Автор: Соловьев В.С.  

Теги: художественная литература  

Год: 1970

Похожие

Собрание сочинений. Том 11

В. С. Соловьев. Полное собрание сочинений и писем. Том I. Кризис западной философии

Полное собрание сочинений и писем. Сочинения. Том 2: 1875-1877

Полное собрание сочинений и писем. Сочинения. Том 4: 1878-1882

Текст 
                    ТОМ XII


СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИИ

Владимира Сергеевича
СОЛОВЬЕВА
Том двенадцатый

Издательство ЖИЗНЬ С БОГОМ
Брюссель 1970


ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

Двенадцатый том Собрания сочинений В. С. Соловьева
разнообразен по своему содержанию. Первая его часть включает
восьмое дополненное издание стихотворений и шуточных пьес
автора. Из всех произведений Владимира Сергеевича наиболь­
шим успехом пользовались стихи, что, по-видимому, не очень
радовало его. « Моя поэзия имеет своих друзей, которые ценят
ее больше, чем я сам », — писал он в предисловии к третьему
изданию стихотворений в апреле 1900 г., за несколько месяцев
до смерти.
Это последнее прижизненное издание стихотворений
Соловьева мы и воспроизводим без изменений в настоящем
томе (см. стр. 1-87).
После смерти Владимира Сергеевича некоторые стихот­
ворения, затерянные в периодической печати, приложенные к
его письмам или обнаруженные в его бумагах, были собраны
его братом Михаилом Сергеевичем и сыном его о. Сергием,
снабжены примечаниями и изданы четыре раза в России (4-7
издания). Последнее седьмое издание, дополненное шуточными
стихотворениями, вышло в 1921 г. в Москве, в издательстве
« Русский книжник ». Мы его поместили полностью под ру­
брикой « Посмертные стихотворения » (см. стр. 88-130).
Готовя к печати новое издание Сочинений В. С., мы
пересмотрели все четыре тома его писем и обнаружили, что
около сорока стихотворений, приложенных к письмам и из­
данных в IV т. Писем, не входили ни в одно издание его сти­
хотворений. К этим стихотворениям — почти все они юмори­
стического характера — мы добавили еще несколько других
(из писем Соловьева к кн. Волконской и из книги Лукьянова
о В. С.) и таким образом сборник обогатился 45-ю стихотворе­
ниями. Они выделены в особый отдел « Дополнение к 7-му из­
данию » (см. стр. 131-147), чтобы читатель мог без труда оз­
накомиться с ними.
Затем следуют, в несколько сокращенном виде, примечания
к 7-му изданию (стр. 148-170), в которых о. Сергий устанавли­
вает точную дату и место написания и издания большинства из
стихотворений.
I


Отдел поэзии закапчивается « Шуточными пьесами ». За
ними следует составленный нами алфавитный указатель сти­
хотворений (стр. 233-235).
Вторая часть ХП-го тома состоит из сорока статей, рецен­
зий, « рассуждений » и писем, главным образом философского
характера (стр. 236-546). Наибольший интерес представляет все
то, что относится к Платону. « Вряд ли кто, кроме него, мог
бы действительно ’дать русской литературе Платона’ — пишет
кн. С. Трубецкой в предисловии ко второму тому творений
Платона (Москва 1903, стр. IV). — Превосходные очерки,
вступительное и заключительное рассуждения и опыты пере­
водов, данные в первом томе, могут отчасти подтвердить это.
Но более всего заставляет нас думать это — та замечательная
конгениальность, которая влекла к Платону нашего филосо­
фа ...» (там же).
В третьей части ХП-го тома помещены статьи Вл.
Соловьева, напечатанные в Энциклопедическом словаре Брок­
гауза-Эфрона (стр. 547-619), и не вошедшие в Х-ый том
собрания сочинений. Принадлежность В. С. Соловьеву неко­
торых из неподписанных им статей была установлена по его
письмам. Все статьи В. С. перечислены в алфавитном порядке
в оглавлении, с указанием тома и страницы собрания
сочинений, где они напечатаны.
За статьями В. С. Соловьева следуют статьи о нем, поме­
щенные в Энц. словаре: некролог, краткая биография, статья
Э. Л. Радлова о философских трудах В. С. и статья К. Арсеньва
о его публицистике и поэзии.
Последнюю часть ХП-го тома составляет библиография. В
ее основу положен список Эрна « Книги, статьи и брошюры,
написанные о Соловьеве» (1875-1911 гт.), составленный им в
сотрудничестве с Э. Л. Радловым и о. П. Флоренским. Он до­
полнен многочисленными указаниями, данными о. прот. Г.
Флоровским в статье « Новые книги о В. Соловьеве » (Одесса
1912), а затем в книге « Пути русского богословия » (Париж
1937). Мы также использовали библиографию, составленную
Д. Стремоуховым и приложенную к его книге о Вл. Соловьеве
(напечатана она в 1935 г. в Париже, на франц, яз) и др. труды
о Соловьеве.
Дополнительный список изданий Соловьева на иностран­
ных языках, книг и статей о нем (за 1935-1968 гг.) был нам
прислан лучшим иностранным специалистом по Соловьеву —
профессором Тюбингского университета Л. Мюллером, про­
должающим немецкое изд. Сочинений Соловьева, начатое Вл.
Шилкарским. Он же помог нам найти несколько статей, не во­
шедших в Х-томное собр. соч. В. С. и составил список статей
Соловьева в Энц. словаре.
п


Пользуемся случаем выразить о. прот. Г. Флоренскому и
проф. Л. Мюллеру искреннюю благодарность за их столь
ценное сотрудничество.
Последним драгоценным вкладом в XII том были прислан­
ные нам из России статьи, включенные во вторую часть этого
тома и пространный библиографический список, свидетельст­
вующий о том, что Соловьев не забыт и теперь у нас на
родине. Он становится даже одним из « властителей дум » тех
представителей интеллигенции, которым доступны его труды.
Хотя эти читатели еще малочисленны, можно надеяться, что
число их будет расти и наше новое издание произведений
Соловьева поможет им ознакомиться с гениальным соотечест­
венником, всю жизнь посвятившим служению истины.
Как писал о нем о. прот. Г. Флоровский в 1912 г.: « Среди
русских философов, самобытных в своем мировоззрении,
первым, если и не по времени, то по глубине философской
проницательности, по мощи и цельности философских замы­
слов и концепции является Владимир Соловьев ... Еще яснее
станет влияние Соловьева на современное русское философское
движение, если проследить его идеи в трудах таких русских
философов, как покойный кн. С. Н. Трубецкой, кн. Е. Н. Тру­
бецкой, Н. О. Лосский, С. Н. Булгаков, В. С. Эрн, Н. А.
Бердяев...» (вышеук. статья, стр. 254).
С тех пор как о. Г. Флоровский высказал это суждение
прошло более 50-ти лет, немало новых имен появилось в рус­
ской философии, но почтенный автор, не перестававший
изучать Соловьева, не изменил высокой оценки, данной полве­
ка назад. На патрологическом съезде в Оксфорде в 1967 г. он
подтвердил нам это, сказав: « Нет русского философа, равного
ему ».
Не меньшую роль сыграл Соловьев в судьбах нашего
религиозного сознания, что явствует также из двух последних
томов его произведений. Читая доклад на эту тему, Вячеслав
Иванов выразил следующее мнение: « Истинным образователем
наших религиозных стремлений, лирником орфеем, несущим
начало зиждительного строя, был В. С. Соловьев. (...) В.
Соловьев был художником внутренних форм христианского
сознания. Наша почти еще детская мысль смущенно отшатну­
лась от этого многообразно оформленного и расчлененного
единства, столь сложно координированного при всей своей
кристаллической ясности, столь разносторонне уравновешен­
ного, столь космически устроенного (...). Значительнее и
святее всех его других дел было то самоопределение нашей
национальной души, которое говорило его устами (...). Через
Достоевского русский народ психически (т. е. в действии
мировой души) осознал свою идею, как идею всечеловечества.
ш


Чрез Соловьева русский народ логически (т.е. действием Ло­
госа) осознал свое призвание — до потери личной дупш своей
служить началу Церкви вселенской » (О значении Вл. Соловье­
ва в судьбах нашего религиозного сознания. Сборник «О
Владимире Соловьеве», издат. Путь, Москва 1911, стр. 32-44).
В скором будущем мы надеемся издать в томах XIII-XIV
Письма Вл. Соловьева и статьи еще не включенные в наше из­
дание (Письма I-IV; 5 статей В. С., напечатанных в критико­
биографическом словаре С. Венгерова). Будем благодарны
всем тем, кто поможет нам дополнить издание литературного
наследия Соловьева (на стр. 673/4) указан недостающий нам
материал).
Заканчивая наш труд, возносим благодарность Богу за Его
ощутительную помощь в деле переиздания сочинений нашего
великого соотечественника, беззаветно служившего истине и
добру. Верим, что1 в них содержатся семена « сеяния Господня »,
которые принесут плоды в новых поколениях.

IV


СОДЕРЖАНИЕ
СТИХОТВОРЕНИЯ ИЗД. В. С. в 1900 г.
В стране морозных вьюг, среди седых туманов
....
7
L’onda dal mar’ divisa....................................................................................... 8
Бескрылый дух, землею полоненный............................................................. 8
А. А. Фету, 19 октября 1884 г.......................................................................8
Восторг души расчетливым обманом............................................................. 9
Уходишь ты, и сердце в час разлуки............................................................. 9
О, как в тебе лазури чистой много........................................................... 10
Три подвига......................................................................................................10
Под чуждой властью знойной вьюги .......
11
Вся в лазури сегодня явилась
........
12
У царицы моей есть высокий дворец........................................................... 12
Друг мой ! прежде, как и ныне.................................................................... 13
Песня офитоф
............................................................................................. 14
В былые годы любви невзгоды........
14
Пусть осень ранняя смеется надо мною
......
15
Был труден долгий путь.
.........
15
Там, под липой у решетки............................................................................ 15
Милый друг, иль ты не видишь....................................................................16
Вижу очи твои изумрудные............................................................................ 16
День прошел с суетой беспощадною........................................................... 17
Зной без сияния, тучи безводные.................................................................... 17
Там, где семьей столпились ивы ........
17
Нет вопросов давно, и не нужно речей................................................... 18
Тесно сердце, — я вижу — твос для меня.......................................... 18
Мы сошлись с тобой недаром....................................................................18
Зачем слова ? В безбрежности лазурной................................................... 19
Я добился свободы желанной.................................................................... 19
Скромное пророчество
..........
20
О, что значат все слова и речи....................................................................20
Милый друг, не верю я нисколько................................ 21
Пора весенних гроз еще не миновала................................ 21
В тумане утреннем неверными шагами......
21
Земля владычица ! К тебе чело склонил я........................22
Какой тяжелый сон ! В толпе немых видений .....
22
Бедный друг ! истомил тебя путь................................ 23
В Альпах
......................................................................................................23
Осеннею дорогой.................................................................. 24
Хоть мы навек незримыми цепями................................ 24
Посвящение к неизданной комедии................................ 25
Не по воле судьбы, не по мысли людей......
25
В землю обетованную..........................................................26
Ex oriente lux.................................................................. 27
Vis ejus Integra si versa fuerit in terram........................ 28
Отрывок................................................................................... 29
Пусть тучи темные грозящею толпою................................ 29
Неопалимая купина...........................................................
.
.
.
30
Кумир Небукаднецара......................................................... 31
Память..................................................................
33
Имману-Эль.......................................................................... 33
Ветер с западной страны................................................. 34
С новым годом.................................................................. 34
Если желанья бегут словно тени ........
35
На палубе Торнео.................................................................. 35

V


По дороге в Упсалу
..........
36
На палубе Фритиофа.................................................................................... 36
Лунная ночь в Шотландии .........
37
Песнь горцев ............
38
Прощанье с морем ...........
39
Монрепо
.............................................................................................................. 39
Колдун-камень
...........
40
Сайма
.............
41
Что этой ночью с тобой совершилося ?......
41
Этот матово-светлый жемчужный простор ......
42
Тебя полюбил я, красавица нежная .......
42
Ночь на Рождество............................................................................................. 43
На Сайме зимой............................................................................................. 43
Шум далекий водопада.................................................................................... 44
Отшедшим
. .................................................................................................... 44
Иматра
.............
45
Сон наяву .............
45
Опять надвинулись томительные тени .......
46
Лишь только тень живых, мелькнувши, исчезает
....
47
Наконец она стряхнула ..........
47

ПЕРЕВОДЫ И ПОДРАЖАНИЯ
Из Гафиза:
Всех, кто здесь в любовь не верит
.......
48
Что деревья вихорь бурный .........
48
В мрачной келье замкнул я все думы свои ......
48
Если б ведал ум, как сладко............................................................................48
Для меня вопрос мудреный............................................................................49
Языков так много, много !........................................................................... 49
Не мани меня ты, шейх.................................................................................... 49
От улыбки твоей благодатной................................................................... 49
Горькой мудростью людскою................................................................... 50
Воды, шумящие волны, — потоп угрожает !.......................................... 50
Зачем ты пьешь ? я знать желаю !........................................................... 50
На мотив из Мицкевича............................................................................50
Из « Vita nuova » Данте.................................................................................... 51
Эпиграмма Дж. Б. Строцци на статую « Ночь » Микель-Анджело .
51
Умные звезды ............
52
Из Петрарки. Хвалы и моления Пресвятой Деве
....
53
Ночное плавание.............................................................................................55
Из Платона..................................................................................................... 57
Из Лонгфелло ............
58
Из Теннисона..................................................................................................... 58
Поллион.............................................................................................................. 58
НОВЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ
Воскресшему
............
61
Эти грозные силы, что в полдень гремели ......
61
Июньская ночь на Сайме
.........
62
Гроза утром
............
62
На поезде утром
...........
63
Память А. А. Фета ...........
63
Око вечности..................................................................................................... 64
На смерть А. Н. Майкова............................................................................64
ДРУГУ молодости
...........
65
VI


Нет, силой не поднять тяжелого покрова................................................... 66
А. А. Фету
...........................................................
66
Старому другу..................................................................................................... 67
Я озарен осеннею улыбкой............................................................................ 67
Родина русской поэзии.................................................................................... 68
Отзыв на « Песни из уголка »
........
69
Знамение
. .........................................................
69
Мимо Троады..................................................................................................... 70
Песня моря
............
70
В Архипелаге ночью
..........
71
Das Ewig-weibliche............................................................................................. 71
Нильская дельта............................................................................................. 73
11 июня 1898 г.
...........
74
Ответ на « Плач Ярославны .........
74
На том же месте............................................................................................. 75
На смерть Я. П. Полонского .........
76
Лишь забудешься днем, иль проснешься в полночи ....
77
Две сестры......................................................................................................77
У себя.............................................................................................................. 78
Белые колокольчики.................................................................................... 79
Les revenants......................................................................................................79
Три свидания ............
80

ПРИЛОЖЕНИЕ
(пародии на русских символистов)
Горизонты вертикальные............................................................................ 86
Над зеленым холмом.................................................................................... 87
На небесах горят паникадила....................................................................87

ПОСМЕРТНЫЕ

СТИХОТВОРЕНИЯ

Прометею.............................................................................................................. 88
Как в чистой лазури затихшего моря .......
88
Что роком суждено, того не отражу я .......
89
Когда в свою сухую ниву............................................................................ 89
Мирный сон снится вам ..........
90
Взгляни как ширь небес прозрачна и бледна .....
90
Газели пустынь ты стройнее и краше .......
90
В час безмолвного заката............................................................................ 91
От пламени страстей, нечистых и жестоких
.....
91
Близко, далеко, не здесь и не там
.......
92
Безрадостной любви развязка роковая !................................................... 93
Сказочным чем-то повеяло снова........................................................... 93
По случаю падения из саней вдвоем........................................................... 93
Потому ль, что сердцу надо............................................................................ 94
Чем люди живы ?............................................................................................. 94
Сходня, старая дорога.....................................................................................94
В окрестностях Або ...........
95
Надпись на книге « Оправдание добра »...................................................95
Панмонголизм ............
95
Старую песню мне сердце поет....................................................................96
Дракон.............................................................................................................. 97
Вновь белые колокольчики .........
97
В сне земном мы тени, тени .........
5
Трепетали и таяли звуки.............................................................................. 6

VII


ПЕРЕВОДЫ И ПОДРАЖАНИЯ

Из Гейне.............................................................................................................. 99
Из Шиллера..................................................................................................... 99
Моя ладья....................................................................................................100
Из Данте............................................................................................................ 100
Из Гейне............................................................................................................ 101
Из Гейне
.....................................................................................
. 102

ШУТОЧНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ
Ах, далеко за снежным Гималаем.........................................................103
Скоро, скоро, друг мой милый........................................................ 103
Неподвижна в инее.................................................................................. 104
Редакторы и друзья !.......................................................................... 104
Не боюся я холеры.................................................................................. 106
Цвет лица геморроидный................................................................. 106
Поправка................................................................................................... 107
Не обманул я Вас, я сам обманут.........................................................107
Христос воскресе !.................................................................................. 108
Вы были для меня, прелестное созданье........................................108
Эфиопы и бревно ........... 109
Одержим я страшным гриппом........................................................ НО
Метемпсихоза........................................................................................... 111
Степан ! ты феномен. Российскому акцизу....................................... 113
Письмо к. Л. М. Лопатину................................................................. 113
Пророк будущего.................................................................................. 114
Скептик
............. 115
Видение................................................................................................... 115
Признание даме, спрашивавшей автора, отчего ему жарко
.
. 116
Таинственный пономарь
......... 116
Осенняя прогулка рыцаря Ральфа................................................ 117
Полигам и пчелы.................................................................................. 118
Читательница и анютины глазки........................................................ 119
Таинственный посетитель................................................................. 120
По поводу стихов Майкова « У гробницы Грозного »
и стихов Фофанова « У Могилы Майкова»............................... 120
Неврон финляндский, страждущий невритом............................... 121
Эти финские малютки .
121
Гимн
............................................................................................................ 122
Неизменность законов природы........................................................ 122
Торжество скипидара..........................................................................122
Эпитафия................................................................................................... 124
Нескладных виршей полк за полком ....... 124
Эпиграммы
............ 125
Еще немного, милый друг
.......................................................................... 125
Город глупый, город грязный........................................................ 125
Бумажку надо мне, ее мне надо очень................................................ 126
Жди, аспид, змий и свиния................................................................. 126
Михаилу Альбертовичу Кавосу
........ 126
Некогда некто изрек: «сапоги суть выше Шекспира» .
.
.
127

Знаменитому гражданину..................................................
128
Люблю я дам сорокалетних .......................................................................... 128
Якобы из Гейне........................................................................................... 128
Из письма....................................................................................................129
Вчера, идя ко сну, я вдруг взглянул в зерцало ..... 129
УШ


СТИХОТВОРЕНИЯ ШУТОЧНЫЕ И ДР. (дополи, к 7-му изд.)

О Грот сверхвременный, пещера созерцаний !........................................ 131
Не даром в Хонех натворил.......................................................................... 131
Вотще ! С Дуная, Темзы, Тибра ........ 132
Не болен я и не печален.......................................................................... 132
Dur ch den Sturm, im leichten Nachen......................................................... 132
В лесу болото....................................................................................................133
He верил я в жестокий тиф.......................................................................... 133
Гул растет как в спящем море.................................................................. 133
Резигнация мудрого................................................................................... 133
Вы — стадо баранов ! Печально.................................................................. 134
Природа с красоты своей.......................................................................... 134
« За днями дни обычной чередой »......................................................... 134
Из Энеиды....................................................................................................134
Ведь, был же ты, о Тертий, в Палестине................................................. 135
Молодой Турка........................................................................................... 135
Привет министрам........................................................................................... 136
Примите, милый мой патрон.......................................................................... 136
Признание....................................................................................
. 137
Поэт и грачи....................................................................................................137
Миша потрошитель........................................................................................... 138
Михаилу Матвеевичу Стасюлевичу......................................................... 139
Нечто в роде фотографии.......................................................................... 139
Черный цвет, мрачный цвет.......................................................................... 139
Я распух, пропитан йодом.......................................................................... 140
От Маррубийского жрец народа явился украшен
.... 140
Ich bin nun zwei-und-vierzig Jahre alt......................................................... 140
А. А. Луговому........................................................................................... 141
Отказаться от вина...................................................
141
АКРОСТИХИ: Матрена.......................................................................... 141
Когда моя мечта на грани прежних дней................................................. 142
Нет ! Так я не любил: мучительной и жгучей........................................ 142
Слов нездешних шопот странный......................................................... 143
На память падения из извозчика (продолжение)
.... 143
Кн. Д. Н. Цертелеву................................................................................... 144
Уносит все река времен.......................................................................... 144
Израеля ведя стезею чудной.................................................................. 145
Л. М. Лопатину
........... 145
Серенада............................................................................................................ 146
Из пасхального письма................................................................................... 147
Из воскресного письма................................................................................... 147
Эпитафия
...................................................................
147
Мечты и мысли православного.................................................................. 147
В стиле Кузьмы Пруткова.......................................................................... 147
Примечания................................................................................................... 148
Алфавитный указатель стихотворений
...... 233
ШУТОЧНЫЕ ПЬЕСЫ
Введение............................................................................................................ 171
Белая Лилия....................................................................................................174
Альсим............................................................................................................ 212
« Я говорил, что он не умеет есть ........ 224
Дворянский заем........................................................................................... 226

IX


НЕ ВОШЕДШИЕ ВО П-ое ИЗДАНИЕ
СОБРАНИЯ СОЧИНЕНИИ СТАТЬИ
Несколько слов о настоящей задаче философии ....
239
О СПб философском обществе................................................................... 242
А. Паспати — Введение в философию.................................................. 244
Учебник логики проф. Карпова................................................................... 245
Учебник практической логики И. С. Боровского
....
246
Очерк психологии И. Соломоновского.................................................. 254
Очерки из истории русского сознания
......
256
Рецензия на книгу В. В. Розанова...........................................................256
Вопросы философии и психологии, кн. 6 и 7, 1891 (Рецензия)
.
257
Свобода воли и причинность................................................................... 272
Письмо к К. П. Победоносцеву................................................................... 287
На заре туманной юности............................................................................289
Разбор книги К. Случевского........
302
Значение государства.................................................................................... 321
Каббала, мистическая философия евреев.................................................. 332
Предисловие к истории этики Фр. Иодля ......
334
Платон и философия любви................................................................... 336
Из литературных воспоминаний — Н. Г. Чернышевский
.
.
337
Рецензия на книгу кн. С. Волконского Очерки русской истории
и русской литературы............................................................................ 347
Кн. Е. Трубецкой Религиозно-обществе1шый идеал западного
христианства в 11-м веке.................................... 351
Рецензия на сборник Т. Филиппова................................... 355
Предисловие к 3-му изд. Духовных основ жизни ....
358
Письмо в редакцию Недели........................................... 359

ТВОРЕНИЯ ПЛАТОНА

Предисловие..............................................................................360
Жизнь и произведения Платона........................................... 367
Рассуждение о Феаге ..........
396
Рассуждение о первом Алкивиаде................................... 410
— о втором Алкивиаде
................................. ........................................ 421
— об Ионе.................................................................................................... 427
— о Лахесе.................................................................................................... 442
— о Хармиде........................................................................................... 446
— о Лизисе.................................................................................................... 457
ПОСМЕРТНЫЕ СТАТЬИ
Рецензия на книгу Л. М. Лопатина (см. выше)
....
272
Из воспоминаний. Аксаковы................................................................... 482
Литературная заметка. Сочинения В. Л. Лашкова ....
488
Творения Платона т. П, Предисловие
......
496
Рассуждение о Протагоре .........
500
— об Иппии Большем............................................................................517
— об Иппии Меньшем]
.........
522
Лекция от 14-го янв. 1875 г.
.......
.
526
Вечера в Каире.............................................................................................529
Умное делание
...........
536
Речь на традиционном университетском обеде..........................................538
Чтение по философии религии В. С. (статья о. Г. Флоровского)
539
Наши Никодимы.............................................................................................545
Статьи из Энциклопедического словаря.................................................. 547
Краткие биографические сведения о Влад. Соловьеве .
.
.
639
Библиография (русская и иностранная) ......
641

X


АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ СТАТЕЙ
из Энциклопедического словаря
1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
8.
9.
10.
И.
12.
13.
14.
15.
16.
17.
18.
19.
20.
21.
22.
23.
24.
25.
26.
27.
28.
29.
30.
31.
32.
33.
34.
35.
36.
37.
38.
39.
40.

. X, 285
Валентин
.
.
. X, 289
Валентиниане
.
.
549
(Валла)
.
.
.
549
Вальтер
.
.
459
Вальтер из Мортани .
550
.
Вардесан
.
.
Варсанофий (отшельник)
550
Варсанофий (еретик)
551
Варфоломей Гленвильский 551
. X, 290
Василид
.
.
. X, 292
Василий Великий
.
551
Василий Богомил
.
552
Васкес Г.
.
.
.
552
Васкес М. .
.
.
552
Ваттель
.
.
. X, 229
Вдохновение
.
.
552
Вегелин Яков
.
552
Вегелин или Бегелин
Вегеций или Векций
553
. X, 294
Веданта
.
.
.
553
Вера
.
.
.
.
553
Верзор
.
.
.
553
Верниас
.
.
.
553
Вероятность
.
. X, 231
Вечность, -ный .
554
.
Вещество
.
.
555
.
Вещь .
.
.
.
555
Вид
.
.
.
.
556
Видения
.
.
Видимость .
.
.
557
.
—
Византизм *
.
Викентий из Бовэ
.
557
Вильманди .
.
.
557
Винословие (см. причинность)
Власть
.
.
.
558
Внешность, Внебытие (?) 559
.
559
Внимание
.
.
Возможность
.
.
559
.
559
Возникновение .
(Возрождение) .
.
560

41.
42.
43.
44.
45.
46.
47.
48.
49.
50.
51.
52.
53.
54.
55.
56.
57.
58.
59.
60.
61.
62.
63.
64.
65.
66.
67.
68.
69.
70.
71.
72.
73.
74.
75.
76.
77.
78.
79.
80.
XI

Вольнодумство .
.
Воля
....
Восприятие .
.
.
Впечатление
.
.
Время .
.
.
-X,
Всеединство
.
. X,
Вселенная .
.
.
Всемирная монархия .
Вулкан
.
.
.
Вундт ....
(Габлер)
.
.
.
Газенклевер
.
.
Гаман ....
Гартлей
.
.
.
Гартманн
.
.
.X,
Гегезий
.
.
.
Гегель
.
.
.X,
Гегелянская школа . X,
Гелленбах .
.
.
Гений ....
Генотикон .
.
.
Гермес Трисмегист
.
Гетчесон
.
.
.
Гилозоизм .
.
.
Гипатия (?)
.
.
Гностицизм
.
. X,
Гомеомерии
.
.
Гомойусиос (?) .
.
Гомоусиос (?)
.
.
Горгий
.
.
. X,
Григорий Нисский
.
Григорий чудотворец .
Гуго Викторинец .
.
Гюнтер (?)
.
.
Данилевский
.
. X,
Действие
.
.
.
Действительность
. X,
Демон ....
Джаймини .
.
.
Дунс Скотт .
.
• X,

560
560
561
562
230
231
563
563
564
565
567
567
567
568
297
568
301
321
569
569
569
570
572
572
573
323
573
573
573
328
573
574
574
576
498
577
232
577
581
329


81.
82.
83.
84.
85.
86.
87.
88.
89.
90.
91.
92.
93.
94.
95.
96.
97.
98.
99.
100.
101.
102.
103.
104.
105.
106.
107.
108.
109.
110.
111.
112.
113.
114.
115.
116.
117.
118.
119.
120.
121.
122.
123.
124.
125.
126.
127.
128.
129.
130.
131.
132.
133.
134.
135.
136.
137.
138.

Дюшен
.
.
Евномий
.
.
Жемчужников
.
X,
Жизнь .
.
.
Западники, западничество
Здравый смысл .
Зенон, стоик
.
Зенон, элеец
.
Зенон из Сидона
Зенон из Тарса .
Зло
.
.
.
Знание
.
.
Идеализм -ст
.
Идеал .
.
.
Идеократия -изм ( ?)
Идеология (?) .
Идея
.
.
.
Идол
.
.
.
Имманентность, -ный
Имматериализм .
Индивидуализм .
Индивидуальность
Индифферентизм
Индийская философия X,
Инстинкт
.
.
Интуиция
.
.
Иррационализм .
Истина .
.
.
X,
Кабалла
.
.
Каллизен
.
.
Калькер
.
.
X,
Кампанелла
.
.
Канон .
.
.
X,
Кант
.
.
.
Карпократ .
.
Кафенотеизм
.
Керинф
.
.
Кильвордби
.
Клеанф
.
.
Клитомах
.
.
Конечная причина
Контраст
.
.
Конт
.
.
.
X,
Крантор
.
.
X,
Красота
.
.
Крескас
.
.
Критика (библейская)
Ксенократ .
.
Кунрат
.
.
Леонгарди .
.
Леонтьев
.
.
X,
Личность
.
.
Ложь .
.
.
Любовь
.
.
X,
Люллий
.
.
X,
Майков
.
.
X,
Маймон
.
.
Максим Исповедник

581
581
505
582
582
584
584
585
585
586
586
586
586
588
588
588
588
589
589
589
589
590
590
336
591
592
592
592
339
592
592
343
593
345
593
593
593
594
594
594
594
594
380
595
235
595
595
595
595
595
506
596
597
236
409
510
598
598

139.
140.
141.
142.
143.
144.
145.
146.
147.
148.
149.
150.
151.
152.
153.
154.
155.
156.
157.
158.
159.
160.
161.
162.
163.
164.
165.
166.
167.
168.
169.
170.
171.
172.
173.
174.
175.
176.
177.
178.
179.
180.
181.
182.
183.
184.
185.
186.
187.
188.
189.
190.
191.
192.
193.
194.

