сравнении с изощреннейшим, тончайшим искусством Баратынского или Тютчева, Некрасов как будто рубит топором, ни о чем не заботясь, ничего не видя... Но такого ощущения поэтической фразы и веса слов, такого чутья к интонации стиха не было решительно ни у кого из русских поэтов, и одно это дает Некрасову право на звание великого мастера. Из новейших стихотворцев этим же чутьем обладал, например, Маяковский, который, собственно говоря, только на нем весь и держится. Есенин гораздо слабее. Нс касаюсь тех его многословных, размашистых, мнимо революционных поэм, о которых никто, вероятно, не станет спорить, не касаюсь “Инонии”, “Товарища”, “Пугачева” и всего того, что сейчас просто нет сил читать.
Но вот стихи поздние, общеизвестные, прославленные, тысячу раз цитировавшиеся, как чистейший образец есенинской лирики. Нарочно выбираю такое стихотворение, чтобы избежать упреков в пристрастии:
Нс жалею, не зову, нс плачу, Все пройдет, как с белых яблонь дым. Увяданья золотом охваченный, Я нс буду больше молодым.
Ты теперь нс так уж будешь биться, Сердце, тронутое холодком, И страна березового ситца Нс заманит шляться босиком.
Дух бродяжий. Ты все реже, реже, Расшевеливаешь пламень уст. О моя утраченная свежесть, Буйство глаз и половодье чувств!
Я теперь скупее стал в желаньях, Жизнь моя? Иль ты приснилась мне? Словно я весенней гулкой ранью Проскакал на розовом коне.
95
Есенин
Первая строка прекрасна — по точности и выразительности. Но дальше, что это за "яблонь дым"? что это за "золото увяданья"? — и как вяло сказано: "я не буду больше молодым", будто перевод какой-то! Что это за "страна березового ситца", что это за "пламень уст" — как все бледно, как все смазано, как приблизительно с чисто словесной стороны! Есть "вспыхивающая" строчка: "Жизнь моя? Иль ты приснилась мне?" — но даже и в ней книжное условно-литературное "иль", вместо живого "или" расхолаживает. Стихи трогательны по содержанию. Но в них как будто есть просьба о снисхождении, как просит о нем артист, не рассчитывающий на свои силы. Я только что упомянул о Маяковском, и так как он вместе с Есениным был властителем поэтических дум в России за это время, то уместно и сравнение. У Маяковского гораздо меньше "поэтичности", чем у Есенина, текст его стихов неизмеримо грубее и суше. Это очень важно, потому что поэзия не есть игра в слова и в звуки, а творчество, дополняющее жизнь и на нее действующее. Маяковский был как бы предателем самого понятия о духовном творчестве. Но, наперекор себе самому, — и отсюда, вероятно, трагизм его облика и трагическая сила некоторых его стихов, — он был одареннейшим поэтом, гораздо более "ширококрылым", нежели Есенин. К сожалению, довольно часто приходится быть в положении гоголевской невесты, и гадать о том, что могло бы получиться, если бы особенности одного поэта совместить с чертами другого.
♦ ♦ ♦
Что же, значит, Есенин "раздут"? А любовь к нему? А обаяние его поэзии, которую многие приравнивают даже к поэзии Блока? А десятки стихотворцев, перепевающих его мотивы?
Хотя ни увлечение, ни любовь, ни обаяние — этим окружен был и Надсон, которого ни реабилитировать, ни воскресить никому не удастся, каким бы усердием в этих занятиях нй обладать, хотя обилие подражателей тоже не довод, надо по справедливости признать, что у Есенина есть место в русской поэзии, место свое, особое. Любовь к нему не случайна.
Потому ли, что деревенские, земляные, природные источники были, действительно, в его творчестве самыми животворящими, от ранней ли славы, подействовавшей, как дурман, после которого настает отрезвление, или от страшной по праздности и разгулу — и неизбежной затем горечи— от страшной жизни, которуюонвел, Есенин нашел великую тему, великий поэтический мотив, неотвратимо действующий на людей, проникающий в самую душу, будящий самые глубокие отзвуки и воспоминания. Он как бы набрел на нее — и "просиял". И сокровище, им найденное, навсегда для нас связано с его именем.
Эта тема, этот мотив — тема возвращения, или, лучше, тема верности, в конце концов, даже тема родины в самом чистом и углубленном ее образе. Когда Есенин, притихший, присмиревший, возвращается в свою деревню, мы действительно потрясены, и тут
96
Георгий Адамович противиться ему нельзя. Как всегда бывает при соприкосновении с подлинным искуством, мы добавляем к его словам наши собственные, личные догадки или чувства, и за это "сотворчество", за возможность его благодарны поэту. Тут он создает миф — с непостижимо откуда взявшимся вдохновением к мифу! Дело даже не в деревне. Есенин вновь возвращается от всех своих жизненных блужданий и ошибок — к тому, что любил как бы до своего "грехопадения". Повторяю, ему нельзя противиться, потому что он в этом своем стремлении слишком праведен! Вся тема потерянного рая, все загадочное сказание о "блудном сыне" — за него, и самые патетические моменты мирового искусства ему родственны. Когда к изменнику Зигфриду возвращается память, когда постаревший, всего насмотревшийся, Пер Гюнт бредет на песенку Сольвейг, это, в сущности, то же самое, о чем рассказывает Есенин... Но у рязанского "паренька" еще слышатся "наши шелесты в овсе", как сказал Блок, у него еще звучат типично-русские ноты раскаяния, покаяния, — и нет ничего удивительного, что в ответ ему бесчисленные русские сознания откликнулись и откликаются. Особенно теперь, в наши дни. Люди, как никогда, жаждут хлеба — и, как никогда, умеют отличать хлеб от камня.
1935
ГЕОРГИИ ГРЕБЕНЩИКОВ
СЕРЕЖА ЕСЕНИН
Фото 1913 г.
Подрастал Сережа в пору самого бесшабашного деревенского хулиганства и только поэтому данный ему свыше дар получил уродливо буйствующее направление.
Сережа был румян и белокур, кучерявый и хорошенький — он мог быть русским писаным удалым молодцем, он мог быть грустным молитвенником в монастыре, он мог быть нежнейшим целомудренным русским юношей. Но он не был таковым...
В год его первых успехов, когда он, сдружившись с Николаем Клюевым, был предметом ласки и любви московских салонов, когда богатыри-москвичи, разодевши обоих поэтов в шелковые рубахи и сафьяновые сапоги, носились с ними — Сережа, — розовый мальчик, уже напивался...
Монолитный старовер Клюев в домотканном озяме с кожаною оторочкою на концах пол и на рукавах был тогда уже лет 38, и он держал Сережу сколько мог в отцовских рукавицах, но и Клюев но-
98
Георгий Гребенщиков
сился с Сережею, как с редкой писанкой. Они читали свои стихи великолепно, один другому подражая, друг у друга заимствуя, друг друга дополняя. И вместе на глазах вырастали.
Помню вечер в Петербурге, у культурнейшего джентльмена Евг. Ив. Замятина читал Клюев.1 Его моржовые усы полузакрывали широко открытый рот, он закрывал глаза и голос его чеканил удивительный узор из образов и слов северного эпоса. Это был баян, сказатель, слепой калика перехожий.
После него начинал читать Сережа. В ту пору у него в ходу была чудесная поэма о св. Миколе, который бродит по Руси и помогает в мужичьей доле... Поэма была полна религиозного чувства, но Сережа из особого ухарства читал ее с папироскою в зубах. Грешным делом, я еще тогда подумал, что в душе юного поэта нет основного начала для поэзии — цет той духовной чистоты и радости, которая озаряет жизнь всякого настоящего художника и ведет его к вершинам совершенства.
Было ненатурально, когда потом Сережа, женившись на секретарше К-ва Парус/ вскоре бросил ее и метнулся к экстравагантной опытной артистке,3 а потом в цилиндре и фраке начал дебоширить в Берлине, Париже, Америке. Все эти выверты были плодом болезненного излома души. Вчерашний пахарь, сегодня бьющий зеркала в лучшем ресторане, несомненно нуждался во враче — какой-то лучшей правды и красоте жизни... А вместо этого вокруг возник пожар войны и революции и Сережа делается самым левым бунтарем и ухитряется быть обвиненным в антисемитизме.4
В Берлине я слышал Сережу читающим в компании с Ал. Толстым, Кусиковым и Ветлугиным. Вечер назывался, если я не ошибаюсь, ’’Вечер четырех негодяев”.5 Конечно, была публика, и все четыре "негодяя” показали свои отличные дарования. Ал. Толстой благородно аттестовал ’’негодяйство” каждого... Но мне было очень грустно. Все очень даровитые люди ломают дурака только для того, чтобы о них шумели. И когда стал читать Сережа, странно искажая лицо и сорванным от крика голосом, и когда он бросал какие-то нарочито ужасные слова о Руси, я опять подумал: нехорошо кончит этот большой талант...
А он, увидевши меня, тоном мудрого старца, стал меня корить:
— Почему вы не в России? Что у вас голубая кровь? Ведь вы же наш брат, Ерема!..
Он даже братски хлопнул меня по плечу и предложил пойти со всеми вместе в какой-то ресторан. Но я свои "негодяйские" заслуги считал для этой чести недостаточными и скромно отказался.
В смерти Сережи Есенина никого и ничто не виню. У Сережи умерла душа еще в ранней юности. А без души нельзя жить, в особенности в России. Она сказалась в нем в самые последние годы, когда он, разбитый и постаревший на сто лет, вернулся в родную деревню... Но
99
Сережа Есенин
душа его была уже так изранена, та к бескрыла, что не могла найти себе угла на всем пространстве великой Руси.
Если кто виновен в его смерти — это только русское деревенское хулиганство XX века. И потому мне жаль в погибшем во цвете лет Сереже нс только огромного поэта Есенина, но и всю великую молодую Россию, в которой так тяжко вырастать и выбиваться настоящему большому дарованию. Сколько великих Есениных во всех областях искусства погибает в необъятных сумрачных просторах Руси? Но о них никто даже нс слышит... И вот явился, вспыхнул метеором один из них, крикнул отчаянным и страшным голосом и упал кровавым комком... И только очень немногие, сильные волей и верой во что-то светлое, выходят оттуда победителями. И на этих можно положиться. За этими пойдет молодая Россия, а также нс забудет и безвременные жертвы великих сердец, сраженных прекрасными порывами из тысячелетней тьмы.
Слеза моя над прахом брата моего крестьянина Сергея Есенина да будет ручательством того, что в пантеоне будущих радостей России — все радости и скорби бслокудрого Сережи зацветут благоуханными цветами и к ним нс зарастет народная тропа.
1926
АЛЕКСЕИ РЕМИЗОВ ИЗ КНИГИ: "ВСТРЕЧИ. ПЕТЕРБУРГСКИЙ БУЕРАК"
<...>Наша новая квартира на Таврической в новом доме архитектора Хренова, восьмой этаж. <...> В эту нашу первую человеческую — магия ’’Крестовых сестер” — таврическую квартиру, отмеченную Ф.А. Степуном в "Воспоминаниях”1, забредет "по пророчеству", "ведомый рукой Всевышнего", Н.А. Клюев с показным играя крестом на груди — "претворенная скотина", Клюев, преувеличенно окая по-олонецки, "величал" меня Николай Константинович. Я догадался: "Рерих" и сразу понял и оценил его большую мужицкую сметку, игру в небесные пути. Раздирая по-птичьему рот, он божественно вздыхал. Повторяет: "Так вы не Рерих?" В эту квартиру за Клюевым придет в нескладном "спиджаке" ковылевый С. Есенин и будет ласково читать о "серебряных лапоточках", как потом имажинистом непристойности.2
На звонок: "Слушаю, кто говорит?" — выхолощенный без напоя голос: "Измайлов". Уговорились о свидании. И Измайлов на Таврической, в доме Хренова.
101
Из книги "Встречи. Петербургский буерак"
Трудно сказать, кто из нас больше стеснялся: я до потери памяти, где что находится, а гость — до страха молчания.
Не прерываясь, говорит Измайлов, его голос вытрескивал семинарской ладью заученных акафистов и канонов: ему посчастливилось, на Сенной он нашел картину, размером в стену, ничего не разобрать, а промыл — показался запечатленный берег моря, художник Дыдыш-ко смытые места реставрирует; и еще — он достал аппарат, регистрирует голос, диск ставит в граммофон, очень хорошо слышно. Он хотел бы показать мне картину — запечатленное море — и зарегистрирует мой голос. Он перебрался со Смоленского кладбища на Офицерскую, он надеется, буду у него.
— Все знаменитости зарегистрированы, не хватает вас. — И как у Аверченко в "Сатириконе*4, смертельная улыбка оскалила его.
И во мне говорилось: "со Смоленского кладбища".
Конечно, я приду на Офицерскую посмотреть промытое море и прочту для граммофона свой сон3 — меня везут на кладбище в Александро-Невскую Лавру.
Торопясь, он продолжал говорить.
О ту пору два модных имени: Клюев и Есенин — на каком-то собрании он их видел, хотел бы поближе познакомиться.
Чего проще, подумал я, они бродят по “мережковским" закрепить свое литературное имя, но какая ж корысть — Мережковский, Блок, Иванов-Разумник. Ведь появление Клюева в Петербурге — я заключаю из его божественных патриотических признаний — по распутинской дороге он хочет пробраться во дворец к царю и Сережу протащат с собой, "рыльце симпатичное", Клюеву надо — "Биржевка".
— Конечно, — поспешил сказать я, — приведу к вам и Клюева и Есенина зарегистрировать голос.<...>
<1954>
♦ ♦ ♦
А теперь я пишу не "некрологи", а память пишу усопшим. Крестов-то, крестов понаставили! И все тесней и теснее — и Брюсов "приказал долго жить", И Гершензон "обманул": в прошлом году в Москве похоронили! И этот, помните, кудрявый мальчик — "припаду к лапоточкам берестяным, мир вам, грабли, коса и соха, я гадаю по взорам невестиным на войне о судьбе жениха" — Есенин.
1926
НАДЕЖДА ПЛЕВИЦКАЯ КЛЮЕВ И ЕСЕНИН
На второй неделе поста в Михайловском театре давался концерт под покровительством великой княгини Ольги Николаевны в пользу семей убитых воинов.
Там было мое первое выступление после приезда с фронта.
Тогда же тихой, вкрадчивой поступью вошел ко мне и поэт-крестьянин Н. Клюев.
Мне говорили, что Клюев притворяется, что он хитрит. Но как может человек притворяться до того, чтобы плакать.
Я пригласила его к себе, и Н. Клюев бывал у меня.
Он нуждался и жил вместе с Сергеем Есениным, о котором всегда говорил с большой нежностью, называя его "златокудрым юношей". Талант Есенина он почитал высоко.
Однажды он привел'ко мне "златокудрого". Оба поэта были в поддевках. Есенин обличьем был настоящий деревенский щеголь, и в его стихах, которые он читал, чувствовалось подражание Клюеву.
Сначала Есенин стеснялся, как девушка, а потом осмелел и за обедом стал трунить над Клюевым. Тот ежился и, втягивая голову в
103
Клюев и Есенин
плечи, опускал глаза и разглядывал пальцы, на которых вместо ногтей были поперечные, синеватые полоски.
— Ах, Сереженька, еретик, — говорил он тишайшим голосом.
Что-то затаенное и хлыстовское было в нем, но он был умен и беседой не утомлял, а увлекал, и сам до того увлекался, что плакал и по-детски вытирал глаза радужным фуляровым платочком.
Он всегда носил этот единственный платочек.
Также и рубаха синяя, набойчатая, всегда была на нем одна. Я ему подарила сапоги новые, а то он так и ходил бы в кривых голенищах, на стоптанных каблуках.
Иногда он сидел тихо, засунув руки в рукава поддевки, и молчал. Он всегда молчал кстати, точно узнавал каким-то чутьем, что его молчание мне нужнее беседы.
1929
МАРИНА ЦВЕТАЕВА
ИЗ ОЧЕРКА ’’НЕЗДЕШНИЙ ВЕЧЕР"
Портрет. /9/5 г. Художник U.K. Крандиевския.
— <...> Вас очень хочет видеть Есенин — он только что приехал. А вы знаете, что сейчас произошло? Но это несколько ... вольно. Вы нс рассердитесь?
Испуганно молчу.
— Не бойтесь, это просто — смешной случай. Я только что вернулся домой, вхожу в гостиную и вижу: на банкетке — посреди комнаты — вы с Леней, обнявшись.1
Я:
— Что-о-о?!
Он, невозмутимо:
— Да, обняв друг друга за плечи и сдвинув головы: Ленин черный затылок и ваш светлый кудрявый. Много я видел поэтов — и поэтесс — но все же, признаться, удивился...
Я:
105
Из очерка "Нездешний вечер'
— Это был Есенин!
— Да, это был Есенин, что я и выяснил, обогнув банкетку. У вас совершенно одинаковые затылки.2
— Да, но Есенин в голубой рубашке, а я...
— Этого, признаться, я не разглядел, да из-за волос и рук ничего и видно не было.
Леня, Есенин. Неразрывные, неразливные друзья. В их лице, в столь разительно-разных лицах их сошлись, слились две расы, два класса, два мира. Сошлись — через все и вся — поэты.
Леня ездил к Есенину в деревню, Есенин в Петербурге от Лени не выходил. Так и вижу их две сдвинутые головы — на гостиной банкетке, в хорошую мальчишескую обнимку, сразу превращавшую банкетку в школьную парту... (Мысленно и медленно обхожу ее: Ленина черная головная гладь, Есенинская сплошная кудря, курча, есенинские васильки, Ленины карие миндалины. Приятно, когда обратно — и так близко. Удовлетворение, как от редкой и полной рифмы).3
После Лени осталась книжечка стихов4 — таких простых, что у меня сердце сжалось: как я ничего не поняла в этом эстете, как этой внешности — поверила. <...>
♦ ♦ ♦
Потом — читают все. Есении читает "Марфу Посадницу", принятую Горьким в "Летопись" и запрещенную цензурой. Помню сизые тучи голубей и черную — народного гнева. — "Как московский царь — на кровавой гульбе — продал душу свою — Антихристу..." Слушаю всеми корнями волос. Неужели этот херувим, это Milchgesicht , это оперное "Отоприте! Отоприте! — этот — это написал? — почувствовал? (С Есениным я никогда не перестала этому дивиться). Потом частушки под гармошку, с точно из короба, точно из ее кузова сыплющимся горохом говорка:
Играй, играй, гармонь моя!
Сегодня тихая заря, Сегодня тихая заря, — Услышит милая моя.
Осип Мандельштам, полузакрыв верблюжьи глаза, вещает:
Поедем в Ца-арское Се-ело, Свободны, веселы и пьяны, Там улыбаются уланы, Вскочив на крепкое седло...
* Бледноликий отрок, лицо цвета молока (нем.)
106
Марина Цветаева
Пьяны ему цензура переменила на рьяны, ибо в Царском Селе пьяных уланов не бывает — только рьяные! <...>
Критик Григорий Ландау читает свои афоризмы. И еще другой критик, которого зовут Лаурсаб Николаевич. Помню из читавших еще Константина Ландау из-за его категорического обо мне, потом, отзыва — Ахматовой. Ахматова: — Какая она? — О, замечательная! — Ахматова, нетерпеливо: — Но можно в нее влюбиться? (Понимающие мою любовь к Ахматовой — поймут).
Читают Леня, Иванов, Оцуп, Ивнев, кажется — Городецкий. Многих — забыла. Но знаю, что читал весь Петербург, кроме Ахматовой, которая была в Крыму, И Гумилева — на войне.
Читал весь Петербург и одна Москва. <...>
И все они умерли, умерли, умерли...
Умерли братья: Сережа и Леня, умерли друзья: Леня и Есенин, умерли мои дорогие редакторы "Северных записок", София Исааковна и Яков Львович, умер позже всех, в Варшаве — Лорд, и теперь умер Кузмин.
Остальные — тени.
<...> Единственная обязанность на земле человека — правда всего существа. Я бы в тот вечер, честно, руку на сердце положа, весь Петербург и всю Москву бы отдала за кузминское: "так похоже... на блаженство”, само блаженство бы отдала за "так похоже" ...Одни душу продают — за розовые щеки, другие душу отдают — за небесные звуки.
И — все заплатили. Сережа и Леня — жизнью, Гумилев — жизнью, Есенин — жизнью, Кузмин, Ахматова, я — пожизненным заключением в самих себе, в этой крепости — вернее Петропавловской.
И как бы ни побеждали здешние утра и вечера, и как бы по-разному — всеисторически или бесшумно — мы, участники того нездешнего вечера, ни умирали — последним звучанием наших уст было и будет:
И звуков небес заменить не могли Ей скучные песни земли.
1936
ЮРИИ АННЕНКОВ
СЕРГЕЙ ЕСЕНИН. ДНЕВНИК МОИХ ВСТРЕЧ
Автопортрет <1922 г.>
Моя первая встреча с Есениным, Сергеем Есениным, Сережей, Серегой, Сергуней, восходит к тому году и даже к тем дням, когда он впервые появился в Петербурге. Было это, кажется, в 14-м или 15-м году, точную дату я запамятовал. Состоялась эта встреча у Ильи Репина, в его имении Пенаты, в Куоккале, в одну из многолюдных репинских сред. В изданной Институтом истории искусств (Москва, 1949). двухтомной биографии Репина, его ученик Антон Комашка, творчество которого мне незнакомо, так описывает этот вечер:
"Однажды, в среду, писатель Иероним Ясинский приехал в Пенаты с одним юношей. Нельзя было не обратить внимания на его внеш-
108
Юрий Анненков
ность. Свежее лицо, прямо девической красы, с светлыми глазами, вьющимися кудрями цвета золотого льна, элегантно одетый в серый костюм. За круглым столом, при свете лампы, проходил обед. Потом обратились к пище духовной. Вот тут-то Ясинский представил всем молодого русского поэта — Сергея Есенина. Есенин поднялся и, устремив светлый взор вдаль, начал декламировать. Голос его был чистый, мягкий и легкий тенор. В стихах была тихая грусть и ласка к далеким деревенским полям с синевой лесов, с белизной нежных березок, бревенчатых изб... Так живо возникали лирические образы у нас, слушавших чтение. Репин аплодировал, благодарил поэта. Все присутствовавшие выражали свое восхищение".
Это описание не соответствует действительности1. Есенина при вез к Репину не Ясинский, а Корней Чуковский. Появление Есенина нс было неожиданностью, так как Чуковский предупредил Репина заранее. И не только Репина: я пришел в ту среду в Пенаты, потому что Чуковский, с которым мы встречались в Куоккале почти ежедневно, предупредил и меня. Лицо Есенина (ему было тогда едва ли двадцать лет) действительно удивляло "девической красотой", но волосы нс были ни цвета "золотистого льна", ни цвета "спелой ржи", как любят выражаться другие: они были русые, это приближается к пригашенной бесцветности березовой стружки. Прожив более сорока лет за границей, мы начинаем ценить богатство и точность русских определений. Вместо элегантного серого костюма, на Есенине была несколько театральная, балетная крестьянская косоворотка, с частым пастушьим гребнем на кушаке, бархатные шаровары при тонких шевровых сапожках. Сходство Есенина с кустарной игрушкой произвело на присутствовавших неуместно-маскарадное впечатление, и после чтения стихов, аплодисментов не последовало.
Напрасно Чуковский пытался растолковать формальные достоинства есенинской поэзии, напрасно указывал на далекую связь с Кольцовым, на свежесть образов — гости Репина в большинстве остались холодны, и сам хозяин дома не выразил большого удовольствия:
— Бог его знает, — сказал Репин суховато, — может быть и хорошо, но я чего-то не усвоил: сложно, молодой человек!2
Поздно вечером, по дороге к вокзалу, мы — Есенин и я — оказались пешими попутчиками. Наш разговор не касался ни поэзии, ни деревни. Болтали о всякой всячине, о травяной кухне Репина. Пройдя версты две, Есенин неожиданно остановился и, махнув рукой в сторону Пенатов, сказал не то — утвердительно, не то — с опаской:
— А, пожалуй, обойдусь и без них!
И, пройдя еще с пол версты:
— Черт с ним, с поездом: трепня! Заночую у вас, а?
Так мы познакомились. За эту ночь я прослушал столько стихов, сколько мне не удалось услышать ни на одном литературном вечере.
109
Сергей Есенин. Дневник моих встреч.
С той же ночи наше знакомство постепенно перешло в близость. и потом, в забулдыжное месиво дружбы.
В моем "родовом" куоккальском доме, прозванном там "литературной дачей" и отделенном узкой дорогой от знаменитой мызы Лентулы, где много лет провел Горький, живали подолгу друзья моет отца: освобожденная из Шлиссельбурга Вера Фигнер, Владимир Галактионович Короленко, Николай Федорович Анненский, редактор "Русскою богатства", и его старушка-жена, Александра Никитична, переведшая для нас, для русских, "Принца и нищего" Марка Твена; известный в период первой революции (1905) издатель подпольной литературы Львович, Евгений Чириков, Скиталец...
Гостил у мост отца и его знаменитый земляк, олонецкий мужик, былинный "сказитель" Рябинин. Пил много чаю, копал с отцом грядки в огороде и обильно "сказывал". Слушать его я мог без конца, как добрый церковный хор.
Позже — Корней Чуковский, Сергеев-Ценский, Сергей Городецкий. Николаша Евреинов, проживавший в моем доме целую зиму, развел во втором этаже курятник, так что там пришлось произвести капитальный ремонт. В качестве гостей на литературной даче засиживались Горький, Андреев, Куприн, Репин, Шаляпин, поддевочный Стасов, Мейерхольд, всех не упомню...
Есенин провел ночь в комнате для друзей, на кровати, на которой в разное время ночевали у меня Владимир Маяковский, Михаил Кузмин, Василий Каменский, Осип Мандельштам, Виктор Шкловский, Лев Никулин, Бенедикт Лившиц, Владимир Пяст, Александр Бслен-сон, Велимир Хлебников, всех не упомню...
На следующий день, заутренним чаем, Есенину приглянулась моя молоденькая горничная Настя. Он заговорил с ней такой изощренной фольклорной рязанской (а может быть и вовсе не рязанской, а рсми-зовской) речью, что, ничего нс поняв, Настя, называвшая его, несмотря на косоворотку, "барином", хихикнув, убежала в кухню. Но, после отъезда Есенина, она призналась мне, что "молодой барин" был "красавчиком". Фальшивая косоворотка и бархатные шаровары, тем нс менее, нс понравились и ей. Они, впрочем, предназначались для другой аудитории.
Теперь начинается петербургско-московский и, вскоре, всероссийский, трактирно-салонный хаос есенинской жизни, есенинского творчества и стремительного роста есенинской славы, трагическое десятилетие угара, который многие называют "поэтическим", но в котором, в данном случае, поэтическим было только то. что сам Есенин был несомненным поэтом. Трудно, однако, сказать с уверенностью, что было бы для Есенина главным и что — подсобным: поэзия и хулиганская слава, которой он особенно гордился, отнюдь этого не скрывая?
НО
Юрий Анненков
Я нарочно иду нечесаным, С головой, как керосиновая лампа, на плечах... Мне нравится, когда каменья брани Летят в меня, как град рыгающей грозы, Я только крепче жму тогда руками Моих волос качнувшийся пузырь.
Или:
Не сотрет меня кличка "поэт", Я и в песнях — хулиган.
Тягой, стремлением, гонкой к славе, к званию "первого русского поэта”, к "догнать и перегнать", к перескочить и переплюнуть, были одержимы многие поэты того времени: Игорь Северянин, Владимир Маяковский и даже кроткий, молчаливый и как бы вечно испуганный Велимир Хлебников. Как-то я спросил Есенина, на какого черта нужен ему этот сомнительный и преждевременный чемпионат?
— По традиции, — ответил Есенин, — читал у Пушкина "Я памятник себе воздвиг нерукотворный"?
Когда я подтвердил, что встречал этот памятник не только у Пушкина и не только у Державина, но даже у Горация, Есенин взглянул на меня в упор и сказал:
— Этого типа не помню, не читал.
Пушкин вообще не давал спать поэтам. И не столько сам Пушкин, сколько памятник Пушкину. Есенин писал:
Мечтая о могучем даре Того, кто русской стал судьбой, Стою я на Тверском бульваре, Стою и говорю с собой.
Блондинистый, почти белесый, В легендах ставший, как туман, О, Александр! ты был повесой, Как я сегодня хулиган.
Но, обреченный на гоненье, Еще я долго буду петь... Чтоб и мое степное пенье Сумело бронзой прозвенеть...
Теперь — из Маяковского:
Александр Сергеевич, разрешите представиться —
111
Сергей Есенин. Дневник моих встреч.
Маяковский
Дайте руку...
Стиснул?
Больно?
Извините» дорогой... Мне
при жизни с вами сговориться б надо. Скоро вот и я
умру и буду нем. После смерти нам
стоять почти что рядом: Вы на Пэ, а я на эМ.
Мне бы памятник при жизни — полагается по чину...
Но, наряду с далеким Пушкиным, Маяковскому не давало покоя и ближайшее соседство с Есениным:
Что ж о современниках?!... От зевоты скулы разворачивает аж!...
Ну Есенин, мужиковствующих свора.
Смех.
Коровою в перчатках лаечных. Раз послушаешь... но это ведь из хора!
Балалаечник!
Обозвав Есенина "балалаечником", Маяковский, в той же поэме, неосторожно сбросил маску героического новатора (на всякую старуху бывает проруха) и открыл свои подлинные вкусы и симпатии:
Некрасов
112
Юрий Анненков
Коля,
сын покойного Алеши —
он и в карты.
он и в стих,
и так
неплох на вид.
Знаете его?
Вот он
мужик хороший.
Этот нам
компания —
пускай стоит.
Маяковский должен был бы обратиться именно к Некрасову, а не к Пушкину, с вышеприведенными словами:
После смерти
нам
стоять придется рядом:
Вы на эН,
а я
на эМ.
Алфавитное соседство Маяковского с Некрасовым гораздо более убедительно, чем соседство с Пушкиным. Между Маяковским и Пушкиным оказался бы как раз Некрасов, и дальше, в алфавитном порядке, например —
Островский
Саша,
сын покойного Коли.
М,Н,О, П...
Кстати, по поводу Пушкина и Некрасова. Всеволод Мейерхольд говорил о Маяковском:
"Маяковский очень любил Пушкина, он очень высоко его ценил, он мог писать, как Пушкин, что сказалось в его последних стихах "Во весь голос", но он боролся с эпигоном Пушкина. Он не хотел писать, как Пушкин, и стремился выработать свой язык. Сказать, что ему это удалось, мы не можем, потому что когда мы пересматриваем его произведения, мы видим в них Некрасова, Блока и самостоятельное лицо Маяковского".
♦ ♦ ♦
То-есть — Пушкину и Маяковскому. А — не "почти что" рядом.
113
"Девическая краса" его лица быстро побледнела. Цвет кожи стал желтовато-серым, под глазами натекли легкие припухлости. Таким, чуть-чутьотеч-ным юношей, не потерявшим стройности и грубоватой грации русского подмастерья, он оставался до конца своих дней или, по крайней мере, до того дня, когда я встретился с ним в последний раз, после его возвраи^ния из-за границы. Таким он сохранился и на моем наброске, который мне удалось сделать с него, несмотря на сумбурность встреч.
Ю. Анненков
Ю. Анненков. Сергей Есенин. Портрет 1923 г.
114
Юрий Анненков
Маяковский был полной противоположностью Есенину. Маяковский провозгласил: "В наше время, тот — поэт, кто полезен". Есенину "миссия служительства" пришлась не по нутру. Есенин всем своим творчеством стремился доказать, что в наше материалистическое время полезен тот, кто — поэт. Отсюда, в "наше время" — один шаг до жертвенности и отчаяния.
Разгул Есенина, бессонные ночи, трепня с литературных подмостков на светские ужины, знакомства, публичные выступления и скандалы развивались параллельно его популярности. По счастью, декоративная косоворотка уступила место (как, в свое время у Горького) городскому пиджаку. Но "девическая краса" его лица быстро побледнела. Цвет кожи стал желтовато-серым, под глазами натекли легкие припухлости. Таким, чуть-чуть отечным юношей, нс потерявшим стройности и грубоватой грации русского подмастерья, он оставался до конца своих дней или, по крайней мере, до того дня, когда я встретился с ним в последний раз, после его возвращения из-за границы. Таким он сохранился и на моем наброске, который мне удалось сделать с него, несмотря на сумбурность встреч.
Говорить о прославленных пьянствах Есенина я, насколько возможно, не стану. Это — его личное дело, хотя это личное, в большинстве случаев, проходило публично. Да и можно ли вообще сыскать поэтов "уравновешенных"? Настоящее художественное творчество начинается тогда, когда художник приступает к битью стекол. Виллона, Микельанджело, Челлини, Шекспира, Мольера, Рембрандта, Пушкина, Верлена, Бодлера, Достоевского и tutti quanti — можно ли причислить к людям "commc il faut" ? В моей памяти гораздо глубже воспоминания о тех редких встречах без посторонних свидетелей, когда Есенин скромно, умно и без кокетства говорил об искусстве. Говорил, как мастер, как работник. Распространенное мнение о том, будто Есенин был поэтом, произведения которого слагались сами собой, без труда, без кройки, совершенно неверно. Я видел его черновики, зачеркнутые, полные помарок и поправок, и если строй его поэзии производит впечатление стихийности, то это лишь секрет его дара и его техники, о которой он очень заботился.
Георгий Иванов писал о Есенине:
"С посмертной судьбой Есенина произошла волшебная странность. Он мертв уже четверть века, но все, связанное с ним, как будто выключенное из общего закона умирания, забвения, продолжает жить. И как-то, само собой, случилось так, что по отношению к Есенину формальная оценка кажется ненужным делом... Это вообще скучное занятие, особенно, когда в ваших руках книжка Есенина. Химический состав весеннего воздуха можно тоже исследовать и определить, но... насколько естественней просто вдохнуть его полной грудью..."
Вдыхая полной грудью поэзию Есенина, нельзя, может быть, не ---------(-----
*	всякие другие, поголошю нее (итал.)
*	* приличный, соответствующий прапилам светского приличия (фр )
115
Сергей Есенин. Дневник моих встреч.
заметить ее недостатков (у кого их нет?), но не простить их тоже нельзя.
Ему можно простить даже его ложный "песенный лад" (родственный ложной косоворотке), так нравившийся курсисткам и прочим завсегдатаям литературных вечеров, — все эти
Эх, бывало, заломишь шапку!
Эх, вы сани! Что за сани!
Эх, вы сани! А кони, кони!
Эх, вы сани, сани! Конь ты мой буланый!
Эх, гармошка, смерть-отрава!
Эх, любовь-калинушка!
Эх, ты, молодость, буйная молодость!
Эх, береза русская!
Ой, вы луга и дубравы!
Ой, ты парень синеглазый!
Ой, вы сани самолеты!
Ой, не весел ты край мой родной!
Ой, удал и многосказен!
Ой, не любит черны косы домовой!
Гой ты, Русь моя родная!
Гей, вы нелюди-люди!
Ах, не выйти в жены девушке весной!
Ах, у луны такое светит!
Ах, постой, я ее не ругаю!
Ах, постой, я ее не кляну!
Ах, увял головы моей куст!
Ах, перо не грабля, ах, коса не ручка!
Ах, Толя, Толя, ты ли, ты ли!
Эй, вы соколы родные!
Эй, поэт, послушай, слаб ты иль не слаб?
...И так далее...
В устах Рябинина эти распевы звучали гораздо правдивее, хоть он и не был автором, но лишь многотысячным соавтором. Есенину можно простить и некоторые не совсем понятные совпадения, как например:
Не шуми осина, не пыли дорога, Пусть несется песня к милой до порога. Пусть она услышит, пусть она поплачет, Ей чужая юность ничего не значит.
И у Лермонтова:
Ты расскажи всю правду ей, Пустого сердца не жалей — Пускай она поплачет...
116
Юрий Анненков
Ей ничего не значит.
80 лет расстояния...
Но невозможно не поблагодарить Есенина, например, за его "Песню о собаке", песню, от которой я заплакал, когда он мне ее прочитал.
Утром, в ржаном закуте, Где златятся рогожи в ряд, Семерых ощенила сука, Рыжих семерых щенят...
...А вечером, когда куры Обсаживают шесток, Вышел хозяин хмурый, Семерых всех поклал в мешок.
По сугробам она бежала, Поспевая за ним бежать... И так долго, долго дрожала Воды незамерзшей гладь...
Что стоит, скажите мне, рядом с этой "канвой второстепенного качества", громкоголосая, космическая ода Маяковского о Ленине, несмотря на то, что Ленин представляет собой явление несомненно более выдающееся, чем несчастная есенинская сука и семеро сукиных детей? Сколько социальных и моральных проблем, и весь многословный фатализм андреевской "Жизни Человека", уместилось в семи есенинских четверостишиях! "Песню о собаке" нужно сохранить в ближайшем соседстве с "Шинелью" Гоголя.
С "Песней о собаке" связано у меня еще одно воспоминание 19-го или 20-го года. Дело происходило в московском клубе художников и поэтов, "Питтореск", украшенном "контррельефами" Георгия Я к улова3 Есенин читал стихи, Маяковский поднялс^со стула и сказал:
— Какие же это стихи, Сергей? Рифма ребячья. Ты вот мою послушай:
По волнам играя носится С миноносцем миноносица.
Вдруг прожектор, вздев на нос'очки, Впился в спину миноносочки.
И чего это несносен нам
Мир в семействе миноносином?
117
Сергей Есенин. Дневник моих встреч.__________________________
— Понял? — обратился Маяковский к Есенину.
— Понял, — ответил тот, — здорово, ловко, браво!
И тотчас, без предисловий, прочел, почти пропел, о собаке. Одобрение зала было триумфальным.
Мимоходом о собаках.
Виктор Шкловский, отметив (в книге о Павле Федотове), что при режиме Николая Первого писатели "писали больше о художниках, о художниках писал даже Гоголь", пояснял: "о художниках писали потому, что о другом писать было нельзя".
Поэтам советской эпохи, дававшим себе передышку от обязательств и хорошего тона идеологического слу жительства, приходилось искать подальше закоулок: они отдыхали на звериных сюжетах, зверям еще разрешалось бесконтрольно исповедывать простые, внеклассовые, человеческие чувства. У Есенина есть еще "Собака Качалова", "Сукин сын" и сколько других псов, собак и собачонок разбросано по его страницам. Впрочем, Есенин писал и о кошке в драматическом стихотворении, посвященном своей сестре. У Чуковского — "Крокодил", у Маяковского — "Хорошее отношение к лошадям", у Вадима Шершеневича — "Лошадь как лошадь"...Шершеневич возвращался и к собакам:
Судьба мне: у каждой тумбы Остановиться, чтобы ногу поднять.
Не помню, Шершеневич или Мариенгоф советовал:
Если хочешь,поэт, жениться, Так женись на овце в хлеву...
♦ * *
Мариенгоф, Шершеневич, Кусиков принадлежали к литературной группе"имажинистов". Есенин тоже примкнул к этому движению, хотя, по существу, его поэзия была совершенно иной. Выступления "имажинистов" становились все более частыми, шумными и принимали иногда довольно эксцентрические формы. Знаменитый советский актер, "мейерхольдовец" Игорь Ильинский, в своей книге "Сам о себе" (Москва, 1961), писал:
"Как-то раз на Тверском бульваре я видел трех молодых людей, в которых узнал Есенина, Шершеневича и Мариенгофа (основных "имажинистов"). Они сдвинули скамейки на бульваре, поднялись на них, как на помост, и приглашали проходивших послушать их стихи. Скамейки окружила не очень многочисленная толпа, которая, если не холодно, то, во всяком случае, хладнокровно слушала выступления Есенина, Мариенгофа, Шершеневича. Мне бы только любви немножко и десятка два папирос, — декламировал Шершеневич. Что-то
118
Юрий Анненков исступленно читал Есенин. Стихи были не очень понятны и выступление носило какой-то футуристический оттенок”.
В 1920-м году, сразу после занятия Ростова-на-Дону конницей Буденного, воспетой Исааком Бабелем, я приехал в этот город и, в тот же день, попал на "вечер поэтов", организованный местным Рабисом (Профессиональный союз работников искусства), в помещении "Интимною театра"4. В зале велись "собеседования о путях поэтического творчества", на сцене выступали желающие — поэты и разговорщики, — в фойе пили пиво "Старая Бавария", 10 рублей стакан; стоял бочонок (почти как в Мюнхене), в бочонке край, подле крана — хвост жаждущих и товарищ-услужающий. Получить пиво можно было только по предъявлении членской карточки ростовского Рабиса. Которые просто гости или иногородние работники искусства — те пива нс получали. В их числе — я.
Выступавшие поэты принадлежали к разным школам, до "имажинистов" включительно. Некий профессор, фамилию которого я запамятовал, фаворит ростовской публики тех лет, говорил о том, что "настоящий талант всегда бывает скромен. Свидетельство этому мы находим у великих русских поэтов — Пушкина, Лермонтова и Надсона. Можно продавать строки, но Музу продавать нельзя! А вот Муза имажинистов и футуристов продажна. Это нехорошо!"
Скромный поэт "пушкинской школы" робко читал по записочке свои стихи, застенчиво предупредив публику, что наизусть никогда не помнит:
Мы стояли у жизни моря, Нам светила бледная луна... Затихало наше горе,
В твоих глазах любовь цвела...
С "галерки" кричали:
— Есенина! Есенина!
Зачем, почему оказался Есенину Ростове — я не знал. Впрочем, он и сам редко знал — где и почему.
— Есенин — пуля в Ростове, — шепнул мне сосед по стулу, — ходит по улицам без шляпы (в те годы это считалось почти неприличным) , все на него смотрят и пройтись с ним под руку особенно лестно, так как он отдувается здесь за всю "новую школу".
Голос из публики:
— Есенин не дождался своей очереди и ушел ужинать в "Альгам-бру".
Конферансье сердился:
— Уважаемой публике, товарищ, решительно безразлично, где ужинает товарищ Есенин! Не надо лишних слов. Здесь имеется кон-
119
Сергей Есенин. Дневник моих встреч.
ферансье в моем лице, и я нахожу ваши заявления с мест излишними! Надо быть парламентарным. Уважаемый профессор говорил нам, что еще у великого русского поэта Пушкина есть указания на то, что истинный талант должен быть скромен. Нашей молодежи следует поучиться этому у корифеев отечественной литературы. Конечно, есть среди поэтов новой школы талантливые люди. Вот, например, Маяковский (смех в публике) назвал Зимний дворец "макаронной фабрикой". Если мы вспомним архитектуру дворца (оратор забыл имя строителя, но выражает надежду, что присутствующие на вечере архитекторы выручат), то заметим, что его колоннады, действительно, напоминают макароны. Тем более, что зодчий был итальянцем.. 'Гоже и рифмы бывают у молодых поэтов удачные. Великий Кольцов плохо владел рифмой, почему и писал довольно часто белыми стихами. Впрочем, рифмы Маяковского можно слушать с эстрады, а при чтении в книге ничего не получается, не рифмуется.
Голос из публики:
— Имажинисты, имажинята, щенята, телята, сосунки!!
В фойе — шум и крики, заглушающие оратора. Громче всех — свирепый голос распределителя:
— Прошу не кричать, а то мы прекратим выдачу пива!
...Проголодавшись, я отправился в названную "Альгамбру”, где и встретил Есенина, и мы снова провели пьяную ночь.
— В горы! Хочу в горы! — кричал Есенин, — вершин! грузиночек! курочек! цыплят!... Айда, сволочь, в горы!?
"Сволочь" — это обращалось ко мне.
Но, вместо того, чтобы собираться на вокзал, Есенин стучал кулаком по столу:
— Товарищ лакей! Пробку!!
"Пробкой" называлась бутылка вина, так как в живых оставалась только пробка: вино выпивалось, бутылка билась вдребезги.
— Я памятник себе воздвиг из пробок, Из пробок вылаканных.вин!..
Нет, не памятник: пирамиду!
И, повернувшись ко мне:
— Ты уверен, что у твоего Горация говорилось© пирамидах? Ведь при Горации, пирамид, по-моему, еще нс было?
Дальше начинался матерный период. Виртуозной скороговоркой Есенин выругивал без запинок "Малый матерный загиб" Петра Великого (37 слов), с его диковинным "ежом косматым, против шерсти волосатым", и "Большой загиб", состоящий из двухсот шестидесяти слов. Малый загиб я, кажется, могу еще восстановить. Большой загиб, кроме Есенина, зчал только мой друг "советский граф" и специалист по Петру Великому, Алексей Толстой.
Через три дня, протрезвившись, я возвращался в Москву. Есенин дал мне для кого-то в Москве "важное" письмо: в исполнительность
120
Юрий Анненков
почты он в то время, с некоторым основанием, не верил. Ехать до Москвы пришлось четыре дня. Поезд раз десять менял направление. Под Матвеевым Курганом или возле Чаплина (не оттуда ли родом Чарли Чаплин?) была обещана веселая встреча толи с батькой Махно, толи — с Тютюнником. Выше, пассажирам пришлось почему-то пройти пешком верст двадцать, в то время, как поезд, при погашенных огнях промчался мимо по рельсам... Короче говоря, письмо я потерял по дороге. Есенин, по возвращении в Москву, о нем тоже забыл: тогда начинался дункановский загиб. Боюсь, однако, что на том свете вспомнит, и если характер его не изменился, он непременно набьет мне морду.
♦ ♦ ♦
Захваченная коммунистической идеологией Айседора Дункан приехала, в 1921-м году, в Москву. Малинововолосая, беспутная и печальная, чистая в мыслях, великодушная сердцем, осмеянная и загрязненная кутилами всех частей света и прозванная "Дунькой" в Москве, она открыла школу пластики для пролетарских детей в отведенном ей на Пречистенке бесхозяйном особняке балерины Балашовой, покинувшей Россию5.
Прикрытая легким плащем, сверкая пунцовым лаком ногтей на ногах, Дункан раскрывает объятия навстречу своим ученицам: ребятишки в косичках и стриженные под гребенку, в драненьких платьицах, в мятых тряпочках, с веснушками на переносице, с пугливым удивлением в глазах. Голова Дункан наклонена к плечу, легкая улыбка светит материнской нежностью. Тихим голосом Дункан говорит по-английски:
— Дети, я не собираюсь учить вас танцам: вы будете танцевать, когда захотите, те танцы, которые подскажет вам ваше желание. Я просто хочу научить вас летать, как птицы, гнуться, как юные деревца под ветром, радоваться, как радуется майское утро, бабочка, лягушонок в росе, дышать свободно, как облака, прыгать легко и бесшумно, как серая кошка... Переведите, — обращается Дункан к переводчику и политруку школы, товарищу Грудскому.
— Детки, — переводит Грудский, — товарищ Изидора вовсе не собирается обучать вас танцам, потому что танцульки являются пережитком гниющей Европы. Товарищ Изидора научит вас махать руками, как птицы, ластиться вроде кошки, прыгать по-лягушинному, то есть, в общем и целом, подражать жестикуляции зверей...
С Есениным, Мариенгофом, Шершеневичем и Кусиковым, я часто проводил оргийные ночи в особняке Дункан, ставшем штаб-квартирой имажинизма. Снабжение продовольствием и вином шло непосредственно из Кремля. Дункан пленилась Есениным, что совершенно естественно: нс только моя Настя считала его "красавчиком". Роман был ураганный и столь же короткий, как и коммунистический идеализм Дункан.
121
Сергей Есенин. Дневник моих встреч.____________________________
Помню, как однажды, лежа на диване рядом с Дункан, Есенин, оторвавшись от ее губ, обернулся ко мне и крикнул:
— Осточертела мне эта московская Америка! Смыться бы куда!
И, диким голосом, Мариенгофу:
— Замени ты меня, Толька, Христа ради!
Ни заменить, ни смыться не удалось. Через несколько дней Есенин улетел с Дункан за границу.
» » »
Братья писатели, в вашей судьбе Что-то лежит роковое.
Эти, столько раз проиронизированные некрасовские слова приобрели теперь подчеркнутую убедительность. В особенности — по отношению к поэтам.
Маяковский писал: "Слово — полководец человечьей силы". Эта страшная армия привела к самоубийству и к гибели наиболее блестящих своих "полководцев".
Среди их многих трагических смертей, одна из самых страшных — смерть Есенина. Не только потому, что его самоубийство было самоубийством в квадрате: висельник, залитый кровью вскрытых вен, это уже слишком. Но потому, что он был моложе и даровитее почти всех других. Трудно поверить, чтобы приняв последнее решение, Есенин чувствовал, что как поэт, он уже был закончен. Впрочем, возможно, что здесь скрывается еще недоступный нам закон. Рафаэль или Пушкин, ушедшие в юном возрасте, успели достигнуть наивысшего мастерства, в то время, как Тициан, доживший до ста лет, создал наиболее совершенные произведения в девяностолетием возрасте.
Есенин повесился: от беспутства, иными словами — от беспутья, от бездорожья. Пути русской поэзии оказались в те годы отрезанными и вскоре были заколочены наглухо. Если здесь, в эмиграции, продолжали творить свободные Георгии Ивановы, то в пределах Советского Союза все больше и больше нарождались и заполняли печатные страницы чиновные Демьяны Бедные.
29-го декабря 1925 года Всероссийский союз писателей известил в газетах "с глубочайшей скорбью о трагической кончине Сергея Есенина, последовавшей в ночь на 28-ое декабря в Ленинграде", и о том, что "о времени прибытия тела в Москву, о дне и месте похорон будет объявлено особо". На следующий день, 30-го декабря, комиссия по организации похорон Есенина сообщила, что "встреча тела покойного состоится сегодня в два с половиной часа дня на Октябрьском вокзале (в Москве), откуда тело будет перенесено в Дом печати (Никитский бульвар, 8)", что "вход в Дом печати открыт всем, желающим проститься с покойным", что "вынос тела на Ваганьковское кладбище
122
Юрий Анненков
состоится 31-го декабря, в 11 часов утра "и что "путь процессии будет следующий: Дом печати, Дом Герцена, памятник Пушкина, Ваганьковское кладбище". 31-го декабря, под новый год, Есенина хоронили.
30-го декабря А. Лежнев писал в "Правде": "Он (Есенин) был поэтом не для критиков или поэтов (как, например, Хлебников), но для читателей. Он волновал, трогал, заражал, он был не только мастером, но и живым человеком... Меньше всего Есенин был поэтом головным, меньше всего он ритор или версификатор".
Через 5 дней, на состоявшемся в Камерном театре Таирова вечере памяти Есенина, поэт Сергей Городецкий припомнил, как в момент, когда гроб опускали в могилу, среди наступившей тишины прозвучал женский голос:
— Прощай, моя сказка..
По странному и весьма неуместному совпадению, 30-го и 31-го декабря, на тех же газетных страницах объявлялось, что "Совнарком Украины принял постановление, регулирующее и ограничивающее торговлю спиртными напитками", что "на тульских предприятиях заметно увеличились прогулы рабочих из-за пьянства" и что "на некоторых заводах прогулы по пьянке составляют до 90 проц [ентов ] всех прогулов", в виду чего "пленум тульского губпросвета вынес постановление о необходимости мобилизовать общественное мнение вокруг вопроса борьбы с пьянством и приступить к организации в рабочих районах кооперативных чайных-читален'.
Тогда же появилось в "Правде", как образчик расцвета "советской" поэзии, следующее "бодряцкое" стихотворение, посвященное Ленину:
Сегодня мы отчитываться будем, Что сделали за годы без него, И не забыли ли чего Вписать в Госплан рабочих буден?
Имя "поэта": Василий Горшков.
Маяковский писал на смерть Есенина:
Вы ушли, как говорится, в мир иной.
Пустота...
Летите, в звезды врезываясь. Ни тебе аванса, ни пивной.
123
Сергей Есенин. Дневник моих встреч.
Трезвость... Прекратите, бросьте! Вы в своем уме ли?
Дать, чтоб щеки заливал смертельный мел?
Вы ж такое загибать умели, Что другой на свете
не умел...
И дальше перефразируя последние, написанные Есениным строки:
В этой жизни умирать не ново, Но и жить, конечно, не новей, —
Маяковский добавил:
Для веселья планета наша мало оборудована.
Надо вырвать радость у грядущих дней.
В этой жизни помереть не трудно, Сделать жизнь значительно трудней.
Написав это в 1926 году, Маяковский, в свою очередь, наложил на себя руки в 1930-м году. Слава Есенина в СССР, за этот промежуток времени, росла не по дням, а по часам — наперекор официальному равнодушию. Шутить над его поэзией становилось для Маяковского все опаснее. В предчувствии собственной гибели ^Маяковский затосковал о себе, как о поэте), он в 30-м году, не сдержался и в одном из своих стихотворных завещаний поставил точку над i.
Я приду в коммунистическое далеко не так, как песенно-есенинский провитязь. Мой стих дойдет через хребты веков и через головы поэтов и правительств.
124
Юрий Анненков
Через головы правительств, это возможно и даже несомненно; головы правительств нас нс интересуют. Но через головы поэтов, таких, как Есенин, — здесь, в своем коммунистическом эгоцентризме (если такой филологический парадокс возможен), Маяковский, славный, но чрезмерно душимый ревностью, парень, — по-видимому, просчитался.
Как это ни странно, гиперболированные темы (я говорю лишь о темах) Маяковского звучат сегодня как злободневная хроника, давно утратившая злободневность. Пример: написанное в 1926 году стихотворение "Товарищу Нетто, пароходу и человеку" потребовало всего через 10 лет, и в советском же издании, следующей пояснительной сноски: "Теодор Нотте — наш дипкурьер, героически погибший, защищая диппочту от покушений контрразведчиков. Его именем назван один из пароходов Черноморского флота".
А простейшая лирика Есенина поет полным голосом и не нуждается в комментариях. "Грандиозное" мельчает, становится временным, а "пустяковое" — пахнет вечностью.
19-го января 1926 года Лев Троцкий, тогда еще имевший право голоса, напечатал в "Правде" статью памяти Есенина:
"Мы потеряли Есенина — такого прекрасного поэта, такого свежего, такого настоящего. И так трагически потеряли. Он ушел сам, кровью попрощавшись с необозначенным другом, — может быть, со всеми нами. Поразительны по нежности и мягкости эти его последние строки. Он ушел из жизни без крикливой обиды, без позы протеста, — нс хлопнув дверью, а тихо призакрыв се рукою, на которой сочилась кровь. В этом жесте поэтический и человеческий образ Есенина вспыхнул незабываемым прощальным светом".
"Есенин слагал острые песни хулигана и придавал свою неповторимую, есенинскую напевность озорным звукам кабацкой Москвы. Он нередко кичился дерзким жестом, грубым словом. Но надо всем этим трепетала совсем особая нежность неогражденной, незащищенной души. Полунаносной грубостью Есенин прикрывался от сурового времени, в какое родился, — прикрывался, но не прикрылся..."
"Наше время — суровое время, может быть одно из суровейших в истории так называемого цивилизованного человечества. Революционер, рожденный для этих десятилетий, одержим неистовым патриотизмом своей эпохи, — своего отечества во времени. Есенин нс был революционером. Автор "Пугачева" и "Баллады о двадцати шести" был интимнейшим лириком. Эпоха же наша — нс лирическая. В этом главная причина того, почему самовольно и так рано ушел от нас и от своей эпохи Сергей Есенин.
"Корни у Есенина глубоко народные... Но в этой крепости крестьянской подоплеки причина личной нскрспости Есенина: из старого его вырвало с корнем, а в новом корень не принялся... Есенин интимен.
125
Сергей Есенин. Дневник моих встреч._____________________________
нежен, лиричен, — революция публична, — эпична, — катастрофична. Оттого-то короткая жизнь поэта оборвалась катастрофой."
"Кем-то сказано, что каждый носит в себе пружину своей судьбы, а жизнь разворачивает эту пружину до конца... Творческая пружина Есенина, разворачиваясь, натолкнулась на грани эпохи и — сломалась... Его лирическая пружина могла бы развернуться до конца только в условиях гармонического, счастливого, с песней живущего общества, где не борьба царит, а дружба, любовь, нежное участие. Такое время придет. За нынешней эпохой, в утробе которой скрывается еще много беспощадных и спасительных боев человека с человеком, придут иные времена, — те самые, которые нынешней борьбой подготовляются. Личность человеческая расцветает тогда настоящим цветом. А вместе с нею и лирика. Революция впервые отвоюет для каждого человека право не только на хлеб, но и на лирику. Кому писал Есенин кровью в свой последний раз? Может быть, он перекликнулся с тем другом, который еще не родился, с человеком грядущей эпохи, которого одни готовят боя ми, а Есенин — песнями. Поэт погиб потому, что был нссроден революции. Но во имя будущего она навсегда усыновит его..."
"В нашем сознании скорбь, острая и совсем еще свежая умеряется мыслью, что прекрасный и неподдельный поэт по-своему отразил эпоху и обогатил ее песнями, по-новому сказавши о любви, о синем небе, упавшем в реку, о месяце, который ягненком пасется в небесах и о цветке неповторимом — о себе самом."
"Пусть же в чествовании памяти поэта не будет ничего упадочного и расслабляющего... Умер поэт. Да здравствует поэзия! Сорвалось в обрыв незащищенное человеческое дитя! Да здравствует творческая жизнь, в которую до последней минуты вплетал драгоценные нити поэзии Сергей Есенин!"6
* ♦ *
Айседора Дункан вскоре также нашла смерть, пав жертвой таинственной предопределенности. Давно, еще в ее молодые годы, автомобиль, везший двух ее малолетних детей, пробил решетку одного из парижских мостов и утонул в Сене. В 1925 году, в Париже, я ужинал у одной американской собирательницы картин. Среди приглашенных была Дункан. Она много говорила со мной о Москве, о Петербурге, о советском строе, глубоко ее разочаровавшем, но не обмолвилась ни одним словом о Есенине. Я хотел было сказать,что есть что-то родст-
* Это — почти из Некрасова:
И облака дождливые, Как дойные коровушки Идут по небесам.
("Кому на Руси жить хорошо").
126
Юрий Анненков
венное между звуком Е-сенин и Сеной, но сдержался и умолчал. Ночью, когда, прощаясь, я в последний раз в жизни целовал ее руку, Дункан предложила мне, чтобы ее шофер отвез меня до дому. Пересекая Ситэ, мы столкнулись на полном £оду с грузовиком, везшим овощи в Центральный рынок. Автомобиль Дункан был разбит и скомкан. Шофер и я чудом выскреблись невредимыми на свежий огород, внезапно выросший на мостовой от столкновения. Еще через год или два Дункан сама погибла в автомобиле, задушенная собственным шарфом, конец которого втянулся ветром на ходу в колесо. Судьба воссоз-дательницы античной эстетики не уживалась с новейшими социальными и техническими изобретениями.
Мой куоккальский дом, где Есенин провел ночь нашей первой встречи, постигла несколько позже та же участь. В 1918 году, после бегства красной гвардии из Финляндии, я пробрался в Куоккалу (Это еще было возможно), чтобы взглянуть на мой дом. Была зима. В горностаевой снеговой пышности торчал на его месте жалкий урод — бревенчатый сруб с развороченной крышей, с выбитыми окнами, с черными дырами вместо дверей. Обледенелые горы человеческих испражнений покрывали пол. По стенам почти до потолка замерзшими струями желтела моча, и еще не стерлись пометки углем: 2 арш., 2 верш., 2арш. 5 верш., 2арш. 10 верш... Победителем в этом своеобразном чемпионате красногвардейцев оказался пулеметчик Матвей Глушков: он достиг 2 арш. 12 верш, в высоту.
Вырванная с мясом из потолка висячая лампа была втоптана в кучу испражнений. Возле лампы — записка:
"Спасибо тебе за лампу, буржуй, хорошо нам светила".
Половицы расщеплены топором, обои сорваны, пробиты пулями, железные кровати сведены смертельной судорогой, голубые сервизы обращены в осколки, металлическая посуда — кастрюли, сковородки, чайники — доверху заполнены испражнениями. Непостижимо обильно испражнялись повсюду, во всех этажах, на лестницах — сглаживая ступени, на столах, в ящиках столов, на стульях, на матрасах, швыряли кусками испражнений в потолок. Вот еще записка:
"Понюхай нашава гавна ладно ваняит".
В третьем этаже — единственная уцелевшая комната. На двери записка:
"Тов. Камандир".
На столе — ночной горшок с недоеденной гречневой кашей и воткнутой в нее ложкой...
Во время последней финско-советской войны (когда "широкие круги национально-мыслящей русской эмиграции" неожиданно стали на сторону Советов, неожиданно приняв советский интернационал за российский национализм) я в Париже каждым утром следил по карте Финляндии за наступательным движением советской "освободитель
127
Сергей Есенин. Дневник моих встреч.
ной" армии. И вот пришла весть о том, что Куоккала "отошла к Советам". В то утро я был освобожден от тяжести хозяйственных забот (давно уже ставших платоническими). Руины моего дома и полуторадесятинный парк с лужайками, где седобородый Короленко засветил однажды в Рождественскую ночь окутанную снегом елку, где гимназистом я носился в горелки с Максимом Горьким и моей ручной галкой "Матрешкой", где я играл в крокете Маяковским; где грызся о судьбах искусства с фантастическим военным доктором и живописцем Николаем Кульбиным, где русская литература творила и отдыхала, — исчезли для меня навсегда, как слизанные коровьим языком. Вырастет ли когда-нибудь на этом пустыре столбик с m мятной дощечкой на которой вряд ли смогут уместиться все имена?...
Но это уже мелочи. Обрывкй бесполезной сентиментальности...
1954
А. ВЕТЛУГИН
ВОСПОМИНАНИЕ ОБ ЕСЕНИНЕ
1
За последний месяц в американских, французских и русских газетах появился целый ряд статей и очерков, посвященных Есенину.
Иностранцы, как и следовало ожидать, перемывают старые сплетни, слухи, преувеличения.
Американские газеты печатают о нью-йоркском периоде жизни Есенина совершенно головокружительный вздор: имя покойного поэта сплетается с именем лиц, которых он не знал, не видел, нс встречал.
Русские газеты, со свойственной им жаждой литературных полочек, поддивизионных разделений и классификаций, повторяют слово "имажинизм", которое и вообще говоря, решительно ничего не определяет, а в приложении к Есенину звучит горьким сарказмом: слово это сыграло совершенно роковую роль в жизни автора "Пугачева".
Он поверил в его серьезность и значительность и дал себя затянуть в сектантство, кружевщину, кофейщину, короче, на "Зеленую улицу", где семью цветами радуги расцветают Хлестаковы от Парнаса и чахнет истинный лиризм.
Будучи одним из очень и очень немногих, которые знавали Есенина в свете истинной жизни, истинного творчества, а нс разглагольствований о рахат-лукумовых "измах" — я хочу рассказать то, что нс было и, вероятно, не будет рассказано.
Патентов на понимание не выдают, переубедить никого и ни в чем нельзя, циниками именуем мы тех, кто не хотят верить в наши иллюзии...
Но так или иначе...
О своем детстве и отрочестве Есенин рассказывал много, охотно и неправдоподобно. Он любил смаковать побои, полученные в пятилетием возрасте, "неправду", перепутанную в школе, соблазны, деревенские, почти что "рубенсовские соблазны", которыми встретила пятнадцати летнего Есенина не лубочная и не тургеневская, а кровь и потная "Рассея".
Невозможно проверить (да и нужно ли) рассказы о "дядьях" грубых, пьяных, вороватых, бравших подряд на истребление грачиных
129
Воспоминание об Есенине ______________________________________
гнезд по пятаку’ с гнезда и заставлявших чстырсхлстнсго Сережу карабкаться и сбивать гнезда по копейке за пару.
Приятели, научившие Есенина, как "копить деньгу": "когда мать пошлет тебя в цсрковьсвятить просфиры, пятак сбереги, а для близиоа сам окропи просфиры речной водой и надрежь знаки освящения"...
Существовала ли эта, белотелая, шестипудовая попадья, которая "стиснув пятнадцатилетнего Сережу" меж колен, посвятила его в первые таинства любви?
Одно проверено и доказано: из деревни Есенин унес раздраженность, наследственный алкоголизм, звериную подозрительность...
Любимый друг на меня, Наточит нож за голенищем —
скажет Есенин десять лет спустя, скажет и поверит...
Повторяю: звериная подозрительность сперва в деревне, мания
преследования потом, в городе, после революции.
Вот ключ к характеру Есенина.
В синем армяке, с копной соломенных волос, тучно смазанных лампадным маслом, бесшумно, как на резиновых подошвах, прокрался он в Санкт-Петербург в 1912 году.2
Уже и тогда он предпочитал армяку — хороший пиджак, лампадному маслу — бриалин. Уже и тогда полыхали в его душе желания "огромных скандалов", жажда досадить, показать...
Но... деревня научила Есенина "надувать скромностью", душить лаской...
И "кроткий отрок Сережа", широко раскрыв выцветшие голубые глаза, певучим голосом рассказывал в Петербурге, в интеллигентских квартирах, и в Москве, в "Свободной эстетике" — о "лугах — белых кудрях дня", о "пахучем сене", о его преданности "земле", о "великой деревне”.
И лгал, лгал безбожно...
Он презирал деревню, он видеть нс мог луга и равнины, его претило от запаха сена. Но... он понял то, чего ждали от "деревенского гения".
Он знал мнение о деревне, царившее в ресторане "Вена".
И он решил "сделать капитал” на деревенщине.
На идеализации того, что он остро ненавидел.
В этот момент он встретился с кружком князя Путятина3.
2
Рубеж 1913—1914, момент встречи Есенина с окружением князя Путятина, (жившего и "работавшего” в Царском Селе), — слишком ярок еще в памяти современников и едва ли нуждается в длинных определениях.
Воздух, насыщенный приближающейся грозой.
130
А. Ветлугин
Потерявшее голову общество.
Андрей Белый и "Петербург" в литературе.
Столпотворение и Распутин при дворе.
Религиозно-философские радения интеллигенции...
Даже неунывающий "Синий журнал" несколько "ударился в мистику" и послал Бориса Мирского в Египет разыскивать никогда не существовавшую "Зинаиду Радееву"...
Ночные заседания в Потсдаме, на которых намечается план, куется меч для головы Европы...
От Ламанша до Урала трясет лихорадка. С точки зрения полновесной солнечной культуры трудно сказать, кто был заразительнее и отравительнее.
Рудольф ли Штейнер с его проповедью "сексуального начала"...
Григорий ли Распутин с его столовертительными "дамочками".
Читайте предвоенные воспоминания Филиппа Гибса: Гороховая была не более невежественна, чем Фридрихштрассе...
♦ ♦ ♦
Возвращаясь к князю Путятину: из всех марионеток, плясавших на европейском экране, его беспокоила лишь грузная масса Распутина. Князь понимал, что Распутина можно уничтожить, лишь создав Антираспутина... Лишь выдвинув иную "деревенскую силу", которая будет "импонировать их величествам". И так как самый воздух был пропитан сумасшедшими шпагоглотательными идеями — то такой синтетический "Антираспутин" был усмотрен в "отроке Сереже" (как окрестили Есенина Невский и Тверская).
Есенин — с присущей ему земляной нутряной чуткостью, понял планы князя Путятина, приблизительно за месяц до того, как они оформились в голове князя.
Как бы сказали американцы:
"Не delivered the goods..."
Закрыв глаза, читал трагические свои строфы... Раскрыв помутившиеся влажные голубые глаза-васильки в копне свисавшей со лба соломы волос — "отрок Сережа" почти что прорицал... Рисовалась возможность новой России, земли темной и гениальной, земли трагичной и предчувствующей...