Мальбранш .
.
. X, 413
Мандеи
. .
.
599
Манихейство
.
. X, 416
Материя
.
.
. X, 238
Мессианизм .
.
.
600
Метафизика
.
. X, 239
Мистика, мистицизм . X, 243
Мировая душа .
. X, 246
Мировой процесс
. X, 247
Мир
....
600
Монофизитство -иты . X, 421
Монофелитство .
. X, 424
Монтанизм .
.
.
601
Мормонство, мормоны
601
Мэн де Биран .
. X, 426
Мэстр .... X, 429
Наука ....
606
Национализм
.
.
607
Неисправимые преступники
608
(?)
.
.
.
.
Несториане, Несторий X, 435
Николай Кузанский . X, 437
609
Объективизм
.
.
610
Объект
.
.
.
610
Оккам
.
.
.
611
Онтология .
.
.
Оптимизм
.
.
. X, 250
Опыт .... X, 251
Ориген
.
.
. X, 439
611
Особь (индивид) .
.
612
Отвлечение .
.
.
612
Откровение .
.
.
613
Офиты
.
.
.
Патриотизм
.
. X, 252
Пелагий
.
.
. X, 449
Пессимизм .
.
. X, 254
Платон
.
.
. X, 453
Плотин
.
.
. X, 479
Полонский .
.
. X, 515
Порфирий .
.
. X, 483
Предопределение
. X, 258
Предсуществование . X, 259
Принцип
.
.
.
614
Природа
.
.
. X, 260
Причина
.
.
. X, 263
Провидение
.
. X, 266
Прокл
.
.
. X, 483
Пространство
.
. X, 268
614
Протагор
.
.
.
Прутков
.
.
. X, 520
Разум ....
615
Рассудок
.
.
.
616
Рационализм
.
.
617
Рок
.... X, 267
Сведенборг .
.
. X, 487
Свобода воли
.
. X, 272
Симон Волхв
.
.
618


СТИХОТВОРЕНИЯ
и

ШУТОЧНЫЕ ПЬЕСЫ

В. С. СОЛОВЬЕВА
Восьмое дополненное издание


ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

к третьему изданию стихотворений

Стихотворения, дополняющие это издание против преж­
них, печатались порознь главным образом в Вестнике Европы
(1895-1900 гг.), а также в Книжках Недели.
Если моя поэзия имеет своих друзей, которые ценят ее
больше, чем я сам, то найдутся, конечно, и такие читатели,
которые из-за чужих отзывов возьмут эту книжку и будут
разочарованы, не получив от нее никакого удовольствия, или
даже испытав неприятные ощущения. Хотя я за это не ответ­
ствен по закону, но, будучи по природе не лишен чувства спра­
ведливости, — чтобы посильно вознаградить невинно потер­
певших, прилагаю в конце маленькое критическое увеселение *.
Ну, а те читатели, которым даже стихи г. Брюсова и проза
г. Розанова не могут дать нескольких мгновений тихой ра­
дости, явно не созданы для наслаждения музами, и я ничего
не могу предложить им, кроме доброго совета: искать себе
других развлечений.
Кстати о критике. Всегда ли она понятлива ? Одно из
моих стихотворений, обращенное к живому и притом несом­
ненно благонамеренному лицу, наделало хлопот изданию, где
появилось, так как это действительное и ото всякой политики
весьма далекое лицо было принято официальным критиком
за иносказательный образ политической «эволюции». А
вскоре после этого одно северное озеро, небезызвестное в
географии и полюбившееся мне en tout bien tout honneur,
оказалось в глазах неофициального Катона легкомысленною
особой женского пола, и я подвергся внушительному пори­
цанию за то, что на склоне лет увлекаюсь юношескими чув­
ствами и распространяюсь о них в печати.
Сознаюсь, что подал повод к такому обвинению: нужно
выражаться яснее. Если вдохновляешься озером^ то так и го­
вори:
Oh, lac! l’annee a peine a fini sa carriere...
* Речь идет о статьях Русские символисты (см. том II, стр. 159-170)
и Особое чествование Пушкина (см. том IX, стр. 278-287).

3


Более серьезных оговорок требуют два другие произве­
дения: Das Ewig-weibliche (слово увещательное к морским
чертям) и Три свидания. Они могут подать повод к обви­
нению меня в пагубном лжеучении. Не вносится ли здесь
женское начало в самое Божество ? Не входя в разбор этого
теософского вопроса по существу, я должен, чтобы не вводить
читателя в соблазн, а себя оградить от напрасных нареканий,
заявить следующее: 1) Перенесение плотских животно-чело­
веческих отношении в область сверхчеловеческую есть вели­
чайшая мерзость и причина крайней гибели (потоп, Содом и
Гоморра, « глубины сатанинские » последних времен); 2) по­
клонение женской природе самой по себе, то есть началу
двусмыслия и безразличия, восприимчивому ко лжи и злу
не менее, чем к истине и добру — есть величайшее безумие
и главная причина господствующего ныне размягчения и
расслабления; 3) ничего общего с этою глупостью и с тою
мерзостью не имеет истинное почитание вечной женственности,
как действительно от века восприявшей силу Божества, дей­
ствительно вместившей полноту добра и истины, а чрез них
нетленное сияние красоты.
Но чем совершеннее и ближе откровение настоящей кра­
соты, одевающей Божество и Его силою ведущей нас к из­
бавлению от страдания и смерти, тем тоньше черта, отде­
ляющая ее от лживого ее подобия, — от той обманчивой и
бессильной красоты, которая только увековечивает царство
страданий и смерти. Жена, облеченная в солнце, уже мучается
родами: она должна явить истину, родить слово, и вот древ­
ний змий собирает против нее свои последние силы и хочет
потопить ее в ядовитых потоках благовидной лжи, правдопо­
добных обманов. Все это предсказано, и предсказан конец:
в конце Вечная красота будет плодотворна, и из нее выйдет
спасение мира, когда ее обманчивые подобия исчезнут, как
та морская пена, что родила простонародную Афродиту. Этой
мои стихи не служат ни единым словом, и вот единственное
неотъемлемое достоинство, которое я могу и должен за ними
признать.
Владимир Соловьев.
С.-Петербург,
Апрель 1900 года.

4


За день до сдаги в тираж ХП-го тома нами была полу­
гена книга С. М. Лукьянова « О Владимире Соловьеве в его
молодые годы» Пг 1921, в которой было опубликовано
следующее неизданное стихотворение Влад. Соловьева и сти­
хотворение « Трепетали и таяли звуки » (см. стр. 6), напегатанное впервые в журнале Начала 1921, Ns 1, стр. 130. Эти
стихотворения являются XLIV и XLV стих., впервые входя­
щими в сборник стихотворений В. С. С. (8-ое издание).

В СНЕ ЗЕМНОМ МЫ ТЕНИ, ТЕНИ. . .

XLIV

В сне земном мы тени, тени. . .
Жизнь — игра теней,
Ряд далеких отражений
Вечно светлых дней.

Но сливаются уж тени,
Прежние черты
Прежних ярких сновидений
Не узнаешь ты.
Серый сумрак предрассветный
Землю всю одел;
Сердцем вещим уж приветный
Трепет овладел.

Голос вещий не обманет.
Верь, проходит тень —
Не скорби же; скоро встанет
Новый вечный день.
9 июня 1875 г.

5


XLV

Трепетали и таяли звуки
И в безбрежную даль убегали;
Стихли сердца тревожного муки,
Потонув в беспредметной печали.
Эти звуки с собой уносили
Далеко все земные виденья
И рыдали и тихо просили —
И замолкли в тоскливом волненьи.

Ликовали знакомые звуки,
Возвращаясь из сумрачной дали,
За томленье минутной разлуки
Сколько счастья они обещали !
И нежданные вести встречая,
Сердце в светлые грезы оделось
И, на райский призыв отвечая,
Чистым пламенем ярко зарделось.

6


I.
В стране морозных вьюг, среди седых туманов
Явилась ты на свет,
И, бедное дитя, меж двух враждебных станов
Тебе приюта нет.

Но не смутят тебя воинственные клики,
Звон лат и стук мечей,
В раздумьи ты стоишь и слушаешь великий
Завет минувших дней:

Как древле Вышний Бог избраннику Еврею
Открыться обещал,
И Бога своего, молитвой пламенея,
Пророк в пустыне ждал.
Вот грохот под землей и гул прошел далеко,
И меркнет солнца свет,
И дрогнула земля, и страх объял пророка,
Но в страхе Бога нет.
И следом шумный вихрь и бурное дыханье,
И рокот в вышине,
И с ним великий огнь, как молнии сверканье, —
Но Бога нет в огне.

И смолкло все, укрощено смятенье,
Пророк не даром ждал:
Вот веет тонкий хлад,1 и в тайном дуновенье
Он Бога угадал.
1882.

1 « Глас хлада тонка » — выражение славянской Библии.
7


п.

HONDA DAL MAR’ DIVISA.
Волна в разлуке с морем
Не ведает покою,
Ключем ли бьет кипучим,
Иль катится рекою, —
Все ропщет и вздыхает,
В цепях и на просторе,
Тоскуя по безбрежном,
Бездонном синем море.
1882

ш.

Бескрылый дух, землею- полоненный,
Себя забывший и забытый бог...
Один лишь сон, — и снова окрыленный
Ты мчишься ввысь от суетных тревог.
Неясный луч знакомого блистанья,
Чуть слышный отзвук песни неземной, —
И прежний мир в немеркнущем сияньи .
Встает опять пред чуткою душой.

Один лишь сон — ив тяжком пробужденья
Ты будешь ждать с томительной тоской
Вновь отблеска нездешнего виденья,
Вновь отзвука гармонии святой.
1883

IV.

А. А. ФЕТУ, 19 октября 1884 г.
Перелетев на крыльях лебединых
Двойную грань пространства и веков,
Подслушал ты на царственных вершинах
Живую песнь умолкнувших певцов.
8


И приманил твой сладкозвучный гений
Чужих богов на наши берега,
И под лучем воскресших песнопений
Растаяли сарматские снега.
И пышный лавр средь степи нелюдимой
На песнь твою расцвел и зашумел,
И сам орел поэзии родимой
К тебе с высот невидимых слетел 2.

V.

Восторг души расчетливым обманом
И речью рабскою — живой язык богов,
Святыню Муз — шумящим балаганом
Он заменил и обманул глупцов.

Когда же сам, разбит, разочарован,
Тоскуя, вспомнил он святую красоту,
Бессильный ум, к земной пыли прикован,
Напрасно призывал нетленную мечту.

Былой любви пленительные звуки
Вложить в скорбящий стих напрасно он хотел.
Не поднялись коснеющие руки,
И бледный призрак тихо отлетел.
1885

VI.
Уходишь ты, и сердце в час разлуки
Уж не звучит желаньем и мольбой;
Утопилено годами долгой муки,
Ненужной лжи, отчаянья и скуки,
Оно сдалось и смолкло пред судьбой.
2 А. А. Фет, которого исключительное дарование, как лирика, было
по справедливости оценено в начале его литературного поприща, подверг­
ся затем продолжительному гонению и глумлению по причинам, не
имеющим никакого отношения к поэзии. Лишь в последнее десятилетие
своей жизни, этот несравненный поэт, которым должна гордиться наша
литература, снова приобрел благосклонность читателей и критиков. Пер­
вым публичным выражением этой перемены в отношении к нему было
суждение Академии Наук, удостоившей полной Пушкинской премии его
переводы из Горация и Гете. Это признание его заслуг имело для Фета
особенное значение потому, что было связано с именем боготворимого
им Пушкина (сюда относятся слова «сам орел поэзии родимой»).
9


И как среда песков степи безводной
Белеет ряд покинутых гробов,
Так в памяти моей найдут покой холодный
Гробницы светлых грез моей любви бесплодной,
Невыраженных чувств, невысказанных слов.

И если некогда над этими гробами
Нежданно' прозвучит призывный голос твой,
Лишь отзвук каменный застывшими волнами
О той пустыне, что лежит меж нами,
Тебе пошлет ответ холодный и немой.

VII.

О, как в тебе лазури чистой много
И черных, черных туч !
Как ясно над тобой сияет отблеск Бога,
Как злой огонь в тебе томителен и жгуч.
И как в твоей душе с невидимой враждою
Две силы вечные таинственно сошлись,
И тени двух миров нестройною толпою
Теснясь к тебе причудливо сплелись.

Но верится: пройдет сверкающий громами
Средь этой мглы божественный глагол,
И туча черная могучими струями
Прорвется вся в опустошенный дол.
И светлою росой она его омоет,
Огонь стихий враждебных утолит,
И весь свой блеск небесный свод откроет
И всю красу земли недвижно озарит.

VIII.

ТРИ ПОДВИГА.

Когда резцу послушный камень
Предстанет в ясной красоте,
И вдохновенья мощный пламень
ю


Даст жизнь и плоть твоей мечте,
У заповедного предела
Не мни, что подвиг совершен,
И от божественного тела
Не жди любви, Пигмалион !
Нужна ей новая победа:
Скала над бездною висит,
Зовет в смятенье Андромеда
Тебя, Персей, тебя Алкид !
Крылатый конь к пучине прянул,
И щит зеркальный вознесен,
И опрокинут — в бездну канул
Себя увидевший дракон.
Но незримый враг восстанет,
В рог победный не зови —
Скоро, скоро тризной станет
Праздник счастья и любви.
Гаснут радостные клики,
Скорбь и мрак и слезы вновь . . .
Евридики, Евридики
Не спасла твоя любовь.
Но воспрянь ! Душой недужной
Не склоняйся пред судьбой,
Беззащитный, безоружный,
Смерть зови на смертный бой ’
И на сумрачном пороге.
В сонме плачущих теней
Очарованные боги
Узнают тебя, Орфей !
Волны песни всепобедной
Потрясли Аида свод,
И владыка смерти бледной
Евридику отдает.
1883

IX.

Под чуждой властью знойной вьюги,
Виденья прежние забыв,
Я вновь таинственной подруги
Услышал гаснущий призыв.
И с криком ужаса и боли
Железом схваченный орёл —
11


Затрепетал мой дух в неволе
И сеть порвал и в высь ушел.
И на заоблачной вершине,
Пред морем пламенных чудес
Во всесияющей святыне
Он загорелся и исчез.
1884

X.

Вся в лазури сегодня явилась
Предо мною царица моя, —
Сердце сладким восторгом забилось,
И в лучах восходящего дня
Тихим светом душа засветилась,
А вдали, догорая, дымилось
Злое пламя земного огня.
1877

XI.
У
О
У
В

царицы моей есть высокий дворец,
семи он столбах золотых,
царицы моей семигранный венец,
нем без счету камней дорогих.

И в зеленом саду у царицы моей
Роз и лилий краса расцвела
И в прозрачной волне серебристый ручей
Ловит отблеск кудрей и чела,

Но не слышит царица, что шепчет ручей,
На цветы и не взглянет она:
Ей туманит печаль свет лазурных очей,
И мечта ее скорби полна.
Она видит: далеко, в полночном краю,
Средь морозных туманов и вьюг,
С злою силою тьмы в одиночном бою
Гибнет ею покинутый друг.
12


И бросает она свой алмазный венец,
Оставляет чертог золотой
И к неверному другу, — нежданный пришлец, —
Благодатной стучится рукой.
И над мрачной зимой молодая весна —
Вся сияя склонилась над ним
И покрыла его, тихой ласки полна,
Лучезарным покровом своим.

И низринуты темные силы во прах,
Чистым пламенем весь он горит
И с любовию вечной в лазурных очах
Тихо другу она говорит:

« Знаю, воля твоя волн морских не верней,
» Ты мне верность клялся сохранить, —
» Клятве ты изменил, но изменой своей
» Мог ли сердце мое изменить ? »
1875

XII.
Друг мой ! прежде, как и ныне,
Адониса отпевали.
Стон и вопль стоял в пустыне,
Жены скорбные рыдали.
Друг мой ! прежде, как и ныне,
Адонис вставал из гроба,
Не страшна его святыне
Вражьих сил слепая злоба,
Друг мой ! ныне, как бывало,
Мы любовь свою отпели,
А вдали зарею алой
Вновь лучи ее зардели.
1888

13


XIII.
ПЕСНЯ ОФИТОФ.

Белую лилию с розой
С алою розою мы сочетаем.
Тайной пророческой грезой
Вечную истину мы обретаем.

Вещее слово скажите !
Жемчуг свой в чашу бросайте скорее !
Нашу голубку свяжите
Новыми кольцами древнего змея.
Вольному сердцу не больно. . .
Ей ли бояться огня Прометея ?
Чистой голубке привольно
В пламенных кольцах могучего змея.
Пойте про ярые грозы.
В ярой грозе мы покой обретаем. . .
Белую лилию с розой
С алою розою мы сочетаем.
1878

XIV.
В былые годы любви невзгоды
Соединяли нас,
Но пламень страсти не в нашей власти,
И мой огонь угас.

Пускай мы ныне в мирской пустыне
Сошлись опять вдвоем, —
Уж друг для друга любви недуга
Мы вновь не принесем.
Весна умчалась, и нам осталась
Лишь память о весне —
Средь жизни смутной, как сон минутной,
Как счастие во сне.
1878
14


XV.
Пусть осень ранняя смеется надо мною,
Пусть серебрит мороз мне темя и виски, —
С весенним трепетом стою перед тобою,
Исполнен радости и молодой тоски.

И с милым образом не хочется расстаться,
Довольно мне борьбы, стремлений и потерь.
Всю жизнь, с которою так тягостно считаться,
Какой-то сказкою считаю я теперь.

XVI.
Был труден долгий путь. Хоть восхищала взоры
Порой природы дивной благодать,
Но неприступные кругом сдвигались горы,
И грудь усталая едва могла дышать.
И вдруг посыпались зарей вечерней розы,
Душа почуяла два легкие крыла,
И в новую страну неистощимой грезы
Любовь-волшебница меня перенесла.

Поляна чистая луною серебрится,
Деревья стройные недвижимо стоят,
И нежных эльфов рой мелькает и кружится,
И феи бледные задумчиво скользят.

XVII.

Там, под липой у решетки
Мне назначено свиданье . . .
Я иду, как агнец кроткий,
Обреченный на закланье.

Все как прежде: по высотам
Звезды старые моргают,
И в кустах по старым нотам
Соловьи концерт играют.
15


Я порядка не нарушу, —
Но имей же состраданье:
Не томи мою ты душу,
Отпусти на покаянье.

XVIII.
Милый друг, иль ты не видишь,
Что все видимое нами —
Только отблеск, только тени
От незримого очами ?

Милый друг, иль ты не слышишь,
Что житейский шум трескучий —
Только отклик искаженный
Торжествующих созвучий ?

Милый друг, иль ты не чуешь,
Что одно на целом свете —
Только то, что сердце к сердцу
Говорит в немом привете ?

XIX.

Вижу очи твои изумрудные,
Светлый облик встает предо мной.
В эти сны наяву, непробудные,
Унесло меня новой волной.
Ты поникла, земной паутиною
Вся опутана, бедный мой друг,
Но не бойся: тебя не покину я, —
Он сомкнулся магический крут.

В эти сны наяву, непробудные
Унесет нас волною одной.
Вижу очи твои изумрудные,
Светлый облик стоит предо мной.

16


День прошел с суетой беспощадною.
Вокруг меня благодатная тишь,
А в душе ты одна, ненаглядная,
Ты одна нераздельно царишь.
Все порывы и чувства мятежные,
Злую жизнь, что кипела в крови,
Поглотило стремленье безбрежное
Роковой, беззаветной любви.

Днем луна словно облачко бледное
Чуть мелькнет белизною своей,
А в ночи — перед ней всепобедною
Гаснут искры небесных огней.

XXI.

Зной без сияния, тучи безводные,
Шум городской суеты.
В сердце тоскующем думы бесплодные,
Трепет бескрылой мечты.
Жду, когда новая туча надвинется,
Думы прольются в слезах,
И над разбитою скорбью поднимется
Лик твой, как Солнце в лучах.

XXII.

Там, где семьей столпились ивы
И пробивается ручей
По дну оврага торопливо,
Запел последний соловей.
Что это ? Радость обновленья,
Иль безнадежное прости ?
А вдалеке неслось движенье
И гул железного пути.
17


И небо высилось ночное
С невозмутимостью святой
И над любовию земною
И над земною суетой.. .

XXIII.
Нет вопросов давно, и не нужно речей,
Я стремлюся к тебе словно к морю ручей,
Без сомнений и дум милый образ ловлю,
Знаю только одно, — что безумно люблю.

В алом блеске зари я тебя узнаю,
Вижу в свете небес я улыбку твою,
А когда без тебя суждено умереть,
Буду яркой звездой над тобою гореть

XXIV.

Тесно сердце, — я вижу — твое для меня,
А разбить его было б мне жалко.
Хоть бы искру, хоть искру живого огня,
Ты холодная, злая русалка !
А покинуть тебя и забыть мне не в мочь:
Мир тогда потеряет все краски,
И замолкнут навек в эту черную ночь
Все безумные песни и сказки.

XXV.
Мы сошлись с тобой недаром,
И недаром, как пожаром,
Дышет страсть моя:
Эти пламенные муки
Только верные поруки
Силы бытия.
18


В бездну мрака огневую
Льет струю свою живую
Вечная любовь.
Из пылающей темницы
Для тебя перо Жар-птицы
Я добуду вновь,

Свет из тьмы. Над черной глыбой
Вознестися не могли бы
Лики роз твоих,
Если б в сумрачное лоно
Не впивался погруженный
Темный корень их.

XXVI.

Зачем слова ? В безбрежности лазурной
Эфирных волн созвучные струи
Несут к тебе желаний пламень бурный
И тайный вздох немеющей любви.
И трепеща у милого порога
Забытых грез к тебе стремится рой.
Недалека воздушная дорога,
Один лишь миг, — ия перед тобой.
И в этот миг незримого свиданья
Нездешний свет вновь озарит тебя,
И тяжкий сон житейского сознанья
Ты отряхнешь, тоскуя и любя.

XXVH.

Я добился свободы желанной,
Что манила вдали словно клад, —
Отчего же с тоскою нежданной,
Отчего я свободе не рад ?
Ноет сердце и падают руки,
Все так тускло и глухо вокруг
С рокового мгновенья разлуки,
Мой жестокий, мой сладостный друг.

19


XXVIII.
СКРОМНОЕ ПРОРОЧЕСТВО.

Повернуло к лету Божье око,
На земле-ж все злей и злей морозы...
Вы со мною холодны жестоко,
Но я чую, чую запах розы,

Я в пророки возведен врагами,
На смех это дали мне прозванье,
Но пророк правдивый я пред вами,
И свершится скоро предсказанье.

Я пророчу, — слушайте, дриада !
Снег растает, и минует холод,
И земля воскреснет, солнцу рада,
И проснется лес, как прежде молод.
Я пророчу, — это между нами, —
Что гулять вы будете по саду
И впивать и носом и глазами
Майской ночи светлую отраду.

XXIX.
О, что значат все слова и речи,
Этих чувств отлив или прибой
Перед тайною нездешней встречи,
Перед вечною, недвижною судьбой ?

В этом мире лжи — о как ты лжива !
Средь обманов ты живой обман,
Но ведь он со мной, он мой, тот миг счастливый,
Что рассеет весь земной туман.
Пусть и ты не веришь этой встрече,
Все равно, — не спорю я с тобой.
О, что значат все слова и речи
Перед вечною, недвижною судьбой ?

20


XXX.

Милый друг, не верю я нисколько
Ни словам твоим, ни чувствам, ни глазам,
И себе не верю, верю только
В высоте сияющим звездам.

Эти звезды мне стезею млечной
Насылают верные мечты,
И растят в пустыне бесконечной
Для меня нездешние цветы.

И меж тех цветов, в том вечном лете,
Серебром лазурным облита,
Как прекрасна ты, и в звездном свете
Как любовь свободна и чиста !

XXXI
(поев. В. Л. Величко)

Пора весенних гроз еще не миновала,
А уж зима пришла,
И старость ранняя нежданно рассказала,
Что жизнь свое взяла.
И над обрывами бесцельного блужданья
Повис седой туман.
Душа не чувствует бывалого страданья,
Не помнит старых ран.
И, воздух горный радостно вдыхая,
Я в новый путь готов,
Далеко от цветов увянувшего мая,
От жарких летних снов.
1886

XXXII.

В тумане утреннем неверными шагами
Я шел к таинственным и чудным берегам.
Боролася заря с последними звездами,
Еще летали сны — и схваченная снами
Душа молилася неведомым богам.
21


В холодный белый день дорогой одинокой,
Как прежде, я иду в неведомой стране.
Рассеялся туман, и ясно видит око,
Как труден горный путь, и как еще далеко
Далеко все, что грезилося мне.
И до полуночи неробкими шагами
Все буду я идти к желанным берегам,
Туда, где на горе, под новыми звездами
Весь пламенеющий победными огнями
Меня дождется мой заветный храм.
1884

XXXIII

Земля владычица ! К тебе чело склонил я,
И сквозь покров благоуханный твой
Родного сердца пламень ощутил я,
Услышал трепет жизни мировой.
В полуденных лучах такою негой жгучей
Сходила благодать сияющих небес,
И блеску тихому несли привет певучий
И вольная река; и многошумный лес.
И в явном таинстве вновь вижу сочетанье
Земной души со светом неземным,
И от огня любви житейское страданье
Уносится как мимолетный дым.
1886

XXXIV.

Какой тяжелый сон ! В толпе немых видений,
Теснящихся и реющих кругом,
Напрасно я ищу той благодатной тени,
Что тронула меня своим крылом.
Но только уступлю напору злых сомнений,
Глухой тоской и ужасом объят, —
Вновь чую над собой крыло незримой тени,
Ее слова по-прежнему звучат.
22


Какой тяжелый сон ! Толпа немых видений
Растет, растет и заграждает путь,
И еле слышится далекий голос тени:
Не верь мгновенному, люби и не забудь.
1886

XXXV.
Бедный друг ! истомил тебя путь,
Темен взор, и венок твой измят *),
Ты войди же ко мне отдохнуть.
Потускнел, догорая, закат**).

Где была и откуда идешь,
Бедный друг, не спрошу я любя;
Только имя мое назовешь —
Молча к сердцу прижму я тебя.
Смерть и Время царят на земле, —
Ты владыками их не зови;
Все, кружась, исчезает во мгле,
Неподвижно лишь солнце любви.
1887

XXXVI.
В АЛЬПАХ
Мыслей без речи и чувств без названия
Радостно-мощный прибой . . .
Зыбкую насьшь надежд и желания
Смыло волной голубой.

Синие горы кругом надвигаются,
Синее море вдали.
Крылья души над землей поднимаются,
Но не покинут земли.
♦ Вариант: И усталые ноги болят.
** Вариант: Догорая темнеет закат (IV, 114).
23


В берег надежды и в берег желания
Плещет жемчужной волной
Мыслей без речи и чувств без названия
Радостно-мощный прибой,
1886

XXXVII.

ОСЕННЕЮ ДОРОГОЙ.
Меркнет день. Над усталой, поблекшей землей
Неподвижные тучи висят
Под прощальным убором листвы золотой
И березы, и липы сквозят
Душу обняли нежно-тоскливые сны,
Замерла бесконечная даль,
И роскошно-блестящей и шумной весны
Примиренному сердцу не жаль.
И как будто земля, (отходя на покой,
Погрузилась в молитву без слов,
И спускается с неба невидимый рой
Бледвокрылых, безмолвных духов.
1886

XXXVIII.

Хоть мы навек незримыми цепями
Прикованы к нездешним берегам,
Но и в цепях должны свершить мы сами
Тот круг, что боги очертили нам.
Все, что на волю высшую согласно,
Своею волей чуждую творит,
И под личиной вещества бесстрастной
Везде огонь божественный горит.
1874

24


XXXIX.

ПОСВЯЩЕНИЕ К НЕИЗДАННОЙ КОМЕДИИ.

Не жди ты песен стройных и прекрасных,
У темной осени цветов ты не проси !
Не знал я дней сияющих и ясных,
А сколько призраков недвижных и безгласных
Покинуто на сумрачном пути.
Таков закон: все лучшее в тумане,
А близкое иль больно, иль смешно.
Не миновать нам двойственной сей грани:
Из смеха звонкого и из глухих рыданий
Созвучие вселенной создано.
Звучи же смех свободною волною,
Негодования не стоят наши дни.
Ты, муза бедная, над смутною стезею
Явись хоть раз с улыбкой молодою
И злую жизнь насмешкою незлою
Хотя на миг один угомони.
1878

XL.
Не по воле судьбы, не по мысли людей,
Не по мысли твоей я тебя полюбил,
И любовию вещей моей
От невидимой злобы, от тайных сетей
Я тебя ограждал, я тебя оградил.

Пусть сбираются тучи кругом,
Веет бурей зловещей и сльппится гром,
Не страшися ! Любви моей щит
Не падет перед темной судьбой.
Меж небесной грозой и тобой
Он, как встарь, неподвижно стоит.
25


А когда пред тобою и мной
Смерть погасит все светочи жизни земной,
Пламень вечной души, как с Востока звезда,
Поведет нас туда, где немеркнущий свет,
И пред Богом ты будешь тогда,
Перед Богом любви — мой ответ.

XLI.
В ЗЕМЛЮ ОБЕТОВАННУЮ
(поев. А. П. Саломону)

« Покинь скорей родимые пределы,
И весь твой род, и дом отцов твоих,
И как стрелку его покорны стрелы —
Покорен будь глаголам уст Моих.
Иди вперед, о прежнем не тоскуя,
Иди вперед, все прошлое забыв,
И все иди, — доколь не укажу я,
Куда ведет любви Моей призыв ».
Он с ложа встал и в трепетном смущеньи
Не мог решить, то истина, иль сон........
Вдруг над главой промчалось дуновенье
Нездешнее — и снова слышит он:

« От родных многоводных Халдейских равнин,
От нагорных лугов Арамейской земли,
От Харрана, где дожил до поздних седин,
И от Ура, где юные годы текли, —
Не на год лишь один,
Не на много годин,
А на вечные веки уйди ».