Рязанская губерния и Царское село.
Князь Путятин знал назубок и своего Аксакова и свое Царское Село.
"Отрок Сережа" был представлен ко Двору.
Голова, запрокинутая в безбрежность, глаза не в небо и не в землю, а так, поверх присутствовавших, в "никуда", голос то певучий, опьяняющий и крадущийся, как песня Ракель Меллер, то визжащий, испуганный, тревожащий — как священный бред хлыста...
* Он выполнил взятые. л себя обязательства... (англ.)
131
Воспоминание об Есенине
Они слушали его, как Шаляпина, затаив дыхание, боясь пропустить слово...
И он читал стихи, которые для Двора были откровением земли...
Которые даже для литературного обозревателя Самаркандского листка были сложнейшим техническим построением, результатом не калмыцкого "накатило", а внимательного изучения методов, провозглашенных Андреем Белым...
Если верить Есенину — вот что произошло, когда он окончил чтение в этот первый весенний вечер.
— Неужели Россия такая грустная? сказала государыня...
— О-о-о, мать моя, — ответил Есенин, Россия в десять раз грустнее, чем все стихи мои...
Есенин был приглашен повторить чтение. Еще и еще раз.
Десятки "экспертов" дворцовых были приглашены послушать его и высказать мнение.
И пришел день, когда Есенин встретился с Распутиным.
"Отрок" со "Старцем".
3
Как я уже неоднократно подчеркивал — весь сообщаемый мной материал зиждился на рассказах самого Есенина.
Его ценность и буквальность целиком зависят от веры в эти рассказы.
Есенину была свойственна известная страсть к приукрашиванию, гарпированью.
Но не думаю, чтобы он выдумывал целиком.
Да и для чего?
В частности, о встрече своей с Распутиным, он рассказывал в 1922, шесть лет после смерти Распутина, пять лет после того, как самое имя Распутина потеряло какую бы то нм было значительность.
♦ ♦ ♦
Выслушав стихи Есенина, старец будто бы сказал:
— У-ух, и хитер же ты Серега, страсть, как хитер...
Есенин (представляете, как наивно заблистала помутневшая голубизна глаз):
— О чем это ты, Григорий Ефимович, про какую такую хитрость?
— Да уж знаю про какую! Думаешь, коли нараспев вирши свои читаешь, не понимаю я, к чему гнешь... Так и скажи князю — "прост, мол, Григорий, да не родилась еще та мышь, что коту на хвост звонок повесила...
Есенин опять — весь недоумение... Только губы не выдержали и улыбочка...
Одна из тех улыбочек, которые только на лице деревенской Моны Лизы появляются...
Француз в ответ на такую улыбочку пожимает плечами и соболез
132
А. Ветлугин
нующе подмигивает. — Русские... ненормальные... кошмар... Достоевщина...
— Про какого это ты князя, Григорий Ефимович, рассказываешь... Я с князьями не знаюсь...
— Ты-то... Вот что я тебе, Серега, скажу... Ты из Рязани, я сибирский... не проведет Рязань Сибирь... Про Ермака слышал... Как он Грозного царя вокруг мизинца обкрутил...
Про Ермака Есенин действительно слышал... Но — где ’’Днепр, где имение".
Сделанные из одной и той же глины, Распутин и Есенин отлично знали, где Днепр, где имение...
И с момента этого сумасшедшего разговора началась дружба.
"На публике" Есенин избегал появляться со старцем.
Во-первых, князь Путятин имени распутинского слышать не мог.
Во-вторых, в одно и то же время с друзьями царскосельскими, у Есенина появились друзья петербургские — Иванов-Разумник4.
Об Иванове-Разумнике и Есенине потом. Но сейчас можно ограничиться следующей алгебраической формулой: Иванов-Разумник так относился к Есенину, как Петр Верховенский к.Ставрогину.
Оба ошиблись.
Но подобно тому, как Верховенский сумел закружить Ставрогина в вихре "бесов", отличился и Иванов-Разумник.
♦ ♦ ♦
Возвращаюсь к Распутину: Есенин частенько появлялся на Гороховой, не раз они вместе путешествовали в гости к гениальному Роде, Адольфу Роде, владельцу "Виллы Роде".
По словам Есенина в Распутине его интересовал не только "тип".
Такой профессионально-беллетристический подход был чужд Есенину, хотя в характере его "Пугачева" не трудно уличить распутинские черты. Есенинское самолюбие было затронуто.
Кто кого перехитрит?
Чья земля сильнее?
Рязанская или сибирская?
Кроме того (и это поучительно и для рязанской земли, и для Есенина), Есенин получал почти что физическое наслаждение, наблюдая, как Распутин, только что не плевал на шикарных дам и прекрасных кавалеров, толпившихся вокруг него.
— Когда я бывал с Распутиным, — смаковал Есенин, — я всеми десятью пальцами ощупывал — гниет, ползет, тлеет проклятое умирающие общество. Распутин... Бумеранг... Думала сблизиться с землей, а она... бац... полбу...
4
Тема "Джикиля и Гайда" — вековая непревзойденная тема в жиз
133
Воспоминание об Есенине
ни поэтов, мыслителей, полководцев, артистов, всех тех, кто дышит в свете рампы и чахнет вне ее/
Но в приложении к Есенину приходится говорить не столько о "Джикиле и Гайде", сколько о предсмертном кошмаре Успенского.
Успенскому казалось, что в нем боролись., не на жизнь; а*нясмёрть, — двое.
"Глеб" — ангел.	> , /т • • ? < л
"Иваныч" — свинья.	«'	> •
Двое в Есенине — поэт Сергей Есенин и "отрок рязанский Серега".
Двое в Есенине — один — жаждущий творить, другой — Жаждущий комфорта, роскоши.
Двое в Есенине — один — спящий со сжатыми кулаками в мечтах о революции, об отомщении (хотя у него лично не было решительно никаких причин жаждать, мстить), другой — культивирующий дружбу с Царским Селом.
Один, проводивший ночи с Блоком, Ивановым-Разумником, Белым в спорах, в предрассветных российских спорах, все больше ни о чем.
Другой, проводящий полудни с Распутиным, князем Путятиным, фрейлинами двора.
Один, повествующий об ужасах деревни, жестокостях земли, другой, перемигивающийся с Клюевым, — "надуем, мол, городских фраеров".
Развосьмерецие личности, раздесятирение личности.
Когда же к этому прибавилась эпилепсия, и она принесла две маски: ясновидца и скандалиста...6
Есенину было страшно трудно разобраться в арсенале своих масок.
В начале, в 1913, 1914, он знал, куда и когда показывается в розовой, куда и когда в красной.
Потом, к 1916 положение усложнилось.
Есенина к этому году "приняли" все. Ему начинало казаться, что он почти что Пик Мирандолинский от российской поэзии.
Ему начинало казаться, что, как ни хвалят, как ни превозносят его, он же еще недооценен.	1
Случится что-то, что вознесет его на Александрийскую колонну.
Что-то... Революция.
О ней уже шептались острова. Уже самый час начала ее предсказывался на радениях, на Васильевском.
Подошло 6 декабря 1916 — именины царя.
И здесь снова предоставим слово Есенину, и возложим всю ответственность за точность рассказа на Есенина.
"Пришел князь Путятин и говорит: — "Сережа... шестое не за горами..."
— Шестое? Это про что?
134
А. Ветлугин
— Шестое — именины царя.
- Ну?...
— Оду надо писать. Ждут во дворце...
— Оду?
Есенин, ухмыльнулся.
— Найдите кого-нибудь другого...
Князь так и присел.
— Да пойми ты, Сережа, необходимо... Во что бы то ни стало... Во дворце...
— Во дворце вашем трупом пахнет, не стану я од писать...
Через неделю Есенин был отослан на фронт, в дисциплинарный батальон.7
"Взяли поэта и бросили в банду уголовных, бандитов, жуликов..."
♦ ♦ ♦
Проверить этот рассказ, находясь в 10 тыс. миль от места его действия, нет возможности. Подозреваю, что фраза: "Трупом пахнет", — была изобретена много позже, вероятно, в марте 1917, когда Невский расцвел красными розетками, и Есенин с триумфом вернулся из дисциплинарного батальона.
Был ли Есенин действительно контужен?
Снова вопрос?
Так или иначе, пришел март, и царскосельская полоса смылась.
Блистательный Санкт-Петербург исчез, как в свидригайловском кошмаре.
Начиналась новая эпоха в жизни Есенина.
5
✓
"Революция и Есенин"...
Тема, заслуживающая увесистого тома.
Понимая под "Есениным" нетолько С.А. Есенина, но и собирательно — "Поэта".
Обогатила ли революция Есенина?
Или опустошила?
Обогащает ли революция поэзию вообще?
Или опустошает?
Возможна только одна формула: Революция обогащает тех, чей уровень культуры достаточно высок, чтобы служить волнорезом... Принять освежающую влагу и отбросить истребительские волны.
Революция дала Есенину новые возможности, новые темы. Допустим.
Но революция ознаменовалась принесением в российскую поэзию, в российскую литературную среду неимоверной массы ничего нс озна
135
Воспоминание об Есенине
чающих терминов, пустопорожних и загораживающих "трафик" творчества.
Творчество низов.
Революционный пафос.
Прибавьте еше 1001 термин, вспоминать их неохота, прибавьте мальчишески сектантское увлечение "измами", разделение на "левый" и "правый” фланги.
Прибавьте все, что было придумано голодом и отъеданием в московских кафе в годы 1919—21, когда фантазия не переставала работать, изобретая "трюки", способные привлечь внимание мешочничеством увлеченной публики, способные польстить вкусу того или иного власть имущего, способные заставить партийное, узко политическое издательство печатать стихи...
И вы поймете: огромный опыт в цинизме, огромный уровень культуры были необходимы, чтобы не быть смытым этим потоком, чтобы "устоять".
Устоит Блок. Он всегда в одиночестве. Он всегда в стороне.
Устоит Брюсов. Его душа — коллекция стереотипов и клише. В нем все — из металла, волной неистребимого.
Устоит Горький, знающий, в какой момент нужно закрыть дверь и заткнуть уши.
Но нс устоит Есенин.
Как дервиш, закружится он в пропаганде "измов", в кружовщине, в борьбе мелких самолюбий.
Ему польстит возможность стать "пророком" имажинизма, вождем кучки малоталантливых, голодных молодых людей.
Его увлечет цирковая литературная митинговщина.
Диспуты с "футуристами".
Диспуты с "символистами".
Диспуты с молодыми.
Диспуты со стариками...
Мальчишеские споры — "Кто больше — Есенин или Маяковский".
Шептуны, лгуны, льстецы, тайные враги вокруг.
И все это на фоне нищеты, голода.
"Зеленая литературная улица" с се интригами, борьбой мелких самолюбий, ужимочками — ужасна всегда и везде.
В расплавленной голодной нищей Москве 1919—21 — она была адом.
Творчество обращалось в плакат...
Жизнь поэта — в закулисные дрязги бродячего цирка.
Мороз. Крещенский мороз.
Нетопленая комната.
"Дым "буржуазии".
Хлеб со жмыхами.
Есенин выворачивает душу в спорах, кто у кого "стянул" образ в поэме — он ли у Клюева, Клюев ли у него?!
Мудрено ли, что он нс "устоял"?
136
А, Ветлугин
Что в этой атмосфере помутилась душа и задрожала рука.
В революцию, ибсеновское правило — "Самый одинокий — самый могущественный" — приобретает особое, зловещее значение.
Есенин не применяет ибсеновскую мудрость.
Каждую секунду на людях.
И каких людях!!
Мальчишках, ставших теми или иными "истами" за шесть месяцев до написания их первого стихотворения.
Налетчиках от поэзии...
Бездарных временщиках от литературы... Он всегда с ватагой... и в каждом улыбающимся лице — тайный, зубы оскаливший враг.
Пойду по белым кудрям дня Искать родимое жилище... И друг любимый на меня Наточит нож за голенищем...
Еще один крошечный шаг и... Мания преследования.
И шаг этот сделан...
1926
ЕВГ. ЛУНДБЕРГ ЗАПИСКИ ПИСАТЕЛЯ
/ТАМ
1977
Декабрь, Пажрбуу^
№апкбмш*у ИвмвдаЛзумшыкС. Есвммшм я А Гаммшми Лаэтни <Х» мимике
В Ессммие—скмюзмк шврсп&в с Вмыняо угатямкхпми Ияог-да—жт* дгиэдюипии. Бсяьстрмж яекяме, вдостдое ярябйкжн мщмкж яо смякоймий сжяе к U0KOHSML Иижкв~^эдумяик бигует Еетимда, ж шяярпил бел.
Хирмии мггаег ffiffw—0 «етР окм брввш* ияуслпв долу скиа. Тогда — mme bmlwmm.. Ой—куттмм1 И «ег„ кж ост ер„ пмхо₽ склй дцмкя^дамо^ сгаямЙмо. Bkjc к мнфу0 эго сжямю — я ренвм>~ 1ЦМММ0Й жюяж$ * — ярмшдмои
Рсжкмбцям дим мкмимк — диуго?-,; чем дим шс. Оям ж мсют
до
Лундберг
ранянаих частностей в легче стдакяся стюгж Встряхнут кудрями в аапвгут. Алиями чем ктфлхяупГ? Не тот подвою пета ногтуиа.
/0/В
Яяшрь—Петербург
Вечером — в Царском Сеж у №аваона-£ааумника. Спокойно, вобрав в себя чпюто от "сстроонмвГ, рассказывает об Аятами EJL Замолкни ОД. Форм нет-нет да ульется аакжбмваняннмси смеяоис лкЛяп деталь, аяеяжигдав pro рво , я культивирует яос Мыслит Терек наояо, нобабьн, я© гцттвпст injnag гпгпярг дбрн лиг духовное we зрение у ее иереиежааопеепк: то увянет нчеяв додаю, то емтавется яа шю-манке. Есенин, богатой талантам, поила мальчик,. играет спаем, грает реакоспая утверждений. Здетенчамю  скуто, точно карле, раскладывает народные свои мысли ЕЛ Вечерами у >Ынкмю?азуМ' ямка лвпгератураяетомыюмадметсяиоио творятся—осибенмодпдаими очами* тогда спина я® гостей остается с тлъкзу яа глаз с хоавяпкями
Иманон-Еазумник расскаамвает об отстунлеммн Кереиского* о од-рах, о смерти дарстоссжсмгосвнинснаяика, о Mfjw ommimi я граядам* спкк бапалшкмк карлик.
ЕЛ Замяла* к ооиоаяцяак. Ииима^азуммяк аудмяу^ яарлйн меткий реасааярамиаму аечмуавсмшу яацеаяай  темой яармн ой омами Терек яраваеряег саарсмпмосяь к мнажестру своих банкой —морали, вере* вкусу',, аапроиософям  тдс*—макак сонмеслпо их ие может.
Лот ки латрпура оешась ко ту сторону аепбрккой граммами Пергжлнсп AJL Бжк, KJL Эрберг, Нолям Гаиуияин1*ОД,Фсрн То рек, С Есеявп, аацамви А Чаиипияи Говорят  об А Беиоии Перевил не жаоавваинвточнаобвякачкжммижмвпйрл, акажиий в-сяоему^рввв чеив*тосапего( шкзп&ш лпявелмим то яреяавумтогву.
Яши.Ммжйк.
О Блоке говорит, чтоои сгорели Эубергяггамчижжлокрайио сяяи №анов4№умвяак яа моих елааах ухоцто от саилавното марою чеспа к саваотожяааянто* к ревоиаодакиамой ^мэрийтос твН'у к духовному маясямаляаму, Клавев  Есенин впалавааовси, как в волю ворог, на самоедам рг^мтоу1^ благодаря стопчу мяфяпморчсооуи
Тря опвеаншж дубя яа нуие земном, От ник ми три жтаудм—саляда воовмем; Лаавревмм—облачнмй хворост свалян, Лаииямнимс — првдумдаго даль одарим, А красное шанам -**"* мяшияаамя рук Лдаммем яда ияром печали  мук
«0^>адяв>«м№т>	латанию геэдршумздде,. <здод. оддоп«м> mmpw-
фшааммдат)*
Ofc
Записки писателя 
Клюев остановится раньше, Есенин дальше учителя уйдет в хаос, настроения, преступление. Но основной тон задан для всех — кроме индивидуалистического А. Белого — и задан нс по сознательному выбору, а по совпадению; принять роковое, как бы оно не жгло, как бы ни ломало — как радость. Ибо придумать можно и более чистые и более стройные радости, чем тс, которыми мы ныне живем. Желать можно и других высот. Надеяться на совершенствование действительности никому не заказано. Но в действительности дано нам было только одно — то, что есть. От него некуда уйти.
1923
Январь
Сергей Есенин — в берлинском Домс искусств. Он, вместе с А. Дункан, прилетел из России на аэроплане.
Газетный отчет. Дом искусств — благонамереннейшее учреждение.1 Послушав речь писателей в Домс, Гейнс сказал бы свое: "Все суп да суп и никогда жаркое. И клецок в супе тоже никогда". Роль этих клецок в гастрономическом вареве Дома искусств играли Эренбург и Белый, однако и они очень часто теряли здесь свою относительную плотность, растворяясь в исконной стихии Минского — абсолютной текучести. Когда литературная Москва задумала несколько поперчить берлинское варево, она кинула в него большой лавровый лист, Ремизова, и имажинистскую перчинку — Кусикова. Однако, лавры пришлись не ко двору, а перчинка так и осталась нс проваренной.
Вечер отходил. Ал. Толстой дочитывал превосходные свои воспоминания о Гумилеве. В них хорошее — приподнятость и отрешенность от обычных мерил, юмор, глаз художника — глядящего на художника же. И вдруг — аплодисменты. Минский радостно возвестил: пришел Есенин. Хотя следовало бы сказать: прилетел. Ибо на юношески дерзком лице и в растрепанных ветром кудрях нескрываемо сквозило выражение: "Вы ходите, а я вот летаю. Хотя бы на аэроплане". Температура поднялась мгновенно. Заходил по залу Минский, уплотнился Эренбург, засияли лица издателей, одного толстого и белокурого, и одного черного и худого. Черносотенный фон Д.И. почернел еще пуще. Вошла Айседора Дункан, улыбнулась и села. Волоокая, спокойная, такая чужая здесь — в этих клубах эмигрантского дыма — "Интернационал!"— крикнул кто-то. —"Интернационал!" — сгрудились около Дункан белокурый Есенин, черный издатель, Кусиков и группа сочувствующих. А в ответ свистки. Благонамеренность была оскорблена. Благонамеренность отправилась свидетельствовать вешалки и пути отступления. И только Минский приветливо смеялся с выражением доброго старого кота, которого щекочат за ухом. Свистки нарастали, кто-то тупой и мрачный наступал на Кусикова, предлагая единоборство. И тут только проявилось, каким европейцем может быть этот черкес. Он нс протянул руки вперед, а спрятал их за спину и мрачно промолвил: "Убери руки. Застрелю как щенка".
Есенин вскочил на стол и стал читать о скитальчески, озорной
140
Ев г. Лундберг
душе. Свистки смолкли. Оправдан был ответ поэта свистунам. "Не пересвистите. Как засуну четыре пальца в рот — тут вам и конец. Лучше нас никто свистеть не умеет".
Беседа с С. Есениным о "тоске". Он пьет и мечется.
Чтение "Пугачева" у проф. Ключникова. Есенин лицом к стене, хрипло читает; лицо нарочито искажено. Спокойное самодовольство А. Дункан. Французские парламентарии. Подчеркнутое уважение к Дункан, Есенин же для них вроде юного дикаря, вывезенного прихотливой принцессой.
У меня — вспышка ненависти к Дункан, к иностранцам, к корректным хозяевам.
Я тяну Есенина за рукав. Мы входим в другую комнату и садимся в углу. Он полупьян. Мне тошно и страшно. Машина западной культуры и русское талантливое беспутство.
Разговор рвется.
— Мне скверно, — говорит Есенин.
Я и сам вижу, что скверно.
Дункан мешает нам разговаривать. Я слышу невероятный на фоне парижских смокингов и украшенного цветами стола диалог. Он произносится вполголоса; парламентарии его не слышат.
— Ты — сука, — говорит Есенин.
— А ты — собака, — отвечает Дункан.
Она ревнует — ко всякому и ко всякой. Она не отпускает его от себя ни на шаг. Есенин прогоняет ее — взглядом.
— Проклятая баба, — произносит он вполголоса.
Минуту спустя Дункан ласково отвлекает его от меня. Он уже беззлобен. Тих и кроток — да, печально кроток. Я ухожу.
МИНАСВИРСКАЯ
ЗНАКОМСТВО С ЕСЕНИНЫМ
С момм жмшмспм с Еоонммм смаам Гермам Алексаяоровагч Лопапш. Воаможмо, что лрлкаомимэ мекоторсе смешемяе аа столько лете моей памяти, ж тог случай^ ©котором я кочу рагакакик, меооваал с даем, копка я яоавамиммлаоь с Ссеммшм. Но мме кочетом с мето ммвти
В 1917 кпу 9 Петропшея жж»яа
жсдаяеко от Карвкшиь В болммом туром jy**^ ма Карвовке жмл Г. А. Лопатш. Вагам ж ломе жж» Вера Икикшка Засуличи С Гермапом Алексамдровячем я бы» акажома, сак лота га «сейм жаражмолмл' млгявдашльбуржщмя^ бывшими топка в Петрограда
Гермам Алжамлровяч жаел очежь ялоко, ом мачшкал слеяаутеь Днем те сам мог гажжгь по улшим, ло лечером это бмлэ для лето шкрмешо яежпможаю. По уграм я «мог» »боа» к л©му„ чтабм спрюпъ, куда аа яшм аайга аечерэд чтобы вомоч» ему лобрагкм домой.. Как'То раа я куля» жа углу у леяомкж букетик лаяшимей к ярямеспа «ж Гермаму Алексашдромгау. О» «мл моао рук у«лержамжуво ламанмш, ж сказал: ‘Зжаете, мы отнесем сейчас это лаюмм» Вере Ижмюяме Засулячи Ж, Вере Иважжже'*’, — яроокажес ок каком-то торжоетвешым шепотом, в котором было я уважемпе^ ж тепло, я ласка, я весь ом стал со бслмоой	селой борсжой
какям-то торжествеямым.
142
SlIilKl
Знакомство с Есениным i
простучал в Шлиссельбурге Вере Николаевне Фигнер. Тогда я его не знала. А потом прочла в "Запечатленном труде", где Вера Николаевна его поместила.
Еще до революции в зале Тенишевского училища на Моховой по воскресеньям устраивали музыкальные тематические утренники. Выступали два певца Мариинского театра (Александрович, тенор, и Кур-знер, бас). После революции какое-то время эти утренники еще продолжались. Посещала их главным образом молодежь гимназического возраста, бывало и много детворы. Эти утренники были как бы местом встреч. Народу всегда собиралось полным-полно. У каждого было много знакомых. Рассаживались своей компанией. До начала концерта стоял невероятный шум.
После революции я не стала ходить. Но захотелось встретиться со старыми знакомыми, и я пошла на концерт. Обстановка осталась все та же. Тот же шум и беготня перед началом, что и прежде. Я сидела где-то в верхнем ряду. Шум вдруг прекратился и по рядам пронеслось: "Клюев, Есенин, Клюев, Есенин". Я знала не только эти имена, но и стихи этих поэтов. В наступившей тишине все уставились на входную дверь.
В зал входили двое: впереди шел невысокого роста, нам он показался таким по сравнению со вторым, довольно плотный мужчина с рыжеватой бородкой. За ним юноша с вьющимися светлыми волосами, аккуратно расчесанными. Они были одеты в синие поддевки, красные шелковые рубахи, лакированные сапоги.
Шли они медленно и выглядели очень театрально. Я знала, что поэт Есенин моложе поэта Клюева, и легко установила, кто из них первый, а кто второй. Но своего знакомого Сережу-воображалу я не узнала.
Во время антракта я неслась по лестнице. Вдруг меня сзади кто-то схватил за руку — "Мина, мы с Вами знакомы". Рядом со мной стоял Есенин. Видя мое изумление, а может быть и растерянность, добавил: "Мы познакомились у Сакеров". Но я его уже узнала. Первое, что я сказала: "Я знаю теперь, почему Вас зовут Сергеем Александровичем". — "Но Вы меня так не называйте". Он спросил, почему я не прихожу к Сакерам, а я его позвала к нам в Общество распространения эсеровской литературы. Несколько раз он приходил 6 Общество один, один или два раза с Клюевым. В то время у нас толпилось много народу. Времени, чтобы поговорить, не было. Есенин, если приходил один, брал из шкафа книгу и усаживался читать. В шкафу этом мы собирали книги для будущей библиотеки, которую надеялись когда-нибудь открыть.
Потом он исчез на какое-то время. И появился у нас в Обществе с Алексеем Ганиным. Рассказывал, что уезжал куда-то (не помню куда), что жить им негде. Они пришли на Галерную, где помещался ЦК ПСР и к тому времени — уже редакция газеты "Дело народа". Иванов-Разумник их познакомил с Зинаидой Николавной Райх/ Она их устроила на ночь на стульях в большом зале. Мне нужно было на
144
Мина Свирская
Галерную, и мы пошли туда втроем. Всегда, когда я приходила на Галерную, я первым делом приходила к Зине. При организации Общества распространения эсеровской литературы мы выбрали ее председательницей. Практически она мало работала в Обществе, так как целый день работала техническим секретарем "Дела народа". Приходила в Общество только по вечерам. Выбрали же мы се председательницей потому, что она умела вести собрания и, как мы говорили, представительствовать. Чего мы по молодости лет и по неопытности нс умели. И вот, когда я приходила на Галерную, у нас всегда находилось о чем поговорить. Я ей еще раньше рассказала, как я познакомилась с Есениным. На этот раз она сказала: "Вот не знаю, куда твоего воображалу с Алешей устроить. Эти великокняжеские стулья, обитые шелком, под ними разъезжаются". Сергей с Алексеем решили мне продемонстрировать, как они разъезжаются.
Мы вернулись к Зинаиде и стали говорить о делах Общества. Какие-то представительские дела Зинаида брала на себя. И Ганин сказал: "Так Вы, оказывается, Зинаида Николаевна, нищая меценатка". Это прозвище за ней так и осталось.
В Общество распространения эсеровской литературы Есенин стал приходить почти каждый день. Он приходил всегда во второй половине дня. В легком пальтишке, в фетровой несколько помятой шляпе, молча протягивал нам руку, доставал из шкафа толстый том Щапова "История раскольнического движения" и усаживался читать. В нашем полуподвальном помещении всегда было холодно. Пальто он нс снимал, воротник поднимал и глубже нахлобучивал шляпу. Позже приходил Ганин и тоже усаживался читать. Приходила Зинаида Николаевна. Обсудив текущие дела Общества, мы четверо отправлялись бродить по Петрограду. Получалось так, что обычно мы с Сергеем шли впереди, а Зинаида с Алексеем сзади. Есенин всегда читал стихи, и свои, и чужие. Читал свои новые стихи, которые еще нс были опубликованы. Иногда раньше, чем начать читать какое-нибудь свое новое стихотворение, он шел долго молча. Бывало, Ганин нас окликал. Он называл Сергея — Сергунька. Мы останавливались. Ждали, пока они подходили к нам. Ганин прочитывал строчки своих стихотворений в разных вариантах, совстуясьс Есениным. Между ними начинался спор. Зинаида часто высказывала свое мнение. Спор у них иногда затягивался, и мы уходили с Зинаидой вперед. Помню, они один раз долго спорили о выражении "нсбоозвсздилось". В дальнейшем, когда у них спор затягивался, Зина говорила: "Опять началось "озвездилось", давай пойдем, они нас догонят". Иногда мы уходили далеко от них, и они нас не догоняли. Мы возвращались и заставали их на том же месте — Ганин опершись на палку, а Есенин глубоко засунув руки в карманы и подняв печи. В наши прогулки мы отправлялись в любую погоду. Иногда гуляли под петроградским мелким моросящим дождем, начинали зябнуть, заходили в какую-нибудь чайную, чтобы согреться горячим чаем, который нам подавали в двух пузатых чайниках.
Летом мы поехали в Павловск на концерт. Мы опоздали. С трудом
145
8
MwwCiMtKxax
яспомвигть яе мегу- Некоторое время спустя в Общество яришел Гаврила Андреевич Бмодаса-Пастердек я рассказал, что еданл а Аркаи-геямжую4абласть довыборам в Учрелительмоесюбраяяе я де пароходе я Белом море встретил жж троих. Сколько временя яродшикалась де поездка* *е номию- Ню сгамию* что кто-то яряшел я сказал. чтобы* де Галерной я что Зидежда Ндеодаевде веряуласзь Я тут же идола туда. Оде писала какую-тосяужебную бумагу 0 скдаада: ’’Сейчас лижишу*’-Оде додясаяа и повернула я мою сторону деяясажмую бумагу* указывая де свою вдень: Яайк-Екжимде. — "Зиаешь* дес с Сергеем де Соловках попик юбвеичалГ* — сказала оде.5 Мле ме биле еще я сем-делдетв лет- сосредоточиться де этом событии я ие умела я ме задавала яягагяг яодрогов- Зинаида саде стала рассказывать- Ей казалось, что есяяска выйдет замуж* то выйдет да Алексее- Что с Сергеем ее смай' даготчистодружескдеотиошемня. яре было до некоторой стеяемя яеодицмиостмо- когда де пароходе Сергей сделала что любит ее я жить без нее не может* чгосня должны обвенчаться. На Соловках ош набрели де часовенку; в которой шла служба* и там де обвенчали- Ня Сергей, ям Алексей мяе об этом нечего не раажааываля-
Алеякастал ордеодяговОбшество часто. Сергей реже* мем раяьше-Зядедеа стала приходить совсем редка. Оде говорила* что собирается оставить роботу в ’"Деле дерода” я будет яодавать стшя Еюеяяде. Поселилась оде де «Лилейном в квартире* десть котярой занимали какое-то кооперативное издательство- Там же жили друзья Зикадем оо Бейдерам — братя сестра; Савелий Павлович я Раиса Лавлжка. Савелий Павлович ввел отдешекие к этому издательству- Знкаодас Сергеем заняли в этой квартире меболмиую светлую ксмиату- Где-то в квартире устроился Ганям. Жиля «мш коммуной- Хозяйством заправляла Зинаида
Приходя к вам в Общество* Есения федолжая читать Щаяова-Ииоеда аасжжявалев ло тек пор* пока мм ж	помедееяме я
раседамлись- Оя «ел меня провожать. Жила я тогда де Васндаевском острове* почти де усгу десятой линия. Трамвая яедаимян. Расстоядес от Малюй Садовой до моего лома яредедмваля пешком. Шля по Не-некому через Длордаявий мост- Есенин вскомикал чго*янбудь де своего детства- Он касался этого как-то мимоаимпм. Это переносило его в разную природу, о которой он говорил много.. Я видела отчетливо ясе* о чем пи рассдезмвал- Мяе казалось* что ми ходили по его родяым местам* а ие no Петрограду. Возвращала меня к действителы10сти необходимость перелригадеть через лужи. Ииоеда ми брались за руки я перепрыгивали вместе* иногда Сергей переярисивал я яротиявал мне руку- Ботиикя я у него я у меня били рваные* ио мы уверяли друг друга* что перепрыгнули* яе промочив погн- Так мы доходили до подьеш моего дома. Быстро орошались. У меня был ключ от квартиры. Но как-то* х<мда я открывала дверь ключом* юна оказалась закрытой де пипочку- Тогда стали ползти по городу слухи о грабежах. Мен хозяева* испугавшись* закрывали дверь еше де девочку- Будить мяе никого яе хотелось. Мне не удавалось пролезть сквозь узкую щель- Я
147
Знакомство с Есениным
сбросила пальто и пролезла. Я рассказала об этом Сергею, тогда он стал подниматься со мной и помогал мне пролезать.
Мы иногда останавливались на мосту и из бликов воды придумывали всевозможные картины, которые будто бы видели. Город ведь был не освещен, но блики на Неве отсвечивали.
Зинаида, кажется, уже перестала работать в ’’Деле народа". Отошла она и отдел Общества.4 Иногда днем, пробегая мимо, я заходила к ним. В их укладе начала чувствоваться домовитость. Приближался день рождения Сергея, Зинаида просила меня прийти. Сказала, что будет только несколько человек - закуски ведь будет очень мало. Я пришла. Электричество не горело. На столе стояла маленькая керосиновая лампа, несколько свечей. Несколько бутылок и какая-то закуска. По тем временам стол выглядел празднично. Были Раиса Павловна, Савелий Павлович, Ганин, Иванов-Разумник, Петр Орешин и еще кто-то, но не вспомню. Было очень оживленно и весело. Есенин настоял, чтобы я с ним и с Алешей выпила на брудершафт. Мы выпили. Ганин стал придумывать для меня штраф, если я буду сбиваться с "ты" на "вы". Вдруг Есенин встал, взял со стола одну свечу и потянул меня за руку: "Идем со мной, мы сейчас вернемся". Я встала и пошла за ним в их комнату. Есенин сел за стол и показал мне рукой на второй стул у стола. Я села. Он стал писать.
— Сережа, я пойду.
— Нет, нет, я сейчас, сейчас.
Дописав, он прочел мне следующее стихотворение. Хорошо помню. что в нем было пять четверостиший, но пятое вспомнить не могу.
МИНЕ
От берегов, где просинь Душистей, чем вода, Я двадцать третью осень Пришел встречать сюда.
Я вижу сонмы ликов И смех их за вином, Но журавлиных криков Не слышу за окном.
О, радостная Мина, Я так же, как и ты, Влюблен в мои долины (?) Как в детские мечты.
Но тяжелее чарку Я подношу к губам Как нищий злато в сумку, С слезою пополам.5
148
Мина Свирская
— Сережа, почему ты написал, что влюблен так же, как я? Ведь ты меня научил любить. — Он ничего не ответил. Держа свечу в одной руке и листок со стихотворением в другой, вышел из комнаты. Я пошла за ним. Он прочел стихотворение присутствующим и отдал его мне. Оно было у меня до моего отъезда из Петрограда в Самару весной 1918 года.
Первое стихотворение я положила в томик Герцена — ’’Письма с того берега". Это было первое заграничное издание. Я этот томик очень берегла. В нем, кроме стихотворения Есенина, лежала фотография "бабушки" Брешко-Брешковской. Она держала развернутую газету "Земля и воля". Я сижу у ее ног на маленькой скамеечке. На обороте "бабка" сделала надпись, назвав меня "правнучкой". Этот томик с его содержимым исчез из моего портфеля еще во время существования Общества.
В вечер дня рождения Есенина, когда мы все уже собирались уходить, Ганин сказал, что пойдет меня провожать. Он уже снял пальто с вешалки. Сергей подошел к нему, взял у него из рук пальто и быстро одел его на себя. Погода была прескверная. Моросил мелкий дождь. По мере того, как мы приближались к Неве, туман усиливался. Мы шли молча. Мне это молчание было тягостно. Хотелось его нарушить, я не знала, как это сделать. На мосту я остановилась и сказала: "Давай смотреть на воду, интересно, что мы увидим сегодня в день твоего рождения". — "Ничего не получится", — ответил он и потянул меня за руку. И молча мы дошли до моего дома. Через день или два пришел в Общество Ганин: "Если бы ты знала, как Сергуньке попало". — "Алеша, за что?" — "Нет, не за то, что он пошел тебя провожать. Зина упрекала его, что он не подарил ей ни одного стихотворения. Он слушал ее, надувшись, ничего ей не ответил, потом быстро оделся и ушел. Я думал, он у вас". — "Нет, к нам он не приходил". Уже после ухода Ганина очень мрачный пришел Есенин. Я ему сказала, что приходил Ганин, искал его. Он мне ничего не ответил, уселся читать и быстро ушел.
В книжную лавку имажинистов я, наверное, зашла или по дороге на Волгу, или в один из своих приездов из Самары, откуда несколько раз ездила в Москву как связная. Есенин стоял у прилавка и продавал книги. (Народу приходило туда много. Не так купить книги, как посмотреть на Есенина). Делал это он очень неуклюже. Лазал по полкам, чтобы достать нужную книгу. Долго не находил. Растерянно суетился. Мне стало очень больно за него. В душе я ругала Шершеневича и Мариенгофа, которые для приманки поставили его торговать. Я хотела уйти. Он просил подождать. Покупателям не было конца. Я спросила, что он знает о Зинаиде. Она была с Танечкой у своих родителей в Орле.
— Сережа, неужели так необходимо, чтобы ты стоял у прилавка?
— Да, знаешь, надо.
Я обещала зайти еще раз, но знала, что не зайду. Мне было тяжело видеть его в этой роли...
149

феи ж Шграажт aww апж1дгвгежгамвего ww № следуавджВ дева жж сжав Mif.il ж? яратудку. Я кр—жуо троммк ”СсрежаГ О» хшсяхя^вми т«иавугудмбжуд«жслегсая1тйы^	Кя
втр мярглат ан сяоапи Ужи да аж межР? Hej^ywar Да жгов ЛОЛВЦВМЕК ДНеВ* Ж ‘ЯЙКЦРМЦЯР- ЯЙЯЯЯЖ»» ЧТЯ» Я ОЧеЯЖ явМСЯЯЫЯСЖг Окав бш» кмеже * черев реаетку 6я» врулнв ряаыадегк жег» рггов m.itw тгяебиал Hariiejyymariijwwi вмеэту rpynwyro дворе фотографировала. Хдевбжу„ нагреву очень жгярави1дгс пав,. усадила в серенвве. Есевт сям (6otj, Черев яекогорае срая мет с труаввб *>окфац0Й1 увеэда * Нвввсвбврок. Я раскжжкиа об этом такн giaw.ni И Феввромввсхаш* чгоэгог варки»*тог случай* еюторвм яачалмак сидугдгмтяп с гдц.юта> ЧКСаипмввв етнуп aju, с^Дуолж, алермйла кавтрреваяввняеввтул» орвавааярввв^ а яеяовябкж крулямЕМв слс^ сулмя^^ Ндсттаы» жруааинц чт>двтьлст сжует» отаггала диу т^шмтЛсм^ммя^^м^мс^Уюбт^ОтюГ^ тдежяметк да эту фошрифаю ж фтгрофа» Пашяеа», ютФрмйэпас жюм яяямлжл^
Веж сякяяяос с Бссмашм в ют асраож агалокь > мэе* паматж^ как <моа оетлае к мтс, В юнаг фпвжмш же был» качек; раамоаж. ^ж^бмлммят^^ботиямсмшютМмтум мааго дет сжует» Закмда еквш Кесте: ТмВ етек ужжжккш ж ВСкаейГ* — едок» "ужажакшГ мем» яцешк. Начептегэпжажебыиег май ганяаежааи Эго био дружба Мквго квоже к адоажо ябс к0крвс^< кочежу Бсекжаафужкжжгомакй к гокремт. Крути био таек жаего девушек красаню^ мавтае умет говрраль» яшма? чаквго спая. Ятатэишмквгосппмв,к» чаго»кюбмоскжго1гоучала у мет ваугриь Мкг кшяоск «го,, вратакж жя^ » же смету кере*»» того, как к жж чувству» В сваей стжятсремт Гггкаа шяал нет "'^яясгм^.^ямм^^ябм^тяю^сгсмсп^ жгожшву вреваавнтг к<ивртмет<леж£ОсеучвспжцеВ Вск^ игождетОг в iph огл ецмгт жужаим. Небмявавчеп^ чегоби к ютео дтсвбв лвмаа. Я верно в кдеяивымве жгдилевие будужже**	кеяасреястветоб^ ккмнвжвб де**
роб • авражао друпкжи Ссрга» эго госке^ амераве,, жережмбшяау кода жж бмкш сж мио^ ж о этим еж твудш. Врем» аваеб дружба бит жеяртшжжтелшг № села этот етремк врекет тнетж к Ч£МН№ККЖ0*ЖЖММ,Ж0П9р*Гв&9К>*КЬВ'>уК11ММ*лет'|,'Л*МСКМЬ^*В'
<1«0<яг,>
ЮРИИ ТРУБЕЦКОЙ
СЕРГЕЙ ЕСЕНИН (Из Литературного дневника)
И только что сумерки стерло, Вскочив на придвинутый стул, Свое соловьиное горло Холодной петлей затянул.
В,Р. (Когда умирает поэт).
Есенина можно любить или не любить. Его стихами можно дышать, сделать их ’’motto’’ своей жизни даже. Можно прочесть раз или два и отложить книжку надолго, а может и навсегда. Но нельзя отрицать их талантливости, значимости и даже эпохальности. В известной мере, Есенин стал знаменьем времени — вернее литературного, поэтического безвремения. Есенин "вошел в славу’' в годы, когда взыскательно-избалованный читатель не мог на ком-то остановиться пристальней. Блок — умер. Гумилев — расстрелян. Ахматова — молчит, либо — по признанию некоторых, — слишком камерна. Акмеистическая талантливая молодежь либо ушла в белую эмиграцию, либо, находясь под подозрением, спряталась в раковинку. А остальное — (Ивнев, Садофьев, Ионов, Мариенгоф, Шершеневич, Голодный, Светлов и др.) — бесцветно, густо вымазано в кумачевый колер. ’’Властителем дум" молодежи конца прошлого и начала этого столетия был, конечно, Надсон. Он имел своих верных адеьтов в среде молодежи — особенно девушек — в меру революционен, в меру либерален, чуточку слезлив, чуть сентиментален. Он попал в "тон" литературного, поэтического обнищанья. Так же в "тон" попал и Есенин. Да не подумает читатель, что я ставлю Надсона на одну полку с Есениным. Есенин неизмеримо выше. Но в их поэтической судьбе есть общие ноты, общие доминанты.
Задолго до революции, автор этих строк, в мальчишеском возрасте, жил в Рязанской губернии. Вот что помнится мне: тогда уже началась война, либо висела грозовой тучей на горизонте, мне сказал один рязанский подросток-пастушок, что недалеко живет писатель, "вроде бы Пушкин" (пастушок был из грамотеев — всерьез). И вот этот писатель "вроде бы Пушкин”, часто ходит по такой-то дороге — большаку. Подкараулили. Я был разочарован. Небольшого роста юноша, "по-городскому" одетый, шел с тросточкой по дороге. По-рязански "аржаные" кудельки, какое-то сдобное лицо — словом, такой, каких в тех местах много. Пастушок, мой спутник, что-то ему сказал.
Юноша довольно свирепо посмотрел на нас и сказал но нашему
152
Юрий Трубецкой
адресу несколько весьма нелестных фраз. И мы, конечно, отстали от этого неприветливого ’’писателя, вроде бы Пушкина’’.
— Ты не знаешь, как его фамилия? — спросил я у пастушка.
— Ясенин, сдается!
Много позже я напомнил Есенину наше первое знакомство. Он широко улыбнулся:
— Значит выругал, говорите? Мальчонки мне больно надоедали. Вот уж не знал, что встретимся.
Обстановка ’’Стойла Пегаса’’ — резиденции имажинистов1 — лидером коих и, так сказать, козырным тузом был Есенин, не производила приятного впечатления. Что-то уж много делячества, дурного тона, воробьиной фанаберии, скандальной саморекламы. И их "теоретик” Анатолий Мариенгоф — циркулеподобно шагающий по эстраде, и Кусиков, что-то бормочущий с сильным акцентом, и какие-то сомнительные девицы с подкрашенными дешевой помадой губами и накокаинившиеся "товарищи" полувоенного и получекистского образца. Мариенгоф читал с эстрады:
Обвяжите, скорей обвяжите
Вокруг шеи, галстуком, белые руки.
А сумерки на воротнички подоконников Клали подбородки, грязные, обрюзгшие. И на иконе неба
Луна шевелила золотым ухом.
и т.д.
Оказывается, стихи Мариенгофа были как бы программно-пропагандными воззваниями направления, к которому принадлежал и Есенин. Образ (имаго, имаж) как самоцель.2 Потом читал Есенин, уже значительно "подвеселившийся” сомнительной водкой.
За темной прядью переселиц, В неколебимой синеве, Ягненочек кудрявый — месяц Гуляет в голубой траве.
Потом:
Не бродить, не мять в кустах багряных Лебеды. И не искать следа. Со снопом волос твоих овсяных, Отоснилась ты мне навсегда.
Потом еще несколько. Его выпирало из рамок, склеенных Мариенгофом. Это был певун, соловей, от его стихов пахло ветром и осенними просторами, как стихи — они были нарушением привычных канонов, но они были настоящими. Сглаживались рискованные ассо
153
Сергей Есенин (Из литературного дневника)
нансы, цензуры, стоявшие не на месте, не резали уха. Словом, то был настоящий поэт, среди пестрой швали, спекулирующей стихами, кокаином и моралью.
— Есенин, браво, еще!
— Сереженька, Сергуня, "Голубень" читай!
— Есенин, — "Осень", "Собаку"!
Есенин читал охотно. Иногда, правда, спотыкался. Хмель на него действовал всегда подобно динамиту. Во хмелю он был буен, неуемен и злобен. Отчитав свои стихи, он сошел с эстрады и сумрачно пошел к столику.
— Земляк, рязанский парень, скажи им, что Сергей Есенин сегодня читал не для них, а для тебя! — дыша на меня перегаром, пробормотал Есенин. Потом, видно, забыл — потерял нить мысли. Перебросился на другое:
— Блок! Замечательный! Вот поэт, не то, что эта сволочь! — он обвел рукой "Стойло Пегаса" — Умер! Довели! А эти петербургские, ехидничают. Ты же не ехидничаешь, ты рязанский парень. — Вот!
Вырвал у кого-то из соседей голубую тетрадочку "Голубень" и карандашом, размашисто написал:
"Дорогому, из Рязани, от Сережки. Помни" и еще что-то неразборчивое. Я понял, что на Есенина "нашел стих". Он опять взобрался на эстраду и уходя, я слышал какой читал, запинаясь и выкрикивая, свою "Исповедь хулигана"3.
Я нарочно иду нечесаным С головой, как керосиновая лампа, на плечах, Ваших душ безлиственную осень Мне нравится в потемках освещать, Мне нравится, когда каменья брани Летят в меня, как град рыгающей грозы, Я только крепче жму тогда руками Моих волос качнувшийся пузырь...
Вторая — вернее, третья встреча была просто на улице.4 Мы долго бродили по Тверскому бульвару и Есенин вполголоса читал отдельные строфы, целые пьесы, читал строчки Блока, Анненского. И говорил, говорил. Ругал московских поэтов, называл их плагиатчиками, без-дарностями, блюдолизами... Опять был под хмельком и, видно, искал собутыльников. Я должен был уезжать. Но все же мы пробродили более часа по улицам. Есенин порывался затащить меня в какой-нибудь кабак. Но я решительно отказывался. Уже тогда, лицо его было измято, под глазами синева, губы кривились, руки дрожали.
Позже он писал о себе:
На лице часов в усы закрутились стрелки. Наклонились надо мной сонные сиделки. Наклонились и'хрипят:" Эх, ты, златоглавый,
154
Юрий Трубецкой
Отравил ты сам себя горькою отравой. Мы не знаем, твой конец близок ли, далек ли —
Синие твои глаза в кабаках промокли.
Кто же виновен в смерти, в самоубийстве Есенина?
’’Друзья”? Водка? Советская власть? Все вместе. "Друзья" его поили. Поил Мариенгоф, Приблудный, всякие кабацкие прихлебатели. А Советская власть потихоньку, исподволь, угнетала. Проповедуя трезвость, лицемерно разрешала продажу водки, сначала дЬя избранных, потом всем.
Всякие Ивневы, Мариенгофы — по существу совершенно бездарные, но нагло фиглярничавшие, выдвигали подлинного поэта, Есенина, как своего "премьера". Ибо раздутый ими "имажинизм" без Есенина был бы только мыльным пузырем. Комиссариат просвещения, возглавляемый бездарным плагиатором и наркоманом Луначарским, предполагал сделать из Есенина пролетарского поэта "певца Советов".
Но Есенин был и остался просто русским, одаренным человеком. Во время его "кокетничанья" с советской властью, у последней вообще не повестке дня была ставка на крестьянина бедняка.5 И Есенина сделали выходцем из этой прослойки. Никогда же на самом деле Есенин таковым не был. Коров не пас, босиком по осенним лужам нс ходил, в избе "аржаной" не жил. Был из зажиточных и знал рязанских крестьян. Научился читать — писать не на медяки и нс по часослову, а окончил учительскую семинарию.
Недавно в Париже, в издательстве "Возрождение" вышла книга стихов Есенина. Книга издана приятно и опрятно. Правда, нет многих лирических пьес, нет поэмы "Кобыльи корабли", драм "Пугачев" и "Страна негодяев". Впрочем, последние две драмы — если их так можно назвать — вещи слабые и сугубо "имажинистичны". А сила Есенина — в песенной лирике, в коротких пьесах — задушевно-непосредственных, таких, я бы сказал, щиплющих за сердце. У Есенина есть свое место в русской поэзии. О Есенине написано немного. Но самой гнусной дружеской клеветой является "Роман без вранья" Мариенгофа. Как говорят близкие к враньем’’.6
Мне рассказывали, что в советских лагерях НКВД на далеком севере стихи Есенина среди молодежи пользуются особой любовью. И х поют на известные мотивы, Есенин как бы сопутствует русским, исковерканным советской властью, юношам. Его стихи, пронизанные песенной тоской по родным просторам, с ивами, березами, синью и плетнями убогих деревень — вероятно, особо трогают этих русских мальчиков. Русский мальчик, русский парень всегда немного сентиментален, склонен к песенной тоске под заливчатую тальянку.
А советская власть даже и это отняла. Заменив русскую песню "высочайшеодобренными" произведениями Лебедевых-Кумачей с ка
Есенину люди, это "Роман с отъявленным
155
Сергей Есенин (Из литературного дневника)
зенной жизнерадостностью достижений ’’пятилетки в четыре года" и во всех падежах — "Сталин". Так советская власть, как ржавчина источила душу российской молодежи. Так, незаметно, она убрала и поэта, накинув на его соловьиное горло холодную петлю.
<1951>
НИКОЛАИ ОЦУП
СЕРГЕЙ ЕСЕНИН
"Стойло Пегаса". Москва. 21-й год.
На потолке ломаными разноцветными буквами изображен "манифест" имажинистов. Вот он:
В небе — сплошная рвань, Облаки — ряд котлет, Все футуристы — дрянь, Имажинисты — нет.
На стене — среди ряда других цитат из поэзии имажинистов — есенинская строчка:
Господи, отелись?
Сам Есенин, красный от вина и вдохновения, кричит с эстрады:
157
Сергей Есенин
Даже Богу я выщиплю бороду Оскалом своих зубов.
В публике слышен ропот. Кто-то свистит. Есенин сжимает кулаки. — Кто, кто посмел? В морду, морду разобью.
— Читай, Сережа, не обращай внимания.
Есенин не унимается. В публику протискивается молодой человек из свиты Есенина. Вид у молодого человека грозный. Все знают, что он — чекист.
— Эй вы, — кричит он звонким голосом, — если кто посмеет еще раз пикнуть...
Чекист не договаривает своей угрозы, да этого и не нужно — воцаряется молчание: Есенин продолжает читать.
Глядя на самоуверенного, отчаянного, пьяного Есенина, мой спутник, так же как и я приехавший на время из Петербурга, наклоняется к уху нашего провожатого эстета-москвича:
— Неужели никто не может удержать его от пьянства и от всего этого... Ведь погибнет.
Москвич, улыбаясь, отвечает:
— Бросьте, сойдет, гениальному Сереже ничто не повредит.
Я слышал уже не раз этот классический ответ, ставший роковым для Есенина.
Есенин был настоящий поэт, поэт Божьей милостью, но, может быть, чудовищные срывы его жизни и его поэзии в большой мере объяснимы ’’заботами’’ его ”друзей’’:”гениальному’’ Сереже все позволено.
Спустя некоторое время после вечера в ’’Стойле Пегаса’’, я встретил случайно Есенина и провел с ним почти всю ночь. Был он совершенно трезв, прост и, чего я не ожидал, скромен и тих. Разговор он вел в тоне, неподходящем для "знаменитого скандалиста". К этому я вернусь ниже, а здесь хочу сделать небольшое отступление. Оно не имеет прямого отношения к Есенину, но вполне может быть фоном общей картины.
И вечер в "Стойле Пегаса" и ночная встреча моя с Есениным происходили во время поездки моей, совместно с молодым беллетристом С., в Москву за отсрочками по воинской повинности. Поездка эта замечательна эпизодом, который стоит рассказать в точной редакции. В эпизоде этом есть черты, весьма характерные для советского литературного быта, и, вероятно поэтому, мне приходилось слышать и даже читать приукрашенные игрой воображения анекдоты на эту тему.
На самом же деле было вот что. Издательство "Всемирная литература" снабдило С. и меня рекомендательным письмом Горького к Луначарскому.
Попав в приемную наркома, С. и я в ужасе увидели человек 50, ждущих очереди.
158
Николай Оцуп
Мы боялись потерять день. Подойдя к секретарше Луначарского, С. показал ей письмо Горького и попросил устроить нам прием возможно скорее. Секретарша вняла просьбе С. и через 5 минут, распахнув двери и глядя на нас, громким голосом сказала:
— Кто здесь с письмом от Горького. Войдите.
Увы, поднялись все 50 человек.
Все же через некоторое время мы были приняты.
Луначарский прищурил глаза, блеснул стеклами пенсне и сразу, скороговоркой, стал диктовать машинистке:
— Прошу дать отсрочку лично мне хорошо известному... Ваша фамилия.
— С...
— Писателю С. ...А ваша?
Я назвал себя.
— И лично мне хорошо знакомому...
Бумажка в реввоенсовет была написана, подписана, и мы с С., не сомневаясь в успехе, пошли за отсрочкой.
Тут и была высшая точка эпизода.
К величайшему нашему изумлению, комиссар, от которого наше дело зависело, сразу весьма сухо нам отказал.
— Вы должно быть не прочли письма Луначарского, — осмелился один из нас.
— Прочел, но... послужите в Красной Армии...
Отсрочку нам все-таки удалось получить не через Луначарского и не через военного комиссара, а другим способом, о котором не стану говорить, чтобы не принести кое-кому вреда.
Но вот подробность, характерная для ’’покровителя’’ писателей, ’’добрейшего’’ наркома: оказалось, что сам он просил все учреждения, куда давал рекомендательные письма, отказывать просителям, которых будет присылать. Все думали, что Луначарский добр и внимателен и что его добрым намерениям мешают другие люди, суровые и невнимательные. На самом деле сам-то нарком и посылал своего протеже на верный провал. Вот почему он оставался чист и в глазах своего наивного протеже.
Пока же мы, не понимая всего этого, теряли день за днем в переполненной и негостеприимной Москве. Одну ночь я принужден был провести на улице, потому что С. и я получили приют в московском отделении ’’Всемирной литературы" только на несколько дней, до приезда новой партии писателей из Петербурга... Двум приезжим, уставшим в дороге, мы уступили диван и качалку, служившую постелью. С. нездоровилось, его удалось устроить на стульях. Мне же оставалось спать на полу, или гулять до утра по улицам Москвы. Я выбрал последнее.
Ночь была сухая и ясная. Все же провести ее всю напролет без сна, да еще в полном одиночестве, было невесело. По счастью, в одном из ночных кафе я встретил Есенина, одного, вполне трезвого и грустного. Мы провели вместе почти всю ночь, и я узнал поэта несколько ближе.
159
Сергей Есенин _____________________________________________
Я познакомился с Есениным на каком-то частном вечере в Петербурге, в 1915 г.
Недавно приехавший в столицу и уже знаменитый ’пригожий паренек’’ из Рязани, потряхивая светлыми кудрями, оправляя складки своей вышитой цветной рубахи и медово улыбаясь, нараспев, сладким голосом читал стихи:
Гей ты, Русь моя, светлая родина, Мягкий отдых в шелку купырей.
Кто-то из строгих петербуржцев, показывая глазами на "истинно деревенский’’ наряд Есенина, сказал другому петербуржцу, другу кре
стьянского поэта:
— Что за маскарад, что за голос, неужели никто нс может надоумить его одеваться иначе и вести себя по-другому?
На это послышался ответ, ставший классическим и роковым:
— Сереже все простительно.
Петербургский успех крестьянского поэта через несколько лет стал успехом всероссийским. Есенин окончательно утратил первоначальную робость и скромность и стал таким, каким все его помнят — без меры самоуверенным, отчаянным и глубоко несчастным. Особенно это было заметно в период его дружбы с имажинистами.
Имажинисты умели шуметь, были у всех на виду, выпускали без конца сборники стихов и статей и вообще нс давали отдыха ни себе, ни
москвичам.
Многие, вероятно, слышали о ’’Суде над имажинистами", инсценированном ими для шума и разговоров.2
’’Прокурором’’ выступал Валерий Брюсов, на "скамье подсудимых" сидели имажинисты... Брюсов, потерявший в то время почву под ногами, порвавший с ’’беспартийной интеллигенцией" и нс сумевший еще пристать к большевикам, представлял зрелище и жалкое и горе-
стное. Он не рассчитал, должно быть, в какое двусмысленное положение ставит себя, выступая всерьез оппонентом бойких, остроумных и
легкомысленных молодых людей.
На критику Брюсова имажинисты отвечали развязно, ловко, вполне по вкусу публики. Публика поддержала, конечно, "веселых ребят", голосовала за них, и осужденным оказался сам прокурор Брюсов.
Вообще имажинисты вели себя как когда-то символисты, с той лишь разницей, что символисты в самом деле сражались за какие-то
новые ценности, а имажинисты хотели ослепить и озадачить читателей и слушателей только затем, чтобы вызвать шум вокруг своей непрочной славы...
Гасили огни в кафе, мы с Есениным вышли на Тверской бульвар, выбрали скамейку, свободную от влюбленных, сели и продолжали разговор, начатый в кафе.
Говорили мы о друзьях Есенина, имажинистах. Есенин отлично знал цену своему литературному окружению. Сидя один на один с
160
Николай Оцуп
Есениным сначала в кафе, потом на скамейке Тверского бульвара, я убедился, что "крестьянский поэт" был гораздо проницательнее, чем это принято думать о нем.
— Шершеневич, — говорил мне Есенин, — никогда я не считал его
В. Шершневич, С. Есенин, А. Мариенгоф (слева направо). 1921 г.
поэтом. И слава-то его не своя, а отцовская. Помните знаменитого юриста Шершеневича. Тот был поталантливее сына. Я даже песенку сочинил:
Шершеневич был профессор, Шершеневич есть поэт.
Не менее суров был Есенин и к другим своим собратьям по имажинизму. Кажется, снисходительнее, чем о других, он отзывался о Куси-кове, с которым мы встретимся ниже.3
— У этого хоть по крайней мере грусть какая-то слышится, а те только в барабаны би. ь умеют.
161
Сергей Есенин______________:__________________________________
Есенин был в ту ночь очень грустно и лирически настроен... Нередко он встряхивал голову каким-то странным движением, объяснявшим его строчки:
Потому что тот старый клен Головой на меня похож.
Было во всей искренней и печальной простоте Есенина, охотно согласившегося сидеть со мной до утра, что-то подкупающее. Не знаю, когда он был более собой: в роли "знаменитого скандалиста" или в тихой и грустной простоте, но, если бы не встреча ночью в Москве, я не понимал бы той симпатии, которую испытывали к Есенину многие из знавших его.
Я снова встретил Есенина уже в Берлине за месяц до его возвращения в Россию...4
Как-то часа в четыре я зашел в один из русских ресторанов на Моцштрассе поговорить по телефону. В этот час в ресторане не бывает никого, кроме швейцара и двух-трех скучающих кельнеров. Телефон был занят. Пришлось ждать. Из обеденного зала вышел, чуть-чуть спотыкаясь, средних лет человек. Я с трудом узнал Есенина. У него были припухшие глаза и затекшее лицо. Руки его дрожали. Он был одет щеголевато, но держался с какой-то "осанкою заботной". Видно было, что модный костюм и новенький галстук стесняют его не меньше, чем в свое время маскарадная поддевка и вышитая рубаха с пояском. Он остановился на пороге и стал звать швейцара.
Тот явился на зов.
— Послушай,швейцар, у меня шуба была.
— Так точно, была.
— Тогда посмотри, пожалуйста, нет ли у меня денег в карманах.
Швейцар подал странному клиенту богатую бобровую шубу.Тот принялся выворачивать карманы, наткнулся на бумажник, обрадовался. Встретившись со мной глазами' Есенин молодцевато выпрямился, весело со мной поздоровался и стал звать в ресторан выпить чего-нибудь. Я отговорился.
— Ну, завтра тогда. В то же время. Хорошо?
— Почему же в это время, а не раньше?
— Раньше я не встану. Сплю очень поздно.
Назавтра я прийти не мог, но через несколько дней, обедая позднее обычного в том же ресторане, я увидел Есенина. Он был не один, с ним был его приятель, имажинист Кусиков, тот самый, которого Есенин "за грусть" жаловал больше, чем других имажинистов.
Мы сели за один стол. С имажинистом Кусиковым, одним из спутников Есенина, я познакомился при обстоятельствах, довольно своеобразных.
Было это в дни нэпа, в Петербурге. В особняке, принадлежавшем раньше Елисееву, ярко горели люстры. Бывший лакей Елисеева, Ефим, в белых нитяных перчатках, стремительно сновал взаД и впе-
162
Николай Оцуп ред, разнося чай на подносе, в залах, где зеркала отражали петербургских писателей и их дам.
Все были принаряжены, т.е. вместо валенок надели туфли и ботинки. Это был вечер Дома искусств, разрешенный властью по случаю нэпа.
Веселость была такая, какая только и могла быть в те дни: смеялись не потому, что было весело, а потому что хотелось сделать вид, что веселиться еще все-таки можно. Выходило это довольно плохо, шумно и бестолково, но скандала в воздухе не чувствовалось.
Почувствовалось и даже очень, когда каким-то образом в зале появился пренеприятного вида военный. Он подошел к одной из дам и отпустил ей какую-то грубую Шутку.
Муж дамы, П. — ударил обидчика.
Тот спокойно принял пощечину и заявил еще спокойнее:
— Будьте любезны следовать за мной.
Я был рядом, и когда военный схватил П. за руку, я вступился за П.
— И вы будьте любезны следовать за мной, — обратился ко мне военный.
Так как ни П., ни я и не думали идти за неприятным незнакомцем, он вышел на лестницу, кликнул кого-то и вернулся в зал с тремя красноармейцами.
— Теперь, я надеюсь, вы последуете за мной.
Поняв, с кем мы имеем дело, ни П., ни я не могли сопротивляться. Мы готовились следовать за чекистом, который пылал жаждой мести и, конечно, имел полную возможность эту месть утолить.
Никто из наших собратьев, терроризированных, как и мы, не посмел вступиться за нас.
На счастье наше в зале случился московский имажинист Кусиков.
Он сделал то, что казалось нам невозможным. Кусиков сумел в две минуты запугать чекиста какими-то своими московскими связями, пригрозил ему, что подаст на него жалобу куда-то и, к удивлению всех нас, чекист с красноармецами исчезли.
Таковы были связи и сноровка московских имажинистов. О них писали, будто они эти связи умели направлять не только на пользу кому-либо, но и во вред. Этого я не знаю. В нашем случае Кусиков выступил в роли‘защитника.
Возвращаюсь к моей встрече с Есениным в русском ресторане Ферстера. Темнело. В сероватых сумерках, держась руками за голову и раскачиваясь, Есенин читал мне стихи. Мы были одни за столиком. Кусиков ушел куда-то на полчаса.
Почему-то я обратил внимание на стриженую голову Есенина. Она больше не походила "на клен", и поэт больше не мог сказать про себя:
Голова моя, словно август, Льется бурливых волос вином.
163
Сергей Есенин
Вообще весь тон и вид Есенина говорил о крушениях и разочарованиях. Он читал стихи голосом, задыхавшимся от накипевшей злобы и слез. Эту странную манеру читать он усвоил себе давно. Иногда она очень гармонировала с горечью его стихов и завывающим тревожным ритмом их. Так было и тогда.
Есенин читал стихи, посвященные Дункан:
— Что ты смотришься синими брызгами — Или в морду хошь?
Есть в этих стихах, нарочито и местами неприлично грубых, настоящее лирическое вдохновение... Я попросил прочесть еще что-нибудь.
Есенин стал читать бесконечные отрывки из "Страны негодяев".
Недавно мне случилось проверить мое тогдашнее впечатление: в третьем томе стихов Есенина, выпущенных "Госиздатом", среди других непомерно больших и по большей части слабых вещей, напечатана и эта. Читая теперь то, что я слышал от автора у Ферстера, я думаю, что не ошибся тогда: стихи вялы, невыразительны, прозаичны и не могут идти в сравнение с лирикой покойного поэта...
Зная самолюбие Есенина, я высказал ему свое мнение в форме достаточно осторожной. Но и это показалось ему оскорбительным. Он вскочил навстречу входившему Кусикову и бросил ему:
— Пойдем, нам пора.
Кусиков, видимо хорошо знавший своего друга, сразу сообразил, в чем дело, и вероятно, желая загладить впечатление, ответил:
— Нет, нам еще не пора, останемся.
Тогда Есенин вышел "подышать воздухом", а Кусиков присел к столу.
— Он теперь все время такой, — начал Кусиков с грустью. — Пьет без просыпу, нервничает, плачет. Слова ему не скажи наперекор.
Кусиков рассказал мне о печальных этапах заграничной жизни Есенина. Начиная от пения, совместно с Дункан, "Интернационала" в русском эмигрантском клубе в Берлине и кончая побоищами в Париже и Америке. Все это теперь ни для кого не секрет.
— Ну, а как же Дункан, спросил я: — умела она как-нибудь влиять на Есенина?
Кусиков только рукой махнул:
— Какое. Он избивал ее, а она говорила: "Я прощаю Сереже, потому что он — гений".
Увы, этот припев, жестокий и лживый, до последней минуты следовал за Есениным.
Музой Есенина была совесть. Она и замучила его. И Некрасов и Блок были мучениками совести. Есенин пошел их дорогой. Но надорвался он гораздо раньше своих выдающихся предшественников. Может быть поэтому наследство Есенина много беднее, чем наследство этих двух больших поэтов.
164
Николай Оцуп
Все же и по тому, что осталось от Есенина, ясно виден его "жизни гибельный пожар". Сопоставляя эти стихи Есенина с его биографией, не менее знаменитой чем стихи, мы можем говорить с большой долей вероятия о причинах ранней гибели поэта.
Мне думается, что главной причиной гибели Есенина было то, что он самого себя стал наблюдать со стороны и ужаснулся. Конечно, огромную роль сыграло и разочарование его в деревне, не ставшей градом Инонией.
Но от этого еще далеко до самоубийства. Разочарование в России, вернее, сомнение в ней — рок огромного большинства крупнейших русских писателей, сумевших только закалиться в холоде опустошений.
Нет, Есенина доконало не это, а нечто очень личное.
Вот комментарий самого поэта к собственной судьбе:
Черный человек
Водит пальцем по мерзкой книге И гнусавя надо мной, Как над усопшим монах, Читает мне жизнь
Какого-то прохвоста и забулдыги, Нагоняя на душу тоску и страх...
"Слушай, слушай, —
Бормочет он мне, —
В книге много прекрасных Мыслей и планов, Этот человек проживал в стране Самых отвратительных громил и шарлатанов.
Это стихотворение помечено концом ноября 1925 года.5 В конце декабря Есенин покончил с собой.
Есенин слишком ясно увидел правду жестокой действительности.
Но...
Друг мой, друг мой, прозревшие вежды Закрывает одна лишь смерть.
Смерть и закрыла их.
<1927>
СКИТАЛЕЦ ЕСЕНИН
Весной девятнадцатого года в разгар революции я выбрался из глухой провинции в Москву, и мне удалось временно поселиться в бывшей гостинице ’’Люкс" на Тверской, в которой и прежде останавливался. Теперь это была уже не гостиница, а общежитие для работников какого-то учреждения под управлением ’’коменданта”, но администрация оставалась прежняя, смотревшая сквозь пальцы на проживание там своих прежних ’’гостей”.
В соседстве со мной жил молодой человек, мой приятель из начинающих литераторов, в то время искренно веровавший в коммунизм и революцию: еще не изжито было настроение февральских дней. По вечерам я часто заходил к нему и всегда наталкивался на кого-нибудь из новых писателей.
Однажды я застал у него юношу лет двадцати четырех, блондина среднего роста, с коротко постриженными, густыми вьющимися волосами и синими глазами, смотревшими застенчиво и несколько исподлобья. Одет он был прилично и, судя по отрывку разговора, занимался
166
Скиталец
писательством, упоминая о своей книге. Фамилию его я пропустил мимо ушей — она мне ничего не говорила. Он скоро ушел, обещавшись зайти вечером.
— Кто это? — спрсил я.
— Есенин — известный поэт! Не читали?
— Нет.
— А вот у меня на столе его книжка!
Я развернул маленькую книжонку и прочел первое стихотворение: оно, против ожидания, понравилось мне.
Увлекся и прочел всю книжку: о революции там почти ничего не было — больше о деревне и деревенской природе, о жеребенке, пытающемся обогнать экспресс, о грустном клене, стоящем "на одной ноге"1, запомнился один яркий и сильный образ:
По небу бежит кобылица: Шлея на ней — синь, Бубенцы на ней — звезды!
— Талант несомненный! — сказал мой приятель. Резко выделяется из всех нынешних: у них природного-то крупица, а у него — во! охапка!... И все-таки марксисты относятся к нему отрицательно — нет марксистского подхода! Вот, например, за сочувствие этому жеребенку ему здорово наклали! А с другой стороны — есть у него и такие стихи, как "Господи, отелись!" ...возмущает интеллигенцию!.. Выражение слишком смелое, а если разобрать стихотворение — то по мысли оно хорошее: тучи у него там, как стадо коровье, пусть дескать, прольются... Вера в плодотворность революции! Но за это "отелись" ему от публики попало... Большевики же определили, как поэта мелкобуржуазного и не хотят издавать. Ну, да он сам издается!.. Есть тут кружок имажинистов — так он с ними! Ловкий народ: у Госиздата нет бумаги, а у них — сколько угодно!
— А что такое имажинисты?
— Школа такая... нынче школ 'Этих много! Все больше насчет техники: имажинисты желают писать исключительно одними образами!.. Говорить-то хорошо, так для этого талант нужно, а иначе ерунда выходит! Есенину ничего бы этого и не надо, природный талант, а ребята эти его только зря с пути сбивают!
Помешаны они еще на саморекламе в подражение Маяковскому: дескать надо устраивать скандалы, тогда только и обратят внимание, а иначе, мол, не прославимся, публика — дура, в стихах все равно ничего не понимает! Вот он в это и уверовал!.. Посмотреть на него, сами видите, тихоня, деревенский паренек, ему бы в деревне с девками в хороводе плясать, а его тут в имажинизм втянули, как ни устроят вечер — так скандал с мордобоем на эстраде, публика-то валом валит!.. Революцию они понимают тоже по-своему: прочесть неприличные или кощу иные стихи с эстрады, изругать Бога — это считается революционным! Он и начал с ними куролесить! Недавно написал
167
Есенин
дегтем на стенах Страстного монастыря неприличнейшее кощунство!..2 Я уже его стыдил — да чего! только ухмыляется — дескать не понимаете вы нас, имажинистов! По-моему — вредная для него компания. Напускное все это, на самом-то деле — скромный парень, а вот революция выворачивает людей наизнанку!
Вечером у соседа собралась небольшая компания: пришли две его знакомые барышни, а потом явился и Есенин. За чаем они-пели его стихи на мотив какого-то романса, а потом попросили поэта декла-мирвать. Есенин охотно согласился, встал в позу и очень хорошо прочел наизусть несколько своих стихотворений. Голос у него был приятный, звонкий, читал он с искренним увлечением, без лишних жестов, с природным чувством меры. В чтении чувствовался пылкий темперамент, заметна была артистическая жилка, даже некоторое уменье выразительно декламировать и держаться как на сцене. Было что-то красивое в этой сценке картинной декламации стихов пылким молодым поэтом перед хорошенькими поклонницами. Действительно, и стихи были хорошие, и поэт оказался хорошим декламатором. В его чтении стихи много выигрывали. Я сказал ему это.
— Да ведь я все-таки был немножко на сцене! — возразил он, — много участвовал в любительских спектаклях, даже в малорусских пьесах героев-любовников играл!..3
В завязавшемся разговоре Есенин упомянул, что он из крестьян, что дед его довольно зажиточный мужик, учился в сельской церковноприходской семинарии, некоторое время был, кажется, сельским учителем. Разговор скоро перешел в спор между Есениным и моим соседом, конечно, о большевиках и революции. Говорить Есенин не умел, мысли свои выражал запутанно и очень горячился. Оставил впечатление захолустного сельского учителя, малообразованного, но искреннего и пылкого юноши. Кричал, что он "левее" большевиков и только поэтому против них. Вообще же, проявил поэтическое отвращение к логике и большое пристрастие к парадоксам и гиперболам. Он спорил с поклонником большевиков и представлял из себя забавную оппозицию, нападая на них "слева". Все это было по-юношески несерьезно. Поэт рассуждал плохо, мысли его были еще не ясны ему самому, зато весь он был во власти пылких чувств.
Не есенинское было дело — рассуждать о политике, но как же избежать этого в разгар революции, когда даже обыденная, повседневная жизнь неизбежно оказывалась политикой, когда в воздухе стоял угар всеобщего безумия, все люди казались ненормальными, вся Россия бредила, и всюду раздавалась проповедь бредовых идей, казавшихся проповедникам легко осуществимыми. Говорили, что для счастья человечества нужно отрубить всего только два миллиона чьих-то голов, и действительно головы валились, и говорили это не только кровожадные люди, а и просто легковерные, легкомысленные мечтатели. Говорили об отмене денежной системы и немедленном введении социализма, о всемирной литературе на международном языке, об электрификации всего мира, о мировой федерации, обо всем — в
168
Скиталец
мировом масштабе. Все казалось возможным, как во сне, в сказке или сумасшедшем доме. В нормальное время даже настоящие сумасшедшие в горячечных рубашках не говорили бы того, что говорилось тогда всюду. Все авторитеты были свергнуты, мания величия свирепствовала, как повальная болезнь. Поэт Маяковский серьезно оскорблялся, когда льстецы сравнивали его с Пушкиным: он считал себя выше. Мудрено ли, что даже от природы скромный и застенчивый, но очень талантливый Есенин тоже считал себя выше Пушкина: поэт мыслит образами, но Есенин, как имажинист, пишет ими: у Пушкина — два-три образа на странице, но у Есенина в каждой строке — образ: кто же выше? Так рассуждал Есенин, повторяя по-видимому чьи-то ‘чужие, не свои слова.
"Говорят, я скоро буду самый лучший поэт!"..
И он действительно был лучшим из всех этих имажинистов, футуристов, акмеистов, поголовно считавших себя гениями: ниже гения у них не было ранга.
После чая мы всей компанией отправились в тогдашнее литературное кафе "Домино", хозяевами которого были имажинисты, где каждый вечер исполнялась музыкально-вокальная программа с их выступлением в конце. "Домино" это находилось в маленьком помещении на Тверской, пройдя Камергерский переулок. На углу Камергерского Есенин остановил нас и застенчиво ухмыляясь, сказал:
— Прочтите новое название!
На углу вместо прежней надписи была прибита свежснаписанная: "улица Есенина".
— Это я сам нынче утром прибил! Еще не сняли!..4
— Ну, зачем? — укорил его приятель: ведь это же деревенское хулиганство!
Но Есенин, по-прежнему ухмыляясь, только махнул рукой : ему казалось, что мы не понимаем его революционно-имажинистского "протеста" против чего-то или кого-то. Бедный юноша!..
В двадцать первом году я встретился с ним на заседании "пролетарских писателей" в "Лито" (литературный отдел).
Он по обыкновению был одет франтом, но выглядел мрачно. Долго молча слушал "пролетарские" речи и, наконец, попросил слова. Все насторожились: к этому времени за Есениным уже упрочилась слава профессионального скандалиста.
— Здесь говорили о литературе с марксистским подходом! — начал он своим звенящим голосом, — никакой другой литературы не допускается!.. Это уже три года! Три года вы пишете вашу марксистскую ерунду! Три года мы молчали! Сколько же еще лет вы будете затыкать нам глотку? И на кой черт и кому нужен марксистский подход? Может быть завтра же ваш Маркс сдохнет!..
Кругом засветились улыбки: чего же и было ждать от Есенина, кроме скандала? Это его манера, его конек. К нему относились несерьезно, как к чудаку, или немножко ненормальному.
Вскоре после этого Есенин в пьяном виде пытался броситься с
169
Есенин.
четвертого этажа, с балкона на мостовую, но его удержали друзья-имажинисты.
Потом он улетел на аэроплане со старухой Дункан в Берлин и с этого времени началась его скандальная слава "в мировом масштабе". Пил и скандалил во всех столицах мира. По возвращении женился на внучке Льва Толстого, но быстро спился попустился. Пьяный скандал с постоянным сквернословием всюду сопутствовал ему. Ничего не осталось от прежнего застенчивого деревенского юноши.
Советская пресса не объясняет поводов к его страшному самоубийству , но говорят, что не материальная нужда была тому причиной. Лучшим объяснением тяжкого душевного состояния в предсмертный период служат последние стихотворения Есенина, поражающие искренним чувством отчаяния испакощенной, загрязненной души, растоптанной "буднями революции", омраченной всеобщим цинизмом советского быта.
Он то Зиновьева в стихах зачем-то восхвалял и славословил,5 то в кабаках спьяну ругал "жидов" и "жидовское засилье".
Известно, что запойные пьяницы умирают ново время опьянения, а после, во время похмельных страданий, если им не дадут вновь ©пьяниться. Экспансивный, пылкий поэт был опьянен началом революции, но когда в конце се он сделался пьяницей и скандалистом — то это было уже тяжелым и мучительным отрезвлением, мрачной тоской безнадежного похмелья, которого он и не вынес.
1926
АЛЕКСАНДР КУСИКОВ
"ТОЛЬКО РАЗ ВЕДЬ ЖИВЕМ МЫ, ТОЛЬКО РАЗ..." Памяти Есенина
Фото. Париж. 1922 г.
Все тот же спокойный и безразличный газетный шрифт, с каждым днем все спокойнее и безразличнее растягивается в черную гармонику:
Самоубийство Есенина. — Смерть Есенина. — Похороны Есенина.
Как же смерть?
Разве мысль эта в сердце поместится?
171
"Только раз ведь живем мы, только раз..."
Но больше никогда, никто не увидит голубые васильки его глаз, голубое золото кудрей его.
Боже мой!
Неужели пришла пора?
Неужель под душой так же падаешь, как под ношей? А казалось... казалось... еще вчера...
Дорогие мои... дорогие... хор-рошие...
Немногие поймут сложную душевную трагедию Есенина, трагедию последних пяти лет, которая так безжалостно, и на первый взгляд, так неожиданно завершилась.
Гадают друзья, гадают враги.
Но самое отвратительное, что в этом гадании пытается принять участие и гнуснейшая в мире эмигрантская пресса русской белогвар-дейщины. Филипповые литераторы из "Русского времени" "разгадывают", конечно, первыми: "результат советского режима", "продукт всемирной революции", "так и следует", "дыра/яма"... и прочее.
И невольно вспоминаешь, прочитывая эти "передовицы", насыщенные злобой, бессознательной и жестокой, злобой гнилой, первую статью об убитом Лермонтове: "Собаке собачья смерть".
Горько за русского писателя, за русскую культуру стыдно.
Еще не приспело говорить об Есенине в целом. Мне — особенно. О поэте? Но наша долгая, почти неразрывная дружба, заслоняет пока все, кроме личного. Еще предо мною, во сне и наяву, не один из самых талантливых русских лириков, Сергей Есенин, а Сережа, ласково улыбающийся, Сережа страдающий, Сережа буйный..,
Еще боль. Еще немая, тупая тоска. Еще непримиримость.
Как же смерть?
Разве мысль эта в сердце noi ’естится?..
♦ ♦ ♦
Много и долго будут говорить о Есенине. И я напишу о нем не одну страницу. И "формальный метод", со временем приладит себя к его поэзии. Ничего не пропадет. Все отыщется, распределится, оценится.
А сегодня... о другом.
Никогда я не встречал человека, так любящего жизнь, по-звери-ному любящего, как Есенин. Ни у кого я не наблюдал такого страха перед смертью, как у него. Особенно в самые страшные годы Октября, когда повсюду смерть мельтешилась. Смерть. Он боялся быть случайно убитым, боялся умереть от тифа, от испанки, от голода... Боялся даже проходить мимо полуразрушенных (в то время частых) домов, чтоб кирпич не свалился ему на голову, чтоб качающаяся балка не сорвалась и не придавила его. Он ужасно боялся случая — Смерти.
В шутку, помню я, наставил на него старинный, без курка, со
172
Александр Кусиков
сквозной дырой в дуле, пистолет. Тот самый пистолет, которым мы с ним не раз Заколачивали гвозди, кололи орехи. Пистолет, который в лучшем случае служил нам молотком. Побледнел, вдруг, передернулся весь. И защищая развернутой ладонью мигающий прищур свой, как бы в ожидании выстрела, скороговоркой заикнулся: "Брось, брось", — и вырывая из рук моих этот молоток, уверял меня, что от таких шуточек немало случаев бывает, и в газетах об этом часто пишут.
Если не ошибаюсь, в июне или июле 1921-го года, в то самое время, когда Есенин дописывал последние две главы "Пугачева", по целому ряду причин, он находился в крайне нервном и беспокойном состоянии. Некоторое время ему пришлось провести вместе с моим младшим братом1. Брат мой, всегда беспечный и ко всем случаям жизни безразличный, на тревожные вопросы Есенина, вместо ответа напевал "ростовские песенки". Одна из них очень нравилась Есенину. И не раз его подавленность расползалась в сияющую улыбку, когда брат ему утешительно баритонил:
Ах, в жизни живем мы только раз, Когда монета есть у нас, Думать не годится, завтра что случится, В жизни живем мы только раз, аз, аз.2
Железное спокойствие брата всегда подбодряло Есенина. Он мне часто говорил: "Знаешь, я навсегда полюбил твоего — этого".
А "ростовские песенки" в гениальной обработке Есенина озарили лучшие две главы "Пугачева".
Уже в августе того же года изжижданный жить и жить, Есенин, заглатывая слюну восторга, читал мне... не читал, а разрывался, вопил, цепко хватая на каждом слове напряженно-скрюченными пальцами воздух:
Нет, нет, нет! Я совсем не хочу умереть!
Эти птицы напрасно над нами вьются.
Я хочу снова отроком, отряхая с осинника медь, Подставлять ладони, как белые скользкие блюдца. Как же смерть?
. Разве мысль эта в сердце поместится, Когда в Пензенской губернии у меня есть свой дом? Жалко солнышко мне, жалко месяц, Жалко тополь над низким окном.
Только для живых ведь благословенны Рощи, потоки, степи и зеленя.
Слушай, плевать мне на всю вселенную, Если завтра здесь не будет меня.
Я хочу жить, жить, жить, Жить до страха и боли, Хоть карманником, хоть золоторотцем,
173
"Только раз ведь живем мы, только раз..."
Лишь бы видеть, как мыши от радости прыгают в поле, Лишь бы слышать, как лягушки от восторга поют в колодце, Яблоневым цветом брызжется душа моя белая, В синее пламя ветер глаза раздул.
Ради Бога, научите меня,
Научите меня, и я что угодно сделаю, Сделаю, что угодно, чтоб звенеть в человечьем саду.
Есенин плакал.
В 1922 году мы встретились с ним за границей. Но запад и заокеанские страны ему не понравились. Вернее, он сам не хотел, чтобы все это, виденное им впервые, понравилось ему. Безграничная, порой слепая, есенинская любовь к России, как бы запрещала ему влюбляться. "А, знаешь, здесь, пожалуй, все лучше, больше, грандиознее... Впрочем, нет! — давит. Деревья подстриженные, и птахе зарыться некуда; улицы, только и знай, что моют, и плюнуть некуда”...
Из Берлина приехали в Париж. Он уехал в Америку, я остался в Париже. Вскоре я получил от него письмо, датированное 23 февраля 1923 года. Целиком его приводить и не к месту и не время3:
"...тоска смертельная, невыносимая, чую себя здесь чужим и ненужным, а как вспомню про Россию.. Не могу! Ей-богу, не могу! Хоть караул кричи, или бери нож, да становись на большую дорогу... Напиши мне что-нибудь хорошее, теплое и веселое, как друг. Сам видишь, как матерюсь. Значит больно и тошно...”
Любовь к России все заметнее и заметнее претворялась в заболевание. В болезнь страшную, в болезнь почти безнадежную.
Берлин, Париж, Нью-Йорк — затмились.
Есенин увидел ’’Россию зарубежную”, Россию без родины:
Снова пьют здесь, дерутся и плачут, Под гармоники желтую грусть. Проклинают свои неудачи, Вспоминают московскую Русь. И я сам, опустясь головою, Заливаю вином, Чтоб не видеть в лицо роковое, Чтоб подумать хоть миг об ином. Ах, сегодня так весело россам! Самогонного спирта — река. Гармонисте провалившимся носом Им про Волгу поет и про че-ка. Что-то злое во взорах безумных Непокорное в громких речах.
174
Александр Кусиков
Жалко им тех дурашливых, юных, Что сгубили свою жизнь сгоряча. Жалко им, что Октябрь суровый Обманул их в своей пурге И уж точится удалью новой Крепко спрятанный нож в сапоге. Где ж вы тс... что ушли далече? Ярко ль светят вам наши лучи? Гармонист спиртом сифилис лечит, Что в киргизских степях получил. Нет, таких не подмять, не рассеять. Бесшабашность им гнилью дана Ты Рассея моя... Рас... сея...
Азиатская сторона!
Запил Есенин. Пребывание за границей сделалось для него невыносимым. Нужно было возвращаться домой. Он уехал.
Могли успокоиться Есенин в Москве? Могли найти себя. Его не узнали — и он никого не узнал. Все изменилось, а он нс мог принять всего, и главное, не мог за всем поспеть.
Ах, милый край. Не тот ты стал, не тот. Да уж и я, конечно, стал не прежний.
После своего возвращения из-за границы, изъездивши всю Россию, Есенин, написал много прекрасных поэм, но чуть ли не в каждой из них слышится его оторванность, его неприспособленность к новой жизни.
Есенин пил все больше и больше. Усталость и потерянность стискивали ему горло. Незадолго до самоубийства Есенина умер его друг, поэт Ширясвец.4 И уже в стихотворении на смерть Ширяевца Есенин предчувствует свою близкую смерть:
Мы теперь уходим понемногу, В ту страну, где тишь и благодать, Может быть, и скоро мне в дорогу Бренные пожитки собирать.
Милые березовые чащи. Ты, земля, и вы, равнин пески. Перед этим сонмом уходящих Я нс в силах скрыть своей тоски.
Слишком я любил на этом свете Все, что душу облекает в плоть...
Вот сейчас я вспомнил одно из ранних стихотворений Есенина,
175
"Только раз ведь живем мы, только раз..."
написанное много лет назад. Задолго до его буйного и бурного периода, задолго до его так называемого "хулиганства", задолго до поездки за границу, и задолго, задолго до его возвращения в Россию. Я не знаю, нужно ли сегодня разгадывать сложнейшую трагедию есенинской души. Не лучше ли вспомнить это раннее стихотворение, которое в будущем многое разъяснит.
Устал я жить в родном краю
В тоске по гречневым просторам.
Покину хижину мою,
Уйду бродягою и вором.
Пойду по белым кудрям дня
Искать убогое жилище.
И друг любимый на меня Наточит нож за голенище.
Весной и солнцем на лугу Обвита желтая дорога, И та, чье имя берегу, Меня прогонит от порога.
И вновь вернусь я в отчий дом, Чужою радостью утешусь, В зеленый вечер под окном На рукаве своем повешусь.
Седые вербы у плетня
Нежнее головы наклонят.
И необмытого меня
Под лай собачий похоронят.
А месяц будет плыть и плыть, Роняя весла по озерам...
И Русь все также будет жить, Плясать и плакать у забора5.
В ночь на 28 декабря, в Ленинграде, в гостинице "Англетер" повесился Есенин.
Боже мой!
Неужели пришла пора?
Нсужель под душой так же падаешь как под ношей?
А казалось... казалось еще вчера...
Дорогие мои... дорогие... хор-рошие...
Январь 1926
ГЛЕБ АЛЕКСЕЕВ
СЕРГЕЙ ЕСЕНИН. ЖИВЫЕ ВСТРЕЧИ
Фото 1930-х гг.
В продолговатый коридор, похожий на'саркофаг, выделанный изнутри мрамором тяжелопузых колонн, бронзой дверных ручек, надписей на тоненьких, как страусова нога, цоколях, стрельчатыми, раскоряченными лапами часов — торопясь, входили люди, озабоченно разговаривали с людьми, сидевшими в камерах, зашнурованных надежной решеткой, похожих на клетки, шарили в карманах, вытаскивая помятые, шуршащие документы, укладывали в портфели деньги, вынимали их зелеными, туго обинтованными накрест пачками, потом озабоченно уходили. Нутро большого торгового города стекалось сюда всеми своими ручьями — одним принося богатство, другим разорение, словно это была станция, а поезд-биржа — сотней телефонов и телеграфов связанный с нутром саркофага, проносился рядом, уловимо близко. На выгнутых с резными спинками скамейках, дожидались хорошо обряженные дамы с открытыми почему-то ридикюлями, старушки в чопорных, немнущихся на коленях платьях, мимо нетороп-
177
Сергей Есенин. Живые встречи.
ливо прохаживались мужчины с портфелями, исподволь следя за стрелкой наползавшей к 1 — в час банк закрывался.
Часов в 12, когда движения спокойных людей, сидевших в камерах, вдруг стали нервными, а у окошек выгнулись хвосты боявшихся опоздать — в банк вошел человек в велосипедном шлюпике, насаженном на затылок, в широком английском пальто, обвисшем на нем как колокол, и в белых парусиновых, окаченных автомобильной грязью ботинках. Он в нерешительности остановился возле швейцара, снял шлюпик и, держа его в руке, пошел было ближе, но потом раздумал, сел на стул, и внимательно осмотрелся вокруг. Его волосы, кружком скатившиеся на лоб, доставали почти до бровей, бесцветных и белесых, вокруг глаз набежали морщины и, набежав, затвердели радугой. Он в нерешительности мял картуз, вбок поглядывая на деловуютолпу, сам ей чужой, будто испугавшийся ее планомерного бега, в котором каждому было свое место, и не было лишь ему. Потом он достал папиросу, закурив — широким жестом отшвырнул спичку на колени сидевшей напротив дамы с птичьими крыльями на шляпе и куря, стал выпускать дым в сторону — в желтое и лысое как бильярдный шар лицо соседа — крепкий саднящий дым махорки РСФСР, купленной только вчера в Москве. Казалось, что человек в шлюпике с интересом наблюдал, что произойдет дальше. Остановятся стрелки часов, люди выскочат из-за решеток, дама, которой спичка упала на колени, скользнет со стула в обмороке, а немец, зачихавший, в крепком дыму РСФСР, поднимет трость — человеке шлюпике улыбнулся, закладывая ногу на ногу, белым ботинком на колени. Но немец, учтиво сняв шляпу, пробормотал:
— Verzeihung и пересел на другое место.
Тогда рядом с человеком в шлюпике вырос сторож — в длиннополом мундире, прокрапленном начищенной медью пуговиц, посмотрел пристально на белые ботинки — и они сами скользнули к полу, в надлежащее положение. Человек в шлюпике застенчиво улыбнулся и, встав, подошел к кассе. Там он попробовал с помощью рук что-то растолковать кассиру, совал ему под нос билет и кипу каких-то удостоверений, потом устал и, махнув рукой, неловкой походкой пошел к выходу.
Я узнал его и нагнал у дверей.
Он все такой же — не вырос, маленький, как в Москве лет семь назад, все так же удивляются его глаза, и застенчива улыбка, сдвигающая к ресницам кольца обветренных морщин. Если бы снять с него пальто, да на ладный кружок кучерских, непослушных волос насадить картуз по брови — звонил бы он у Николы на Посадях, сам удивляясь как из-под медных дылд, болтающихся в руках на веревках, слетают вниз согласные звуки малинового звона. Если б снять с него белые
Извините (нем.)
178
Глеб Алексеев
ботинки, да в опорках на босу ногу с длинным кнутом, обжигающим как выстрел, пустить по плотине в вечерний час, когда по-над рекой играет бубенцами стадо, а окна деревенских хат, что красный мак на солнце — пел бы он песню, пастушонок, пел бы он звонкую, и бабы, возвращаясь с жнивов, разломавших бедра, и старики, поджидающие стадо у плетней, улыбнулись бы молодости, порадовались жизни, простой и понятной под крестьянским небом. Если б снять с него городской наряд, да в степь — на связку разбегающихся дорог, под ветер, шипящий растревоженным кустарником, выпустить с ножом в голенище — поджидал бы он купца на тройке, засвистал бы товарищам в четыре пальца, подраненного, в смертной муке свалившегося в кузовок, дорезал бы — из озорства. Такие — в бабки здорово играют, полкона снимают, хоть и махонькие, грозные атаманы и отрясатели чужих яблонь, и девкам на селе от них проходу нет. Прежде, когда тракты были, а на трактах водка, а на дорогах — вольная песня ямщичья, такие в ямщики шли. Душу вывернет седоку песней, степь заворожит, а на юрах, да опушках побаивайся, за суму держись крепко — знает, что под тельником зашита, ножичек за голенищем щупает. Прежде такие вот сами к монастырям приходили, принимали на себя послух великий: год и два пост на клиросе, — женоподобный, юркий, да щупленький, а к работе горяч, игрушечный монашек старцам на утешение, служка игумена самого, а в одно утро уйдет, только и найдут на несмятой постели островерхий с ямкой спереди монашеский наперсток. Да разве потом о. Паисий или о. Аристарх, собирающие по дорогам на построение нового храма в обители, поведают братии, что видели Сергуньку в портовом городе в кабаке, пьянствовал с матросами, на гармонике — чудо как хорошо играл и ругался словами самыми непотребными. Тесно таким вот тихоням в родном селе, оттого и шли по шляху да по степи разгуляться забубенные, ласковые певуны, а воры, щупленькие, а с ножичком — принимала их потом каторга — одна и по плечу, пестовала тайга нспроходная — одна и по песне: во четыре пальца свист. И нс раз крыли они Русь молодецким посвистом, постепу погуляли не раз — Стенькой ли Разиным, Пугачом Емелькой, Гришкой Отрепьевым, — тремя святителями подъяремной тишины.
Мы шли по улице большого города, торопящегося жить. Наседая один на другой, подвигались трамваи — вероятно, сверху они похожи на звенья перебираемых четок. Поспешали автомобили, автобусы, пролетки, вздувая щекочущие облака бензинной вони. По улицам, мимо окон, подъездов, телефонов, магазинов — стремилась толпа. Жизнь обратилась в бег, каждый шаг — деньги. Он шел медленной походкой, в развалку, как ходить умеют только еще в России. Размахивая шлюпиком и улыбаясь, рассказывал, как он шел завоевывать город. О! Как все они, эти тихонькие, его ненавидят! — и как в город принес песню — ведь его песня — дол да поле, да лес в ржавом золоте вечера, ну, а леса в городе нс помнят. И вот грохоту вправленного в работу железа и камня, сердцу большого города, изжившего единственную человеческую правду — правду земли, он рассказал, чтоэлск-
179
Сергей Есенин. Живые встречи.
тричсство еще не убило солнца и зорь его, что автомобиль еще не обогнал лета стрижа над лугом, что кроме трех засыхающих лип городского газона есть еще лес, а в нем заблудиться можно, есть еще песня граммофона, она плакать заставит, да есть еще свист соловьиный, разбойничий — эх, как улюлюкает он по лесам, если выйти из переулка, да тропою к Оксли, к Днепру ли, на Волгу податься! А когда город, хоть и революционный, но не поверил, как нс хочет и не может верить человек смерти, Есенин вымазал дегтем ворота Страстного монастыря, переколотил булыжником стекла магазина фальшивых бриллиантов, и издал свой революционный приказ, чтобы ’’вся сволочь” собралась завтра на Театральную площадь послушать, какую он споет песню, и у песни этой поучиться любить жизнь. Его засадили в тюрьму, он обломал в ней пальцы, пробуя, крепка ли решетка, и понял, что камень в копьях колоколен и музеев сильнее пастушеской песни, если даже от нее плачут. И вот тихонький, как в монастыре когда-то, он притворился верующим, обрядился в городское пальто по последней моде — это ли не послух: белые ботинки к строгому смокинг).
— Вы придумали новую жизнь. Но вам скучно в сером камне, — камень нсплоден. И три тысячи лет минуя, в амфитеатрах дешевого гранита воскрешаете... Элладу. Ну, что ж! Хлопайте Айседоре Дункан, считайте за счастье ’’что-то пережить” на ее спектаклях, а я вот возьму, да на этой Айседоре... женюсь.
— Вы смозговали аэроплан. Т риста верст в час — это ли не гордость нашего времени. Ну, и ходите и смотрите как трепыхаются неживые птицы над аэродромом. А я вот из Москвы в Берлин полечу. А из Берлина еще и в Америку.
На Айседоре Дункан он женился. Из Москвы в Берлин прилетел. Из Берлина полетит в Нью-Йорк. Если завтра придумают торпеду, чтобы достать луну — Есенин будет первым ее пассажиром. Для него это послух, он пока его и несет. С ножичком за голенищем, а ласковый: в глаза глядит всякому, как матери.
Но если завтра придут толпы и в ярости обнаженного гнева голыми кулаками разобьют Кремль и Дувр, по камушку по бревнышку раста-щут стены музеев и грязные ноги вместо портянок обернут Рафаэлем — он будет одним из первых, певец ярости восставшего дикаря и раба, и жертву, в смертной муке припавшую к облучку, дорежет — из озорства.
Я сказал ему, что русские писатели, живущие в Берлине, собира ются в одном кафе, чтоб послушать новые произведения, поговорить, обменяться словом.
— А барахло тоже налезает? — спросил он, улыбаясь.
— Тоже.
— Мыв Москве с этим покончили! У нас это строго. Обидел Б01. так молчи, (рязными руками нс лапай...
180
Глеб Алексеев
Впрочем, в Доме искусств заблаговременно предупредили, что прилетевший из Москвы в Берлин Сергей Есенин с женой Айседорой Дункан "обещали быть" на очередном собрании в пятницу. И пятница эта была едва ли не самой многолюдной и шумной. Все те же безукоризненные проборы, а под ними печать, о которой еще Гейне обмолвился: "это надолго", необыкновенно стильные девицы, издатели — пестрая, жадно высматривающая лава в ловких пиджаках, меценаты, просто родственники — едва уместясь, все это шумело, сдержанно волновалось, пыхтело сигарами, пахло дорогими духами и человеческим потом. А лицо у всех было одно — захватывающее, жадное, молчаливое от волнения — вот в Севилье так ждут, чтобы бык пропорол брюхо неловкому тореадору. Жизнь упростилась, "тонкости", полутень, нюанс ушли из нее — зрелище должно быть грубо и ярко, как бабий цветастый платок в июньский воскресный день под праздничным звоном. И в эту толпу для чего-то читал А. Ремизов о земной жизни святителя, читал я "Чашу Св. Девы", гр. А. Толстой о Гумилеве, о его последних днях. Кому это было нужно? Снисходительно послушали, похлопали, позевали, встали, чтоб расходиться, когда председатель Дома искусств поэт Н. Минский объявил, что долгожданные гости, Есенин и Айседора Дункан, наконец, приехали.
И тотчас оба вошли в зал. Женщина в фиолетовых волосах, в маске-лице — свидетеле отчаянной борьбы человека с жизнью. Слегка недоумевающая, чуть-чуть извиняющая — кого?, но ведь людям, так много давшим другим людям, прощается многое. И рядом мальчонка в вихорках, ловкий парнишка из московского трактира Палкина с чижами под потолком, увертливый и насторожившийся. Бабушка, отшумевшая большую жизнь, снисходительная к проказам, и внук — мальчишка-сорванец. Кто-то в прорвавшемся азарте крикнул: "Интернационал", — пять хриплых голосов неверно ухватили напев, и тогда свистки рванулись, а робкие... будто свистали пробуя. Склеенная жидким гуммиарабиком "любви к искусству" толпа раскололась — намотавшиеся в кровь политические комья оказались сильнее крохотных шариков этого самого искусства, а ими жонглировать не умели. Еще какой-то армянин, сгибаясь к чужому лицу, сказал "сволочь", — потные лица дам, фиолетовые от пудры и настороженные лица мужчин сдвинулись ближе к столу, за которым сидели Дункан и Есенин, белый, напряженный дозвона в голове, готовый броситься — еще мгновение. И вот я видел, как он победил.
Не понимаю, сказал он громко, чего они свистят... Вся Россия такая. А нас...
Он вскочил на стул.
— Не застращаете? Сам умею свистать в четыре пальца...
И толпа подалась, еще захлопали, у вешалки столпились недовольные, но Есенин уже успокоился: оставшиеся жадно били в ладоши, засматривая ему в глаза своими, рыбьими и тупыми, пытаясь приблизиться, пожать ему руку... Уходя я вспомнил его словечко.
181
Сергей Есенин. Живые встречи.
Этих он подмял. Ушедшие от деревни: помещики ли, разночинцы, поповичи — они не дошли до города, каким он вырос на Западе.
Но перед Городом — он сам озорной мальчонка, застенчиво опускающий с колен задранные ноги, не страшный возле зашнурованных в железо клеток кассиров, возле клеток, в которых так плавно и размеренно течет обособившийся и сложившийся быт.
1922
ЮРИИ МОРФЕССИ
ДВЕ ВСТРЕЧИ С ЕСЕНИНЫМ
В 1922 году я приехал в Берлин. Остановился в отеле "Эксельсиор", дал несколько концертов, прошедших с большим успехом. Этот успех привлек внимание известной антерпренерши Мери-Бран. Странное существо! Полу-мужчина, полу-женщина. Во всяком случае, мужского "начала" было в ней больше, чем женского; и одевалась она скорей по-мужски и склонность имела к молодым блондиночкам с нежной белой кожей.
Мери-Бран законтрактовала меня на Данциг и на модный польско-
183
Две встречи с Есениным
немецкий курорт Цопот. Я уже собирался в путь-дорогу — звонок. Снизу какой-то незнакомец (он так и не назвал себя) просит разрешения увидеть меня. Получив таковое, поднялся ко мне в номер. И хотя он знал, что у меня и перед ним — я, однако, для большей уверенности полюбопытвовал:
— Вы господин Морфесси?
— Да, я.
— Можно у вас отнять полчаса?
— Смотря для чего?..
— Один ваш старый знакомый очень хотел бы вас видеть и прислал за вами автомобиль.
— Кто же это?
— Разрешите сделать вам сюрприз, — уклонился посетитель от прямого ответа.
— В таком случае, я приеду с дамой. Это ничего?
— О, сделайте ваше одолжение!
Я вышел с моей знакомой артисткой Бэлочкой. У подъезда нас ждала открытая машина, умчавшая нас в отель "Эспланад". Входим в лифт; выходим. Лакей распахивает дверь дорогого апартамента. Нас встречает увядшая дама, любезно произносит несколько английских фраз. Убедившись, что мы не говорим и не понимаем по-английски, переходит на очень ломаный русский язык. Откуда-то из глубины появляется такая же приблизительно дама. А минуту спустя из глубины апартамента выходит совсем молодой человек в цилиндре, во фраке и в легком черном пальто с пелериной.
Довольный собой, развязный,спрашивает меня:
— Вы не узнаете меня? — и, не дождавшись ответа, заканчивает, — я тот самый Есенин, помните?
Да, я его тотчас же вспомнил, несмотря на фрак и цилиндр, и на несколько лет — и каких лет! — проведших борозду между первой встречею и второй.
Сейчас я понял, зачем прибегнуто было ко всей этой загадочности. Да и сам Есенин тотчас же пояснил:
— Я боялся, что если мое имя будет названо, вы не пожелаете меня видеть!.. Хотя, в сущности, какой я большевик?.. Смешно...
Замяв эту, видимо, неприятную для него тсму^он предложил:
— Может быть, отужинаем вместе... Я буду очень рад...
Я особенной радости нс обнаружил, но согласился. Наши дамы перезнакомились и научились кое-как понимать друг друга. Первая дама, встретившая нас, оказалась женою Есенина, знаментой танцовщицей Дункан.
Ехали мы долго, ехали на двух машинах и очутились в ресторане, где все — и помещение, и убранство было на старо-немецкий лад. Все было выдержано в стиле тяжелой, монументальной готики. Нас здесь ждал чудесно сервированный стол, весь в цветах, с тончайшими деликатесами, которые были непостижимы для тогдашнего Берлина, сурово и упорно голодавшего.
184
Юрий Морфесси
Гастрономический обед запивался отборными винами, и хотя никто из нас нс был умерен в напитках, но Дункан после обеда потащила меня в соседний с нашим кабинетом бар, требуя, чтобы я пил с ней какой-то необыкновенно крепкий коньяк. Он ударил ей в голову и после третьей рюмки у нес стал заплетаться язык.
Выходим и рассаживаемся по автомобилям, причем водном из них мы были вместе — Есенин с Дункан и я со своей дамой. Есенин только-только разошелся, — необходимо заехать в какой-нибудь ночной кабак.
Тогда в Берлине это было легче сказать, нежели осуществить. Социалистическая власть, с целью поднятия нравов, относилась к ночным увеселительным учреждениям отрицательно, попросту, позакрывала их. Но Есенин знал один ночной приют, работавший всю ночь. Там выпили мы две бутылки шампанского и — по домам. Но дорогой пьяный Есенин затеял ссору с еще более пьяной Дункан. Он ее крыл вовсю трехэтажными словами, она же отвечала на языке, непонятном ни самому Есенину, ни благородным свидетелям в нашем лице. Все это производило омерзительное впечатление, но уже совсем невмоготу стало, когда пролетарский поэт в цилиндре замахнулся на свою подругу, смело годившуюся ему в маменьки.
— Ах ты, шкура барабанная, туда и сюда тебя! Пошла вон, вылезай! — И, остановив шофера, распахнув дверцу, он стал выталкивать Дункан на пустынную, предрассветную улицу.
Нс дождавшись окончания этой безобразной сцены, я, воспользо-вавшисьэтой остановкой автомобиля, покинул его вместе с Бэлочкой.
Такова моя вторая и последняя встреча с Есениным.. А теперь скажу несколько слов о первой. Это было в Царском Селе, в 1916 году. Я часто бывал в Царском и потому, что пел в лазаретах императорской семьи, и потому, что в Царском жил мой близкий друг, полковник Ломан, несший обязанности ктитора Федоровского Собора.
Однажды Ломан говорит мне:
— Юрий, у тебя артистический вкус. Я хочу, чтобы ты прослушал двух юных поэтов!.. Самородки из мужиков...
Я выразил живейшее согласие, и самородки из мужиков были приведены Ломаном в трапезную Федоровского собора. Оба они были в стрелецких костюмах. Нс берусь утверждать, но, кажется. Ломан одел их в стрелецкое платье, чтобы представить юных самородков императрице Александре Федоровне. Одного из них звали Есенин, а другого Кусиков. Оба они поочередно стали декламировать свои произведения. Декламация Кусикова совершенно стерлась у меня в памяти, некоторые же стихи Есенина не забылись, и в них тогда еще пленили меня места, где так художественно и свежо описывались картинки природы.
Ломан спросил мое мнение. Я высказался в пользу Есенина, отметив его полное превосходство над Кусиковым. И вот, спустя шесть-семь лет, вместо робкого, деревенского подростка в стрелецком кафтане — денди во фраке и цилиндре, познавший все наслаждения
185
Две встречи с Есениным
крупных центров не только Европы, но и Америки. Вспоминая это, нельзя не вспомнить трагическую обреченность Есенина и Дункан — этой нелепейшей по своей контрастности пары...
Сначала гибнут дети Айседоры Дункан, упав вместе с автомобилем в Сену. Затем гибнет Есенин, написав своею кровью последнее стихотворение, так и не опубликованное большевиками, и повесившись. Совсем необычайна и фантастична смерть Дункан, смерть, технически схожая со смертью Есенина; ее, как и его, затянула петля, но не веревочная, а петля шелкового шарфа, концы которого попали в колесо автомобиля. Мало этого, совсем недавно покончила самоубийством особа, подарившая Дункан этот шарф: ее угнетали угрызения совести, она считала себя косвенной виновницей смерти Дункан. По ее мнению, не будь этого шарфа, Дункан осталась бы жива...
/1931/
ИРИНА ОДОЕВЦЕВА
ВСТРЕЧА С СЕРГЕЕМ ЕСЕНИНЫМ
Вот уже три месяца, как я навсегда, о чем я еще и не подозреваю, покинула Петербург. Первый месяц я прожила в Риге, где обосновался мой отец, а оттуда перебралась в Берлин.
Нравится мне здесь, за границей? Нет, совсем не нравится. Все тут "не то и не так". Не об этом я мечтала в Петербурге, не так я себе представляла заграничную жизнь.
Мне часто хочется вернуться домой, но об этом я и заикнуться не смею — мой отец упал бы в обморок, услышав, что я хотела бы вернуться в Петербург.
Я никому не признаюсь в том, что я разочарована. Большинство бежавших из России в восторге от берлинской жизни и наслаждается ею. Подумать только — сплошной праздник — магазины, где можно все что угодно купить, рестораны, кафе, такси. Чего же еще желать?
О стихах здесь как будто все забыли. Трудно поверить, что эти самые люди еще совсем недавно шли по неосвещенным, страшным
187
Встреча с Сергеем Есениным___________________________________
ночным улицам, усталые, голодные и озябшие, шли в мороз, часто через весь Петербург, только для того, чтобы в Доме искусств или в Доме литераторов послушать стихи.
В Берлине я живу одна, на положении соломенной вдовы. Георгий Иванов вот уже неделя как уехал в Парйж — повидать свою маленькую дочку Леночку, ну и, конечно, свою первую жену. Уехал с моего позволения и даже благословления — я, слава Богу, не ревнива. На время его отсутствия я устроилась вполне комфортабельно у меня спальня и приемная в немецком пансионе и меня, "соломенную вдову", постоянно навещают друзья и знакомые, заботящиеся, по его просьбе, обо мне.<...>
* ♦ *
Я заканчиваю укладку чемоданов. Завтра утром я уезжаю в санаторию в Браунлаге, в Гарце.
Я уже провела в нем две недели перед Рождеством, бегала на лыжах, съезжала с гор на санках и даже побывала на Брокене, где чувствовала себя почти ведьмой.
В санатории жить приятно и весело. Я очень рада, что еду на целый месяц и хорошенько отдохну от беспрерывных берлинских развлечений.
Телефон на моем ночном столике звонит. Это Оцуп. Он зовет меня обедать, а после обеда — танцевать.
Мы все очень часто танцуем во всяких "дилях" и дансингах. Оцуп даже возил меня в "Академию современного танца", где седовласый Андрей Белый, сосредоточенно нахмурив лоб и скосив глаза, старательно изучал "шимми" и "тустеп", находя в этом, казалось бы, легкомысленном времяпрепровождении ему одному открывающиеся поля метафизики.
— Я уж собираюсь ложиться, — грворю я в телефонную трубку. — Я ведь завтра утром...
Но он перебивает меня.
— Знаю, знаю. А пообедать все же совершенно необходимо. И проститься тоже необходимо, ведь — "Кто может знать при слове расставанье, какая нам разлука предстоит?" Танцы — те, действительно, лучше отложить до вашего возвращения. Я буду у вас через десять минут. Согласны?
И я соглашаюсь.
Оцуп появляется у меня ровно через десять минут — он, как всегда, удивительно точен.
Это совсем нс тот Оцуп, что в Петербурге, — в высоких ярко-желтых сапогах, с всегдашним большим портфелем под мышкой. От комиссарского вида и помина нс осталось.
В Берлине он превратился в элегантного, преуспевающего в делах "шибера". Хотя у него с "шибером”, как и с комиссаром, ничего общего нет. Он похож на картинку модного журнала в своем коротком пальто,
188
Ирина Одоевцева
в костюме оливкового цвета и остроносых плоских башмаках. Даже голос и манеры у него изменились. Только самодовольство все то же.
В Берлине ему живется "вольготно и привольно". Его брат, тот самый, что работал в шведском Красном Кресте, и здесь отлично устроился и широко помогает ему.
— Такси ждет внизу, — сообщает он. наскоро поздоровавшись со мной.
И вот мы у Ферстера, в знаменитом русском ресторане тех лет, -месте встреч всех эмигрантов.
Тут, как всегда, шумно и многолюдно. Мэтрдотель ведет нас к свободному столику. Но мы не успеваем дойти до него.
От длинного стола, уставленного никелированными ведрами и бутылками, — за ним явно "кутит", а не обедает голосистая компания — вдруг’, с треском отбросив и урснив стул, вскакивает светловолосый молодой человек, стриженый под скобку.
Он бросается к нам, хватает руку Оцупа и трясет ее.
— Оцуп! И вы тут! Вот здорово! — звонко приветствует он его. Идем, идем скорей к нам. С девушкой вашей, идем!
Оцуп, несмотря на всю свою самоуверенность, совершенно теряется под этим бурным натиском.
— Здравствуйте, Сергей Александрович. Э...Э...Э... — тянет он, как всегда, в минуты сомнения и нерешительности. — Мы, собственно, хотели... э... э... э... пообедать. — И, уже овладев собой, более уверенно: — Рад вас видеть, Есенин!
Так вот это кто — вот он какой, неистовый скандалист Есенин! И правда, какой он напористый, налетающий, как вихрь, как смерч. Попадись такому, — голову оторвет!
Рука Есенина, выпустив руку Оцупа, описывает полукруг и властно берет меня за локоть:
— Идем!
И он, завладев моим локтем, уже ведет меня к своему столу. Оцуп идет за нами, невнятно бормоча не то протест, не то согласие.
Сидящие за столом с любопытством уставляются на нас с Оцупом.
— Будьте знакомы! — звонко выкрикивает Есенин. — Это Оцуп! Николай Оцуп, цеховщик и стихотворных дел мастер. А эта девушка, — кивок светловолосой головы в мою сторону, — нс знаю, кто такая. Впервые вижу.
— Ирина Одоевцева! — вместо меня громко отвечает Оцуп.
Есенин широким взмахом руки указывает на всех сидящих за столом:
— А это моя кувырк-коллегия. Nomina sunt odiosa . Да настоящих имен среди них еще и нет. Но со временем, как нас учили, все они — так или иначе — прославятся. В разных областях, конечно, — кто в литературной, а кто в уголовной.
Никто из них не знаменит (лат.).
189
Встреча с Сергеем Есениным
Он садится на кем-то услужливо пододвинутый ему стул и приказывает своему соседу:
— Сократись! Уступи место Ирине Одоевцевой! А вы, Оцуп, нс девушка — сами устраивайтесь и заказывайте все, что хотите.
Я сижу рядом с Есениным. Все это произошло так быстро, что я не успела произнести ни одного слова.
— Вот вы какая, — говорит Есенин, в упор внимательно разглядывая меня, как предмет, выставленный напоказ в витрине магазина. — Не думал, что вы такая.
Меня раздражает его бесцеремонное обращение со мной.
— Мне очень жаль, что я "нс такая", — насмешливо говорю я. — Но ничего нс поделаешь! Такая, как есть, а нс другая.
Он добродушно смеется:
— Ну, жалсть-тотут нс приходится. Скорее, наоборот. Вы все об извозчиках и солдатах пишете. Я и полагал — мужеподобная, грубоватая. А на вас я как посмотрел, так и вспомнил свою же строчку: "О. верю, верю, счастье есть".
Я смущаюсь, я чувствую себя обезоруженной. Я очень люблю комплименты. Все же я нс сразу сдаюсь:
— Вы цитируете самого себя. On n’est jamais aussi bien servi que par soi-memc? Нс так ведь?
Он как будто нс замечает моего язвительного тона.
— Вы знаете, — доверчиво продолжает он, — мне кажется, мы с вами давным- давно знакомы.
— Конечно, — я киваю, — мы с вами встречались на углу Хсопсо-вой пирамиды. Отлично помню.
Он морщится:
— Бросьте, бросьте. Оставьте эти петербургские штучки вашим кислым эстеткам. Вам они совсем нс к лицу. Так выражалась Ахматова, а злая оса Гиппиус, та еще больнее жалила. Сколько они мне крови испортили! Потом, конечно, тоже были готовы хвостиками вилять, когда я прославился. А сначала все, кроме Блока и Городецкого, меня в штыки приняли. Особенно это, воронье пугало, Гумилев. Холодом обдавали. Заморозить хотели.
Да, я знаю. В 12-м году Есенина, действительно, приняли более чем холодно а ведь он — крестьянский самородок — приехал покорить Петербург! Как-то на каком-то чопорном приеме Гиппиус, наставив лорнет на его валенки, громко одобрила их: "КакЛ на вас интересные гетры!" Все присутствующие покатились со смеха.1
Такие обиды не прощаются. И нс забываются.
— Очень мне обидно было и горько, — говорит он. — Ведь я был доверчив, наивен...
И он действительно смотрит на меня своими васильковыми глазами — доверчиво и наивно. В нем — что-то очень нс по годам молодое, даже мальчишеское, совсем не вяжущееся с его репутацией.
Кто может быть надежнее себя самого (франц ).
190
Ирина Одоевцева
Лакей уставляет стол передо мной всевозможными закусками. 11о у меня пропал аппетит, как всегда, когда мне очень интересно, мне есть не хочется.
Есенин наливает мне рюмку водки.
Я качаю головой:
— Не пью.
— Напрасно! Вам необходимо научиться. Водка помогает.
— От чего помогает?... — спрашиваю я.
— От тоски. От скуки. Если бы не водка и вино, я уже давно смылся бы с этого света! Еще девушки, конечно. Влюбишься, и море по колено! Зато потом как после пьянки, даже еше хуже. До ужаса отвратительно.
Он на минуту замолкает.
— Вот еще животные. Лошади, коровы, собаки. (’ ними я веема, с самого детства, дружил. Вы хорошо сделали, что ввели свою обмызганную лошадь в рай. Крестьяне животных совсем нс понимаю!. Как они грубы и жестоки с ними. Ужас! А я их всегда любил и жалел. В десять лет я еще ни с одной девушкой не целовался, не знал, что шкос любовь, а целуя коров в морду, прост о дрожал от нежност и и волнения. Ноздри мягкие и губы такие влажные, теплые, и глаза у них до чего красивые! И сейчас еще, когда женщина мне нравится, мне кажется, что у нее коровьи глаза. Такие большие, бездумные, печальные. Вог как у Айседоры. А шампанею, — перебивает он себя, — вы непременно должны выпить. За нашу встречу! Хоть один бокал.
И я чокаюсь с ним и пью.
Кругом шумят, ноя слышу только то, что говорит Есенин. Я гляж\ нс него. Нет, я не могу поверить, что это тот самый "хулиган-скандалист". Он так трогательно нежен. Он нежный, нежный, "нежности нежней"! Просто, по Маяковскому, "не мужчина, а облако в штанах". И до чего очарователен.
Ресторан совсем опустел. Пора уходить. Лакеи подают ем\ на тарелке сложенный счет с отогнутым уголком, в нем вписано многозначное число. Есенин обрывает на полуслове начатую фразу и, совершенно переменившись, деловито и сосредоточенно начинаем проверять счет.
— Э, нет, врешь! Не проведешь! Никакого омара нс требовал. Не было омара! — заявляет он лакею.
— Извиняюсь. В конце стола тот господин, кажется, за казал и-с. — оправдывается неуверенно лакей.
— Врешь! Шашлык они заказали-с, — отчеканивает Есенин, — шашлык-с! И он тут помечен. — Есенин достает из кармана карандаш и вычеркивает омара. — И шампаней не семь, а шесть бутылок. — Он снова вычеркивает что-то, затем усердно подсчитывает и, вын\в из кармана пиджака толстую пачку кредиток, рассчитывается. Должно быть, он хорошо, даже очень хорошо, оставил на чай. И метрдотель, и лакеи провожают нас с поклонами.
Швейцар подает ему пальто необычайного фасона. Таких в Бер
191
Встреча с Сергеем Есениным
лине никто не носит. Где только он раздобыл его? Он почему-то называет его ’’пальмерстон".
Он ухарски надевает шляпу набекрень. На его пушистой, светловолосой голове шляпа, криво посаженная, кажется до смешного неуместной.
Он говорит:
— Айда! Едем в Аделон, к Айседоре! Она рада будет — заждалась меня. Едем! Не все, конечно, — и он начинает отбирать тех членов кувырк-коллегии, которых он удостоит чести взять с собой сегодня в Аделон, к Айседоре.
* * ♦
Мы едем в такси втроем. Я посередине, слева Оцуп, справа Есенин. Они переговариваются через меня.
Есенин говорит:
— Как хорошо, что вы сегодня пришли к Ферстеру, ловко вышло. Я ведь и сам не собирался туда^ хотел с Айседорой в какой-нибудь шикарный немецкий Weinstube — она это любит — пообедать, да перед самым выходом поругался с ней. Часто мы с ней ругаемся. Вздорная баба, к тому же иностранная — не понимает меня, ни в грош не ставит.
— Может быть, тогда нам лучше к ней не ехать? Неудобно, раз она сердится, — начинает тянуть Оцуп.
— Вздор, — перебивает его Есенин. — Я вас только предупреждаю: не обращайте внимания, а вклейте ей какой-нибудь комплимент позабористее по женской части. Сразу растает. Она ведь, в сущности, неплохая и даже очень милая иногда.
У меня слегка шумит в голове от непривычного шампанского. Я смотрю, прищурившись, в окно такси на пустые, унылые ночные улицы Берлина. От фонарей тянутся длинные, острые лучи, совсем как когда-то в детстве от лампадки.
— А ведь могли и не встретиться, — продолжает Есенин. — Теперь давайте каждый день видеться. Завтра с утра, то есть в час, приходите туда же, к Ферстеру, завтракать, а потом закатимся куда-нибудь за город, в "зеленое", как немцы говорят. Согласны? Идет?..
Это уже ко мне.
— Нет, — отвечаю я, — нет. Не идет. Завтра в девять часов утра я уезжаю в Браунлаге, в санаторию.
Он быстро наклоняется ко мне:
— То есть вы хотели ехать, но не поедете. Побоку поездку в санаторию. К черту ее. Отложите недели на две, пока я буду в Берлине.
Я качаю головой:
— Невозможно. Меня ждут. Я уже списалась, и комната мне оставлена.
*	винный погребок (нем • )
192
Ирина Одоевцева
Он пожимает плечами:
— Велика важность, подумаешь! Пошлем телеграмму с отказом — и все тут. Вот и Оцуп такого же мнения.
— Не совсем... э-э-э, тянет Оцуп, — все же неудобно, раз решено. И Георгий Иванов...
— Ну кто о муже думает, когда он в Париже, — Есенин берет меня за локоть. — Вы не можете уехать, раз я не хочу.
В темноте его светлые голубые глаза кажутся прозрачными. Я смотрю в них как сквозь стекло, и мне кажется, что я действительно вижу — ему очень хочется, чтобы я осталась.
— Нет, — я вздыхаю, — к сожалению, не могу.
— Не можете? Правда? — переспрашивает он, растягивая слова. — а что вы скажете, если я сам приеду к вам, в вашу санаторию? Махну туда?
Я не могу скрыть своей радости!
— Я буду вас ждать! Приезжайте! Непременно приезжайте!
Он откидывает голову.
— Так, — произносит он, будто ставит точку, и, помолчав: — Только я не приеду. Не ждите. И даже письма вам не напишу. Скатертью дорога! Но вы когда-нибудь пожалеете. Да поздно будет.
Автомобиль останавливается.
Оцуп помогает мне выйти из него, Есенин расплачивается с шофером.
Мы входим в Аделон. Остальные члены кувырк-коллегии уже тут и ждут в холле, не решаясь без Есенина подняться к Айседоре.
Есенин окидывает их взглядом.
— Все тут? Ну, пошли, — командует он.
Он первый входит в широкий лифт, остальные за ним. Потом, под его же предводительством, по обитому бобриком коридору все чинно, попарно следуют за ним.
Он останавливается перед одной из дверей и, не постучавшись, открывает ее и входит через прихожую в нарядную гостиную с большим роялем в углу.
— Вот и мы! — провозглашает он. — Принимай гостей, Айседора.
Айседора Дункан — я узнаю ее по портретам — сидит в глубоком кресле, обитом розовым шелком. На ней похожее на хитон сиреневое платье без рукавов. Светлые волосы уложены "улитками" на ушах. На плечах длинный шарф.
У нее бледное, ничего не выражающее, слегка опухлое лицо и какой-то неподвижный, отсутствующий взгляд.
— Эсенин! — не-то с упреком, не-то с радостью вскрикивает она и сразу встает из кресла, разогнувшись, как спираль.
Есенин бросает прямо на ковер свой Пальмерстон и садится в ее кресло, далеко протянув перед собой ноги в модных плоских ботинках "шимми".
Она с полуулыбкой поднимает его шляпу и пальто, вешает их в
193
Встреча с Сергеем Есениным.
прихожей и любезно здоровается с Оцупом и со мной. Есенин не нашел нужным нас с ней познакомить, но это, по-видимому, ее не удивляет.
Я смотрю на нее. Нет, она не такая, как ее описывали еще в Петербурге — грузная, дряблая. Напротив, она стройна и похожа на статую. Не только телом, но и лицом. Кажется, что она, как статуя, смотрит — по Гегелю — не глазами, а всем телом.
Члены кувырк-коллегии, успевшие снять свои пальто в прихожей, скромно рассаживаются поодаль.
— Шампанею! — приказывает Есенин. — И чаю, кофе, конфет, фруктов. Живо. Ванька, тащи тальянку. Я буду частушки петь.
Лакей разносит чай, кофе, печенье, шампанское. Гости, присмиревшие было, снова начинают шуметь.
Есенин, подыгрывая себе на гармонике, залихватски и ритмично выкрикивает слова частушек.
Ему бурно хлопают:
— Еще, Сережа, еще. Жарь! Жарь!
Весело? Нет, здесь совсем не весело. Не только не весело, но как-то удивительно неуютно. И хотя в комнате тепло, кажется, что из занавешенных розовыми бархатными шторами окон’тянет сквозняком и сыростью. Что-то неблагополучное в воздухе, и даже хрустальная люстра светится как-то истерически ярко среди дыма от папирос.
Есенин здесь совсем другой, чем там, в ресторане,»в такси. В нем какое-то озорство и удаль, похожие на хулиганство. Ничего не осталось от его райской нежности и наивной доверчивости.
Айседора садится на диван рядом со мной и заводит разговор — о себе и обо мне. Очень женский, очень интимный разговор.
— Как хорошо, что с вами можно говорить по-английски.
Ведь друзья Есенина ни слова, кроме как на своем языке, не знают. Это страшно тяжело. И надоело. Ах, до чего надоело! Он самовлюбленный эгоист, ревнивый, злой. Никогда не выходите замуж за поэта, — неожиданно советует она мне.
Я смеюсь:
— Я уже жена поэта.
Она неодобрительно качает головой:
— Пожалеете, и как еще, об этом! Вот увидите. Поэты — отвратительные мужь‘я и плохие любовники. Уж поверьте мне. Хуже даже, чем актеры, профессора, цирковые борцы и спортсмены. Недурны военные и нотариусы. Но лучше всех — коммивояжеры. Вот это действительно любовники, — и она начинает восхвалять качества и достоинства коммивояжеров.
— А поэты, — продолжает она, — о них и говорить не стоит — хлам! Одни словесные достижения. И большинство из них к тому же, пьяницы, а алкоголь, как известно, — враг любовных утех.
Есенин подходит к дивану, неуверенно ставя ноги, будто идет по скользкому льду. Пьян он или только притворяется? Его васильковые глаза неестественно блестят, точно стеклянные. Он тяжело садится рядом с Айседорой.
194
Ирина Одоевцева
— Ну, что, как у вас тут? Вздоры да уморы — бабьи разговоры? — насмешливо спрашивает он меня. — Жалуется на меня? А вы уши развесили? Так! Так! А лучше бы она сплясала. Любопытно, занятно она пляшет. Спляши, Айседора! — обращается он уже не ко мне, а к ней. — Спляши, слышь! — Он резким движением сдергивает с ее плеч длинный шарф и протягивает его ей. — Ну, allez! goon! Валяй!
Она, вся по-птичьи встрепенувшись, растерянно смотрит на него.
— Пляши! — Уже не просит, а приказывает он. — Айда! Живо! — и он начинает наяривать на гармонике.
Она встает. Неужели она будет танцевать перед этой полупьяной кувырк-коллегией? И разве она может танцевать под эти ухарские, кабацкие раскаты?
Она прислушивается к ним, будто соображая что-то, потом, кивнув Есенину, выходит на середину комнаты какой-то развязной походкой.
Нет, это уже не статуя. Она преобразилась. Теперь она похожа на одну из тех уличных женщин, что "любовь продают за деньги". Она медленно движется по кругу, перебирая бедрами, подбоченясь левой рукой, а в правой держа свой длинный шарф, ритмически вздрагивающий под музыку, будто и он участвует в ее танце.
В каждом ее движении и в ней самой какая-то тяжелая, чувственная, вульгарная грация, какая-то бьющая через край, неудержимо влекущая к себе пьянящая женственность.
Темп все ускоряется. Шарф извивается и колышется. И вот я вижу — да, ясно вижу, как он оживает, как шарф оживает и постепенно превращается в апаша. И вотона уже танцует не с шарфом, а с апашем.
Апаш, как и полагается, сильный, ловкий, грубый хулиган и господин этой уличной женщины. Он, а не она, ведет этот кабацкий, акробатический танец, властно, с грубой животной требовательной, страстью подчиняя ее себе, то сгибает ее до земли, то грубо прижимает к груди, и она всецело покоряется ему. Он се господин, она его раба. Они кружатся все быстрей и быстрей.
Но вот его движения становятся менее грубыми. Он уже не сгибает ее до земли и как будто начинает терять власть над ней. Он уже не тот, что в начале танца.
Теперь уже не он, а она ведет танец; все бо.Ьее и более подчиняя его себе, заставляя его следовать за ней. Выпрямившись, она кружит его, ослабевшего и покорного, так, как она хочет. И вдруг резким и властным движением бросает апаша, сразу превратившегося снова в шарф, на пол и топчет его ногами.
Музыка сразу обрывается.
И вот женщина стоит, вся вытянувшись и высоко подняв голову, застыв в торжественной, победоносной позе.
Гром и грохот восторженных криков и аплодисментов. Один из членов кувырк-коллегии кидается перед ней на колени:
вперед! давай! (англ.)
195
Встреча с Сергеем Есениным
— Божественная, дивная Айседора! Мы, все мы недостойны даже ножку вашу целовать. — И он в каком-то пьяном упоении действительно целует ковер под ее ногами.
Но она как будто даже нс замечает его. Есенин смотрит на нее. По его исказившемуся лицу пробегает судорога.
— Стерва! Это она меня!.. — громко отчеканивает он.2
Он подходит к столу, уставленному стаканами и никелированными ведрами с шампанским. Трясущейся рукой наливает себе шампанское, глотает его залпом и вдруг с перекосившимся восторженно-яростным лицом бросает со всего размаха стакан о стену.
Звон разбитого стекла. Айседора по-детски хлопает в ладоши и смеется:
— It’s for good luck!
Есенин вторит ей лающим смехом:
— Правильно! В рот тебе гудлака с горохом! Что же вы, черти, не пьете, нс поете: многая лета многолетней Айседоре, тудыть ее в ка-чель! Пляшите, пейте, пойте, черти! — кричит он хрипло и надрывно, наполняя стаканы. — И чтобы дым коромыслом, чтобы все ходуном ходило! Смотрите у меня!
Оцуп берет меня за локоть:
— Пора. Ведь вам завтра рано вставать. И вообще пора. Дальнейшего вам видеть нс полагается.
Я согласна:
— Да, пора. Надо только проститься с ними.
— Нет, не надо, незачем, — решает Оцуп. — Начнут уговаривать, не пускать. Просто улизнем. Они и нс заметят.
И они действительно нс замечают.
Мы осторожно пробираемся в прихожую, находим свои пальто и шляпы и, стараясь не шуметь, закрываем за собой дверь, спускаемся в лифте.
Полутемный холл пуст.
На улице дождь. Швейцар с огромным красным зонтиком провожает нас до такси.
Я снова смотрю в окно такси на спящий ночной, тоскливый Берлин. Мне начинает казаться, что я плачу, что не капли дождя стекают по стеклу окна такси, а слезы — по моим щекам.
— Досадно, что Жоржа не было с нами, — говорит Оцуп, — удивительно забавный вечер. Просто необычайно удачный. А вы капризничали, нс хотели ехать обедать.
— Я лучше бы нс ездила, — быстро говорю я. — Я радовалась, что завтра вечером буду в санатории, а теперь мне так грустно. И все отвратительно. Господи, до чего грустно и отвратительно!
— Что с вами? — удивленно спрашивает Оцуп. — Совсем на вас нс похоже. С чего это вы раскисли? С одного стакана шампанского? Ведь я видел — вы только один стакан...
На счастье! (англ )
196
Ирина Одоевцева
Неужели он нс понимает? Не чувствует? Я вздыхаю:
— Бедный Есенин! Мне так жаль, так жаль его.
— Жаль его? — возмущенно переспрашивает он. — Жаль Есенина? Ну, это вы бросьте! Жалеть его абсолютно не за что. Редко кому, как ему, в жизни везет. Нс по заслугам везет. Дарованьице у него маленькое, на грош, на полушку, а он всероссийскую славу, как жар-птицу, за хвост поймал, женился, пусть на старой, но все-таки мировой знаменитости и отправился в турне по Европе и Америке. Лучше уж, раз у вас такие большие запасы жалости, пожалейте всех бедных, бездомных эмигрантов, да и тех, кто в России мучается, а не счастливчика Есенина, — уже с раздражением запальчиво заканчивает он.
Он ждет, что я начну с ним спорить.
Но я не спорю:
— Вы правы. Мне всех жалко. Господи, как жестока жизнь, как несчастны люди! Все без исключения. Особенно Есенин и она, Айседора. Ведь и ей очень тяжело...
Когда я вернулась из санатория, Есенин уже уехал в Америку.
Письма от него я так и нс получила. Ведь он сказал мне, что не напишет. Но я почему-то все же думала, что он вспомнит обо мне, вспомнит и напишет.