И он собрал дружину кочевую,
И по пути воскреснувших лучей
Пустился в даль туманно-голубую
На мощный зов таинственных речей:
« Веет прямо в лицо теплый ветер морской,
Против ветра иди ты вперед,
А когда небосклон далеко пред тобой
Вод великих всю ширь развернет, —
26


Ты налево тогда свороти
И вперед поспешай
По прямому пути,
На пути отдыхай,
И к полудню на солнце гляди, —
В стороне-ж будет град, или весь,
Мимо ты проходи,
И иди, все иди,
Пока сам не скажу тебе: здесь !
Я навеки с тобой;
Мой завет сохрани:
Чистым сердцем и крепкой душой
Будь Мне верен в ненастье и в ясные дни;
Ты ходи предо Мной
И назад не гляди,
А что ждет впереди —
То откроется верой одной.
Се, Я клялся собой,
Обещал Я, любя,
Что воздвигну всемирный Мой дом из тебя,
Что прославят тебя все земные края,
Что из рода потомков твоих
Выйдет мир и спасенье народов земных ».
1886

XLII.

EX ORIENTE LUX.
« С Востока свет, с Востока силы ! »
И, к вседержительству готов,
Ирана царь под Фермопилы
Нагнал стада своих рабов.

Но не напрасно Прометея
Небесный дар Элладе дан.
Толпы рабов бегут, бледнея,
Пред горстью доблестных граждан.
И кто-ж до Инда и до Ганга
Стезею славною прошел ?
То македонская фаланга,
То Рима царственный орел.
27


И силой разума и права —
Всечеловеческих начал —
Воздвиглась Запада держава,
И миру Рим единство дал.
Чего-ж еще не доставало ?
Зачем весь мир опять в крови ?
— Душа вселенной тосковала
О духе веры и любви !
И слово вещее не ложно,
И свет с Востока засиял,
И то, что было невозможно,
Он возвестил и обещал.

И, разливался широко,
Исполнен знамений и сил.
Тот свет, исшедший от Востока,
С Востоком Запад примирил.

О, Русь ! в предвиденье высоком
Ты мыслью гордой занята;
Каким же хочешь быть Востоком:
Востоком Ксеркса иль Христа ?
1890

XLIII.

VIS EJUS INTEGRA SI VERSA FUERIT IN TERRAM.
Истинно тот есть любимец богов, кто жизни весною
Миртом главы не' венчал, кого только в грезах манила
Нежной рукой золотая царица Китеры. Дарами
Муз и Харит небогатый, пусть древнего Кроноса семя
В сердце глубоко таит он и думой угрюмой питает.
Рано иль поздно пробьется наружу сокрытое пламя,
Молнией вспыхнет и землю широким охватит пожаром.
Все, что в груди хоронилось, что образа тщетно искало:
Гордого духа порывы и нежность любви беспредельной, —
Все то в одну непреклонную силу сольется, волшебным
Мощным потоком все думы людские обнимет,
Цепь золотую сомкнет й небо с землей сочетает.
1876
28


XLIV.

ОТРЫВОК.

Зачем тебе любовь и ласки,
Коль свой огонь в груди горит,
И целый мир волшебной сказки
С душой так внятно говорит;
Когда в синеющем тумане
Житейский путь перед тобой,
А цель достигнута заране,
Победа предваряет бой;
Когда серебряные нити
Идут из сердца, в область грез . ...
О, боги вечные ! возьмите
Мой горький опыт и верните .
Мне силу первых вешних гроз ! ...
1878

XLV.

Пусть тучи темные грозящею толпою
Лазурь заволокли, —
Я вижу лунный блеск: он их тяжелой мглою
Не отнят у земли.
Пусть тьма житейских зол опять нас разлучила,
И снова счастья нет, —
Сквозь тьму издалека таинственная сила
Мне шлет твой тихий свет.

Края разбитых туч сокрытыми лучами
Уж месяц серебрит
Еще один лишь миг, :и лик его над нами
В лазури заблестит.
1891

29


XLVI.
НЕОПАЛИМАЯ КУПИНА.

Я раб греха. Во гневе яром
Я египтянина убил,
Но устрашен своим ударом,
За братьев я не отомстил.

И трепеща неравной брани,
Бежал, неведая куда,
И вот в пустынном Мидиане
Коснею долгие года.
В трудах бесславных, в сонной лени,
Как сын пустыни я живу
И к Мидианке на колени
Склоняю праздную главу.

И реже все и все туманней,
Встают еще перед умом
Картины молодости ранней
В моем отечестве чужом.

И смутно видятся чертоги,
Где солнца жрец меня учил,
И размалеванные боги
И голубой златистый Нил.
И слышу глухо стоны братий,
Насмешки гордых палачей
И ропот сдавленных проклятий,
И крики брошенных детей . . .

Я раб греха. Но силой новой
Вчера весь дух во мне взыграл,
А предо мною куст терновый
Огнем горел и не сгорал.
И сльппал я: « Народ Мой ныне
Как терн для вражеских очей,
Но не сгореть его святыне:
Я клялся Вечностью Моей.
30


Трепещут боги Мицраима,
Как туча слава их пройдет,
И купиной неопалимой
Израиль в мире расцветет ».
4 Сент. 1891

XLVIL
КУМИР НЕБУКАДНЕЦАРА
Он был велик, тяжел и страшен,
С лица как бык, спиной — дракон,
Над грудой жертвенною брашен
Кадильным дымом окружен.
Толпы несметные кишели,
А там под мусикийский гром
Жрецы послушно гимны пели,
Склонясь пред новым алтарем.
И от Египта до Памира
На зов сошлись князья земли
И рукотворного кумира
Владыкой жизни нарекли.

И против идола на троне
В руке держа священный шар
И в семиярусной короне
Явился Небукаднецар.
Он говорил: « мои народы !
Я царь царей, я бог земной.
Везде топтал я стяг свободы,
Земля умолкла предо мной.

Но видел я, что дерзновенно
Другим молились вы богам,
Забыв, что только царь ^селенной
Мог дать богов своим расам.
Теперь вам бог дается новый,
Его святил мой царский меч,
А для ослушников готовы
Кресты и пламенная печь ».
31


И по равнине диким стоном
Пронесся клич: « ты бог богов » !
Сливаясь с мусикийским звоном
И с гласом трепетных жрецов.

В сей день безумства и позора
Я крепко к Господу воззвал,
И громче мерзостного хора
Мой голос в небе прозвучал.
И от высот Нахараима
Дохнуло бурного зимой.
Как пламя жертвенника зримо
Твердь расступилась надо мной.

Все небо ярко пламенело...
И дунул дух и погасил
Огонь небес, и побледнело
Лице земли пред Богом сил.
И белоснежные метели,
Мешаясь с градом и дождем,
Корою льдистою одели
Равнину Дурскую кругом.

Он пал в падении великом
И опрокинутый лежал,
А от него в смятенье диком
Народ испуганный бежал.

1891

32


XLVIII.

ПАМЯТЬ.
Мчи меня, память, крылом не стареющим
В милую сердцу страну.
Вижу ее на пожарище тлеющем
В сумраке зимнем одну.

Горькой тоскою душа разрывается,
Жизни там две сожжены,
Новое что-то вдали начинается
Вместо погибшей весны.

Далее, память ! Крылом тиховеющим
Образ навей мне иной ...
Вижу ее на лугу зеленеющем
Светлою летней порой.
Солнце играет над дикою Тосною,
Берег отвесный высок ...
Вижу знакомые старые сосны я,
Белый сыпучий песок ...
Память, довольно ! Вся скорбь пережитая
Вновь овладела душой,
Словно те прежние слезы пролитые
Льются воскресшей волной.

XLIX.

ИММАНУ-ЭЛЬ.
Во тьму веков та ночь ужь отступила,
Когда, устав от злобы и тревог,
Земля в объятьях неба опочила,
И в тишине родился С — нами — Бог.

И многое ужь невозможно ныне:
Цари на небо больше не глядят,
И пастыри не слушают в пустыне
Как Ангелы про Бога говорят.
зз


Но вечное, что в эту ночь открылось,
Несокрушимо временем оно,
И Слово вновь в душе твоей родилось,
Рожденное под яслями давно.
Да ! С нами Бог, — не там в шатре лазурном,
Не за пределами бесчисленных миров,
Не в злом огне и не в дыханье бурном,
И не в уснувшей памяти веков.

Он здесь, теперь, — средь суеты случайной,
В потоке мутном жизненных тревог
Владеешь ты всерадостною тайной:
Бессильно зло; мы вечны; с нами Бог !
1894

L.
Ветер с западной страны
Слезы навевает ...
Плачет небо, стонет лес,
Соснами качает.

То из края мертвецов
Вопли к нам несутся ...
Сердце слышит и дрожит,
Слезы льются, льются ...
Ветер с запада утих,
Небо улыбнулось,
Но из края мертвецов
Сердце не вернулось.
1892

LI.
С НОВЫМ годом
(1 января 1894)

Новый год встречают новые могилы,
Тесен для былого новой жизни круг,
Радостное слово прозвучит уныло, —
Все же: с новым годом старый, бедный друг !
34


Власть ли роковая, или немощь наша
В злую страсть одела светлую любовь, —
Будем благодарны, миновала чаша,
Страсть перегорела, мы свободны вновь.

Лишь бы только время, сокрушив неволю,
Не взяло и силы любящих сердец,
Лишь бы только призрак несвершенной доли
Не гляделся в душу, как живой мертвец.

LH.

Если желанья бегут словно тени,
Если обеты пустые слова, —
Стоит ли жить в этой тьме заблуждений,
Стоит ли жить, если правда мертва ?

Вечность нужна ли для праздных стремлений,
Вечность нужна-ль для обманчивых слов,
Что жить достойно, живет без сомнений,
Высшая сила не знает оков.
Высшую силу в себе сознавая,
Что-ж тосковать о ребяческих снах ?
Жизнь только подвиг, — и правда живая,
Светит бессмертьем в истлевших гробах.

ЫП.
НА ПАЛУБЕ ТОРНЕО.

Посмотри: побледнел серп луны,
Побледнела звезда Афродиты,
Новый отблеск на гребне волны...
Солнца вместе со мной подожди ты !

Посмотри, как потоками кровь
Заливает всю темную силу.
Старый бой разгорается вновь ...
Солнце, солнце опять победило !
1893
35


LIV.
ПО ДОРОГЕ В УПСАЛУ.

Где ни взглянешь, — всюду камни,
Только камни да сосна...
Отчего же так близка мне
Эта бедная страна ?

Здесь с природой в вечном споре
Человека дух растет
И с бушующего моря
Небесам свой вызов шлет.
И средь смутных очертаний
Этих каменных высот
В блеске северных сияний
К царству духов виден вход.

Знать не даром из Кашмира
И с полуденных морей
В этот край с начала мира
Шли толпы богатырей.
1893

LV.
НА ПАЛУБЕ ФРИТИОФА.
Только имя одно я успел прошептать
За звездой, что скатилася в море;
Пожелать не успел, да и поздно желать:
Все минуло, и счастье, и горе.

Берег скрылся давно, занят весь кругозор
Одинокой пучиной морскою.
В одинокой душе тот же вольный простор,
Что вокруг предо мной и за мною.
1893

36


LVI.
ЛУННАЯ НОЧЬ В ШОТЛАНДИИ
(памяти гр. Ф. Л. Соллогуба)

По долине меж гор
Лунный луч пробрался мне в окно.
Выходи, выходи на простор !
Что за оон, не заснуть все равно.
Ярче светлого сна, наяву
Вся долина в сияньи лежит.
Никого, никого я с собой не зову,
Пусть один водопад говорит.
Выше, выше, туда, где стоит
Одинокая ель над скалой,
Где ручей меж камней невидимкой бежит,
Там, где гномы живут под землей,

Шире, шире растет кругозор,
Все ясней и ясней при луне
Очертания серьге гор,
Отраженных в Ломондской волне.
Отчего-ж этой ночи краса
Словно призрак безмолвный грустна ?
Свет холодный струят небеса,
И земля, как луна холодна.

Точно светлый простер балдахин
Над гробами минувших веков,
Точн|о в лунную ночь на земле я один
Средь незримой толпы мертвецов.

Проникает до самой души
Лунный холод, что льется вокруг...
Что же это в недвижной тиши
Всколыхнулось и грянуло вдруг ?
Голоса из невидимых стран,
Диких звуков неслыханный ряд
Воет рог и гремит барабан,
И неистово флейты визжат.
37


Одинокая ель ожила
И навстречу ветвями шумит
Ожила и немая скала,
В тайном трепете мшистый гранит.

ПЕСНЬ ГОРЦЕВ

Слава вождю, что ведет нас к победам !
Он носит на знамени вечно зеленую ель.
Всюду за ней мы, и страх нам неведом,
Клан-Альпин гроза для окрестных земель.

Что нам цветы в их изменчивой славе ?
Чем ярче весна, тем их гибель грустней.
Зимней порой ни листочка в Троссахской дубраве:
Тут-то гордимся мы елью зеленой своей.
Корни глубоко в расселины скал запустила,
Зимние бури над ней истощат свои силы,
Чем они крепче, тем крепче срастется с родною горой.
Пусть же Монтэйт с Брэдалбанской землею
Снова и снова гремят ей хвалою:
Родериг Вих-Альпин-дху, го ! изрой !1

Гордо наш пиброх звучал в Глэн-Фруине,
И Баннохар стоном ему отвечал:
Глэн-Люсс и Росс-дху дымятся в долине
Пустыней весь берег Лох-Ломонда стал.
Вдовам и девам саксонским вовек
Памятен будет наш ярый набег,
Страхом и горем они поминать тебя будут,
альпийский герой !
В трепете Леннокс и Левенглэн
Только заслышат вблизи своих стен:
Родериг Вих-Альпин-дху, го ! изрой !

1 Приветственный клич вождю на гаэльском языке. Эта песня ecTi
почти буквальный перевод из Вальтера-Скотта (lady of the lake).
38


Дикие клики звучали победно...
Миг лишь, — и снова безмолвье царит.
Призраки звуков замолкли бесследно,
Только ручей под камнями шумит.
Старая ель и холодные скалы,
В мертвом просторе сияет луна.
Песня былого навек отзвучала,
Дикая жизнь — не воскреснет она !
Авг. 1893
Инверснэд на Лох-Ломонде

LVU.

ПРОЩАНЬЕ С МОРЕМ.
Снова и снова иду я с тоскою влюбленной
Жадно впиваться в твою бесконечность очами,
Нужно расстаться и с этой подругою светлозеленой.
Вместе, о море, мы ропщем, но влаги соленой
Я не умножу слезами.

В путь одинокий и зимний с собой заберу я
Это движенье живое, и голос и краски;
В ночи бессонные, дальней красою чаруя,
Ты мне напомнишь свои незабвенные ласки.
Динар Ноябрь 1893

LVIII.

МОНРЕПО.
Серое небо и серое море
Сквозь золотых и пурпурных листов,
Словно тяжелое старое горе
Смолкло в последнем прощальном уборе
Светлых, прозрачных и радужных снов.
Сент. 1894
39


LIX.

КОЛДУН-КАМЕНЬ
(посвящается Л. М. Лопатину)

Эти мшистые громады
Сердце тянут как магнит.
Что от смертного вам надо,
Что за тайна здесь, лежит ?

Молвит древнее сказанье,
Что седые колдуны
Правым роком в наказанье
За ужасные деянья
В камни те превращены.
Спят в немом оцепененьи,
Лишь один, однажды в век
В свой черед из усыпленья
Встанет камень-челювек.
Борода торчит седая,
Как у волка взор горит,
И дыханье забирая
Грудь могучая дрожит.

Заклинанье раздается,
Мгла кругом потрясена,
И со стоном в берег бьется
Моря финского волна.
Воет буря, гул и грохот,
Море встало, как стена,
И далече слышен хохот
И проклятья колдуна.

Сила адского дыханья
Всю пучину подняла,
Гибнут грешные созданья,
Гибнут грешные дела.
И свершив предназначенье,
Вещий камень снова спит,
Но над ним — залог прощенья —
Тихо звездочка горит.
40


Эти мшистые громады
Сердце тянут как магнит.
Что от смертного вам надо,
Что за тайна здесь лежит.
Сент. 1894
Выборг

LX.
САИМА. *
Озеро плещет волной беспокойною
Словно как в море растущий прибой,
Рвется к чему-то стихия нестройная,
Спорит о чем-то с враждебной судьбой.
Знать, не по сердцу оковы гранитные !
Только в безмерном отраден покой.
Снятся былые века первобытные,
Хочется снова царить над землей.
Бейся, волнуйся, невольница дикая !
Вечный позор добровольным рабам.
Сбудется сон твой, стихия великая,
Будет простор всем свободным волнам.
Сент. 1894

LXI. **
Что этой ночью с тобой совершилося ?
Ангел надежд говорил ли с тобой ?
Или вчерашней грозой истомилося
И отдыхаешь пред новой борьбой ?
Тихо лепечут струи озаренные,
Тихо сияет небес благодать,
Только вдали дерева обнаженные
Вдруг прошумят и замолкнут опять.
Сент. 1894

* В рукописи озаглавлено «Сайма в бурю». Дата: 3 окт. 1894 г.
** В рукописи названо «Сайма на другое утро». Написано, должно
быть, 4 окт. В 3-м изд., сделанном самим автором, оба стих. (LX и LXI)
дат. « Сент. 1894 ».. Но в этом изд., при сличении с рукописями и первыми
изд., найдены неверные даты.
41


LXH. *
(поев. H. Е. Ауэр)

Этот матово-светлый жемчужный простор
В небесах и в зеркальной равнине,
А вдали этот черный застывший узор, —
Там, где лес отразился в пучине.

Если воздух прозрачный доносит порой
Детский крик иль бубенчики стада —
Здесь и самые звуки звучат тишиной,
Не смущая безмолвной отрады.

Так остаться бы век — и светло, и тепло
Здесь на чистом нетающем снеге.
Злая память и скорбь — все куда-то ушло,
Все расплылось в чарующей неге.
Янв. 1895

LXHL **
Тебя полюбил я, красавица нежная,
И в светло-прозрачный, и в сумрачный день.
Мне любы и ясные взоры безбрежные,
И думы печальной суровая тень.

Ужели обман — эта ласка нежданная ?
Ужели скитальцу изменишь и ты ?
Но сердце твердит: это пристань желанная
У ног безмятежной святой красоты.
Люби же меня ты, красавица нежная,
И в светло-прозрачный и в сумрачный день.
И пусть эти ясные взоры безбрежные
Все горе былое развеют как тень.
Окт. 1894
* В рукописи озаглавлено: Сайма в полдень. Написано 11 окт. 1894.
** В рукописи озаглавлено Последняя любовь. Датировано, как и
предыдущее: 11 окт. 1894.
42


LXIV.

НОЧЬ НА РОЖДЕСТВО
(посвящается В. Л. Величко)

Пусть все поругано веками преступлений,
Пусть незапятнанным ничто не сбереглось,
Но совести укор сильнее всех сомнений,
И не погаснет то, что раз в душе зажглось.
Великое не тщетно совершилось;
Недаром средь людей явился Бог;
К земле недаром небо приклонилось,
И распахнулся Вечности чертог.

В незримой глубине сознанья мирового
Источник истины живет не заглушен,
И над руинами позора векового
Глагол ее звучит как похоронный звон.
Родился в мире свет, и свет отвергнут тьмою,
Но светит он во тьме, где грань добра и зла.
Не властью внешнею, а правдою самою
Князь века осужден и все его дела.
24 декабря 1894 г.

LXV.

НА САИМЕ ЗИМОИ.
Вся ты закуталась шубой пушистой,
В сне безмятежном затихнув лежишь.
Веет не смертью здесь воздух лучистый
Эта прозрачная, белая тишь.

В невозмутимом покое глубоком,
Нет, не напрасно тебя я искал.
Образ твой тот же пред внутренним оком,
Фея-владычица сосен и скал !
43


Ты непорочна, как снег за горами,
Ты многодумна, как зимняя ночь,
Вся ты в лучах, как полярное пламя,
Темного хаоса светлая дочь !
Дек. 1894

LXVL*

Шум далекий водопада
Раздается через лес,
Веет тихая отрада
Из-за сумрачных небес.
Только белый свод воздушный,
Только белый сон земли...
Сердце смолкнуло послушно,
Все тревоги отошли.

Неподвижная отрада,
Все слилось как бы во сне ...
Шум далекий водопада
Раздается в тишине.
Дек. 1894

LXVII.
ОТШЕДШИМ.
Едва покинул я житейское волненье,
Отшедшие друзья уж собрались толпой,
И прошлых смутных лет далекие виденья
Яснее и ясней выходят предо мной.

Весь свет земного дня вдруг гаснет и бледнеет,
Печалью сладкою душа упоена,
Еще незримая уже звучит и веет
Дыханьем Вечности грядущая весна.
* В «Вестнике Европы», 1895, № 2 озаглавлено: Сумерки над
Иматрой.
44


Я знаю: это вы к земле свой взор склонили,
Вы подняли меня над тяжкой суетой
И память вечного свиданья оживили,
Едва не смытую житейскою волной

Еще не вижу вас, но в час предназначенья,
Когда злой жизни дань всю до конца отдам,
Вы въявь откроете обитель примиренья,
И путь укажете к немеркнущим звездам.
Янв. 1895

LXVIII.
ИМАТРА.

Шум и тревога в глубоком покое,
Мутные волны средь белых снегов,
Льдины прибрежной пятно голубое,
Неба жемчужного тихий покров.
Жизнь мировая в стремлении смутном
Так же несется бурливой струей,
В шуме немолчном, хотя лишь минутном,
Тот же царит неизменный покой.
Страсти волну с ее пеной кипучей
Тщетным желаньем, дитя, не лови;
Вверх погляди на недвижно-могучий
С небом сходящийся берег любви.
Янв. 1895

LXIX.
СОН НАЯВУ.
Лазурное око
Сквозь мрачно-нависшие тучи .. .
Ступая глубоко
По снежной пустыне сыпучей,
45


К загадочной цели
Иду одиноко.
За мной только ели,
Кругам лишь далеко
Раскинулась озера ширь в своем белом уборе,
И вслух тишина говорит мне: нежданное сбудется вскоре.
Лазурное око
Опять потонуло в тумане,
В тоске одинокой
Бледнеет надежда свиданий.
Печальные ели
Темнеют вдали без движенья,
Пустыня без цели,
И путь без стремленья,
И голос все тот-же звучит в тишине без укора:
Конец уже близок, нежданное сбудется скоро.
Февр. 1895

LXX*
(памяти А. Ф. Аксаковой)

Опять надвинулись томительные тени
Забытых сердцем лиц и пережитых грез,
Перед неведомым склоняются колени,
И к невозвратному бегут потоки слез.
Не об утраченных: о нет, они вернутся, —
Того мгновенья жаль, что сгибло навсегда,
Его не воскресить, и медленно плетутся
За мигом вечности тяжелые года.

Иль эта мысль обман, и в прошлом только тени
Забытых сердцем лиц и пережитых грез ?
Перед неведомым склоняются колени,
И к невозвратному бегут потоки слез.
Апр. 1895

* В письме к Гроту 24 янв. 1895 г. (I, 91-92) это стихотв. озаглавлено:
Миг. В. С. ошибочно пометил это стихотв. «апр. 1895 ».
46


LXXI
(поев. H. Е. Ауэр)

Лишь только тень живых, мелькнувши, исчезает
Тень мертвых уж близка,
И радость горькая им снова «отвечает
И сладкая тоска.
Что-ж он пророчит мне, настойчивый и властный
Призыв родных теней ?
Расцвет ли новых сил торжественный и ясный,
Конец ли смертных дней ?

Но чтоб ни значил он привет ваш замогильный,
С ним сердце бьется в лад,
Оно за вами, к вам, и по дороге пыльной
Мне не идти назад.
Май 1895

LXXII
(поев. кн. А. Д. Оболенскому)

Наконец она стряхнула
Обветшалый свой убор,
Улыбнулась и вздохнула
Неба пламенные розы
Отражаются в волне,
И разносит дух березы
Лес в прозрачном полусне.

Отчего же день расцвета
Для меня печали день ?
Отчего на праздник света
Я несу ночную тень ?

С пробудившейся землею
Разлучен, в немой стране
Кто-то с тяжкою тоскою
Шепчет: вспомни обо мне !
Май 1895

47


ПЕРЕВОДЫ

И

ПОДРАЖАНИЯ.

ИЗ ГАФИЗА.
(1885)

LXXIII.
Всех, кто здесь в любовь не верит,
Я зову к моей могиле !
Милой имя назовите
И дивитесь тайной силе:
Стоном жалобным ответит
Сердце бедное в могиле.

LXXIV.
Что деревья вихорь бурный
С корнем вырывает,
То не диво — так от века
На земле бывает.
Но каким же это чудом,
Как это случилось,
Что меня твоих прекрасных,
Сладкозвучных, тихих, ясных
Уст дыханье убивает ?

LXXV.

В мрачной келье замкнул я все думы свои,
Я старался быть твердым, как камень;
Виноват ли я в том, что из камня-любви
Вдруг явились и искры, и пламень ?

LXXVI.
Если б ведал ум, как сладко
Жить сердцам в плену кудрей,
Поспешил бы он конечно
Сам съума сойти скорей.

48


LXXVII.
Для меня вопрос мудреный
И труднейшая задача,
Это стан моей Зулейки,
Ибо он так дивно тонок,
Что его считать я должен
За чистейшее ничто, —
И однако-ж он есть нечто:
Бытие с небытием
Здесь сливаются в единстве
Осязательно простом,
А рассудок побежденный
Умолкает со стыдом.

LXXVIII.

Языков так много, много !
И во всех звучит одно:
По-ромейски, по-фарсийски —
Верь в любовь и пей вино.

LXXIX.

Не мани меня ты, шейх,
Четками напрасно !
Для Гафиза твои сети
Ныне безопасны.
Он попал внезапно в секту
Злых еретиков,
Опьяненных
И влюбленных
В розу соловьев.

LXXX.
От улыбки твоей благодатной
Роз кустарник расцвел ароматный,
А любви моей взоры горят
В ярком пурпуре этих гранат.

49


LXXXL
Горькой, мудростькРлЮдокою
Я довольно^ наел аДйлся -V
Efcjffi б.^
старый
Я б и" Фя^зШйо прдстилёй.5

LXXXII.
Воды, шумяшйе волны, — потоп угрожает !
Мудро в ковчеге себя сберегли вы —
В погребе винном: сидит там с сынами
Праотец наш, Гафиз благочестивый.
Здравствуй, о здравствуй, Ной нашего века !
Ты не отверг ни единой скотины, —
Только педант да ханжа нечестивый
Гибнут упрямо Средь йодной пучины.

ЬХХХШ.

Зачем ты пьешь ? я знать желаю !
Скажу зачем; я зол и горд,
И в море пьянства-вьюзжаю,
Чтоб зло все выбросить за борт,.

LXXXIV.

НА МОТИВ И5 МИЦКЕВИЧА.
Пускай нам разлуку судьба присудила, —
Зачем умножать неизбежные муки ?
О друг, если сердце любить не забыло,
Ты в час расставанья молчи о рерлу^е !

Отдать не хочу я враждующей силе
Блаженства пос^дщ^. крылата
Чтоб мог схоронить в одинокой могиле
Я память любви без тостсии сомнений.
5^


Чтоб грезить я мог до скончания света
Про нежные ласки, про ясные очи,
Пока не сойдешь ты, в сиянье одета,
Меня пробудить от томительной ночи.
1875

LXXXV.

ИЗ « VITA NUOVA » ДАНТЕ
(поев. М. С. Соловьеву)

Все в мыслях у меня мгновенно замирает,
О, радость светлая, завижу лишь тебя !
Приблизиться хочу, — любовь меня пугает
И говорит: беги 1 или умри, любя !
С туманом борются темнеющие взгляды. ..
Что в сердце у меня — ты на лице прочтешь,
И камни самые спасительной ограды
Под трепетной рукой кричат: беги — умрешь !
Ты видела меня, швзор твой молчаливый
Душа убитая в гробу своем ,звала.
Луч жалости один, луч жалости стыдливой, —
И, вновь воскреснувши, она бы расцвела;
Но, смерть свою любя, с надеждой боязливой
Она вотще твой взор молила и ждала.
1891 *

LXXXVL
ЭПИГРАММА ДЖ: ТВ. СТРОЦЦИ НА СТАТУЮ
« НОЧЬ » МИКЕЛЬ-АНДЖЕЛО.

1.
Ты Ночь здесь видишь в сладостном покое;
Из камня Ангелом изваяна она,
И если спит, то жизнию полна:
Лишь разбуди, — заговорит с тобою !
♦ Неверная дата. См. прим. стр. 164.

51


2.
Ответ Микель-Анджело.

Мне сладок сон, и слаще камнем быть !
Во времена позора и паденья
Не слышать, не глядеть — одно спасенье...
Умолкни, чтоб меня не разбудить.
1891*

LXXXVII.
УМНЫЕ ЗВЕЗДЫ.
(Из Гейне)

Цветы мы и любим —
И мы же их губим:
В том сами они виноваты:
Растут у дороги,
Суются под ноги —
За то и бывают измяты.
В глубоком просторе
Индейского моря
Не мало жемчужин таится;
Зарыты далеко, —
Все ж зоркое око
Людское не даст им укрыться.
Их сетью поймают,
Им сердце пронзают
И вяжут их нитью шелковой.
Томиться в неволе
Их горькая доля:
Хоть нити, а те же оковы !
Всех звезды умнее:
Вверху пламенея,
На землю глядят без тревоги.
Лампады вселенной
В красе неизменной
Блаженны и вечны, как боги.
1875
* Неверная дата. См. прим. стр. 166.

52


LXXXVIII.

ИЗ ПЕТРАРКИ.
Хвалы и моления Пресвятой Деве

1.
В солнце одетая, звездо-венчанная,
Солнцем Превышним любимая Дева !
Свет Его вечный в себе ты сокрыла.
Немощным звукам земного напева
Как вознестись к Тебе, Богом желанная !
Дай же, молю, мне небесные крыла,
Ты, что вовеки свой слух не закрыла
Верного сердца мольбам,
Но, милосердная к тайным скорбям,
С помощью тайной всегда нисходила.
Жизни темница томит меня тесная,
Дай же прибежище сердцу больному,
Праху земному,
Царица небесная !

2.
В девах премудрых ты ярко светящая !
Чистым елеем огонь твой нетленный
Вечно горит и не знает затмения.
Ты всем гонимым Покров неизменный,
В смертном бореньи ты знамя спасения !
Щит всех скорбящих, ты всескорбящая !
Страсти безумной злое горение
Да утолится тобою !
С неизреченной тоскою
Видела ты неземные мучения.
Ими спасенный, зачем я страдаю ?
Мною владеет враг побежденный !
Мыслью смущенной
К тебе прибегаю.

3.

Всенепорочная, Дева пречистая,
Слова предвечного мать и создание !
Слава земной и небесной природы !
Сьш твой и Вышнего Бога сияние, —
О, бесконечности око лучистое ! —
53


В веки последние, в тяжкие годы
Пристань спасенья, начало свободы
Нам чрез тебя даровал.
Он одну между всеми избрал,
Он в тебе возлюбил и грядущие роды.
О, открой милосердия двери,
Всеблагодатная, к жизни нетленной
Душе смиренной
В любви и вере.
4.

О, всесвятая, благословенная,
Лествица чудная, к небу ведущая !
С неба ко мне приклони свои очи !
Воду живую, в вечность текущую,
Ты нам дала, голубица смиренная,
Ты Солнце Правды во мрак нашей ночи
Вновь возвел^. Мать, невеста и дочерь,
Дева всеславная,
Миродержавная
И таинница Божьих советов ’
Проведи ты меня сквозь земные туманы
В горние страны,
В отчизну светов !

5.
Дева единая меж земнородными,
Небо пленила ты чистой красою.
В цепи златой ты звено неразрывное,
Зла не касаяся волей святою,
Думами ясными, Богу угодными,
Храмом живым Его стала ты, дивная !
Скорбь моя тяжкая, скорбь непрерывнаяСветлою радостью вся расцветет,
Если молитва твоя низведет
В сердца пустыню небес изобилие.
В духе смиренном склонив колена,
У всепобедной прошу защиты.
Цепь разорви ты
Земного плена.

6.
Светлая Дева, вовек неизменная,
В плаваньи бурном звезда путеводная^
54


Кормчий надежный в годину ненастную !
Знаешь ты скалы и камни подводные,
Видишь блужданья мои ‘ безысходные.
Долго боролась душа, удручённая
Долей враждебною, волею страстною:
Сердце измучено битвой напрасною.
Немощь мою ты от вражьего плена избавь,
Челн погибающий в пристань направь !
Он уж, разбитый, це спорит с грозою ужасной.
Усмири же ты" темное, бурное море,
Злобу и горе
Кротостью ясной !
7.

Лилия, чистая среди нащих терний,
В мрачной пучине жемчужина ясная,
В пламени^ злом купина не горящая,
В общем потопе ладья ; безопасная,
Облако светлое, мглою вечерней
Божьим избранникам ярко блестящее,
Радуга, небо с землею мирящая,
Божьих заветов ковчег неизменный,
Манны небесной фиал драгоценный,
Высь неприступная, Бога носящая !
Дольный наш мир осени лучезарным покровом,
Свыше ты осененная,
Вся озаренная
Светом и словом !
1883

LXXXIX.

HO4HQE ПЛАВАНИЕ.
Из

Романцеро » Гейне

Вздымалосд море; луна из-за. тучУныло гляделась в полне.
От берега ,тцж> ютчалда нащ челн,
И было нас трое в челне.
‘55


2.
Стройна, недвижима, как бледная тень,
Пред нами стояла она;
На образ волшебный серебряный блеск
Порою кидала луна.
3.

Тоскливо и мерно удары весла
Звучали в ночной тишине.
Сходилися волны, и тайную речь
Волна говорила волне.

4.
Вот сдвинулись тучи толпой, и луна
Сокрыла свой плачущий лик.
Повеяло холодом
Вдруг в вышине
Пронесся пронзительный крик.

5.
То белая чайка морская; как тень,
Над нами мелькнула она,
И вздрогнули все мы, — тот крик нам грозил
Как призрак зловещего сна.

6.
Не брежу ли я ? Иль то ночи обман
Так злобно играет со мной ?
Ни въявь, ни во сне — и страшит, и манит
Создание мысли больной.

7.
Мне чудится, будто — посланник небес —
Все страсти, все скорби людей,
Все горе и муки, всю злобу веков
В груди заключил я своей.

8.
В неволе, в тяжелых цепях Красота,
Но час избавленья пробил.
Страдалица, слушай: люблю я тебя,
Люблю и от века любил.
56


9.
Любовью нездешней люблю я тебя.
Тебе я свободу принес,
Свободу от зла, от позора и мук,
Свободу от крови и слез.
10.

Страдалица, горек любви моей дар,
Он — смерть для стихии земной,
Лишь в смерти спасение падших богов.
Умрешь и воскреснешь со мной.

11.
Безумная греза, болезненный бред !
Кругом только мгла да туман.
Волнуется море, и ветер ревет...
Все призрак, все ложь и обман !
12.

Но нто это ? Боже, спаси ты меня !
О, Боже великий, Шаддай !
Качнулся челнок, и всплеснула волна...
Шаддай ! о, Шаддай, Адонай !
13.

Уж солнце всходило, по зыби морской
Играя пурпурным лучем.
И к пристани тихо причалил наш челн.
Мы на берег вышли вдвоем.
1874

хс.

ИЗ ПЛАТОНА.
На звезды глядишь ты, звезда моя светлая !
О, быть бы мне небом, в широких объятиях
Держать бы тебя и очей мириадами
Тобой любоваться в безмолвном сиянии.
1874

57


XCL

ИЗ ЛОНГФЕЛЛО

Все память возвратить готова :
Места и лица, день и час, —
Одно лишь не вернется снова,
Одно*, что дорого для нас.
Все внешнее опять пред нами,
Себя лишь нам не воскресить
И с обновленными струнами
Душевный строй не согласить.

ХСП.

ИЗ ТЕННИСОНА
(памяти О. Н. Смирновой)

Когда весь черный и немой
Нисходит час желанных снов,
Ты не зови меня домой,
Безмолвный голос мертвецов !
О, не зови меня туда,
Где свет дневной, так одинок..
Вон за звездой зажглась звезда,
Их путь безбрежен и, высок:
Туда — в свершающий поток,
В заветный час последних снов
Влеки меня, безмолвный зов.
1893

хеш.
ПОЛЛИОН
(четвертая эклога Вергилця)

Музы Сицилии ! Песнь теперь мы начнем поважнее.
Радуют сердце не всем кустарник и низкие травы.


Петь нам леса, — пусть леса достойны консула будут.
Возраст последний уже настал по кумейским вещаньям.
Новых великих веков чреда зарождается ныне.
Вот ужь и Дева грядет, грядет и Сатурново царство.
Новое племя уже с небес посылается горних.
Ты же к младенцу тому, с кем железный век прекратится,
С кем для мира всего взойдут времена золотые,
Чистая, ласкова будь, Люцина: твой Феб уже правит.
Оного века краса при тебе, Поллион, зародится.
Консульство узрит твое начатки времен величайших,
И хоть еще при тебе следы греха рокового
Будут у нас, но вотще: мы вечного страха избудем.
Жизнь богов восприняв, он вместе с богами увидит
Всех героев земли, и сам будет зрим между ними.
Мир примирив, воцарит он отчую силу над миром.
Первым, младенец, тебе земля незатейливым даром
Стелет вьющийся плющ и с ним ползучие травы,
Дальше -т- блестящий аканф в перемежку с розой Индийской.
Козы -домой понесут сосцы, растяженные млеком,
Сами: чудовищных львов стада бояться не будут.
Сами собою цветы дадут тебе мягкое ложе.
Сгинет и змей, а за ним и зелье лукавое сгинет,
И ассирийский амом рождаться станет повсюду.
Только что ты о делах отца и про славу героев
Станешь читать и начнешь постигать, в чем доблести сила, —
И по немногу поля зажелтеют колосом мягким,
И на диких лозах повиснут багряные грозды,
Твердый же дуб источать росу медвяную станет.
Пр не совсем пропадут создания древней обиды.
Нужно будет еще Фетиду пытать кораблями,
Грады стеной окружать, бороздами взрезывать землю.
Явится Тифис другой и снова героев избранных
Арго другой повезет и войны те-ж повторятся,
И вторично пошлют Ахилла великого к Трое.
Но лишь мужем тебя окрепший соделает возраст,
С моря исчезнет пловец, и сосне корабельной товаров
Ужь не менять: вся земля давать всем поровну будет; :
Почвы не тронет кирка, и нож лозы не коснется.
Пахарь дородный тогда волов избавит от ига.
59


Больше не будут уж нас обманывать краской искусной
Ткани, но сами в лугах овны окрашивать будут
Пурпуром нежным руно, иль ярким цветом шафрана.
Сам собою сандикс пасущихся агнцев оденет.
Вот какие века соткут на своих веретенах
С волею вышних судеб неизменно согласные Парки.
К почестям ты приступи, — настало ужь время, — к великим,
Отпрыск богов дорогой, великий Зевса питомец !
Узришь ныне сей мир, что движется тяжестью круглой,
Земли, пучины морей и неба глубокого своды, —
Узришь, чтоб радостью все грядущий век повстречало.
О, если б мне сохранить остаток жизни и силы
Духа довольно, чтоб мог твои возвестить я деянья !
В песнях тогда бы меня ни Фракийцу Орфею, ни Лину
Не победить, хотя б им отец и мать помогали:
Каллиопея тому, а этому — Феб светозарный.
Пан пред Аркадией всей когда бы со мной состязался,
— Пан пред Аркадией всей признал бы себя побежденным.
Ныне, младенец, начни улыбкой приветствовать матерь.
Десять уж месяцев ей, сменяясь, труда не меняли.
Ныне начни ты: кого не встречали родители лаской,
Тот ни трапезы богов, ни ложа богинь не достоин.

Примечание. Эта эклога, которая кажется загадочною даже скеп­
тическому историку Гиббону, содействовала обращению Константина
Великого в христианство и сделала из Вергилия почти святого в глазах
средневековых христиан. Общий смысл стихотворения ясен. Объединение
тогдашнего исторического мира в Империи Августа вызвало в поэте
ожидание еще более великого переворота — наступления золотого века,
или Сатурнова Царства с возвращением на землю девы Астреи, бо­
гини правды и мира. Знакомство Вергилия с мессианскими пророчества­
ми евреев не представляет ничего невозможного. Загадочным остается
только отношение всех этих грандиозных предсказаний к тому действи­
тельному римскому младенцу (был ли это сьш консула Поллиона, или
кого-либо другого), с которым связано это стихотворение. — Сначала
мой перевод был более свободным и легким, но покойный А. А. Фет
настойчиво советовал мне держаться подлинника, по возможности с бук­
вальною точностью, и в виду исторического значения четвертой эклоги
я решился последовать этому совету.

60


НОВЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ.

XCIV.

ВОСКРЕСШЕМУ.
Лучей блестящих полк за полком 1
Нам шлет весенний юный день,
Но укрепляет тихомолком
Твердыню льда ночная тень.
Земля чернеет меж снегами,
Но этот траур веселит,
Когда победными лучами
Весны грядущей он залит.

Души созревшего расцвета
Не сдержит снег седых кудрей,
Лишь эту смесь зимы и лета
Осветит взор твоих очей.
На Сайме
16 апреля 1895 г.

XCV.
*
**

Эти грозные силы, что в полдень гремели,
Разошлись, истощились давно ...
Вот и робкие звезды вверху заблестели
И глядятся тихонько в окно.
Но немые зарницы земле утомленной
Все твердят о грозе прожитой,
И не верит она этой ночью бессонной,
Что настанет желанный покой.
Царское Село
1895
1 Я позволил себе изменить принятое ударение. Ошибки против духа
языка тут нет, так как вполне аналогичное слово волк сохраняеть ударе­
ние на первом слоге и в косвенных падежах. Основание для произношения
волком и полком есть единственно только usus-tyrannus, и в этом случае
(иначе в каком же ?) вступает в свои права licentia роёНса.
61


XCVI.

I.
ИЮНЬСКАЯ НОЧЬ НА САИМЕ.
В эту ночь золотисто-пурпурную...
Видно нам не остаться вдвоем,
, .
И сквозь розы небес что-то сдержаннотбурное
Уловил я во взоре твоем.
Вот и полночь прошла незаметная . * .
Все светлей и светлей над тобой,
Но померкла святыня заветная,
Что царит над моею судьбой.

Не пленяюсь я солнечной силою,
А вглядеться в тебя —- холодно !
Но с душою моею унылою
Тайно шепчется слово одно.

Знаю, — в утро осеннее, бледное,
Знаю, — в зимний закат ледяной
Прозвучит это слово победное
И его повторишь ты за мной !

XCVII.

II.
ГРОЗА УТРОМ.
Разогнали раскаты громовые
Смутных снов налетевшую стаю.
Перед бездной огнисто-лиловою
Разорвалась завеса до краю.

Шумно льются потоки назревшие,
Гром гремит словно чем-то утешен..,
Вижу очи твои потемневшие,
Хоть дождем от тебя занавешен.
62


Вдруг затихла... Там: кто-то прощается,
И просветы лазури открыты .. .
Нодвоится твои, взор : улыбается
И темнеет грозой .незабытой
17 - 18 нюня 1896 г.

XCVIII.
НА ПОЕЗДЕ УТРОМ
(поев. В. П. Гайдебурову)

Воздух и окошко, добытые с боя ..
Желтая береза между темной ели,
А за ними нёбо светло-голубое
И хлебов грядущих мягкие постели.

С призраком .дыханья паровоз докучный
Мчится и грохочет мертвыми громами,
А душа природы с ласкою беззвучной
В неподвижном блеске замерла над нами.'
Тяжкому разрыву нет конца ужели ?
Или есть победа над вражддю мнимой,
И сойдутся, явно в благодатной цели
Двигатель бездушный с жизнью недвижимой ?
Сентябрь 1896 г.

XCIX.
ПАМЯТЬ А. А, ФЕТА.

Он был старик давно больной:и хилый;
Дивились все j— как долго мог он жить .
Но почему же с этою могилой
/гМ^ня да
помирить. ?
вз


Не скрыл он в землю дар безумных песен;
Он все сказал, что дух ему велел, —
Что-ж — для меня не стал он бестелесен,
И взор его в душе не побледнел ? ...

Здесь тайна есть... Мне сльппатся призывы,
И скорбный стон с дрожащею мольбой...
Непримиренное вздыхает сиротливо,
И одинокое горюет над собой.
16 янв. 1897

С.
ОКО ВЕЧНОСТИ.
« Да не будут тебе бози инии, разве Мене »

Одна, одна над белою землею
Горит звезда.
И тянет вдаль эфирною стезею
К себе — туда.
О, нет, зачем ? В одном недвижном взоре
Все чудеса,
И жизни всей таинственное море,
И небеса.

И этот взор так близок и так ясен, —
Глядись в него,
Ты станешь сам — безбрежен и прекрасен —
Царем всего.
Янв. 1897

CI.
НА СМЕРТЬ А. Н. МАЙКОВА.

Тихо удаляются старческие тени,
Душу заключавшие в звонкие кристаллы,
Званы еще многие в царство песнопений, —
Избранных, как прежние, — ужь почти не стало.
64


Вещие свидетели жизни пережитой,
Вы увековечили все, что в ней сияло,
Под цветами вашими плод земли сокрытый
Рос, и семя новое тайно созревало.
Мир же вам с любовию, старческие тени !
Пусть блестят попрежнему чистые кристаллы,
Чтобы звоном сладостным в царстве песнопений
Вызывать к грядущему то, что миновало.
1897

СП.
ДРУГУ МОЛОДОСТИ
(кн. Д. Н. Цертелеву)

Враг я этих умных,
Громких разговоров
И бесплодно-шумных
Бесконечных споров ...

Помнишь ли, бывало, —
Ночи те далеко, —
Тишиной встречала
Нас заря с востока.
Из намеков кратких,
Жизни глубь вскрывая,
Поднималась молча
Тайна роковая.

То, чего в то время
Мы не досказали,
Записала вечность
В темные скрижали.
1897

65


сш.

Нет, силой не поднять тяжелого покрова
Седых небес ...
Все та же в даль тропинка вьется снова,
Все тот же лес.
И в глубине вопрос — вопрос единый
Поставил Вог.
О, если б ты хоть песней лебединой
Ответить мог !
Весь мир стоит застывшею мечтою,
Как в первый день.
Душа одна и видит пред собою
Свою же тень.
1897

CIV.
А. А. ФЕТУ
(посвящение книги о русских поэтах) i

Все нити порваны, все отклики — молчанье.
Но скрытой радости в душе остался ключ,
И не погаснет в ней до вечного свиданья
Один таинственный и неизменный луч.

И я хочу, средь царства заблуждений,
Войти с лучом в горнило вещих снов,
Чтоб отблеском бессмертных озарений
Вновь увенчать умолкнувших певцов.
Отшедший друг ! Твое благословенье
На этот путь заранее со мной.
Неуловимого я слышу приближенье,
И в сердце бьет невидимый прибой.
Июль 1897

1 Книга эта еще готовится к печати (прим. В. С. Соловьева). См.
примечания Ns 83.
66


cv.

СТАРОМУ ДРУГУ
(А. П. Саломону)

Двадцатый год — веселье и тревоги
Делить вдвоем велел нам вышний рок.
Ужель теперь для остальной дороги
Житейский нас разъединит поток ?
Заключены в темнице мира тленной
И дань платя царящей суете,
Свободны мы в божнице сокровенной
Не изменять возвышенной мечте.

Пусть гибнет все, что правды не выносит,
Но сохраним же вечности залог, —
Того, что дух бессмертный тайно просит,
Что явно обещал бессмертный Бог.
Июль 1897

CVI.

Я озарен осеннею улыбкой —
Она милей, чем яркий смех небес.
Из-за толпы бесформенной и зыбкой
Мелькает луч, — и вдруг опять исчез.
Плачь, осень, плачь, — твои отрадны слезы !
Дрожащий лес, рыданья к небу шли !
Реви, о буря, все свои угрозы,
Чтоб истощить их на груди земли !
Владычица земли, небес и моря !
Ты мне сльппна сквозь этот мрачный стон,
И вот твой взор, с враждебной мглою споря,
Вдруг озарил прозревший небосклон.
Пустынька
26 авг. 1897 г.

67


cvn.

РОДИНА РУССКОЙ поэзии.

По поводу элегии « Сельское кладбище » 1
(посвящается П. В. Жуковскому)

Не там, где заковал недвижною бронею
Широкую Неву береговой гранит,
Иль где высокий Кремль над пестрою Москвою,
Свидетель старых бурь, умолкнувший, стоит, —
А там, среди берез и сосен неизменных,
Что в сумраке земном на небеса глядят,

Где праотцы села в гробах уединенных 2
Крестами венчаны, сном утомленных спят, —

Там, на закате дня, осеннею порою,
Она, волшебница, явилася на свет,
И принял лес ее опавшею листвою
И тихо шелестил печальный свой привет.
И песни строгие к укромной колыбели
Неслись из-за моря с туманных островов,
Но, прилетевши к ней, они так нежно пели
Над вещей тишиной родительских гробов.
На сельском кладбище явилась ты не даром,
О, гений сладостный земли моей родной !
Хоть радугой мечты, хоть юной страсти жаром
Пленяла после ты, — но первым лучшим даром
Останется та грусть, что на кладбище старом
Тебе навеял Бог осеннею порой.
Москва,
12 окт. 1897 г.

1 Эта известная элегия (вольный перевод с английского) была
написана В. А. Жуковским осенью 1802 г., в селе Мишенском, близ
Белева, и напечатана в «Вестнике Европы» Карамзина (ч. 6, № 24,
стр. 319). Несмотря на иностранное происхождение и на излишество
сентиментальности в некоторых местах, «Сельское кладбище» может
считаться началом истинно-человеческой поэзии в России после условного
риторического творчества Державинской эпохи.
2 Стих Жуковского.
68


CVIII.

ОТЗЫВ НА « ПЕСНИ ИЗ УГОЛКА »
(К. К. Случевскому)

Дарит меня двойной отрадой
Твоих стихов вечерний свет:
И мысли ясною прохладой,
И тем, чему названья нет.
Какая осень ! Странно что-то:
Хоть без жары и бурных гроз,
Твой день от солнцеповорота
Не убывал, а только рос.
Так пусть он блещет и зимою,
Когда-ж блистать не станет в мочь,
Засветит вещею зарею, —
Зарей во всю немую ночь.
Янв. 1898 г.

CIX.

ЗНАМЕНИЕ.
«Семя жены сотрет главу змия». (Бытия III).
« Сотворил Мне величие Сильный, и свято имя
Его». (Еван. Луки, I).
«И явилось на небе великое знамение: жена,
облеченная в солнце; под ногами ее луна,
на главе ее венец из двенадцати звезд».
(Апокал. XII).

Одно, навек одно ! Пускай в уснувшем храме
Во мраке адский блеск и гром средь тишины, —
Пусть пало все кругом, — одно не дрогнет знамя,
И щит не двинется с разрушенной стены.

Мы в сонном ужасе к святыне прибежали,
И гарью душною был полон весь наш храм,
Обломки серебра разбросаны лежали,
И черный дым прильнул к разодранным коврам.
69


И только знак один нетленного завета
Меж небом и землей попрежнему стоял,
А с неба тот же свет и Деву Назарета
И змия тщетный яд пред Нею озарял.
8 марта 1898 г.

сх.
МИМО ТРОАДЫ.
Что-то
Чей-то
Чья-то
Кто-то

здесь осиротело,
светоч отснял,
радость отлетела,
пел — и замолчал.

CXI.

ПЕСНЯ МОРЯ
(А. А. Фету)

От кого это теплое южное море
Знает горькие песни холодных морей ? ...
И под небом другим с неизбежностью споря,
Та-же тень все стоит над мечтою моей.
Иль ей мало созвучных рыданий пучины,
Что из тесного сердца ей хочется слез,
Слез чужих, чьей-нибудь бескорыстной кручины
Над могилой безумно отвергнутых грез ...
Чем помочь обманувшей, обманутой доле ?
Как задачу судьбы за другого решить ? —
Кто мне скажет ? Но сердце томится от боли
И чужого крушенья не может забыть.
Брызги жизни сливались в алмазные грезы,
А теперь лишь блеснет лучезарная сеть, —
Жемчуг песен твоих расплывается в слезы,
Чтобы вместе с пучиной роптать и скорбеть.
70


Эту песню одну знает южное море,
Как и бурные волны холодных морей —
Про чужое, далекое, мертвое горе,
Что как тень неразлучно с душою моей.
Между Смирной и Пиреем,
Апр. 1898 г.

схп.

В АРХИПЕЛАГЕ НОЧЬЮ.

Нет, не верьте обольщенью, —
Чтоб сцепленьем мертвых сил
Гибло Божие творенье,
Чтоб слепой нам рок грозил.

Видел я в морском тумане
Всю игру враждебных чар;
Мне на деле, не в обмане
Гибель нес зловещий пар.
Въявь слагались и вставали
Сонмы адские духов,
И пронзительно звучали
Сочетанья злобных слов.

Мир веществен лишь в обмане,
Гневом дышет темный пар. . .
Видел я в морском тумане
Злую силу вражьих чар.

схш.
DAS EWIG-WEIBLICHE
(слово увещательное к морским чертям)

Черти морские меня полюбили,
Рьпцут за мною они по следам:
В Финском поморье недавно ловили,
В Архипелаг я, —они уже там !
71


Ясно, что черти хотят моей смерти,
Как и по чину прилично чертям.
Бог с вами, черти ! Однако, поверьте,
Вам я себя на съеденье не дам.
Лучше вы сами послушайтесь слова, —
Доброе слово для вас я припас:
Божьей скотинкою сделаться снова,
Милые черти, зависит от вас.

Помните-ль вы, как у этого моря,
Там, где стоял Амафунт и Пафос,
Первое в жизни нежданное горе
Некогда вам испытать довелось ?
Помните-ль розы над пеною белой,
Пурпурный отблеск в . лазурных волнах ?
Помните-ль образ прекрасного тела,
Ваше смятенье, и трепет, и страх ?

Та красота своей первою силой,
Черти, не долго- была вам страшна;
Дикую злобу на миг укротила,
Но покорить не умела она.
В ту красоту, о-, коварные черти,
Путь себе тайный вы скоро нашли,
Адское семя растленья и смерти
В образ прекрасный вы сеять могли.
Знайте же: вечная женственность ныне
В теле нетленном на землю идет.
В свете немеркнущем новой богини
Небо слилося с пучиною вод.

Все, чем красна Афродита мирская,
Радость домов, и лесов, и морей, —
Все совместит красота неземная
Чище, сильней, и живей, и полней.
К ней не ищите напрасно подхода !
Умные черти, зачем же шуметь ?
То, чего ждет и томится природа,
Вам не замедлить и не одолеть.
72


Гордые черти, вы все же мужчины, —
С женщиной спорить не честь для мужей.
Ну, хоть бы только для этой причины,
Милые черти, сдавайтесь скорей !
Архипелаг,
8-11 апреля 1898 г.

CXIV.

НИЛЬСКАЯ ДЕЛЬТА.
Золотые, изумрудные,
Черноземные поля ...
Не скупа ты, многотрудная,
Молчаливая земля !

Это лоно плодотворное, —
Сколько дремлющих веков, —
Принимало, всепокорное,
Семена и мертвецов.
Но не все тобою взятое,
Вверх несла ты каждый год:
Смертью древнею заклятое
Для себя весны все ждет.
Не Изида трехвенечная
Ту весну им приведет,
А нетронутая, вечная
« Дева Радужных Ворот » Ч
Каир,
14 (26) апр. 1898 г.

1 Гностический термин.
73


cxv.
11 ИЮНЯ 1898 Г.
Стая туч на небосклоне
Собралася и растет...
На земном иссохшем лоне
Все живое влаги ждет.

Но упорный и докучный
Ветер гонит облака.
Зной все тот же неотлучный,
Влага жизни далека.
Так душевные надежды
Гонит прочь житейский шум,
Голос злобы, крик невежды, —
Вечный ветер праздных дум.

CXVI.

ОТВЕТ НА « ПЛАЧ ЯРОСЛАВНЫ »
(К. К. Случевскому)

Все, изменяясь, изменило,
Везде могильные кресты,
Но будят душу с прежней силой
Заветы творческой мечты.
Безумье вечное поэта —
Как свежий ключ среди руин...
Времен не слушаясь запрета,
Он в смерти жизнь хранит один.
Пускай Пергам давно во прахе,
Пусть мирно, дремлет тихий Дон:
Все тот же ропот Андромахи,
И над Путивлем тот же стон.
74


Свое уж не вернется снова,
Немеют близкие слова, —
Но память дальнего былого
Слезой прозрачною жива.
Пустынька,
19 июня 1898 г.

CXVII.
НА ТОМ ЖЕ МЕСТЕ 1
И помни весь путь, которым вел тебя
Превечный Бог твой, по пустыне, вот уже
сорок лет . ..
Он смирял тебя, томил тебя голодом и питал
тебя манною . ..
Одежда твоя не ветшала на тебе, и нога не
пухла, вот уже сорок лет . . .
Второз. VIII, 2-4.

Ушли двенадцать лет отважных увлечении
И снов мучительных и тягостных забот,
Осиливших на миг и павших искушений,
Похмелья горького и трезвенных работ.
Хвала Превечному ! Израиля одежды
В пустыне сорок лет он целыми хранил . ..
Не тронуты в душе все лучшие надежды
И не иссякло в ней русло творящих сил !

Владычица-земля ! с бывалым умиленьем
И с нежностью любви склоняюсь над тобой.
Лес древний и река звучат мне юным пеньем. .
Все вечное и в них осталося со мной.
Другой был, правда, день, безоблачный и яркий,
С небес лился поток ликующих лучей,
И всюду меж дерев запущенного парка
Мелькали призраки загадочных очей.
1 См. стихотворение XXXIII « Земля владычица ! К тебе чело скло­
нил я ».
75


И призраки ушли, но вера неизменна...
А вот и солнце вдруг взглянуло из-за туч.
Владычица-земля ! Твоя краса нетленна,
И светлый богатырь бессмертен и могуч.
Пустынька,
29 июня 1898 г.

CXVIII.
НА СМЕРТЬ Я. П. ПОЛОНСКОГО.

Света бледно-нежного,
Догоревший луч,
Ветра вздох прибрежного,
Край далеких туч ...
Подвиг сердца женского,
Тень мужского зла,
Солнца блеск вселенского
И земная мгла...
Что разрывом тягостным
Мучит каждый миг, —
Все ты чувством благостным
В красоте постиг.
Новый путь протянется
Ньше пред тобой,
Сердце все-ж оглянется, —
С тихою тоской г.
19 октября 1898 г.

1

76

Стихи Полонского:
Но боюсь, если путь мой протянется
Из родимых полей в край чужой,
Одинокое сердце оглянется
И забьется знакомой тоской.


CXIX.
*

Лишь забудешься днем, иль проснешься в полночи, —
Кто-то здесь... Мы вдвоем, —
Прямо в душу глядят лучезарные очи
Темной ночью и днем.

Тает лед, расплываются хмурые тучи
Расцветают цветы...
И в прозрачной тиши неподвижных созвучий
Отражаешься ты.
Исчезает в душе старый грех первородный:
Сквозь зеркальную гладь
Видишь, нет и травы, змей не виден подводный,
Да и скал не видать.
Только свет да вода. И в прозрачном тумане
Блещут очи одни,
И слилися давно, как роса в океане,
Все житейские дни.
Москва,
21 ноября 1898 г.

схх.