Мне почему-то казалось, что мы еще непременно встретимся. Не сейчас, так когда-нибудь, потом. Но встретимся непременно.
И только когда до Парижа дошло известие о самоубийстве Есенина, и мне стало ясно, что другой встречи с ним у меня никогда не будет, я заплакала, будто потеряла близкого друга.
<1971>
РОМАН ГУЛЬ
СЕРГЕЙ ЕСЕНИН ЗА РУБЕЖОМ
Это было летом 1922 года. В Доме искусств все уже знали, что в Берлин прилетел Сергей Есенин с Айседорой Дункан, и они придут в Дом искусств.1 Народу собралось много. Шла обычная программа, но все явно ждали Есенина. И действительно, эти знаменитости приехали, но почти к концу вечера. По залу пробежали голоса: "Есенин, Есенин приехал".
Он вошел в зал впереди Айседоры. Она — за ним. Это пустяк. И все-таки характерный, муже женой так не ходят. Есенин был в светлом костюме и белых туфлях. Айседора в красноватом платье с большим вырезом. Есенина встретили аплодисментами. Но далеко не все. Произошло какое-то замешательство, в публике были поклонники и противники Есенина. Во время этого замешательства и общего шума
198
Роман Гуль один больше чем неуравновешенный (умопомешанный) эмигрант (крайне правых настроений) вдруг ни с того ни с сего заорал во все горло, маша рукой Айседоре Дункан: "Vive L’International!" Это было совершенно неожиданно для всех присутствовавших, да, наверное, и для Айседоры. Тем не менее она с улыбкой приветственно помахала рукой в сторону закричавшего полупомешанного и крикнула: "Chantons la!" Общее замешательство усилилось. Часть присутствовавших запела "Интернационал" (тогда официально гимн РСФСР), а часть начала свистать и кричать: "Долой! К черту!"
Н.М. Минский неистово звонил, маша председательским колокольчиком.2 Есенин почему-то вскочил на стул, что-то крича об Интернационале, о России, о том, что он русский поэт, что он не позволит, что он умеет и не так свистать, а в три пальца. И заложив в рот три пальца, действительно засвистал как разбойник на большой дороге. Свист. Аплодисменты. Покрывая все, Минский прокричал:
— Сергей Александрович сейчас прочтет нам свои стихи!
Свист прекратился, аплодисменты усилились. Стихли. А Есенин, спрыгнув со стула, подошел к председательскому месту и. встал, ожидая полного успокоения зала. Оно воцарилось не сразу. Айседора села в первом ряду, против Есенина. И Есенин зачитал. Читал он нс так хорошо, как Маяковский. Во-первых, голос не тот. Голос у Есенина был скорее теноровый и не очень выразительный. Но стихи захватили зал.3 Когда он читал: "Не жалею, не зову, не плачу / Все пройдет, как с белых яблонь дым..." — зал был уже покорен. За этим он прочел замечательную "Песнь о собаке". А когда закончил другое стихотворение последними строками: "Говорят, что я скоро стану / Знаменитый русский поэт!" — зал, как говорится, взорвался общими несмолкающими аплодисментами. Дом искусств Есениным был взят приступом.
В этот вечер я вблизи не видел Есенина. Мы скоро ушли своей компанией. А Есенин и Дункан Н.М. Минский (как рассказывает в своей английской книге "Багаж" Ник. Дм. Набоков, будущий композитор, будущий приятель С. Дягилева, И.Стравинского, а тогда просто молодой человек) познакомил с Набоковым, который должен был стать их провожатым в какое-то гомосексуальное кафе, что для московского гостя было "берлинской диковиной". У Набокова об этом ночном путешествии рассказывается довольно подробно, но не очень убедительно, к тому же Есенина он почему-то называл Сергеем Константиновичем (видимо, производя это отчество or села Константиново — родины Есенина), А Минского — Михайловичем вместо Максимовича.4
Вторично я увидел Есенина уже вблизи. Опять в Доме искусств. Он пришел туда с Александром Кусиковым. В зале было много народа. Был перерыв. Все стояли. Я стоял с М.А. Осоргиным.5 И когда Есенин (а за ним Кусиков) протискивались сквозь публику, Есенин прямо наткнулся на Осоргина.
"Да здраво нус । Интернационал!" (фр.)
"Споем!" (фр.)
199
Сергей Есенин за рубежом
— Михаил Андреич! Как я рад! — воскликнул он, пожимая двумя руками руку Осоргина.
— Здравствуй, Сережа, здравствуй, — здоровался Осоргин. — Рад тебя видеть!
— Ия рад, очень рад, — говорил Есенин, — только жаль вот мне, что я красный, а ты — белый!
— Да какой же ты красный, Сережа? — засмеялся Осоргин. — Посмотри на себя в зеркало, ты же — лиловый!
Верно, Есенин был лиловат от сильной напудренности. И Кусиков был "припудрен", но не так обильно. Конечно, в те времена парикмахеры после бритья слегка пудрили ваше лицо, но потом обтирали салфеткой. Имажинисты же почему-то оба были не только не обтерты, но сами, видно, брились и пудрились. Это производило не очень приятное впечатление. Почему они этого не понимали — не ведаю.
Вот тут я Есенина разглядел. В письме к Ромену Роллану Максим Горький о Есенине пишет так: "...маленького роста, изящно сложенный, с светлыми кудрями... голубоглазый, чистенький... ему тогда было 18 лет, а в 20 он уже носил на кудрях своих модный котелок и стал похож на приказчика из кондитерской". Ничего схожего с этим портретом кисти Горького в Есенине я нс увидел. Правда, ему было не 18 — 20 лет, а 27. Но "маленького" роста он не был. "Маленький" всегда нечто карликоватое. Есенин был "невысокого", но вполне нормального роста. Впечатления "маленького" никак не производил. "Изящного" в нем тоже ничего не было и не знаю, было ли когда-нибудь? Был он сложен как-то по-крестьянски, хоть и одет в модный дорогой костюм. "Голубоглазого" тоже не было. Глаза были какие-то тускловатые (м<ожет> б<ыть>, девять-восемь лет тому назад он и был "голубоглаз"). Все лицо какое-то измученно-бледное (поэтому, м<ожст> б<ыть>, и пудрился). "Светлые кудри" были, но тоже без яркости, а просто блондинистые волосы. Что мне показалось в лице неладным, — низкий лоб, на который были приспущены волнистые волосы. От "приказчика из кондитерской" ничего в нем, конечно, не было. Это Горький от "социал-демократичности" наверное, написал. А котелок он, по-моему, никогда не носил, в Москве носил — "знаменитый" цилиндр ("сын ваш — в цилиндре и в лакированных башмаках"). Об истории "цилиндров" рассказал Мариенгоф в "Романе без вранья".
На замечание Осоргина о "лиловости" Есенин ничего нс ответил, помахал рукой, прощаясь, и они с Кусиковым ушли. С Кусиковым я был хорош, мы поздоровались.
Вскоре Есенин — через Кусикова — передал свою автобиографию в "Новую русскую книгу". Она была написана рукой, на больших листах с отставленными друг от друга буквами и падающими вправо строками. По-моему, это была первая написанная им автобиография. В ней Есенин писал: "В РКП (б) никогда нс состоял, потому что чувствую себя гораздо левее", а об имажинистах — "коммунисты нас нс любят по недоразумению". Автобиографии в "Нов<ой> русс<кой> книге" печатались в отделе "Писатели о себе". Надо сказать, за ничтож-
200
Роман Гуль
ными исключениями, все писатели в автобиографиях кривлялись, как
могли, стараясь выпендриться перед всем светом, каждый по-своему. Увы, это дурная болезнь всех "публичных мужчин" (выражение Герцена). Когда кончилась "Новая русская книга", я взял себе рукописи всех автобиографий: Маяковского, Есенина, Пильняка, А. Белого, Кусикова, Эренбурга и мн. др. и отдал переплести книгой. Книга
вышла, действительно, литературно ценная, и привела моего друга художника Н.В. Зарецкого в "расстройство нервов". Он стал ее выпрашивать: подари да подари, зачем тебе она, ты потеряешь, а я сохраню. Будучи человеком нс архивным, я сдался и подарил ему рукописи автобиографий. Позднее Зарецкий передал эту книгу в знаменитый
пражский эмигрантский архив, а вовремя войны этот арх и в за хватил и занявшие Пра1 у большевики. И весь архив — а в нем и книга автобиографий — ушел в Москву.
Итак, Есенин с Айседорой из Берлина — через Париж —отправи-
лись в Америку, взяв с собой, как переводчика "между ними", А. Ветлугина (В. И. Рындзюка),6 ибо Есенин ни слова нс говорил по-английски, а Айседора коверкала два-три слова по-русски. Приехали "молодые" в Америку в конце октября 1922 года, в Нью-Йорк.7 Остановились — как и должно знаменитостям — в самом фешенебельном отеле Валдорф-Асториа на Пятом авеню. У Айседоры был контракт —
танцевать в ряде городов восточных и центральных штатов. А Есенину оставалось ее "сопровождать", что было, конечно, несколько унизи-
тельно, ибо возила его Айседора, как некую "неговорящую знаменитость", после своих выступлений выводя на сцену и представляя публике как "второго Пушкина".
Неудивительно, что именно тут, в Америке произошли самые буйные и безобразные сцены сего кратковременного брака. О них есть два
рассказа — Вен. Левина, журналиста, стихотворца, левого эсера, имажиниста, ставшего в Америке эмигрантом, и Абрама Ярмолинского, переводчика на английский и литератора. Я бы обошел их, если б они нс приоткрывали некую серьезную страшную подробность из жизни Есенина.
По окончании турне Айседоры, Есенину в Нью-Йорке удалось "разговориться". Он встретил прежнего приятеля Леонида Гребнева (Файн-берга), который в Москве "ходил в имажинистах", а в Америке стал писать на идиш, сделав себе имя в европейской печати. Встретил и другого "корешка" Вениамина Левина, бывшего левого эсера, с которым Есенин дружил в Москве 1918—20 годов. У еврейского поэта Брагинского, писавшего на идиш под псевдонимом Мани-Лейб, в скромной квартире, собрались еврейские поэты приветствовать Айседору Дункан и Сергея Есенина. Ну, разумеется, пили. А что же собравшимся вместе поэтам делать? Конечно, пить и читать свои стихи. Так и было.
Пьяный Есенин прочел отрывок из "Страны негодяев". По рассказу В. Левина, Есенин, читая, будтобы изменил одну строку н устах своего героя Замарашкина — "Я знаю, что ты еврей" — прочел не "еврей", а "жид". Думаю, что Левин говорит правду, ибо все последующее это
201
Сергей Есенин за рубежом
подтверждает. Этой ’’переменой" евреи возмутились. А когда Айседора согласилась танцевать и начала танец, это привело пьяного Есенина в такое дикое бешенство, что, ругаясь матерной бранью, он бросился на нее с кулаками, грозя убить. Все пришли Айседоре на помощь, стали Есенина унимать. Но это было нелегко. В этой достаточно безобразной сцене Есенин будто бы пытался выброситься из окна, а Айседора дала понять, что он подвержен "припадкам" и посоветовала для его же пользы его связать. Но когда присутствовавшие начали вязать Есенина веревкой для сушки белья, он, естественно, пришел в еще большее бешенство, дрался, сопротивлялся, крыл схвативших его евреев — "проклятыми жидами!", кричал — "распинайте меня, распинайте!"' Обруганный "жидом" Брагинский будто бы дал Есенину пощечину^я тот плюнул ему в лицо. Вообще поэтическая вечеринка оказалась мало "поэтичной".
С. Есенин и А. Дункан. По пути в Нью-Йорк. 1 октября 1922 г.
Но на другой день поэты, разумеется, помирились. Мани-Лейб с женой приехали к Есенину в отель восстановить дружбу. А душевно и
202
Роман Гуль
физически разбитый Есенин написал Мани-Лейбу письмо, которое Ярмолинский приводит в подлинном его написании (со всеми ошибками и недописками):
"Милый Милый Монилейб!
Вчера днем Вы заходили ко мне в отель, мы говорили о чем-то, но о чем я забыл потому что к вечеру со мной повторился припадок. Сегодня я лежу разбитый морально и физически. Целую ночь около меня дежурила сест. милосердия. Был врач и вспрыснул морфий.
Дорогой мой МониЛейб! Ради Бога простите и не думайте обо мне, что я хотел что-нибудь сделать плохое или оскорбить кого-нибудь. Поговорите с Ветлугиным, он Вам больше раскажет. Это у меня та самая болезнь, которая была у Эдгара По, у Мюссе. Эдгар По в припадках разб. целые дома.
Что я могу сделать мой Милый Милый Монилейб, дорогой мой Монилейб! Душа моя в этом невинна, а пробудившийся сегодня разум подвергает меня в горькие слезы, хороший мой Монилейб! Уговорите свою жену чтоб она не злилась на меня. Пусть постарается понять и простить. Я прошу у Вас хоть немного ко мне жалости.
Любящий Вас Всех
Ваш С. Есенин.
Передайте Гребневу все лучшие чувства к нему. Все ведь мы поэты братья. Душа у нас одна, но по-разному она бывает больна у каждого из нас. Не думайте, что я такой маленький что-бы мог кого-нибудь оскорбить. Как получите письмо передайте всем мою просьбу простить меня".
Что в письме идет речь об эпилепсии — ясно. И Левин пишет, что, когда он пришел к Есенину через два дня после вечеринки, тот ему сказал, что все это буйство на вечеринке кончилось припадком эпилепсии, которую Есенин унаследовал от деда. Мы знаем, что в одном из своих стихотворений Есенин писал — "одержимый тяжелой падучей". Но я всегда думал, что это только "стилистическая фигура", а никак не самая настоящая "медицина".9
Еще более невероятное буйство произошло в Париже, когда Есенин и Айседора, вернувшись из Америки, остановились в фешенебельном Hotel Crillon. Здесь в своем пьяном безумии Есенин перебил зеркала, переломал мебель, Айседора спаслась бегством: бросилась вызвать доктора. Но когда вернулась, Есенина не застала, его арестовала французская полиция. Только с помощью каких-то влиятельных друзей Айседоре удалось освободить Есенина, тут же уехавшего в Германию, в Берлин, по пути в Москву.
Вторично я увидел Есенина (уже разорвавшего свой "брак" с Айседорой) в Берлине перед отъездом в Москву.10 В Шубертзале был устроен его вечер. Но это его выступление было мрачно. Кусиков
* так в копии текста Р. Гуля (Н. Ш.-Г.).
203
Сергей Есенин за рубежом_____________________________________
рассказывал мне, что Есенин пьет в мертвую, что он "исписался", что написанные им стихи ничего не стоят. Когда Кусиков мне это говорил, я подумал: Моцарт и Сальери. Так оно и было. Ведь среди так называемых, "людей искусства" подлинная дружба, да и просто настоящие человеческие отношения очень редки. Публичные мужчины подвержены какой-то душевной "проституции".
Шубертзал был переполнен. Тут уж привлекал не только Есенин — поэт, но и разрыв и скандал с Дункан. Это было размазано в газетах. Когда, встреченный аплодисментами, Есенин вышел на эстраду Шу-бертзала — я обмер. Он был вдребезги пьян, качался из стороны в сторону, и в правой руке держал фужер с водкой, из которого отпивал. Когда аплодисменты стихли, вместо стихов Есенин вдруг начал ругать публику, говорить какие-то пьяные несуразности и почему-то, указывая пальцем на Марию Федоровну Андрееву, сидевшую в первом ряду, стал ее "крыть" не совсем светскими словами. Все это произвело гнетущее впечатление. В публике поднялся шум, протесты, одни встали с мест/ другие кричали: "Перестаньте хулиганить! Читайте стихи!" Какие-то человеки, выйдя на эстраду, пытались Есенина увести, но Есенин уперся, кричал, хохотал, бросил, разбив об пол свой Стакан с водкой. И вдруг закричал: "Хотите стихи?!... Пожалуйста, слушайте!..."
В зале не сразу водворилось спокойствие. Есенин начал "Исповедь хулигана". Читал он криком, "всей душой", очень искренне, и скоро весь зал этой искренностью был взят. А когда он надрывным криком бросил в зал строки об отце и матери:
Они бы вилами пришли вас заколоть За каждый крик ваш, брошенный в меня!
— ему ответил оглушительный взрыв рукоплесканий. Пьяный, несчастный Есенин победил. Публика устроила ему настоящую овацию (вероятно, к вящему неудовольствию Сальери).
Потом был вечер, на котором я познакомился с Есениным. Это было в зале Союза немецких летчиков.11 Уж не помню, кто устраивал вечер, кажется, газета "Накануне". Народу была тьма. Все сидели за столиками. Кто-то выступал: кажется, Толстой, Кусиков, кто-то еще. Последним выступил Есенин, впервые прочтя "Москву кабацкую". И что там ни говори, но в его чтеньи была настоящая сила искусства.
После выступлений все занялись едой и питьем. Наш столик (со мной был Корвин-Пиотровский, актриса Оля Протопопова, кто-то еще) был напротив столика, за которым сидели — Толстой, Кранди-евская, Кусиков с какой-то очередной брюнеткой и Есенин. В зале играл оркестр, Есенин — по виду — был уже пьян, вскидывал головой, чему-то улыбался, смотрел в пьяное пространство. Потом вдруг встал с стаканом в руке, пошел нетвердой походкой. Подойдя к нашему столику, остановился и, обращаясь ко мне, проговорил с пьяной расстановкой:
204
Роман Гуль
— У вас очень хорошее лицо. Давайте познакомимся. Я — Есенин. Я был тоже нетрезв, но, конечно, не так.
— Давайте, познакомимся.12
Мы пожали друг другу руки, и Есенин также пьяно пошел куда-то в коридор с фужером в руке. Здесь я уже совсем близко разглядел Есенина: мелкие черты несколько неправильного лица с низким лбом, лицо приятно-крестьянское, очень славянское с легкой примесью мордвы в скулах. В отрочестве и юности Есенин, вероятно, был привлекателен именно так, как пишут о нем знавшие его в те времена. Сейчас лицо это было больное, мертвенно-бледное с впалыми щеками. Честно говоря мне было его жаль, в нем было что-то жалостливое, невооруженным глазом было видно, что этот человек несчастен самым настоящим несчастьем.13 Когда он вернулся в зал, кто-то заказал оркестру трепак. Трепак начался медленно, "с подмывом". Мы все, окружив Есенина, стали просить его проплясать. Есенин стоял, глядя в пол, потом улыбнулся. Но темп был хорош, подмывист, и вдруг Есенин заплясал. Плясал он, как пляшут в деревне на праздник — с коленцем, с вывертом. Окружив его кольцом, мы кричали:
— Вприсядку, Сережа! Вприсядку!
И вдруг смокинг Есенина легко и низко опустился, и он пошел по залу присядкой. Мы подхватили Есенина — под гром аплодисментов — под руки. И все пошли за общий стол. Тут, помню, почему-то заговорили о советских поэтах. Я похвалил В. Казина за его "Рабочий май" ("Почтальон пришел и зачарованный / Пробежав глазами адреса, / Увидал, что письма адресованы / Только нивам да лесам"). Но Есенин вдруг недовольно замахал рукой:
— Да что вы, да что это за поэты! Да это все мои ученики. Я же учил их писать! Да нет же, они вовсе не поэты...
И я понял, что Есенин тоже болен профессиональной дурной болезнью "публичных мужчин": не выносит похвал другим "публичным мужчинам".
Толстой с Крандиевской уехали. Уставшие злые лакеи умышленно громко собирали посуду, звеня тарелками. Я шел в подпитии по пустому залу. И вместо того, чтобы попасть к нашему столику, вошел в коридор, где лакеи составляли посуду. Тут на столе сидел Есенин и сидя спал. Сидел по-турецки, подвернув под себя ноги, как сидят у костра крестьянские мальчики в ночном. Рядбм с ним стоял фужер с водкой и сидел Глеб Алексеев.14
— Алексеев, — сказал я, — его надо увести.
— Он спит, — сказал Алексеев.
— Ну, разбуди его, ведь скоро же запрут зал...
Есенин не слышал. Лица его не было видно. Висели только волосы. Алексеев разбудил его, Есенин спрыгнул со стола, потянулся и сказал как в просоньи:
— Я не знаю, где мне спать.
— Пойдем ко мне, — сказал Алексеев.
И мы вышли втроем из Дома немецких летчиков. Было часов пять
205
Сергей Есенин за рубежом
утра. Фонари уж не горели. Берлин был коричнев. Где-то в полях, вероятно, уже рассветало. Мы шли медленно. Алексеев держал Есенина под руку. Но на воздухе он быстро трезвел, шел тверже и вдруг пробормотал:
— Не поеду в Москву... не поеду туда, пока Россией правит Лейба Бронштейн...
— Да что ты, Сережа? Ты что — антисемит? — проговорил Алексеев.
И вдруг Есенин остановился. И с какой-то невероятной злобой, просто с яростью, закричал на Алексеева:
— Я — антисемит?! Дурак ты, вот что! Да я тебя, белого, вместе с каким-нибудь евреем зарезать могу... и зарежу... понимаешь ты это? А Лейба Бронштейн, это совсем другое, он правит Россией, а не должен ей править... Дурак ты, ничего этого не понимаешь...
Алексеев старался всячески успокоить его, и вскоре раж Есенина прошел. Идя, он бормотал:
— Никого я не люблю... только детей своих люблю. Дочь у меня хорошая... —блондинка, топнет ножкой и кричит: я — Есенина!... Вот какая у меня дочь... Мне бы к детям... а я вот полтора года мотаюсь по этим треклятым заграницам...
— У тебя, Сережа, ведь и сын есть? — сказал я.
— Есть, сына я нс люблю... он жид, черный — мрачно отозвался Есенин.
Такой отзыв о сыне, маленьком мальчике, меня как-то резанул по душе, но я решил "в прения не вступать"... А Есенин все бормотал:
— Дочь люблю... она хорошая... и Россию люблю... всю люблю... она моя, как дети... и революцию люблю, очень люблю революцию, а вот ты, Алексеев, ничего-то во всем этом нс понимаешь... ничего. . ни хрена...
Уже начало рассветать. Берлин посветлел. Откуда-то мягко зачастили автомобили. Мы остановились на углу Мартин-Лютсрштрассе. Я простился с Есениным и Алексеевым, и повернул к себе — к Мей-нингерштрассс. Идя, я все еще слышал голос Есенина, что-то говорившего Алексееву.
Потом я видел Есенина раз у Кусикова. Там — пилось и елось. Кусиков пел цыганское под гитару, свой собственный романс "Обидно, досадно, до слез, до мученья / Что в жизни так поздно мы встретились с тобой!" И рассказывал, что когда он приходит в русский ресторан "Медведь" (недалеко от Виттербергпляц), то оркестр сразу же мажорно встречает его этим романсом "Обидно, досадно". Есенин под балалайку пел частушки собственного сочинения:
У бандитов деньги в банке.
Жена, кланяйся Дунканке!
Это было совсем уже перед его отлетом в Москву. В сентябре 1923 года Есенин туда улетел. А в декабре 1925 года в Ленинграде повесился. ("До свиданья, друг мой, до свиданья...")
206
Роман Гуль
Хоть роман Айседоры с Есениным и окончился мрачно, все же она полетела в 1923 году вслед за ним.15 Айседору я видел в Берлине на ее выступлении. В большом зале под оркестр Айседора танцевала "Интернационал". Говорят, в Москве этот се "Интернационал" был так успешен, что его смотрела даже сама "гениальная горилла" — Ленин. Есть такая статья в журнале "Музыкальная жизнь": Ленин смотрит "Интернационал". А литературный болтун Луначарский так писал об Айседоре: "В центре миросозерцания Айседоры стояла великая ненависть к нынешнему буржуазному быту. Ей казалось, что и нынешняя биржа, и государственная чиновничья служба, и современная фабрично-заводская работа, и весь уклад обывательской жизни, все, за исключением некоторых, по ее мнению, оставшихся здоровыми частей деревни, представляет из себя грубый и глупый отход от природы. Весь мир казался ей совершенно так же, как Карлейлю и Рескину, изуродованным капитализмом!" Вот как! О литературной пошлости Луначарского за рубежом была напечатана убийственная статья М.А. Алданова, разбирающая "художественное (драматическое) творчество" этого большевистского пошляка и пустозвона, кого сам Ленин называл "наша балерина".
Глядя на танцевальный "Интернационал" Айседоры, я чувствовал какую-то неловкость эа эту в былом большую артистку. Тяжеловесная, с трясущимися под туникой грудями Айседора выделывала какие-то па, бегала по сцене, принимала какие-то позы: и все это долженствовало "выявить мощь пролетариата". Бедный пролетариат! И бедная Айседора, как все артисты, нс могшая во время уйти со сцены. Много позднее я прочел се прекрасные воспоминания. Это было уже после страшной трагической смерти Айседоры Дункан. Некоторые говорят, что смерть Айседоры была нс случайной. Я этого не думаю. Ее задушил собственный длинный шарф, попавший в колесо автомобиля.
<1979>
ВЕН. ЛЕВИН
ЕСЕНИН В АМЕРИКЕ
1
Во второй половине 1922 года я оказался в Шанхае, где кончилась наша художественная экспедиция в Китай и вообще на Дальний Восток. В шанхайской газете (на английском языке) я увидел фотографию дорогого мне лица — Сергея Александровича Есенина. Он был снят вместе с своей новой женой, Изадорой Дункан. В газете были подробности приезда их в Америку. Я был счастлив, что по приезде моем туда встречу Есенина, с которым был как-то близок в Москве.
Было немного страшно ехать в эту неизвестную страну, но раз там уже был, кроме двух родных братьев, еще и близкий по совместной работе Есенин — в душе загорался огонь надежды на жизнь творческую. Я ехал в Америку с отцом и матерью, с Сергеем Ивановичем Гусевым-Оренбургским и с Евфалией Ивановной Катаевой.1 Последние двое получили визу без всяких затруднений, а мне с родителями пришлось ждать визы около шести месяцев...
Ео вот все уже кончилось, визы получены и утром 25 декабря мы сели на большой пароход "Empress of Australia" и после кратких остановок в Иокогаме и Кобе в Японии, пароход наш направился, пересе-
208
Вен. Левин
кая Тихий Океан, к канадскому берегу, к Ванкуверу. До Японии океан был спокойным, а как только покинул японские берега, попал в бурю, сначала небольшую, а потом в настоящий тайфун, свирепствующий в этой части света в зимние месяцы. Три дня от Шанхая до Японии были приятной прогулкой со всеми маленькими радостями большого океанского парохода с английской кухней, а остальные пятнадцать дней от Японии до Ванкувера оказались немалым испытанием. Хоть пароход наш был размером в девятнадцать тысяч тонн, но попав в тайфун, нам показалось, что мы потерялись в океане и погибаем в его пучине. День и ночь бросало нас с волны на волну. Мы все, кроме Сергея Ивановича, заболели морской болезнью и почти не могли приходить к столу питаться. Он один молодцом приходил в столовую кушать все вкусные блюда, подаваемые в изобилии. Редко доставалось это удовольствие нам. Мы больше лежали в каюте в постели лицом вверх.
Однажды я решил, что нужно преодолеть эту слабость и несмотря На бурю выйти на палубу дышать свежим воздухом. Я вышел и где-то устроился — не то на шезлонге, не то на скамейке. Палуба была залита волнами, а когда я увидел, что волна поднялась до самого неба на горизонте, а пароход наш у подошвы волны — мне стало невмоготу это зрелище, захватывало дух, тошнило, и я с трудом добрался до своей каюты, чтобы вновь свалиться в постель. Что-то поломалось в машине нашей "Императрицы Австралии", и всем было приказано приготовить себе спасательные пояса, которые были тут же в каюте. А может быть это только так показалось нам, и это была обычная репетиция на всех океанских пароходах с целью научить пассажиров пользоваться спасательными поясами и знать номер и путь к своей спасательной лодке. Это была наша первая поездка по океану и, естественно, воды чудились не особенно бурными. И все же мы могли обмениваться мыслями, выбегать из каюты, чтоб посмотреть на карте пройденный нами путь, беседовать о происхождении лишнего океанского дня. Две среды подряд — отец мой не мог этому поверить и повел свой счет, чтоб знать, когда будет пятница и суббота. Он продолжал цепь своих молитв соответственно собственному календарю. Но это уже было за несколько дней до канадского берега.
Новый год мы встретили в океане — капитан чествовал всех пассажиров праздничным обедом и утром 13 января 1923 года мы оказались на виду у Ванкувера. Буря сразу прекратилась, вернее прекратилось бурное море, и все выздоровели. Ванкувер встретил нас зимним холодом, но приветливо. На пароход пришли неизвестные люди из Хаяса и помогли нам пересесть на железную дорогу. У них был автомобиль, и они приветливо повезли всех покатать по городу и по парку с гигантскими деревьями. Мы сразу почувствовали начало иного мира, огромного, но устроенного человеком, и вот несколько неизвестных нам лиц заботятся о нас. Это — Америка.
Вечером 13 января мы уже сидели в спальном вагоне Канэдиэн Пасифик Рэйл Род и поражались чистоте и удобству вагонов — особенно после русских и китайских железнодорожных порядков того
209
Есенин в Америке
времени. Этот спальный вагон остался в моей памяти на всю жизнь, как начало прекрасной трагедии и радости жизни. Пересекая Северную Дакоту с огромными пространствами, покрытыми снегом, я написал о нем поэму.
Занавес был шелковый, зеленый, Сценою — лишь узкая постель. Плакали колеса под вагоном, Мчалась в ночи русская свирель.
"Русская свирель" — это Евфалия Ивановна и моя любовь к ней. Несмотря на сложный и путанный внешний переплет жизни — сердце вошло в трагическую и радостную сферу большого чувства. Оно подняло во мне творческие силы. В Пекине я написал "Песню о Пекине", а в поезде канадской дороги поэму "Паяцы". Но тут же пришли чувства к Сергею Есенину, и я написал стихи к нему.
Опять зима!
По стали черной В степях Америки несусь. Кольцо снегов сдавило горы, А на снегу все тот же ворон С тоскою по тебе, о, Русь!
Опять зима!
Седое небо
Накрыло седину земли.
Заплаканная Русь без хлеба Взыскующе свой стелет след И в песне слышится обет.
Обет, обет —
Священной песней
Чертит на высях свой чертог: В чаще дубов из вечных весен Поет осанну русский Бог, И по тропиночке из мхов Гуляет с Гоголем — Есенин, Бьет родниками слово-стих Рождая звук пресветлой ленью,
Грустит — грустит чернявый ус, А по плечу их также треплет Премудрый юноша — Исус.
Мне чудился юноша — Исус, возросший из есенинского "Исуса-младенца”, который почему-то шел рядом с Гоголем и Есениным, а за
210
Пен. Левин
ними как-то поспевал и я. И это по снежным равнинам Канады с поэтическим именем Северная Дакота.
В вагоне, напоминавшем мне маленький передвижной театрик за шелковым зеленым занавесом, мы праздновали с Фалей ’’русский Новый Год”. Я видел себя трагическим артистом, получившим:
И цветы, и росы
Что каплями каплют с черных кос.
Сегодня Новый Год. На секунду замри дитя мое, Лина: В мир идет Страсть, В мир идет Любовь — — только чрез тебя, Коломбина!
Вместе со мной
(А паяц смешной!) Выпьем вина лимонного Из бокалов наших картонных!
— и мы пили лимонный сок из вагонных картонных бокальчиков. И мы были счастливы, как могут быть счастливы люди в нашем положении.
Но вот мы уже въехали в Соединенные Штаты, ночью миновали центр стальной индустрии Питтсбург, с огненными языками из фабричных труб на фоне черного неба. И мы в Нью-Йорке. Нас встретили братья, Митя и Миша, с своей молодой женой, Женей. Встреча была трогательная: с Митей мы расстались 18 лет назад, с Мишей — 13 лет. Но на вокзале шумно, народу множество и личные чувства тонут в окружающем шуме и движении. Мы быстро обнялись, узнали друг друга, точно вчера только расстались и двинулись к поезду подземной дороги, чтобы ехать в Бронкс, где Миша имел квартиру. И менее чем через час новых приключений по передвижной лестнице 34 улицы, которая меня почему-то совсем нс удивила, и в подземном собвее, — мы уже в квартире у Миши.
Я еще не упомянул, что Сергей Иванович остался в Ванкувере с тем, чтобы оттуда проехать в Сан-Франциско — он хотел быть в Калифорнии. Отец, мать, я и Фаля устроились вчетвером у Миши в довольно тесной квартире из трех комнат с четвертой кухней. Тесно, нотспло. В квартире был телефон. Уже назавтра я как-то разузнал имя отеля на Пятом авеню, где остановились Есенин и Изадора, и Митя соединил меня с ним в телефонном разговоре. Оба мы были счастливы
211
Есенин в Америке
узнать голоса друг друга. Сергей Александрович захотел немедленно* приехать ко мне, но трудность объяснения адреса толкнула нас поехать к нему: Митя хорошо знал, где расположен отель "Вашингтон", возле Вашингтон-Плейс. И через час мы втроем: Фаля, Митя и я уже входили в огромную комнату Есенина и Изадоры. Есенин был в шелковом темном халате, так же как и Изадора в утреннем халатике. Мы горячо обнялись, оба были несказанно рады чудесной встрече в Нью-Йорке, после Москвы 1918 и 1920 годов. Я был так счастлив, что едва заметил его новую подругу, которая, насколько помню, удивлялась горячему выражению наших дружеских чувств. Помню, что ей было это и радостно и немного завидно, что у юного ее друга такие горячие друзья. Сердце у Изадоры было прекрасное, и я знаю, что она вскоре полюбила нас, как собственных своих друзей.
2
Последняя наша встреча с Есениным была в Москве в 1920 году. Но тут нужно сказать о начале нашей дружбы вообще.
Февральская революция меня застала в сибирской ссылке в Иркутске. Я был сослан как "политический" в мае 1914 года по делу юношеского "Революционного союза", в котором мы хотели объединить все политические группы того времени. Сами не принадлежа ни к какой партии, мы, несколько реалистов, гимназистов и студентов, пожелали объединить партии с целью нанести последний удар царскому самодержавию. Мы устроили печатание прокламаций по поводу годовщины расстрела рабочих на Лене (ленские золотые прииски) в 1913 году. Возглавлял это дело Володя Бакрылов в Вологде, а потом и в С.Петер-бурге. Печатали, конечно, на примитивном ручном станке, который потом снова был увезен из Петербурга в Вологду.
В марте 1913 года нас всех арестовали (около 32 человек), но типографского станка не обнаружили. Продержали нас в тюрьме немного больше года и СПБ-ая Судебная палата торжественно судила нас под председательством сенатора Крашенинникова, при обвинителе тов. прокурора Виппере (знаменитом по процессу Менделя Бейлиса в Киеве, в 1913 году). Важные бородатые судьи (среди них был сенатор Кессель, знаменитый по делу Веры Засулич) два дня разбирали наше мальчишеское дело, и за эти два дня мы получили всероссийскую и даже международную известность как главари "Дела Витмеровцев", по имени женской гимназии, где иногда собиралась молодежь читать стихи Надсона.
Четверых из нас, и в том числе меня, приговорили к ссылке на поселение в Сибирь, а троих к тюремному заключению до 3-х лет. Свое политическое воспитание мы уже получили в тюрьме и ссылке, где повстречались с такими деятелями революции, как А.Р. Гоц, В.Г. Архангельский, И.Г. Церетели, Ф.И. Дан и другие. Среди них, пробывших много лет на каторге, мы все время оставались зеленой молодежью до самого 1917 года, когда нам не было и 25 лет.
212
Вен. Левин
И вот в апреле первого года революции я уже снова в Петербурге — секретарь фабрично-заводского комитета Путиловского завода.
Как я уже сказал выше — я никогда не принадлежал к политической партии, а просто "сочувствовал народникам". И вот я на Путилов-ском заводе стараюсь разгадать смысл движения фабрично-заводских рабочих комитетов. Мне кажется, что они могут принять участие и разрешить проблему контроля над производством и распределением. Я пишу об этом брошюру, которую оглашаю сначала на конференции всех заводских комитетов Петербурга в Таврическом дворце, а потом на петербургской конференции партии социалистов-революционеров (в особняке вел. князя Кирилла Владимировича), где также помещалась редакция газеты "Дело народа". На конференции уже наметилось два крыла — левое и правое. Но мой доклад о фабрично-заводских комитетах производит фурор у всей конференции, и меня оба крыла единогласно избирают в члены петербургского комитета партии социал -революционеров. Так я стал членом партии.
Тут же в "Деле народа" я познакомился с одним из редакторов, Ивановым-Разумником, уже известным писателем, автором "Истории русской общественной мысли" (истории русской интеллигенции). Он познакомил меня с Есениным, постоянно бывавшем у него, а также с юной девушкой, секретаршей "Дела народа", Зинаидой Р^йх, ставшей женой Есенина.
Октябрьский переворот расколол партию эсеров, и я оказался в составе редакционной коллегии новой газеты "Знамя труда" вместе с Ивановым-Разумником, Марией Спиридоновой, Б.Д. Камковым, В. Трутовским и И.З. Штейнбергом. Вся литературная группа, лепившаяся возле Иванова-Разумника, перешла к нам, и у нас оказались такие поэты и писатели как Александр Блок, Андрей Белый, Алексей Ремизов, Николай Клюев, Сергей Есенин, Сергей Клычков, Алексей Чапыгин, Арсений Авраамов, Евгений Лундберг, Константин Эрлих, Петр Орешин и другие. С переездом правительства в Москву переехали туда и мы, и, заняв предоставленный нам особняк в Леонтьевском переулке для центрального комитета левых эсеров и газеты "Знамя труда", я стал фактически руководителем ежедневной газеты в Москве. Все вышло так быстро и неожиданно, что я не успел даже хорошенько осознать важность и ответственность поста, мною занимаемого. Все "ответственные члены редакции" были заняты высокой политикой и редко являлись в газету, и я один должен был решать все редакционные и технические вопросы.
Мою работу в "Знамени труда" делила со мною моя жена Зинаида Валентиновна. Таким образом она стала моей технической секретаршей и в мое отсутствие заменяла меня в разговорах с новыми людьми. В "Деле народа" такой секретаршей была Зинаида Райх, а в "Знамени труда" Зинаида Валентиновна. Есенин, которому тогда было 22 года, был ежедневным нашим посетителем, гостем, сотрудником, почти членом семьи. Наша частная квартира в две комнаты была на Моховой улице, в отеле Националь, прекрасно благоустроенная, конечно, без
213
Есенин в Америке____________________________________________
кухни. Тем не менее, мы имели возможность и там принимать наших гостей: Иванова-Разумника, Есенина и Зинаиду Райх.
Есенин был с нами, возле нас. Его стихи или изредка статьи с отзывами о сборниках поэтов (так, например, я помню го» "Зареве" Орешина) я помещал в газете, никого не спрашивая из номинальных членов редакции в Москве (М. Спиридонова, Б. Камков, В. Т рутов -ский). Вскоре же я получил приглашение редактировать вторую газету ’’Голос трудового крестьянства", которая шла в деревню. Конечно, я немедленно пригласил Есенина участвовать и в этом издании. Мне хотелось всегда сделать ему что-нибудь приятное, радостное. Он был юн, блондин с голубыми, немножко с сумасшедшинкой, глазами. На вид ему было не больше 18 лет. Всегда улыбался, тихий, спокойный, легкий на походку, худенький. Он будто не шел, а порхал. Но стихов у него было мало и надо было всегда у него их выпрашивать. И, конечно, денег у него тоже было мало. Я делал тогда непозволительные вещи: печатал его стихи в "Знамени труда", а через некоторое время те же стихи в "Голосе трудового крестьянства", считая, что это издание для провинции, для русского читателя. Иногда просто перепечатывал его прежние произведения, считая, что хорошие стихи никому не повредят, а благодаря этому я мог выдавать чаще Есенину ордера в кассу на получение авторского гонорара. Это очень смешило и радовало его — и он ценил нашу любовь к нему и к Зинаиде Райх, которая вскоре стала называться Есениной, сохраняя, однако и свое прежнее имя.
Две Зинаиды — Зинаида Валентиновна и Зинаида Есенина очень подружились. От своей Зины я узнавал многие подробности жизни Есенина. Иногда он исчезал на несколько дней и пропадал неизвестно где с неизвестными людьми. Это было время его дружбы с Анатолием Мариенгофом, Вадимом Шершеневичем, Александром Кусиковым и другими представителями литературной богемы Москвы того времени. Зинаида мирилась с этими чертами его характера, но ей было трудно, очень трудно, и об этом она часто рассказывала моей жене. Но это нисколько не мешало нашей дружбе — я никогда не видел Есенина неприличным — он всегда был джентльменом, трезвым, чистым, аккуратным. Та, другая сторона жизни, была мне известна лишь со слов второго лица — моей Зинаиды.
3
С разрывом левых эсеров с правительством издание "Знамени труда" прекратилось (после 4 июля 1918 года). Мы прожили месяца два под Москвой, в Малаховке, а потом вернулись в Петербург, вероятно, в середине сентября. Прекратились и наши встречи с Есениным. Было голодное время, и’мы решили ехать в Саратов. По дороге остановились в Москве — это было в декабре. Снова виделись с Есениным, в нужде, но в радости. Возможно, что в это время он уже был компань^ оном по ведению лавки в Москве — не помню с кем.
214
Вен. Левин
Это давало ему доход для жизни. Такими же делами занимал ись-тогда Н.А. Бердяев, Борис Зайцев, поэты Кусиков и Шершеневич. Праздничная весна революции уже пронеслась, настали будни. После кратких встрече Есениным мы проехали в Саратов, где и обосновались. Мне предложили заведовать литературным факультетом Пролеткульта, и я с жаром принялся за эту работу, изучая произведения той эпохи. Мы изучали и "рабочих" и "крестьянских" поэтов одинаково. Конечно, произведения Есенина занимали тогда большое место в нашей работе, наряду с произведениями А. Блока и А. Белого. Февральская революция глубоко отразилась во многих произведениях тогдашнего Есенина, и они давали широкую возможность проявления интереса к ним. Какой фурор и слезы вызывала его поэма "Товарищ", в которой фигурирует Мартин (мартовские дни семнадцатого года):2
Жил Мартин, и никто о нем не ведал.
Грустно бежали дни, словно дождь по железу. И только иногда за скудным обедом Отец его учил распевать Марсельезу.
У мальчика Мартина было два товарища: Христос, да кошка.
Кошка была старая, глухая, Ни мышей, ни мух не слышала. А Христос сидел на руках у Матери И смотрел с иконы на голубей под крышею.
Но вот пришли февральско-мартовские ветры — революция. И отец Мартина был убит. Мальчик Мартин
Вбежал обратно в хату
И стал под образа: "Исус, Исус, ты слышишь, Ты видишь — я один. Тебя зовет и кличет Товарищ Твой Мартин. Отец лежит убитый, Но он не пал, как трус, Ты слышишь — он зовет нас, О верный мой Исус!"
И товарищ Мартина сошел с иконы на землю, взял Мартина за руку и вышел с ним снова на улицу.
Но...
Залаял медный груз И пал сраженный пулей Младенец Иисус.
215
Есенин в Америке______________________________________________
И тут у Есенина вырвались трагические слова, предвидевшие судьбу России на много лет вперед.
Слушайте, больше нет воскресенья, Тело Его предали погребенью, Он лежит на Марсовом поле. А там, где осталась Мать, Где Ему не бывать боле Сидит у окошка старая кошка, Ловит лапой луну.
Ползает Мартин по полу: "Соколы вы мои, соколы, В плену вы, в плену!" Но спокойно звенит за окном, То погаснув, то вспыхнув снова, Железное слово: "Рес - пуб - ли - ка!"
Толькоодин Есенин заметил в февральские дни, что произошла не "великая бескровная революция", а началось время темное и трагическое, так как
пал сраженный пулей Младенец Иисус.
И эти трагические события развиваясь дошли до Октября. И в послеоктябрьский период образ Христа появляется снова у Блока в "Двенадцати", у Андрея Белого в поэме "Христос воскресе". Но впервые он в эту эпоху появился у Есенина в такой трактовке, к какой не привыкла наша мысль, мысль русской интеллигенции.3 4 * * * В
4
В самом начале мая 1920 года я покинул Саратов. Мы решили
пробираться в Иркутск, на родину жены. Снова остановки в Москве и встречи с Есениным. Эти встречи ничего нового не прибавили, траги-
ческий узел завязывался все туже, как во всей стране, так и в частной жизни каждого из нас.
В Чите мне удалось основать ежедневную газету "Свободная мысль", но просуществовала она всего две недели. К свободе мы все были нс подготовлены, а в особенности к борьбе за свободу слова.
В 1921 году страшный голод в Поволжье, и я редактировал в Чите сборник в пользу голодающих "Печаль полей". Там помещена моя статья а Есенине "В борьбе за Слово", которая, вероятно, дошла до него. Дальше, идя на восток я напечатал о нем и о других поэтах революции статьи в харбинской газете "Новости" и в Пекине, во французской газете. Это было последнее, что я напечатал о Есенине на
216
Вен. Левин
азиатском континенте. Теперь, когда я подвел итоги моим мыслям о творчестве Есенина, я вижу, как бережно нес я его в себе, несмотря на все изменчивости его судьбы, столь трудной в российской действительности.
Итак, в январе 1923 года, мы оказались снова вместе, но уже в другом мире, в Нью-Йорке, с другими людьми, нам сопутствующими. Он — с Изадорой, я — с Евфалисй. Мы сидели в их комнате в отеле "Вашингтон”, и он бегло рассказал мне о личных новостях. Зинаида разошлась с ним (у них было двое детей) и вышла замуж за режиссера Мейерхольда. Время от времени он посещал своих детей и с Зинаидой у него сохранились хорошие товарищеские отношения. Зинаида Райх стала заметной актрисой в труппе театра Мейерхольда.4 На мой вопрос, есть ли интерес к поэзии в Москве, он с горечью заметил:
— Кто интересуется поэзией в Москве? Разветолько девушки... (И подумав несколько секунд, добавил) — да и то — еврейские.
Это было так неожиданно. В его устах это звучало жалобно и нежно.
Он же мне рассказал, что в Берлине Гржсбин выпускает томик всех его произведений, как юношеских стихов и поэм, так и уже послеоктябрьских. Он написал пьесу о Пугачеве и теперь пишет "Страну негодяев" — это о России наших дней. Страшное имя, хлещущее точно кнут по израненному телу.
Позже, в 1925 г. он скажет про себя, что
Этот человек
проживал в стране самых отвратительных громил и шарлатанов.
Сказать о родной стране, что она "Страна негодяев" — только пророк смеет сказать такую жуткую правду о своем народе и своей родине. Недаром он осмелился еще раньше взять на себя именно эту ответственность и сказать в "Инонии":
Не устрашуся гибели,
Ни копий, ни стрел дождей —
Так говорит по библии
Пророк Есенин Сергей.
Время мое приспело
Нс страшен мне лязг кнута...
Об этой поэме еще в 1918 году писал Иванов-Разумник, сравнивая Есенина с Пушкиным: "Далеко Есенину до Пушкина, но нс дальше, чем Пушкину до пророка Исайи" (в связи с "Пророком" Пушкина). Есенин рассказывал мне о своих встречах с Ивановым-Разумником, который тоже его нежно любил, но были с ним у него и какие-то расхождения, которые мне были тогда непонятны. Теперь я думаю,
217
Есенин в Америке
что ему было горько, что образ Исуса-младенца не был до конца понят критиком, который смешал есенинского Исуса с блоковским и тем самым не внес ясности в различие образов его поэм. В сущности, эта работа еще никем не проделана с творчеством Есенина. Блоковский Христос — это все тот же тютчевский:
Всю тебя земля родная
В рабском виде царь небесный Исходил благословляя.
Этот образ пришел к "бедному рабу" из литературы кающихся дворян и от Достоевского отчасти. От них же пришла страшная ненависть и злоба в деле неустройства народной жизни. Есенин перенес ответственность за все это не на социальные слои, а надушу народную, зараженную грехом не менее дворянской, и потому не менее ответственную за него. Он видел, что "народ" тоже жаждал военных побед и только отсутствие вождей лишило его этой гордости. Есенин же не хотел никаких насилий. Он говорил о войне:
Не хочу победы
Дани мне не надо.
И это когда? В 1917 году, когда русские войска после трех лет войны терпели одно поражение за другим и среди всего народа катилась волна ненависти к начальникам, что не умеют организовать победу — то нет снарядов, то нет вооружения, то нет доставки продуктов питания, а сапоги привозят на фронт с бумажными подметками. А Есенин ходит между ними (еще в 1916 году) и слагает мирные песни:
Люди, братья мои люди, Где вы? Отзовитесь.
Ты не нужен мне, бесстрашный, Кровожадный витязь.
Не хочу твоей победы, Дани мне не надо.
Все мы — яблони и вишни
Голубого сада.
Вся мы —- гроздья винограда Золотого лета.
До кончины всем нам хватит И тепла и света.
5
Это не было пораженчеством, не было политическим лозунгом, а было искренним выражением человеческих чувств поэта, возмущенных самим фактом войны. Такие же чувства были выражены Лермон
218
Вен. Левин
товым вовремя завоевания Кавказа в поэме "Валерик" после описания кровавой бойни, в результате которо» кя река окрасилась кровью.
...генерал
Сидел в тени на барабане И донесенья принимал.
Это были "донесенья" о победе, а Лермонтов в письме-поэме написал:
Жалкий человек!
Чего он хочет? Небо ясно, Под небом места много всем, Но беспрестанно и напрасно, Один враждует он. Зачем?
Позже, в "Севастопольских рассказах", Толстой выразил такие чувства по поводу войны. А после него Гаршин в "Четырех днях". Это все та же часть русской души, которая "ищет правды" и не может ее найти в войне, ни в какой войне, и даже в гражданской, которой жаждала другая часть — жестокая и мстительная, не знающая удержу. И потому повторяю, что есенинский Исус-младенец совсем иной, чем блоковский Христос, хотя бы и "в белом венчике роз". И потому Есенин не пришелся ко двору ни "правым, ни левым" — все его гнали, вспоминая как мальчишки били его в детстве, но отмечает теперь:
Если раньше мне били в морду, t То теперь вся в крови душа.
И чем больше некоторые его хвалили, тем больше другие "били". И он уже в какой-то мальчишеской запальчивости кидал всей злобе против него еще более резкие слова:
Так хорошо тогда мне вспоминать, Что где-то у меня Там есть отец и мать, Которым наплевать на все мои стихи. Которым дорог я, как поле и как плоть. Они бы вилами пришли вас заколоть За каждый крик ваш, брошенный в меня.
Это уже был крик отчаяния — его уже никто не защищал, даже жена (Зинаида), мать erb детей, отошла от него — не хватило сил на подвиг прощенья и неосужденья6 и терпенья... Об этом у него есть стихотворение "Женщине", но о нем сейчас не место писать.5 Она не была героиней, как жена Достоевского, Анна Григорьевна, и страшной смертью расплатилась за это. И этой теме здесь тоже не место...6
219
Есенин в Америке_____________________________________________
Теперь он был еще с Изадорой Дункан, личностью тоже трагической,7 но это было в Нью-Йорке, и венцы славы витали вокруг них, а тут же рядом — ненависть и злоба.
Я должен сделать признанье: тогда я еще не понимал Есенина, вернее, понимал его только подсознанием. Даже в 1918 году, когда после срыва мирных переговоров с немцами в Бресте, немцы вновь двинули армию на Восток и стали занимать Украину, я спросил Есенина (в редакции "Знамени труда") — как он это переживает?
Сергей Александрович положил ладонь на лист бумаги, лежавший на столе, и сказал:
— Видите: бумага горит — и рука сгорит. Вот как я чувствую.
Лучше объяснить он не мог. Он был поэт — не политик.8
Политикам это казалось недостаточным и неубедительным. И из среды левых эсеров вышли террористы Блюмкин и Борис Донской. Первый из них убил "посла германского империализма" графа Мирба-ха, в Москве, а второй — германского "победителя" У к райны, фельдмаршала Эйхгорна в Киеве. Блюмкина со временем казнили большевики, Донского — германцы...
Есенин приехал в Америку во второй половине 1922 года и вместе с Изадорой уже успел побывать во многих штатах и городах, где Изадора выступала со своими балетными представлениями, под симфонический оркестр. Она танцевала одна и только в моменты восторгов публики произносила несколько слов благодарности и приглашала Есенина показаться вместе с нею на сцене, как знак ее счастья. Он покорно и смиренно выходил — ведь он привык в Москве к шумным одобрениям в Политехническом институте, где выступали поэты по разным поводам, а также в литературных кафе и на фабриках и заводах. Это вызывало еще более шумный восторг — появление юного русского мужа знаменитой американской танцовщицы-босоножки. Ей тогда было, как мне сказал Есенин, 42 года, а ему 28. Но это была по монм наблюдениям конгениальная пара — ни на момент нс закрадывалась мысль об их несоответствии. Сложность заключалась в том, что он говорил только по-русски, а она по-английски, французски и немецки, и всего десятка два слов по-русски. Но она — была танцовщица, она понимала его без слов, каждый жест его. А он восторгался ее танцами и жестами (отнюдь не речами) и ее изумительно добрым сердцем. В свои стихи и литературные дела он ее нс впутывал, вел эту часть жизни самостоятельно. Он уже привык у себя дома в Рязанской губернии, где его отцу и матери было "наплевать на все его стихи", а он был им лишь "дорог как поле и как плоть" — почти такие же отношения были у него и с Изадорой. С той только разницей, что она знала стихи в английском и французском переводах и говорила мне, что предпочитает французский. Я объяснялся с нею по-немецки и казалось, что мы говорим на родном общем языке, так как мы говорили
220
Нен. Левин
о Есенине и его стихах — нам обоим было дорого все. исходящее от него, и это нас быстро сблизило. Уже назавтра, после первого нашего визита к Есенину и Изадоре, Сергей Александрович сделал нам ответный визит. Он приехал в русской шубе и высокой собольей шапочке — совсем по-московски, но и в Нью-Йорке в этом году была довольно холодная зима. А уж как было радостно видеть его у себя — он извинился за отсутствие Изадоры, которая со стенографом работала нал писанием своей книги — "Моя жизнь".9 Ноя без слов понимал, что так нам было и удобней — мы нс были стеснены ее присутствием, могли вдоволь наговориться по-русски, как это всегда было в Москве. Конечно, я заметил, как вырос Есенин даже в собственных глазах с 1917 — 1918 годов. Но он продолжал оставаться тем же прежним интимно близким. "Сердцем я все такой же", — пел он в стихах. Кстати, он их всегда немножко пел, и это придавало его чтению особенную трогательность.
Мы почти каждый день встречались в его отеле и в обшей беседе склонялись, что хорошо бы создать свое издательство чистой поэзии и литературы без вмешательства политики — в Москве кричали "вся власть Советам", а я предложил Есенину лозунг: "вся власть поэтам". Он радостно улыбался, и мы рассказали об этом Изадоре. Она очень обрадовалась такому плану и сказала, что се бывший муж Зингер обещал ей дать на устройство балетной школы в Америке шестьдесят тысяч долларов — половину этой суммы она определила нам на издательство на русском и английском языках. Мы были полны планов на будущее, и Есенин уже смотрел на меня как на своего друга-компаньона. И понимая, что у меня, как у вновь прибывшего в новую страну, с деньгами нс густо — он выскочил на момент из комнаты и вдруг пришел с бумажкой в сто долларов.
— Это я вам пока... Я ведь вам должен много.
— Вы ничего нс должны.
— Нет должен, вы мне нс раз давали.
— Я решительно нс помню, чтобы я вам давал, но сто долларов от вас возьму с радостью. Они и нужны, а кроме того они от Вас, Сергей Александрович.
Он был тронут моим решением и тут же успокоительно сказал:
— Если б у нас ничего нс вышло в Америке — вы мне их вернете в виде посылок в Россию.
Из этого я понял, что у него было нс так уж много надежд на жизнь в Америке без России. Он был исключительно русским и на мое замечание, почему он нс занимается английским языком, ответил, что боится испортить и забыть русский.
6
Как-то Есенин рассказал мне, что одна русская нью-йоркская газета, "левая", предложила устроить литературное выступление и даже дала ему пятьдесят долларов аванса. Он сначала согласился, а
221
Есенин в Америке» потом отказался, вернув аванс, — он понял несовместимость его связи с партийной газетой, и Изадора была этим тоже довольна. Но где-то чувствовались вокруг них люди, которым нужно было втянуть их в грязную политическую борьбу и сделать их орудием своих страстей. В такой свободной стране как Америка, именно в те дни трудно объяснить людям, что можно оставаться прогрессивными и все-таки быть против коммунистической политики, пытающейся все вовлечь в свою сферу, удушить все, что не подходит под их норму. Что Есенин им не подходил, они это понимали, но он уже имел огромное имя в литературе, а вместе с Дункан он уже представлял символ связи России и Америки в период после русской революции — им это лишь и нужно было использовать. Но Есенин не дался. И они это запомнили.
Однажды (кажется, это было в феврале 1923 года) я пришел к Есенину в отель и он сказал мне, что собирается на вечеринку к еврейскому поэту Мани-Лейбу, переведшему многие его стихи на еврейский язык. Он собирался туда с Изадорой и просил меня его сопровождать. Мне было неудобно по двум причинам — я был без Евфалии и не знал Мани-Лейба, значит должен был ехать в незнакомый дом. Есенин объяснил, что это не имеет никакого значения, что соберутся немногие его друзья и так как это формальный визит — он долго не продлится, и Евфалия этим не будет обижена. Я согласился.
Изадора оделась в легкое платье из розового тюля, напоминавшего ее балетные туники, скорее облако, чем платье, поверх которого было красивое меховое манто. Есенин был в новой пиджачной паре, так же как и Файнберг, один я был в будничном наряде. Я заметил это Сергею Александровичу, но он пояснил, что это не имеет никакого значения — мы едем к поэтам. И мы вышли из отеля, сели в такси вчетвером и отправились в далекий Бронкс.
Впервые в моей жизни ехал я в одном автомобиле с знаменитой танцовщицей, о которой только слышал в детстве, с нею рядом мой молодой друг, — ее муж, русский поэт; едем мы по неизвестному мне волшебному городу, Нью-Йорку, к каким-то неизвестным поэтам.
У Мани-Лейба.
Это был один из новых шестиэтажных домов того времени, предназначенных для квалифицированных рабочих. Несмотря на шесть этажей — лифт отсутствовал, как отсутствовал и вкус внешнего и внутреннего устройства. Было самое необходимое: каменная постройка, лестница — все было чисто, хорошо окрашено, дом прекрасно отоплен, с горячей водой и всеми удобствами. Мы все поднялись в верхний этажи как только открылась дверь квартиры, убедились в своей ошибке: сравнительно небольшая квартира еврейского рабочего-поэта С яла до отказа набита людьми, мужчинами и женщинами разного возраста, хорошо, но просто одетыми. Все собрались поглядеть на танцовщицу Изадору и ее мужа, поэта русской революции. Конечно, Изадора выделялась среди них своим совсем другого тона платьем
222
Вен. Левин
и каждым поворотом своего тела, но она была исключительно проста и элегантна. Есенин сразу почувствовал, что попал на зрелище. Его не смутила богемная обстановка, выражавшаяся в том, что некоторые из гостей принесли с собой вино, целые колбасы, кондитерские пироги — для всеобщего угощения. Это все было понятно и ему и, вероятно, видавшей виды Изадоре. Собрались выходцы из России, большей частью из Литвы и Польши, рабочие, как-то связанные интересами с литературой.
Сам Мани-Лейб, высокий, тонкий, бледный, симпатичный, несомненно, даровитый поэт, и жена его, Рашель, тоже поэтесса, встретили гостей добродушно и радостно. Видно было, что все с нетерпением ждали нашего приезда. И как только мы вошли, начался вечер богемы в Бронксе. Какие-то незнакомые мужские фигуры окружили Изадору. Она улыбалась всем мило и радостно. Сразу же пошли по рукам стаканы с дешевым вином и винные пары с запахом человеческого тела скоро смешались. Я слышал фразочки некоторых дам:
— Старуха-то, старуха-то — ревнует!..
Это говорилось по-еврейски, с наивной простотой рабочего народа, к которому они принадлежали, и говорилось это об Изадоре: это она была ’’старуха" среди них, лет на десять старше, но главное, милостью Божьей великая артистка, и ей нужно было досадить. При всем обществе Рашель обняла Есенина за шею и говорила ему что-то на очень плохом русском языке. Всем было ясно, что все это лишь игра в богему, совершенно невинная, но просто неразумная. Но в той бездуховной атмосфере, в какой это имело место, иначе и быть не могло.
Скоро раздались голоса с просьбой, чтоб Есенин прочел что-нибудь. Он не заставил себя просить долго и прочел монолог Хлопуши из еще неизвестного мне тогда "Пугачева". Начинался монолог так:
Проведите, проведите меня к нему.
Я хочу видеть этого человека.1
Вряд ли в Бронксе поняли Хлопушу из "Пугачева", несмотря на изумительное чтение автора. Но все же впечатление было большое. Мани-Лейб прочел несколько своих переводов из Есенина на идиш. Я спросил Сергей Александровича, нет ли у него возражения, чтоб я читал его "Товарища". Он одобрил, но, как мне кажется, без особого восторга. И я прочел довольно длинную поэму о мальчике Мартине и о Иисусе, который сидел на иконе "на руках у Матери".11
"Товарищ" был принят слушателями хорошо, но и он, конечно, "не дошел" до них, наполовину иностранцев, как не дошел он и до нас — не иностранцев.12
Есенина снова просили что-нибудь прочесть из последнего, еще неизвестного. И он начал трагическую сцену из "Страны негодяев". Продовольственный поезд шел на помощь голодающему району, а другой голодающий район решил этот поезд перехватить и для этого разобрал рельсы и спустил поезд под откос. И вот на страже его стоит
223
Есенин в Америке_____________________________________________
человек с фамилией Чекистов... Из утреннего тумана кто-то пробирается к продовольствию, и Чекистов кричит, предупреждая, что будет стрелять:
— Стой, стой! Кто идет?
— Это я, я — Замарашкин.
Оказывается, они друг друга знают. Чекистов — охранник, представитель нового (Ъсударства, порядка, а Замарашкин — забитый революцией и жизнью обыватель, не доверяющий ни на грош ни старому, ни новому государству, и живущий по своим неосмысленным традициям и привычным страстям. Между ними завязывается диа-лог.13 Вряд ли этот диалог был полностью понят всеми или даже меньшинством слушателей. Одно мне было ясно, что несколько фраз, где было "жид",14 вызвали неприятное раздражение.
7
А новые люди все прибывали в квартиру, уже невозможно было сидеть — все стояли, чуть-чуть передвигаясь, со стаканами вина в руках. И оказавшись на минуту в стороне от четы Есениных я услышал, как стоявший у камина человек среднего роста в черном пиджаке повторил несколько раз Файнбергу, угощавшему вином из бутылки:
— Подлейте ему, подлейте еще...
Позже я узнал и имя этого человека, автора нескольких пьес и романов — ему хотелось увидеть Есенина в разгоряченном состоянии. Обойдя кой-как комнату и прихожую, до отказа набитую разными пальто и шляпами, я снова очутился возле Есенина и Изадоры. Есенин был в мрачном настроении. Изадора это заметила и постаралась освободиться от рук нескольких мужчин, налегавших на нее. Она придвинулась к нему и очень мило оттерла от него Рашель. А он разгорался под влиянием уже вина. И огромная неожиданная толпа, которая пришла глазеть на них, и невозможность высказать все, что хотелось, и вольное обращение мужчин с его Иза дорой, и такое же обращение женщин с ним самим, а главное — вино: и вдруг он, упорно смотревший на легкое платье Изадоры, схватил ее так, что ткань затрещала и с матерной бранью не отпускал... На это было мучительно смотреть — я стоял рядом: еще момент, и он разорвет Гкань и совершится какое-то непоправимое оскорбление женщины в нашем присутствии, в моем присутствии. И кем? Любимым мною Есениным... Момент, и я бросился к нему с криком:
— Что вы делаете, Сергей Александрович, что вы делаете? — и я ухватил его за обе руки. Ой крикнул мне:
— Болван, вы не знаете, кого вы защищаете!..
И он продолжал бросать в нее жуткие русские слова, гневные. А она — тихая и смиренная, покорно стояла против него, успокаивая его и повторяя те же слова, те же ужасные русские слова.
— Ну хорошо, хорошо, Сережа — и ласково повторяла эти слова, вряд ли понимая их значение: ать, ать, ать... ать...
224
Вен. Левин
И все-таки он выпустил ее платье и продолжал выкрикивать: кого защищаете, кого защищаете?
Изадора продолжала ласкаться к нему. Сзади где-то послышались женские голоса (скорей один голос): "Старуха-то ревнует”. На Изадоре что-то оказалось порванным и ее оттерли от Есенина, увели в соседнюю комнату. Мы не заметили, как это совершилось, мужчины и женщины стали его уговаривать, успокаивать, оттерли и меня от него.
Вся квартира загудела, словно улей. Изадора не показывалась — может быть платье на ней было сильно порвано, может быть ее не выпускали женщины из другой комнаты. Есенин стал нервно кричать:
— Где Изадора? Где Изадора?
Он не заметил, что она в другой комнате. Ему сказали, что она уехала домой. Он бросился в прихожую, шумел, кричал. Еще момент — ия увидел Есенина бегущего вниз, в одном пиджачке. За ним неслись Мани-Лейб и еще несколько человек, Есенина втащили обратно, он упирался и кричал. Я не вернулся в квартиру и ушел. Было уже за полночь.
Что всего ужаснее — назавтра во многих американских газетах появились статьи с описанием скандального поведения русского поэта-большевика, "избивавшего свою жену-американку, знаменитую танцовщицу Дункан". Все было как будто правдой и в то же время неправдой. Есенин был представлен "антисемитом и большевиком". Мне переводили содержание статей в английской и я сам читал их в европейско-американской печати. Стало ясно, что в частном доме поэта Мани-Лейба на "вечеринке поэтов" присутствовали представители печати — ?ни-то и предали "гласности" всю эту пьяную историю, происшедшую в пятницу. Не будь скандала в газетах, об этом не стоило бы и вспоминать, но история эта имела свое продолжение.
8
Вечеринка происходила в пятницу. Суббота прошла без инцидентов — я был целый день дома, разбираясь в происшедшем накануне. В воскресенье утром меня вызвала к телефону Изадора и трогательно просила приехать к Есенину — он лежит, болен. Я, конечно, тотчас же обещал. Она предупредила, что находится теперь в другом отеле Трейд Нортерн на 57-й улице. Через час я уже был у них и нашел Есенина в постели. Изадора ушла к стенографу, и мы были наедине. Есенин был немножко бледней обычного и очень учтив со мною и деликатен. И рассказал, что с ним произошел эпилептический припадок. Я никогда прежде не слышал об этом. Теперь он рассказал, что это у него наследственное,от деда. Деда однажды пороли на конюшне и с ним приключилась подучая, которая передалась внуку. Я был потрясен. Теперь мне стало понятно его поведение у Мани-Лейба накануне припадка, мрачное и нервное состояние. Мы мирно и дружески беседовали. Он с досадой рассказывал о газетных сплетнях, будто он "большевик и антисемит".
225
Есенин в Америке___________________________________________
— У меня дети от еврейки, а они обвиняют меня в антисемитизме, — сказал он с горечью.