ДВЕ СЕСТРЫ.
Из исландской саги
(посвящается А. А. Луговому)

Плещет Обида крылами
Там на пустынных скалах..
Черная туча над нами,
.
В сердце — тревога и страх.
Стонет скорбящая дева,
Тих ее стон на земле, —
Голос грозящего гнева
Вторит ей сверху во мгле.
77


Стон, повторенный громами,
К звездам далеким идет,
Где меж землей и богами
Вечная Кара живет.
Там, где полночных сияний
Яркие блещут столбы, —
Там она, дева желаний,
Дева последней судьбы.
Чаша пред ней золотая;
В чашу, как пар от земли,
Крупной росой упадая,
Слезы Обиды легли.
Тихо могучая дева —
Тихо, безмолвно сидит,
В чашу грозящего гнева
Взор неподвижный глядит.
Черная туча над нами,
В сердце — тревога и страх . . .
Плещет Обида крылами
Там на пустынных скалах.
3 апреля 1899 г.

CXXI.
У СЕБЯ.
Дождались меня белые ночи
Над простором густых островов . . .
Снова смотрят знакомые очи,
И мелькает былое без слов.

В царство времени все я не верю,
Силу сердца еще берегу,
Роковую не скрою потерю,
Но сказать « навсегда » — не могу.

При мерцании долгом заката,
Пред минутной дремотою дня, —
Что погиб его свет без возврата, —
В эту ночь не уверишь меня.
Июнь 1899

78


сххп.

БЕЛЫЕ КОЛОКОЛЬЧИКИ.
... И я слышу, как сердце цветет.
Фет.

Сколько их расцветало недавно,
Словно белое море в лесу !
Теплый ветер качал их так плавно
И берег молодую красу.
Отцветает она, отцветает,
Потемнел белоснежный венок,
И как будто весь мир увядает . . .
Средь гробов я стою одинок.
« Мы живем, твои белые думы,
У заветных тропинок души.
Бродишь ты по дороге угрюмой,
Мы недвижно сияем в тиши.
Нас не ветер берег прихотливый,
Мы тебя сберегли бы от вьюг.
К нам скорей через запад дождливый,
Для тебя мы — безоблачный юг.
Если-ж взоры туман закрывает,
Иль зловещий послышался гром, —
Наше сердце цветет и вздыхает ...
Приходи — и узнаешь, о чем ».
15 августа 1899.

сххш.
LES REVENANTS.
Тайною тропинкою, скорбною и милою,
Вы к душе пробралися, и — спасибо вам !
Сладко мне приблизиться памятью унылою
К смертью занавешенным, тихим берегам.

Нитью непонятною сердце все привязано
К образам незначущим, к плачущим теням.
Что-то в слово просится, что-то недосказано,
Что-то совершается, но — ни здесь, ни там.
79


Бывшие мгновения поступью беззвучною
Подошли и сняли вдруг покрывала с глаз.
Видят что-то вечное, что-то неразлучное
И года минувшие, как единый час.
16 янв. 1900

CXXIV

ТРИ СВИДАНИЯ.
(Москва — Лондон — Египет 1862-75-76).
Поэма

Заранее над смертью торжествуя,
И цепь времен любовью одолев,
Подруга вечная, тебя не назову я,
Но ты почуешь трепетный напев ...
Не веруя обманчивому миру,
Под грубою корою вещества,
Я осязал нетленную порфиру
И узнавал сиянье божества ...

Не трижды-ль ты далась живому взгляду —
Не мысленным движением, о, нет ! —
В предвестие, иль в помощь, иль в награду
На зов души твой образ был ответ.

I.
И в первый раз, — о, как давно то было ! —
Тому минуло тридцать шесть годов,
Как детская душа нежданно ощутила
Тоску любви с тревогой смутных снов.
Мне девять лет, она...1 ей — девять тоже.
« Был майский день в Москве », как молвил Фет.
Признался я. Молчание. О, Боже !
Соперник есть. А ! он мне даст ответ.
1 «Она»' этой строфы была простою маленькою барыпшей и не
имеет ничего общего с тою «ты», к которой обращено вступление.
80


Дуэль, дуэль ! Обедня в Вознесенье.
Душа кипит в потоке страстных мук.
Житейское ... отложим ... попеченье —
Тянулся, замирал и замер звук.

Алтарь открыт... Но где-ж священник, дьякон ?
И где толпа молящихся людей ?
Страстей поток, — бесследно вдруг иссяк он.
Лазурь кругом, лазурь в душе моей.
Пронизана лазурью золотистой,
В руке держа цветок нездешних стран,
Стояла ты с улыбкою лучистой,
Кивнула мне и скрылася в туман

И детская любовь чужой мне стала,
Душа моя — к житейскому слепа...
А немка-бонна грустно повторяла:
« Володинька — ах ! слишком он глупа ! »

П.

Прошли года. Доцентом и магистром
Я мчуся за границу в первый раз.
Берлин, Ганновер, Кельн — в движеньи быстром
Мелькнули вдруг и скрылися из глаз.
Не света центр, Париж, не край испанский,
Не яркий блеск восточной пестроты, —
Моей мечтою был Музей Британский,
И он не обманул моей мечты.
Забуду-ль вас, блаженные полгода ?
Не призраки минутной красоты,
Не быт людей, не страсти, не природа —
Всей, всей душой одна владела, ты.

Пусть там снуют людские мириады
Под грохот огнедышащих машин,
Пусть зиждутся бездушные громады, —
Святая тишина, я здесь один.
Ну, разумеется, cum grano salis:
Я одинок был, но не мизантроп;
В уединении и люди попадались,
Из коих мне теперь назвать кого-б ?
81


Жаль, в свой размер вложить я не сумею
Их имена, не чуждые молвы ...
Скажу: два-три британских чудодея
Да два иль три доцента из Москвы.

Все-ж больше я один в читальном зале;
И верьте, иль не верьте, — видит Бог,
Что тайные мне силы выбирали
Все, что о ней читать я только мог.

Когда же прихоти греховные внушали
Мне книгу взять « из оперы другой », —
Такие тут истории бывали,
Что я в смущеньи уходил домой.
И вот однажды — к осени то было —
Я ей сказал: о, божества расцвет !
Ты здесь, я чую, — что же не явила
Себя глазам моим ты с детских лет ?
И только я помыслил это слово, —
Вдруг золотой лазурью все полно,
И предо мной она сияет снова, —
Одно ее лицо, — оно одно.

И то мгновенье долгим счастьем стало,
К земным делам опять душа слепа,
И если речь « серьезный » слух встречала,
Она была невнятна и глупа.
Ш.
Я ей сказал: твое лицо явилось,
Но всю тебя хочу я увидать.
Чем для ребенка ты не поскупилась,
В том — юноше нельзя же отказать !

« В Египте будь ! » — внутри раздался голос.
В Париж ! — ик югу пар меня несет.
С рассудком чувство даже не боролось:
Рассудок промолчал как идиот.

На Льон, Турин, Пьяченцу и Анкону,
На Фермо, Бари, Бриндизи — и вот
По синему трепещущему лону
Ужь мчит меня британский пароход.
82


Кредит и кров мне предложил в Каире
Отель « Аббат », — его уж нет, увы ! —
Уютный, скромный, лучншй в целом мире ...
Там были русские, и даже из Москвы.
Всех тешил генерал — десятый номер —
Кавказскую он помнил старину...
Его назвать не грех — давно он помер,
И лихом я его не помяну.
То Ростислав Фаддеев был известный,
В отставке воин и владел пером.
Назвать кокотку, иль собор поместный, —
Рессурсов тьма была сокрыта в нем.

Мы дважды в день сходились за табль-д’отом;
Он весело и много говорил,
Не лез в карман за скользким анекдотом
И философствовал по мере сил.

Я ждал меж тем заветного свиданья,
И вот однажды, в тихий час ночной,
Как ветерка прохладное дыханье:
« В пустыне Я — иди туда за мной ».
Идти пешком (из Лондона в Сахару
Не возят даром молодых людей, —
В моем кармане — хоть кататься шару,
И я живу в кредит ужь много дней).

Бог весть куда, без денег, без припасов,
И я в один прекрасный день пошел, —
Как дядя Влас, что написал Некрасов.
(Ну, как-ни-как, а рифму я нашел) х.

Смеялась, верно, ты, как средь пустыни,
В цилиндре высочайшем и в пальто,
За чорта принятый, в здоровом бедуине
Я дрожь испуга вызвал и за то
1 Прием нахождения рифмы, освященный примером Пушкина и тем
более простительный в настоящем случае, что автор, будучи более не­
опытен, чем молод, первый раз пишет стихи в повествовательном роде.
83


Чуть не убит, — как шумно, по-арабски
Совет держали шейхи двух родов,
Что делать им со мной, как после рабски
Скрутили руки и без лишних слов
Подальше отвели, преблагородно'
Мне руки развязали — и ушли.
Смеюсь с тобой: богам и людям сродно
Смеяться бедам, раз они прошли.
Тем временем немая ночь на землю
Спустилась прямо, без обиняков.
Кругом лишь тишину одну я внемлю
Да вижу мрак средь звездных огоньков.

Прилегши на-земь, я глядел и слушал ...
Довольно гнусно вдруг завыл шакал;
В своих мечтах меня он, верно, кушал,
А на него и палки я не взял.

Шакал то что ! Вот холодно ужасно ...
Должно быть — нуль, — а жарко было днем ...
Сверкают звезды беспощадно ясно;
И блеск, и холод, — во вражде со сном.
И долго я лежал в дремоте жуткой,
И вот повеяло: « Усни, мой бедный друг ! » —
И я уснул: когда ж проснулся чутко, —
Дышали розами земля и неба круг.

И в пурпуре небесного блистанья
Очами полными лазурного огня 1
Глядела ты, как первое сиянье
Всемирного и творческого дня.
Что есть, что было, что грядет вовеки —
Все обнял тут один недвижный взор .. .
Синеют подо мной моря и реки,
И дальний лес, и выси снежных гор.
Все видел я, и все одно лишь было, —
Один лишь образ женской красоты . . .
Безмерное в его размер входило, —
Передо мной, во мне — одна лишь ты.
1
84

Стих Лермонтова.


О, лучезарная ! тобой я не обманут:
Я всю тебя в пустыне увидал.. .
В моей душе те розы не завянут,
Куда бы ни умчал житейский вал.
Один лишь миг ! Видение сокрылось —
И солнца шар всходил на небосклон.
В пустыне тишина. Душа молилась,
И не смолкал в ней благовестный звон.
Дух бодр ! Но все-ж не ел я двое суток,
И начинал тускнеть мой высший взгляд.
Увы ! как ты ни будь душою чуток,
А голод ведь не тетка, говорят.

На запад солнца путь держал я к Нилу
И вечером пришел домой в Каир.
Улыбки розовой душа следы хранила,
На сапогах — виднелось много дыр.
Со стороны все было очень глупо
(Я факты рассказал, виденье скрыв).
В молчаньи генерал, поевши супа,
Так начал важно, взор в меня вперив:

« Конечно, ум дает права на глупость^
Но лучше сим не злоупотреблять:
Не мастерица ведь людская тупость
Виды безумья точно различать.
« А потому, коль вам прослыть обидно
Помешанным, иль просто дураком, —
Об этом происшествии постыдном
Не говорите больше ни при ком ».
И много он острил, а предо мною
Уже лучился голубой туман,
И, побежден таинственной красою,
В даль уходил житейский океан.

Еще невольник суетному миру,
Под грубою корою вещества
Так я прозрел нетленную порфиру
И ощутил сиянье божества.
85


Предчувствием над смертью торжествуя
И цепь времен мечтою одолев,
Подруга вечная, тебя не назову я,
А ты прости, нетвердый мой напев !
26 - 29 сент. 1898 г.
Пустынька

Примечание. Осенний вечер и глухой лес внушили мне воспроизвести
в шутливых стихах самое значительное из того, что до сих пор случалось
со мною в жизни. Два дня воспоминания и созвучия неудержимо под­
нимались в моем сознании, и на третий день была готова эта маленькая
автобиография, которая понравилась некоторым поэтам и некоторым
дамам.

ПРИЛОЖЕНИЕ
В приложении к 3-му изд. стихотворений Соловьев по­
местил четыре статьи: 1 и 2. Русские символисты
3. Еще о символистах
4- Особое чествование Пушкина
Статьи эти напечатаны в Собр. coz. (VII, 159-170 и IX,
277-287). Поэтому мы перепечатываем здесь только стихотв.
Соловьева, находящиеся в этих статьях — пародию на русских
символистов.

CXXV.
Горизонты вертикальные
В шоколадных небесах,
Как мечты полу-зеркальные
В лавро-вишневых лесах.

Призрак льдины огнедышащей
В ярком сумраке погас,
И стоит меня не слышащий
Гиацинтовый Пегас.

Мандрагоры имманентные
Зашуршали в камышах,
А шершаво-декадентные
Вирши в вянущих ушах.

86


CXXVI.

Над зеленым холмом
Над холмом зеленым,
Нам влюбленным вдвоем,
Нам вдвоем влюбленным,
Светит в полдень звезда,
Она в полдень светит,
Хоть никто никогда
Той звезды не заметит.
Но волнистый туман
Но туман волнистый,
Из лучистых он стран,
Из страны лучистой,
Он скользит между туч,
Над сухой волною,
Неподвижно летуч
И с двойной луною.

CXXVH.

На небесах горят паникадила,
А снизу — тьма.
Ходила ты к нему, иль не ходила ?
Скажи сама !

Но не дразни гиену подозренья,
Мышей тоски !
Не то смотри, как леопарды мщенья
Острят клыки !
И не зови сову благоразумья
Ты в эту ночь !
Ослы терпенья и слоны раздумья
Бежали прочь.

Своей судьбы родила крокодила
Ты здесь сама.
Пусть в небесах горят паникадила,
В могиле — тьма.

87


ПОСМЕРТНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ
И ПЕРЕВОДЫ

(П, 193)

ПРОМЕТЕЮ.

Когда душа твоя в одном увидит свете
Ложь с правдой, с благом зло,
И обоймет весь мир в одном любви привете,
Что есть и что прошло;
Когда узнаешь ты блаженство примиренья;
Когда твой ум поймет,
Что только в призраке ребяческого мненья
Добро и зло живет,
Тогда наступит час — последний час творенья...
Твой свет одним лучом
Рассеет целый мир туманного виденья
В тяжелом сне земном:

Преграды рушатся, расплавлены оковы
Божественным огнем,
И утро вечное восходит жизни новой
Во всех и все в Одном.

П

Как в чистой лазури затихшего моря
Вся слава небес отражается,
Так в свете от страсти свободного духа
Нам вечное благо является.

Но глубь недвижимая в мощном просторе
Все та же что в бурном волнении,
Могучий и ясный в свободном покое
Дух тот же и в страстном хотении.
88


Свобода, неволя, покой и волненье
Проходят и снова являются,
А он все один и в стихийном стремлении
Лишь сила его открывается.

Ш
Что роком суждено, того не отражу я
Бессильной, детской волею своей.
Покинут и один в чужой земле брожу я,
С тоской по небу родины моей.
Звезда моя вдали сияет одиноко.
В волшебный край лучи ее манят...
Но неприступен этот край далекий,
Пути к нему не радость мне сулят.
Прости ж — и лишь одно последнее желанье,
Последний вздох души моей больной:
О если б я за горькое страданье,
Что суждено мне волей роковой,
Тебе мог дать златые дни и годы,
Тебе мог дать все лучшие цветы,
Чтоб в новом мире света и свободы
От злобной жизни отдохнула ты !
Чтоб смутных снов тяжелые виденья
Бежали все от солнечных лучей,
Чтоб на всемирный праздник возрожденья
Явилась ты всех чище и светлей.

IV
Когда в свою сухую ниву
Я семя истины приял,
Оно взошло — и торопливо
Я жатву первую собрал.
Не я растил, не я лелеял,
Не я поил его дождем,
Не я над ним прохладой веял
Иль ярким согревал лучом.
О нет ! я терном и волчцами
Посев небесный подавлял,
Земных стремлений плевелами
Его теснил и заглушал.
89


V
Мирный сон снится вам,
Мы уж не верим снам:
Всюду лишь бранный клик,
Смерть, иль победы миг.

2.

Непроглядная темень кругом,
Сльппны дальнего грома раскаты,
Нет и просвета в небе ночном,
Звезды скрылись — не жди их возврата.
3.

Я любил и мыслью каждой
Сознавал любви обман
И ловил безумной жаждой
Убегающий туман.
VI

Взгляни как ширь небес прозрачна и бледна,
Как тянутся лучи в саду полураздетом...
О что за чудный час меж сумраком и светом *
Что за святая тишина !

Прислушайся, вглядись ... безмолвие и лень ! .
Не кажется ль тебе, что мир уж не проснется,
Что солнце из-за туч вовек не вознесется
И что настал последний день ?
VH

Газели пустынь ты стройнее и краше
И речи твои бесконечно - бездонны —
Туранская Эва, степная Мадонна,
Ты будь у Аллаха заступницей нашей.
И всяк, у кого нечто бьется на лево,
Лежить пред тобой, не вставая из праха.
Заступницей нашей ты будь у Аллаха,
Степная Мадонна, Туранская Эва !
* Стих Толстого.
90


Vin

(П, 194)

В час безмолвного заката
Об ушедших вспомяни ты,
Не погибло без возврата,
Что с любовью пережито.
Пусть синеющим туманом
Ночь на землю наступает —
Не страшна ночная тьма нам:
Сердце день грядущий знает.
Новой славою Господней
Озарится свод небесный,
И пройдет до преисподней
Светлый благовест воскресный.
IX

(IV, 91)

От пламени страстей, нечистых и жестоких,
От злобных помыслов и лживой суеты
Не исцелит нас жар порывов одиноких,
Не унесет побег тоскующей мечты.

Но средь житейской мертвенной пустыни,
Не на распутье праздных дум и слов
Найти нам путь к утраченной святыне,
Напасть на след потерянных богов.
Не нужно их ! В безмерной благостыне
Наш Бог земли Своей не покидал
И всем единый путь от низменной гордыни
К смиренной высоте открыл и указал.

И не колеблются Сионские твердыни,
Сионских пышных роз не меркнет красота,
И над живой водой, в таинственной долине
Святая лилия нетленна и чиста.

Шуточный вариант последней строфы:
Да ! Не « колеблются » Сионские твердыни.
О если бы Катков им подражал !
И с щедростью, обычною и ныне,
Мне гонорар за Янссена отдал.
91


X

Близко, далеко, не здесь и не там,
В царстве мистических грез,
В мире невидимом смертным очам,
В мире без смеха и слез,
Там я, богиня, впервые тебя
Ночью туманной узнал.
Странным ребенком был я тогда,
Странные сны я видал.

В образе чуждом являлася ты,
Смутно твой голос звучал,
Смутным созданием детской мечты
Долго тебя я считал.

Ныне опять ты являешься мне
С лаской нежданной любви,
Вижу тебя я уже не во сне,
Ясны мне речи твои.

Мне, оглушенному в мире чужом
Гулом невнятных речей,
Вдруг прозвучало в привете твоем
Слово отчизны моей.
Голос отчизны в волшебных речах,
В свете лазурных очей,
Отблеск отчизны в эфирных лучах,
В золоте чудных кудрей.
Все, чем живет мое сердце и ум,
Все что трепещет в груди,
Все силы чувства, желаний и дум
Отдал я в руки твои.

Деспот угрюмый, холодное я,
Гибель почуя, дрожит,
Издалека лишь завидел тебя,
Стихнул, бледнеет, бежит.

Пусть он погибнет надменный беглец;
В вольной неволе и в смерти живой
Я и алтарь, я и жертва, и жрец
С мукой блаженства стою пред тобой.
92


XI
Безрадостной любви развязка роковая !
Не тихая печаль, а смертной муки час ...
Пусть жизнь — лишь злой обман, но сердце, умирая,
Томится и болит, и на пороге рая
Еще горит огнем, что в вечности погас.

XII

(IV, 157)

Сказочным чем-то повеяло скова...
Ангел, иль демон мне в сердце стучится ?
Форму принять мое чувство боится...
О ! как бессильно холодное слово !

Х1П

ПО СЛУЧАЮ ПАДЕНИЯ ИЗ САНЕИ ВДВОЕМ
(IV, 158-159)

1*
Смеялося солнце над нами
И ты, мое солнце, смеялась.
Теперь, разделивши паденье,
Любовь разделить нам осталось.
От грязи тебя уберег я,
Простершись меж ней и тобою:
Так, верь мне, от всяческой злобы
Тебя я, мой ангел, покрою. **

У двери меня прогнала ты,
Но в сердце моем ты осталась,
И так же все было легко мне,
И солнце все так же смеялось !

* Строфы 2-3-4 см. в Доп. к 7-му изд. стр. 143.
** Вариант: Собою тебя я прикрою.
93


XIV

(Ш, 135)
Потому ль, что сердцу надо
Жить одним, одно любя,
Потому ль, что нет отрады
Не отдавшему себя;

Оттого ли, что судьбою
Наши сблизились пути,
И с тобой, с тобой одною
Мог я счастие найти, —
Оттого ли, потому ли, —
Но в тебе, в тебе одной
Безвозвратно потонули
Сердце, жизнь и разум мой.

XV
ЧЕМ ЛЮДИ ЖИВЫ ?
(IV, 156)

Люди живы Божьей лаской,
Что на всех незримо льется,
Божьим словом, что безмолвно
Во вселенцой раздается.
Люди живы той любовью,
Что одно к другому тянет,
Что над смертью торжествует
И в аду не перестанет.

А когда не слишком смело
И себя причислить к людям, —
Жив я мыслию, что с милой
Мы навеки вместе будем.
XVI

Сходня, старая дорога,
А в дали как будто ново.
Фон осенний... как немного
Остается от былого !
94


xvn
В ОКРЕСТНОСТЯХ АБО
(I, 83)

Не позабуду я тебя,
Краса полуночного края,
Где, небо бледное любя,
Волна бледнеет голубая;
Где ночь безмерная зимы
Таит магические чары,
Чтоб вдруг поднять средь белой тьмы
Сиянии вещих пламень ярый.
Там я скитался молчалив,
Там Богу правды я молился,
Чтобы насилия прилив
О камни финские разбился.

XVIII
Надпись на книге « Оправдание добра ».

Явился я на свет под знаком Водолея.
Читатель, не страшись и смело воду пей:
Она — не из меня, ее нашел в скале я,
Из камня истины выходит сей ручей.

XIX
ПАНМОНГОЛИЗМ
(III, 336-337)
Панмонголизм. Хоть имя дико,
Но мне ласкает слух оно,
Как бы предвестием великой
Судьбины Божией полно .. .

Когда в растленной Византии
Остыл божественный алтарь,
И отреклися от Мессии
Народ и князь, иерей и царь,
95


Тогда поднялся от Востока
Народ безвестный и чужой,
И под ударом тяжким рока
Во прах склонился Рим второй.
Судьбою древней Византии
Мы научиться не хотим,
И все твердят льстецы России:
Ты третий Рим ! Ты третий Рим !

Ну, что ж ? Орудий Божьей кары
Запас еще не истощен ...
Готовит новые удары
Рой пробудившихся племен.
От вод Малайских до Алтая
Вожди с восточных островов
У стен восставшего Китая
Собрали тьмы своих полков.
Как саранча неисчислимы
И ненасытны как она,
Не здешней силою хранимы,
Идут на север племена.
О Русь ! Забудь былую славу.
Орел двуглавый сокрушен,
И желтым детям на забаву
Даны клочки твоих знамен.
Смирится в трепете и страхе,
Кто мог завет любви забыть,
И третий Рим лежит во прахе,
А уж четвертому не быть.

XX
Старую песню мне сердце поет,
Старые сны предо мной воскресают,
Где-то далеко цветы расцветают,
Голос волшебный звучит и зовет.
Чудная сказка жива предо мной,
В сказку ту снова я верю невольно...
Сердцу так сладко и сердцу так больно...
На душу веет нездешней весной.

96


XXI

ДРАКОН
(IV, 83)

Из-за кругов небес незримых
Дракон явил свое чело, —
И мглою бед неотразимых
Грядущий день заволокло.
Ужель не смолкнут ликованья
И миру вечному хвала,
Беспечный смех и восклицанья:
« Жизнь хороша и нет в ней зла ! »

Наследник меченосной рати !
Ты верен знамени креста,
Христов огонь в твоем булате,
И речь грозящая — свята.
Полно любовью Божье лоно,
Оно зовет нас всех равно...
Но перед пастию дракона
Ты понял: крест и меч — одно.

ххп
ВНОВЬ БЕЛЫЕ КОЛОКОЛЬЧИКИ *

В грозные, знойные
Летние дни
Белые, стройные
Те же они.
Призраки вешние
Пусть сожжены.
Здесь вы, нездешние,
Верные сны.
* Написано 8-го июля 1900 г. в Пустыньке. По всей вероятности это
последнее стихотворение Соловьева (t 31 июля 1900 г.). Не предчувство­
вал ли он свою скорую кончину, когдо писал вариант 4-ой строфы:
Замыслы смелые
Крепнут в груди,
Ангелы белые
Шепчут: иди !

97


Зло позабытое
Тонет в крови.
Всходит омытое
Солнце любви.
Замыслы смелые
В сердце больном.
Ангелы белые
Встали кругом.

Стройно - воздушные
Те же они
В знойные, душные,
Тяжкие дни.

98


Переводы и подражания
I
ИЗ ГЕЙНЕ

(П, 227)
Коль обманулся ты в любви —
Скорей опять влюбись,
А лучше — посох свой возьми
И странствовать пустись.

Увидишь горы и моря
И новый бьгг людской,
И шумная зальет волна
Огонь любви былой.
Орла услышишь мощный крик
Высоко в небесах
И позабудешь о своих —
О маленьких скорбях.

П

ИЗ ШИЛЛЕРА.
(Ш, 167)

Колеблется воля людей, что волна,
Но есть неизменная воля святая !
Превыше времен и пространства одна
Красою сияет идея живая,
И в бурном волненьи один недвижим
Дух вечный все движет покоем своим.

99


Ш1
МОЯ ЛАДЬЯ.

(II, 195)
(Из Прерадовича.)
Плыви, плыви, моя ладья,
Плыви куда-нибудь !
Не знаю я, где цель твоя —
Ты цель себе добудь.
Коль так далеко занесла
Тебя судьбины мочь, —
Вот парус твой и два весла:
Плыви и день, и ночь !

Во власть ветров себя отдай,
На волю бурных волн,
Гляди вперед, не унывай,
И к небу стяг, мой челн !

IV^
ИЗ ДАНТЕ.

(П, 196)
Полны мои мысли любовью одною,
Но друг против друга враждуют упорно;
Та молвит: любви ты отдайся покорно,
А эта: любовь лишь играет тобою.
Одна разрывает всю душу тоскою,
Другая мне сладость несет упованья, —
Вдруг сходятся вместе в тревожном желанье
И в сердце трепещут пугливой мольбою.
1 Примечание Э. Радлова: Стихотворение это входит в состав одного
частного письма Вл. С. Соловьева безь даты. Вот небольшой отрывок из
этого письма, дающий, между прочим, возможность установить дату
хотя бы приблизительно:
« Был очень огорчен неожиданною смертью Бутлерова, и почувство­
вал, что любил этого отличного человека гораздо больше, чем сам думал.
Вот в последнее время три такие близкие для меня потери: Лапшин,
старуп1ка Шаховская и теперь он. Очень пустее будет без него в Петер­
бурге ».
Как известно, проф. А. М. Бутлеров скончался 5-го августа 1886 г.
2 Из частного письма Вл. С. Соловьева без даты. Рядом с настоя­
щим сонетом помещен в письме другой сонет из Данте («Все в мыслях
у меня мгновенно замирает»), помеченный в собрании стихотворений
(изд. 4-ое,стр. 60) 1886-ым годом.
Прим. Э. Радлова.
100


Склоняется разум пред волею пленной,
Сказать бы хотел, и что молвить не знаю,
И так на распутьи блуждаю в смятенье ...
Одним, лишь одним примирю все сомненья:
Прибегнув к тому, чем так долго страдаю, —
К той тайне грозящей с мольбой дерзновенной.

(П, 197-198)
V1
ИЗ ГЕЙНЕ

Уж солнца круг, краснея и пылая,
К земле спускался, и в пурпурном свете
Цветы, деревья и поток далекий
Безмолвно и недвижимо стояли.
« Смотри, смотри ! » — воскликнула Мария,
« Как плавает то золотое око
В волнах лазурных ! » — Тише, бедный друг ! —
Сказал я ей — и чудное движенье
Увидел я в вечернем полусвете.
Там образы туманные вставали,
Сплетаясь бледными, прозрачными руками;
С тоскою нежною глядели там фиалки,
И лилия над лилией склонялась;
И розы, и гвоздики трепетали
И пламенели в жарком наслажденьи;
Цветы все плавали в блаженном аромате
И слезы тихого восторга проливали,
И восклицали все: любовь, любовь !
Порхали бабочки, и песню эльфов
Жужжали тонко светлые жуки.
Вечерний ветер шелестел, шумели
Дубы, и заливался соловей.
И в этом шуме, шепоте и пенье
Беззвучно, холодно и тускло раздавалась
Речь дикая моей подруги бедной:
« Я знаю, что творится по ночам
1 Из частного письма Вл. С. Соловьева без даты. Тексту стихотво­
рения предпосланы такие слова:
«Вот Вам немного исправленный перевод, во вчерашнем были не­
возможные выражения ».
Оригинал стихотворения — Heine, Buch der Lieder, Ratcliff (конец).
Прим. Э. Р.
101


Там в замке — этот длинный призрак
Не зол — он кланяется только и кивает
На все, что ни скажи ему — тот синий —
Он ангел ! но зато вот этот красный,
С мечем блестящим, — твой смертельный враг ».
И много странных и чудесных слов
Спепшла насказать она и села
Усталая на мшистую скамью
Под старым широковетвистым дубом.
И там сидели мы задумчиво и тихо,
Смотрели друг на друга, и печаль
В нас все сильнее становилась.
Предсмертным вздохом шелестел нам дуб,
И соловей мучительно так пел.
Но красные лучи прошли сквозь листья,
Марии бледный облик озарили
И очи неподвижные зажгли,
И прежним сладким голосом сказала
Она мне: « Как ты знал, что я несчастна ?
В твоих стихах об этом я прочла ».

Мороз сжал сердце мне, я ужаснулся
Безумью моему, перед которым
Грядущее явилося так ясно.
Мой мозг сотрясся, вдруг все потемнело,
И в ужасе я пробудился.

VI
ИЗ ГЕЙНЕ.

Трубят голубые гусары,
Въезжают пыля и звеня,
И завтра наверно покинет
Моя дорогая меня.

Пусть завтра меня ты покинешь,
Сегодня еще ты моя,
И в этих объятьях прелестных
Вдвойне наслаждаюся я.

102


v^rv V^Pv'^TTv^^^v

v^^vV^tv

VUv v^rx/ ^^v^^<v^Kr ytJv ✓QvztJvv^v/tJv/Qv/Ov yQ\ v^uv

ШУТОЧНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ
(из Писем I-IV), напечатанные в 7-м изд.

(I, 25-26)
Ах, далеко за снежным Гималаем*)
Живет мой друг,
А я один и лишь собачьим лаем **)
[Вариант: Горячим чаем, холодным]
Свой тешу слух,
[Вариант: нежу дух]
Да сквозь века монахов исступленных
Жестокий спор
И житие мошенников священных
Следит мой взор.
Но лишь засну — к Тибетским плоскогорьям
Душа, лети !
И всем попам, Кириллам и Несторьям,
Скажи: прости !
Увы ! Блаженство кратко в сновидении !
Исчезло вдруг,
И лишь вопрос о предопределении
Томит мой дух.

1883 (I, 80-81)
Скоро, скоро, друг мой милый,
Буду вьшущен в тираж
И возьму с собой в могилу
Не блистательный багаж.

Много дряни за душою
Я имел на сей земле
И с беспечностью большою
Был не тверд в добре и зле.
* Не следует разуметь буквально.
** Следует разуметь более чем буквально, кроме собак дворовых,
имея в виду и собак духовно-литературных.
103


Я в себе подобье Божье
Непрерывно оскорблял, —
Лишь с общественною ложью
В блуд корыстный не впадал:.
А затем, хотя премного
И беспутно я любил,
Никого зато, ей-Богу,
Не родил и не убил.
Вот и все мои заслуги,
Все заслуги до одной
А теперь, прощайте, други !
Со святыми упокой !
Ш

О ГРОТ СВЕРХВРЕМЕННЫИ (I, 85) см. стр. 131.

IV
(I, 87)
Неподвижна в инее
Белая поляна,
Захлебнулись линии
Молоком тумана,
Вырастает лилия
В сердце одиноком,
И плоды усилия
Борются с пороком.
Не зайти ль средь сумерек
К бледной Валентине ?
Но который нумер ?... Эк !
Безголов я ныне !
V
(I, 93-94)

Редакторы и друзья !
Вас ругать намерен я.
Сказал мне Радлов, вам знакомый,
Что духом новшества влекомый,
104


Ты, Грот, решил Сатурна бег
Ускорить, — дерзкий человек !
Но не удастся и вдвоем
Ноябрь вам сделать октябрем.

Я клянуся сей бумагой
И чернильницею сей:
Вам редакторской отвагой
Не смутить души моей.
Вдохновляемый Минервой,
Отошлю статью вам я
Лишь тогда, как ляжет первый
Снег на финские поля.
Съезжу санною дорогой
По озерам, по рекам,
И тогда на суд ваш строгий,
Лишь тогда статью отдам.

« На берегу пустынных » вод
Мне муза финская явилась:
Я только вежлив был — и вот
Злодейка тройней разродилась.

Иных покуда нет грехов,
Ничто страстей не возбуждает,
И тихий рой невинных снов
Прозрачный сумрак навевает.
Живу, с заботой незнаком,
Без утомленья и усилья,
Питаюсь только молоком,
Как Педро Гомец, « Лев Кастильи ».

Годится ли, или негодно —
Кто для меня теперь решит ?
Хоть Сайма очень многоводна,
Но про свое лишь говорит.
106


Кругом собаки, овцы, крысы —
Не вижу судей никаких,
Чухонцы, правда, белобрысы,
Но им невнятен русский стих.
Пишу. Глядят в окошки ели,
Морозец серебрит пути ...
Стихи однако надоели,
Пора и к прозе перейти.

VI
(I, 107; IV, 152*)

Не боюся я холеры,
Ибо приняты все меры,
Чтоб от этого недуга
Сбереглась сия округа.
Но болезнию любовной1
Я страдаю безусловно,
И не вижу « сильной власти »
Против сей зловредной страсти.
Мой микроб — большого роста,
И хоть я не слишком прост, а
Перед ним умом слабею
И лишь млею, млею, млею.
В диагнозе нет сомненья,
Нет в прогнозе утешенья:
Неизбежный и печальный
Ждет меня исход летальный2.

VH
(1,112)

Цвет лица геморроидный,
Волос падает седой,
И грозит мне рок обидный
Преждевременной бедой.
* В этом письме есть прибавка — 4 строки:
Но когда, микроб мой милый,
До моей немой могилы
Ты коснешься дивной ножкой,
БУДУ счастлив я немножко.
1 En tout bien tout honneur, honni soit qui mal у pense.
2 От греческого « ХуОоч » или от русского « делать ».
106

В. Сол.
В. Сол.


Я на все, судьба, согласен,
Только плешью не дари:
Голый череп, ах ! ужасен,
Что ты там ни говори.
Знаю, безволосых много
Меж святых отцов у нас;
Но ведь мне не та дорога:
В деле святости я — пасс.
Преимуществом фальшивым
Не хочу я щеголять
И к главам мироточивым
Грешный череп причислять.

УШ
ПОПРАВКА
(1,112-113)

Ах ! забыл я, за святыми
Боборыкина забыл !
Позабыл, что гол, как вымя,
Череп оный вечно был.

Обнадежен я, — ибо
Впрочем, этим фактом тоже
Если не святой я Божий,
То ведь и не Пьер Бобо ?
IX
(1,142)

Не обманул я Вас, а сам обманут;
Кого я жду — за Альпами пропал.
Надежды скоро вас увидеть — вянут,
И вот опять я письмописцем стал.

Пишу и Вам, пишу и на квартиру.
А то — за упокой хозяин мой
На проскомидии уж подавал просвиру,
Он человек с чувствительной душой.

А между тем себя я сглазил видно —
Неделю целую в недуге я морском
Страдал усиленно, — и скучно, и обидно
Стоять весь день над тазом, иль горшком.
107


Упомяну еще и о неврите ...
Но мне уж слышится готовый ваш ответ,
Вы не упустите мне возразить: « не врите ! »
Хотя неврит есть факт, вранья тут нет !
Но про болезни слишком уже много !
Помимо них, я полон юных сил.
Дел и проектов столько, что у Бога
Сто сорок лет в аванс бы попросил.

X
Каир, 14 (26) Апр. 1898 (1,144)

Христос воскресе !
Вот мы в Одессе....
Прощай земля !
Свежеет ветер
И термометер
Вблизи нуля.
Вот чаек стая,
Волна большая;
Вот друг Эрнест,
Блюющий с борта
В морского чорта,
Туман окрест.
К Босфору ближе
Волненье ниже
И выше ртуть ....
Вот и игрушки:
Казармы, пушки —
И прерван путь !
Стихи: МИХАЛ МАТВЕИЧ ДОРОГОЙ ! (I, 136)

см. на стр. 126-127.
XI
(I, 204)

Вы были для меня, прелестное созданье,
Что для скульптора мрамора кусок;
Но сломан мой резец в усиленном старанье,
А глыбы каменной он одолеть не мог.
108


Любить Вас tout de meme ? Вот странная затея !
Когда же кто любил негодный матерьял ?
О светлом божестве, любовью пламенея,
О светлом божестве над вами я мечтал.

Теперь утешу Вас. Пигмалионы редки,
Но есть каменотёс в примете у меня:
Из мрамора скамью он сделает в беседке
И будет отдыхать от трудового дня.

ХП
ЭФИОПЫ И БРЕВНО
(I, 206-207)

В стране, где близ ворот потерянного рая
Лес девственный растет,
Где пестрый леопард, зрачками глаз сверкая,
Своей добычи ждет,
Где водится боа, где крокодил опасен
Среди широких рек,
Где дерево, и зверь, и всякий гад прекрасен,
Но гадок человек, —
Ну, словом, где-то там, меж юга и востока,
Теперь, или давно,
На улицу села с небес, по воле рока,
Упало вдруг бревно...
Бревно то самое, что возле Мамадыша
Крестьянин Вахрамей
В пути от кабака, не видя и не слыша,
С телеги стряс своей.
Лежит себе бревно. Народ собрался кучей,
Дивится эфиоп,
И в страхе от беды грозящей, неминучей
Трясет уж их озноб !
Бревно меж тем лежит. Вот, в трепете великом
Ничком к нему ползут !
Бревно лежит бревном. И вот, в восторге диком,
Уж гимн ему поют !
«Могучий кроткий бог ! Возлюбленный, желанный !»
Жрецы уж тут как тут:
Уж льют на край бревна елей благоуханный,
Коровьим калом трут1...
1 Священный обычай у индусов. В. С.
109


И скоро весть прошла о новом чудном боге,
Окрест по всем странам.
Богослуженья чин установился строгий,
Воздвигнут пышный храм;
Из Явы, из Бурмы, Гоа, Джеллалабада
Несут к нему дары.
Бревну такая жизнь, что помирать не надо,
Живет до сей поры ! . . .
Урок из басни сей для всех народов равный.
Глуп не один дикарь:
В чести большой у нас у всех бывают бревна
Сегодня, как и встарь.
ХШ
(I, 233)

Дорогой Михаил Альбертыч ’ *

Одержим я страшным грипом;
Хоть ножом в меня теперь тычь,
Не явлюсь я с этим хрипом.
А затем, любезный Кавос,
Ехать мне в Москву пора же...
Я схватил бы за бока вас
И умчал бы в те паражи,
Где в рубахах Ганимеды
Угощают всем, что надо,
Где сроднили уж обеды
С радикалом ретрограда.
Но увы ! трактиры те же,
Да года то уж иные,
Аппетит приходит реже,
Чаще снятся сны дурные.
Скрылись дни Аранхуэца,
Консул Планк давно уж помер.
Не успеешь оглядеться:
Трах ! в тираж попал твой номер.
К Ганимедам бородатым
Ехать вовсе не охота.
Не кутить теперь — куда там,
Лишь кончалась бы работа.
Не оставивши потомка,
Я хочу в потомстве славы,
♦ Это письмо к М. А. Кавосу найдено в бумагах В. А. Величко.
110


Объявляю это громко,
Чуждый гордости лукавой.
Но стянула жизнь у славы
Десять лет, по крайней мере,
Так теперь я должен, право,
Наверстать сию потерю.
Мысль о пьянстве, о цыганах
Навсегда я оставляю
И о внутренних органах, —
Не трактирных — помышляю.

XIV
МЕТЕМПСИХОЗА

(I, 234-235)
(Сочинено во время холерных судорог)
Подсолнечник желтый
Цветет в огороде,
А сердце открыто
Любви и природе.

В холерное время, —
Недавно здоровый, —
Лежу без движенья,
Зелено-лиловый.
Подсолнечник желтый
Поблек в огороде;

В тревоге родные,
Печальна прислуга,
Пришли издалека
Два старые друга.

Один пьет как губка,
Другой сумасшедший,
Но вспомнили оба
О дружбе прошедшей.
Подсолнечник желтый
Увял в огороде
И сердце закрылось
Любви и природе.
in


И в гроб положили !
Снесли на кладбище !..
Довольны-ль вы, черви,
Присвоенной пищей ?

Подсолнечник желтый
Погиб в огороде.

Из праха и тлена
Цветок выростает,
К забытой могиле
Пчела прилетает....
Сидит на балконе
Прелестная дева;
Сияет красою
И справа, и слева.

Подсолнечник желтый
Расцвел в огороде.

На блюдечке меду
Приносят той деве.
И вдруг я очнулся
В прелестнейшем зеве.

Но будь он стократно
Прелестен, а все же
Мое помещенье
С могилою схоже.
И мрачно, и сыро,
И скользко ! — О горе ! .
Но с крошечкой воска
Я выплюнут вскоре !

Подсолнечник желтый
Цветет в огороде,
О, счастье, о радость !
Я вновь на свободе.
Вновь сердце открылось
Любви и природе !
Подсолнечник желтый
Цветет в огороде...
112


XV

1897 (1,263)
Степан ! ты феномен. Российскому акцизу
Феноменальный ты даешь доход.
Взгляну ли на тебя я сверху, или снизу —
Ты феномен. Но феномен и Грот.
Мы все феномены, всем тварям по закону
Субстанциями быть запрещено, —
Куда б ни метил ты: в корову, иль в ворону, —
Субстанцию минуешь все равно.
Итак, Степан, будь тверд, и царскому акцизу
Потщись доход являемый платить.
Не прыгай слишком вверх, и не спускайся книзу, —
Феномену субстанцией не быть !

XVI

ПИСЬМО К Л. М. ЛОПАТИНУ.

(П, 192)
Ты взвел немало небылицы
На друга старого, но ах ! —
Такия ветхие мы лица
И близок так могилы прах,
Что вновь воинственное пламя
Души моей уж не зажжет,
И полемическое знамя
Увы ! висит и не встает.
Я слишком стар для игр Арея,
Как и для Вакха я ослаб, —
Заснуть бы мне теперь скорее ...
Ах ! мне заснуть теперь пора б.
« Феноменизма » я не знаю,
Но если он поможет спать,
Его с восторгом призываю:
Грядем, возлюбленный, в кровать.

из


XVII - XXV
(П, 355-364 с нумерацией 1-9).
1.

ПРОРОК БУДУЩЕГО.
Угнетаемый насилием
Черни дикой и тупой,
Он питался сухожилием
И яичной скорлупой.

Из кулей рогожных мантию
Он себе соорудил,
И всецело в некромантию
Ум и сердце погрузил.

Со стихиями надзвездными
Он в сношение вступал,
Проводил он дни над безднами
И в болотах ночевал.

А когда порой в селение
Он задумчиво входил,
Всех собак в недоумение
Образ дивный приводил.

Но органами правительства
Быв без вида обретен,
Тотчас он на место жительства
По этапу водворен.1
Князь Эспер Гелиотропов.
« Новое Время », 1886 г., № 3582.
1 Не скрою от читателя, что цель моего « Пророка » — восполнить
или, так сказать, завершить соответствующие стихотворения Пушкина
и Лермонтова. Пушкин представляет нам пророка чисто-библейского,
пророка времен давно минувших, когда с одной стороны прилетали се­
рафимы, а с другой стороны анатомия, находясь в младенчестве, не
препятствовала вырывать у человека язык и сердце и заменять их
змеиным жалом и горячим углем, причиная этим пациенту лишь краткий
обморок. Пророк Лермонтова, напротив, есть пророк настоящего, носитель
гражданской скорби, протестующий против нравственного упадка об­
щественной среды и ею натурально изгоняемый. Согласно духу совре­
менности в стихотворении Лермонтова нет почти ничего сверхъестествен­
ного, ибо хотя и упомянуто, что в пустыне пророка слушали звезды, но
отнюдь не говорится, чтобы они отвечали ему членораздельными зву-

114


2.
СКЕПТИК.
И вечером, и утром рано,
И днем, и полночью глухой,
В жару, в мороз, средь урагана —
Я все качаю головой !
То потупляю взоръ свой в землю,
То с неба не свожу очей,
То шелесту деревьев внемлю, —
Гадаю о судьбе своей.
Какую мне избрать дорогу ?
Кого любить, чего искать ?
Идти ли в храм — молиться Богу,
Иль в лес — прохожих убивать ?

Князь Э. Гелиотропов.
« Новое Время », 1886 г., № 3601.

3.

ВИДЕНИЕ.
[Сочинено в состоянии натурального гипноза.]

По небу полуночи лодка плывет,
А в лодке младенец кричит и зовет.
— Младенец, младенец, куда ты плывешь ?
О чем ты тоскуешь ? Кого ты зовешь ?
Напрасно, напрасно ! Никто не придет...
А лодка, качаясь, все дальше плывет,
И звезды мигают, и месяц большой
С улыбкою странной бежит за ладьей...
А тучи в лохмотьях томятся кругом ...
Боюсь я, не кончится это добром !
Князь Гелиотропов.
« Новое Время », 1886 г., № 3601.
ками. Мой пророк, наконец, есть пророк будущего (которое может быть
уже становится настоящим); в нем противоречие с окружающею об­
щественной средой доходит до полной несоизмеримости. Впрочем, я прямо
продолжаю Лермонтова, как и он продолжал Пушкина. Но так как в
правильном развитии всякого сюжета третий момент всегда заключает
в себе некоторое соединение или синтез двух предшествовавших, то чи­
татель не удивится, найдя в моем, третьем пророке мистический характер,
импонирующий нам в пророке Пушкина, в сочетании с живыми чертами
современности, привлекающими нас в пророке Лермонтова. Но пусть дело
говорит за себя.
Прим. Вл. Соловьева.
115


4.
ПРИЗНАНИЕ ДАМЕ, СПРАШИВАВШЕЙ АВТОРА,
ОТЧЕГО ЕМУ ЖАРКО.
[Из Гафиза, подражание Лермонтову.]
Мне жарко потому, что я тебя люблю !
Хоть знаю, что в конец себя я погублю,
Но тем не менее как свечка я горю.
Как свечка я горю и таю как она !
А ты ? Ты в ледяной покров облечена,
Как льдина горная губительно-ясна,
Не внемлешь ты отчаянной мольбе...
Мне жарко потому, что холодно тебе !

Князь Гелиотропов.
« Новое Время », 1886 г., № 3601.

5.

ТАИНСТВЕННЫЙ пономарь.
Баллада.

Двенадцать лет граф Адальберт фон-Крани
Вестей не шлет;
Быть может, труп его на поле брани
Уже гниет ? ...
Графиня Юлия тоскует в божьем храме,
Как тень бледна;
Но вдруг взглянула грустными очами —
И смущена.
Кругом весь храм в лучах зари пылает,
Блестит алтарь;
Священник тихо мессу совершает,
С ним пономарь.
Графини взгляд весьма обеспокоен
Пономарем:
Он так хорош, и стан его так строен
Под стихарем . . .
Обедня кончена, и панихида спета;
Они — вдвоем,
И их уносит графская карета
К графине в дом.
Вошли. Он мрачен, не промолвит слова.
К нему она:
116


« Скажи, зачем ты так глядишь сурово ?
Я смущена ...
Я женщина без разума и воли,
А враг силен ...
Граф Адальберт уж не вернется боле ...»
— « Вернулся он !
Он беззаконной отомстит супруге ! » —
Долой стихарь !
Пред нею рыцарь в шлеме и кольчуге, —
Не пономарь.
« Узнай, я граф, — граф Адальберт фон-Крани;
Чтоб испытать
Верна-ль ты мне, бежал я с поля брани —
Верст тысяч пять ...»
Она: « ах, милый, как ты изменился
В двенадцать лет !
Зачем, зачем ты раньше не открылся ? »
Он ей в ответ:
« Молчи ! Служить я обречен без срока
В пономарях...»
Сказал. Исчез. Потрясена глубоко,
Она в слезах ...
Прошли года. Граф в храме честно служит
Два раза в день;
Графиня Юлия все по супругу тужит,
Бледна как тень, —
Но не о том, что сгиб он в поле брани,
А лишь о том,
Что сделался граф Адальберт фон-Крани
Пономарем.
Князь Э. Гелиотропов.
« Новое Время », 1886 г., № 3608.

6.
ОСЕННЯЯ ПРОГУЛКА РЫЦАРЯ РАЛЬФА.
Полубаллада.

Рыцарь Ральф, женой своею
Опозоренный, на шею
Навязал себе бледнея
Шарф большой
И из жениной уборной,
Взяв под мышку зонтик черный,
Устремился он проворно
117


В лес глухой.
Ветер дул, уныло воя;
Зонт раскрыв над головою,
Неизвестною тропою
Рыцарь шел.
Сучья голые чернели,
Листья желтые летели,
Рыцарь Ральф шел еле-еле,
Рыцарь Ральф в душе и теле
Ощущал озноб.
Ревматические боли
Побеждают силу воли,
И, пройдя версту иль боле,
Рыцарь молвил: «стоп».
Повернул назад и скоро,
Выйдя из глухого бора,
Очутился у забора
Замка своего.
Обессилен, безоружен,
Весь промочен и простужен,
Рыцарь молча сел за ужин,
С ним жена его.
« Рыцарь Ральф ! » — она сказала, —
« Я Вас нонче не узнала,
Я такого не видала
Шарфа никогда ».
— « Этот шарф был очень нужен », —
Молвил рыцарь Ральф сконфужен, —
« Без него б я был простужен
Раз и навсегда ».

Князь Гелиотропов.
« Новое Время », 1886 г., Na 3608.

7.
ПОЛИГАМ И ПЧЕЛЫ.

Басня.
В одной стране помещик-полигам
Имел пятнадцать жен, которые ужасно
Друг с другом ссорились и поднимали гам.
Все средства он употреблял напрасно,
Чтоб в разум их привесть, но наконец прекрасный
118


Вдруг способ изобрел.
Взяв пчельника Антипа,
Он в сад его привел
И говорит: « Вот липа !
И не одна: здесь много лип !
Вон розан там расцвел,
А тут, гляди Антил !
Сколь много сладостных жасминов и сирени !
Сбирать свой мед без всяких затруднений
Здесь пчелы, думаю, могли-б.
Итак, Антил, скажу я толком:
Я буду чрезвычайно рад
Когда внушишь своим ты пчелкам,
Чтобы они в прекрасный этот сад
За взятками с цветов летели ».
Антил от старости ходил уж еле-еле,
Но все-таки на пчельник поспешил
(Хоть пчельник сам, на пчельнике он жил)
И пчелам там не без труда внушил
Помещика прекрасную идею;
А тот немедленно лакею
Велел весь мед собрать
И, разложив в пятнадцать чаш, подать
Своим пятнадцати супругам,
Которые в тот день чуть не дрались друг с другом.
Наш Полигам мечтал, что мед,
Быть может, ссоры их уймет.
Но жены хоть не бросили ругаться,
Однако же от меду отказаться
Из них не захотела ни одна.
Мораль же басни сей хоть не совсем ясна,
Но может быть читатель, в час, досуга
Прочтя ее, постигнет вдруг,
Что для него одна супруга,
Приятней множества супруг.
Князь Э. Гелиотропов.
« Новое Время », 1886 г., № 3608.

8.
ЧИТАТЕЛЬНИЦА И АНЮТИНЫ ГЛАЗКИ.

Она ходила вдоль по саду
Среди пионов и лилей
Уму и сердцу на усладу,
Иль на показ всего скорей.
119


Она в руках держала книжку
И перевертывала лист,
На шее ж грязную манишку
Имела. Мрачный нигилист,
Сидевший тут же на скамейке
И возмущенный всем, что зрел,
Сказал садовнику: « полей-ка
Анютин глаз, чтоб он созрел ».

9.
ТАИНСТВЕННЫЙ ПОСЕТИТЕЛЬ.

Поздно ночью раненый
Он вернулся, и
Семь кусков баранины
Скушал до зари.
На рассвете тяжкую
Рану он обмыл,
Медленно фуражкою
Голову покрыл,
Выйдя осмотрительно,
Он в кибитку влез,
И затем стремительно
Вместе с ней исчез.
XXVI

ПО ПОВОДУ СТИХОВ МАЙКОВА « У ГРОБНИЦЫ
ГРОЗНОГО » И СТИХОВ ФОФАНОВА « У могилы
МАЙКОВА ».
(Ш, 9)
Когда лукавыми словами
Ты злую силу воспевал,
Не мнил ты, Майков, что меж нами
Уже отмститель восставал !

И он пришел к твоей могиле,
И дикий вой раздался вдруг,
И стало тошно' адской силе,
И содрогнулся горний круг.

А там в Архангельском соборе
Прошел какой-то странный гул,
И, несказанным виршам вторя,
Сам Грозный крикнул: « караул ! » ...
120


XXVII

(III, 213)

Неврон 1 финляндский, страждущий невритом,
Привет свой шлет московскому неврону !
Все бытие земное — что ни ври там —
Все в реку брошено (в реку времен) — не в Рону !
Парта pel

И с каждым годом, подбавляя ходу,
Река времен несется все быстрей,
И, чуя издали и море, и свободу,
Я говорю спокойно: панта рэй !
Цо мне грозит Левон неустрашимый, —
Субстанций динамических мешок
Свезти к реке и массою незримой
Вдруг запрудить весь Гераклитов ток.
Левон, Левон ! Оставь свою затею,
И не шути с водою и огнем...
Субстанций нет ! Прогнал их Гегель в шею;
Но и без них мы славно заживем !
XXVIII

(III, 214)

Эти финские малютки
Бесконечно белокуры !
Хоть попробовать для шутки
Им в с е р ь е з устроить куры ?
От меня седых бы зайцев
Родили они наверно.
Мяса я не ем, и был бы
Им папаша я примерный.
Пустяки ! На белом свете
Проживу без белых финнок,
А кому угодно зайцев, —
Их зимою полон рынок !
1 Как этот термин, так и нижеследующее стихотворное обращение
к Л. М. Лопатину находят себе объяснение в вышедшей тогда же книжке
«Вопросов Философии и Психологии» (кн. 34, сент.-окт., 1896), где по­
мещены, между прочим, статья С. Суханова: « Учение о нейронах в при­
ложении к объяснению некоторых психических явлений» и изложение
прений по реферату Лопатина: « Понятие о душе по данным внутреннего
опыта» — о субстанциях (в «В. Ф. и П. », 1896, кн. 2).
Прим. К. Я. Грота.
121


XXIX
гимн*

(IV, 31, ИЗ)

Содома князь и гражданин Гоморры
Идет на Русь с « газетою большой ».
О Боже ! суд свой праведный и скорый
Яви, как встарь, над гнусностью такой.
XXX

НЕИЗМЕННОСТЬ ЗАКОНОВ ПРИРОДЫ
(IV, 42)

Депа пожарного служитель
Горе над прахом вознесен
И, как орел — эфира житель —
Всезрящим оком наделен.
Он одинок на сей вершине,
Он выше всех, он — бог, он — царь,
А там внизу, в зловонной тине,
Как червь, влачится золотарь.
Для сердца нежного ужасен,
Контраст клоаки и депа...
Смирись ! закон природы ясен,
Хоть наша мудрость и слепа.
Заходит солнце, солнце всходит,
Века бегут, а все как встарь,
На вышке гордый витязь ходит
И яму чистит золотарь.

XXXI
ТОРЖЕСТВО СКИПИДАРА

(IV, 58-59 см. и 155)

Душный город стал несносен.
Взявши сак-вояж,
Скрылся я под сенью сосен
В сельский пейзаж.
* Речь идет о князе Мещерском. К нему же относится Ода (см. ниже
стр. 128).
122


У крестьянина Сысоя
Нанял я избу,
Здесь мечтал вкусить покоя
Позабыть борьбу.

Ах ! Потерянного рая
Не вернет судьба.
Ждет меня судьба другая,
Новая борьба.

Поднялись на бой открытый
Целые толпы. —
Льва Толстого фавориты, *
Красные клопы.

Но со мною не напрасно
Неба лучший дар,
Ты, очищенный, прекрасный
Гальский скипидар.
Ты римлянкам для иного
дела мог служить, **
Мне ж союзников Толстого
Помоги сразить.
Я надеялся недаром:
В миг решился бой,
Спасовал пред скипидаром
Весь толстовский строй.

О, любимец всемогущий
Знатных Римских дам !
Я роман Толстого лучший
За тебя отдам.
♦ См. статью «Первая ступень» в Филос. журн. (прим. Вл. Сол.).
** По свидетельству древних писателей, римские щеголихи весьма
любили терпентин за запах фиалок, который он сообщает некоторым
повседневным выделениям организма, не имеющим (сами по себе) этого
запаха. Сей удивительный и преизящный эффект достигается не только
приемом внутрь или натиранием, но и простым вдыханием насьиценного
терпентином воздуха.
К тексту архива Стасюлевича прибавлены 3 строфы (см. IV, 155):
Но покой — увы ! — не долог:
И французским скипидаром
Вижу — новый враг —
Прусаков огреть.
Изо всех щелей и щелок
Все погибли смертью жалкой,
Повалил прусак.
Кончилась борьба,
Терпентином и фиалкой
Ах, и мне воинским жаром
довелось гореть
Пахнет вся изба.

123


От романов сны плохие
Аромат же твой
Прогоняет силы злые
И дарит покой.

XXXII

ЭПИТАФИЯ

(IV, 59)
Владимир Соловьев лежит на месте этом,
сперва был философ, а ныне стал шкелетом.
Иным любезен быв, он многим был и враг,
Но, без ума любив, сам ввергнулся в овраг.

Он душу потерял, не говоря о теле:
Ее диавол взял, его ж собаки съели.
Прохожий, научись из этого примера,
Сколь пагубна любовь, и сколь полезна вера.

XXXIII

(IV, 70)
Нескладных виршей полк за полком *
Нам шлет Владимир Соловьев
И зашибает тихомолком
Он гонорар набором слов.
Вотще ! Не проживешь стихами,
Хоть как свинья будь плодовит.
Торгуй, несчастный, сапогами
И не мечтай, что ты пиит.

Нам все равно, зима иль лето,
Но ты стыдись седых волос,
Не жди от старости расцвета
И петь не смей, коль безголос.
* Это стихотворение взято из письма к М. М. Стасюлевичу (апрель
1895) со следующим объяснением: «Прилагаю и еще стихотворение, но
чтобы Вы видели мое объективное отношение к произведениям моей
музы, вот Вам пародия, сейчас мною сочиненная на то первое (« Лучей
блестящих полк за полком»): ею открывается в истории литературы
небывалый genre «Самопародий»... Теперь, по крайней мере, я не
боюсь никаких пародий и ругательств, — будьте свидетелем, что я первый
себя обругал и пародировал.
124


XXXIV
ЭПИГРАММЫ

(IV *, 104)

1.
Благонамеренный
И грустный анекдот !
Какие мерины
Пасут теперь народ !