Через некоторое время пришел к нему с визитом Мани-Лейб. Мы мирно беседовали втроем, а по приходе Изадоры распрощались, было уже поздно, Есенин был утомлен. Выйдя с Мани-Лейбом, я поинтересовался концом той вечеринки и с сожалением говорил о появившемся в газете скандале. Он сказал, что избежать гласности в присутствии Изадоры Дункан и Есенина, как хотелось бы, в Америке невозможно. Среди друзей есть журналисты и их профессия — сплетни. Что поделаешь? Но вот что случилось после моего ухода.
Есенин вторично бежал из квартиры. Мани-Лейб еще с некоторыми (с ними и Файнберг) нагнали его Их остановил полицейский, и они должны были объяснить ему всю историю — человек выпил лишнего. Ирландец-полицейский сразу это понял и велел вести сю домой. Снова пришли на квартиру Мани-Лейба. Есенин сделал попытку выброситься в окно пятого этажа. Его схватили, он боролся.
— Распинайте меня, распинайте меня! — кричал он.
Его связали и уложили на диван. Тогда он стал кричать:
— Жиды, жиды, жиды проклятые1
Мани-Лейб ему говорил:
— Слушай, Сергей, ты ведь знаешь, что это оскорбительное слово, перестань!
Сергей умолк, а потом повернувшись к Мани-Лейбу, сновп сказал настойчиво:
-Жид!
Мани-Лейб сказал:
— Если ты не перестанешь, я тебе сейчас дам пощечину.
Есенин снова повторил вызывающе:
-Жид!
Мани-Лейб подошел к нему и шлепнул его ладонью по щеке. (Он с улыбкой показал мне, как это он сделал).
Есенин в ответ плюнул ему в лицо. Но это разрядило атмосферу. Мани-Лейб выругал его. Есенин полежал некоторое время связанный, успокоился и вдруг почти спокойно заявил:
— Ну, развяжите меня, я поеду домой.
Этот газетный скандал имел свои последствия. Концертные выступления Дункан по Америке стали невозможны. Это она и сама поняла. Зингер, который обещал ей материальную поддержку для устройства студии — просто смылся и уже не давал о себе знать. Изадора пессимистически говорила мне, что в Америке невозможно создать культурное предприятие. Я видел, что причина трудности лежит не в стране, а в людях. Я так всегда думал. Америка — страна, нелегкая для культуры. Но что удивительней всего, так это то, что именно в Америке удалось ошельмовать самого яркого представителя русского антиматериализма, антибольшевизма, ошельмовать до такой степени, что ему стало невозможно самое пребывание здесь. На него приклеили ярлык большевизма и антисемитизма — он возвратил
226
Вен. Левин
ся в Советский Союз, где хорошо знали его "как веруеши", все его слабые человеческие места, и на них-то и построили "конец Есенина".
9
Еще до того, как в комнату вошел Мани-Лейб, я предложил Есе-} нину, чтоб он написал мне своей рукой тот отрывок о Чекистове и Замарашкине, который он читал в Бронксе, и который, по-моему мнению, и вызвал обвинения в "антисемитизме". Я объяснил ему, что на всякий случай я буду третьим лицом, с документом в руках опровергну этот просто невежественный выпад, основанный на незнании языка и духа его.'Он обещал и обещание свое выполнил. В день отъезда 1 из Нью-Йорка, когда я его провожал, он передал мне эти страницы, исписанные его четким бисерным почерком, точно так, как он читал, но не так, как это место было опубликовано позже в России. Там было ,кой-что изменено, и место это стало менее ярким. К сожалению, страницы эти погибли через много лет во Франции, в Ницце, где уничтожен был детьми целый чемодан моих рукописей, среди них и эта. Но пред отъездом из Нью-Йорка в 1929 году, предчувствуя, что подобное может произойти, я сделал два фотостата с этих страниц и передал их: 1) в русский отдел нью-йоркской Публичной библиотеки, и 2) в отдел авторских манускриптов той же библиотеки.15
Дни пребывания Есенина и Изадоры в Америке были сочтены. После истории в Бронксе им только и оставалось скорей сесть на пароход и ехать в Европу. "Друзья" отвернулись, за исключением очень немногих, газеты тоже. Кто-то сделал свое дело блестяще, причислив Есенина в лагерь большевиков. Какая была бы это сила, если б удалось сохранить ее для борьбы за свободу России!
Когда через год в Нью-Йорк приехал Маяковский и выступил на нескольких литературных вечерах и кто-то подал ему записку с вопросом — какое течение представляет собою в России Есенин? — Он, со свойственной ему грубостью, ответил, что Есенин представляет собою не течение, а "истечение водкой". Он ответил им именно так, как хотелось охранителям диктатуры. Сам Маяковский в своем отеле в Нью-Йорке не расставался с бутылкой вина — он был крепкого сложения, не чета слабому Есенину, и мог выпить много. Но и это ему не помогло. Мы знаем, что он не намного пережил Есенина и так же оказался жертвой не только диктатуры, но и собственной грубости ("ломовой извозчик поэзии", как назвал его Иванов-Разумник).
Почти каждый день я продолжал встречаться с Есениным и с Иза-до рой. Настроение у них было грустное. Через несколько дней они уже должны были сесть на пароход. Провожающих было всего несколько человек. Изадора жаловалась, что никто даже цветов не прислал. Мы попрощались дружески, но было грустно.
Как раз после истории в Бронксе Есенин получил пачку авторских
227
Есенин в Америке
экземпляров своей книжки, вышедшей в Берлине в издательстве Гржебина. Одну такую книжку он подарил мне с трогательной надписью — "с любовью”.
Другой экземпляр он подарил Мани-Лейбу, с надписью: "Дорогому другу — жиду Мани-Лейбу". И многозначительно посмотрев на него, сказал: "Ты меня бил". Значит он помнил события в Бронксе. Мани-Лейб мне признался, что он молча взял книжку, но выйдя из зачеркнул слово "жиду" — не выдержал этой дружеской шут-
отеля ки.16
1952
А. ЯРМОЛИНСКИМ
ЕСЕНИН В НЬЮ-ЙОРКЕ
В 1921 году вышла составленная мной в сотрудничестве с моей женой, Бабет Дейч, антология русской поэзии в английском переводе. Несколькими стихотворениями в ней был предстаг ^ен и Сергей Есении. Когда осенью следующего года я узнал из газет, что Есенин приехал в Нью-Йорк с Айседорой Дункан, я попросил издателя выслать ему экземпляр книги и написал об этом Есенину. В ответ я получил от него следующую записку:
The Waldorf-Astoria New York 1 ноября 1922
Уваж<аемый> т. Ярмолинский.
27 октября в Чикаго я получил Ваше письмо с пометкой от 3 окт<ября> и совершенно не получил книги, которую должен был послать мне Ваш издатель. Очень хотел бы поговорить с Вами лично. Если можете, то позвоните завтра в 12 часов в отель ком. N 510.
С почтением к Вам и Вашей жене
С. Есенин}
Если не ошибаюсь, в первый раз мы встретились в Публичной библиотеке (на Пятом авеню), где я заведовал славянским отделом. В разговоре, помнится, меня несколько озадачила "коммерческая жилка" поэта. Может быть, он решил, что так как имеет дело с американцем, хотя и новоиспеченным, то должен изобразить из себя делового человека. Как бы то ни было, Есенин предложил мне свои услуги по снабжению Публичной библиотеки советскими изданиями. В связи с этим он упомянул, что в Москве он торгует книгами, и что у него там есть книгоиздательство. Позже я узнал, что у него действительно была книжная лавка и что он причастен к основанию при Всероссийском союзе поэтов книгоиздательства "Имажинисты", которое в 1920—21 гг. выпустило несколько брошюр.
Удивил меня Есенин и своим предложением издать в Нью-Йорке сборник его стихов в моем переводе. Правда, у него не было на руках его книги, но это не помеха: он по памяти напишет выбранные цм для включения в книжку стихи.
Я не принял всерьез это предложение. Но оказалось, что он действительно верил в возможность издания сборника. Через несколько дней я навестил его в гостинице "Валдорф-Астория", которая тогда помещалась на Пятом авеню, угол 34-й улицы. Есенин сидел в халате за круглым столом, на столе лежало большое надкушенное яблоко.
229
Есенин в Нью-Йорке
Посещение мое длилось недолго. Раза два тяжеловесная фигура Айседоры промелькнула в глубине обширной комнаты. Когда я собрался уходить, Есенин небрежно сорвал с бювара лист запачканной кляксами промокательной бумаги, согнул его пополам и в эту импровизированную папку вложил тут же пачку листов бумаги. Зате^ обложке написал карандашом: "Сергей — Essenin — Russia — Стихи и поэмы — Перевод Ярмолинского."
Рукопись — я ее сохранил — состоит из девятнадцати листов, исписанных карандашом. Почерк неказистый, разборчивый; буквы в словах отделены одна от другой. Имеется текст следующих стихотворений: "Исповедь хулигана", "Песнь о собаке", "Хулиган", "Закружилась листва золотая", "Корова", "В том краю, где желтая крапива", "Не жалею, не зову, не плачу...", "Кобыльи корабли"2.
Я сравнивал эти страницы с печатным текстом московского издания "Стихов и прозы" Есенина, вышедшего в 1926 — 27 гг. и нашел, что Есенин воспроизвел свои стихи по памяти с поразительной верностью. Он только поскупился на запятые, кое-где точка, вопросительный или восклицательный знаки отсутствуют, да иногда хромает правописание: рож, настеж. В двух местах в "Исповеди хулигана" две короткие строки соединены в одну. В строке "О, сколько я на нем яиц из гнезд вороньих"— "из гнезд" опущено, что делает стих пятистопным, подобно следующей строке: "Кто это? Русь моя! Кто ты? Кто?" ("Кобыльи корабли") — "Кто это?" в рукописи опущено. Последняя строка этого стихотворения ("Сыпь черемухой, солнце-куст"), читается, как в трех ранних его изданиях, где стоит запятая после "черемухой", а не как в издании 1926—27 гг. Впрочем, дальше составления рукописи Есенин не пошел. Передав ее мне, он видимо потерял интерес к своей затее, и мы больше не встречались?
Есенин объездил ряд городов в восточных и центральных штатах, сопровождая Айседору в ее турне. Иногда она его выводила на сцену и произносила экспромтом коротенькую речь, в которой он упоминался как "второй Пушкин". Если верить газетной заметке, на ее первом выступлении (7 октября в Кариеги-Холл в Нью-Йорке) Есенин был в высоких сапогах, русской рубашке и шея его была обмотана длиннейшим шарфом. Но вряд ли роль "мужа своей жены" была по душе Есенину. К тому же во время поездки по Америке ему почти не с кем было обменяться*словом. Как известно, с женой у него буквально не было общего языка. Это может быть тоже способствовало его злоупотреблению спиртными напитками.
В Нью-Йорке, думается, он чувствовал себя лучше. Тут у него было несколько русских друзей. Одним из них был Леонид Гребнев (псевдоним Леонида Файнберга), который одно время входил в состав группы имажинистов. В Америке он начал писать на идиш и стал видным еврейским литератором. Нашел Есенин и еще одного знакомого, русского эмигранта, приехавшего в Нью-Йорк из Шанхая в середине января 1923 года. Эго был Вениамин Левин, пописывавший стихи журналист, вращавшийся в эсеровских кругах. Их познакомил
230
А. Ярмолинский
Иванов-Разумник в Петрограде в 1917 году, и они были дружны в Москве в 1918—20 гг. Другой нью-йорский приятель Есенина был беллетрист по фамилии Рындзюк, который в начале двадцатых годов написал под псевдонимом А. Ветлугина две-три книги, вышедшие в Берлине и Париже. Он состоял чем-то вроде переводчика при Айседоре, помогая ёй объясняться с мужем.
Гребнев свел Есенина с еврейским поэтом Брагинским, тоже выходцем из России, который печатался под псевдонимом Мани-Лейб (он скончался в 1953 году в преклонном возрасте). Почитатель Есенина, Мани-Лейб перевел несколько его стихотворений на идиш. Несмотря на разницу лет (Брагинскому было под сорок), Есенин довольно близко сошелся с ним и его женой, которая тоже писала стихи.
Как-то раз они пригласили Есенина на вечеринку. Дело было в конце января. Обычно Есенин приезжал к ним один, но на этот раз он приехал в их скромную квартиру (на шестом этаже дома без лифта, в Бронксе) вместе с Айседорой в сопровождении Левина и Гребнева. Русский поэт и знаменитая танцовщица, конечно, немедленно стали центром внимания как хозяев, так и их многочисленных гостей. Спиртные напитки были тогда запрещены, но, как известно, незаконная торговля ими процветала. В тот вечер у Брагинских было много выпито и чета Есениных в этом усердно участвовала.
До известной степени это был литературный вечер. Хозяин продекламировал свои переводы из Есенина, Левин прочел его “Товарища”, а сам Есенин монолог Хлопуши из "Пугачева** и разговор Чекистова с Замарашкиным, которым открывается “Страна негодяев**. Выбор этой сцены для чтения был крайне бестактен. “Я знаю, что ты еврей”, — говорит Замарашкин своему собеседнику. Так в печатном тексте. Из воспоминаний Левина, напечатанных в газете “Новое русское слово” от 9—13 августа 1953 г., явствует, что в прочитанном отрывке фигурировало слово “жид”. Легко представить себе впечатление, которое это произвело на публику, состоявшую сплошь из евреев. Левин рассказывает, что Есенин собственноручно написал для него прочитанный им на вечере диалог и что в 1929 году Левин “передал’’ два фотостата этой рукописи в нью-йорскую публичную библиотеку, но что подлинник ее позже погиб. По-видимому, память изменила покойному Левину. Могу сказать с уверенностью, что снимки эти в библиотеку не поступали4.
Вечеринка с Есениными закончилась скандалом, описанным в упомянутых воспоминаниях Левина. Некоторые подробности этого печального инцидента рассказали мне Леонид Файнберг и его жена.
После поэзии настала очередь хореографии. Уступая просьбам, Айседора согласилась танцевать. Для нее расчистили место, и один из гостей сел за рояль. Почему-то это привело в бешенство Есенина, который к тому времени сильно охмелел. Он бросился на Айседору с кулаками, пытался сорвать с нее платье, ругался матерно, поносил се отборными словами, грозил убить. Все попытки унять его были тщет-
231
Есенин в Нью-Йорке
ними. Наконец, Айседору удалось увести в другую комнату. Не видя ее и решив, что она уехала, Есенин выбежал из дому. Хозяин и несколько гостей бросились за ним и убедили его вернуться. Он вернулся, потом опять убежал, но его опять вернули. Есенин пытался выброситься из окна на лестничной площадке. Айседора дала понять окружающим, что он подвержен такого рода припадкам, и посоветовала смочить ему голову холодной водой. Когда это не помогло, по ее совету, Есенина связали веревкой для сушки белья. Здесь разыгралась безобразная сцена. Есенин сопротивлялся, обзывал старавшихся его урезонить "проклятыми жидами", кричал, что пожалуется на них Троцкому, кричал: "Распинайте меня! Распинайте меня!" Левин, который уехал после того, как Есенин убежал из дому, рассказывает со слов Брагинского, что, обруганный "жидом", Брагинский дал Есенину пощечину, а тот плюнул ему в лицо.
Кончилось все это тем, что Есенин все-таки уехал. По одной версии, его отвезли в гостиницу, подругой, несмотря на свое невменяемое состояние, он умудрился один нанять такси и благополучно добрался до отеля. Айседора предпочла остаться ночевать у Брагинских.
На другой день Брагинские навестили виновника скандала и восстановили с ним дружеские отношения. Есенин счел нужным также послать им письменное извинение. Оно без даты и написано на почтовой бумаге гостиницы "The Great Northern Hotel" на 56-й улице, в которую Дункан и Есенин перебрались из фешенебельного Waldorf-Astoria. Письмо это до сих пор не было опубликовано. Я привожу его здесь в точной копии:
"Милый Милый Монилейб!
Вчера днем Вы заходили ко мне в отель, мы говорили о чем то, но о чем я забыл потому что к вечеру со мной повторился припадок. Сегодня лежу разбитый морально и физически. Целую ночь около меня дежурила ссст. милосердия. Был врач и вспрыснул морфий.
Дорогой мой Мони Лейб! Ради бога простите меня и не думайте обо мне что я хотел что-нибудь сделать плохое или оскорбить кого-нибудь.
Поговорите с Ветлугиным, он Вам больше раскажет. Это у меня та самая болезнь которая была у Эдгара По, у Мюссе. Эдгар По в припадках разб. целые дома.
Что я могу сделать мой Милый Монилейб, дорогой мой Монилейб! Душа моя в этом невинна, а пробудившийся сегодня разум подвергает меня в горькие слезы, хороший мой Монилейб! Уговорите свою жену чтоб она не злилась на меня. Пусть постарается понять и простить. Я прошу у Вас хоть немного ко мне жалости.
Любящий Вас Всех
Ваш С. Есенин.
Передайте Гребневу все лучшие чувства к нему. Все ведь мы поэты братья. Душа у нас од^а но по-разному она бывает больна у каждого
232
А. Ярмолинский
из нас. Не думайте, что я такой маленький, что-бы мог кого-нибудь оскорбить. Как получите письмо передайте всем мою просьбу простить меня."
Что в письме речь идет об эпилепсии — это ясно так же, как и из воспоминаний Левина. Когда он наведался к Есенину через два дня после вечеринки, тот ему объяснил, что дебоширство его закончилось припадком эпилепсии, которую он унаследовал от деда. В одном из его стихотворений, датированном 1923-м годом, Есенин говорит о себе: "Одержимый тяжелой падучей." По-видимому, он считал По и Мюссе эпилептиками, хотя с этим и не вяжется замечание, что По в своих припадках "разбивал целые дома".
Есенин пробыл в Америке ровно четыре месяца, с 3-го октября 1922 по 3 февраля 1923 года, когда вместе с Айседорой отплыл в Европу. Пятнадцатого февраля в "Hotel Grillon", где чета остановилась в Париже, он перебил зеркала и мебель в их номере. Во время этого буйства Айседора поспещила за доктором, но', вернувшись с ним в гостиницу, уже не застала Есенина: его арестовала полиция.5
С помощью влиятельных друзей Айседоре удалось выручить Есенина и через несколько дней он уехал через Германию в Россию.
Десятого декабря в Доме печати в Москве состоялся товарищеский суд над Есениным, Клычковым, Орешиным и Ганиным по обвинению в "черносотенно-антисемитских выходках". Суд нашел, что обвиняемые, будучи в состоянии опьянения, учинили в пивной "антиобщественный дебош", который носил характер антисемитского выступления, и что они позволили себе антисемитские выходки также на улице и в милиции, ввиду чего суд объявил поэтам "общественное порицание".6 Московский корреспондент нью-йорского "Таймса" в своей телеграмме об этом (связь Есенина с Айседорой Дункан сделала его похождения "сенсационными") сообщал, что один из свидетелей, вызванный защитой, "торжественно уверял суд, что американский самогон (bootleg whiskey) был причиной того патологического расстройства, которым страдал Есенин".
В "Стране негодяев" одно из действующих лиц, Рассветов, дает такой нелестный отзыв об Америке:
О! Эти американцы — Они не уничтожимая моль. Сегодня он оборванцем, А завтра золотой король.
Вся Америка жадная пасть... Вот где вам мировые цепи, Вот где вам мировое жулье...
"Страна негодяев" писалась в течение 1922—23 годов.
Возможно, что мы имеем дело с отголоском пребывания Есенина в
233
Есенин в Нью-Йорке
Новом Свете. Он не преминул положить на бумагу свои американские впечатления, но сделал это в прозе, в фельетоне ’’Железный Миргород", напечатанном в московских "Известиях" (от 22 августа и 16 сентября 1923 г.) Вещь эта никогда не была перепечатана и не вошла в собрание сочинений Есенина.7
Из этой статьи мы узнаем, что еще на трансатлантическом пароходе, пораженный его роскошью, Есенин "разлюбил нищую Россию". Но и Америка не заняла ее место в сердце Есенина. При виде статуи Свободы Есенин разражается смехом и восклицает: "Бедная старая девушка! Ты поставлена здесь ради курьеза!” Он отмечает грандиозный размах Америки, и ему даже кажется, что "за этими зданиями (за стенами зданий Нью-Йорка?) происходит что-то великое и громадное". Но тут же безапеляционным тоном заявляет, что американцы "народ примитивный со стороны внутренней культуры". Их искусство "на самой низшей ступени развития". У них нет ничего своего — "даже американский фокстрот не что иное, как разжиженный национальный танец негров". Причина ясна: "американец всецело погружается в business й остальное знать не желает... Сила железобетона, громада зданий стеснили мозг американца и сузили его зрение".
По мнению Есенина, американские евреи составляют исключение. Свои замечания о них он накидает издалека. Он находит, что американский полисмен "одет по^русского городового, только с другими кантами", и он объясняет этот курьез тем, что "мануфактурная промышленность сосредоточена главным образом в руках эмигрантов из России". Эти последние, видимо, "из тоски по Родине", нарядили полицейских в формы, к которым они привыкли на родине. Юмор, надо сказать, совершенно чужд Есенину. "Нью-Йорк, — продолжает он, — немного с кровью Одессы и западных областей. Нью-Йорк на 30 проц<ентов> еврейский город... У них (евреев) есть свои поэты, свои прозаики, свои театры. От лица их литературы мы имеем несколько имен мировой величины. В поэзии сейчас на мировой рынок выдвигается с весьма крупным талантом Мани-Лейб". Следует сказать, что Мани-Лейб "тщательно выдвигает молодых жаргонистов с довольно красивым талантом" и что его переводы познакомили американских евреев с русской поэзией "от Пушкина до наших дней". "Если,— с апломбом заключает Есенин,— в специфически американской среде — отсутствие всякого присутствия", то, по крайней мере, "здесь (среди евреев) есть стержни и есть культура".
<1957>
ДАВИД БУРДЮК
ПОЭТ С. А. ЕСЕНИН И А. ДУНКАН
Рис. В. В. Маяковского. 1925г.
С Есениным А. Дункан привезла в Америку кусок, и показательный, России, русской души народной.	,
Имя С.А. Есенина известно русской читающей публике еще с 1914 года. Приехавший поэт любезно поделился данными своей биографии.
Родина С.А. Есенина — Рязанская губерния. Вы помните эту строчку:
Цветочек скромный, как Рязань!
Рязань, где столько белых одуванчиков смотрят в северное разумное небо!
С.А. Есенин родился 21 сентября 1895 года. Он был сыном крссть-
235
Поэт С.А. Есенин и А. Дункан_________________________________
янина и до 9 лет жил в рязанской деревне. Надо напомнить читателю, что Малявин своих знаменитых красных баб нашел на родине Есенина. Это там заливные луга, где:
Очи Оки
Блещут вдали, —
где столько плачет зеленых ив и гудами плывет Рязанский Кремль.
Поэт уезжает на Белое море, где его дядя имеет рыбные промыслы. 5 лет туманов, 5 лет бледные звезды, отраженные в северных морях, смотрят в поэтовы зрачки.1
С.А. Есенин учится в рязанской старообрядческой школе, которую и оканчивает в 1912 году.2
С 9 лет мальчик пишет стихи, и в школе преподаватель Клеменов — по образному выражению С.А. Есенина — "произвел установку души".
Клеменов первый давал наставления юному поэту идти колеями здорового влечения к бодрым темам: любить деревню, избы, коров; писать об эпосе земли и вечной поэме весеннего труда на полях. Талант Есенина развивается. Наставления попадают на добрую почву. Скоро приходит и известность. Надо знать, что в 1914—1915 годах в России поэтов было великое множество, но С.А. Есенин сразу обращает на себя внимание. Стихи Есенина были отмечены статьями А. Блока,3 С. Городецкого, 3. Гиппиус и др. Столько в стихах этих было деревенской свежести, силы и простоты.
В 1918 году в Москве было основано Общество имажинистов. С.А. Есенин и Шершеневич играют здесь главную роль. В это время стихи Есенина исполняются в литературных кабаре Москвы, вызывая общее восхищение.
В последнее время стихи Есенина вышли в свет в Берлине и в Париже. Во Франции стихи С.А. Есенина переведены на язык галлов.
Из Москвы Есенин и Дункан проаэропланили на Берлин в начале мая с.г. С 10 мая до июня прожили в Германии.4 "Там тесно, — сказал нам Есенин, — вообще от Европы дышит мертвенностью музея — впечатление отвратительное".
С четой Есенин — Дункан прибыл журналист Ветлугин.
Предполагаются устройством поэзо-концерты прибывшего поэта. Стихи Есенина переводятся на английский язык и скоро будут предложены американскому читателю.
Поэт предполагает пробыть в Америке три месяца. Своей внешностью, манерой говорить С.А. Есенин очень располагает к себе. Среднего роста, пушисто-белокур, на вид хрупок.
Курьезно, что американская пресса величает С.А. Есенина украинским поэтом — это его-то — беляка — русака!
1922
ВЛАДИМИР ПОЗНЕР
СЕРГЕЙ ЕСЕНИН
Портрет из альбома В.С. Познера. 30 апреля 1923 е. Ксерокопия ИМЛИ.
Moscu 29. Ayez sc ha suici—
dado el conoddo Peter Serge
Essenin Ei Liberal, Madrid.
Есенина я встречал неоднократно, но лишь однажды мне привелось увидать его вблизи. Это было в его последнее путешествие по Европе, он приехал в Париж и остановился в Пасси, в особняке своей жены, Айседоры Дункан.
Я пришел к нему под вечер. Меня встретила одна из последовательниц Рэймонда Дункана, нс то гречанка, не то латышка, похожая на мужика, облаченного в наряд сестры милосердия.1 Испытующе посмотрев мне в глаза, она проводила меня в приемную. Есенин сидел за столом, бледный и, очевидно, навеселе. Перед ним, на краюшке стула, какой-то визитер-проситель, "в сущности, всегда чувствовавший влечение к идеалам коммунизма”.
Есенин — радушный, слишком радушный хозяин. От его гостеприимства делается не по себе. Впрочем, люди искренние с незнакомы-
• Москва 29. Вчера покончил жизнь самоубийством в Петербурге Сергей Есенин.
"Эль Либерал’’, Мадрид, (исп.)
237
Сергей Есенин
ми, всегда производят не совсем приятное впечатление. Конечно, это дело темперамента.
— Я вам с радостью помогу, — горячился Есенин. — Найди для него работу, — обратился он к сестре милосердия. — Вы понимаете, для талантливого человека я бы палец о палец не ударил, талант сам пробьется. Что же вы не курите?	с
Гость уныло исповедывался.
— Нет, что в России! Это все жиды. — Он с опаской посмотрел на нас. — Вы не думайте, я жидов очень люблю, мои лучшие друзья — жиды. Это же не обидно, что "жид". Папиросы все вышли? Пошлите за папиросами. Я дам деньги. Нет, у меня нет денег. Дайте вы, — обратился он к сестре милосердия.
— Хорошо, — ответила она, как отвечают детям, требующим луну, и продолжала сидеть на месте.
Из-за двери раздавалась приглушенная музыка.
— Скажите ей, чтобы она перестала. Она мне мешает. Весь день вот так.
— Хорошо, — тем же тоном.
Проситель угловато совал руку, прощаясь, Есенин отвел в сторону сестру:
— Дай мне сто франков. Я тебе говорю, чтоб ты мне дала! Слышишь? Ну, пятьдесят! Пожалуйста.
В прихожей шуршание кредиток и тихое: "Спасибо".
Есенин исчезает.
В дверях появляется Айседора Дункан. Она предлагает чаю, разливает его, потом говорит мне очень быстро, без всякой иронии:
— Скажите, все русские поэты пьют? — И как бы спохватившись. — Guand Serge ne boit pas, c‘est un ange! Un ange.
И с непередаваем2*светской улыбкой:
— Some more tea?
Потом:
— Позовите его. Где он? Наверху! Я боюсь пойти к нему. У него в чемодане браунинг, он грозился убить меня. 4
Есенин не возвращается. Зовем, кричим, бегаем, его все нет. На улице — полицейский, он никого не видел. Наконец, показывается Есенин. Он был на кухне.
С ним обращаются, как с ребенком. Кажется, что иначе и нельзя. У него такой нерешительный, неуверенный вид. Если его хорошенько встряхнуть, он развалится на составные части. Поистине русский человек. В то же время в нем много хитрецы. На главное, основное — безволие. Кажется, что из него вынут хребет. Вероятно, он сам сознает свою слабость, сознает, что с ним обращаются, как с ребенком, но привык к этому, может быть, поверил.
Когда Сергей не пьет, это — ангел! Ангел, (фр.) Еще чая? (англ.)
238
"...Борис Григорьев привез из Парижа и выставил в Нью-Йорке портрет поэта, чьи волосы были цвета спелой ржи, а душа под впечатлением визитов "скверного гостя" — черного человека."
"По словам Б. Григорьева — он писал С. Есенина по утрам, в течение семи сеансов. "Лицо поэта было бледно... глаза мутно голубели... после недавно завершенной пьяной ночи... ванная, принятая перед сеансом — мало освежила его!"
Д. Бурлюк
"Я написал Есенина хлебным и ржаным. Онуменя представлен как спелый колос над истомленным летним солнцем небом, в котором где-то заломила уже свои руки жуткая гроза. Волосы Есенина я написал цвета спелой соломы, такие у него на самом деле были... В Есенине я очень много видел от иконописи старорусской и так его писал. Но вместе с тем нашел я в Есенине нечто особое, ему одному свойственное, дерзость его некоторая, отмеченная мною в прожигающей слегка улыбке падшего ангела, что сгибала веки его голубых, васильковых глаз..."
Б. Григорьев
Б.Д. Григорьев. С. Есенин. Портрет 1923 г.
239
Сергей Есенин
Входит горничная. Есенин к ней:
— Baiser! —И чмокает губами в воздухе. Она досадливо и небрежно отталкивает его, совсем как ребенка.
Время тянется нестерпимо долго. Есенин громогласно провозглашает Рэймонда Дункана своим лучшим другом, самым гениальным человеком на свете. У гениального человека лицо янки и по-женски длинные немытые волосы. Разговоры о большевиках и о коммунистах, о жидах и об евреях: какой сумбур в голове Есенина!
Меня тянут за руку. Сестра милосердия шепчет мне:
— У ходите. Ему пора спать.
Бедное дитя!
Свидание это ничем само по себе не замечательно, но, вероятно, подобное существование наложило отпечаток на Есенина. Ему суждено было пройти еще сквозь много испытаний, но и тогда даже он производил впечатление не человека, но жалкого человеческого подобия.
Когда поэты рано умирают, в их стихах принято искать предсказания их преждевременной кончины. Несмотря на всю условность и сомнительность этого обычая, он содержит в себе много верного. Надо только признать, что стихи — ничто иное, как вид пророчества. И тогда, быть может, поэзия Есенина поможет понять причины, приведшие Есенина в номер гостиницы "Англетер". Что же касается людей, любивших его стихи, то они не имеют права изумляться или негодовать при известии об его самоубийстве. Этим они оскорбляют память поэта, исполнившего свои пророчества, которым они посмели не поверить: поэт — не кукла и не комедиант, и Есенин, написавший предсмертное стихотворение кровью, только осуществил всем известную метафору.
Январь 1926
Поцелуй! (фр.)
РОДИОН БЕРЕЗОВ
С. ЕСЕНИН
Р.М. Аку.чьшин (Р. Пере им). Фото 1920-х гг ИМЛИ.
Он вернулся в Москву в конце лета 1923 года.1
— Слышали? Есенин приехал из-за границы, — передавалась от одноголица к другому новость, как что-то весьма значительное, что должно повлиять на ход жизни.
— Разве?.. Интересно бы взглянуть на него. Вероятно изменился.
— Уверен, что измениться на Есенине мог только костюм, а его существо на веки вечные останется незыблемым.
Так утверждало большинство. Так говорили русские люди, любившие Есенина и прощавшие ему очень многое.
— Ну, что ж, что он выпивает? Кто ж из русских нс пьет? Ну, что ж, что иногда он шумит? Раз шумит, значит, свой человек. Благообразные тихони, зачастую, куда опаснее шумоватых, у которых душа нараспашку. А что касаётся его взаимоотношений с женщинами, то в этих делах Бог ему судья. Женщины — они тоже нс промахи. Иная.
241
С, Есенин 
не успеешь оглянуться, окрутит тебя в два счета. Самое главное в Есенине — это то, что он русский до мозга костей. Есенин не предаст, не обманет, не объегорит, не воспользуется чужой бедой; он поделится последним с нуждающимся товарищем, он, не задумываясь, кинется в огонь и воду, чтобы спасти погибающего. А какие пишет стихи! В своем творчестве он находит такие слова, которые любую живую душу берут в полон. Его стихи — это русская душа, поющая и стонущая, Щирокая и забубенная, самоотверженная и готовая к любым превратностям судьбы.
Есенина любили, Есениным интересовались. По нем скучали, когда он был в отъезде, а вот теперь, когда он вернулся, многие воспрянули душой: "Слава Богу, он цел и невредим, ни Европа, ни Америка не обкорнали его русских (с широким размахом) крыльев. Ах, как хочется на него взглянуть!"
И как только появились афиши о литературном вечере с участием Сергея Есенина, кассу обступили тысячи желающих.
Маленькое "Стойло Пегаса" теперь было всегда переполнено, и у входной двери пришлось поставить привратника, который, скрепя сердце, должен был останавливать многих, желавших проникнуть в заветный уголок:
— Ни столов, ни стульев, ни стоять, ни сидеть нет никакой возможности! Сами видите... Погуляйте по тротуару... Через часик, может, полегче будет.
...Осень 1923 года. Я недавно приехал из Самары и выдержал все экзамены в Литературно-художественный институт имени Валерия Брюсова. Какое это интересное учебное заведение! Многие студенты других вузов завидуют нам. У нас не чувствуется казенщины. Профессора и мы — это одна дружная семья. Если почему-либо срывается лекция, сейчас же в большой аудитории начинаются выступления. Ведь все мы что-нибудь пишем. Студенты других институтов рвутся на наши стихотворные турниры. Некоторые из нас уже завоевали себе известность, правда, пока лишь в масштабе института, но все им пророчат славу. Часто на студенческих выступлениях присутствует старенький, беззубый, но бесконечно милый профессор Рачинский. Здесь же пропагандирует свой напевный стих поэт Рукавишников.
В числе студентов института — и Елена В.2. Я знакомлюсь с нею в первые же дни. Она дает мне записки-пропуска в театр Мейерхольда, написанные рукою Зинаиды Райх.
Кто из москвичей знает о Есенине больше, чем Елена В.? Ведь она встречалась с ним еще в 1918 году в гостинице "Националь", а совсем недавно получила из Нью-Йорка не одно письмо с подробными сообщениями о Есенине.
— Я Вас познакомлю с ним, — обещает она.
Со мной дружит второкурсник, поэт Наседкин. Он учился вместе с Есениным в университете Шанявского в 1916 году.3 Вместе они путешествовали по Туркестану. Наседкин тоже обещает познакомить меня с Есениным. Я люблю народные песни. Когда, гуляя по двору
242
Родион Березов
института, я запеваю: "Уж да ты, калинушка, ты, малинушка", ко мне подходит Наседкин и подпевает вторым голосом. Люди, никогда не жившие в деревне, считают нас чудаками и в насмешку подают копеечку. как слепцам.
— Давай, знаешь, кому споем? — говорит как-то мой друг.
— Кому?
— Есенину. Пойдем к нему сегодня в "Стойло Пегаса".
...Вечереет. Моросит дождь. Свистит ветер. Иду, как на трудный экзамен. Вот знакомая вывеска. Несколько раз за осень я проходил мимо нее. А там, в самом "Стойле", еще ни разу не удалось побывать. При входе налево — буфетная стойка, против двери эстрада, направо от двери — столики. По стенам картины Георгия Якулова. У меня колотится сердце.
Сергей Есенин в сером заграничном костюме за одним из столиков в кругу собутыльников о чем-то спорит. На эстраде играет джаз. Шумно разговаривают гости. Папиросный и сигаретный дым, как густой туман, окутывает все предметы.
Стою у двери. Наседкин кладет руку на плечо Есенина.
— Сергей, на минутку.
Они оба подходят ко мне.
— Познакомься: крестьянин от сохи.
— Не похож, — сомневается Есенин?
— Ты послушай, как он поет народные песни, тогда сразу поверишь.
— Поет? — вскрикивает Есенин и, подбежав к эстраде, властно, по-хозяйски останавливает музыкантов.
— Сейчас будут исполняться русские народные песни!
Мы с Наседкиным входим на эстраду и становимся у края, впереди музыкантов. На мне овчинный полушубок нараспашку, самотканные полосатые штаны и сапоги с высокими голенищами. Ко всему этому так нейдут большие круглые очки в роговой оправе.
От волнения колени трясутся. Я запеваю: "Уж да ты, калинушка, ты, малинушка". Голос, дрожащий вначале, быстро крепнет. Перед нашими взорами — русские равнины, реки, моря, березки, зеленые луга и шумные леса. С нами — русский народ, его страдания и радости, его отчаяния и надежды, его честное сердце и широкая натура.
Песня заслонила пьяные физиономии завсегдатаев кафе, табачный дым, стойку с бутылками.
На побывочку, на не долгую, Ко жене молодой, к отцу с матерью.
Песня спета.
— Браво! Бис! — шумит аплодирующая публика.
Есенин подходит к эстраде, крепко жмет мне руку, потом наклоняет мою голову и осыпает ее поцелуями:
243
С. Есенин 
— Теперь верю» что Вы крестьянин... Не крестьянин не может так петь.
Он подносит мне и Наседкину по бокалу золотистого вина.
— Пойте, пойте... Вы сами не представляете, как это хорошо.
Много мы перепели песен в этот вечер. Много выпили "Рислинга".
Голова приятно кружится, а на сердце так хорошо: я сижу рядом с Есениным, я горжусь тем. что и он, и я, и Наседкин — крестьяне.
Мы, крестьяне, по мироощущению богаче, чем многие здесь собравшиеся, — думаю я. — Мы можем понять душу любого человека. Но тот кому чужда деревенская стихия, может судить обо всем только со своей колокольни городской культуры, которая неспособна раскрыть и понять все многообразие жизни.
— Мы будем встречаться часто! И всегда будем петь! — говорит нам на прощанье Есенин.
Но не только Есенин был кумиром молодежи в те годы. Немало было поклонников и у Маяковского.
В комсомольской организации нашего институт^, которой руководил Джек Алтаузен, кто-то подал мысль позвать обоих поэтов.
Приглашая Есенина, ему не сказали, что в институте будет Маяковский, а от Маяковского утаили желание студентов видеть на вечере и Есенина. Боялись, что если они будут заранее осведомлены о программе литературных выступлений, то могут оба отказаться, а, встретившись неожиданно в присутствии студентов; постесняются капризничать и, скрепя сердце, будут терпеть друг друга.
...Уютная, такая не казенная, аудитория дома на Поварской, 52, описанного Толстым в романе "Война и мир", как дом Ростовых, заполнена студентами.4 На месте кафедры устроен небольшой помост.
Маяковский пришел за полчаса до назначенного времени (он был на этот счет весьма аккуратным и, дав обещание придти, никогда не подводил аудиторию).
До начала вечера его привели в кабинет директора института, Валерия Брюсова, Есенин запоздал. Это дало повод к замечаниям, что, побывав в Америке, он не перенял американской пунктуальности.
Но вот, наконец, он появился в дверях, держа в руках шляпу. Раздались дружные приветственные аплодисменты. Через несколько минут в зал вошел в сопровождении Брюсова Маяковский. И снова зал разразился аплодисментами. Есенина это передернуло (он был слегка подвыпивши). В его взгляде, в гримасах и во всей фигуре чувствовалось презрение не лично к Маяковскому, а к поэзии Маяковского (хмель делал Есенина заносчивым и нетерпимым к своим противникам).
Брюсов занял место в первом ряду. Плотный и самоуверенно-нахальный студент Фридман был конферансье. Сначала он дал слово Есенину, который стоял на эстраде слева, у самого окна. Он был в том
244
Родион Березов
же сером американском костюме, в котором я увидел его в "Стойле Пегаса".
— Рубашка шелковая, галстук заграничный, — шептали студентки.
Здесь будет уместно сказать, что Есенин всегда был одет безукоризненно, с иголочки и по моде. Сколько бы он ни пил, он никогда не допивался до бесчувствия. Поэтому его одежда нисколько не страдала от попоек и всегда была свежей, незапачканной, выутюженной. Рубашки он носил только шелковые, галстуки и ботинки самые модные. И за этот аристократизм в одежде многие прощали Есенину его нетвердую, но отнюдь не ковыляющую походку, когда он бывал навеселе.
Итак, первым начал читать Есенин:
Заметался пожар голубой, Позабылись родимые дали. - В первый раз я запел про любовь, В первый раз отрекаюсь скандалить.
— Чудно... Прекрасно, — шевелили губами слушатели. Каждое слово поэта проникало в глубину сердца и заставляло его трепетать по-особенному.
Есенин читал выразительно, не проглатывая ни одного слова. Ритм стиха он выделял покачиванием кудрявой головы, слегка выкрикивая концы строк. После первого стихотворения в зале стало твориться что-то невообразимое. У каждого было желание — ринуться на помост и задушить в объятьях поэта.
Маяковский, сидевший в первом ряду справа, оглянулся на аудиторию и еле заметно улыбнулся.
Хитрый конферансье Фридман сделал странный ход: не дав возможности Есенину прочитать сразу же второе стихотворение, он объявил:
— Владимир Владимирович Маяковский!
Аплодисменты, — шумные, продолжительные. Есенин смущен. На его лице написано: "Он еще не читал, а вы его приветствуете не менее усердно, чем меня после прочтения". *
Есенин остается на том же месте, к его услугам мягкое кресло. Маяковский поднимается на помост. Начинается гвалт: каждый заказывает поэту, что он должен прочитать. На лице Маяковского — довольство. "Меня знают,— вероятно думает он, — вон сколько поступило заказов и на "Наш марш", и на "Облако в штанах", и на "Необычайное приключение", и на "Левый марш". Что-то Есенину никто не сделал ни одного заказа".
Он начинает с "Левого марша".
245
С. Есенин
Разворачивайтесь в марше!
Словесной не место кляузе.
Тише, ораторы!
Ваше слово, товарищ маузер.
Довольно жить законом, Данным Адамом и Евой. Клячу истории загоним!
Почти вся аудитория вместе с поэтом повторяет:
Левой!	й
Левой!
Левой!
Есенин корчится. Его губы что-то шепчут. На лице гримаса. Когда Маяковский кончает марш, стекла окон дрожат от бури аплодисментов. Но не успевает утихнуть этот восторг, как Фридман снова объявляет:
— Сергей Александрович Есенин!
Поэт полупрезрительно глядит на аудиторию, спрашивая себя:
— Стоит ли вам читать, если у вас нет вкуса, если вы нс можете решить, что для вас дороже — поток чувств из глубины души или словесная трескотня, которая бьет по ушам, как булыжник?
Но если вывели на одну площадку двух петухов, то они должны драться, позор падает на голову того, кто смалодушничает и ринется в бегство.
Я не знал, что любовь зараза, Я не знал, что любовь чума. Подошла и прищуренным глазом Хулигана свела с ума.
— Браво! — прерывает кто-то с заднего ряда. — Вот это поэзия, — шепчут студенты здесь и там, но большинство слушает, затаив дыхание, и, только когда замолкает поэт, начинают бушевать от восторга.
О, какой это необычайный вечер, таких вечеров нс помнит история русской литературы! Два часа состязаются поэты, нс зная, кто же из них дороже собравшимся здесь. Брюсов аплодирует одинаково обоим.
В моем отношении к Маяковскому до этого вечера была доля предубеждения. Но когда я услышал поэта, я нс мог нс аплодировать ему. Так читать, как читал Маяковский, могут только немногие. В его мощном баритоне, в его красивой богатырской фигуре — покоряющая призывное™ трибуна, который может увлечь за собой самых ярых противников и растопить лед самой закоренелой неприязни. Раздражительность и гримасы Есенина он парализует гордой осанкой, уверенностью, которая знает себе цену, выдержкой культурного человека. Никогда нс дающий спуску, умеющий уничтожить едкой репликой
246
Родион Березов
любого из своих оппонентов, на этом вечер он поразительно спокоен и только чуть заметная улыбка освещает его лицо. Но можно ли оставаться равнодушным, когда читает Есенин? Кто усидит бесчувственным чурбаном, слушая цыган в одном из подвальчиков Москвы, пропитанном винными парами и табачным дымом? Цыганская песня будоражит душу и, слушая ее, можешь натворить черт знает чего. Так же хватали за душу в этот незабываемый вечер и русские нутряные стихи Сергея Есенина.
Когда пьют смесь из разных напитков, то обалдевают до бесчувствия.
Слушатели в этот вечер были щедро напоены смесью из Есенина и Маяковского и под конец совсем обезумели. Это безумство выражалось в спорах, доходящих чуть не до драки в продолжение многих дней после выступления двух столпов Москвы и всей России.
♦ ♦ ♦
Мы часто встречались с Есениным в редакции журнала "Красная новь" на Кривоколенном переулке. Песни он мог слушать везде и всегда. Вот картинка: Есенин в черном котелке и модном демисезонном пальто "реглан", в лайковых перчатках, с тростью в левой руке, облокотившись на выступ книжного шкафа, слушает, а мы с Наседкиным поем:
День тоскую, ночь горюю, Грустно сердцу моему. Подойду я к тому дому, Где мой миленький живет, Постучу к нему в окошко, Скажу: выдь, мил, на часок. Что так долго не выходишь, Не утешишь горьких слез? Слезы катятся ручьями, Дай душе моей покой. В небе чисто, в небе ясно, В небе звездочки горят. Ты гори-гори колечко, Гори мое золото. Ты заной, заной, сердечко, Заной, мое ретиво.
Мотив песни протяжный, за сердце хватающий. Мы поем с чувством, с надрывом. Из всех комнат в эту, где работает очень милая и культурная машинистка Екатерина Евгеньевна Тарабукина, сбежались редакционные работники. Есенин грустит.
В редакцию заглядывает молодой поэт, студент Брюсовского института Иван Приблудный, Он знаком с Есениным и сторожит каждое
247
С. Есенин
его желание, чтобы немедленно услужить. Этот подхалим крайне неприятен даже со стороны. Морщится от него и Есенин. Что заставляет Приблудного увиваться возле Есенина на задних лапках? Ведь сам Приблудный талантлив и принят во все литературные салоны. Но этот беспринципный юноша-забулдыга любит выпить. Кроме того, ему приятно, когда его имя упоминается в связи с какой-нибудь сенсацией, в которой замешан Есенин.
— Сергей Александрович! — кричит Приблудный и фамильярно трясет руку Есенина, — куда направляетесь отсюда?
— Почему это вас интересует? — холодно спрашивает Есенин, шокированный такой бесцеремонностью.
— Хотел с вами пройтись.
— Нет, я пойду один.
Вернувшись домой, Есенин под впечатлением прослушанных в редакции песен, пишет стихотворение:
Гори, звезда моя, не падай, Роняй холодные лучи.5
Жил Есенин в это время в Брюсовском переулке в большом доме на восьмом этаже. Из окна комнаты открывался вид на Кремль. Комната принадлежала Гале Бениславской, которая стала женою Есенина по его возвращении из-за границы.6 Красоте этой женщины завидовали многие москвичи. Жгучая брюнетка, с густо сросшимися бровями и двумя косами почти до пят, стройная, с бархатистым голосом и большими печальными глазами, всегда одетая со вкусом — эта полька была нанавидима многими собутыльниками Есенина за то, что всеми мерами боролась с их растлевающим влиянием на поэта.
Период сожительства Есенина с Бениславской — самый трезвый и самый благоприятный в творческом отношении. Никогда Есенин не писал так много, как в это время. А творил он всегда только в трезвом виде. Галя создала ему уют в квартире. Она знала признаки приближающегося прилива вдохновения своего друга и спешила в этот момент куда-нибудь удалиться, потому что Есенин не мог работать, когда был не один.
Когда же, несмотря на все меры предосторожности со стороны Гали, ее друг попадал в компанию пропойц, она ласкою и тихим уговором старалась увести его домой.
— С кем ты связался? — укоряли его "друзья". Неужели тебе мало хороших русских женщин?
— Не смейте так говорить о Гале, или сейчас же всем проломаю башки, — грозил оскорбленный за свою подругу Есенин. — Среди женщин это — добрый гений, каких мало на свете.
В своей комнате Галя не разрешала устраивать никаких попоек. Таких, как Иван Приблудный, она не пускала на порог.
Однажды в воскресенье я и Елена В. пришли к Есенину. Моя спутница хотела узнать о бывшем своем муже, эсере Левине.
248
Родион Березов
Я был очарован комнатой на восьмом этаже. Приятные светлые обои. Ничего кричащего на стенах, кроме изящных застекленных гравюр. На письменном столе, у окна, порядок. На обеденном, посреди комнаты, — темная скатерть. Ваза с фруктами. У одной из стен — кушетка с красивыми подушками. У другой — кровать, застеленная шелковым самаркандским покрывалом. На полу ковер. Нигде — ни окурка, ни соринки. Гали нет дома. Воскресенье — любимый день Есенина. В воскресенье он творит. Галя не хочет ему мешать и с утра уезжает за город. Она ходит одна по полям и рощам и думает о том, что в эти минуты из-под его пера выливаются на бумагу проникновенные строки.
Мы сидим у обеденного стола. Есенин рассказывает нам о своей поездке в Америку, о мучительной тоске, пережитой за океаном, о слезах, пролитых им, когда очутился на родной земле и увидел покорные всем ветрам стройные березки.
Вот он поднялся со стула, идет в коридор и кого-то разыскивает. Через несколько минут мы слышим шепот:
— Груша, сходите за цветами.7 Купите самых красивых.
Вернувшись в комнату, он глядится в настенное зеркало, поправляя галстук, потом подходит к письменному столу и открывает крышку чернильницы, чтобы набрать чернил в вечное перо.
Я слышал от Наседкина, что когда к сердцу Есенина подкатывает волна вдохновения, он одевается по праздничному, как для обедни, и ставит на письменный стол цветы.
Творчество для Есенина — священнодействие. Мы спешим уйти, ничего не узнав о Левине.
— Куда же вы? — говорит он рассеянно.
Все это существо уже захвачено стихией творчества. Навстречу нам идет Груша с цветами. А в это время Галя Бениславская одиноко бродит за городом и молится небу, цветам, голубым озерам и рощам за раба Божия Сергея и за его вдохновенное творчество.
При редакции журнала "Красная новь" в 1924 г. Воронским была организована литературная группа "Перевал". Название группы придумывалось в течение целого вечера. Было предложено множество хороших слов, но все они по тем или иным причинам отвергались. Против "Перевала" тоже многие возражали, но на этом названии остановились в конце концов потому, что нужно же было как-нибудь назвать новую группу, основная задача которой состояла в том, чтобы в литературе показывать не штампованного, а живого человека. В группу вошли: Иван Катаев, Н. Зарудин, П. Слутов, Акулыпин, П. Павленко, П. Дружинин, В. Наседкин, Артем Веселый, Б. Ковынев, Н. Тарусский, Заводовский, Эркин, Валерия Герасимова, Марина Яхонтова, Елена Сергеева, Ясный, Голодный, Алтаузен, Светлов, А. Лежнев и Д. Горбов. Иконой "Перевала" — был Михаил Пришвин. Он
249
С. Есенин значился в списке, давал свои рассказы для перевальских альманахов, но никогда не присутствовал ни на одном собрании.
У новой группы будет много друзей, — сказал Воронский и назвал такие имена, как Федин, Пильняк, Дынник, Клычков, Сейфуллина и Есенин.
Всех особенно обрадовала последняя фамилия. Вскоре состоялось открытие клуба перевальцев в подвальном помещении государственного издательства, против гостиницы "Савой". На открытии кроме членов новой группы, присутствовала почти вся литературная Москва, в том числе, конечно, и Сергей Есенин.
Вина, додки, пива и всяких наливок было выпито море. Некоторые из молодежи вели себя так непристойно, что клуб, открытый вечером! к утру был закрыт навсегда.
— Сами виноваты, — говорил на очередном собрании в редакции "Красной нови" Воронский, — не умеете культурно держаться в обществе, вот теперь и будете собираться здесь, а не в клубе.
Перевальцы приуныли и стали бичевать самих себя. Чтобы утешить опечаленных, Воронский сказал, что в следующий раз приведет на собрание Есенина.
Все ждали с большим нетерпением этого дня. На собрание пришли не только перевальцы, но и члены их семей, друзья и знакомые. В небольшом кабинете редактора негде было упасть зернышку. Есенин читал новую поэму "Анна Снегина".8 Как всегда бывает, после прочтения поэмы никто не решался взять слово первым. Но вот выскочил семнадцатилетний Джек Алтаузен и начал с апломбом утверждать, что новая поэма Есенина — шаг назад, что язык поэмы беден, рифмы не блестящи, идея не ясна. Все почувствовали неловкость. Есенин зарделся от возмущения.
— Меня бы удивило, если б все это было сказано знатоком русского языка или талантливым человеком. Но кто меня критикует? Молокосос Джек, не знающий русского языка, не обладающий хотя маленькой искоркой таланта!
Поэма получила высокую оценку всех, кто выступал после Алта-узена9, но Есенин не мог успокоиться до конца вечера. А узнав, что Алтаузен — перевалец, спросил у Веронского:
— Зачем вы принимали в новую группу всякой дряни?
Изредка Есенин навещал свою родную деревню Константиново, расположенную на берегу Оки, в двадцати километрах от Рязани. Широкая пойма реки, делающей в этом месте крутую излучину, простор лугов, голубые озера, темнеющий в отдалении бор, стога сена, напоминающие древние кочевья, — вся эта красота заставляла поэта подолгу простаивать на берегу. До утра звучали песни на деревенской улице, далеко разносясь по окрестностям.
250
Родион Березов
Ой, ты, Русь моя, родина кроткая, Лишь к тебе я любовь берегу, —
мог без конца повторять поэт. Но все реже и реже выпускал его город из своих липких щупальцев на просторы лугов, отравляя ядом алкоголя, славы, сплетен, интриги зависти. И если поэту удавалось вырываться из этого удушья, то ему и в деревне сопутствовало нездоровое желание показать свою удаль.
Поздней весной 1925 года в Константиново поехал Сергей Есенин, Галя Бениславская и друг Сергея, поэт Наседкин, ухаживавший за Катей, старшей сестрой Есенина, хрупкой блондинкой, начавшей курить в четырнадцатилетием возрасте.
В Москве она вела нездоровый образ жизни, ходила по редакциям получать гонорары за брата, принимала участие во многих вечеринках, на которые приглашался поэт, поздно ложилась, поздно вставала. Богема засосала эту девушку. Ученье нс шло ей на ум. Брат нередко говорил ей:
— Снимайся с моего иждивения... Выходи замуж.
— Опоздал давать советы, Сергей Александрович, — вызывающе отвечала брату шестнадцатилетняя девушка, которой уже сделал предложение Наседкин.
Младшая сестра Шура еще не так была отравлена столицей, как старшая. Есенин любил Шуру и посвятил ей несколькостихотворений.10
В Константинове собрались все вместе. У родителей Есенина незадолго до этого был отстроен новый деревянный дом против старинной церкви. В садике за двором была слегка покосившаяся баня, которую любил поэт: в ней было написано много стихотворений.
Никогда в прежние годы по приезде Есенина в деревню в доме его родителей не собиралось столько друзей детства, как в этот год. Каждый день приходили то Петр, то Иван, то Тимофей, то Ермолай.
— Сережа, здорово! — застенчиво произносили они, протягивая руку своему сверстнику, теперь известному поэту.
— Здорово, Ермоша, давай поцелуемся.
— Помнишь, Сережа, рыбалку на озерах? Вытянули мы с тобой бредень, а там видимо-невидимо золотых карасей?
— Как же возможно это забыть?..
— А ночное? А печеную картошку? — спрашивал Тимофей.
— Все помню, братцы... Вот, что было на банкетах в Нью-Йорке, забыл, а наше родное помню, как будто это было вчера.
По случаю радостных встреч с деревенскими сверстниками на стол в окружении всяких закусок ставилась четверть русской горькой. А как только по вечерней заре разливалась хоровая песня друзей, к дому, где вино лилось рекой, многие бежали поглазеть из соседних селений — Федякина и Кузьминского.
— Отец, доставай еще четверть! Надо всех угостить, — просил тароватый сын.
251
С. Есенин ____________________________________________________
— Сколько денег у человека, — удивлялись деревенские жители, толпившиеся возле окон, — неужто за стишки платят такую уймищу?
— Эх, для чего мы в земле ковыряемся? Водить пером по бумаге куда как доходнее.
— Если на плечах голова, а не чурбан!
На следующий день повторялось то же самое. На третий и на четвертый — снова попойки.
Галя пыталась урезонить своего друга.
— Ты нс понимаешь, как дороги для меня эти люди... Может быть, благодаря им я стал поэтом, — укорял Галю Есенин. Но когда человек пьет изо дня в день, то кто бы он ни был по своему положению, начинает утомлять родителей, жену, сестер, всех трезвых родственников и приятелей.
Галя понимала поэта и все же тяготилась бесконечным пиром. Она пыталась урезонить друга, но на этот раз он не поддавался ее уговорам.
— Мне кажется, что тебя еще ни одна женщина не держала под башмаком... Не попадешь ты под башмак и этой польки, — ехидничал Наседкин.
— Я? Под башмак? Ни за что! Поедем в Москву!
— Поедем.
— Галька, собирайся в Москву!
— Мне тут хорошо.
— Ах, так? Ну, и черт с тобой!
И Есенин вместе с Наседкиным уехал из Константинова, оставив там сестру и Галю Бениславскую.
Дорогой Наседкин убедил Есенина порвать с полькой.11
По приезде в Москву Есенин забрал чемоданы из комнаты Гали и временно переселился к Наседкину, который жил в меблированных комнатах Романова на углу М. Бронной и Тверского бульвара. Единственное окно в узкой, длинной комнате Наседкина в первом этаже выходило во двор, обнесенный высокой каменной стеной. В комнату никогда не заглядывало солнце и даже короткое пребывание в ней наводило на человека тоску. Меблировка комнаты была убогой: стол, кровать, два стула и диван с выскочившими пружинами. Вот этот-то диван и был предоставлен в распоряжение известного поэта. Наседкин был уверен, что Есенину ничего нс стоит получить ордер от Моссовета на хорошую квартиру. Но шли дни за днями, а комнаты для поэта не оказывалось. Приходя в темный номер Наседкина, Есенин чувствовал себя крайне смущенным: так чувствует себя каждый совстливый человек, которого приютили на один день, а он живет уже несколько дней. Есенина мучило раскаяние за бегство от Гали. Он уже знал, что она вернулась из Константинова и ничего не предпринимает, чтобы объясниться с беглецом.
Тогда он сам пошел к ней. У него были самые хорошие намерения. Припомнив давнее и недавнее прошлое, он пришел к выводу, что из
252
Родион Березов
всех женщин, с которыми он вступал в интимные отношения, Галя была самой чуткой, самой внимательной и бескорыстной.
— Она для меня — ангел-хранитель, и без нее я погибну... Попрошу прощения и отныне не буду прислушиваться к нашептыванию друзей.
Он пришел к Гале совершенно трезвым. Постучался в дверь.
— Войдите.
Он открыл дверь и остановился у порога. Она не подошла к нему. Только зарделась. Так они стояли молча несколько минут.
— Прости, — прошептал поэт.
— Вон! — крикнула она и указала на дверь.
Как ужаленный, он бросился прочь. Она слышала как стучали его шаги по лестнице. Он бежал, задыхаясь от обиды: еще никто за всю жизнь не уязвил его гордости так, как уязвила она.
Может быть, только несколько мгновений она чувствовала себя удовлетворенной. Но туман мстительного чувства рассеялся очень быстро, и сердцем овладело раскаяние.
— Что я наделала? Что я наделала? — закричала она, бросаясь в погоню.
— Сергей — Сережа... Сереженька! — Вернись! — кричала она, сбегая по лестнице с восьмого этажа. Эхо ее голоса гудело в лифтовом пролете. Любопытные жильцы дома выходили в коридоры и удивленно спрашивали:
— Что это за вопли?
Она выбежала во двор, а потом на улицу, но поэт как будто канул в воду. Потрясенная, с истерзанной душой она вернулась к себе в комнату.12
Ни он, ни она после этого уже не возобновляли попыток к примирению.
Вернувшись в комнату Наседкина, похожую на гроб, Есенин попросил водки. А тут, кстати, пришел собутыльник поэта Сахаров, тучный блондин с заплывшими глазами, бывший когда-то хозяином издательства, а теперь вращающийся в литературных сферах с надеждой на бесплатную выпивку. Он был в большой дружбе с поэтом. Есенин посвятил Сахарову большое стихотворение 1925 года ’’Русь советская”.
— Мне крикнуть ’’вон", — стучал пьяный Есенин кулаком по столу, — погоди же!..
Наседкин и Сахаров старались всячески утешить обиженного.
♦ ♦ ♦
Орешин, Клычков и Наседкин принимали меры, чтобы поэт скорее получил комнату. Но Моссовет не трогала слава поэта: жилой площади для него в Москве не находилось?3 Наседкин, с радостью приютивший Есенина, под конец стал тяготиться его присутствием.
В течение трех недель я каждый день заходил к Наседкину и всегда встречал там Есенина. Он был неизменно трезв, подавлен, молчалив, застенчив. Это был совсем не тот человек, которого я впервые увидел
253
С, Есенин
в ’’Стойле Пегаса”, а потом на литературном вечере в Брюсовском институте. Он чувствовал себя неприкаянным, лишним, раскаяние терзало его душу.
Как-то я попросил у него с надписью книжечку стихов в издании ’’Огонька”. Он сказал:
— Экой пустяк не стоит и надписывать. Вот скоро в Госиздате выйдет два больших тома моих стихов. С радостью преподнесу вам за ваши песни.
Но увы! Сочинения С. Есенина в четырех томах, с березками на обложке и в траурной рамке вышли после смерти поэта.
В номере иногда читали новые стихи. Охотнее всех делал это Орешин и Наседкин. Есенина просили много раз, но всегда безрезультатно.
В разговорах о литературе касались ’’творчества” Д. Бедного, но всегда отзывались о нем с презрением.14 Есенин в этих разговорах принимал участие только как слушатель. Остроумнее всех был окающий С, Клычков. Его песню, вставленную в роман "Сахарный неьгец", мы пели с Наседкиным. Бывший книгоиздатель Сахаров, которому Есенин посвятил "Русь советскую”, полный добродушный блондин, любивший выпить, был в дружеских отношениях с Софией Андреевной Толстой, которая жила с матерью в прекрасной квартире из четырех комнат. Сахаров познакомил Есенина с внучкой Лива Толстого. Вскоре после знакомства состоялась женитьба поэта на Толстой. На свадебном пиру присутствовали только две женщины: невеста и ее мать. Остальные гости были собутыльники Есенина.15
Очнувшись утром на новой квартире и оглядев роскошь спальни, Есенин понял, что допустил непростительную ошибку. Новая жена, несмотря на то, что ее дедушка был гениальным писателем, не пробудила в сердце поэта не только любви, но даже и простой человеческой симпатии.16 Он не знал, о чем с ней говорить. Чтобы заглушить угрызения совести за содеянное, он больше, чем когда бы то ни было, прибегал к алкоголю.
...Поэт заболел белой горячкой и был помещен в психиатрическую больницу профессора Ганнушкина.
Софья Андреевна навещала его в больнице в те часы, когда он приходил в себя. Подолгу просиживала она в ожидании, когда он скажет ей хоть одно слово.
Но поэт упорно молчал. С заплаканными глазами возвращалась жена домой, без конца спрашивала себя:
— За что он так ненавидит меня?
О последних днях жизни Есенина и о его смерти писалось и печаталось много. Не стану повторять общеизвестного.
254
Родион Березов
Утром в день получения известия о гибели Есенина я пошел в "Красную новь". Моя личная жизнь в это время была так переполнена несчастиями, что выходом из них могла быть только смерть. Я думал: "почему умер он, а не я?" Когда я пришел в редакцию, все служащие (машинистка, секретарь, бухгалтер, уборщица) были с заплаканными глазами.
— Господи, ну почему покончил самоубийством Есенин, а не Березов? — спросила Евгения Владимировна Муратова (секретарь редакции).
— Ваше желание скоро исполнится, — сказал я глухим голосом. Ноги подкосились, я упал. Когда пришел в сознание, Муратова со слезами на глазах стала умолять:
— Простите, ради Бога... Сама не знаю, как вырвались глупые слова.
Газеты всех городов поместили сообщения о смерти поэта. Была создана комиссия по похоронам. Гроб перевезли в Москву и установили в Доме печати. На траурном полотнище, протянутом над оградой дома, Есенин назывался гениальным русским поэтом. Вся Москва шла с последним приветом к тому, кто, может быть, иногда нарушал ее спокойствие, но был дорог для нее как блудный сын, одаренный огромным талантом. Убитая горем мать не отходила от гроба. Все время у изголовья в ногах покойного стоял почетный караул из писателей, художников, артистов, друзей и почитателей поэта.
В день похорон стояла оттепель: все ложбины были залиты водой. Гроб поднесли к памятнику Пушкина. Тут были речи друзей. От памятника похоронная процессия двинулась к Никитским воротам и дальше по улице Герцена, Кудринской площади, к Красной Пресне. Огромное скопление народа останавливало трамвайное и автобусное движение. Могила была вырыта на Ваганьковском кладбище. К могиле пришли все близкие женщины Есенина: Изряднова,17 Райх, Бенис-лавская,18 Вольпин,19 Толстая. Когда застучала земля о гробовую крышку, раздался вопль:
— Прощай, моя песня, сказка моей жизни!
Это рыдала Райх. Ревнивый муж, в продолжение семи лет боявшийся, что любимая женщина снова вернется к Есенину, теперь был спокоен: пусть она называет его как угодно, он не встанет из могилы.
Хорошие стихи памяти друга прочитал Орешиф. Читались и другие посвящения преждевременно ушедшему из жизни. Говорились речи. Было оглашено телеграфное соболезнование России, родителям и друзьям, присланное из-за океана Изадорой Дункан.
Через* несколько дней в Художественном театре состоялся вечер памяти поэта. Во всех газетах и журналах печатались воспоминания настоящих друзей и "друзей" (в кавычках). Ведь теперь этих последних никто не мог уличить: тот, кого они называли другом, лежал в могиле. Госиздат выпустил четырехтомник Есенина. На обложке в черной рамке зеленели ажурные березки. Издание было раскуплено в несколько дней и вскоре вышло второе. Но не прошло и года после смерти Есенина, как в "Известиях" появилась злая статья Бухарина
255
С, Есенин__________________________________________________
’’Развенчайте хулиганство”, в которой Есенин назывался родоначальником разнузданности в среде советской молодежи.
За первой статьей последовала вторая того же автора. Называлась она ’’Злые заметки”. И в ней Есенин поминался недобрым словом.20 После этого издание стихов Есенина прекращается, а спрос на Есенина растет изо дня в день. Наконец, в конце 1929 года издательство ’’Федерация” выпускает небольшой сборник, из которого по предписанию Главлита удаляется ножницами портрет поэта. Кроме этого сборника, было выпущено еще три: в издательстве МТП, в издательстве ’’Художественная литература” и в издательстве ’’Советский писатель” в серии ’’Библиотечка поэта". Все эти издания печатались-небольшим тиражом и раскупались в день появления на книжных прилавках. Через год после смерти Есенина на его могиле застрелилась Галя Бениславская. Она знала 6 своем друге больше, чем его собутыльники, но не обмолвилась ни одним словом воспоминаний.21
В 1937 году НКВД арестовывает Наседкина и Катю, а их маленьких детей помещают в детский дом, где собраны зараженные всеми пороками беспризорные. Несколько позже арестовывается сын Юрий и высылается в концентрационный лагерь. Сестра Шура заболевает туберкулезом. Дочь Таня выходит замуж за сына члена ВЦИК, но ее муж вскоре после женитьбы арестовывается. После ареста Мейерхольда НКВД подсылает убийцу в его квартиру. Убийцы нападают на Райх и наносят ей 12 ножевых ран. Через несколько часов она умирает.22
Весной 1940 г. артисту Яхонтову разрешают провести два литературных вечера, посвященных творчеству Есенина — первый вечер в большой аудитории Политехнического музея и второй — в Бетховенском зале Большого театра. Билеты на оба вечера расхватываются в несколько часов.
Советское правительство в это время готовится к десятилетнему юбилею со дня смерти Маяковского. Боясь, что Есенин отвлечет публику от Маяковского, правительство запрещает есенинский вечер в Бетховенском зале и все вечера, посвященные любимому массами поэту, на будущее время.
<Январь—февраль 1949>
КОММЕНТАРИИ
Комментарии
Принятые сокращения
ГЛМ — Государственный литературный музей (отдел рукописей).
И МЛ И — Отдел рукописей Института мировой литературы им.
А.М. Горького РАН.	t
РГАЛИ — Российский государственный архив литературы и искусства (бывший ЦГАЛИ).
Дон-Аминадо. — Дон-Аминадо. Поезд на третьем пути. Нью-Йорк. 1954.
Ковалевский — Ковалевский П.Е. Зарубежная Россия. История и культурно-просветительская работа русского зарубежья за полвека (1920—1970). Париж. 1971.
Маковский — Маковский С. На Парнасе ’’Серебряного века”. Нью-Йорк. 1955.
Питтсбург — Русская литература в эмиграции. Питтсбург. 1972.
Русский Берлин — Флейшман Л., Хьюз Р., Раевская-Хьюз О. Русский Берлин. 1921—1923. Париж. 1983.
Седых — Седых А. Далекие, близкие. Нью-Йорк. 1962.
Степун — Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. В 2-х тт. Нью-Йорк. 1955.
Струве — Струве Г. Русская литература в изгнании. Нью-Йорк. 1956.
Терапиано — Терапиано Ю. Встречи. Нью-Йорк. 1953.
Тексты С.А. Есенина цитируются по изданию: Есенин С.А. Собр. соч. В 6-ти тт. М., Худ. лит. 1977—1980 с указанием тома и страниц.
Воспоминания о Есенине, кроме специально оговоренных случаев — по изданию: С.А. Есенин в воспоминаниях современников. В 2-х тт. Худ. лит., М., 1986 с сокращенным указанием названия: "Воспоминания”, тома и страниц.
Хроника, 1,2 — Белоусов В. Сергей Есенин. Литературная хроника. М., ч. 1, 1969, ч. 2, 1970.
258
Комментарии
Настоящее издание — первое книжное собрание материалов русского зарубежья о Есенине. В значительной своей части оно включает новые неизвестные советскому читателю воспоминания, эссе, очерки, рецензии, статьи о Есенине, опубликованные на страницах русских эмигрантских газет, журналов и книг в разные годы в различных регионах русского рассеянья.
Вместе с увидевшими свет в нашей стране работами русского зарубежья о Есенине Ю. Анненкова, Ив. Бунина, Д. Бурлюка, Р. Гуля, Г. Иванова, А. Кусикова, И. Одоевцевой, М. Осоргина, А. Ремизова, М. Свирской, Д. Святополк-Мирского, Скитальца, А. Солженицына, В. Ходасевича, М. Цветаевой и др., впервые опубликованные в сборнике материалы составляют часть богатого фонда русской зарубежной есенинианы. Сделаны лишь первые шаги систематического изучения и широкого возвращения ее в отечественную культуру и науку. В преспективе необходим научный учет, анализ, комментирование этих материалов и составление полной библиографии.
Этот сборник — опыт работы по теме "Есенин и русское зарубежье", отнюдь не претендующий ни на отбор всех наиболее значительных публикаций, который может быть сделан лишь при полном обследовании литературы русского зарубежья, ни на расшифровку всех имен, упоминаемых в тексте, ни на полное их комментирование. Цель издания — представить самым широким кругам читателей, любителям поэзии Есенина, наиболее значительные из выявленных со-
Работы Ю. Анненкова, И. Одоевцевой, А. Ремизова, В. Ходасевича, М. Цветаевой вошли в книги: Анненков Ю. Дневник моих встреч. Цикл трагедий. В 2-х тт. М., 199Г, Одоевцева И. На берегах Сены. М., 1989; Ремизов А. Огонь вещей. М., 1989; Ремизов А. В розовом блеске. Автобиографическое повествование. М., 1990; Ходасевич В. Некрополь. Воспоминания. М., 1991; Цветаева М. Сочинения. В 2-х тт. Т.2. Проза; Письма. М., 1988 и др.
Материалы М. Осоргина "Отговорила роща золотая..." (Памяти Сергея Есенина), Д. Бурлюка "Поэт С. А. Есенин и А. Дункан”, опубл, в сб. "О Есенине. Стихи и проза писателей-современников поэта”. М., 1990. Статья Д. Святополк-Мирского "Есенин” вошла во 2 т. антологии "Литература русского зарубежья". М., 1991. Работы В. Ходасевича "Есенин" (1926), Г. Иванова "Есенин”, Р. Гуля "Есенин в Берлине" (1927), И Одоевцевой "Всего лишь одна встреча”, Д. Святополка-Мирского "Неизвестный некролог Есенина" и др. составили спец. вып. еженедельника "Лит. Россия" — "В мире Есенина" — Русский рубеж, 1990, N 3; см. также отдельные публикации в газетах и журналах: Адамович Г. Есенин //В мире Есенина. Спец, вып. "Лю. России”. 1989. N 1; Бунин Ив. Автобиографические заметки //Ясная Поляна, 1991. N 4, с. 123— 145; Бунин Ив. Инония и Китеж //Лит. газ. 1990.7 нояб.; Бунин Ив. Самородки //Согласие. 1992. N 5; Гребенщиков Г. Сережа Есенин //Тропа к Есенину. Спец. вып. "Мол. курьера". 1991. 26 дек.; Гуль Р. Есенин за рубежом //Слово. 1991. N 4, С. 81—84; Гуль Р. "Могучий русский лирик" //Согласие, 1992. N 5; Коряков М. "Есенинщина” и советская молодежь //Jlwr. Россия. 1991.4 окт.; КусиковА. "Только раз ведь живем мы, только раз..." Памяти Есенина //На страже. 1990. 27 дек.; Светлов Н. Скандалист. Новый взгляд на Есенина из 1924 года. //Волж. комсомолец. 1991. 9 февр.; С вире кая М. Знакомство с Есениным //Наш современник. 1990. N 10, С. 164—169; Солженицын А. На родине Есенина //Коме, правда. 1989.4окт. и др.; Ходасевич В. Из "Парижского альбома" //Октябрь. 1991. N 4, С. 184—185 и др. изданиях.
259
Комментарии: ставителем материалы известных писателей, критиков, литературоведов, художников русского зарубежья о поэте.
Сборник, объединяющий различные по жанру и содержанию работы, состоит из двух томов. Принцип расположения — жанрово-хронологический. Первый, наиболее представительный том, содержащий воспоминания современников, открывают работы Г. Иванова и В. Ходасевича, имеющие наиболее общий характер и охватывающие всю творческую жизнь поэта. Принцип расположения остальных мемуаров, как правило, дата первого знакомства с Есениным, воспоминания Н. Оцупа, Ю. Трубецкого и Ю. Морфесси размещены в соответствии с их основным содержанием и с учетом близости к другим мемуарам, относящимся к тому же периоду творчества поэта.
Вторбй том, объединяющий материалы о "гениальной" судьбе стихов Есенина, открывает выдержка из работы М. Цветаевой "Поэт и время". Сюда отнесены некоторые наиболее заметные, имеющие общий характер, рецензии и прижизненные статьи о творчестве поэта, несколько откликов русских эмигрантов на смерть Есенина и наиболее значительные эссе, очерки, статьи о Есенине, написанные после трагической гибели поэта. Внутри тома материалы расположены по хронологии в соответствии с авторской датировкой, указанной в тексте, а в случае ее отсутствия — по дате публикации, обозначенной в скобках.
Тексты работ о Есенине публикуются по изданиям русской эмиграции без купюр и сокращений с соблюдением норм современной орфографии и устранением опечаток. Все купюры в работах, впрямую не относящиеся к Есенину, обозначены Отточиями в угловых скобках. Многие цитаты стихов Есенина и др. содержат мелкие неточности и воспроизводятся так, как они даны авторами материалов о поэте. В тексте имеются примечания и сноски, принадлежащие авторам мемуаров, а также перевод реплик на иностранных языках.
Комментарии включают преамбулы к каждому материалу, в которых содержатся сведения об авторах и их известных публикациях о Есенине. Объем информации зависит от объема располагаемых нами сведений и известности автора и расширен за счет'включения дополнительных мемуарных свидетельств русского зарубежья и обращения к архивам. Указаны источники публикуемых текстов и даны самые необходимые краткие пояснения. От обстоятельного комментария, включающего ссылки на цитируемые тексты, расшифровку всех малоизвестных имен пришлось отказаться по соображениям места и времени, а также неудовлетворительного комплектования отечественных архивов и библиотек изданиями русского зарубежья.
Второй том завершает аннотированный список имен, встречающихся в тексте за исключением имен литературных персонажей.
Автор комментариев использовал в работе справочники и книги о русской литературе в эмиграции. Нередко факты и даты, приводимые в них, имеют разночтения, и мы не застрахованы от ошибок. Все предложения, уточнения и дополнения будут с благодарностью приняты.
260
Комментарии
Составитель выражает глубокую признательность А.Е. Свиридову, В.В. Мешалкину за издание Ьтой книрц, а Л.П. Барошиной за большой труд поЦ набдру, а также благодарность за помощь в работе, сотрудникам Отдела русского зарубежья Российской государственной библиотеки И.В. Балдиной, Е.В. Макаревич, А.И. Бардссвой и В.П. Шумовой, а также Шапиро Э.М.; сотрудникам Российского государственного архива литературы и искусства, Научной библиотеки Центрального государственного архива, Института мировой литературы им. А.М. Горького РАН — В.Н. Терехиной, С.И. Субботину, Г.Э. Прополянис, и председателю общества ’’Радуница” Н.Г. Юсову за данные им ценные сведения и возможность использовать хранящиеся у него издания.
♦ ♦♦
ГЕОРГИЙ ИВАНОВ
ЕСЕНИН
Георгий Владимирович Иванов (1894—1958), поэт, с 1923 г. в эмиграции, жил в Париже. До революции сотрудничал в журналах "Аполлон” и "Современник" и др. как поэт и литературный критик акмеистического направления.
Автор книгстихов "Отплытие на остров Цитсру" (1912), "Горница" (1914), "Памятник Славы" (1915), "Вереск" (1916), "Сады" (1921), "Лампада" (1921), "Розы" (1930), "Отплытие на остров Цитсру” Избр. стихи (1937), "Портрет без сходства" (1950) и прозы "Третий Рим” (1931), "Распад Атома" (1931), ’’Петербургские зимы” (1928, доп. 1952) и др.
"Через "простоту" к "небытию", — писал Глеб Струве в книге "Русская литература в изгнании" (С. 321), — шел и Георгий Иванов, в послевоенные годы нс раз провозглашавшийся лучшим из живущих поэтов зарубсжья<...> Это была холодная, чеканная, изысканная поэзия". "Романтизм, упирающийся в нигилизм", — так определил се другой известный литературовед и поэт Юрий Иваск в статье "Поэзия "старой" эмиграции" (Питтсбург. С. 54). "Россия счастье, Россия свет..." — писал Георгий Иванов, но и — "Веревка, пуля, каторжный рассвет...” Эти мотивы любви к родине и ненависти к большевизму, — отмстил Ю. Иваск,— находим у многих зарубежных поэтов." (Питтсбург. С. 45). Р. Гуль определил нигилизм Г. Иванова как "экзистенциализм". (Новый журнал. Нью-Йорк. 1955. N 42. С. 111).
"Конечно, — писал Ю. Анненков, — я не могу не согласиться с Романом Гулем, когда он говорит, что "если на Георгия Иванова обязательно надо бы было наклеить ярлык какого-нибудь изма, то это сделать было бы просто. Георгий Иванов — сейчас единственный в нашей литературе — русский экзистенциалист..." Но "Георгий Иванов экзистенциалист на свой, русский, салтык... Мне кажется, он всегда искал наиболее легкого пути, которым прошел с Невского проспекта
261
Комментарии
до Елисейских полей. Эта наилегчайшая легкость путей и перепутий часто казалась грубым общественным вызовом и даже цинизмом и, может быть, наиболее отталкивала от поэта, создавая ему облик и славу poete maudit" (Анненков. Дневник моих встреч. Цикл трагедий. В 2-х тт. Нью-Йорк. 1966. Т. 1. С. 334).
Женой и спутницей Георгия Иванова была поэтесс^ Ирйна Одоевцева, которой он посвятил свою книгу "Портрет без схсЦства".
Г. Иванов познакомился с Есениным в Петрограде в 1915 г., встречался с ним в России и Берлине. Вначале относился к Есенину довольно холодно. В статье "Стихи в журналах, издательствах, альманахах, кружках" в 1915 г., опубликованной в петроградском журнале "Аполлон" (1916. N 1) писал о выступлении С. Есенина и Н. Клюева и назвал деятельность литературной группы "Краса" "костюмированной" (С. 61). Оценивая первый сборник Есенина "Радуница", писал, что в нем сказался пройденный поэтом "курс модернизма, тот поверхностный и несложный курс, который начинается перелистыванием "Чтеца-декламатора" и заканчивается усердным чтением "Весов" и "Золотого Руна" (Русская воля. Пг. 1917.23 сент.). Написал о нем воспоминания, вошедшие в книгу "Петербургские зимы". В первом издании этой книги (Париж. 1928) нет очерка о Есенине, а отдельные записи о нем в очерке о С. Городецком отражают отрицательное, по мнению Г. Иванова, влияние на Есенина страсти С. Городецкого к "лубочному "русскому духу" и внешнее впечатление о ранних петроградских выступлениях поэта:
’’...Лады, Лели, гусли-самогуды, струны-самозвоны... — Вряд ли раньше Есенин и слыхал об этих самогудах и Ладах... Иногда, среди них выскочит и неприличное, "похабное" словцо. Эти он, конечно, знал и раньше, но по "неопытности" полагал, должно быть, что вставлять их не то, что в стихи, — айв разговор, не хорошо. Теперь, бойко их выкрикивая, оглядывает еще публику: Что? Каково?..” (Иванов Г. Петербургские зимы. Нью-Йорк. 1952. С. 93).
К началу пятидесятых годов Г. Иванов составляет том избранных стихов С. Есенина и во вступительной статье к нему пишет о своей любви к Есенину. Эта статья, написанная в феврале 1950 г., с незначительными сокращениями вошла в издание "Петербургские зимы" (1952).
Один из рецензентов книги: С. Есенин "Стихотворения", подготв-ленной Г. Ивановым , Иван Херасков, назвал поэзию Есенина "струйкой чистого, свежего воздуха", заметив, что в России он сейчас "самый любимый и популярный поэт. Да мало кто и здесь, в эмиграции, не знает и не ценит многих его стихов". (Возрождение. Париж. 1951. N 13. С. 178).
В 1950 г. Г. Иванов публикует в парижском журнале "Возрождение” статью "Литература и жизнь (Маяковский, Есенин)", где сравнивает биографии, черты писательских обликов двух поэтов, разницу их посмертных судеб и делает вывод: "несовершенным стихам Есенина обеспечена исключительная "гениальная" судьба: не пресловутое бес-
262
Комментарии смертие, а временная, как русская мука, и такая же долгая как она, жизнь' (N 8. С. 198).
Публикуемый текст и датировка по книге: Есенин С. Стихотворения. Париж [1?51 ].
1.	Речь идет о названной выше книге стихов С. Есенина, подготовленной Г. Ивановым.
2.	С. Есенин погиб в ночь с 27 на 28 декабря 1925 г. в гостинице "Англетер"у которая была к тому времени переименована в "Интернационал".
3.	X. — П.А. Харитонов — государственный контролер, родственник Рюрика Ивнева.
4.	Р. Ивнев, поэт, прозаик, критик, драматург, участник имажинистского объединения, друг Есенина. Написал о нем воспоминания (опубл.: Воспоминания Т. 1 и др. изданиях). Р. Ивнев был секретарем А.В.Луначарского, в 1920 г. возглавлял Всероссийский союз поэтов, работал корреспондентом "Известий", в конце 20-х гг. как спецкор журнала "Огонек" находился в Петропавловске-Камчатском и Японии.
5.	Н. Клюев был арестован в феврале 1934 г. и сослан на 5 лет "за составление и распространение контрреволюционных литературных произведений", в том числе, поэму "Погорельщини", где отразился его "взгляд на коллективизацию как на процесс, разрушающий русскую деревню и гибельный для русского народа". (Азадовский К. Николай Клюев. Путь поэта. Л., 1990. С. 307 и 308).
Р.В. Иванов-Разумник пишет, что поэма Н. Клюева "Кремль", прославлявшая Сталина, Молотова, Ворошилова и прочих вождей "заканчивалась воплем: "Прости, иль умереть вели!" (Иванов-Разумник Р. Писательские судьбы. Нью-Йорк. 1951. С. 37). Текст поэмы пока не найден.
Существовали легенды, что Клюев умер на одной из станций Сибирской магистрали или в томской тюрьме. В начале 1989 г. стало известно, что Н. Клюев был расстрелян 23—25 октября 1937 г. по сфабрикованному сибирским НКВД делу о "Союзе спасения России" приговором "тройки". В 1960 г. реабилитирован посмертно за отсутствием события преступления.
6.	Георгий Иванов "услышал" имя Есенина не в 1913, а в 1915 г.
7.	Корректурный оттиск книги Есенина "Голубень" с "роковым": "Благоговейно посвящаю..." неизвестен.
8.	Описание первой встречи А. Дункан с С. Есениным — очередная бытующая легенда. С. Есенин и А. Дункан впервые встретились и познакомились на вечере в студии художника Г. Якулова, вероятно, 3 октября 1921 г. Обстоятельства встречи описаны И. Шнейдером, который летом 1921 г. был прикомандирован к приехавшей в Москву А. Дункан и помогал ей в организации школы танца (Воспоминания. Т. 2. С. 35-38).
Еще одну легенду о знакомстве Есенина с Дункан развивает известный композитор, критик, историк музыки русского зарубежья Лео-
263
Комментарии
нид Леонидович Сабанеев (1881—1968) в воспоминаниях "Мои встречи. Айседора Дункан” (Новое русское слово. Нью-Йорк. 1953. 15 февр.). Он описывает их знакомство на "открытии” ритмической школы Дункан, где были представители власти: Луначарский, Семашко, Б.Б. Красин и поэты, литераторы, артистический и музыкальный мир. "В сближении двух великих людей, — замечал Л. Сабанеев, — принимал участие мой большой друг и приятель — С.А. Поляков, когда-то издатель "Весов” и "Скорпионов", которого за это звали "декадентский батька" — он был оригинальный чудак. К нему, как мне передавали, обратилась Айседора Дункан, быстро заприметившая голубоглазого парня — Есенина, — с вопросом:
— Кто этот юноша с таким порочным лицом?
Их немедленно познакомили. Со стороны Айседоры это был "роман молния" — злые языки говорили, что их отношения выяснились в тот же вечер, который затянулся до полудня следующего дня".
9.	Брак С. Есенина с А. Дункан был зарегистрирован 2 мая 1922 г., а 10 мая они вылетели в Берлин. Возвратились в Москву в августе 1923 г., осенью 1923 г. расстались.
10.	"Путешествия в Персию" не было. Желание Ёсенина посетить Персию, овладело им в конце 1924 — начале 1925 гг. и было связано с его работой над циклом стихотворений "Персидские мотивы". Этот цикл Есенин посвятил журналисту и издательскому работнику П.И. Чагину, который был в те годы вторым секретарем ЦК КП Азербайджана, редактором газеты "Бакинский рабочий". П.И. Чагин, вспоминая пребывание Есенина летом 1925-г. в Баку, писал: "...Поехали на дачу в Мардакянах, под Баку, где Есенин в присутствии Сергея Мироновича Кирова неповторимо задушевно читал новые стихи из цикла "Персидские мотивы".
Киров, человек большогр эстетического вкуса, в дореволюционном прошлом блестящий литератор и незаурядный литературный критик, обратился ко мне после есенинского чтения с укоризной:
— Почему ты до сих пор не создал Есенину иллюзию Персии в Баку? Смотри, как написал, как будто был в Персии. В Персию мы не пустили его, учитывая опасности, какие его могут подстеречь, и боясь за его жизнь. Но ведь тебе же поручили создать ему иллюзию Персии в Баку. Так создай! Чего не хватит — довообразит. Он же поэт, да какой!"
"Летом 1925 года я перевез Есенина к себе на дачу. Это, как он сам признавал, была доподлинная иллюзия Персии —огромный сад, фонтаны и всякие восточные затеи. Ни дать ни взять Персия.
Жил он здесь с женой Софьей Андреевной Толстой-Есениной и много работал" (Воспоминания. Т. 2. С. 162—163).
11.	26 ноября 1925 г. Есенин лег в клинику 1-го Московского государственного университета,’ из которой ушел 21 декабря 1925 г.
12.	"Общественный суд" в Доме печати, получивший название "дела четырех поэтов" — С. Есенина, П. Орешина, С. Клычкова и А. Ганина, по которому они обвинялись в антисемитизме, слушалось 10
264
Комментарии
декабря 1923 г. и широко и зачастую тенденциозно освещалось в печати. Причиной суда был инцидент в пивной на Мясницкой ул. 20 ноября 1923 г.
Защитник поэтов Вяч. Полонский доказывал, что "подсудимых можно судить только за пьянство и дебош, а обвинение в антисемитизме долно быть снято" ("Суд над четырьмя поэтами" //Правда 1923.12 дек.). На суде по "делу четырех поэтов" критик Львов-Рогачевский замечал, что в произведениях обвиняемых можно отметить не только отсутствие антисемитизма, но даже любовь к еврейскому народу. Писатель А. Эфрос указывал, что с поэтами Орешиным и Клычковым он встречался ежедневно в течение нескольких лет и не заметил с нх стороны никаких антисемитских выпадов, хотя, как еврей, он был бы к ним особенно чуток. Такое же показание сделал писатель Андрей Соболь <[Б.п.] Дело четырех поэтов//Известия ВЦП К. 1923.12дек.). См. также комментарий "14" к воспоминаниям Вен. Левина.
Товарищеский суд признал, что поведение поэтов носило характер антиобщественного дебоша и объявил Есенину, Клычкову, Орешину и Ганину общественное порицание.
Подробнее о "деле четырех поэтов" см: Паркаев Ю. "С любовью русской..,"(Наш современник. 1990. N 10) и Кузнецова В. "Дело четырех поэтов" (По страницам газет 1923— 1924 гг.). (Комсомолец Заполярья. 1990. 8 дек.).
ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ
ЕСЕНИН
Владислав Фелицианович Ходасевич (1886—1939), поэт, критик, переводчик. С 1922 г. в эмиграции, с 1925 г. поселился в Париже.
Автор сборников стихов "Молодость" (1908), "Счастливый домик" (1914), отмеченных влиянием символизма, "Путем зерна" (1920), "Тяжелая лира" (1922), "Собрание стихов" (1927), литературоведческих работ "Статьи о русской поэзии" (1922), "Поэтическое хозяйство Пушкина" (1924), "Державин. Биография" (1931), "О Пушкине" (1937) и др.
Историк русского зарубежья П.Е. Ковалевский писал о В.Ф. Ходасевиче "...По отцу польского происхождения (дед его был польским патриотом, сосланным в Сибирь), а по матери еврейского, был все же чисто русским поэтом и крупным литературным критиком, ведшим двенадцать лет критический отдел "Возрождения". Его влияние на развитие зарубежной литературы было очень велико, особенно потому, что относясь очень строго к старшему поколению, он с большим вниманием прислушивался к настроениям молодых пооэтов и писателей. Представитель серебряного века русской литературы, усердный и строгий как к другим так и к себе, он все время "шел вперед", не останавливаясь на раз навсегда установленных поэтических нормах" (Ковалевский. С. 259).
Его ум, литературный вкус, прекрасное знание теории и истории
265
Комментарии
литературы, его умение зло и беспощадно производить литературные экзекуции (порой идеологически-партийно, порой — слишком лично) , — как писал поэт и критик Ю. Терапнано, — обусловили большой успех у читателей "Возрождения": — ’’Кого сегодня Ходасевич ругает?” (Терапиано. С. 90). "Муравьиный спирт, — говорил про него Бунин, — к чему ни прикоснется, все выедает.” (Дон-Аминадо. С. 149).
Видный литературовед и критик Владимир Вейдле, признавшийся, что лучшего друга у него никогда не было, в противовес укрепившейся за Ходасевичем репутации злого, нетерпимого, высокомерно-острого, видевшего, по словам Ю. Терапиано, "людей в какой-то степени в кривом зеркале”, свидетельствовал о редкостной правдивости и честности, проницательном, трезвом уме В. Ходасевича. (Вейдле В. О поэтах и поэзии. Париж. 1973. С. 47—48).
Эти качества проявились в парадоксальном соединении искренности, правдивости и тенденциозности, спорности концепции творчества Есенина, которая ярко характеризовала идеологические и эстетические взгляды В. Ходасевича.
В. Ходасевич, по собственному свидетельству, познакомился с Есениным весной 1918 г., встречался с ним ”не часто, почти всегда на людях” и впоследствии проявлял глубокий интерес к его творчеству. Статья В. Ходасевича "Есенин”, датированная февралем 1926 г., впервые напечатана в парижском журнале "Современные записки" (1926. N 27. С. 292—322). Эту статью В. Ходасевич написал еще при жизни поэта, по собственным словам, "так бездарно, что не решился печатать, особенно в журнале" (Письмо В. Ходасевича М.В. Вишняку 12 авг. 1925 //Знамя. 1991. N 12. С. 183).
Судя по содержанию статьи, В. Ходасевич переписал ее после смерти Есенина, однако, остался ею недоволен. В письме Ю. Терани-аноот 12 февраля 1926 г. он сообщал: "Как мне ни стыдно, — я должен сказать, что обещание читать в Союзе о Есенине останется неисполненным. Статья вышла в значительной мере политической, а Вы согласитесь, что для политических выступлений перед случайной публикой да еще столь недисциплинированной, как нынешняя — надобно иметь толстую кожу и любовь к скандалам. У меня нет ни того, ни другого, а скандал, как я вижу, оказался бы неизбежен". (Там же). М, Горький в письме А.К. Воронскому от 17 апреля 1926 г. писал об этой статье В. Ходасевича: "Отвратительно написал о нем {Есенине — Н, Ш.-Г. ] Ходасевич. Лучше всех — Троцкий". (ИМЛИ. Архив А.М. Горького).
В этом же году в парижской газете "Дни" публиковалась серия статей В. Ходасевича "Парижский альбом", которую он открыл статьей о Есенине (1926.30 мая), где выразил свою трактовку творческого пути поэта еще четче: "В советской республике Есенин становился бесконечно одинок — и так же одинок его поэтический путь. Отстав от кабацкой компании, он живет лицом к лицу с самим собой, со своей строгой совестью". "Внутренне порвав с советской Россией, Есенин
266
Комментарии
порвал и с литературными формами, в ней господствующими. Можно бы сказать, что перед смертью он душевно "эмигрировал к Пушкину".
В 1927 г. В. Ходасевич опубликовал рецензию под названием "Цыганская власть" (Возрождение. 1927. 23 июня) на "Роман без вранья" А. Мариенгофа, одного из основателей и теоретиков имажинизма, которого с 1918—1923 г. связывали с Есениным тесные дружеские отношения. Критически оценив книгу "маленького воспоминателя" А. Мариенгофа, в которой Есенин "показан с очень внешней стороны, вовсе не проникновенно", и всю "имажинистскую школу", которая "тем отчасти и поддержала себя в литературном отношении, что примазалась к тому же Есенину; точнее — затащила к себе Есенина, как затаскивают богатого парня в кабак, чтобы за его счет кутнуть", В. Ходасевич в конечном счете обвиняет не литературную богему, "а богему правящую", богемную "цыганскую власть".
В 1930 г. развивая свое понимание трагической судьбы Есенина, В. Ходасевич в статье "О Маяковском", опубликованной впервые в "Возрождении" (1930, 24 апр.), являющейся откликом на смерть В. Маяковского и затем включенной в книгу В. Ходасевича "Литературные статьи и воспоминания" (Нью-Йорк, 1954), сравнивал трагическую гибель Есенина и Маяковского: "Не будем, однако же, думать, будто конец Маяковского в чем-нибудь, кроме внешности, схож с концом Сергея Есенина. Там было большое, подлинное мучение души заблудшей, исковерканной, но в глубине — благородной, чистой, поэтической. Ни благородства, ни чистоты, ни поэзии нет во всем облике Маяковского. Есенин умер с ненавистью к обманщикам и мучителям России — Маяковский, расшаркавшись, пожелал им "счастливо оставаться" (С. 231).
В 1931 г. в статье "Литература и власть в советской России", где В. Ходасевич проводил мысль, что "наиболее деятельная роль в развитии литературных событий" в СССР "принадлежит не отдельным авторам и не писательским группам, но самой государственной власти", он снова обратился к трагедии Есенина. "Великое множество русских людей,— писал он,— пережило трагедию Есенина, как свою собственную, — для этого вовсе даже не нужно было полностью принимать его концепцию революции. Достаточннобыло почувствовать, что Есенина обманула мечта о революции, как о пути к новой правде, и что в этом обмане больше всего повинны большевики" (Возрождение. 1931. 10 и 22 дек.).
Развивая свою идею в очередной статье "О Есенине" из цикла "Книги и люди" (Возрождение, 1932, 17 марта), В. Ходасевич сделал вывод: "Трагедия Есенина превращается вообще в трагедию человека, оскорбленного низостью того, что считал он своим идеалом. Раскаяние и бунт, отчаяние и разгул — вот что вычитывают сейчас в Есенине, уже не придавая особенного значения тому, в чем именно он раскаивается и против чего бунтует".
В этой же статье В. Ходасевич коснулся темы "ужасной судьбы русских писателей", которую развил в работе "Кровавая пища" (1932),
267
Комментарии
где писал, что "в известном смысле историю русской литературы можно назвать историей изничтожения русских писателей". (Ходасевич В* Литературные статьи и воспоминания. С. 285). *
Наконец, составляя свою последнюю, вышедшую в год ею собственной смерти книгу воспоминаний "Некрополь", куда вошло ворГО девять записей о тех, кого нужно помнить (среди них А, Белый, <М. Гррький, А. Блок, Н. Гумилев и др.), В. Ходасевич включил в нее очерк о Есенине, опубликованный в 1926 г. в "Современных записках0.
Текст по книге "Некрополь" (Париж, 1976), датировка по первой публикации.
1.	С.А. Есенин родился 21 сентября (3 октября по новому стилю) в селе Константинове, Кузминской волости, Рязанского уезда, Рязанской губернии.
2.	Подлитерой Z. в очерке В. Ходасевича скрыт С..Клычков. С.И. Субботин во вступительной статье к публикации "Сергей Клычков: Переписка, сочинения, материалы к биографии" (Новый мир. 1989. N 9. С. 193) пишет в примечании, что Клычков понял, кто в этом очерке был скрыт под литерой. См. статью С. Клычкова "Q зайце, зажигающем спички". (Лит. газ. 1929. 30 сент.).
3.	Есенин появился в Петербурге не в 1913, а в 1915 г, В. Ходасевич основывается в датировке на автобиографиях поэта, где многие факты передаются Есениным неполно и неточно.	'
4.	Школа, которую окончил Есенин в мае 1912 г. именовалась Спас-Клепиковская второклассная учительская школа и руководствовалась положением о церковных школах.
5.	В комментариях к очерку Г. Иванова, который пишет о корректурном оттиске книги "Голубень" вслед за В. Ходасевичем, уже говорилось, что этот оттиск до сих пор неизвестен. Объективный, основанный на документах анализ обстоятельств военной службы Есенина дан в статьях В. Вдовина "Материалы к биографии Есенина" (Вопр. лит. 1970. N 7). "Сергей Есениина военной службе" (Филол. науки. 1964Ж1)г См. также работу исследователя русского зарубежья Сергея К османа "Есенин в Царском Селе" (Возрождение. 1973. N240).
6.	Подробнее об отношениях Есенина елевыми эсерам1Гсм. в воспоминаниях бывших эсеров М. Свирской и Вен. Левина, помещенных в этом сборнике, и комментариях к этим материалам.
7.	Личность Я. Блюмкина и его роль в жизни поэта привлекает сейчас внимание авторов работ о гибели поэта; См. о нем также в кн.: С.А. Есенин. Материалы к биографии. М., 1993.
8.	Речь идет о "деле четырех поэтов". См. р нем комментарий "12" к очерку Г. Иванова.
♦ ♦ ♦
Литера Z использована В. Ходасевичем в журнальной публикации (в книге X). Нами использована литера Z, т.к. под литерой X вочерке Г. Иванова скрыто другое лицо [Н. Ш.-Г.)
268
Комментарии
ГРИГОРИЙ ЗАБЕЖИНСКИЙ
О ТВОРЧЕСТВЕ И ЛИЧНОСТИ СЕРГЕЯ ЕСЕНИНА
Григорий Борисович Забежинский (наст, фам., псевд. Борский (Барский); (? —? 1967), поэт, переводчик. В начале 20-х гг. опубликовал в Берлйне книги переводов: Гуго фон Гофманстраль. "Смерть Тициана" и "Из новой немецкой лирики". Луис П. "Песни Билитис” (под фам. Г. Борский).
Автор изданных в Нью-Йорке сб. стихов: "Стихи". Кн. первая (1953), "Стихи". Кн. вторая (1956). Известей в русском зарубежье переводами Р.М. Рильке: "Жизнь и творчество Райнер Мария Рильке. Стихотворные перевоплощения Часослова*', (1947). В отзывах печати о переводах Г. Забежинского, опубликованных в нью-йоркской газете "Новое русское слово" (1951. 7 янв.), автора благодарили за его большой и любовный труд и "вклад в нашу довольно еще бедную литературу об этом поэте," цитируя похвальные отзывы Г. Адамовича, И. Тхоржевского и В. Александровой.
Г. Забежинский — автор воспоминаний о поэте Сергее Клычкове, опубликованных в "Новом журнале" (1952; N 29).
Очерк Григория Забежинского "О творчестве и личности Сергея Есенина" увидел свет в альманахе "Мосты" (Мюнхен. 1960. N 4. С. 296—306). Критик Г. Аронсон в рецензии на этот номер альманаха, опубликованной в "Новом русском слове" (1960,28 авг.) писал, что Григорий Забежинский "наиболее интересен в части мемуарной, когда рассказывает о своих, правда скудных, встречах с Есениным. Литературная оценка его весьма спорна, а восторженное цитирование ранних стихов Есенина теперь вызывает недоумение... Элементы крестьянской стихии в творчестве поэта обойдены автором." .Заметим, Что и этот отзыв не может претендовать на объективность. Мемуарная часть хронологически путана, За исключеш-ем, может быть эпизода с изданием "Пугачева", литературная же интересна сближением Бердяева и Есенина и др. наблюдениями.
Текст и датировка по публикации в альманахе "Мосты".
к Первая встреча Г. Забежинского с Есениным не могла произойти в 1911 г., т.к. в'Москву на постоянное место жительства Есенин выехал во второй половине июля 1912 г.
2.	Помещение студии скульптора Крахта на Пресне ранней весной 1914 г. занял скульпторе. Коненков, который писал об этом в своих воспоминаниях, вошедших в книгу "Мой век" ("Воспоминания". Т.Е С.284).
3.	"Эпйграмма" на Клюева, две последние строки которой вспоминает Г. Забежинский, является стихотворением, которое Есенин посвятил Клюеву "Теперь любовь моя не та...” и датируется 1918 г. Цитирование его строк в связи с первой встречей, происходившей, якобы, до поездки Есенина в Петроград и знакомства с Н. Клюевым осенью 1915 г., вряд ли соответствует действительности. Возможно, в
269
Комментарии
воспоминаниях Г. Забежинского, написанных спустя много лет, сместились впечатления от встреч, имевших место в разные годы.
4.	Дружба-вражда с поэтом Н. Клюевым связывала Есенина до конца жизни. Их переписка началась в апреле 1915 г., еще до личного знакомства осенью 1915 г.
Подробнее о взаимоотношениях Есенина и Клюева см.: Субботин С.И. "Слышу твою душу..." Николай Клюев о Сергее Есенине (В мире Есенина. М., 1986). Прокушев Ю.Л. Сергей Есенин. Образ. Стихи. Эпоха. М., 1989. Азадовский К. Николай Клюев. Путь поэта. Л., 1990. Базанов В.Г. С родного берега. О поэзии Николая Клюева. Л., 1990.
5.	"Книжный салон" Русского универсального издательства в Берлине Есенин мог посетить не ранее 11 мая 1922 г., т.к. в этот день он прилетел в Берлин с А. Дункан.
Поэма "Пугачев" к тому времени была уже издана полностью дважды в издательстве "Имажинисты" (дек. 1921) и в Петрограде в издательстве "Эльзевир" (начало 1922).
28 мая в литературном приложении к берлинской газете "Накануне" в разделе "Хроника" опубликовано сообщение о том, что Есенин продал Универсальному издательству в Берлине антологию своих стихов за 1918—1922 гг. "В состав антологии войдет трагедия "Пугачев". Поэма "Пугачев" вышла отдельной книгой в этом издательстве в конце июля — начале августа 1922 г.
6.	Речь идет об издании: Есенин С.А. "Пугачев” Берлин. Русское универсальное издательство. 1922.
7.	Утверждения Г. Забежинского о беспробудном пьянстве Есенина и тем более о том, что он писал "в состоянии крайнего опьянения" не соответсвует действительности. По свидетельству писателя Ю.Н. Ли-бединского, хорошо знавшего поэта, Есенин говорил ему: "Я ведь пьяный никогда не пишу..." (Воспоминания. Т. 2. С. 141). И далее: "Хотя при встречах с Есениным случалось и мне сдвигать с ним бокалы с вином, но никак нельзя было сказать, чтобы Сергей был человек, который проводил все время в беспробудном пьянстве" (С. 148).
Таких свидетельств немало. И.И. Шнейдер, имевший возможность лично общаться с Есениным в начале 20-х годов, замечал: "Много написали и наговорили о Есенине — и творил-то он пьяным, и стихи лились будто бы из-под его пера без помарок, без труда и раздумий...
Все это неверно. Никогда, ни одного стихотворения в нетрезвом виде Есенин не написал". (Воспоминания. Т. 2, С.39).
8.	"Характеристика" Есенина, данная сорок лет тому назад Федором Ивановым, с которым полемизирует Г. Забежинский, — статья: Иванов Ф. "Мужицкая Русь. Николай Клюев, Сергей Есенин", полностью публикуется в этом сборнике.
ЗИНАИДА ГИППИУС
СУДЬБА ЕСЕНИНЫХ
Зинаида Николаевна Гиппиус (псевд. Антон Крайний, Роман
270
Комментарии
Аренский и др.; 1869—1945), поэт, прозаик, критик. В 1889 вышла замуж за Д.С. Мережковского. Их жизненный и творческий союз продолжался 52 года, которые они, по словам самой 3. Гиппиус, "прожили, не разлучаясь ни на один день" (Гиппиус-Мережковская 3., Дмитрий Мережковский. Париж. 1951. С.5). С 1920 г. в эмиграции, занимала крайне антисоветскую позицию.
3. Гиппиус автор поэтических сборников "Собрание стихов. Кн. 1. 1888—1903 (1904), Кн. 2. 1903—1909 (1910), "Последние стихи. 1914—1918 (1918), Стихи. Дневник 1911 —1921 (1922), "Сияние" (1939); сб. лит.-крит. статей "Литературный дневник" 1899—1907 (1908); сб. рассказов "Новые люди" (1896, 1907), "Зеркала" (1898), "Третья книга рассказов" (1902), "Алый меч" (1906), "Черное по белому" (1908), "Лунные муравьи" (1912), "Небесные слова и другие рассказы" 1897—1900гг. (1921), романов "Победители" (1898), трилогии: "Чертова кукла" ч. 1 (1911). ч. 3 под названием "Роман — царевич" (1913), 2-я часть трилогии "Очарование истины" не была закончена; пьес, а также мемуаров "Живые лица" т. 1—2 (1925); "Синяя книга. Петербургский дневник" (1914—1918) (1929).
"Литературный образ" 3. Гиппиус — "декадентской мадонны", "сатанессы", "ведьмы", в котором, по свидетельству современников, соединялась необычная красота, острое поэтическое чутье, презрительное высокомерие и насмешливость, неотделим от литературной жизни начала века. Андрей Белый называл се "Зинаидой Прекрасной". Дон-Аминадо вспоминал, что за несносный нрав ее называли Зинаидой Ге-пе-ус (Дои-Аминадо. С. 307). Редактор журнала "Аполлон" Сергей Маковский писал, что "неприязненная слава... приросла к ней крепко. Немногие в то далекое уже время понимали, что "парадоксальность" Гиппиус — от ребячливой спеси, от капризного кокетства, что на самом деле она совсем другая — чувствует глубоко и горит, не щадя себя, мыслью и творческим огнем..." (Маковский. С. 90).
В 1900—1910-х гг. квартира Мережковских — дом "Мурузи" — один из центров литературной и религиозно-философской жизни Петербурга. С конца 1921 г. в Париже Гиппиус — организатор литературных "воскресений" в обществе "Зеленая лампа" (1925—1940), собирающих представителей разных поколений литературной эмиграции.
3. Гиппиус была первой, кто наряду с А. Блоком заговорил о тайне поэзии Есенина в статье "Земля и камень". (Аренский Р. Земля и камень //Голос жизни. П. 1915. 22 апр.).
В этом же журнале были напечатаны стихотворения Есенина "Гусляр" ("Темна ноченька, не спится..."), "Пахнет рыхлыми драчена-ми..." ("В хате"), "Богомолки", ("По дороге идут богомолки..."), ‘’Рыбак" ("Под венком лесной ромашки..."). Публикацию стихов с сопроводительной статьей Гиппиус Есенин отметил в автобиографических набросках 1915—1916.
И вместе с тем, уже в этой статье обозначилась будущая пропасть, разделившая человека "от земли" и Мережковских. "...Замечательно,
271
Комментарии
— рассуждала 3. Гиппиус о поэзии молодого рязанского поэта, — что при таком отсутствии прямой, непосредственной связи с литературой, при такой разностильности, Есенин — настоящий современный поэт."
Неприятие позиции Есенина после Октября оезко и определенно отразилось в ее отношении и суждениях о поэте (они "нелюди" — о Блоке, Есенине и др.). Включение Есенина, А. Блока, А. Белого и др. в список "за упокой", в проскрипционный черный список писателей-перебежчиков, и в эмигрантских статьях 3. Гиппиус.
Один из приятелей Есенина В.С. Чернявский, вспоминал: "О Гиппиус, тоже рассматривавшей его (Есенина — Н.Ш.-Г.) в усмешливый лорнет и ставившей ему испытующие вопросы, он отзывался с все растущим неудовольствием: "Она меня, как вещь — ощупывает!" Об одном из таких эпизодов Есенин написал в конце 1924 г. в памфлете "Дама с лорнетом":
"—Что на вас за гетры? — спросила она, наведя лорнет.
Я ей ответил:
— Это охотничьи валенки.
— Вы вообще кривляетесь" (Т. 5. С. 215—216).
Этот эпизод в салоне 3. Гиппиус прокомментироваал В. Шкловский.
"Конечно, и Гиппиус знала, что валенки не гетры, и Есенин знал, для чего его спросили. Зинаидин вопрос обозначал: не припомню, не верю я в ваши валенки, никакой вы не крестьянин.
А ответ Есенина обозначал: отстань и совсем ты мне не нужна.
Вот как это делалось.
А спор весь шел об Октябрьской революции (В. Шкловский. Современники и синхронисты // Рус. современник Л.-М., 1924. Кн. 3. С. 233).
В письме поэту Н.Н. Ливкину от 12 августа 1916 г. Есенин писал о Мережковских, Гиппиусах и философовых: "...я презирал их — Ис деньгами, и со всем, что в них есть..." (Т. 6, С. 73).
Поэт И. Грузинов вспоминал:
"Перед отъездом за границу Есенин спрашивает А.М. Сахарова:
— Что мне делать, если Мережковский или Зинаида Гиппиус встретятся со мной? Что мне делать, если Мережковский подаст мне руку?
— А ты руки ему не подавай! — отвечает Сахаров.
— Я не подам руки Мережковскому, — соглашается Есенин. — Я не только не подам ему руки, но я могу сделать и более решительный жест... Мы остались здесь. В трудные для родины минуты мы остались здесь. А он со стороны, он издали смеет поучать нас!..." (Воспоминания. Т. 1.С. 371—372).
Мережковские неоднократно выступали со злобными выпадами против Есенина в парижской печати в статьях: Крайний Антон "Лундберг, Антонин, Есенин" (Последние новости. 1922.6июля); Крайний Антон "Литературная запись. О молодых и средних" (Совр. записки, 1924.N 19), Мережковский Д. ^газете Eclair, Париж, 1923. 16 июня и др.
272
Комментарии
В памфлете "Дама с лорнетом", написанном в конце 1924—1925 гг., Есенин писал, обращаясь к 3. Гиппиус: "Лживая и скверная Вы. Все у Вас направлено на личное влияние Вас. Вы пишете: "Основа партии — общее утверждение ценностей." Это Вы пишете. Безмозглая и глупая дама. Даже Шкловский помнит, что Вы говорили и что опять пишете: "Крайнюю" хату, левую или правую, это безразлично, раз он художник. Такое время." Слова Ваши.
Вы продажны и противны в этом, как всякая контрреволюционная дрянь.
Это суждение к нам не подходит. Дорога Ваша ясна с Вашим игнорированием нас. (Хотя Вы писали обо мне статьи хвалебные.) (Т. 5. С. 216).
Очерк Зинаиды Гиппиус "Судьба Есениных" опубликован месяц спустя после смерти Есенина в парижской газете "Последние новости" (1926. 28 янв.).
Текст и датировка по этой публикации.
1.	Н. Клюев начал переписку с А. Блоком в 1907 г. Впервые Н. Клюев и А. Блок встретились 17 октября 1911 г. Блок записал в дневнике в этот день: "Клюев — большое событие в моей осенней жизни" (Блок А. Собр. соч. В 8-ми тт. М.; Л. Т. 7, 1963. С. 70).
2.	Есенин впервые посетил салон 3. Гиппиус, вероятно, в воскресенье 14 марта 1915 г. т.к. в Петроград он прибыл 9 марта. В статье "Лундберг, Антонин, Есенин", 3. Гиппиус передала свои впечатления о посещении Есениным ее салона более сжато: "Есенин только что, чуть ли не за день до того, явился в Петербург. Обыкновенный, неуклюжий парень лет 18-ти, в "спинжаке" поверх синей рубашки. Видно, что наивничает, однако прожженный: уж он со стихами, уж он и о Клюеве, давнем протеже Блока, этом хитрейшем мужичонке...
Есенин рассказывает, что он с вокзала, пешком, прямо и отправился к Блоку... И что первой этой встречей остался недоволен — не помню, почему.
Однако, он скромничал тогда, смекнув, должно быть, что так пока лучше. Стихи его нам всем тогда показались мало интересными, и он перешел к частушкам своей губернии, которые довольно долго распевал".
3.	Брак Есенина с внучкой Льва Толстого — Софьей Андреевной Толстой был зарегистрирован 18 сентября 1925 г. После смерти Есенина она сохранила много документов последнего периода его жизни, явилась организатором Музе4 Есенина, существовавшего в 1926— 1929 гг.
4.	Очерк М. Осоргина "Отговорила роща золотая..." (Памяти Сергея Есенина), с которым полемизирует 3. Гиппиус, опубликован в этом сборнике.
ВСЕВОЛОД ПАСТУХОВ
ИЗ ОЧЕРКА "СТРАНА ВОСПОМИНАНИЙ"
Всеволод Леонидович Пастухов (1896—1967), пианист, поэт из
273
Комментарии
группы М.А. Кузмина. В Петербурге до революции, затем в Риге имел музыкальное училище. Концертировал в Европе. Приехал в США после войны.
Автор книги стихов "Хрупкий полет" (Нью-Йорк, 1967).
Первые три выпуска журнала "Опыты", издававшегося в Нью-Йорке, вышли под редакцией Р.Н. Гринберга и В.Л. Пастухова (1953— 1954). Затем редактором журнала был Ю.П. Иваск.
Ю. Иваск в некрологе, опубликованном в "Новом журнале" (1968, N 90. С. 269—270), тепло писал о своем знакомстве с В. Пастуховым в 1949 г. в квартире Марии Самойловны Цетлиной (1882—1976), которая была одним из центров культурной жизни русского Нью-Йорка, о частых встречах в начале 50-х гг. Он называл В. Пастухова замечательным пианистом, бывал на его нью-йоркских концертах, отмечал его светскость, доброжелательную простоту.
Текст воспоминаний о Есенине представляет собой отрывок из очерка Всеволода Пастухова "Страна воспоминаний" (Опыты. 1955. N 5. С. 81—90) о Рюрике Ивневе, с которым Всеволода Пастухова, по его словам, связывала многолетняя дружба. Ю. Иваск отметил, что В. Пастухов вспоминал Р. Ивнева и говорил, что у. него встречаются стихи удивительные.
Текст и датировка по публикации в журнале "Опыты".
1. Р. Ивнева познакомил с Есениным С. Городецки£ 28 марта в Петрограде на вечере поэзии в зале Армии и Флота (ныие Дом офицеров им. Кирова). Этот эпизод присутствует в воспоминаниях В.С. Чернявского о С. Есенине (Воспоминания. Т. 1). Здесь же В.С. Чернявский описывает "безалаберно-богемный вечер", который состоялся на квартире Рюрика Ивнева в апреле 1915 г. Возможно, В. Пастухов описывает тот же вечер.
Ю. Иваск в названной выше публикации писал, что Всеволод Пастухов в Петрограде бывал в музыкальных кругах, а также и в литературных, встречался с М. Кузминым, Н. Гумилевым, Г. Ивановым, И. Одоевцевой и др.
ГЕОРГИЙ АДАМОВИЧ
СЕРГЕЙ ЕСЕНИН
Георгий Викторович Адамович (1892, по другим сведениям 1894 и 1890—1972), поэт, критик, переводчик, участник акмеистических объединений, в 1916—1917 гг. — один из руководителей 2-го "Цеха поэтов". В 1923 г. эмигрировал, жил в Париже. Во время второй мировой войны вступил во французскую армию, чтобы бороться с фашизмом.
Автор сборников стихов "Облака" (1916), "Чистилище" (1922), "На Западе" (1939) и др. Написал всего около 100 стихотворений. Его называли злотоустом, но "он не уставал повторять, что поэзия умерла, что надо перестать писать стихи" (Федотов Г. О парижской поэзии // Ковчег. Нью-Йорк. 1942. С. 194).
274
Комментарии
М. Цветаева считала его неудавшимся поэтом.
Г. Адамович издал за рубежом книги литературной критики ’’Одиночество и свобода” (1955), "Комментарии” (1967), ”0 книгах и авторах: Заметки из литературного дневника" (1967).
За рубежом сотрудничал как поэт и критик в парижских журналах "Звено", "Современные записки", газете "Парижские новости”, позже в нью-йоркской газете "Новое русское слово". Был признан многими самым тонким критиком эмифации, одним из главных и наиболее последовательных противников В.Ф. Ходасевича. Г. Федотов в указанной выше работе назвал две "соборных” личности, два центра русской эмиграции в Париже — Г. Адамовича и В. Ходасевича. "К В. Ходасевичу тянулись "старшие”, молодежь шла аа Г. Адамовичем, зачарованная им."
Глеб Струве писал: "Георгий Адамович, которого многие считали и считают самым тонким критиком в эмиграции, много писал о судьбах и смысле зарубежной литературы. Как у критика крайне субъективного, часто грешащего, с одной стороны — стремлением к "парадоксам”, а с другой — стремлением "перетбнчить", у него можно найти много противоречий и неувязок." (Струве. С. 202).
Г. Адамович познакомился с Есениным весной 1915 г. в Петербурге, и как поэт акмеистического направления отнесся к его поэзии весьма холодно. Есенину также не была близка поэзия Адамовича. Сохранился сборник стихотворений Г. Адамовича "Чистилище" (1922) с автографами С. Есенина и И. Приблудного:
Если будешь писать также, помирай лучше сейчас же!
С. Есенин
1924.
Едва ли, Сережа , на эту похожа моя озорная стряпня.
• ( Иван Приблудный
(РГАЛИ. Ф. 190, on. 1, ед. хр. 172)
Г. Адамович оставил короткие воспоминания о Есенине из цикла "Литературные беседы: Сергей Есенин" (Звено. Париж. 1926. Юянв.), где утверждал, что поэзия Есенина — "слабая поэзия". "Поэзия Есенина не волнует меня нисколько и не волновала никогда”. В письме к В.Ф. Булгакову от 18 января 1926 г. М. Цветаева, возмущенная публикациями Г. Адамовича и А. Яблоновского, писала: "Кончила большую статью о критике и критиках (здешние "хамы". Почитайте Яблоновского ("Возрождение") ц Адамовича ("Звено") о Есенине!) (Соч. В 2-х тт. Т. 2. С. 505).
275
Комментарии ц	\
В 1929 г. в журнале "Иллюстрированная Россия" (Париж. N 26) опубликована рецензии Г. Адамовича на берлинское издание "Романа без вранья" А. Мариенгофа, в которой он назвал книгу Мариенгофа "умной, резкой и смелой." Заметно "помягчал" он и к Есенину. Цитируя рассказ Есенина о его первых шагах в Петербурге, Г. Адамович писал: "Лично я помню это время, помню Есенина в голубой ситцевой рубашке, "скромного, можно сказать, скромнее." Помню и то, что никто насчет его лицемерия тогда не обманывался. Кажется, Шкловский рассказал, как явился Есенин в салон Зинаиды Николаевны Гиппиус и как З.Н., скосив лорнет на его валенки, намеренно-капризно протянула:
— Что на вас за гетры такие?
Есенин с раздражением вспоминал впоследствии все подобные попытки вывести его "на чистую воду".
В последние годы жизни Есенин стал сложнее и привлекательнее. Конец его ужасен. Назвать его "трагическим" нельзя, потому что в Есенине ничего героического не было. Он — только жертва." (С. 14).
Более глубоко и противоречиво оценивал Г. Адамович поэзию Есенина в статье "Есенин" (К 10-летию со дня смерти) (1935), публикуемой в этом сборнике.
К пятидесятым подам отношение Г. Адамовича к поэзии Есенина становится еще более сложным, противоречивым. В рецензии на книгу Ив. Бунина "Воспоминания" (Новое русское слово. 1950. 22 окт.) он называл Есенина — "настоящим, порой очаровательным поэтом, с огромными недостатками, верно подмеченными Буниным". Продолжая позже называть Есенина "небольшим поэтом", как и П. Верлена (Опыты. 1956. N 7. С. 28), Г. Адамович в статье "К спорам о Есенине" (Новое русское слово, 1950. 17 дек.), споря со своими собственными высказываниями 25-летней давности, признался, что очень любит стихи Есенина.
Напомним, что последняя названная статья возмутила Ив. Бунина (см. комментарий к статье Ив. Бунина "Самородки") и послужила поводом для письма в редакцию "Нового русского слова" Глеба Струве, который, в частности, писал: "О вкусах не спорят и Г. Адамович волен сегодня развенчивать Гумилева, как ле! двадцать тому назад он развенчивал в "Числах" устаревшего, мол, для нас Пушкина" (Новое русское слово. 1951. 7 янв.). Добавим, и двадцать пять лет назад — Есенина.
Сложное чувство к Есенину сохранилось у Г. Адамовича до конца жизни. В письме писателю В. Лихоносову из Парижа 14 апреля 1969 г. Г. Адамович писал: "...Я не совсем разделяю Ваше отношение к Есенину и, может быть, потому, что у меня осталось от него двойственное впечатление после встреч в Петербурге, и от этого я не могу отделаться. Он тогда ужасно притворялся, хитрил, играл в какого-то робкого тихого паренька, а в глазах было столько озорства и даже дерзости, что трудно было все это вынести. Кроме Городецкого и Клюева, кажется, все относились к нему отрицательно. Я люблю последние его стихи,
276
Комментарии
те, где видно, что он понял то, что "проиграл" жизнь и надеяться больше не на что. Люблю очень обращение к матери (с чудесной строфой: "И молиться не учи меня, не надо..."), которое мало кто любит." Подобный отзыв о Есенине был и в письме В. Лихоносову от 4 августа 1968 г. "По-моему, многое у него наивно, иногда фальшиво, иногда несносно, — до последних его лет, когда он как блудный сын хотел вернуться в несуществующее "домой". Это очень хорошо. Для меня одно из лучших его стихотворений то, которое считается самым банальным — о матери ("Ты жива еще..."). Тут он перерастает "литературу" в дурном смысле и как будто договаривает то, что слишком поздно понял". В другом письме В. Лихоносову от 9 ноября 1969 г. Г. Адамович пытался разобраться в причине своего отношения к поэзии Есенина: "Он был много крепче Вас, "защищеннее", готовым любому "дать сдачи". Может быть, поэтому его лиризм до меня не совсем доходит, кроме самых поздних его стихов." (Лит. учеба. 1991. N 5. С. 143— 144).
Текст и датировка воспоминаний по публикации в "Звене".
1. Встреча Г. Адамовича с Есениным в Берлине могла состояться в феврале — начале апреля 1923 г., т.к. Есенин прибыл из Парижа в Берлин 16 февраля 1923 г. 10 апреля 1923 г. он вернулся в Париж.
В письме В. Лихоносову от 14 апреля 1969 г. Г. Адамович писал: "В последний раз я видел Есенина в Берлине в 1923 году. Он возвращался в Россию после разрыва с Айседорой, а я — навсегда уезжал. Был он здесь какой-то вспухший, бледный, не смотрел в глаза." (Там же).
2. Речь идет о статье М. Осоргина "Отговорила роща золотая..." (Памяти Сергея Есенина), помещенной в этой книге и вызвавшей немало откликов (см., например, очерк 3. Гиппиус "Судьба Есениных", также вошедший в сборник).
ГЕОРГИЙ АДАМОВИЧ
ЕСЕНИН
(К 10-летию со дня смерти)
Статья Г. Адамовича "Есенин" (К 10-летию со дня смерти) опубликована в парижской газете "Последние новости" (1935. 26 дек.).
Текст публикуется и датируется по этому изданию.
ГЕОРГИЙ ГРЕБЕНЩИКОВ
СЕРЕЖА ЕСЕНИН
Георгий Дмитриевич Гребенщиков (наст, фам., псевд. Сибиряк, 1883—1964), писатель. Согласно биографии, данной в описи РГАЛИ (Ф. 2277. on. 1), напечатал первый рассказ в 1906 г. В 1908 г. в театрах Усть-Каменогорска и Омска поставил свою первую драму "Сын народа". После успешной премьеры был приглашен на должность редактора газеты "Омское слово". С 1909 г. путешествовал по Сибири, исследовал жизнь старообрядцев. В 1912—13 гг. редактировал газету "Жизнь Алтая" в Барнауле. С начала первой мировой войны работал
277
Комментарии
военным корреспондентом "Русских ведомостей". После 1917 г. эмигрировал во Францию, затем жил в США. (По зарубежным печатным источникам эмигрировал в Америку в начале 20-х гг). Г. Гребенщиков был в 40-х гг. профессором русского языка и литературы во Флоридском колледже.
Известный бытописатель Сибири, автор йногих сборников рассказов, повестей: "В просторах Сибири" (т. 1—2, 1913—1915), “Змей Горыныч" (1916), "Степь да небо" (1917), "Волчья жизнь" (1918), "Любава" (1919), "В некотором царстве. Рассказы о детях" (1921), "Степные вороны" (1922), "Путь человеческий" (1922), "РодНик в пустыне" (1923), "В полях. Повесть. Былины о Микуле Буяновиче" (1924), "Русская песня" (1934), "Купава" (1936), "Первая любовь" (1937), "Радонега" (1938; 1954), "Егоркина жизнь" (автобиогр. повесть, 1966) и двенадцатитомного романа-эпопеи "Чураевы" (1913— 1936).
Георгий Гребенщиков со своей женой устроил в Америке русский уголок "Чураевку", основал издательство "Алатас". Ирина Сабурова в статье "Наметка в жизнь", опубликованной в нью-йоркском "Новом русском слове" (1956,27 мая), отмечала, что Г. Гребенщиков в "Чура-евке" косил сено, обтесывал бревна "со своей неутомимой помощницей — женой", возвел "не только дом, но и часовню преподобному Сергию Радонежскому..." П.Е. Ковалевский в книге "Зарубежная Россия" писал: "Гребенщиков, <...>иесмотря на свое монгольское происхождение, — дед его был монголом с Алтая, отец горнорабочим, а мать казачкой — был глубоко русским человеком." В "Чураевке" он "не только принимал друзей, но сам печатал свои книги. Его главным интересом, как он сам говорил, были русский народ и русская природа." (С. 257).
Восторженные отзывы о творчестве Г. Гребенщикова оставили Н. Рерих, Н. Рубакин, И. Репин, Ф. Шаляпин и др. "Хорошими соками напитала Вас Сибирь-Матушка. Очи зоркие дала и ум наблюдательный, острый и спокойный." (Из письма Ф. Шаляпина Г. Гребенщикову от 15 апр. 1928 г. //Рассвет. 1929. 6 марта.)/"...Какой Вы достойный, добродетельный человек, — такая здоровая и полезная жизнь веет из Ваших страниц, их можно повторять — так они изящны, просты и живы." (Из письма И. Репина Г. Гребенщикову от 18 марта 1930 //Новое русское слово. 1931. 21 нодб.).
Г. Гребенщиков познакомился с Есениным скорее всего осенью 1915 г. в Петербурге, встречался с ним в 1922 г. в Берлине. И. Ионов в 1922 г. писал о казусе, который "приключился" с Г. Гребенщиковым при встрече с С. Есениным и А. Толстым в Берлине, и ярко характеризовал его политическую позицию. "В порыве ли симпатии к Толстому или Есенину или же под влиянием воспоминаний о "старой" России он подарил Толстому и Есенину свой, недавно вышедший роман "Чураевы" с такими надписями: "На память о наших совместных выступлениях в России." Подарил и ушел домой спать. Но когда он проснулся утром, он начал думать о том, какую безрассудную вещь он совершил.
278
Комментарии
Он, выходец и вскормленок бурцевской газеты "Общее дело", сотрудник "Современных записок", подарил двум "отчаянным большевикам" книгу, с такой "революционной и сакраментальной" надписью. Его трусливая душонка испугалась и тут же он написал письмо Есенину такого содержания: "Вчера, в порыве воспоминания о Вас, о нашем знакомстве и дружбе, я подарил Вам книгу и сделал на ней, по-моему, несколько неосторожную надпись. Прошу Вас вырвать эту страницу и прислать мне ее обратно, так как пока не получу ее назад, я не успокоюсь Во имя нашего знакомства прошу Вас это сделать."
Есенин, разумеется, этого листа не вырвал , а в кратких и крепких русских словах ответил ему, что дарственных вещей он обратно не дает. Толстой ответил в том же духе. Гребенщиков уехал на курорт с чувством глубочайшей вины перед своими "парижскими друзьями". (Ионов И. Из берлинских впечатлений: Эмигранты //Петроградская правда. Берлин. 1922. 21 июля. Сообщено С.И. Субботиным).
Мемуарный очерк Г. Гребенщикова "Сережа Есенин" опубликован в нью-йоркском журнале "Зарница" (1926. N 9. С. 12—13).
Текст и датировка по этой публикации.
1.	Вечер "у культурнейшего джентльмена", писателя Евг. Замятина состоялся в ноябре 1915 г.
2.	Зинаида Николаевна Райх, о которой идет речь, была членом партии социалистов-революционеров, работала техническим секретарем главного органа эсеров "Дело народа" и председателем общества распространения эсеровской литературы. В редакции газеты "Дело народа", где публиковались стихи Есенина, Р. Иванов-Разумник познакомил поэта с З.Н. Райх. Об этом пишет в воспоминаниях о Есенине, помещенных в сборнике, М. Свирская.
4 августа 1917 г., как уже упоминалось, Есенин и Райх, обвенчались, 5 октября 1921 г. народным судом г. Орла, где жила Райх, брак был расторгнут.
3.	"Экстравагантная опытная артистка" — известная американская танцовщица Айседора Дункан, на которой Есенин женился 2 мая 1922 г.
4.	"Ухитряется быть обвиненным в антисемитизме" — Г. Гребенщиков имеет в виду "дело четырех поэтов". Подробнее о "деле четырех поэтов" см. примечание "12" к очерку Георгия Иванова.
5.	Речь идет о литературном вечере в Берлине "Нам хочется вам нежно сказать..." 1 июня 1922 г., Объявление о нембыло опубликовано в нескольких номерах газеты "Накануне".
В информации, данной 25 мая 1922 берлинской газетой "Накануне", объявлена следующая программа: "Граф Ал. Ник. Толстой скажет вступительное слово: "О трех каторжниках"; крестьянин Сергей Есенин: трагедия "Пугачев" (полностью), "Страна негодяев" и "Нежное против шерсти"; черкес Александр Кусиков: "То, чего нет в Коране" и "Привет эмиграции"; кандидат прав А. Ветлугин выскажется о "голых людях" и "о сентиментальных убийцах".
279
Комментарии
АЛЕКСЕЙ РЕМИЗОВ
ИЗ КНИГИ ’’ВСТРЕЧИ. ПЕТЕРБУРГСКИЙ БУЕРАК”
Алексей Михайлович Ремизов (1877—1957), писатель, с 1921 г. в эмиграции. Жил в Берлине, затем в Париже.
Автор романов, повестей “Пруд” (1905), “Часы” (1908), “Неуемный бубен” (“Повесть об Иване Семеновиче Стратилатове”) (1910), “Крестовые сестры” (1910), “Петушок” (1911), “Пятая язва” (1912), “Странница” (“Бесприютная”) (1918), “Корявка” (1922), книг рассказов, сказок, легенд, притч, апокрифов: “Лимонарь, сиречь: Луг духовный” (1907), “Посолонь” (1907), “Докука вбалагурье” (1914), “Среди мурья” (1917), “Сибирский пряник” (1919), “Шумы города” (1921), “Слово о погибели Русской земли” (1918), пьесы “Бесовское действо” (1908), “Трагедия о Иуде, принце Искариотском” (1908), цикла автобиографических книг: “Взвихренная Русь” (1927), “По карнизам” (1929), “Подстриженными глазами” (1951), “В розовом блеске” (1952), книги “Огонь вещей. Сны и предсонье. Гоголь. Пушкин. Лермонтов. Тургенев. Достоевский” (1954) и др.