2.
Протяженно-сложенное слово
И гнусливо-казенный укор
Заменили тюрьму и оковы,
Дыбу, сруб и кровавый топор.

Но с приятным различьем в манере
Сила та же и тот же успех,
И в сугубой свершается мере
Наказанье за двойственный грех.
XXXV

(IV, 103)

Еще немного, милый друг,
И я средь вас явлюся вдруг.

XXXVI
(IV, 105)

Город глупый, город грязный,
Смесь Каткова и кутьи,
Царство сплетни неотвязной,
Скуки, сна, галиматьи.
Нет причин мне и немножко
Полюбить тебя, когда
Даже милая мне ножка
Здесь мелькнула без следа.
* Первый куплет в П IV пропущен.
125


XXXVII

(ГУ, 123)

Бумажку надо мне, ее мне надо очень,
Хотя мой идеал достаточно упрочен,
Но льзя ль платить долги чистейшим идеалом ?
Он лишь в плохих стихах рифмует с капиталом.
Душой не покривлю, хоть не страшуся ада,
Но деньги мне нужны, мне их ужасно надо !

XXXVIII

(IV, 129)
Жди, аспид, змий и свиния,
Меня у пруда ночью звездной,
Хотя в трудах по горло я,
И d’inacheve 1 зияет бездна.
Но не изменится мой рок,
И I’inacheve не станет делом,
Какую б я из всех дорог
Ни выбрал сердцем охладелым.
Любовный пыл совсем остыл,
Лишь в дружбе я ищу опрры,
А потому, о Михаил,
С тобой увидимся мы скоро.

XXXIX

МИХАИЛУ АЛЬБЕРТОВИЧУ КАВОСУ
(IV, 136-137)

Михал Альбертыч дорогой !
Пишу Вам из казерны,
Согбен от недуга дугой
И полон всякой скверны.
Забыты сладкие труды
И Вакха и Киприды.
Давно уж мне твердят зады
Одни геморроиды.
1 Намек на Кузьму Пруткова.
126


Брега пустынные Невы
Коснеют в скуке дикой,
Виновен в том не я, не Вы,
А разве Петр Великий.

Я Ваших не встречал друзей 1
В сей пустоши огромной,
Исчез и Вейнберг не-еврей2
И Боборыкин скромный.

В печати, кажется, застой
И новостями бедцо.
Брошюру издал Лев Толстой
О том, что пьянство вредно.
Г[уревич] Люба гонорар
У Зиночки стянула,
Волынского задел комар,
И он упал со стула. 3

XL
(IV, 145)

Некогда некто изрек: «сапоги суть выше Шекспира».
Дабы по слову сему превзойти британца, сапожным
Лев Толстой мастерством занялся, и славы достигнул.
Льзя ли дальше идти, россияне, в искании славы ?
Вящшую Репин стяжал, когда « сапоги, как такие,
Выше Шекспира », он рек, « сапоги, уснащенные ваксой,
Выше Толстого ». И вот сосуд с блестящим составом,
Взявши, Толстого сапог юн начал чистить усердно.

1 Это четверостишие в «Письмах » т. I, стр. 136 заменено следующим:
В столице ни души живой
Как бы в степи безводной.
Исчез Делянов молодой
И Ратьков благородный.
2 Намек на письмо Петра Исаевича Вейнберга, напечатанное в ка­
честве возражения на критику Буренина.
з Эти же стихи Соловьев послал и Стасюлевичу и (П I, 136) с обра­
щением « Михаил Матвеич дорогой I
127


ШУТОЧНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ (из 7-го издания)
I

ЗНАМЕНИТОМУ ГРАЖДАНИНУ.
Ода.
О ты, средь невского содома
Хранящий сердце в чистоте !
Твоею мудростью блюдома
Русь шествует к своей мете.

И скоро, скоро заблужденья
Она отраву изблюет
И на руинах просвещенья
Благонамеренно заснет.
И если сон сей величавый
И посетят еще мечты, —
О, не страшись: в сияньи славы
Ей будешь сниться только ты.
II

Люблю я дам сорокалетних,
Люблю я старое вино,
Мне зимний сад дороже летних,
И разноцветное окно
Полуразрушенной светлицы
Мне так же много говорит,
Как сердцу трепетной девицы
Большого бала первый вид.

III
ЯКОБЫ ИЗ ГЕЙНЕ.
Как из пены волн рожденная,
Вся красой просветлена,
Ты — невеста обрученная,
Ты чужому отдана.

Сердце, сердце всескорбящее,
Не ропщи ты на обман !
Все снесешь с любовью вящею,
Чистокровнейший болван !
128


IV

ИЗ ПИСЬМА.
Во-первых объявлю вам, друг прелестный,
Что вот теперь уж более ста лет,
Как людям образованным известно,
Что времени с пространством вовсе нет;
Что это только призрак субъективный,
Иль попросту сказать один обман.
Сего не знать есть реализм наивный,
Приличный ныне лишь для обезьян.
А если так, то значит и разлука,
Как временно-пространственный мираж,
Равна нулю, а с ней тоска и скука,
И прочему всему оценка та-ж...
Сказать по правде: от начала века
Среди толпы бессмысленной земной
Нашлось всего два умных человека —
Философ Кант да прадедушка Ной.
Тот доказал методой априорной,
Что собственно на все нам наплевать,
А этот эмпирически бесспорно:
Напился пьян, и завалился спать.

V

Вчера, идя ко сну, я вдруг взглянул в зерцало, —
Взглянул и оробел:
И в длинной бороде седых волос не мало,
И ус отчасти бел.

Не смерть меня страшит: я, как Кутузов *, смело
Обнять ее готов, —
Почто я трепещу пред каждой нитью белой
Презренных сих власов ?
Иль я славянофил ? Отнюдь ! Но в глас народный
Я верю, как они,
А оный глас — увы ! — душе моей свободной
Сулит плохие дни.
* Под Кутузовым можно разуметь покойного фельдмаршала князя
Смоленского, а равно нынешнего директора трех банков и певца смерти.
(Примечание автора).
129


« Когда в твоей браде — я слушаю тревожно —
« Блеснуло серебро,
Душевный мир сберечь тебе уж невозможно:
« TbJ беса жди в ребро ! »

Умолкнул вещий глас. — Тоскою беспредметной
Как встарь душа полна
Не бес один, не пять в моем ребре несчастном,
А легион чертей ...
Ужель и мне искать в сем кризисе ужасном
Спасительных свиней ?
И вот опять звенит, но не в ушах, а сбоку,
Вот и слова слышны:
« Всего-то отдохнуть тебе мы дали сроку
Одну иль две весны.

« А ты уже возмнил, что с Тульским архиереем *
« Сравнялся простотой.
« В противном убедить мы средства все имеем...
« Любезнейший, постой » !
Что дальше слышал я, что увидал в мечтанье,
Во сне что испытал, —
Рассказывать тебе не стану в назиданье:
Ты сущность угадал.

* Под тульским архиереем сия лукавыя и нечистыя твари разумеют
покойного преосвященнейшего Никандра, который настолько упростил
свое миросозерцание, что у всякой женщины усматривал лишь «обык­
новенное женское лицо». (Примечание автора).
130


*K&y^,^l^^£^^^Q>^Q/^Q>^4^ly^^>^<Q,/^Q^?SQ/^?42>^Q>^z>s£t'/^s,iQ^^^^^<^?43>^?41^^^

ШУТОЧНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

(из Писем I-IV)
ДОПОЛНЕНИЕ К 7-МУ ИЗДАНИЮ

Сайма, 26 дек. 1894 (I, 85)
О Грот сверхвременный, пещера созерцаний !
Увы ! Не упразднил ты времени полетх.
Как встарь, оно — предмет скорбей и ожиданий,
Без устали бежит и нас с собой влечет.
Любя тебя весьма,
Статью я посылаю,
Но нет ли в ней, —
Ей-Богу, я не знаю.

Исправил все, что мог;
Прибавил абзац новый.
Печатай ! С нами Бог !
И шли мне лист готовый.
Под сенью струй опять
Один я поселился,
Опять
Я в озеро влюбился.
П

(1,139)

Не даром в Хонех натворил
Чудес Ваш омоним небесный:
Хоть не архангел Михаил,
Вы также Михаил чудесный.

1 Это не означает порицания. Статью твою о времени и третью, как
вторую, в общем одобряю. Частные возражения сообщу при свидании
(Прим. В. С.). Первый куплет этих стихов напечатан в 7-ом изд.
(Прим..ред.)..

131


Низвергнул он уже давно
Дракона гордого и злого, —
И Вам, я верю, суждено
Низвергнуть Ратькова-Рожнова.

Ш

(1,140)
Вотще ! С Дуная, Темзы, Тибра,
Летят посланья по пятам —
Мужчин, лишенных экилибра,
И с жиру бесящихся дам.

IV

Не болен я и не печален,
Хоть вреден мне климат Москвы,
Он черезчур континентален,
Здесь нет Галерной и Невы.
Ну, насолил же мне Чичерин,
Самодовольный дворянин, —
Все переврал, как сивый мерин,
Скопец тамбовских палестин.
Вчера прикончил я злодея.
Украл он месяц трудовой.
За это бьют ! И не жалея —
Трах ! трах ! — ив яму головой.

V

Koln 1895 (I, 253)
Durch den Sturm, im leichten Nachen,
Protegiert von dem Planet,
Zu entflieh’n dem alten Drachen
Rudert er so fein und nett. *
* К рисунку, изображающему автора плывущего в челноке через реку.

132


VI
1895 (1,254)

В лесу болото,
А также мох.
Родился кто-то,
Потом издох.

vn
(П, 178)

Не верил я в жестокий тиф, —
Не верил и был прав:
Жестокий тиф был только миф,
Друг Файвель жив и здрав.
Ах ! и с талмудом был я прав,
Но спорить не дерзал.
Поторопился тут мой « рав »,
А я в просак попал.

VHI
(П, 201)
Гул растет как в спящем море
Перед бурей роковой —
Вскоре, вскоре, в бранном споре
Закипит весь мир земной ...

IX
РЕЗИГНАЦИЯ МУДРОГО.

(П, 248)
Не говори: зачем цветы увяли ?
Зачем так в небе серо и темно ?
Зачем глядит исполненный печали
Поблекший сад к нам в тусклое окно ?
Не говори: зачем в долине грязно ?
Зачем так скользко под крутой горой ?
Зачем гудит и воет неотвязно
Осенний ветер позднею порой ?

Не говори: зачем под лад природы
Твоя подруга злится и ворчит ?
Слова бесплодны: мудрый в час невзгоды
Пьет с ромом чай и с важностью молчит.
133


X
(П, 350)

Вы — стадо баранов ! Печально. ..
Но вот что гораздо больней:
На стадо баранов — нахально
Набросилось стадо свиней ! ..1

XI

(Ш, 64)
Природа с красоты своей
Покрова снять не позволяет,
Я ты машинами не вынудишь у ней,
Чего твой дух не угадает.

ХП

(Ш, 95)
« За днями дни обычной чередой
Идут — а я письма не получаю,
Другим же пишешь ты ... Что сделалось с тобой ?
Я этого совсем, мой друг, не понимаю ! »

ХШ

ИЗ ЭНЕИДЫ

(Ш, 138)

Дом Энеев пока Капитолия камень недвижный
Обитает и власть за Римским Отцем пребывает.

1 Когда в 1895 г. министром юстиции Муравьевым в коммиссии по
судебному преобразованию был поднят вопрос о самом существовании
суда присяжных и для статей против этой формы суда были гостеприимно
открыты страницы « Журнала Министерства Юстиции », а некоторые про­
тивники суда суда присяжных стали называть последних «стадом ба­
ранов », Соловьев, однажды за обедом у М. М. Стасюлевича, написал
на клочке бумаги и дал мне настоящее четверостишие.
Прим. А. Ф. Кони.
134


XIV

(rv, 28)

Ведь, был же ты, о Тертий, в Палестине
И море Мертвое ты зрел, о епитроп,
Но над судьбами древней мерзостыни *
Не размышлял твой хитрый лоб.
И поддержать содомскую идею
Стремишься ты на берегах Невы ...
Беги, безумец, прочь ! Беги, беги скорее,
Не обращай преступной головы.
Огнем и жупелом внезапно опаленный,
Уже к теням в шеол содомский князь летит,
Тебя ж, о епитроп, боюсь, что не в соленый,
А в пресный столб суд Божий превратит.

XV

МОЛОДОЙ ТУРКА

(IV, 43)

В день десятый могаремма
У папа в саду
Встретил я цветок гарема
И с тех пор все жду,

Жду в саду нетерпеливо
Я мою газель...
Но папа блюдет ревниво
Всех своих мамзель,
Знать недаром евнух старый
Шилом ковырял
И к мешку тяжелых пару
Камней привязал.

Надо мне остерегаться ...
Лучше я уйду !
Этак можно и остаться
В папином пруду !
Да, папа весьма упорный
Старый ретроград
И блюдет евнух проворный
Палин вертоград.
* Рифма простительная только в импровизации, но слово не дурное.
Прим. В. С.
135


XVI

ПРИВЕТ МИНИСТРАМ
(IV, 49)
Горемыкин веселеющий,
И Делянов молодеющий,
Победоносцев хорошеющий,
Муравьев жених —
Собирались снова вместе и
Порешили..................................
Что вся сила — в них.
Врете,........................................
Вот ужо за речи эти
Быть, ...., вам в ответе,
Будет вам допрос !
И синклиту безволосому
да и Ю ... чу безносому
Уж натянут нос !
Ждет засуха семилетняя ...
Что и зимняя, и летняя ...
Хоть солому жрать, да нет ее !
Тут-то вам и мат.
С голодухи люди кроткие
Разевают свои глотки, и
Чорт им сам не брат.
Тут сюда-туда вы кинетесь,
Либералами прикинетесь,
Вверх ногами опрокинетесь,
Подожмете хвост.
Но дела все ваши взвешены,
Да и сами вы.................................... —
Вот конец и прост !

xvn

(IV, 65-66)
Примите, милый мой патрон,
Чухонской музы порожденье !
Грешить так быстро — не закон;
Всему виной — уединенье.
Иных покамест нет грехов.
Ничто страстей не возбуждает,
Лишь тихий рой невинных снов
Прозрачный сумрак навевает.
136


Живу, с работой незнаком,
Без утомленья и усилья,
Питаясь только молоком,
Как Педро Гомец, « лев Кастильи ». *

ХУШ
ПРИЗНАНИЕ

(ГУ, 67)

Я был ревнитель правоверия,
И съела бы меня свинья,
Но на границе лицемерия
Поворотил огл|обли я.
Душевный опыт и история,
Коль не раскроешь ты очей,
Тебя научат, что история
Не так важна, как жизнь людей.

Что правоверие с безверием
Вспоило то же молоко,
И что с холодным лицемерием
Вещать анафемы легко.
Стал либерал такого сорта я,
Таким широким стал мой взгляд,
Что снять ответственность и с чорта я,
Ей Богу, был бы очень рад.
Он скверен, с гнусной образиною,
Неисправим я знаю сам.
Что ж делать с эдакой скотиною ?
Пускай идет ко всем чертям !
XIX

ПОЭТ и ГРАЧИ
(Краткая^ но грустная история) (ГУ, 67-68)

По сжатому полю гуляют грачи
Чего-нибудь ищут себе на харчи.
Гуляю и я, но не ради харчей
и гордо взираю на скромных грачей...
* См. «Осаду Памбы» Кузьмы Пруткова (прим. Влад. Сол,.).
Стихотворение это обращено к Н. Я. Гроту. См. выше стр... Печатаем
его здесь из-за вариантов.
137


ЗИМА

Морозная вьюга, в полях нет грачей,
Сижу и пишу я в коморке своей.
ВЕСНА

Ласкается небо к цветущей земле,
Грачи прилетели, а я — на столе.
XX

МИША ПОТРОШИТЕЛЬ

(IV, 72)
Был Миша * мальчик очень злой,
Кому был от него покой ?
Кусал он старцев и девиц,
И светских, и духовных лиц.
Евреев резал как телят,
Пил кровь из Немцев и Бурят:
Зубами вцепится — и вот
Уже распорот весь живот !

Терзал он Шведов, и Армян,
И вольнодумных Россиян,
Поляков стер с лица земли,
Все мусульмане в гроб легли.
Погиб штундист и старовер,
Погибли люди всяких вер, —
Перекусил он пополам
Семьсот ксендзов и триста лам.
С кладбищ он трупы вырывал,
Кресты церковные ломал,
Жевал людские черева
И жег шкелеты как дрова.

Ах дети ! И сказать нет сил !
Он также Перю ** укусил !
Все это Мише ни по чем,
Гуляет с радостным лицом.
* Михаил Петрович Соловьев, начальник Главн. Управления до делам
печати.
** Кн. Эспер Эсп. Ухтомский, редактор СПБ «Ведомостей».
138


Забыл про Бога, сорванец,
Но горький ждал его конец:
Победоносцева-отца
Безумец принял за скопца,
Одним прыжком его свалил
И горло вмиг перекусил. —
Подумать страшно, ай, ай, ай !
Будь, Миша, зол, но меру знай.

XXI
МИХАИЛУ МАТВЕЕВИЧУ СТАСЮЛЕВИЧУ

(IV, 74)

Другим считать года опасно,
Но Вас число их веселит:
Труд плодотворный, подвиг ясный
Не истощает, а бодрит.

Серьезность с шуткою беспечной,
В спокойствии — кипенье сил . . .
Я б Вам завидовал, конечно,
Когда бы меньше Вас любил.
XXII

НЕЧТО В РОДЕ ФОТОГРАФИИ
(IV, 77)

Вот бледный очерк пухлой рожи:
Портрет без лести, но похожий.

ХХП1
(IV, 78)
Черный цвет, мрачный цвет, *
Ты мне мил завсегда.

Гляжу как безумный на черную шаль,
И мрачную душу терзает печаль.
* Эти стихи приводятся в письме М. М. Стасюлевичу: 1-я и 2-я строфа
в доказательство того, что «черное не враждебно поэзии», а «если это
все устарело, то вот вам слова только что кем-то сочиненного знаменитого
романса» — 3-я строфа.
139


Петербургские белые ночи
Через мрак утомительных дней
Мне напомнили черные очи
И таинственный сумрак аллей.
XXIV

(IV, 80)

Я распух, пропитан йодом,
Нос, глаза — в огне,
И являться к вам уродом
Не охота мне.

Трех покойников публично
Должен я почтить,
И, пожалуй, неприлично
Мне четвертым быть.
XXV

(IV, 103)

Еще немного, милый друг,
И я средь вас явлюся вдруг.
XXVI

(IV, 108)
От Маррубийского жрец народа явился украшен
Сверху шлема венком и веткой счастливой оливы,
Роду змеиному он и тяжко дышащим гидрам
Послан Архипом царем, Умброн меж всеми храбрейший,

Сон наводить умел рукою и заклинаньем
Ярость их укрощал и искусством лечил уязвленья,
Но исцелить он не мог от удара пики Дарданской,

Ране его не помог напев снотворный и травы,
Что в Марсийских горах собирал он: Тебя то оплачет
Лес Ангвитийский, тебя кристальная влага Фуцина,
Озера волны тебя.
xxvn

(IV, 133)
Ich bin nun zwei-und-vierzig Jahre alt
Und du bist neunzehnjahrig kaum. —
О Зоя ! Wenn ich dich erblicke,
Erwacht in mir der alte Traum.
140


XXVIII

А. А. ЛУГОВОМУ
(TV, 144)

1.
Придет к нам, верно, из Лесбоса
Решенье женского вопроса.
2.

Дал вечность Лесбии своей
Катулл, хоть к ней отнесся строго...
Катуллов нет у нас, ей-ей,
Но Лесбий, батюшки, как много !

XXIX
(IV, 149)

Отказаться от вина —
В этом страшная вина;
Смелее пейте, христиане,
Не верьте старой обезьяне.

XXX
АКРОСТИХИ
МАТРЕНА
(IV, 152)

I
Мадонной была для меня ты когда-то:
Алмазною радугой лик твой горел,
Таинственно все в тебе было и свято,
Рыдал я у ног твоих тысячекрат и,
Едва удавиться с тоски не успел,
Но скрылся куда-то твой образ крылатый,
А вместо него я Матрену узрел.
141


п
Майская роза давно уж отпета,
Август... и август исчез.
Точно как лысина старого Фета
Роща твоя так печально раздета,
Елью одною красуется лес...
Новой природе сочувственно вторя,
Ах, ты Матреною сделалась с горя.

XXXI
(IV, 153)

Когда моя мечта на грани прежних дней,
Тебя найдет за дымкою туманной,
Я плачу сладостно, как первый иудей
На рубеже земли обетованной.

ХХХП
(IV, 157)
Нет ! Так я не любил: мучительной и жгучей
Была она, любовь моей весны,
Но душу не звала в мир трепетных созвучий,
В прозрачные, серебряные сны. *

Был труден долгий путь. Хоть восхищала взоры
Порой природы дивной благодать,
Но неприступные кругом сдвигались горы,
И грудь усталая едва могла дышать.

И вдруг посыпались зарей вечерней розы,
Душа почуяла два легкие крыла,
И в новую страну неистощимой грезы
Любовь-волшебница меня перенесла.
Поляна чистая луною серебрится,
Деревья стройные недвижимо стоят,
И эльфов нежный рой невидимо кружится,
И феи бледные задумчиво скользят.
* Ненапечатанный в 7-ом изд. стих, первый куплет стихов: Был

труден долгий путь.
142


Слов нездешних шопот странный,
Аромат японских роз —
Фантастичный и туманный
Отголосок вещих грез.

ХХХ1П
НА ПАМЯТЬ ПАДЕНИЯ ИЗ ИЗВОЗЧИКА
Первые три четырехстишия см. ПО СЛУЧАЮ ПАДЕНИЯ ИЗ САНЕИ
ВДВОЕМ стр. 93.

(IV, 158, 159)

2.
Три дня тебя не видел, ангел милый,
Три вечности томленья впереди,
Вселенная мне кажется могилой,
И гаснет жизнь в измученной груди.
А я, безумец, пел, что горе пережито,
Что поздняя любовь несет одни цветы...
Поникло разом все в душе моей убитой,
И крылья вырваны у радужной мечты.

О милая ! Все гордое сознанье,
Все гордые слова твой друг отдать готов
За мимолетный миг хоть одного свиданья,
За звук один возлюбленных шагов.
3.

Я был велик. Толпа земная
Кипела где-то там в пыли,
Один я наверху стоял,
Был с Ботом неба и земли.
И где же горные вершины ?
Где лучезарный свет и гром ?
Лежу я здесь на дне долины
В томленьи скорбном и немом.

О как любовь все изменила.
Я жду во прахе недвижим,
Чтоб чья-то ножка раздавила
Меня с величием моим.
143


4.
Я смерти не боюсь. Теперь мне жить не надо,
Не нужен я теперь царице дум моих.
Ей смертная любовь не принесет отрады,
И слов ей не дает мой неуклюжий стих.
Зато мой вечный дух свободный и могучий
К ее груди невидимо прильнет,
Навеет в сердце ей рой сладостных созвучий
И светлой грезою всю душу обовьет.
И ни на миг ее он не оставит,
Любовью вечною ее он озарит,
Стихию темную святым огнем расплавит
И от земных ок|ов без боли разрешит.
XXXIV

Кн. Д. Н. ЦЕРТЕЛЕВУ
(IV, 163-164)
Увы, мой друг ! Крепчайшими цепями
Прикован я к московским берегам.
Жду худшего: сидеть мне в темной яме
И там вздыхать по милым Липягам.
Но если бы и я был на свободе, —
Могу ли голым ехать в дальний край ?
Сие противно северной природе,
Да и жандарм в земной не верит рай.
А потому, покорствуя судьбине,
Здесь остаюсь покуда недвижим,
Но октября, надеюсь, в половине
Воспользуюсь призывом я твоим.
XXXV

(IV, 178)
Уносит все река времен,
Исчезнут все вельможи;
Победоносцев дон-Жуан,
Аскет Филиппов — тоже
144


И моногамный Муравьев,
И молчаливый Витте,
И сообщительный Хилков,
Кого не назовите.

Один несокрушим вовек
Ни смертью, ни фортуной,
Один великий человек:
Делянов — вечно юный.
XXXVI

(IV, 179-180)

Израеля ведя стезею чудной,
Господь два дела сотворил:
Отверз уста ослице бессловесной
И говорить пророку запретил.

Далекое грядущее таилось
В сих чудесах первоначальных дней,
И ныне казнь Моава совершилась,
Увы ! над бедной родиной моей.
Гонима, Русь, ты беспощадным роком,
Как некогда неверный Билеам:
Заграждены уста твоим пророкам,
И слово вольное дано твоим ослам.
Каюсь, древная «ослица,
Я тебя обидел дерзко,
Ведь, меж нашими ослами
Говорит и князь Мещерский.

Говорит такие речи,
Что, услышав их, от срама
Покраснела бы в Шеоле
Тень ослицы Билеама.
XXXVII
Л. М. ЛОПАТИНУ
(IV, 181)

Левон, о Левон. Погляди на поток !
Неужели дружба — поблекший цветок,
Что волны уносят, играя ?
145


Неужели сердце горит лишь на срок ?
Неужели прав, торжествуя, порок,
А доблесть права — умирая ?

XXXVTH
СЕРЕНАДА
(IV, 181-182)

На постели одинокой
Я лежу больной и хилый,
Ты явись, мой светлоокий,
Ты явись, Левон мой милый,
В близлежащем переулке,
Подкупивши санитара,
Приезжай: есть чай и булки
И медок, хотя не старый,

Но огнем старинной дружбы
Хмель я новый подогрею.
Без тебя, Левон, кому бы
Мне послать сию рацею:
Братец Миша вышел замуж,
Далеко моя подруга,
Я рукой махнул на дам уж,
Но тебя зову как друга.

Электричеством и газом
Вся Москва озарена,
Поднимайся, Лева, разом
С пообеденного сна.

Папирос набив умеренней
И лицо свое умыв,
Подъезжай на сивом мерине
Ты на дружеский призыв.

Клянуся сердцем и мечем,
Мы славно время проведем.

146


XXXIX

ИЗ ПАСХАЛЬНОГО ПИСЬМА (см. т. X, стр 35)
Все, что колеблется в явлении текучем,
Вы закрепляйте помыслом могучим.

XL

ИЗ ВОСКРЕСНОГО ПИСЬМА (см. т. X, стр 57)
Все великое земное
Разлетается как дым.
Ныне жребий вьшал Трое,
Завтра вьпгадет другим.

ИЗ ПИСЕМ К КН. Е. ВОЛКОНСКОЙ

XLI
ЭПИТАФИЯ (см. т. XI, стр. 439)

XLII

МЕЧТЫ И МЫСЛИ ПРАВОСЛАВНОГО (см. т. XI, стр. 449)

ХЫП

В СТИЛЕ КУЗЬМЫ ПРУТКОВА (IV, 47; I, 232)

Есть бестолковица !
Сон уж не тот !
Что-то готовится !
Кто-то идет !
XLIV

В СНЕ ЗЕМНОМ МЫ ТЕНИ, ТЕНИ.. . (см. стр. 5)

XLV
ТРЕПЕТАЛИ И ТАЯЛИ ЗВУКИ (см. стр. 6)
147


ПРИМЕЧАНИЯ
Печатаем в несколько сокращенном виде примечания отца Сергия
Соловьева к 7-му изданию стихотворении В. С. Соловьева. О. Сергии
установил точную дату большинства из этих стихотворений и расположил
их в нижеследующем хронологическом порядке. Цифры в скобках соот­
ветствуют порядку, в котором В. С. расположил свои стихотворения в
3-м издании. После названия стихотворения следуют другие скобки, в
которых обозначено, где и когда данное стихотворение было написано
и издано впервые.