“Ремизов, как писатель, — замечал И.А. Ильин, — не укладывается ни в какие традиционно-литературные формы, не поддается никаким обычным “категориям”, и притом потому, что он создает всегда и во всем новые, свои формы, а эти новые литературные формы требуют новых “категорий” и, что еще гораздо важнее, — требуют от читателя и от критика как бы новых душевных “органов” созерцания.” (Ильин И.А. Творчество А.М. Ремизова//Ильин И.А. О тьме и просветлении. Книга художественной критики. Бунин-Ремизов-Шмелев. Мюнхен. 1959, С. 81.)
С Есениным Ремизов познакомился в Петрограде в марте 1915 г., неоднократно встречался с ним. Есенину была близка любовь Ремизова к русской старине, народным песенным и былинным образам. В письме А.М. Ремизову в Петроград от 24 апреля 1915 г. о ремизовской книге “Весеннее порошье” (1915) Есенин заметил: “...От первых рассказов все время готов был захныкать” (Т. 6. С. 60).
18 апреля 1915 г. Есенин переписал в альбом Ремизову и альбом его жены Серафимы Павловны Ремизовой-Довгелло (1876—1943) стихотворение “Задымился вечер, дремлет кот на брусе...", Калики, Русь.
А< Ремизов записал со слов Есенина несколько сказок. Три из них были опубликованы 6 декабря 1915 г. без ссылки на Есенина “Николин умолот”, “Свеча воровская” (газета “Речь”), “Каленые червонцы” (газета “День”). При публикации сказок А. Ремизова “Николины притчи” (1917), он назвал их “Рязанскими сказками с. Константиново”, переданными ему поэтом С. Есениным (Вошли также в кн.: Ремизов А. Звенигород скликанный. Николины притчи. Нью-Йорк. Париж. Рига. Харбин. 1924 и др.).
В автобиографических книгах А. Ремизова неоднократно возника-
280
Комментарии кгг воспоминания о Есенине. В "Взвихренной Руси", где, по словам писателя и философа Федора Стспуна, "сложно инструментован" "плач по России", "разительно сплетены" многообразные темы, "смело противопоставлены ...явь и сон, трагические и комические стороны жизни" (Степун. Т. 1. С. 300), Есенин возникает в причудливых снах: "Мы занимаем огромную квартиру и живем нс одни. У нас есть верх, куда ведет лестница из коридора, и внизу кухня. Квартира наша напоминает Версальский дворец.
Я говорю швейцару:
— Зачем зря горит электричестве/?
А он мне тихонько:
— Дмитрий Петрович Семенов-Тяньшанский мне сказал, чтобы я жег побольше, а то Сергей Александрович Есенин и так ничего нс платит.
— Да позвольте, говорю, ведь квартира-то моя, нс Есенина!
И подымаюсь наверх."
(Цит. по изд.: Ремизов А. Взвихренная Русь. Париж. 1927. С. 109).
Книга А. Ремизова "Встречи. Петербургский буерак" (С. 37—38), отрывок из которой публикуется ниже, издана в Париже посмертно в 1981 г. В нее вошли материалы, опубликованные ранее в эмигрантских изданиях 20—50-х годов.
Текст по парижскому изданию. Датировка первого отрывка по публикации в газете "Новое русское слово," второго — в соответствии с упоминанием о смерти Есенина и М. Гершензона.
1.	"Крестовые сестры" (1910) — повесть А. Ремизова. "Таврическая квартира" в Петрограде — квартира на Таврической ул., д. 7, где жил А. Ремизрв. Ф. Степун в своей книге "Бывшее и нссбывшссся" (Т. 1. С. 298) писал: "Кабинетик, в который ввел меня Алексей Михайлович, был единственной в своем роде писательской кельей. Впоследствии, уже в эмиграции, я сиживал в такой же ремизовской келье сначала в Берлине, а потом в Париже.
Вместо обычных книжных полок, по стенам стояли прилаженные один над другим и обклеенные золотою, серебряною и голубою бумагою случайные ящики, до отказу набитые старинными изданиями и истрепанными книжонками. Под потолком из угла в угол тянулись бечевки, целая сегь, наподобие паутины. На бичевках — совершенно невероятные вещи: сучки, веточки, лоскутики, палочки, косточки, рыбьи скелетики, не то игрушки, не то фетиши, разные ремизовскис коловертыши, кикиморы, пауки, скрыпники..."
Описание "кукушкиной" комнаты А. Ремизова в Париже оставили А. Бахрах, А. Седых, Н. Кодрянская и др.
2.	Известно, что на Таврической ул. у Ремизова Есенин с Клюевым побывали в начале октября 1916 г.
3.	"прочту у граммофона свой сон" — многие автобиографические произведения А. Ремизова изобилуют снами, "сонной реальностью— реальностью сна".
281
Комментарии
НАДЕЖДА ПЛЕВИЦКАЯ
КЛЮЕВ И ЕСЕНИН
Надежда Васильевна Плевицкая (1884—1941), популярная исполнительница русских песен. В 20-е гг. гастролировала в Париже, Берлине, Белграде, Софии, Бухаресте. Искусство этой крестьянской певицы-самородка, личности романтической и почти легендарной, вызвало восторженные отклики Ф. Шаляпина, Л. Собинова, С. Эйзенштейна и мн. др. Ф. Шаляпин подарил ей фотографию с надписью: "Моему родному жаворонку, Надежде Васильевне Плевицкой, — сердечно любящий ее Ф. Шаляпин".
Надежда Плевицкая познакомилась с С. Есениным, вероятно, в конце 1915 г. в Петрограде.
Запись о встрече с Есениным и Клюевым Плевицкая сделала в своей книге "Мой путь с песней" (Париж, 1930), которая вместе с книгой "Дежкин к ара год" (Париж. 1925) с предисловием А. Ремизова составила двухтомник ее воспоминаний.
"На чужбине в безмерной тоске по Родине, осталась у меня одна радость: мои тихие думы о прошлом, о том дорогом прошлом, когда сияла несметными богатствами матушка Русь и лелеяла нас в просторах своих.
"Далека родимая земля и наше счастье осталось там", — писала Н. Плевицкая в книге "Мой путь с песней"(С.7). Названные мемуары — в сокращении вошли в книгу: Несгьев И.В. Звезды русской эстрады (1970).
Р. Гуль в книге "Я унес Россию" т. 1 "Россия в Германии" вспоминал: "Приезжала в Берлин из Парижа знаменитая Плевицкая, кончившая жизнь довольно страшно: умерла в каторжной тюрьме в Рени, куда была заключена по сути за соучастие в похищении в Париже генерала Миллера советскими белыми чекистами. Главным предателем ген. Миллера был ее муж, белый генерал Скоблин, бежавший в СССР и канувший там в небытие. Перед смертью Плевицкая во всем покаялась" (Новый журнал. 1979, N 135. С. 95).
Текст и датировка по парижскому изданию. Озаглавлен публикатором.
МАРИНА ЦВЕТАЕВА
ИЗ ОЧЕРКА "НЕЗДЕШНИЙ ВЕЧЕР"
Марина Ивановна Цветаева (1892 — 1941), поэтесса. Дочь изве-естного искусствоведа, филолога, основателя Московского музея изящных искусств, профессора И.В. Цветаева (1847—1913). С 1922 г. в эмиграции в Праге, затем в Париже. "Моя неудача в эмиграции, — писала М. Цветаева, — в том, что я не эмигрант, что я подуху, т.е. по воздуху и по размаху — там, туда, оттуда... Здесь преуспеет только погашенное и, странно бы ждать иного!" В 1939 г. вернулась на родину
282
Комментарии
и через два года в Елабуге в состоянии крайнего отчаяния покончила жизнь самоубийством.
Автор поэтических сборников: "Вечерний альбом" (1910), "Волшебный фонарь" (1912), "Из двух книг" (1913), "Версты" (1921), "Стихи к Блоку" (1922), "Разлука" (1922), "Ремесло" (1923), "Психея" (1923), "После России". 1922—1926 (1928) и др., семнадцати поэм, восьми драм в стихах, книг прозы.
М. Цветаева познакомилась с Есениным, вероятно, в конце 1915 г. в Петрограде и неоднократно писала о "ржаном" Есенине в своих воспоминаниях, статьях, письмах. Дочь М. Цветаевой А. Эфрон сделала запись о встрече Есенина с Цветаевой во Дворце искусств 1 мая 1919 гг. (Эфрон А. Страницы воспоминаний. Париж. 1971). Сестра М. Цветаевой, Анастасия, вспоминала свою беседу с Мариной о Есенине и ее слова о поэте: "талантлив очень" (Москва. 1981. N 4. С. 156).
В январе 1926 г. М. Цветаева посвятила памяти Сергея Есенина строки:
И не жалость — воспоминаниям о Есенине, там он впервые встретил поэта.
там он впервые встретил поэта.
Много жил — кто в наши жил Дни, все дал — кто песню дал.
Сразу после смерти Есенина М. Цветаева задумала о нем поэму и писала об этом БЛ. Пастернаку. Позже в письме от 1 июля 1926 г. она замечала о сложности для нее этой темы: "Борис, ты не думай, что я о твоем (поэма) Шмидте, я о [теме? ], о твоей трагической верности подлиннику. Я, любя, слабостей не вижу, все сила. У меня Шмидт бы вышел не Шмидтом, или я бы его совсем не взяла, как не смогла (пока) взять Есенина." (Цветаева М. Неизданные письма. Париж. 1972. С. 309).
В статье "Поэт о критике" (1926), неоднократно изданной в последние годы в нашей стране, М. Цветаева защищала от нападок эмигрантской критики не только себя, но и А. Блока, С. Есенина, Б. Пастернака.
После смерти В. Маяковского Цветаева написала цикл "Маяковскому", в одной из семи частей — разговор Маяковского с Есениным на том свете. Маяковский спрашивает о Блоке, Сологубе, Гумилеве (Воля России. Прага. 1930. N 11—12).
В письме Игорю Северянину (конец февраля 1931 г.) М. Цветаева писала о его стихах, посвященных Есенину: "Прекрасен Есенин "благоговейный хулиган" — может, забываю — прекрасна Ваша любовь; поэта поэту..." (Цветаева М. Соч. В 2-х тт. Т. 2. М. 1988. С. 522).
Очерк М. Цветаевой "Нездешний вечер", впервые опубликованный в парижском журнале "Современные записки" (1936. N 61. С. 172—184), посвящен памяти поэта Михаила Кузмина. Название пе-
У И. Северянина — "благочестивый хулиган" (стихотворение "Есенин", 1925).
283
Комментарии
рекликается с заглавием сборника стихов М. Кузмина "Нездешние вечера" (1921).
Текст и датировка по первой публикации.
1.	Начало публикуемого отрывка представляет собой диалог известного петроградского инженера Иоакима (Акима) Самойловича Каннеги-сера, в квартире которого в начале января 1916 г. происходил этот "нездешний вечер", и М. Цветаевой. В этом доме, по словам М. Алданова, бывал весь Петербург. "В гостиной <...>царские министры встречались с Германом Лопатиным, изломанные молодые поэты со старыми заслуженными генералами" (Цит. по кн.: Леонид Каннеги-сер. 1918—1928. Париж. 1928. С. 9). См. также: Могиленский Е.А. Памяти А.С. Каннегисера (Возрождение. 1930. 2 а пр.).
М. Цветаева с большим уважением писала о "высоком, важном, ироническом, ласковом, неотразимом" инженере Каннегисере, которого про себя она звала—Лорд, была знакома с двумя его сыновьями— Леней и Сережей и дружила с Сережей, этнографом и путешественником.
2.	"...У вас совершенно одинаковые затылки". Это свидетельство о том, что Есенин был похож на М. Цветаеву перекликается с воспоминаниями В. Ходасевича, которые передает его жена Н. Берберова в книге "Курсив мой": "Ходасевич однажды сказал мне, что в ранней молодости Марина Ивановна напоминала ему Есенина (и наоборот) цветом волос, цветом лица, даже повадками, даже голосом, я однажды, видела сон, как оба они, совершенно одинаковые, висят в своих петлях и качаются. С тех пор я не могу не видеть этой страшной параллели в смерти обоих — внешней параллели, конечно, совпадения образа их конца, и внутреннюю противоположную его мотивировку" (Берберова Н. Курсив мой. Мюнхен. 1972. С. 239). В дневниковой записи за февраль 1942 г. Н. Берберова писала о Цветаевой: "Перечитывая недавно ее прозу, я прочла, как она пишет, что однажды ее кто-то со спины принял за Есенина. И вот я вижу их перед собой: висят качаются, оба светлоголовые, в петлях. Слева он, справа она, на одинаковых крюках и веревках, и оба с льняными волосами, остриженные в скобку." (Там же. С. 490).
3.	С.А. Есенин дружил с Л.И. Каннегисером — начинающим поэтом, входившим в окружение М.А. Кузмина. Леонид Каннегисер летом 1915 г. был у Есенина в Константинове. Есенин посвятил Л. Каннегисеру стихотворение "Весна на радость не похожа..." (1916), но в автографе посвящение вычеркнул. Подробнее об отношениях Леонида Каннегисера и Есенина см. "Письма Леонида Каннегисера Сергею Есенину (Наш современник. 1990. N 10).
По словам М. Алданова Леонид Каннегисер — "баловень судьбы, получивший от нее блестящие дарования, красивую наружность, благородный характер" (Леонид Каннегисер. С. 9), неожиданно для всех, желая отомстить за аресты и террор, убил Урицкого, который возглавлял петроградскую Чрезвычайную комиссию. М. Алданов так писал о причинах, которые толкнули юношу на убийство: "Психологическая
284
Комментарии
основа была, конечно, очень сложная. Думаю, что состояла она из самых лучших, самых возвышенных чувств. Многое туда входило: и горячая любовь к России, заполняющая его дневники; и ненависть к ее поработителям; и чувство еврея, желавшего перед русским народом, перед историей противопоставить свое имя именам Урицких и Зиновьевых и дух самопожертвования..." (Тамже.С. 21—22). Георгий Иванов назвал его "настоящим" поэтом (Там же. С. 49). О Леониде Каннегисере см. также: Алданов Марк. Убийство Урицкого (Наш современник. 1990. N 2).
4.	"Книжечка стихов" — названный выше, изданный в 1928 г. в Париже сборник, включающий стихи Л. Каннегисера и воспоминия о нем.
ЮРИЙ АННЕНКОВ
СЕРГЕЙ ЕСЕНИН. ДНЕВНИК МОИХ ВСТРЕЧ
Юрий Павлович Анненков (1889—1974), художник, книжный иллюстратор, не чуждый новейшим течениям в искусстве, особенно прославившийся иллюстрациями к поэме А. Блока "Двенадцать". В 1924 г. эмигрировал в Париж.
Портреты Ю. Анненковаа, каждый из которых, по словам Евг. Замятина, "биография человека и эпохи", составили отдельное издание: Анненков Ю. Портреты (1922), среди них портреты М.Горького, А. Ахматовой, А. Ремизова, Г. Иванова, А. Эфроса, К. Чуковского и др. В качестве декоратора и автора костюмов Ю. Анненков работал в театре и кино с крупнейшими режиссерами своего времени К. Станиславским, Вс. Мейерхольдом, Н. Евреиновым и др.
За рубежом под фамилией Б. Темирязев был известен как прозаик, автор "Повести о пустяках" (1934), "Рваной эпопеи", печатавшихся в "Новом журнале" в 1956 г., рассказов, за один из которых "Любовь Сеньки Пупсика" (Звено. 1927), получил 1-ю литературную премию на 4-м конкурсе "Звена".
Знакомство Ю. Анненкова с Есениным на одной из многолюдных репинских сред в Пенатах зимой 1915—1916 гг., после которой "Сережа, Серега, Сергуня" провел ночь в "родовом куоккальском доме Ю. Анненкова, прозванном "литературной дачей", перепало, по его словам, в "забулдыжное месиво дружбы". В 1923 г. художник сделал известный портретный набросок Есенина. Ю. Анненков неоднократно публиковал записи о встречах с поэтом. По живым следам писал о пребывании Есенина в Ростове-на Дону в июле 1920 г.: Анненков Ю. В сказке о французской булке. (Жизнь искусства. 1920. 23 авг. — Подпись Ю.А.).
Сразу после смерти Есенина Ю. Анненков поделился своими чувствами и воспоминаниями с теми, "кто понял..., как в страшный час этой смерти обмелела река русской поэзии, русской художественной жизни!" Он писал: "Есенин погиб.
В первый раз после смерти Блока я не мог удержаться от слез.
285
Комментарии
Есенин был слишком нашим, полностью нашим поэтом, поэтом того поколения, что совсем молодым вошло в Революцию — весело, просто и горячо. Поэтому нам — художникам, поэтам, писателям новой России, которую безгранично любил Есенин, особенно тяжела утрата" (Парижский вестник. 1925. 31 дек.).
Литературные воспоминания о Есенине, которые затем несколько в иной редакции и с дополнениями вошли в книгу Ю. Анненкова: "Дневник моих встреч" (Т. 1. Нью-Йорк. 1966. С. 154—176), впервые были прочитаны в Париже на вечере памяти Есенина 26 июня 1954 г. и опубликованы в журнале "Опыты" (Нью-Йорк. 1954. N, 3. С. 160— 179).
Текст по книжной публикации, датировка по первому изданию.
1.	Сравнение различных мемуарных источников о поездке Есенина в имение Репина "Пенаты", в том числе и очерка Ю. Анненкова "Сергей Есенин" проводит Н.Г. Юсов "Сергей Есенин в Куоккале" (Радуница. М. 1989. С. 20—23). Анализ источников позволяет Н.Г. Юсову установить дату поездки — зима 1915—1916 гг., скорей всего в начале 1916 г. в одну из сред 5 или 12 января.
2.	Холодное отношение И. Репина к Есенину передает далеко не всегда однозначно восторженный прием Есенина в Петрограде в 1915—1916 гг. О суровом приеме петербуржцев Кузмина, Сологуба, Гумилева писал Г. Адамович в очерке из "Литературных бесед" (1926), И. Одоевцева в воспоминаниях о Есенине из кн.: "На берегах Сены", помещенных в этом сборнике, Г. Иванов в "Петербургских зимах". Вл. Гессен, сын Иосифа Владимировича Гессена (1866—1943), видного адвоката и общественного деятеля, так вспоминал посещение Есениным и Клюевым одного из воскресных приемов своего отца: "По воскресеньям у нас, на Малой Конюшенной, были "журфиксы". На этих приемах бывали выдающиеся люди — писатели, артисты, художники, политические деятели: А.Н. Бенуа , молодой С.С. Прокофьев". "...На одном из приемов во время первой мировой войны, вероятно, в 1915 или 1916 году были у нас на Малой Конюшенной Сергей Есенин и Николай Клюев. Пришли они в крестьянских поддевках, подстриженные в скобку. Народу у нас в тот вечер было много, и поэты читали свои стихи. Вспоминаю, что стихи Клюева понравились мне тогда больше стихов Есенина" (Гессен Вл. Из воспоминаний //Мосты. Мюнхен. 1962. N 9. С. 353,354).
3.	Кафе-кабаре "Питтореск", оформленное художником Г.Б. Яку-ловым, находилось на Кузнецком мосту, дом 5, в октябре 1919 г. было переименовано в "Красный петух".
4.	Есенин был в Ростове-на Дону в июле 1920 г. 5 августа выехал из Ростова-на-Дону в Кисловодск.
5.	Особняк балерины Балашовой был предоставлен А. Дункан для
Известно, что художник А.Н. Бенуа (1870-1960) на приеме у И. В. Гессена в начале ноября 1915 г. сделал портретный рисунок Есенина (Об этом см.: Карохин Л.Ф. Сергей Есенин в Петрограде (1915—1923 гг.)// Радуница. Указ. соч. С. 14.
286
Комментарии
организации школы-студии свободного танца (открылась 3 дек. 1921 г.). И.И. Шнейдер, помогавший А. Дункан в организации школы танца, вспоминал, что по иронии судьбы Балашова, приехав в Париж, в поисках особнячка попала в дом, принадлежащий Дункан (Дункан А. Танец будущего. Моя жизнь. Мемуары. И. Шнейдер. Встречи с Есениным. Воспоминания. Киев. 1990. С. 235).
А. Дункан приехала в Москву по приглашению советского правительства. Основала здесь школу танца и совершила несколько гастрольных поездок по стране.
6.	Комментарий к статье Л.Д. Троцкого о Есенине дан в статье Б. Прокушева "Знать, откуда что пошло". Заметки лит. критика (Лит. Россия. 1989. 3 но я б.).
Свидетельства об отношении Есенина к Троцкому противоречивы. Есенин в очерке "Железный Миргород", где содержится внутренняя полемика с Троцким, писал: "Мне нравится гений этого человека, но видите ли?.. Видите ли?.. (С.А. Есенин. Материалы к биографии. М. 1993.). В письме Есенина А. Дункан рт 20 августа 1923 г. читаем следующее: "Был у Троцкого, он отнесся ко мне изумительно. Благодаря его помощи мне дают сейчас большие средства на издательство". (РГАЛИ.Ф. 190, оп. 1,ед.хр. 97). Речь идет о визите Есенина в Кремль к Троцкому за разрешением на издание альманаха крестьянских писателей "Россияне" между 15—19 августа 1923 г. В.Ф. Наседкин, ставший мужем сестры поэта Е.А. Есениной, заметил: "Идеальным, законченным типом человека Есенин считал Троцкого" (Наседкин В. Последний год Есенина. М., 1927. С.35). Подобное свидетельство есть в воспоминаниях С. Борисова: "С большим уважением, доходящим до почитания, относился к Троцкому. (ГЛМ. Ф. 4, on. 1, ед. хр. 167).
Есенин упоминал Троцкого в автобиографии (1923), очерке "Железный Миргород" в том же году, в "Песни о великом походе" (1924) и "Руси бесприютной" (1924).
Однако, справедливости ради, полезно сравнить с этими свидетельствами другие. Например, Р. Гуль, в книге "Я унес Россию: Апология эмиграции" (Новый журнал. 1979. N 136. С. 100) вспоминал слова Есенина: "Не поеду я в Москву ...не поеду туда, пока Россией правит Лейба Бронштейн... Он правит Россией, а не должен ей править..."
А. ВЕТЛУГИН
ВОСПОМИНАНИЕ ОБ ЕСЕНИНЕ
А. Ветлугин (псевд., наст. фам. и имя Рындзюн Владимир Ильич 1897— после 1946), писатель, журналист, сопровождавший Есенина и Дункан в качестве секретаря в поездке по США. Остался в эмиграции.
В письме А.В. Луначарскому от 2 января 1925 г. Ветлугин сообщал о себе следующее: "В продолжение двух лет я состою редактором нью-йоркской газеты "Русский голос", стоящей на советской платформе. До этого времени я состоял одним из ближайших сотрудников берлинской газеты "Накануне" с первого дня ее основания.
287
Комментарии
О характере "Русского голоса" Вы можете судить по тому факту, что весной прошлого года нами было собрано и переслано Н.К. Лениной 2000 долларов в фонд Живого Памятника Ленину. Деятельность моя хорошо известна И. Ионову, по заказу которого я в настоящее время пишу книгу об Америке (для Ленгиза) и 3. Гринбергу, бывшему представителем Наркомпроса в Берлине в 1921—22 годак". В письме содержится просьба разрешить ленинградскому Обществу драматических и музыкальных писателей перевести в Америку причитающийся Ветлугину авторский гонорар за перевод пьесы "Анна Кристи" американского драматурга Юджина О*Нилла. (Личное дело N 1842 члена Союза драматических и музыкальных писателей В.И. Ветлугина. РГАЛИ. Ф. 165).
По свидетельству Д. Бурлюка, А. Ветлугин в 1929 г. был издателем американского журнала "Paris-Comit" (Вопр. лит. 1975. N 10. С. 242).
Автор книги "Записки мерзавца, моменты жизни Юрия Быстрицкого", посвященной С. Есенину и А. Кусикову (Берлин. 1922), которую Л. Троцкий в статье "Вне-октябрьская литература" называл "Маргариновым романом", а также книг: "Авантюристы гражданской войны" (1921), "Герои и воображаемые портреты" (1922), "Последыши (Образы расплавленной Москвы)" (1922), "Третья Россия" (1922).
Дон-Аминадо в книге "Поезд на третьем пути" вспоминал: "А хохотал и скалил ослепительные зубы один Ветлугин, которого, остановившись в Берлине, Есенин пригласил на роли гида и переводчика на все время морганатического брака.
Хохотал потому, что автору "Записок мерзавца" вообще и всегда все было смешно.
А еще и потому, вероятно, что по-английски он и сам не смыслил, и значит опять надул, а доехать в каюте первого класса до недосягаемых берегов Америки, да за чужой счет, да еще в столь теплой, хотя и противоестественной компании, — это, сами согласитесь, не каждый день и не со всеми случается!" (Дон-Аминадо. С. 130). "Все, что он писал, было бойко, безответственно и талантливо. Но успех ему сопутствовал и хлесткая фраза многих сбивала с толку.
Безошибочно угадал его один только Бунин. По поводу "Авантюристов гражданской войны", вышедших в издании "Севера" Бунин так и писал: "...Нынешний Ветлугин смотрит на мир ледяными глазами, и всем говорит:
— Все вы, черт знает что, и все идите к черту!
Недостаток это? Большое несчастие, болезнь. Что будет с Ветлугиным? Изживет он свою болезнь или нет?
Ведь нужно, необходимо, чтобы хоть иногда невзначай, и на ледяные глаза навертывались слезы." (Дон-Аминадо. С. 282). Здесь же Дон-Аминадо опубликовал адресованное ему письмо А. Ветлугина, в котором тот писал: "Тема дня — приезд двух советских знаменитостей, поэта Кусикова и беллетриста Бориса Пильняка.
Оба очень славные ребята, таланты недоказанные, но пить с ними весело, рассказывают много такого, о чем мы и понятия не имеем." (С. 285).
288
Комментарии
А. Ветлугин — автор публикаций о Есенине в берлинской газете "Накануне", "Русский голос" и др., опубликованных в 20-е годы. Считал, что имажинизм был глубоко органичен Есенину, и высоко оценивал его поэму "Пугачев" (1921). Защищал Есенина-человека от нападок современников. В одной из публикаций он, в частности, писал: "Говорить об антисемитизме Есенина может только тот, кто не имеет о нем никакого понятия, кто днем подлизывается к евреям, а ночью мечтает о Кирилле Владимировиче.
Все это, впрочем, грязь не пристающая". (Ветлугин А. День за днем: Пушкин о дневнике Байрона; ослы подняли копыто; Есенин -человек и Есенин-поэт, священная болезнь; опасные друзья Есенина//Русский голос. 1923. 26 нояб. Указано С.И. Субботиным).
На смерть Есенина А. Ветлугин откликнулся в заметках, опубликованных в нью-йоркской газете "Русский голос" в 1926 г. — "Памяти Есенина" (4 янв.), "Еще о Сергее Есенине" (9 янв.). В последней он, со свойственным ему эпатажем, замечал "о бедном разорванном гении": "Есенина-лирика остановила революция". "Остро, неповторяемо, порой гениально было не то, что Есенин успел написать, а то, что собирался написать."
"Воспоминание об Есенине" А. Ветлугин опубликовал в газете "Русский голос" (1926. 30, 31 марта, 3, 5, 12 апр. Не закончены).
В этих воспоминаниях отразилась несовместимость жизненных позиций А. Ветлугина и Есенина, которую сам А. Ветлугин довольно откровенно сформулировал в письме Есенину ("В океане" 6 окт. 1923, пришло после возвращения поэта в Москву). "Ты еще в революции. Я уже на отмели времен", где вопреки мнению тишайшего Лундберга — увы или ура — не осталось даже "отвращения к косности". <...>Ты ушел в Москву ("Творчество"). Я еду в ненавистную тебе Америку. (Мечтаю об юдоли Мак-Дональда).
Мне мое имя — строка из паспорта, тебе — надпись на монументах. <...>Быть Рокфеллером значительнее и искреннее, чем Достоевским, Есениным и т.д. И в этом мое расхождение с тобой. <...>Это не трактат о "ты" и "я". Просто объяснение, почему мы никогда не смогли бы сойтись. О тебе вспоминать буду всегда хорошо, с искренним сожалением, что меряешь на столетия и проходишь мимо дней" ("Вопр. лит". 1977. N 6. С. 234—235).
Глубокие расхождения Ветлугина и Есенина по отношению к жизненным ценностям, родине, революции, искусству очевидны и в воспоминаниях о Есенине, где нет реального Есенина, есть лишь Ветлугин, внешне "эффектно" излагающий те многочисленные легенды о поэте, автором которых в большинстве случаев был сам Есенин. Характерно, что в то время, о котором пишет А. Ветлугин, он не был знаком с Есениным. Тематика рассказов Есенина, которые излагает А. Ветлугин, связана с появлением ряда публикаций в зарубежной эмигрантской печати начала 20-х гг., где Есенина называли "советским Распутиным".
Фоном записей А. Ветлугина является калейдоскоп событий, фак
289
Комментарии
тов, явлений тех грозных и бурных лет, комментирование которых отняло бы много времени. Поясняется лишь то, что непосредственно связано с Есениным.
Текст и датировка по указанной публикации.
1.	О процедурах с просфорами Есенин писал в Автобиографии (1923) (Т. 5. С. 222).
2.	Есенин приехал в Петербург 9 марта 1915 г.
3.	Князя М.С. Путятина, бывшего вместе с князем С. Лазаревым, графом А. Апраксиным, протоиереем Васильевым среди учредителей "Общества Возрождения Художественной Руси", местом деятельности которого было Царское Село, где Есенин проходил военную службу с 20 апреля 1916 г. до 17 марта 1917 г., А. Ветлугин скрывал под литерой "П". В состав совета Общества вошел писатель А.М. Ремизов.
Председателем совета был избран князь Алексей Александрович Ширинский-Шихматов. Целью Общества было "широкое ознакомление с самобытным древним русским творчеством во всех его проявлениях и дальнейшее преемственное его развитие в применении к современным условиям." (Цит. по статье: Паркаев Ю.А. Сергей Есенин и "Общество Возрождения Художественной Руси" / /Радуница. М. 1989. С. 35, где можно ознакомиться с деятельностью этого общества подробнее).
4.	О большом влиянии на Есенина Р. Иванова-Разумника пишет В. Вдовин в указанной статье "Сергей Есенин на военной службе" (С. 146—147).
В письме поэту А. Ширяевцу от 24 июня 1917 г. Есенин писал о Разумнике Иванове: "...Один человек, перед которым я не лгал, не выдумывал себя и не подкладывал, как всем другим. ...Натура его глубокая и твердая, мысленно он прожжен, и вот у него-то я сам, сам Сергей Есенин, и отдыхаю, и вижу себя, и зажигаюсь от себя" (Т. 6. С. 83).
Позднее в своей книге "Писательские судьбы" (Нью-Йорк. 1951. С. 21) Р. Иванов-Разумник в главе "Погибшие" писал:"Гибель Есенина в 1925 г. тесно связана не только с его болезнью (смотри его предсмертную поэму "Черный человек"), ведь и самая болезнь была следствием невозможности писать и дышать в гнетущей атмосфере советского рая. Знаю об этом из разговора с Есениным за год до его смерти, когда он приезжал ко мне летом в 1924 г. в Царское Село..."
5.	Тема "Джикиля и Гайда" — имеется в виду тема повести английского прозаика Р.Л. Стивенсона "Странная история доктора Джекила и мистера Хайда" — тема двойника. В основе сюжета —мрачная притча о борьбе добра и зла в душе человека. Почтенный и добропорядочный доктор Генри Джекил посредством изобретенного им чудодейственного химического аппарата обособляет темные силы своей души, порождая уродливого карлика мистера Хайда, энергия которого направлена к злодеянию. Повторяя свои опыты, доктор Джекил попадает под власть мистера Хайда и становится его жертвой.
Эта внешне эффектная параллель противоречит письму самого А. Ветлугина Есенину от 6 октября 1923 г., процитированному выше.
290
Комментарии
6.	Об эпилепсии» которой, якобы, страдал Есенин, пишут в воспоминаниях, помещенных в этом сборнике, Р. Гуль, А. Ярмолинский и Вен. Левин. Медицинских свидетельств о том, что Есенин был болен эпилепсией, нет. Между тем, А. Ветлугин в названной выше публикации в газете ’’Русский голос” (1923. 26 нояб.) отвечал журналистам и сплетникам: ’’Радуйтесь, идиоты!.. Да, человек Есенин болен тою же болезнью, от которой погибли Магомет, Достоевский. "Священная боллезнь” — падучая.
Да, у него периодические припадки...
Да, первый встречный искатель навоза может, напоив Есенина пьяным, вызваать его буйный припадок, спровоцировать его на самый ужасный поступок.
Да, в таких встречных не было недостатка ни в Париже, ни в Нью-Йорке , ни в Венеции, ни в Москве. В каждом городе, где был Есенин, находились садисты — любители созерцать падение высокой личности” (см. также комментарий "9” к воспоминаниям Р. Гуля).
7.	Факт ссылки в дисциплинарный батальон документально не подтверждается, об этом см. указанную статью В. Вдовина "Сергей Есенин на военной службе”.
ЕВГ. ЛУНДБЕРГ
ЗАПИСКИ ПИСАТЕЛЯ
Евгений Германович Лундберг (1887—1965), писатель, критик. Закончил Высшую школу социальных наук в Париже, учился в Женевском и Йенском университетах. С 1920— 1924 г. жил в Берлине, где организовал лсвонародническое издательство "Скифы”, берлинский отдел Госиздата и Гостехиздата.
Автор книг "Рассказы” (1909), "Мои скитанья. Рассказы" (1909), "Мережковский и его новое христианство” (1914), "От вечного к преходящему” (1923), "Зодчий Андрей Никифорович Воронихин. Материалы к биографии” (1937, совм. с А. Крутецким), ряда работ о литературах народов СССР.
Е. Лундберг — автор рецензии на книгу С. Есенина "Трерядница" (Новый мир. Берлин. 1922, 1 янв.).
Книга Евг. Лундберга "Записки писателя", куда вошли записи о встречах с Есениным, помеченные декабрем 1917, январем, июнем и июлем 1918 г., опубликована в Берлине в 1922 г. В 1930 г. вышло второе, значительно дополненное записями за 1920—1924 гг. и отредактированное издание: Лундберг Е. Записки писателя. Л. 1930. Т. 1 и Т.2.
Текст записей 1917—1918 гг. публикуется по первому изданию, записи 1923 г. — по второму изданию.
1. Эпизод в берлинском Доме искусств 12 мая 1922 г. с пением "Интернационала” отражен в газетных публикациях и воспоминаниях современников, в частности Г. Алексеева, вошедших в сборник, с расхождением в некоторых деталях. Е. Лундберг почти дословно по
291
Комментарии
вторяет отчет газеты "Накануне". См. его же публикацию: Старый хроникер [Е. Лундберг]. В "Доме искусств"//Накануне. 1922.14 мая).
Этот эпизод имел последствия. 29 июня из Дюссельдорфа Есенин и Дункан написали письмо М.М. Литвинову, заместителю народного комиссара иностранных дел:
"Уважаемый т. Литвинов!
Будьте добры, если можете, то сделайте так, чтоб мы выбрались из Германии и попали в Гаагу. Обещаю держать себя корректно и в публичных местах "Интернационал" не петь.
Уважающие Вас
С. Есенин
Айседора Дункан." (Т. 6. С. 122).
В очерке "Железный Миргород" (1923) о пребывании в Америке Есенин писал: "Взяли с меня подписку не петь "Интернационала", как это сделал я в Берлине" (Т. 5. С. 146).
МИНА СВИРСКАЯ
ЗНАКОМСТВО С ЕСЕНИНЫМ
Мина Львовна Свирская (1901—1978), член партии социал-рево-люционеров, принадлежала к ее "правому" крылу. Отбыла в общей сложности 25 лет лишения свободы. С 1963 г. в эмиграции в Израиле.
Есенин познакомился с Миной Свирской в 1917 г. Не будучи членом партии, Есенин вместе с л итераторами-’’скифам и’’, которые группировались вокруг левоэсеровских печатных органов "Знамя труда" и "Дело народа", А. Блоком, А. Белым, А. Ремизовым, Р. Ивановым-Разумником, новокрестьянскими поэтами, разделял взгляды херов, прежде всего их взгляд на крестьянский вопрос.
Воспоминания Мины Свирской увидели свет в 7 вып. альманаха "Минувшее" (Париж. 1988. С. 7—57), без указания даты написания.
Текст воспроизводится по этой публикации.
1. Есенин, печатавшийся в журнале "Северные записки" в 1915— 1916 гт., бывал в доме Якова Львовича Сакера и его жены, издательницы журнала. Подарил Сакеру в 1916 г. книгу "Радуница" с дарственной надписью: "Милому Якову Львовичу от баяшника соломенных суемов за подсовки в бока, которые дороже многих приятных, но только слов. Сергей Есенин." (Т. 6. С. 274). Ф. Степун, писал: "Желая объединить своих сотрудников, редакция "Северных записок" устраивала время от времени большие редакционные вечера. Молодое дело велось настолько широко, что приглашались и москвичи: Цветаева, я и другие. Всем нам оплачивалась дорога и пребывание в столице.
Как сейчас стоит перед глазами обставленная с артистической небрежностью небольшая одухотворенная квартира редакции. Недалеко от камина — широкая, покрытая персидским ковром тахта, на которой, щурясь от папиросного дыма и становясь от этого похожей на японку, сидит с виду тишайшая, но внутренне горячая Софья Исааковна Чацкина. В 1919-м году я с трудом разыскал ее в Москве в
292
Комментарии
подвале дома писателей на Поварской. Когда я неожиданно вошел к ней, она варила себе какую-то кашицу в выщербленной ночной посуде. Что можно было, мы с женой для нее сделали, но многого сделать было нельзя. Она была душевно уже окончательно надломлена и вскоре умерла.
На собрании сотрудников и друзей "Северных записок" я познакомился с большим количеством петербуржцев<...>
Среди этих выхоленных юношей чужаком мелькал Сергей Есенин, похожий на игрушечного паренька из кустарного музея: пеньковые волосы, васильковые глаза, любопытствующий носик. В манере откидывать назад голову — "задор разлуки й свободы". Он только еще начинал входить в моду. "Северные записки" покровительствовали ему" (Степун. Т. 1. С. 296-297).
2.	0 З.Н. Райх см. комментарий "2" к очерку Георгия Гребенщикова.
3.	Есенин и Райх венчались 4 августа 1917 г. в Кирикоиулиттов-ской церкви (близ Вологды) и совершили путешествие на Соловки.
4.	З.Н. Райх после замужества оставила работу в партии эсеров, Обществе распространения эсеровской литературы и в редакции газеты "Дело народа".
5.	Стихотворение "Мине" было впервые опубликовано в журнале "Огонек" в статье С. Кунаева (1980. N 40. С. 24).
6.	Очерк Т. Самсонова был опубликован в журнале "Огонек" в 1929 г. и перепечатан в Париже: "Налет на "Зойкину квартиру". Рассказ московского чекиста Т. Самсонова / /Иллюстрированная Россия. 1929. 27 апр.
ЮРИЙ ТРУБЕЦКОЙ СЕРГЕЙ ЕСЕНИН (Из литературного дневника)
Юрий Павлович Трубецкой (род. 1902), поэт, называвший себя акмеистом школы Николая Гумилева. Был знаком с Блоком, Гумилевым, Ахматовой, Мандельштамом, во время гражданской Ьойны жил у поэта М. Волошина.
Э. Штейн в изданном в Америке библиографическом справочнике "Поэзия русского рассеянья 1920—1970". (1978) раскрывает настоящую фамилию Ю. Трубецкого — Нольден (С. 128). Однако, поэт Ю. Нольден, стихи которого опубликованы в сб. "Средь других имен" (М. 1990) был в 30-е г. репрессирован и в 1927 г. жил в Киеве (см. письмо Ю. Нольдена В.А. Дынник от 27 июня 1927 г. (РГАЛИ. Ф. 182, on. 1, ед. хр. 78). Юрий Трубецкой в письме С. Маковскому от 7 декабря 1949 г. писал: "Вы просите написать о себе. Извольте. Я из тех самых Трубецких. Но не титулуйте меня Бога ради! Меня зовут Юрий Павлович. Бежал из сов. России в 1924 году, через Польшу. Обстреляли. Пуля оцарапала. Но ничего, вынес. Мотался по белу-свету. Польша, Франция, Югославия, Марокко, опять Югославия, оттуда Гитлер вы
293
Комментарии
вез в Берлин. В Берлине бомбы, ужас и смерть у порога. Потом бегство в Баварию... Теперь имею контракт в USA<...>.
Печатался я довольно мало. Книжка (тощая, 18 с.) была издана в Варшаве в 1928 г. в количестве 200 экз." (РГАЛИ.Ф. 2512, on. 1,ед.хр. 451).
В письме от 18 ноября 1949 г. Ю. Трубецкой писал, что он в детстве рос в усадьбе под Рязанью. Судя по воспоминаниям о Есенине, там он впервые встретил поэта.
Анализ содержания писем, хранящихся в РГАЛИ позволяет установить, что Ю. Нольден является братом его жены — фрау Нольден, который был репрессирован в 30-е гг. и расстрелян.
Фабий Зверев в статье "Поэты "новой" эмиграции" (Питтсбург. С. 73—74) писал, что Трубецкой начал печататься еще в России, в эмиграции выпустил книги "Петербургские строфы" (1948), "Двойник" (1954) и "Терновник" (1962). Его стихи и проза публиковались в "Возрождении", "Новом журнале", "Мостах", канадском журнале "Современник" и в ряде газет русского зарубежья. Юр. Большухин.в статье "О поэзии Юрия Трубецкого" (Новое русское слово, 1951. 28 янв.) замечал: "Стихи этого поэта печатаются охотнол читаются еще охотней в разных частях света..."
В фонде С. Маковского в РГАЛИ сохранились автографы и машинопись стихов Ю. Трубецкого "Терновник", "Петербургские строфы", "Встречи" и др. с редакторскими пометками С. Маковского, с оценками "хорошо", "очень, очень неплохо", "мило", "безвкусно", "неплохо".
После строк:
Почернели дороги,
Помутнела река. —
пометка карандашом: "Есенин:
Покраснела рябина, Посинела река."
(Ф. 2512, on. 1, ед. хр. 645).
Очерк Юрия Трубецкого "Сергей Есенин (Из Литературного дневника)" опубликован в газете "Новое русское слово" (1951.11 февр.).
Текст и датировка по этой публикации.
1.	Литературное кафе "Стойло Пегаса", своеобразная штаб-квартира "Ассоциации вольнодумцев" имажинистов во главе с С.А. Есениным, А.Б. Мариенгофом, В.Г. Шершеневичем, находилось в помещении бывшего кафе "Бом" на Тверской ул. дом 37 (приблизительно там, где теперь дом 17). Здесь поэты читали свои стихи и выступали по вопросам литературы и искусства. Доходы кафе распределялись между членами "Ассоциации вольнодумцев."
2.	Объединение имажинистов, которое возникло в 1919 г., провозгласило первоосновой искусства образ. Декларацию имажинистов
294
Комментарии
(1919) подписали поэты Сергей Есенин, Рюрик Ивнев, Анатолий Мариенгоф, Вадим Шершеневич и художники Борис Эрдман и Георгий Якулов (Т. 5. С. 252-256; 373-375).
Председателем "Ассоциации вольнодумцев" был Есенин. "Ассоциация" имела свое издательство "Имажинисты" и выпускала свой журнал "Гостиница для путешествующих в прекрасное".
Объединение имажинистов было неоднородно. Есенин выступал против ряда основных утверждений теоретиков имажинизма за содержательность искусства. В статье "Быт и искусство" (опубл, в мае 1921 г.) он писал: "У собратьев моих нет чувства родины во всем широком смысле этого слова, поэтому у них так и несогласовано все" (Т. 5. С. 203).
В 1924 г. объединение имажинистов распалось.
3.	Вторая встреча Юрия Трубецкого с Есениным, вероятно, состоялась после смерти А. Блока в (1921 г.), до отъезда Есенина за рубеж 10 мая 1922 г.
Дарственная надпись Ю. Трубецкому на книге Есенина "Голубень" неизвестна.
4.	Третья встреча состоялась, вероятно, в начале 1924 г., т.к. стихотворение "Годы молодые с забубенной славой...", строки из которого цитирует Ю. Трубецкой, датируется началом 1924 г. В этом году Ю. Трубецкой эмигрировал.
5.	Утверждения о "кокетничанье" Есенина с советской властью — не соответсвует действительности, но довольно распространены в русском зарубежье. Ф. Степун писал, что большевистская революция "в своем заносчивом стремлении создать подлинно народную, рабоче-крестьянскую культуру, напялила на хмельную голову умницы Есенина ту марксистскую шляпу, которой ему уже в 1924-м году было некому поклониться в родной деревне:
Но некому мне шляпой поклониться, Ни в чьих глазах не нахожу привет."
(Степун. Т. 1. С. 207—208).
Есенин искренне принял революцию, но в последующие годы увидел, что "история переживает тяжелую эпоху умерщвления личности как живого", "идет совершенно не тот социализм, о котором я думал..." (Т. 6. С. 100).
6.	"Роман без вранья" А. Мариенгофа, одного из основателей и теоретиков имажинизма, который познакомился с Есениным в конце лета 1918 г. и поддерживал дружеские отношения до лета 1924 г., появился в 1927 г. и вызвал резко отрицательную оценку всех знавших Есенина. Подробнее об этом романе, его творческой истории и откликах на него литераторов русского зарубежья, В. Ходасевича и М. Слонима см. заметки Н. Шубниковой-Гусевой "Не без вранья" (Лит. Россия. 1990. N 33), а также кн.: Мариенгоф А. Роман без вранья; Циники. Мой век... Послесл. Б. Аверина (Л. 1988). Мой век, мои
295
Комментарии»
друзья и подруги: Воспоминания Мариенгофа, Шершеневича, Грузинова. Вступ. ст., комментарий С.В. Шумихина (М. 1990).
НИКОЛАЙ ОЦУП
СЕРГЕЙ ЕСЕНИН
Николай Авдиевич Оцуп (1894—1958), поэт и прозаик, входил в литературную группу акмеистов "Цех поэтов" и петроградский "Союз поэтов". С 1922 г. в эмиграции. Во время второй мировой ворны был заключен нацистами в концлагерь, откуда бежал и принял участие в движении итальянского Сопротивления.
Автор сборников "Град" (1.921), "В дыму" (1926), поэмы "Встреча" (1928). романа "Беатриче в аду" (1939), "Дневника в стихах" (1950), драмы в стихах "Три царя" (1958), двухтомника стихов "Жизнь и смерть" (1961).
За рубежом сначала в Берлине, а затем в Париже Н. Оцуп был весьма заметной фигурой. Главный инициатор и редактор периодических сборников "Числа" (Париж, 1930— 1934), Н. Оцуп способствовал формированию поэтического течения, которое условно называли "парижской нотой". Ю. Анненков в кн.: "Дневник моих встреч" писал: "Стихи Оцупа образны, звонки, радуют своей крепкой мускулатурой и благородным холодком" (Т. 1. С. 339).
После войны в Сорбонне Н. Оцуп защитил диссертацию о Н. Гумилеве и стал преподавателем русского языка в двух школах, где, по словам одного из зарубежных авторов, В. Злобина, объяснял ученикам "сущность русской духовности" (Возрождение. Париж. 1959. N 86. С. 140).
Вспоминая встречи с Н. Оцупом, А. Бахрах писал: "...Он был человеком весьма компанейским и жизнерадостным. С явным налетом элегантности, внешней и внутренней, был он всегда очень аккуратен, всегда чистенько выбрит, какой-то лощеный, может быть, даже преувеличенно вежливый и своей корректностью выделяющийся в литературной, склонной к богемности, среде." (Бахрах А. О Николас Оцупе / /Мосты. 1962. N 9. С. 203.
Н. Оцуп принадлежит к числу тех, кто познакомился с С. Есениным еще в 1915 г. в Петербурге, не раз встречался с ним в Москве в 1921 г. и в Берлине и неоднократно обращался к его творчеству в своих литературных очерках. Он — один из героев воспоминаний И. Одоевцевой из книги "На берегах Сени", помещенных в этот сборник, в частности, при описании ее встреч с Есениным и Дункан в Берлине.
Очерк "Сергей Есениц" вошел в книгу воспоминаний Н. Оцупа "Современники", изданную в Париже после смерти автора в 1961 г. одновременно с его книгой "Литературные очерки". А. Бахрах в указанной статье "О Николае Оцупе", обращаясь к двум изданным в 1961 г. томам прозы Н. Оцупа, пишет, что "составлены они крайне неровно" и "отсутствие указания даты написания той или иной статьи или заметки делает невозможным объективную ее оценку." (С. 209).
296
Комментарии
Текст очерка и датировка по первой публикации (Последние новости. 1927. 27 дек.).
1.	Роспись стен кафе "Стойло Пегаса" и оформление вывески сделал известный художник Георгий Якулов, автор проекта памятника 26-ти бакинским комиссарам в Баку. М. Ройзман вспоминал: "Для того чтобы придать "Стойлу" эффектный вид, известный художник-имажинист Георгий Якулов нарисовал на вывеске скачущего "Пегаса" и вывел название буквами, которые как бы летели над ним. Он же с помощью своих учеников выкрасил стены кафе в ультрамариновый цвет, а на них яркими желтыми красками набросал портреты его соратников-имажинистов и цитаты из написанных ими стихов. Между двух зеркал было намечено контурами лицо Есенина с золотистым пухом волос, а под ним выведено:
Срежет мудрый садовник осень Головы моей желтый лист."
(Воспоминания.?. 1.С. 385, где оформление кафе описано подробно и красочно).
2.	"Суд над имажинистами" состоялся в Большом зале консерватории 4 ноября 1920 г.
3.	А. Кусиков — поэт-имажинист, приятель Есенина, скрыт в очерке Н. Оцупа под литерой "К". О нем см. комментарии к воспоминаниям А. Кусикова "Только раз ведь живем мы, только раз..." Памяти Есенина", помещенным в этот сборник.
4.	Встреча с Есениным, о которой пишет Н. Оцуп, могла произойти в Берлине весной 1923 г.
5.	Н. Оцуп цитирует поэму Есенина "Черный человек", записанную автором в конце 1925 г.
СКИТАЛЕЦ
ЕСЕНИН
Скиталец (псевд., наст. фам. и имя Петров Степан Гаврилович; 1869—1941), поэт, прозаик. С 1922—1934 г. находился в Харбине, но не терял связь с родиной, где продолжали печататься его произведения.
Автор повестей "Октава" (1900), "Огарки" (1906), "Этапы" (1907, нов. ред. 1937) , романа "Дом Черновых" (1935), исторического сказа "Кандалы" (1940), пользовавшихся широкой известностью в начале века стихотворений "Гусляр", "Колокол", "Я и меч", " Колокольчики-бубенчики звенят..." Решающее влияние на жизнь и творчество Скитальца оказала дружба с М. Горьким.
С Есениным встречался в первые послереволюционные годы.
Очерк "Есенин" опубликован в харбинской газете "Русское слово", 1926, 2 апреля. (Предоставлен Н.Г. Юсовым)
Текст и датировка по этой публикации.
297
Комментарии
1.	Стихи Есенина о жеребенке ("Сорокоуст") датируются 1920 г. и не могли быть прочитаны Скитальцем в 1919 г.
2.	Неприличнейшее кощунство, которое Есенин написал на стенах Страстного монастыря 28 мая 1919 г. воспроизводит Иван Старцев в воспоминаниях "Мои встречи с Есениным": "Усадил меня обедать и начал рассказывать, как они переименовывали в свои имена улицы и раскрасили ночью стены Страстного монастыря, йа которых Есенин намалевал:
Вот они жирные ляжки Этой похабной стены, — Здесь по ночам монашки Снимают с Христа штаны.
Переполох в монастыре, усердное отмывание на следующий день монастырских стен от имажинистской нечисти и чуть ли не крестный ход..." (Сб. Сергей Александрович Есенин. М. 1926. С. 64).
Об истории этой надписи писал В. Шершеневич: "...Нам было предложено дать подписку, что никогда никаких книжек без разрешения Госиздата печатать мы не будем. Все пути были ликвидированы — печататься стало невозможно. Тогда как-то вечером Есенин говорит: "Если Госиздат не дает нам печататься, давайте настенах писать." Сказано — сделано." (Сб. Есенин. Жизнь. Личность. Творчество. М. 1926. С. 56).
3.	Сведениями об участии Есенина в любительских спектаклях мы не располагаем.
4.	0 переименовании имажинистами улиц писали многие отечественные мемуаристы, расходясь в деталях. А. Мариенгоф вспоминал: "Доводилось темной осенней ночью даже московские улицы переименовывать. Отдирали дощечки "Кузнецкий мост" и приколачивали "Улица имажиниста Есенина", отдирали "Петровка" и приколачивали "Улица имажиниста Мариенгофа". (Мариенгоф А. "Мой век, мои друзья и подруги" / /Мой век, мои друзья и подруги. Указ. соч. С. 117). В. Шершеневич писал о том, что имя Есенина былб присвоено Тверской, на которую претендовал Кусиков. "Много позже временная улица Шершеневича стала навсегда улицей Герцена, Есенинская — улицей Горького. [Пришлось это перенести, хотя мне лично Есенинская нравилась больше. ... ]. (Шершеневич В. Великолепный очевидец. Там же. С. 602—603).
5.	В прижизненных изданиях "Песни о великом походе" есть строки:
Но при всякой беде Веет новью вал, Кто ж не вспомнит теперь Речь Зиновьева.
Дождик лил тогда В три погибели,
298
Комментарии
На корню дожди Озимь выбили. И на энтот год Не шумела рожь, То не жизнь была, А в печенки нож. А Зиновьев всем Вел такую речь: "Братья, лучше нам Здесь костьми полечь, Чем отдать врагу Вольный Питер-град, И идти опять В кабалу назад".
Впоследствии текст поэмы публиковался без этих строк.
АЛЕКСАНДР КУСИКОВ
••ТОЛЬКО РАЗ ВЕДЬ ЖИВЕМ МЫ, ТОЛЬКО РАЗ...” ПАМЯТИ ЕСЕНИНА
Александр Борисович Кусиков (псевд., наст. фам. Кусикян, 1996— 1977), поэт, участник группы имажинистов. В начале 1922 г. при содействии Луначарского выехал в Ревель, оттуда в Берлин по командировке Наркомпроса. С 1925 г. жил в Париже, с начала 30-х гт. практически отойдя от литературы.
Автор поэтических сборников "Зеркало Аллаха" (1918), "Поэма поэм" (1919), "Сумерки" (1919), "В никуда" (1920), "Джульфикар. Неизбежная поэма" (1921), "Аль-Баррак" (1922), "Птица безымянная. Избр. стихи. 1917—-1921 (1922), "Поэма меня" (1922) и др. А. Кусиков известен популярной песней "Бубенцы" ("Слышен звон бубенцов издалека...") на музыку его шурина Владимира Романовича Бакалейникова (1885—1953, с 1927 г. жил в США).
В записи современников сохранилась эпиграмма В. Маяковского, посвященная Кусикову. Один из ее вариантов передает М.Д. Ройзман (Воспоминания. Т. 1. С. 390), другой — В. Шершеневич, который писал, что "Маяковский подарил Кусикову свою книжку стихов с незамаскированной издевательской надписью:
"Есть люди разных вкусов и вкусиков: Одним нравлюсь я, а другим — Кусиков."
Сандро от восторга, что его фамилию зарифмовали, да еще рядом с фамилией Маяковского, показывал эту надпись всем и каждому, не замечая, что все, конечно, смеялись. ("Мой век, мои друзья и подруги." Указ. соч. С. 555).
А. Кусиков познакомился С Есениным в конце 1917 г. В 1921 г.
299
Комментарии
вместе с Есениным выпустил сб. "Звездный бык". Есенин в первой публикации посвятил Кусикову цикл "Москва кабацкая" (1924) и стихотворение "Душа грустит о небесах" (1919).
А. Кусиков неоднократно встречался с Есениным в Берлине и Париже. М. Горький, вспоминая о встречах с Есениным в Берлине, называл А. Кусикова "весьма развязным молодым человеком" воспоминания. Т. 2. С. 6), Н.В. Крандиевская-Толстая видела в Кусикове "кабацкого человека в черкеске, с гитарой" (Воспоминания. Т. 2. С. 15). В. Шершеневич в воспоминаниях "Великолепный очевидец" писал: "Сандро был небольшого роста, почти всегда в военном, напористый и занозистый. Он умел ладить со всеми, когда хотел, и ни с кем, когда это ему было не надо или когда попадала вожжа под хвост. А попадала она часто" (Мой век, мои друзья и подруги. Указ. соч. С. 554).
В последние годы жизни Есенин порвал отношения с Кусиковым, который писал об этом в письме к М.Д. Ройзману из Парижа в марте 1924 г., намекая на свою связь с ГПУ: "О Есенине я не говорю только потому, что он слишком много говорит обо мне невероятного, небывалого и до ногтей предательски-лукавого. Проще говоря этот озлобленный человек делает специфически-Есенинские штучки. Мне обо многом писали друзья — я же просил всех и прошу опять: ни одному слову этому человеку не верить. <...>Ты же знаешь, что я не тот, который даст себя обидеть. Время мое подходит. Посмотрим, мало осталось.
Теперь о себе. Живу я сейчас в Париже. Официально "по государственным делам". Надо же послужить на пользу социалистического отечества. В нашу эпоху нельзя быть "беспартейщиком" (РГАЛИ. Ф. 2809, on. 1, ед. хр. 127).
А. Кусиков неоднократно обращался к творчеству Есенина. В некрологе "Неужели это случилось?", опубликованном в газете "Парижский вестник" (1925. 30 дек.), А. Кусиков называл Есенина "первой своей любовью" и вспоминал, как писался цикл "Москва кабацкая" после долгих бесед в ночи, под гитару Сандро, как дружески называл его Есенин.
Пой же пой. На проклятой гитаре, Пальцы пляшут твои в полукруг, Захлебнуться бы в этом угаре Мой последний, единственный друг.
Пой, Сандро! Навевай мне снова Нашу прежнюю, буйную рань...
Воспоминания "Только раз живем мы, только раз..." Памяти Есенина" увидели свет в "Парижском вестнике" 1926 г., 10 января.
Текст и датировка по этой публикации.
1. Младший брат А.Б. Кусикова — Рубен Борисович Кусиков. Известен по делу московской Чрезвычайной комиссии, начатому 18 октября 1920 г., когда по доносу, в котором значилось, что Рубен Кусиков служил в армии Врангеля, были арестованы братья Кусиковы
300
Комментарии
и Есенин, часто бывавший у них. 25 октября 1920 г. Есенин был ^освобожден под поручительство Я. Блюмкина, в котором говорилось, что "причастность Есенина к делу Кусиковых недостаточно установлена." ("Что ни верста — то крест. До Енисейских мест..." "Дело" Есенина — Кусиковых 1920 года //Наш современник. 1992. N 8. С. 155. Полнее о "Деле" см. в сб.: С.А. Есенин. Материалы к биографии. М. 1993). Факт службы Р.Б. Кусикова в армии Врангеля не подтвердился, и он был освобожден под поручительство того же Я. Блюмкина. Доказать виновность А.Б. Кусикова "в укрывательстве белогвардейцев" не удалось и 19 февраля дело сдали в архив.
2. Вариант песни, о которой пишет А. Кусиков, приводил А. Мариенгоф в "Романе без вранья", называя ее "бандитской".
В жизни живем мы только раз, Когда отмычки есть у нас. Думать не годится, В жизни что случится. Эх, в жизни живем мы только раз.
(Мой век, мои друзья и подруги. Указ. соч. С. 368).
В. Наседкин называл эту песенку среди привезенных Есениным из Баку в 1925 г. "...Не реже распевались им такие отрывки:
Думать не годится — В жизни что случится, В жизни живем лишь только раз, Когда монета есть у нас.
или:
Я сегодня пью в последний раз Кубок жизни прожитой...
И эти строки через месяц звучали уже по-другому, по-есенински с новой силой и яркостью:
Опрокинутая кружка Средь веселых не для нас. Пей и пой, моя подружка, На земле живем лишь раз... И:
А сегодня пью в последний раз
Ароматы, что хмельны, как брага...
(Наседкин В. Последний год Есенина. М. 1927. Переиздание: Челябинск. 1992. С. 15).
301
Комментарии
3.	Письмо С. Есенина с парохода "Джорж Вашингтон" датировано 7 февраля 1923 г. Впервые опубликовано Г. Маквеем в 1968 г. Факсимильно воспроизведено в книге Г. Маквея "Isadora and Esenin", Ardis, 1980. В нашей стране в сокращении впервые опубликовано: "Кн. обозрение", 1989, N 33, с. 14, полностью в "Лит. России", 1989, N 39, с. 21. По факсимиле оригинала из книги Г. Маквея перепечатано в кн. "Мой век, мои друзья и подруги" с комментарием.
"Целиком его привадить и не к месту и не время" — А. Кусиков опускает политически наиболее острые фразы: "Тошно мне, законному сыну российскому, в своем государстве пасынком быть. Надоело мне это блядское снисходительное отношение власть имущих, а еще тошней переносить подхалимство своей же братии к ним."<...>
Теперь, когда от революции остались только клюнь да трубка, теперь, когда там жмут руки тем ... — кого раньше расстреливали, теперь стало очевидно, что ты и я были и будем той сволочью, на которой можно всех собак вешать.
<...>Я перестаю понимать, к какой революции я принадлежал. Вижу только одно, что ни к февральской, ни к октябрьской. По-видимому, в нас скрывался и скрывается какой-нибудь ноябрь." (Цит. по указ, изданию "Мой век, мои друзья и подруги". С. 695).
4.	Поэт А.В. Ширяевец, близкий друг Есенина, умер 15 мая 1924 г. До знакомства Есенина с А. Ширяевцем, которое произошло в 1921 г. их связывала шестилетняя переписка. После смерти Ширяевца Есенин признавался своему знакомому издательскому и книготорговому работнику В.И. Вольпину, что "только личное знакомство и долгие беседы с ним (Ширяевцем — Н.Ш.-Г.) открыли ему значение Ширяевца как поэта и близкого ему по духу человека, несмотря на все кажущиеся разногласия между ними" (Воспоминания. Т. 1. С. 426).
Есенин тяжело переживал смерть А. Ширяевца. об этом писал журналист И.И. Старцев (Воспоминания, Т. 1, С. 417).
5.	Стихотворение Есенина "Устал я жить в родном краю..." датируется 1916 г.
ГЛЕБ АЛЕКСЕЕВ
СЕРГЕЙ ЕСЕНИН. ЖИВЫЕ ВСТРЕЧИ
Глеб Васильевич Алексеев (1892—1938), прозаик. Революция и гражданская война застали его на Украине. В декабре 1919 г. Г. Алексеев, заболевший сыпным тифом, покинул Россию на английском пароходе, увозившем из Новороссийска многих русских эмигрантов. После скитаний по разным странам он перебрался в Германию. В 1923 г. заведовал редакцией "Издательства писателей в Берлине". 7 ноября 1923 г. вернулся на родину. По свидетельству Р.Б. Гуля, советские писатели К. Федин и И. Груздев намекали на дружбу Алексеева с Я.С. Аграновым и на связь его с органами ГПУ (Новый журнал. 1979. N 137.
* (одно слово зачеркнуто, вероятно, А. Кусиковым).
302
Комментарии
С. 79). В 1938 г. он был арестован и проходил по одному "делу" с арестованными 28 октября 1937 г. Борисом Пильняком, с которым его связывала долгая личная и творческая дружба, и Артемом Веселым. Готовившееся пятитомное собрание сочинений Г. Алексеева было закрыто. Дата смерти Г. Алексеева, указанная в справке о реабилитации от 1956 г. и отраженная в его архиве, хранящемся в РГАЛИ — 1943 г., фальсифицирована. В наши дни документально подтверждена дата, отраженная в издании "Архив Горького" (Т. 10, Горький и современная печать. Кн. 2. М. 1965. С. 386).
Глеб Алексеев — автор сборника рассказов "Живая тупь" <1922), книг "Мертвый бег. Повесть зарубежных лет" <1923), "Бабьи посиделки". Сказки <1923), повести "Шуба" <1926), романов "Тени стоящего впереди" <1928), "Роза ветров" <1930—1933), пьес "Макинтош" <1929—1930), "Ударв степь" <1931), "Утрона Онеге" <1934), сценария по своему роману "Подземная Москва" совместно с А.М. Роомом и И.В. Талановым, многочисленных рассказов, очерков и сборника фольклора народов Севера.
М. Горький в статье "О литературе" относил Г. Алексеева к талантливым очеркистам, которые "придают очерку формы "высокого искусства" <Горький А.М. Собр. соч. В 30 т. М. 1953. Т. 25. С. 256).
Глеб Алексеев неоднократно встречался с Есениным в Москве и Берлине, по собственному свидетельству, с 1915 г. Включил стихи Есенина и очерк о нем в составленную им антологию "Деревня в русской поэзии" изданную в Берлине в 1922 г., где назвал Есенина, потерявшего, по его мнению, связь с хатами, "талантливым", но теперь "не деревенским".
Очерк Глеба Алексеева "Сергей Есенин" написан в 1922 г. по живым впечатлениям встреч с поэтом 11 и 12 мая в Берлине, впервые опубликован в берлинском журнале "Сполохи" <1922. N 10. С. 30—32) и в сокращенном виде, за исключением эпизода посещения Есениным и Дункан Дома искусств, вошел в его книгу "Живые встречи: русские писатели в революции" <Берлин. 1923), куда включены также воспоминания о А. Ремизове, А. Толстом, Ив. Бунине, А. Каменском, А. Белом, Ив. Наживине и др.
Впоследствии, как свидетельствуют воспомйнания Р. Гуля "Я унес Россию", опубликованные в конце 70-х годов, и мемуарные записи Г. Алексеева, хранящиеся в РГАЛИ, писатель встречался с Есениным в Берлине и Москве. Последняя встреча состоялась за две недели до смерти поэта.
Ниже приводим отрывок из неопубликованной записи Г. Алексеева, сделанной в скорбные дни прощания с Есениным:
"...Я только что пришел из Дома печати, где лежит его тело, в венках, из которых самый большой и наглый — от "Огонька". Он как бы прикрывает все венки. Наглая зозулевщина и тут впереди всех. ...Молодые зозулята — Ренцы, Гнецы или Гехты, тут же в соседней
Е.Д. Зозуля (1891 — 1941), писатель, с 1925 г. зам. редактора "Огонька" редактор библиотеки "Огонька".
303
Комментарии;
комнате ссорятся, кому из них раньше идти в почетный караул. На гражданской панихиде все они будут читать свои стихи, которые будут неизменно начинаться: "Есенин, друг...", а кончаться тем, что все же как жаль, что он не понял эпохи, и вот тогда бы его творчество зацвело, а вот отказался понять и пожалуйте, что случилось. Счастье всех этих Ренцов, Зозуль и Гехтов, конечно, в том, что они никогда не поймут своей пошлостн.<...>
А все-таки странное совпадение: в прошлом году, когда я собирался читать роман — покушался на самоубийство Ан. Соболь, сегодня — когда я должен читать мхатовцам пьесу — покончил с собой Есенин, 30 декабря 1925 года, девять часов вечера." (РГАЛИ. Ф. 2524, on. N 1, ед. хр. 60)
Очерк Глеба Алексеева "Сергей Есенин" ярко беллетризован и Есенин предстает в нем одной из своих масок имажиниста, бунтаря и хулигана. Поэт русского зарубежья Юрий Кублановский в статье "Запоздалая канонизация Сергея Есенина" замечал, имея в виду подобное восприятие поэта: "Есенин,... не раз попрекаемый за безалаберную богемную жизнь, успел к тридцати годам написать несколько томов поэм и стихотворений, среди которых немало шедевров как лирического (романсового) плана, так и произведений в весьма авангардном духе — в так называемом имажинистском стиле—характеризуемом яркой и острой деформацией "реального образа" (Русская мысль. Париж. 1985.2 мая).
Текст и датировка очерка Г. Алексеева по журнальной публикации.
ЮРИЙ-МОРФЕССИ
ДВЕ ВСТРЕЧИ С ЕСЕНИНЫМ
Юрий Морфесси (Юрий Спиридонович Морфесси, 1882—1957), актер, исполнитель русских и цыганских романсов. Был широко известен в дореволюционном Петербурге, где выступал с Н. Плевицкоц, Н. Тамарой, А. Вагановой и др. После поражения белой армии в Одессе, где жил после Октябрьской революции, эмигрировал. Гастролировал в ряде стран (Польше, Румынии, Югославии, Латвии). Объявлениями о выступлениях "знаменитого русского баяна", "короля цыганских романсов" и его пластинках пестрели парижские и американские газеты 20—30-х годов. С 1936 г. жил в Югославии. Несмотря на лишения, не пошел на сотрудничество с фашистами. Последние годы прошли в Париже в одиночестве и нищете.
Биографические сведения о Ю. Морфесси опубликованы в очерке В. Донцова "Баян русской песни" (Сов. музыка. 1982. N 2).
Ю. Морфесси автор книги "Жизнь, любовь, сцена. Воспоминания русского баяна". Париж. 1931 г., где он называл себя правнуком греческого пирата.
Воспоминания о певце оставили Л. Утесов, А. Вертинск>й, А. Алексеев, К. Сокольский. Федор Шаляпин, покоренный бархатным
*	За ценные сведения о Ю. Морфесси публикатор брагодарит Е.А. Уколову.
304
Комментарии голосом и искренностьк) исполнения певца назвал его "баяном русской песни". Актер Н. Радошанский писал о популярности Ю. Морфесси в Петербурге: "Юрий Морфесси — кумир столичной публики, любимец завсегдатаев опереточных театров, привлекал всех... не только благородной внешностью героя, но и большим внутренним обаянием, чудесным баритонам, которым он владел в совершенстве." (Радошанский Н. Записки актера оперетты. Л.-М. 1964. С. 24).
Леонид Утесов, который вместе с А. Вертинским и И. Кремер выступал в Одессе в Доме актера, где первый этаж занимал бар, принадлежавший Ю. Морфесси, вспоминал: "В отличие от Изы Кремер и Вертинского у Юрия Морфесии, обладателя хорошего баритона, в цыгансцих романсах слышался разгул: он пел о тройках, ресторанах, кутежах, последней пятерке, которая ставится на ребро." (Утесов Л. С песней по жизни. М. 1961. С. 80)
Александр Вертинский, называвший Ю. Морфесси своим приятелем, считал, что "попав в эмиграцию, он никак не мог сдвинуться с мертвой точки прошлого.
— Гони, ямщик!
— Ямщик, не гони лошадей!
— Песня ямщика!
— Ну быстрей летите, кони!
— Гай-да тройка!
— Эй, ямщик, гони-ка к Яру! и т.д.
— Юра — говорил я ему, слезай ты, ради Бога, с этих троек... Ведь их уже давно и в помине нет. Кругом асфальт. Снег в Москве убирают машины<...>" (Вертинский А. Дорогой длинною... М. 1991. С. 368).
Другие мемуаристы называли среди любимых песен актера эмигрантского периода "Веселый ветер" О. Дунаевского и "Катюшу" Блан-тера. Сам Ю. Морфесси, тоскуя о родине, говорил: "Артист, оторванный от своей родной земли, — он как бы без корня, ему нечем питать свое творчество, и поэтому он душевно пуст. Пока живу старым запасом, но уже чувствую, что начинаю терять аромат, перестаю ощущать прелесть русской песни, просто механически пою старое. Ведь вокруг все чужое... Ничего не вдохновляет. Одна невыносимая тоска." (Сов. музыка. 1982. N 2. С. 135).
С Есениным Ю. Морфесси познакомился в 1916 г! в Царском Селе. Встречался с ним в Берлине.
Глава "Две встречи с Есениным" вошла в его книгу "Жизнь, любовь, сцена".
Текст и датировка по этой публикации.
1. В Царском Селе Ю. Морфесси мог слушать С. Есенина и Н. Клюева, но не Кусикова.
ИРИНА ОДОЕВЦЕВА
ВСТРЕЧА С СЕРГЕЕМ ЕСЕНИНЫМ
Ирина Владимировна Одоевцева (псевд., наст. фам. и имя Гейнике
305
Комментарии 
Ираида Густавовна 1895—1990), поэтесса, прозаик, участница акмеистического объединения "Цех поэтов". "Маленькая поэтесса с огромным бантом", как она себя называла, была гордостью студии Николая Гумилева. Редактор "Аполлона" Сергей Маковский называл ее "исключительноодаренной" (Маковский. С. 220). Первый рассказ И. Одоевцевой удостоился похвалы Ивана Бунина. В 1922 г. свадебное путешествие с поэтом Георгием Ивановым превратилось в эмиграцию. В апреле 1987 г. по приглашению Союза писателей вернулась в Ленинград.
Автор сборников стихов: "Двор чудес" (1922), "Контрапункт" (1951), "Стихи, написанные во время болезни" (1952), "Стихи" (1960), "Десять лет" (1961) и др.; романов "Ангел смерти" (1928), "Оставь надежду навсегда" (1932), книги "Девять повестей" (1951), мемуаров "На берегах Невы" (1967), "На берегах Сены" (1983).
Воспоминания И. Одоевцевой о Есенине "Встреча с Сергеем Есениным" опубликованы в газете "Новое русское слово" (1971.6 июня), вошли в книгу "На берегах Сены" (Париж. 1983).
Текст печатается по парижскому изданию, название и датировка по первой публикации.
1. И. Одоевцева вспоминает об эпизоде, который произошел на приеме 3. Гиппиус в 1915 г. и был описан Есениным в памфлете "Дама с лорнетом" (Т. 5. С. 215—216) и воспоминаниях В. Шкловского. Подробнее о нем в комментариях к очерку 3. Гиппиус "Судьба Есениных".
2. Сходное описание танца А. Дункан с шарфом встречается у ряда мемуаристов, в том числе у А. Мариенгофа в "Романе без вранья."
РОМАН ГУЛЬ
СЕРГЕЙ ЕСЕНИН ЗА РУБЕЖОМ
Роман Борисович Гуль (1896—1986), прозаик, критик, мемуарист. В 1914 г. поступил на юридический факультет Московского университета. Занимался у профессора И.А. Ильина. Мобилизован в 1916 г., участвовал в первой мировой войне. Проделал Ледяной поход генерала Л.Г. Корнилова, сражался в рядах белой армии на Украине. С 1919 г. в эмиграции.
"Родина без свободы, — писал Р. Гуль, — для меня уже нс родина, а свобода без родины, хоть и очень тяжела, но все-таки свобода" (Гуль Р. Одвуконь. Советская и эмигрантская литература. С. 202). Стремление к свободе, независимость личности, антикоммунистические взгляды характеризовали Р. Гуля до конца жизни. Он был верующим православным христианином.
С 1919—1933 г. жил в Германии. В "Моей биографии" (Новый журнал. 1986. N 164. С. 14—32) писал, что с 1921 — 1928 г. работал секретарем редакции русского эмигрантского журнала "Новая русская книга" (Берлин). Затем жил во Франции, сотрудничал в газете "Последние новости" и в журналах "Современные записки","Иллюстрированная Россия","Иллюстрированная жизнь" и др. В 1950 переехал в Америку.
306
Комментарии
С 1959 г. — один из редакторов "Нового журнала", о котором в русском зарубежье говорят, что это лучший русский журнал, не только за рубежом, но и во всем мире. Работал также главным редактором нью-йоркской радиостанции "Свобода".
Издал 15 книг, многие из которых переведены на европейские языки. Автор романов "Ледяной поход" (1921), "Генерал БО" (1929), "Скиф" (1931), "Тухачевский. Красный маршал" (1932), "Ворошилов, Буденный, Блюхер, Котовский" (1932), "Дзержинский, Менжинский, Петерс, Лацис, Ягода" (1936), "Дзержинский" (1936, 2-е изд. 1974), "Азеф" (1959), "Бакунин". Историческая хроника (1974) и др. "Врас-сеяньи сущие. Повесть из жизни эмиграции, 1920—21 гг. (1923), художественной автобиографии "Конь Рыжий" (1952), книг критики: "Одвуконь. Советская и эмигрантская литература" (1973), "Одвуконь два" (1982), "Читая август 1914-го" Солженицына (1971), "А. Солженицын в СССР и на Западе" (1975).
Р. Гуля называли патриархом русской литературы зарубежья, последним крупным писателем и редактором первой эмиграции. Известный поэт и литературовед, эмигрант второй волны Б. Филиппов отмечал, что "в Гуле всегда боролись, временами оттесняв друг друга, сухой поневоле (разве охватишь все факты!) документалист-историограф и художник, сочно и ярко рисовавший людей, встреченных на жизненном пути" (Новый журнал. 1986. N 164. С. 9).
Р. Гуль был знаком с Есениным, писал, что "очень любит" его, неоднократно обращался к его творчеству в статьях и рецензиях. (Гуль Р. Рец. на кн.: Есенин С. Избранное. М. 1922 //Новая русская книга. 1923. N 2. С. 14 — публикуется в этом сборнике; Гуль Р. Живопись словом //Накануне. 1923. 21 окт.; Гуль Р. Есенин //Заря. Харбин. 1923.12 дек. и др). По собственному признанию, "хотел вспомнить все" о встречах с поэтом в Берлине 1922 и 1923 гг. в мемуарном очерке "Есенин в Берлине" (Гуль Р. Жизнь на фукса М.-Л. 1927). Писательская манера Р. Гуля, который не стеснялся в резком словце, сухой, отрывистый, сжатый язык его произведений, который точно охарак-теризовавл еще Ф. Иванов в рецензии на книгу "В рассеяньи сущие" (Новая русская книга. 1923. N 5—6. С. 21), ярко отличает и мемуариста Р. Гуля. По собственному признанию писателю были чужды "всевозможные вульгарные воспоминатели о больших писателях", которые видели их в "пантуфлях".
Воспоминания Р. Гуля "Сергей Есенин за рубежом" из 1 тома книги его мемуаров "Я унес Россию. Апология эмиграции", "Россия в Германии" (Нью-Йорк, 1981), впервые изданы в "Новом журнале" (1979. N 136, С. 91 —102).
Наряду с впечатлениями от встреч с Есениным в Берлине, дополненными по сравнению с книгой "Жизнь на фукса" новыми эпизодами, репликами и героями, включают скудно освещенные в биографии поэта эпизоды зарубежной поездки в Америку. Правда, в описании этих эпизодов Р. Гуль полагался на правдивость мемуарных записей знакомых Есенина — В. Левина, литератора, бывшего эсера, и А.
307
Комментарии
Ярмолинского, заведующего славянским отделом Публичной библиотеки в Нью-Йорке, опубликованных в пятидесятые годы в русской эмигрантской периодике и помещенных в этом сборнике.
Текст и датировка по публикации в "Новом журнале".
1.	Эта встреча Есенина и Дункан с русскими эмигрантами состоялась 12 мая и описана Е. Лундбергом и Г. Алексеевым. См. комментарий ”1” к очерку Евг. Лундберга.
2.	Р. Гуль в книге "Жизнь на фукса" писал о Н.М. Минском: "Отец русского декаданса, Н.М. Минский, председательствовал в Доме искусств. Было странно думать, что веселенький старичок с рядом белых зубов и есть автор декламаций, от которых своевременно дамы сорокалетнего возраста, задыхаясь, упадали в обморок:
Тянутся по небу тучи тяжелые, Мрачно и сыро вокруг.
И не верилось совсем, когда Николай Максимович рассказывал: "познакомившись с Достоевским...""У поэтессы, спросившей о возрасте, он взял палец и провел ’им по своим челюстям: "у молодых это видали? то-то!" — засмеялся Николай Максимович и продолжал: "однажды гуляя с Тургеневым..." (С. 210).
3.	О чтении cfихов Есениным имеется множество противоположных свидетельств современников. М. Горький писал, что "Есенин читает потрясающе" (Воспоминания. Т. 2. С. 8), А. Воронский считал его "одним из лучших декламаторов России" (Воспоминания. Т. 2. С. 69).
4.	В книге композитора Ник. Набокова "Багаж. Воспоминания о русских космополитах" (Нью-Йорк. 1975) о ночном гомосексуальном кафе, местонахождение которого, по свидетельству В. Набокова, сообщил Есенину в Москве В. Мейерхольд, действительно рассказано подробно, остро, умно и живописно, но фактически неточно. (С. 124— 131). (Сведения даны переводчиком В. Мешалкиным).
5.	0 писателе М.А. Осоргине см. комментарии к очерку "Отговорила роща золотая..." (Памяти Сергея Есенина), помещенному в этом сборнике.
6.	Настоящая фамилия А. Ветлугина не Рындзюк, а Рындзюн. О нем подробнее в комментариях к очерку "Воспоминание об Есенине" А. Ветлугина, помещенному в сборник.
7.	В Нью-Йорк Есенин и Дункан прибыли 3 октября 1922 г.
8.	Есенин, по свидетельству современников, говорил, что знанием другого языка боится "испортить" свой, русский язык. В письме А. Мариенгофу от 12 ноября 1922 г. он писал: "...Никак не желаю говорить на этом проклятом аглицком языке. Кроме русского, никакого другого не признаю, и держу себя так, что ежели кому-нибудь любопытно со мной говорить, то пусть учится по-русски" (Т. 6, С. 134).
Вместе с тем, известно, что в Париже Есенин занимался с преподавательницей английского языка Габриэль Мармион. Г.А. Бенислав-ская в воспоминаниях о Есенине приводит ее письмо, опубликованное в
308
Комментарии
сокращении и не совсем точно: Белоусов В. Сергей Есенин за границей (Новые материалы к биографии) // Октябрь. 1958. N 5. С. 188. Полностью опубликовано в книге: С.А. Есенин. Материалы к биографии. М. 1993.
9.	Как уже говорилось в комментарии "6" к "Воспоминанию об Есенине" А. Ветлугина, медицинских свидетельств о том, что Есенин был болен эпилепсией, нет. Очевидно, это очередная легенда, созданная самим Есениным и Дункан с тем, чтобы избежать последствий буйства на вечеринке, так как присутствовавшие на ней журналисты, представили все, по словам В. Левина, "как будто правдой и в то же время неправдой", а Есенина, "антисемитом и большевиком". Характерно, что Вен. Левин, еврей, совершенно иначе расценивал поведение Есенина. (См. комментарий к очерку Вен. Левина).
10.	Вторично Р. Гуль мог встретиться с Есениным весной 1923 г. в Берлине, где он был с середины февраля до 10-го апреля.
11.	Известно два больших выступления Есенина в Берлине весной 1923 г. 11 марта в помещении германского аэроклуба большой концерт-бал и 29 марта в Klindworth-Scharwenka-Saal.
Скорее всего, Р. Гуль познакомился с Есениным 11 марта 1923 г.
12.	В книге Р. Гуля "Жизнь на фукса" сцена знакомства с Есениным описана иначе:
"Я сказал Есенину:
— Чего вы уставились?
Дальше должна была быть брань, драка, бутылкой в голову. Но Есенин улыбнулся тихо и жалобно. Качаясь встал. И сказал, протягивая руку:.
— Я — ничего. Я — Есенин, давайте познакомимся.
Средь цветов и бутылок Есенин, облотившись на стол, стал читать стихи." (С. 221).
13.	В книге "Жизнь на фукса" портрет Есенина дан Р. Гулем еще более жестко: "Есенин был некрасив. Он был такой, как на рисунке Альтмана. Славянское лицо с легкой примесью мордвы в скулах. Лицо было неправильное, с небольшим лбом и мелкими чертами. Такие лица бывают хороши в отрочестве. Сейчас оно было больное, мертвенное, с впалым голубым румянцем. Золотые волосы и синие глаза были словно от другого лица, забытого в Рязани." (С. 221).
14.	0 писателе Г. Алексееве см. комментарии к очерку Г. Алексеева "Сергей Есенин. Живые встречи".
15.	Есенин вернулся в Россию с Дункан, которая вскоре уехала на гастроли в Кисловодск. Есенин остался в Москве. Осенью по возвращении Дункан произошел окончательный разрыв их личных отношений.
ВЕН. ЛЕВИН
ЕСЕНИН В АМЕРИКЕ
Вениамин Михайлович Левин (наст, фам., псевд. В. Мечтатель, В. Менделеев, В. Печерский, 1892—1953), поэт, критик. Левый эсер.
309
Комментарии__________________________________________
По сведениям, данным в биографическом очерке, написанном братом В. Левина Иосифом Левиным в кн.: Левин В. "Лик сокровенный" (Нью-Йорк. 1954. С. 9—24) В. Левин до революции работал учеником в типографии "Брокгауз и Ефрон", был сослан в Сибирь за революционную деятельность. С 1917 г. — член партии эсеров. Издавал эсеровскую газету "Знамя труда", в редколлегию которой входил Иванов-Разумник, М. Спиридонова, Б. Камков, В. Трутовский и И. Штейнберг, а также газету "Голос трудового крестьянства".В Саратове издал книгу "Певцы с Волги", в которой знакомил читателей с новыми поэтами и прозаиками из рабочей среды. Уехал на Дальний Восток в Читу. Сотрудничая в местных журналах, организовал газету "Свободная мысль"* и редактировал сборник "Печаль полей". В 1922 г. В. Левин создал отдел "Вольной философской ассоциации" и отправился в поездку с группой лиц: писателей, артистов и художников с культурной целью по Китаю. После многочисленных выступлений с лекциями о литературе, концертами русских народных песен и новой живописи в таких городах, как Чита, Харбин, Тяндзин, Пекин, Шанхай, уехал в Америку.
Иван Окунцов в книге "Русская эмиграция в Северной и Южной Америке" (Буэиос-Айрес. 1967) писал: "С.И. Гусев-Оренбургский вместе с В. Левиным издавал свои сочинения и выпустил несколько номеров журнала "Временник" в Нью-Йорке. Издательство называлось "Орион" (С. 348).
Автор книг: "Песнь о Пекине" (1928), "Лик сокровенный" (1954). Один из двух братьев Левина, эмигрировавших в США, Левин Иосиф Михайлович — поэт, знакомый Есенина, включил в одну из своих книг зарисовку "Есенин в гробу" (Улов. Стихи и поэмы. 1966).
В. Левина познакомил с Есениным в 1917 г. Иванов-Разумник. Впоследствии В. Левин неоднократно встречался с поэтом, который печатался в эсеровских периодических изданиях "Знамя труда", "Дело народа", "Голос трудового крестьянства". В. Левин опубликовал целый ряд рецензий и статей о Есенине в читинском сборнике "Печаль полей" (1921), в харбинской газете "Новости" и др.
Иосиф Левин в биографическом очерке писал, что его брат очень полюбил Есенина как поэта и человека. "Как поэта потому, что чувствовал в нем, что он призван отразить судьбу России, связав ее со своей личной." "Творчество Есенина нашло глубокий отклик в его духовном мире. В. Левин стал задумываться над бездуховностью русской революции. В беседах с М.А. Спиридоновой он все больше приходил к убеждению, что революция идет от земли к антирелигиозному началу в бездуховный материализм и кончится трагедией, срывом в сторону не истинной свободы духа, а в царство необходимости."
В статье "Большевицкий поэт — товарищ Есенин" (К 25-й годовщине его смерти) — гранки с правкой С. Маковского в РГАЛИ (Ф. 2512, on. 1, ед. хр. 589), опубликована после смерти В.М. Левина его
Исправлено: “К 35-й годовщине его смерти".
310
।Комментарии
братом И.М. Левиным в газете "Русская мысль"), В. Левин, опровергая тех, кто называл Есенина, перед которым было "два параллельных пути, два промыела — Промысел божий и нефтяной промысел", "боль-шевицким поэтом", писал: "Понять Есенина совсем нелегко. Нужно войти в галерею его образов, в его мир. Это — мир тайный, духовный, религиозно христианский. Не войдя в эту мистическую колею — ничего не разберем, кроме мелодии и лирического пейзажа: сокровенный смысл творчества будет нам недоступен. В этом он глубоко отличался от всех русских (да и вообще европейских) современных советских поэтов. Несмотря на все свои внешние светские, порой кощунственные одежды, он внутри — развивается и строится от начала до конца на правде религиозных вод, тайи и таинств. Есенин религиозный тип поэта и потому я отношу его к поэтам "из рода Давидова".
"Черный человек — это судебный следователь по делам всего нашего поколения, так сказать наш общий "черный человек". Его слова касаются всех нас и наших деяний."
"Черный человек" перевернул пальцем страницу в "мерзкой книге". И "светлая весть" оказалась частицей жизни вовсе нс "какого-то прохвоста и забулдыги", а нашей собственной. Слушайте, слушайте — ведь было так много прекраснейших мыслей и планов! И что же оказалось? Суета сует, всяческая суета, а вовсе не "светлая весть".
"Планы оказались неправильными. И вот вопрос: где причины неправильностей? Есенин искал этих причин, он один взошел перед миром "как отпрыск и как росток из сухой земли" (Исход 53). Снова в наши дни на наших глазах поэт "взял на себя наши немощи и понес наши болезни." Это — покаяние перед всем миром, это ноша истяэу-ющая, возложенная им на свои плечи добровольно. Недаром он был учеником и подпаском другого великого поэта:
И пас со мной Исайя Моих златых коров.
В мире теперь пустынно, безлюдно, безвидно. Даже имя Его стало непонятно. Мудрено ли, что подлинной кровью своей пришлось вписать о твердой вере в вечную жизнь и с улыбкой смотреть на жизнь смертную."
В последние годы жизни В Левин причислял себя к духоборам. В журнале "Духоборческий рассвет", издаваемом в Канаде (1954. N 1,2), опубликован ряд материалов, посвященных памяти В. Левина, и его статья "Борьба с крестным путем. О Есенине".
Воспоминания Вен. Левина "Есенин в Америке" опубликованы в газете "Новое русское слово" (1953. 9, 10, И, 12, 13 августа). Вен. Левин писал книгу о Есенине, куда предполагал включить главу "Есенин в Америке". В письме С. Маковскому от 27 сентября 1953 г. он
Журнал "Духоборческий рассвет” предоставлен Н.Г. Юсовым.
311
Комментарии
писал также, что будет переписывать этот очерк и дополнять, чтобы он вошел в сборник памяти Есенина. (РГАЛИ. Ф. 2512, on. 1, ед. хр. 299).
Текст и датировка по публикации в газете "Новое русское слово".
1.	В книге Д. Бурлюка "Русские художники в Америке" (1928) среди многих видных артистических сил русских в США упоминается концертная певица Е.И. Хатаева.
2.	Сергей Маковский, редактор "Аполлона", в своей книге "На Парнасе "Серебряного века", отрывок из которой помещен в сборнике, писал, что повторяет поэму "Товарищ" со слов записавшего ее Вениамина Левина, друга Есенина.
3.	В фонде С.К. Маковского, хранящемся в РГАЛИ, сохранилась авторизованная машинопись очерка В. Левина "Есенин в Америке" с подзаголовком "Глава из ^ниги", более полная по объему, чем опубликованный вариант (Ф. 2512, on. 1. ед. хр. 589). Сохранились письма В.М. Левина К. Маковскому 1952—1953 гг. об этой рукописи. (РГАЛИ. Ф. 2512, on. 1, ед. хр. 299). После слов "мысль русской интеллигенции" следует: "Она совсем забыла о Нем, но юноша Есенин узрел этот образ в виде младенца — Иисуса, как бы снова распятого нашими пулями, нашей злобой ^ ненавистью и пока еще не воскресшего и похороненного на Марсовом Поле. Нужно этому образу воскреснуть и возрасти среди русского народа. А пока там — только чуть-чуть не стальная цепь.
То погаснув, то вспыхнув снова
Железное слово
Рес - пуб - ли - ка!
И вот прошло уже 35 лет. Поэма Александра Блока "Двенадцать", где Христос идет впереди двенадцати революционеров — убийц, устарела. Ее просто невозможно читать без насилия над собой, над Образом Спасителя мира, в то время как есенинский образ устремляется к воскресенью, к творческому самовоспитанию, взращиванью в себе Христа. Он конструктивнее своих старших братьев-современников. Если б мы тогда, в февральские дни, поняли необходимость укрощения в себе злобы и мести, жадности и темноты — мы не пришли бы к лозунгу:
Мы на горе всем буржуям Мировой пожар раздуем. Мировой пожар в крови Господи, благослови!.
("Двенадцать". А. Блок)
Но увы! — все — все, от крайних правых до крайних левых, хотели разрухи, пожара, неустройства, чтоб "костлявая рука голода", а не мудрая уступчивость и согласованность действий царила на нашей родине. И изумительно, что юноша Есенин из всех поэтов один только и понял и увидел правду тех дней."
312
Комментарии
4.	После слов "Зинаида Райх стала знаменитой актрисой в труппе театра Мейерхольда" в авторизованной машинописи В. Левина (РГА-ЛИ) следует: "...Этот маг и волшебник театра раскрыл в ней театральное дарование и сумел раздуть его. Есенин считал именно его самым большим дарованием в культуре русского театра. А когда я спросил его, кого он считает самым большим поэтом, он указал на Маяковского. О себе он умолчал — тут дело было не в скромности, а в невозможности для него целиком совпасть с этой эпохой бури и натиска, грубой и вульгарной."
5.	В. Левин, видимо, имеете виду стихотворение Есенина "Письмо к женщине".
6.	В 1939 г. З.Н. Райх после ареста Мейерхольда была зверски убита в своей квартире.
7.	В. Левин называет А. Дункан, пережившую страшное горе — смерть троих своих маленьких детей, двое из которых утонули в парижской реке Сене при автомобильной катастрофе, личностью трагической и тепло пишет о ней. С его отношением совпадает мнение писателя русского зарубежья Сергея Максимова (псевд., наст фам. Пашин, 1917—1967), близкого^руга сына Есенина и А.Р. Изрядновой — Юры Есенина (1915—1937). Сергей Максимов писал: "Лет 18 — 19-ти я задался целью написать со временем книгу о поэте и в продолжении многих лет собирал материалы. Попав в Америку, я заинтересовался американским периодом жизни поэта и его жены — известной американской танцовщицы Айседоры Дункан.
Изучая материалы, беседуя с людьми, близко знавшими Есенина и Дункан, я с горечью, однако, отметил, как много укоренилось грязного, несправедливого, злобного .по отношению к С. Есенину и А. Дункан не только в обывательских, мещанских суждениях, но и в мемуарной и критической литературе. А между тем, совместная жизнь этих двух замечательных людей, щедро одаренных природой редкими талантами (Дункан — изумительным мастерством танцовщицы, Есенин — редким блестящим талантом поэта), людей, не имевших общего языка, — Есенин не говорил по-английски, Дункан — по-русски, — во многих отношениях примечательна и интересна. Вопреки распространенному мнению о "пагубном" влиянии Дункан на Есенина я располагаю материалами, говорящими как раз об обратном, о том, как тонко и умно А. Дункан старалась приучить "рязанского дикаренка" и приобщить его к европейской и американской культуре" (Максимов С. Предисловие от автора к главе романа из жизни Сергея Есенина и Айседоры Дункан "Черная метель" (Новое русское слово. 1956.29 апр.).
8.	Есенин был поэт, а не политик. А. Воронский, например, вспомнил слова Есенина, обращенные к нему: "...Имейте в виду: я знаю — вы коммунист. Я — тоже за Советскую власть. Но я люблю Русь. Я —
О беседе с Сергеем Максимовым в конце 1949—1950 г. в Нью-Йорке пишет М. Коряков в очерке "Есенинщина" и советская молодежь", помещенном в сборнике.
313
Комментарии
по-своему. Намордник я не позволю надеть на себя и под дудочку петь не буду. Это не выйдет." (Воспоминания. Т. 2. С. 68).
9.	Первое издание книги А. Дункан "Моя жизнь" на русском языке вышло в Москве в 1930 г. в переводе Я. Яковлева. В последние годы мемуары А. Дункан издавались неоднократно.
10.	После слов "Я хочу видеть этого человека" в авторизованной машинописи (РГАЛИ) следует: "Есенин читал протяжно, настойчиво, изумительно трогая сердце искренностью своего тона и простотой образов, иногда царапающих нас своей народностью и неожиданностью, но сближающих с ним. Это были образы не нарочито подобранного фольклора, а собственной его жизни, его детства и отрочества. Слова росли у него просто как трава на почве рязанской земли, сдобренной его чутким и пылким сердцем и одухотворенной трагической историей народа Рязани и всей Русской земли. Пугачев рисовался ему надеждой на новые пути поэту, новой возможностью выразить себя в эти дни, стараясь не дразнить гусей. Быть может это он, Есенин, указал всем поэтам и писателям той эпохи историческую тему, под щит которой можно надежней укрыться от горячих и темных голов литературной партийной критики. Но вскоре же он понял, что этот путь — не для него, не для его темперамента, не для его призвания "пророка по Библии". Историческая тема не была новой для него — его сказ об Евпатии Коловрате, Рязанце, проспавшем нашествие Батыя — в каком-то смысле провиденциален и напоминает издалека трагедию его собственной жизни. Библейские темы его юношеских поэм всегда современны, точно они происходят в наши дни. Но уже после "Пугачева" он понял, что нужно говорить не шарадами, загадками и притчами, а прямо идти фронтовой атакой, и отсюда пришла его "Страна негодяев".
11.	Далее после слов "на руках у Матери" в авторизованной машинописи РГАЛИ: "Я ее много раз читал в Саратове, и у меня сложилась особая манера четкости и акцентировки февральских дней, овеянных светлыми надеждами, увы — разошедшихся в момент, когда мы стояли с ним в Бронксе, в Нью-Йорке. Про те февральские (и первые октябрьские) дни он позже горько заметил:
Жалко мне тех дурашливых, юных, Что сгубили свою жизнь сгоряча.
12.	После слов "Как не дошел он и до нас — не иностранцев" в том же источнике продолжение: "Тут дело не в "странности", а в духе, а в то время все мы были в другом духе, чем Есенин периода "Товарища", и мы ни понять не могли до конца этот образ, ни истолковать его для своей истории. Мы как зачарованные наваждением шли в царство рабства, под охраной злобы, злопамятности, мести и всех тех темных страстей, какие сопутствуют таким событиям. Прошло много лет с тех пор, а многие ли из нас до самой глубины поняли смысл событий тех времен, а главное наше собственное поведение и ту атмосферу, в
314
Комментарии
которой мы жили. Легче всего столкнуть трагические результаты событий на "русскую историю", на ее "опоздание", но ведь история творится живыми людьми, а живые люди должны понимать свои ошибки и уходить от них — иначе они не живые, а мертвые. В тот день, когда я стоял в Бронксе с Есениным рядом, в квартире Мани-Лейба, Сергей Александрович уже видел мертвых, омертвевших в злобе, да и самую страну. Он тогда уже перешагнул свой "Сорокоуст", в котором высказал свои чувства по поводу дорогой "покойницы":
Хорошо вам стоять и смотреть, Красить рты в жестяных поцелуях. Только мне как псаломщику петь Над родимой страной "Аллилуйя".
Это он сказал тем, кто не видел смерти родимой страны, может быть и нам в том числе. И когда я спросил его о своем чтении его "Товарища", он тихо заметил: "Немножко громко." Он уже знал, что возврата к прежним настроениям не может быть, что нужно испить чашу горечи до конца. И стоит ли теперь говорить о невозможном? О чтении незамеченной поэмы, незамеченной даже присяжными критиками, теми, кто должен был истолковать тайные слова. Наша история двигалась если не без провидцев; то во всяком случае без истолкователей — она шла самотеком. Мы не дошли еще до одухотворенной истории. Наша ли это вина, или вина предшествующих поколений — не нам разобраться в этом. Скорей всего — это наша общая вина, всех тех, кто понимал, что такое дух народа и его вождей, понимал и не решался сказать правду ни себе, ни власть имеющим. Именно этот роковой самотек и определил дальнейшее развитие этой "вечеринки" в Бронксе."
13.	После слов "Между ними завязывается диалог" в машинописи РГАЛИ следует: "Чекистов объясняет всю нелепость акта против поезда помощи голодающим. Замарашкин явно не доверяет идеологии Чекистова, уличая его в личных интересах, и даже в том, что он — не русский, Замарашкин откровенен:
— Ведь я знаю, что ты — жид, жид пархатый, и что в Могилеве твой дом.
— Ха-ха! Ты обозвал меня жидом. Но ведь я пришел, чтоб помочь тебе, Замарашкин, помочь навести справедливый порядок. Ведь вот даже уборных вы не можете построить... Это меня возмущает... Оттого, что хочу в уборную, а уборных в России нет.
Странный и смешной вы народ, Весь век свой жили нищими, И строили храмы Божии.
А я б их давным-давно Перестроил в места отхожие.
14.	В тексте, хранящемся РГАЛИ, "жид, жид пархатый". Видимо,
315
Комментарии 
в ответ на предложение С. Маковского снять эти слова из рукописи В. Левин отвечал ему в письме от 15 января 1953 г.: "Одно скажу: у Есенина не было антисемитских настроений, у него была влюбленность в народ, из которого вышел Спаситель Мира./...>Есенинский "жид" — ласковое слово любимому человеку. Но такова русская душа, что любит "ласкать и карябать." <...>Так что не нужно пугаться его горячих слов, как это многие делают. На канве жизни Есенина расшита ткань трогательных взаимоотношений русского и еврейского народа. Во всяком случае нужно сохранить его слова, впрочем, как найдете нужным. Все равно — тема неисчерпана и только начинается. Любовь и ненависть идут бок о бок." (РГАЛИ. Ф. 2512, оп. 1,, ед. хр. 299).
Любопытно, что в 1960 г. С. Маковский опубликовал в парижской газете "Русская мысль" свой очерк "Есенин в Америке", где заметил, что "это слово [жид — Н.Ш.-Г. J на вечеринке поэтов обошлось Есенину очень дорого" (Русская мысль. 1960.8 марта). См. также комментарии к отрывку из книги С. Маковского "На Парнасе "Серебряного века".
15.	А. Ярмолинский в воспоминаниях "Есенин в Нью-Йорке", помещенных в этот сборник, писал, что снимки рукописи "Страны негодяев" в библиотеку не поступали. Хотя в тексте очерка В. Левина (РГАЛИ) сказано: "Нельзя думать, что и они там погибли — их можно разыскать при наличии настойчивости и любви к творческой личности С.А. Есенина".
16.	Очерк В. Левина, хранящийся в РГАЛИ, имеет продолжение: "Позже я несколько раз встречался с одной молодой матерью-еврейкой, не помню ее фамилии — она тоже присутствовала на том вечере в Бронксе. Ее русский язык был далеко нс идеальным, но она каким-то чутьем поняла и Есенина, и Дункан — и сказала:
— Какие они изумительные и какие большие! И какие все другие оказались незначительными и "маленькими".
А. ЯРМОЛИНСКИЙ
ЕСЕНИН В НЬЮ-ЙОРКЕ
Авраам Ярмолинский (Ярмолинский Абрам Цаллевич, 1890— 1975; даты жизни сообщены В.А. Александровым). С 1918 г. работал в библиотеке Конгресса США, затем заведующим славянским отделом Публичной библиотеки в Нью-Йорке.
В 1921 г. в Нью-Йорке А. Ярмолинским и его женой переводчицей Б. Дейч была издана в переводах на английский язык антология новейшей русской поэзии "Modern Russian Poetry", куда вошли стихи Есенина. В 1922 г. в газете "Hew York Herald" (29 октября) А. Ярмолинский опубликовал рецензию на книгу Есенина "Пугачев".
Есенин встречался с А. Ярмолинским в 1922 г. в Нью-Йорке и тот предложил ему издать сборник стихотворений в своем переводе, но издание нс состоялось.
Очерк А. Ярмолинского "Есенин в Нью-Йорке" опубликован в "Новом журнале" (1957. N 51. С. II2—119).
Текст и датировка по этому изданию.
316
Комментарии
1.	Антологию "Modern Russian Poetry" Есенин получил, судя по письму, написанному А. Мариенгофу 12 ноября 1922 г., до 12 ноября. В этом письме он дал ей отрицательную оценку: "Здесь имеются переводы тебя и меня в издании "Modern Russian Poetry", но все это убого очень" (Т. 6. С. 135).
2.	Рукопись сборника А. Ярмолинский прислал в Москву (РГАЛИ. Ф. 190, оп. 2, ед. хр. 16).
3.	Критик и литературовед М.О. Мендельсон (1904—1982) в мемуарном очерке "Встречи с Есениным" писал: "Осуществить желание поэта было вполне возможно. Видимо, изданию стихов на английский язык помешало прежде всего то, что творчество советского поэта было чуждо супругам Ярмолинским. Когда несколько лет спустя в США приехал Маяковский, такое же безразличие, даже враждебность проявили эти люди и к нему, другому великому поэту, связавшему свою жизнь со Страной Советов." (Воспоминания. Т. 2. С. 33).
4.	О снимках рукописи "Страна негодяев" см. комментарий "15" к очерку В. Левина.
5.	Критик А.К. Воронский писал в воспоминаниях о Есенине: "Ему за границей не понравилось, в Париже в ресторане его избили русские белогвардейцы, он потерял тогда цилиндр и перчатки, в Берлине были скандалы, в Америке тоже. Да, он выпивал от скуки, — почти ничего нс писал, не было настроения." (Воспоминания. Т. 2. С. 68).
6.	О товарищеском суде в Домс печати, известном как "дело четырех поэтов" подробнее см. в комментарии "12" к очерку Г. Иванова.
7.	Очерк Есенина "Железный Миргород" опубликован (Т. 5. С. 142— 152 с сокращениями, полностью по автографу в кн.: С.А. Есенин. Материалы к биографии. М. 1993).
ДАВИД БУРЛЮК
ПОЭТ С.А. ЕСЕНИН И А. ДУНКАН
Давид Давидович Бурлюк (1882—1967), поэт и художник, один из организаторов футуристической группировки "Будетляне", впоследствии Гился (онижекубо-футуристы) (1909). Произведения Бурлюка печатались в сб. футуристов "Пощечина общественному вкусу" (1913), "Требник троих" (1913) и др. С 1920 г. в эмиграции жил в Японии, с 1922 г. — в США, сотрудничал в газете "Русский голос". Взял на себя, по словам критика и литературоведа М.О. Мендельсона, жившего в 1922—1931 годах в Америке, "миссию попечителя русской "поэтической колонии" в Америке." (Воспоминания. Т. 2. С. 25). Поддерживал регулярные связи с СССР, в 1956 г. приезжал на родину.
Автор сборников стихов "Лысеющий хвост" (1919), "Стихи и биография" (1924). "Энтелехизм. Теория, критика, стихи, картины. 1907—1930" (1930) и др.
Д. Бурлюк в письме А.С. Ященко из Иокогамы 8 августа 1921 г. писал: "Я не люблю Мариенгофа, Шершеневича, Есенина, Клюева и
317
Комментарии__________________________________
К” (псевдо-футуристы). Мне: (+= нравятся Гуро, Хлебников, Г. Иванов, В. Иванов (отчасти) t также к<а>к Блок (отчасти), Белый." (Цит. по кн.: Русский Берлин. С. 161).
Д. Бурлюк встречался с Есениным в Нью-Йорке. М.0. Мендельсон оставил воспоминания о посещении с Д. Бурлюком Есенина на рубеже 1922 и 1923 гг. в известном нью-йоркском о^еле "Валдорф-Астория". "...Бурлюк стал предлагать советскому поэту свои услуги. Он делал это очень настойчиво, даже, пожалуй, назойливо, точно от того, примет ли Есенин его предложение, зависела вся его судьба. Слова Давида Давидовича я хорошо запомнил, ибо они очень больно, все больнее и больнее, меня ранили<...>
Мне стало невыносимо тяжело. Мучил стыд за немолодого челоре-ка, продолжавшего сидеть на кончике стула, — словно по первому слову Есенина он готов был вскочить на ноги. Было очень неловко и за самого себя: ничего подобного я не ожидал. Ведь я присутствовал при чем-то не очень-то пристойном.
Мелькнула мысль, что Есенин видит в Бурлюке просто белоэмигранта, с которым просто-напросто не хочется разговаривать. Но ведь, согласившись встретиться с Давидом Давидовичем, Есенин знал, конечно, что тот всячески подчеркивает свои симпатии к Советской стране. Неужели Есенин увидал в Бурлюке подобие типичного американского коммивояжера? Нет, все^таки здесь было дело, вероятно, в чем-то другом..." (Воспоминания. Т. 2. С. 29).
По просьбе С.А. Толстой, последней жены Есенина, Д. Бурлюк собирал материалы о пребывании Есенина в Америке, которое так же как и посещение Маяковского называл "историческим", но не завершил эту работу.
Короткая запись Д. Бурлюка сделана по следам первых встреч с Есениным в октябре 1922 г. (поэт прибыл в США 1 октября 1922 г.) и опубликована в газете "Новое русское слово" (1922, 7 окт.).
Текст и датировка по публикации в "Новом русском слове".
1.	Слова "5 лет туманов" о поездке Есенина на Белое море в 1917 г. — явное преувеличение, вероятно, Д. Бурлюк спутал ее с поездкой на Соловки с З.Н. Райх.
2.	Есенин в 1909—1912 гг. учился во второклассной Спасс-Клепи-ковской учительской (а не старообрядческой) школе.
3.	А. Блок не писал статей о Есенине.
4.	Есенин находился в Берлине в 1922 г. с 11 мая до начала июля.
ВЛАДИМИР ПОЗНЕР
СЕРГЕЙ ЕСЕНИН
Владимир Соломонович Познер (1905—1992), писатель, сын С.В. Познера (1880—1945), автора книги "Дела и дни Петрограда. Воспоминания и размышления", 1917—1921 гг. Среднее образование получил в Петрограде и Москве, высшее в Сорбонне. В. Познер, автор "Баллады о дезертире", один из "Серапионовых братьев", по словам Г. Струве,
318
Комментарии
"литературный "вундеркинд" Петербурга 1920—1921 гг. В 1926 г. он выпустил в Париже книжку стихов, озаглавленную "Стихи на случай", о которой Адамович писал, что в "ней ничего не осталось от прежних озорных выкриков ...трубных звуков и барабанного боя", что Познер "будто увял, поник", но что "ценой отказа от былых увлечений он достиг одухотворенности" (Струве. С. 327). Впоследствии порвал связи с русской литературной эмиграцией, писал прозу и публицистику на французском языке. Член французской компартии с 1923 г. Участник второй мировой войны.
Автор романов ’’Траур за сутки" (1942, в рус. пер. "До свиданья, Париж", 1965), "Испания, первая любовь" (1965, в рус. пер. 1967), сб. рассказов "Местоказни" (1959, в рус. пер. 1963), многих киносценариев.
В 1929 г. выпустил "Антологию современной русской прозы". Делал переводы с русского языка произведений И. Тихонова, В. Шкловского, С. Сергерва-Ценского.
Мемуарный очерк о Сергее Есенине, написанный в заостренно сатирических тонах (его автору при встрече было всего 18 лет), опубликован в парижской газете "Дни" (1926. 24 янв.).
Текст и датировка по этой публикации.
1. Брат Дункан, Реймонд, по свидетельству А. Дункан, занимался благотворительной деятельностью в Албании. (Айседора Дункан. А. Дункан. Танец будущего. Моя жизнь. Мемуары. И. Шнейдер. Встречи с Есениным. Воспоминания. Киев. 1990. С. 181—183). Другими сведениями о его деятельности в Албании мы не располагаем.
РОДИОН БЕРЕЗОВ
С. ЕСЕНИН
Родион Березов (псевд., наст фам. Родион Михайлович Акулыпин, 1894—1988), поэт, прозаик. Входил в литературную группу "Перевал". Во время Великой Отечественной войны был в ополчении, попал в плен и после войны переселился в Америку.
Здесь его новому имени — Березов суждено было стать нарицательным. Как вспоминал Р. Акулыпин в начале 60-х гг., "благодаря сенатору Джону Кеннеди (теперешнему президенту) был издан закон о реабилитации всех таких, как я, скрывавших свое прошлое и называвшихся "Березовцами". Почему этим людям была дана такая кличка? Потому, что я первый в Америке сказал о себе всю правду. Грех многих я принял на себя. "Березовцев" оказалось 25 тысяч. После издания закона сенатора Кеннеди все "Березовцы" приняли американское подданство. С 18 марта 1958 года я — полноправный гражданин Соединенных Штатов Америки." "Все, что я напишу... может быть будет напечатано в газетах и журналах или после моей смерти на свободной родине", — писал Р. Березов в своей четырнадцатой, изданной в эмиграции в США, книге "Красота" (Нью-Йорк. 1963. С. 197, 418).
В автобиографии, хранящейся в рукописном отделе НМЛ И, отно
319
Комментарии
сил начало своего творческого пути к 1924 г., хотя писать и печататься начал раньше. Был широко известен в нашей стране в 20—30-е гг. как крестьянский писатель. Автор книг, изображающих жизнь и быт предреволюционной и новой русской деревни "О чем шепчет деревня". Рассказы (1925), "Октябрины". Рассказы (1926), "Частушки" (1926 и 1927 г. изд.), "Рязанские снопы". Рассказы. С предисловием Ф. Раскольникова (1927), "Проклятая" должность" ("Очерки советской деревни") (1927), пьесы "Четверговая зола" (1927), а также многочисленных книг для детей.
М. Горький проявлял интерес к творчеству молодого прозаиа Р. Акулыпина.
Русские зарубежные критики называли Р. Березова среди самых продуктивных поэтов русского зарубежья, издававшихся после второй мировой войны. Л. Ржевский в статье, опубликованной в сб. "Русская литература в эмиграции", характеризовал его творчество как обильное и многообразное в жанровом отношении: "Уже в 1946 году он напечатал (в "Гранях" N 2, под псевдонимом Д. Новоселов) свой превосходный рассказ "Клоун". В дальнейшем прозаическое чередуется со стихотворным (рассказы и стихи "Чудо" (1961), "Иов", поэма (1962) и др.). Всего за годы 1948—1968 Р. Березовым издано не менее двадцати книг (роман "Разлука", сб. рассказов "Русское сердце", "Золотая ракета" и др.). В книге 1958 г. "Что было" автор предисловия, Николай Водневский пишет: "...в жизни Р.М. Березова было много страшных к тяжелых дней. О них он умеет рассказывать увлекательно, живо, интересно, с присущим его характеру юмором, с неподражаемо волжским говорком и в то же время просто и поучительно." "Записанные, рассказы эти находят в эмиграции постояных и верных читателей." (Питтсбург. С. 87).
В 1960 г. в Америке издана книга Р. Березова "Окно в Евангелие (Все Евангелие в стихах)".
Критик Г. Аронсон в статье "О поэзии Р. Березова" называл его одним из лучших писателей, которых "дипийская Русь выдвинула из своей среды" (Новое русское слово. 1951.1 апр.). Эти отзывы, продиктованные тоской по Родине, русской деревне, которую хорошо знал Березов, порой слишком восторженны. Сам Р. Березов писал в письме С. Маковскому 2 марта 1951 г. по поводу выхода книги своих стихов: "Многие поэты будут ругать меня. Но ведь "каждая собачка лает тем голосом, какой ей дал Бог". Ведь и крошечные шавки имеют право на существование наравне с "Английскими Догами". (РГАЛИ. Ф. 2512, on., 1, ед.хр. 149).
Р. Акулыиин (Березов) познакомился с Есениным осенью 1923 г. после возвращения	из поездки за рубеж. Хорошо знал его сестер,
родителей, бывал на его родине. Женился на подруге 3. Райх, Зинаиде Вениаминовне Гейман (см. Березов Р. Лекция о Сергее Есенине // Березов Р. Красота. Указ. соч. С. 362—366). Проявлял интерес к личности и поэзии Есенина. На концертах, посвященных памяти Есенина в январе 1926 г., певица О.В. Ковалева исполняла посвященные
320
Комментарии
Есенину причитания (текст Р. Акульшина и О.В. Ковалевой). Среди творческих записей в ’’Дневнике” Р. Акульшина конца 1927 — начала 1928 г. имеется помета: ’’Разговоры о Есенине. Интерес к Есенину. Заслуживает ли Есенин ту грязь, которой его поливают?” (ИМЛ И. Ф. 185, оп. 1,ед. хр. 3). В творческие планы писателя входили роман-трилогия ’’Наши дороги”, один из героев 1 и 2 тт. — Сергей Есенин, книга воспоминаний "Встречи с писателями”, о которой он упоминал еще в дневнике 1928 г.
В нашей стране опубликовано репринтное издание книги Р. Березова ’’Лебединая песня” (1978) с очерком "Цветок неповторимый” (О Сергее Есенине). (М. 1991).
Мемуарный очерк Р. Березова "С. Есенин. Д. Бедный. В. Маяковский” был впервые опубликован в "Новом русском слове” (1949.30 янв. 6 февр.). Умиление, с которым Р. Березов порой пишет о Есенине, высмеял Ив. Бунин в своей книге "Воспоминания” (1950). В 1975 г. 16 ноября в "Новом русском слове” появилась статья Р. Березова "Сергей Есенин”.
Текст и датировка мемуарного очерка по публикации в "Новом русском слове”.
1.	Есенин вернулся в Москву 3 августа 1923 г.
2.	Елена В. — если речь идет о жене эсера В. Левина, то се звали Зинаида Валентиновна Гсйман и Р. Березов намеренно дает ей другое имя, т.к. З.В. Гсйман стала затем его женой, если это нс жена В. Левина, то речь идет о другом эсере Левине, с которым Есенин встречался за рубежом.
3.	Поэт В. Наседкин скрыт Березовым под литерой N. Есенин учился с Наседкиным, ставшим мужем его старшей сестры Е.А. Есениной (19дск. 1925г.), вуниверситстс Шанявского в Москве. В 1913— 1915 гг. Есенин с Наседкиным по Туркестану нс путешествовали.
Воспоминания Р. Березова о В. Наседкине вошли также в очерк "Умершие, сосланные, расстрелянные” (Новое русское слово. 1950. 10 сент.). "Родное, деревенское, — писал Р. Березов, — сблизило, спаяло на много лет, вплоть до осени 1937 года, когда друг исчез вместе с тысячами, миллионами русских людей." "В течение четырнадцати лет пели с ним частушки и народные песни. Какие только двери нс открывались для нас как "народных певцов”!
Он — поэт, я — очеркист, но всюду звали нс как писателей, а как исполнителей фольклора. Мы на это нс обижались." Рассказывая о выступлениях в Кремле перед Ф. Раскольниковым, А. Воронским, А. Луначарским, Л. Рейснер и ее вторым мужем К. Радеком, Р. Березов заключал: "Большинство из тех, кому я пел частушки на родине, умерли, сосланы или расстреляны.” В. Наседкин был расстрелян 15 марта 1938 г. В 1956 г. реабилитирован.
4.	Литературный вечер, посвященный открытию занятий в Высшем литературно-художественном институте (Поварская, 52), куда поступил Р. Акульшин, состоялся 1 октября 1923 г.
5.	Стихотворение "Гори, звезда моя, нс падай..." датируется 17
321
Комментарии
августа 1925 г., поэтому эпизод в "Красной нови" не мог произойти в то время, когда Есенин жил в квартире Г.А. Бениславской, которую он покинул в июне 1925 г. Этот же эпизод описывал в своих воспоминаниях "Последний год Есенина" В. Наседкин: "Как-то в конце лета я встретился в "Красной нови" с Р. Акулыпиным, и по давней привычке запели народные песни. Во время пения в редакцию вошел Есенин. Пели с полчаса, выбирая наиболее интересные и многим совсем неизвестные старинные песни. Имея своим слушателем такого любителя песен, как Есенин, мы "старались" вовсю.
Есенин слушал с большим вниманием. Последняя песня "День тоскую, ночь горюю" ему понравилась больше первых, а слова:
В небе чисто, в небе ясно, В небе звездочки горят. Ты гори, мое колечко, Гори, мое золото...
вызвали улыбку восхищения.
Позже Есенин читал:
Гори, звезда моя, не падай.
Роняй холодные лучи...
(Наседкин В. Последний год Есенина (М. 1927. Цит по указ, переизданию: Челябинск. 1992. С. 24). В переиздании книги: Наседкин В. Ветере поля. 1978. указана дата смерти Р. Акулыпина 1941 г. (!).
Эпизод, рассказанный Р. Акулыпиным и В. Наседкиным мог произойти до 25 июля 1925 г., т.к. 25 июля Есенин выехал с С.А. Толстой из Москвы в Баку, где, по ее свидетельству и написал стихотворение "Гори, звезда моя, не падай...". "Позже" после возвращения из Баку Есенин мог читать его друзьям.
6.	Г. А. Бениславская познакомилась с Есениным в конце 1920 г. в московском кафе имажинистов "Стойло Пегаса" и вскоре влюбилась, мучительно переживала женитьбу Есенина на Дункан. После возвращения из-за границы и разрыва с Дункан Есенин жил у Бениславской со своими сестрами. Бениславская самоотверженно отдавала себя издательским делам Есенина, бесконечным заботам о нем и его близких. После разрыва с Есениным и его женитьбы на С.А. Толстой лечилась от нервного расстройства.
Спустя почти год после смерти Есенина 3 декабря 1926 г. ночью застрелилась на могиле поэта, оставив записку: "3. XII. 1926. "Само-убилась" здесь, хотя и знаю, что после этого еще больше собак будут вешать на Есенина. Но и ему и мне это будет все равно. В этой могиле для меня все самое дорогое, поэтому напоследок наплевать на Соснов-ских и общественное мнение, которое у Сосновских на поводу.
Если финка будет воткнута после выстрела в могилу — значит даже тогда я не жалела.
322
Комментарии
Если жаль — заброшу ее далеко. 1 осечка." (Фотокопия. ИМЛИ. Ф. 32, оп. 5, ед. хр. 16).
Г. Бениславская вела дневник (РГАЛИ. Ф. 1604, on. 1, ед. хр. 1123. Опубликован Джесси Дейвис // Глагол. Вып. 3. Ann Arbor. 1981) и написала воспоминания о Есенине.
Биография Г.А. Бениславской до сих пор изучена не достаточно. Подробнее о ней см.: Наумов Е. К истории одной дружбы (С. Есенин и Г. Бениславская) (Рус. лит. 1970. N 3); То же: Наумов Е. О спорном и бесспорном. (Статьи. Л. 1979). Воспоминания Г.А. Бениславской и ее биография полностью публикуются в сб. С.А. Есенин. Материалы к биографии (М. 1993). Письма Бениславской Есенину опубликованы: Белые ночи. Л. 1973; Вдовин В. Письма к Сергею Есенину (Вопр. лит. 1977. N 6).
7.	Прислугу Г. Бениславской звали Оля, а не Груша.
8.	Поэма Есенина "Анна Снегина" датирована январем 1925 г.
9.	С.А. Толстая-Есенина в своих комментариях к произведениям поэта писала, что поэма "Анна Снегина" имела большой успех у читателей, но критикой была встречена равнодушно и даже отрицательно" (ГМЛ). Знаменательно, что ее тепло приняла дворянская молодежь. Т.А. Аксакова (1892—1982), дочь известного генеалога и нумизмата А.А. Сиверса, принадлежавшая в молодости к аристократической московской элите (в 30-е гг. была выслана), писала в своих воспоминаниях: "...Я поражаюсь, с какой красивой легкостью мы — я говорю о дворянстве — расставались с материальными ценностями. Очень тонко отметил это Есенин в поэме "Анна Снегина". (Аксакова Т.А. Воспоминания // Минувшее. 1987. Вып. 4. С. 10). Вспоминая сборища дворянской молодежи на антрресолях шереметьевского дома на Воздвиженке, она упоминает чтение стихов Есенина (С. 24).
10.	А. А. Есениной поэт посвятил стихотворения: "Я красивых таких не видел...", "Ах, как много на свете кошек...", "Ты запой мне ту песню, что прежде...", "В этом мире я только прохожий..."
Р. Березов несправедлив к старшей сестре Есенина Кате. Она вместе с Бениславской много помогала Есенину в издательских делах. Поэт посвятил ей рассказ "Бобыль и Дружок", к ней обращено стихотворение "Письмо к сестре".
Г. Бениславская писала в воспоминаниях о Есенине: "К Кате у Сергея Александровича была какая-то болезненная, тревожная любовь. Он знал, что они во многом похожи друг на друга, как близнецы, что воспринимают и чувствуют почти одинаково. Знал свои ошибки и страшно боялся повторения их Катей."
11.	Видимо, рассказ о разрыве с Бениславской Р. Березов записал со слов своего друга Наседкина. Речь идет о поездке в Константиново на Троицу в начале июня 1925 г. на свадьбу двоюродного брата Есенина А.Ф. Ерошина, упоминаемой В.Ф. Наседкиным в мемуарном очерке "Последний год Есенина" (Воспоминания. Т. 2. С. 305) и описанной в воспоминаниях Г. Бениславской.
12.	Эпизода этой встречи нет в названных выше воспоминайиях
323
Комментарии
Г. Бениславской о Есенине. После смерти Г. Бениславской ходило множество легенд и версий их отношений. Писатель русского зарубежья Арсений Формаков в очерке "Две могилы: Из впечатлений поездки в СССР" (Числа. 1933. N 7—8), в беллетриэованном виде вошел главой "У Есенина" в роман А. Формакова "Фаина" (Рига, 1938), передавал некоторые из них, делая вывод: "Среди множества причин, которые в итоге привели Есенина к гибели, разрыв с Бениславской был не последней причиной.
Драма ее — загадка. Чувствовала ли она себя виновной в его самоубийстве?" (С. 247).
13.	Один из мемуаристов Н.Г. Полетаев, назвал Есенина "беспризорным". Действительно, Моссовет так и не выделил ему квартиры и он был вынужден жить у Г. Бениславской и С.А. Толстой или скитаться по.знакомым. Г. Бениславская в своих воспоминаниях писала, что единственным человеком, который ходатайствовал о получении Есениным квартиры, был редактор "Бедноты" Грандов, "да и тот через несколько месяцев потребовал..., чтобы Сергея Александровича в нашей квартире не было, т.к. его присутствие нарушает покой квартиры. ...Скрытой пружиной всему этому были личные отношения: Грандов любил девушку, которая уже несколько лет очень сильно увлекалась Сергеем Александровичем; она и Грандов жили в одной квартире с нами."
14.	После смерти Есенина было широко распространена стихотворение "Послание Демьяну Бедному" (Послание "евангелисту" Демьяну Бедному), ответ на одно из его кощунственных "антирелигиозных творений", приписываемое Есенину, о котором его сестра Е.А. Есенина писала: "Что касается "Послания Демьяну Бедному", то категорически утверждаю, что это стихотворение брату моему не принадлежит. Екатерина Есенина (Правда, 1926, 4апр.).
Как заметил Михаил Артемьев в статье "Подпольная литература в современной России" (Возрождение. 1931. 15, 16 февр.), это единодушно приписываемое Есенину стихотворение по свидетельству одного из толстых советских журналов, побило рекорд тиража за 10 лет революции. "Действительно, — продолжал он, — едва ли есть хоть один грамотный человек в России, даже и среди большевиков, кому бы это стихотворение было неизвестно, и, по-видимому, тысячи советских машинисток переписывали его по всем городам России." В РГАЛИ хранится машинопись стихотворения, приписываемого С.А. Есенину "Послание "евангелисту" Демьяну" с примечанием: "Со слов А.А. Есениной — сестры поэта, автор стихотворения Горбачев (Ф. 190, оп. 2, ед. хр. 18). Однако, в последнее время в отечественной печати появились публикации этого стихотворения, в которых ставится вопрос о его авторстве (Наш современник. 1990. N 10; Русский Рубеж. 1991. N 3; Кн. обозрение. 1990. N 39 и др.).
А. Назарова, подруга Г. Бениславской, также писала о хлопотах М.С. Грандова. (РГАЛИ. Ф. 190, оп. 1,ед. хр. 132).
324
Комментарии
Р. Березов в очерке "С. Есенин. Д. Бедный. В. Маяковский" цитирует это стихотворение и разговор писателя Войтоловского с Бедным, в котором последний утверждал, что автор стихов советский служащий Горбачев, тридцатипятилетний субъект. Р. Березов пишет: "Привожу этот разговор для того, чтобы рассеять легенду, которой уже двадцать два года: вне литературных кругов Советского Союза, в Европе и Америке очень многие до сих пор думают, что стихотворный памфлет на Демьяна Бедного написан Есениным...
Позже я узнал, что советский служащий Горбачев был сослан на пять лет в концентрационный лагерь. За что? Только за то, что посмел оскорбить кремлевского поэта." (Новое русское слово. 1949.13февр.).
15.	Есенин составил список гостей, которых хотел пригласить на свою свадьбу с С.А. Толстой (июль 1925), по словам Р. Березова "собутыльников":
Вороне кий, Казанский, Казин, Богомильский, Аксельрод, Вс. Иванов, Шкловский, Савкин, Берлин, Грузинов, Марк, Ан. Абрамо[вна ], Като, т. Либединский, Ключарев, Яблонский. На полях сделана приписка рукой Есенина; "Яну, Соню". С.А. Толстая-Есенина добавила еще две фамилии: Орешин и Клычков. А.М. Сахаров переделал список Есенина в стихотворение:
Приглашение на обручение — им радость, а нам мучение, А.С.
Воронский, Сахаров, Петр Пильский, Казанский, Казин, Богомильский, с ним Аксельрод и В. Иванов, Шкловской из "Лефа" 5 болванов, 2 Савкина, один Берлин, Грузинов, Марк, 5—6 скотин,	»
Ан. Абрамовна, Като, т. Лебединский без пальто, сам Ключарев, Яблонский, Орешин, Клычков.
И даже Бабель без очков.
Редакция Сахарова.
325
Комментарии
(ГЛМ. Ф. 4, on. 1, ед. хр. 247, опубл, неточно: Маквей Г. Письма и записки С.А. Есенина // Новый журнал. 1972. N 109. С. 158).
16.	Р. Березов несправедлив по отношению к С.А. Толстой. Поэт Всеволод Рождественский, который был знаком с Есениным с 1915 г. и часто с ним встречался, так писал о ней в воспоминаниях о Есенине: "С.А. Толстая, внучка Л.Н. Толстого, женщина редкого ума и широкого русского сердца, внесла в его тревожную, вечно кочевую жизнь начало света и успокоения. Но, видимо, было уже поздно, Есенин неуклонно шел к своему роковому концу." (Воспоминания. Т. 2. С. 124).
17.	Изряднова Анна Романовна познакомилась с Есениным в сытинской типографии, где работала корректором. В конце 1913—начале 1914г. вступила с ним в гражданский брак. Написала воспоминания о Есенине (Воспоминания. Т. 1). По свидетельству дочери Есенина и З.Н. Райх, Татьяны, более всего уважала в муже труженика, который "сам себя менял внешне и внутренне, сколько вбирал в себя — за день больше, чем иной за неделю или за месяц". "Все связанное с Есениным было для нее свято." (Воспоминания. Т. 2. С. 269). В 1937 г. рассталась она со своим единственным сыном Юрием Есениным, и, не зная о его гибели (он был репрессирован и расстрелян 13 августа 1937 г.) почти десять лет ждала его до своей смерти.
18.	Известие о смерти Есенина застало Г. Бениславскую в деревне (Тверской губернии), где она жила после лечения в санатории (с 20 дек. 1925 г.). Из-за дальности расстояния и пурги (40 верст до железной дороги) она не попала на похороны Есенина (Биография Бениславской. РГАЛИ. Ф. N 190, on. 1, ед. хр. 151).
19.	Надежда Вольпин, знакомая Есенина, мать Александра Есенина-Вольпин (р. 1924 г.), признанного судом в 1926 г. сыном Есенина, написала воспоминания о Есенине "Свидание с другом". Опубликованы в кн: Как жил Есенин. Мемуарная проза. Челябинск. 1991.
А.С. Есенин-Вольпин, поэт и философ, живет в США, автор книги "Весенний лист" (Нью-Йорк. 1971), содержащей его произведения на русском языке и в английском переводе Джорджа Риви, известного переводчика стихотворений Бориса Пастернака.
20.	Фельетон Н.И. Бухарина "Злые заметки", опубликованный в "Правде" 12 янв. 1927 г., а затем не раз переизданный, содержал убийственные характеристики "есснинщины" и поэзии Есенина.
"Идейно Есенин представляет самые отрицательные черты русской деревни итак называемого "национального характера", мордобой, внутреннюю величайшую недисциплинированность, обожествление самых отстающих форм общественной жизни вообще." Бухарин призывал дать "хорошенький залп" по есенинщине. "С этим гнильем надо кончать, — писал он. — И чем скорее, тем лучше."
Под флагом борьбы с "есснинщиной", явлением, порожденным объективными противоречиями действительности тех лет и отождествляемой с именем и поэзией Есенина, произведения поэта и литература о нем в течение тридцати лет почти нс издавалась.
326
Комментарии
"Злые заметки" Н.И. Бухарина вновь опубликованы (Вопр. лит. 1988. N 8).
М. Пришвин назвал фельетон Н. Бухарина, причинивший ему чувство "горечи, и возмущения, и унижения", "хулиганским". Альтернативные развернутые оценки этого фельетона в наши дни содержатся в статье А. Лациса "К биографии одного фельетона" (Вопр. лит. 1988. N 8) и книгах Ю. Прокушева Сергей Есенин. Образ, стихи, эпоха (М. 1989), "И неподкупный голос мой..." Поэты России (М. 1989).
21.	Г. Бениславская оставила дневник и написала воспоминания о Есенине, цитированные выше.
22.	Р. Березов сближает здесь многие судьбы и события, происшедшие в разные годы.
По поступившим недавно документам, полученным родственниками, В. Наседкин погиб не в 1940 г., как это указывалось ранее во всех публикациях о нем, а в 1938, 22 декабря. Сын Есенина Юрий Есенин расстрелян 13 августа 1937 г. (Флор-Есенина Т. Георгий Есенин — сын Есенина // Лит. Россия. 1989. 22 дек.).
Лицензия на издательскую деятельность ЛР № 060776 от 25.02.92 г. Подписано в печать 31.08.93 г. Формат издания 60x88/16.
Бумага офс. Гарнитура Таймс. Печать офсетная. Усл. печ. л. 21. Тираж 3000 экз. Из них 50 экз. нумерованных в твердом переплете Заказ № 6872.
Издательство «Инкой».
125319, Москва, ул. Черняховского, д. 17, кор. 1.
Оригиналы-макеты подготовлены в Московской типографии № 9 Министерства печати и информации Российской Федерации.
109033, Москва, ул. Волочаевская, 40.
Печать 2-х томов издания и брошюровка выполнены в Луганской областной типографии •
348040, Луганск, ул. Ватутина, 89а. Тел. 55-18-64.