Сокращения
АВ
АМ
Вар.
BE
КН
М
М.С.
о. С.
Пб

п
РВ
Рс
СВ
ст.
стих (отв)
стф

Автограф
Альбом
Вариант (ы)
Вестник Европы
Книжки Недели
Москва
Михаил Соловьев, брат В. С.
отец Сергий, племянник В. С.
Петербург
Письма (изд. Радлова I-IV)
Русский Вестник
Русь
Северный Вестник
стих(и)
стихотворение
строфа

1. (38) Хоть мы навек незримыми цепями (Лондон 1875 — 1 изд.
стихотворений, 1891) ср. поэму «Три свидания» и П 11, стр. 1-67.
2. (10) Вся в лазури сегодня явилась (Каир 1865 — 1 изд.) ср. «Три
свидания » и П П, № 18.
3. (11) У царицы моей есть высокий дворец (Каир 1876 — 1 изд.) ср. П
II, № 22. Стихотв. явилось плодом изучения мистической литературы о
Софии — Премудрости Божией, которым Вл. С. занимался в Британском
музее, в 1875 г. (ср. «Три свидания»). Первые стихи:
У царицы моей есть высокий дворец,
О семи он столбах золотых
являются подражанием первым стихам 9-й главы « Притчей Соломона »:
«Премудрость созда себе дом, и утверди столпов седмь». К тому же
времени относится составленная В. С-м Молитва об откровении великой
тайны. Текст этой молитвы находится в альбоме в желтом переплете,
куда В. С. записывал стихотворения, начиная с 1874 г. Обозначим его:
альбом Ns 1. Вот текст этой молитвы:
Молитва об откровении великой тайны.
Во имя Отца и Сына и Св. Духа.
Ап—Soph, Jah, Soph-Jah.
«Неизреченным, страшным и всемогущим именем заклинаю богов,
демонов, людей и всех живущих. Соберите воедино лучи силы вашей,
преградите источник вашего хотения и будьте причастниками молитвы
148


моей: Да возможем уловить чистую голубицу Сиона, да обретем бесценную
жемчужину Офира и да соединятся розы с лилиями в долине Саронской.
Пресвятая Божественная София, существенный образ красоты и
сладость сверхсущего Бога, светлое тело вечности, душа миров и единая
царица душ, глубиною неизреченною и благодатию первого сына твоего
и возлюбленного Иисуса Христа молю тебя: снизойди в темницу душев­
ную, наполни мрак наш своим сиянием, огнем любви своей расплавь
оковы духа нашего, даруй нам свет и волю, образом видимым и сущест­
венным явись нам, сама воплотись в нас и в мире, восстановляя полноту
веков, да покроется глубина пределом и да будет Бог все во всем».
4. (13) Песня Офитов (Ницца, весна 1876 — 1 изд.) АВ АМ № 1.
Варианты: ст. 3: Сердца пленительной грезой
4: Мудрость небесную мы воплощаем / Светлую Плерому
мы обретаем.
13 и 14: Время забыть нам все старые (прошлые) грозы, При­
стань безбурную мы обретаем.
5. (43) Vis eius integra si versa fuerit in terram (Париж 16 мая 1876 —
PC1883 № 7 стр. 13) см. П II, № 26 и 27. АВ № 1.
АВ сохранился еще на отдельном листе в следующем виде:
Тот настоящий любимец богов, кто в ранние годы
Горе и беды терпел, кого только в грезах ласкала
Нежной рукой златокудрая матерь Эрота. Дарами
Муз и Харит обделенный, пусть вечного Кроноса силу
В сердце горячем таит он и думой угрюмой питает
Рано иль поздно сокрытое пламя пробьется наружу
Вспыхнет пожаром и мир весь невиданным светом осветит
Все что в душе хоронилось, что образа тщетно искало
Гордого духа порывы, вся нежность любви беспредельной
Все то в одну необъятную силу сольется; волшебным
Мощным потоком сердца и умы охвативши
Цепь золотую сомкнет и небо с землей повенчает.
Вл. Соловьевь. 16/28 мая 76.
Далее следуют варианты:
ст. 1 и 2: Тот настоящий любимец богов, кто горе и нужду
В ранние годы терпел, кого не ласкала
ст. 3 и 4: ...приветом
Муз и Харит обделенный пусть Кроноса мощную силу
ст. 9: Гордого духа порывы и нежность любви беспредметной
ст. 10 и 11: Все то сольется в одну беспредельную силу; волшебным
чудным потоком людские сердца и мышленья охватит.
Вар. в Рс ст. 5 В сердце горячем таит он;
ст. 7:
...землю широким обнимает покровом,
ст. 11:
... все думы людские охватит.
6. (44) Отрывок 7. (14) В былые годы... (В имении Поливановых
« Дубровицы » Подольского уезда 1878 — 1 изд.) относятся к Е. М. Поли­
вановой.
8. (6) Уходишь ты (В «Лесном», под Петербургом 1880 — BE, 1891,
№ 2 стр. 815) см. П II Ns 30. Вар. ст. 15: Пошлет тебе ответ.
9. (39) Посвящение к неизданной комедии (Пб 1880 — 1 изд.). Подр.
комедия «Белая лилия или Сон в ночь на Покрова», произведение в
стиле Козьмы Пруткова.
149


10. (7) О, как в тебе лазури чистой много (М 1881 — Рс 1882 № 42,
стр. 15 с вар.).
Вар. в Рс: ст. 1: Лазури светлой много
12: Прольется вся в опустошенный дол
13: И светлою волной;
14: И утолится пыл враждебного огня;
16: И ярко расцветет воскресшая земля.
В Рс и в 1 изд. между 2-й и 3-й стф. находилась опущенная в после­
дующих изд. стф. (2-я стф кончалась не точкой, а запятой: « сплелись»):
В неведомой чреде друг другу уступая,
Иль споря меж собой без мысли и следа,
И вся твоя душа — их двойственность слепая,
Немой, бесплодный мир, ненужная вражда.
11. (1) В стране морозных вьюг (М 1882 — Рс 1882, № 42, стр. 16 с вар.).
Это стих. Вл. С. во всех изд. помещал на первом месте, как характери­
зующее его поэзию.
Вар. в Рс: ст. 1: Под властью злобных вьюг;
5: И не пленят тебя воинственные клики;
13: Се гул и грохот под землей далеко;
19: И огнь великий в блеске и сверканье;
23: И в тихом трепете п в кротком дуновенье...
12. (8) Три подвига (М 1882 — Рс 1883 № 2, стр. 32).
АВ с вар. на отдельном листе.
ст.
2: Предстанет в блеске красоты,
3: Когда нетленной жизни пламень
4: В нем отразит (зачеркнуто: воплотит) твои мечты,
15: И пораженный в бездну канул
17: Но смотри ! венец твой вянет
19: скоро тризной смерти станет
29-32: Но в подземные чертоги
К сонму плачущих теней
Путь тебе открыли боги,
Ключ тебе дает Орфей !
Вар в Рс ст. 23: Смерть пришла — и Евридики
13. (9) Под чуждой властью знойной вьюги (Пб 1882 — «Русский
Вестник» 1885 № 2, стр. 834) АВ сохранился в письме М. С.
14. (3) Бескрылый дух, землею полоненный (В Рождествине, имении
графа Ф. Л. Соллогуба, под Серпуховым — Рс 1883, № 13, стр. 17).
Вар. в Рс: ст. 5: Неясньш отблеск прежнего блистанья
6: Неверный отзвук ...
7: И все забытое в немеркнущем сиянье
8: Стоит опять пред четкою душой
15. (5) Восторг души рассчетливым обманом (Пб январь 1885 — « Русский
Вестник» 1885, Na 2 стр. 834 с вар.). Это стих, приложено к письму Фету
(П 1П, 111). В. С. Пишет Фету: «...на днях, пересматривая книжку
Некрасова, я отступил от правила de mortuis aut bene aut nihil и намельхиседечил следующее: Поэту — отступнику (по прочтении «Последних
песен» Некрасова).
Слово «намельхиседечил» объясняется тем, что Фет говорил: «Я не
люблю мистических стихотворений, начинающихся с чего-нибудь вроде:
« Мельхиседек сказал » ... очевидно Фет имел в виду стих Батюшкова:

150


«Ты знаешь, что изрек, прощаясь с жизнию, седой Мельхиседек».
Вторая черновая редакция стихотворения — с вар. — находится в пись­
ме М. С.
Вар. в письмах к Фету и к М. С.
ст. 3: Святыно мирную — шумящим балаганом (вар.: кршсливым)
6: Он вспомнить захотел былую красоту.
7: Язык кощунственный, к земной пыли прикован.
Последняя стф к Фету:
Тоскующей любви пленительные звуки
Животной злобы крик позорно заглушал.
Не поднималися коснеющие руки,
И бледный призрак тихо ускользал.
В письме к М. С. ив РВ:
Тоскующей любви пленительные звуки
Безверья злобный крик позорно заглушал.
Не поднималися коснеющие руки,
И бледный призрак тихо отлетал.
16. (2) L’onda dal mar* divisa (В Пустыньке, имении графа А. Толстого,
близ ст. Саблино, Николаевской ж. д., 1884 — 1 изд.). По смерти графини
С. А. Толстой Пустьшька перешла к ее племяннице С. П. Хитрово. Пу­
стынька была воспета Фетом в стих, к графу А. К. Толстому:
В твоей Пустыньке подгородной
У хлебосольства за столом,
Поклонник музы благородный,
Камен мы русских помянем...
Итальянское название стих, объясняется тем, что летом 1883 г. В. С. за­
нимался изучением итальянской поэзии (П II, 38).
17. (4) А. А. Фету, 19 окт. 1884 г. (Во Владимире-на-Клязьме, имении
брата М. С. Соловьева, 1884 — РВ 1884, Ns 11, стр. 309). АВ сохранился
на отдельном листе.
18. (32) В тумане утреннем (М 1884 — РВ 1884 № 11, стр. 308).
Вар. в РВ ст. 7: Как прежде я иду все к тем же берегам
9: Что труден горний путь, что цель еще далеко,
10: Что обманули сны, и я не верю снам.
19. (41) В землю обетованную (Пустынька январь 1886 — BE 1886, № 3,
стр. 114). Это первое по времени из цикла библейских стих. В. С. Тщатель­
ное изучение Библии на евр. языке в период писания « Истории теокра­
тии » объясняет поразительное совершенство, с каким схвачен в этих
стих, дух Библии. В письме М. С. Соловьеву В. С. дает картину своей
зимней жизни в Пустыньке. (См. П TV, No 12).
20. (34) Какой тяжелый сон (Гапсаль, июнь 1886 — BE 1886, № 8, стр. 613
с вар.) АВ — в письмах к М. С. и к матери (П II, № 44), в котором
говорится, что письмо написано ночью в вагоне, хотя в первом изд.
стихотв. место написания указано « Гапсаль ». Возможно, что в Гапсале
первоначально явилась идея стихотв. В нем, как и во многих других,
В. С. перемешивает пятистопные ямбы с шестистопными, в которых было
задумано это стих. В черновой рукописи пять стоп имеют только стихи
2-й и 10-й. Очевидно, пятистопность этих стихов оказалась необходимой
для музыкальной конструкции стихотв. Это побудило поэта сократить
все четные стихи. Но эту схему он до конца не выдержал. 12-й стих
остался шестистопным.

151


Мелькающих и реющих кругом.
Напрасно я ищу той легкокрылой тени,
Что тронула меня невидимым крылом,
Но лишь отдамся я напору злых сомнений,
Но лишь в бессилии склоняю я колени,
6: Смертельною тоской и ужасом объят,
8: Беззвучные (невнятные, неясные — зачеркнуто) слова
мне в душу говорят.
Невнятные слова по-прежнему звучат.
12: Верь несказанному, люби и не забудь.
21. (33) Земля — владычица (Пустьшька, май 1886 — BE 1886 Ns 7,
стр. 372.
22. (31) Пора весенних гроз еще не миновала (В вагоне из Загреба в
Москву 1886 — BE 1886, № 8, стр. 613). «В вагоне я сочинил нижесле­
дующее стихотворение, в котором из 12 стихов только один (или два)
хороший » П IV, Ns 21.
23. (36) В Альпах (В Штирийских Альпах, август 1886 — BE 1886, Ns 10,
стр. 549 без заглавия «В Альпах»). АВ — в письме к М. С. Это стих.
Фет считал лучшим из всех стихотворений В. С.
24. (37) Осеннею дорогой (В Рождествине под Серпуховым, осенью 1886
— BE 1886, Ns 11, стр. 269).
25. Друг мой ’ прежде, как и ныне (М 3 апреля 1887 — BE Ns 11, стр. 151)
АВ — в толстой тетради, которую о. С. обозначил Ns 2.
Вар. ст. 4: С плачем женщины плясали.
8: Темных сил тупая злоба.
9 - 12: Друг мой, ныне как и прежде
Мы живем и умираем
И сказав: прости ! надежде
Через три дня воскресаем.
26. (35) Бедный друг ! истомил тебя путь (В имении Фета «Воробьевка»
17 сент. 1887 — BE 1887 Ns 11, стр. 152 с вар.). В Воробьевке В. С. провел
все лето, работая с Фетом над переводом Энеиды Вергилия. АВ — в
письме к М.С., где В.С. пишет: « Вот... плод бессонной ночи ». 3-я строфа
сделалась классической, как резюме всего миросозерцания В. Она не
имеет вариантов. Вар. 1-й и 2-й строфы:
ст. 2: И усталые ноги болят.
4: Догорая темнеет закат.
стф. 2: Бедный друг ! не спрошу у тебя
Где была и откуда идешь.
Только к сердцу прижму я любя,
В этом сердце покой ты найдешь.
(Ты покой в моем сердце найдешь).
27. (21) Зной без сияния (1890 — СВ 1892, Ns 10, стр. 236).
28. (40) Не по воле судьбы (М 1890 — I изд.).
29. (42) Ex Oriente lux (Пб 1890 — BE 1890, Ns 4, стр. 623).
30. (17) Там, под липой, у решетки (без указания даты — 1 изд.). Это
стих. — как бы вольное подражание Гейне.
31. (45) Пусть тучи темные грозящею толпою (Петергоф 7 авг. 1891 —
BE 1891 Ns 9, 340 с вар). АВ — в альбоме в темно-синем переплете с
замком, который о. С. обозначил Ns 3, и в письме к М. С. от 9 авг. 1891.
Вар. ст. 3: Я вижу лунный блеск: он их свинцовой мглою...

Вар. ст. 2:
3:
4:
5:

152


5: Пусть тьма житейских зол нас снова разлучила
Стихотворение по форме напоминает Фета: «Отсталых туч над
нами пролетает последняя толпа».
32. Неопалимая купина (М 4 сент. 1891 — BE 1891 Ns 11, стр. 351 с вар.).
АВ — в AM Ns 3 и в письме МС от 3 окт. 1891: « Вот тебе стихотворение,
которое никому кроме меня не нравится.
Вар. ст. 5: Бежал быстрей пугливой лани
22: Насмешки злобных палачей
23: И шопот сдавленных проклятий
35: А купиной неопалимой
33. (47) Кумир Небукаднецара (1891 — 1 изд.). АВ — в АМ № з. Заглавие
было сначала: «Навуходоносор», потом « Небукаднецар ». Вар.: В пись­
мах (IV, 55-57) это стхотв. озаглавлено КУМИР НЕБУКАДНЕЦАРА
(посвящается К.П.П.) — ив нем 15 четверостиший. Приводим не вошед­
шие в издание стихотворений четверостишия — 1-2-15:
Он кликнул клич :«Мои народы !
В равнину Дуры вас зову я,
Вы все рабы, я — господин,
Бросайте всяк богов своих
И пусть отсель из рода в роды
И поклоняйтесь, торжествуя,
Над вами будет бог один.
Сему созданью рук моих ».
Где жил вчера владыка мира,
Я ныне видел пастухов:
Они творца того кумира
пасли среди его скотов.
34. (28) Скромное пророчество (М декабрь 1891 — 2 изд. стихотв. М 1895
у М. М. Ледерле).
35. (15) Пусть осень ранняя смеется надо мной (М 15 янв. 1892 — СВ
1892 № 9, стр. 142). АВ — на отдельном листке.
Вар. ст. 4: В ней разом подняла заснувшие мечты.
Точки, с которых начинается печатный текст, показывают, что
стихотв. печатается не с начала.
Первая ст. в АВ: О греза милая счастливого японца !
Уж я любовь отпел, и вдруг нежданно ты
Пришла и растворив души моей оконца,
В ней вызвала опять заснувшие мечты.
Первая строфа была выброшена, вероятно, вследствие автобиогра­
фичности. « Я не решился восстановить ее в тексте — пишет о. С. — а
ограничился цитированием в примечании, потому что она несомненно
портит это прелестное стихотворение и, непонятным без знания биографии
поэта, словом «японца», и искусственной рифмой — оконца. Вот вар.
последнего ст., стоящие в связи с 1-м ст., выброшенным при печати:
Японской (забавной) сказкой считаю я теперь.
36. (48) Память (М 29 февр. 1892 — СВ 1892 № 10, стр. 236). АВ с вар.
в АМ № 3 и в письме С. П. Хитрово. Слова «на пожарище тлеющем »
объясняются тем, что в Пустыньке, описанной в стф 4-й, в то время
сгорел старый дом. Упоминаемый в 4-й стф « святой камень » — камень
на берегу Тосно, куда В. С. уединялся для размышления и молитвы и
где явился ему в видении сонм церковных старцев. Эпиграф в СВ при­
надлежит А. Толстому: « Помедли здесь еще на этом пепелище / твоих
надежд земных ».
Вар. ст. 4 В сумраке бледном одну.
5: Горькой тоскою душа надрывается ...
153


Времени свей ты покров !
В ярком венке из цветов.
Вижу сыпучий песок
Память, довольно ! Тень эту скорбящую
Было мне время отпеть !
Срок миновал, и царевною спящею
Витязь не мог овладеть.
В письме к С. П. Хитрово и в СВ 4 и 5 стф. читаются так:
Снова веду ее к « камню святому » я . . .
Берег отвесный высок ...
Сосны и темный песок.
Память, довольно ! Тень счастья прожитого
Было мне время отпеть !
Жизнь нас не ждет, а для сердца разбитого
Лучше молчать и терпеть.
37. (16) Был труден долгий путь (вероятно в 1892 г. — 2 изд.).
38. (18) Милый друг, иль ты не видишь... (вероятно в 1892 — 2 изд.).
39. (20) День прошел с суетой беспощадною (1892 — 2 изд.).
40. (23) Нет вопросов давно, и не нужно речей (1892 — СВ 1892 № 9,
стр. 142) Вар в СВ:
ст. 4: Знаю только одно, как безумно люблю
5: В тихом блеске зари ...
7-8: Жить с любовью одной, с ней одной умереть,
Чтобы яркой звездой ...
41. (50)Ветер с западной страны (1892 — СВ 1892 Ns 7, стр. 218).
42. (26) Тесно сердце — я вижу, — твое для меня (1892 — BE 1892 № 8,
стр. 753).
Вар. в СВ ст. 1: Тесно сердце твое для меня
3: Хоть бы искру живого огня
5: А покинуть тебя мне не в мочь
7: И замолкнуть навек в эту ночь
Это стихотворение было переделано поэтом в том же духе как стих.
Какой тяжелый сон, где все четные ст. сокращены на одну стопу. Пер­
воначально все нечетные стихи были написаны трехстопным анапестом
чу v — / и и — / и и — а все четные стихи — четырехстопным
анапестом каталектическим: ху ху — / х> ку — / ку ку — / кУ ’ Затем поэт
удлинил все нечетные стихи на одну стопу, так что получилась схема:
4-хстопный анапест акаталектический Н- четырехстопный анапест ката­
лектический : чуху — / чу кУ — / чу кУ — / ху чу —
10:
12:
16:
стф. 5:

ОО—/ ОО»—/ ОО—

I

о

Первый же стих носит характер чисто дактилический

/ — О / —ии/—ии/—ии/ —
43. (25) Мы сошлись с тобой недаром (вероятно в 1892 — 2 изд.). В 4 и 5
изд. это стих, было помещено издателем под 1881, с вопросительным
знаком. Но и по идее и по форме это стих, более подходит к циклу стих.
1892 г. То, что это стихотворение вошло в комедию «Белая лилия»
(1878-1880 гг.) указывает как-будто на более раннее время, но комедия
была напечатана только в 1893 г., и автор мог вставить стихотворение,
приготовляя рукопись к печати.
44. (26) Зачем слова ? (1902 BE 1902 № 10, стр. 811).
45. (27) Я добился свободы желанной (вероятно в 1892 — 2 изд.) в 4

154


и 5 изд. этого стихотв., по биографическим соображениям, было отнесено
к 1886 г.
46. (22) Там, где семьей столпились ивы (летом 1892 — BE 1892 № 8,
стр. 852). Вар. ст. 5: Призыв ли это к возрожденью;
9: А небо высилось ночное.
Между строфами 2 и 3 находилась опущенная потом строфа:
Ручьи, как люди, в даль несутся.
Есть мука в песне соловья,
Стихии те же в нас мятутся,
Покой природы — мысль моя.
47. (29) О, что значат все слова и речи... (вероятно в 1892 — BE 1893
№ 2, стр. 619). Вар.: ст. 3: Перед таинством нездешней нашей встречи;
5: В этом ложном мире как ты лжива !
48. (30) Милый друг, не верю я нисколько... (вероятно в 1892 — BE 1893
№ 2, стр. 620). Вар.: ст. 8: Для меня роскошные цветы.
49. (19) Вижу очи твои изумрудные (вероятно в 1892 — 2 изд.).
50. (52) Если желанья бегут словно тени... (вероятно 1893 — 2 изд.).
51. (53) На палубе Торнео (28 июля 1893 — BE 1893 No 9, стр. 42, 43
вместе со стих. «По дороге в Упсалу» и «На палубе Фритиофа» под
общим заглавием «На просторе» — Путевые впечатления IV). См. Пись­
мо брату М. С. из Стокгольма от 30 июля / 11 августа 1893 г. (П I, 45).
АВ находится тоже в АМ № 3 с вариантом: Солнца, солнца со мной
подожди ты !
52. (54) По дороге в Упсалу (6 авг. 1893 — BE 1893 Na 9, стр. 342). АВ —
в AM Na 3. Вар. ст. 1: Как ни взглянешь — всюду камни,
5: Тут с природой в споре вечном
(Здесь с землею в вечном споре)
7: И в стремленье бесконечном
53. (55) На палубе Фритиофа (6 авг. 1893 — BE 1893 Na 9, стр. 343). АВ
— в AM Na 3.
54. (56) Лунная ночь в Шотландии (авг. 1893 в Шотландии, в Инверснэде
на Лох-Ломонде — BE 1893 Na 10, стр. 752-754 под заглавием « На про­
сторе»). АВ в AM Na 3.
Вар. ст. 2: Синий луч пробрался мне в окно
17: Но сияющей ночи краса
18: Точно призрак безмолвный грустна ?
32: И незримые флейты визжат
36: В теплом (тихом) трепете мшистый гранит.
Песнь Горцев (ом. 54).
В рукописи называется «Песня». Вар. ст. 5:
ст. 5: Что расцветает в Бельтане весной ?
21: Страх им и скорбь (пугало им) Клан-Альпинский герой !
23: Снова заслышат вблизи своих стен:
27: Призраки звуков исчезли бесследно.
55. (57)Прощанье с морем (1 ноября 1893 — BE 1893 Na 12, стр. 748 под
заглавием « На просторе» — Путевые впечатления V). АВ в AM Na 3.
См. П I, 110 и 114. Вар. BE ст. 4: (в AM Ne 3 он пропущен).
Еле окрепнув, союз разорвется меж нами.
56. (51) С новым годом (Париж, декабрь 1893 — BE 1894 Ne 1, стр. 5)
АВ в AM Ne 3. См. П I, 116.
155


57. (58) Мопрепо: «Серое небо и серое море» (Выборг 26 сент. 1894 —
BE 1897, стр. 227) Вар. BE ст. 4: Смолкло в последнем предсмертном уборе.
АВ — в АМ № 3 под общим заглавием « Монрепо » помещено это
и следующее стихотворение: «Эти мшистые громады».
58. (59) Колдун камень (Выборг 26 сент. 1894 — BE 1894 № 11, стр. 224).
Ср. П I, 94. Вар. ст. 2: Так загадочно глядят
4: Что за тайны здесь лежат ?
11-13: Лишь однажды в целый век
Наступает пробужденье
Дышет камень-человек .
21-22: Буря воет, гул и грохот,
Стало море, как стена.. .
24: И до неба слышен хохот.
59. (60) Сайма в бурю (Рауха 3 окт. 1894 — BE 1894 № 11, стр. 224)
АВ — АМ № 3. В 3-м же изд. стих, сделанном самим автором (где при
сличении с АВ и двумя первыми изд. обнаружены неверные даты), это
стих, датировано: сент. 1894.
Вар. ст. 3: Хочет чего-то стихия нестройная (рвется куда-то...)
6: Любо разлиться свободной струей
7: Грезится все про века первобытные
60. (61) Сайма на другое утро (на Сайме 4 окт. 1894 — BE 1894 № 11,
стр. 226). Название восстановлено по АВ АМ № 3, где слова «на другое
утро » поставлены в скобках. В BE напечатано с предыдущим под общим
заглавием «Сайма».
Вар. ст. 3: Или вчерашней грозой утомилося
6: С неба нисходит лазурный покой (покой голубой)
8: Глухо о чем-то шумят меж собой
61. (62) Сайма в полдень (на Сайме 11 окт. 1894 — BE 1894 № 12, стр. 629
с заглавием «У Саймы в полдень») АВ AM Ns 3. Стих, посвящено Н. Е.
Ауэр, старой приятельнице В. С., которая ухаживала за ним в Сорренто
в 1876 г. после его падения и ранения по дороге с Везувия. См. П II,
28, 222.
Вар. ст. 1: Этот темный и светлый жемчужный простор
3: И замолкший, застывший над озером бор
5: И хоть воздух прозрачный доносит порой
7: Но и самые звуки звучат тишиной
9: И зима не зима, и светло и тепло
Здесь остаться бы век, и светло и тепло
11: Память злая и скорбь все куда-то ушло.
62. (63) Последняя любовь (на Сайме 11 окт. 1894 — BE 1894 № 12,
стр. 629). АВ АМ № 3. Необыкновенная стихотворная продуктивность
осенью — черта, роднящая В.С. с Пушкиным. А 13/25 окт. 1894 г. В.С.
пишет Величко с Иматры:
« На берегу пустынных » вод
мне муза финская явилась;
я только вежлив был — и вот
она уж тройней разродилась.
«Так я начинал послание дней десять тому назад, но с тех пор эта
чухонка подарила мне еще около десятка младенцев, из коих посылаю
пока только одного...» Вар. последней строфы по АМ
№ 3: Прими ж меня, Сайма, красавица нежная,

156


И в светло-прозрачный и в сумрачный день,
И пусть твои ясные взоры безбрежные
Все скорби былые (всю старую злобу) развеют как тень.
Этот вар. с прямым обращением « Сайма» имеет значение для опровер­
жения печатных слухов об увлечении В. С. какой-то чухонкой, к которой
будто бы обращены стихи финляндского цикла. В. С. сам подавал повод
подобным сплетням своими иносказаниями и шутками. См. вышеприве­
денное письмо к Величко. 23 апреля / 7 мая В. С. опять пишет Величко:
«Чухонка родила двойню на расстоянии недели» (I, 225). Сплетни о
романе стареющего философа с чухонкой так распространились, что В. С.
был принужден оправдываться в предисловии к 3 изд. своих стихотво­
рений: «Одно северное озеро, не безъизвестное в географии...» см.
выше стр. I.
63. (65) На Сайме зимой (на Сайме, декабрь 1894 — BE 1895 Ns 2, стр. 457
под заглавием «Сайма зимой). АВ — в письмах к М. С. и Н. Я. Гроту
(I, 85). После рифмы: искал — и скал в письме к Гроту приписано:
« Эка рифма ! » (I, 86).
64. (66) Сумерки (на Сайме, декабрь 1894 — BE 1885 № 2, стр. 457 с
названием «Сумерки над Иматрой»). Название восстановлено по АВ из
письма к М. С.
Вар. ст. 6: Только белая земля
8: И забыла про меня
65. (49) Имману Эль (1894 — 2 и 3 изд.). Эта дата очевидно неверна,
так как стихотв. было напечатано значительно раньше в сборнике
«Помочь», Вологодский сборник в пользу пострадавших от неурожая.
СПб 1892, стр. 364.
66. Ночь на Рождество (на Сайме, 24 декабря 1894 — BE 1895 № 2 АВ в
письме к М. С.
Вар. ст. 18: Но светит он средь тьмы, где грань добра и зла.
В письме к Величко I, 215, помечено «Иматра, 12 (н. ст.), I, 1895 »
В. С. пишет: «... Ночь на Рождество » в указанном вами месте исправил
так: Родился в мире свет, и свет отвергнут тьмою,
Но светит он средь тьмы, где грань « добра и зла». Таким образом
entre chien et loup исчезло ».
67. (67) Отшедшим (на Сайме, январь 1895 — BE 1895 N° 3, стр. 343).
В письме к Величко от 3 февр. / 23 янв. 1895 I, 219 В. С. пишет: « Поправки
Ваши к стих. « Отшедшим» приняты к исполнению, и оно появится в
исправленном виде ...»
68. (68) Иматра (на Сайме, янв. 1895 -— BE 1895 № 3, стр. 343). В письме
к В. В. Котляревской (III, 14) В. С. пишет «Вот «Иматра» с пояснитель­
ным чертежем ».
69. (69) Сон наяву (на Сайме, февр. 1895 — BE 1895 № 3, стр. 344).
Вар. ст. 14: Надежды свиданья.
70. (70)Миг (апр. 1895 ? — BE 1895 N° 3, стр. 344, без посвящения).
Название восстановлено по письму к Н. Я. Гроту (I, 92). В 3 изд. В. С.
пометил это стиховт. « аир. 1895 ». Но оно находится в письме к Гроту
от 24 января 1895 (I, 91). Ясно, что ошибка сделана в 3 изд. Terminus
ante quem — дата письма к Гроту — 24 янв. 1895.
Вар. ст. 1: Опять они, опять томительные тени
4: И к невозвратному текут потоки слез.
5-8: Те слезы не о них, о нет, они вернутся —
157


Мгновенья горько жаль, что сгибло навсегда,
Его не воскресишь и медленно плетутся
За мигом вечности тяжелые года.
71. (71) Лишь только тень живых (Рауха, 23 апр. 1895 — BE 1895 N2 6,
стр. 612, без посвящения). АВ — АМ № 3.
72. (72) Наконец она стряхнула (Сайма, 28 апр. 1895 — BE Ns 6, стр. 613,
без посвящения). АВ с датой — АМ № 3. В 3 изд. неверная дата: май
1895. Стихотв. внушено мыслями об умершем Фете. Ср. «Песня моря»
и« Память А. А. Фета». Вар. ст. 4: И раскрыла ясный взор.
73. (94) Воскресшему (на Сайме, 16 апр. 1895 — BE 1895 № 5, стр. 367,
без названия «Воскресшему»). Это стихотворение написано ранее двух
предыдущих, но в 3 изд. появилось после них, открывая собою отдел
«Новые стихотворения». И действительно оно открыло собой новый
период жизни и творчества В. С., тогда как предыдущие были посвящены
воспоминаниям об умерших.
Из 2 изд. В. С. исключил «Воскресшему» потому, что сам был
этим стих, недоволен. См. письмо к Величко от 23 апр. / 7 мая 1895:
«...Относительно первого («Воскресшему») имею опасения: не было
ли какого-нибудь совпадения, что-то очень знакомо звучит. Было бы
ужасно, если бы братья Тузовы получили основание утверждать мою
зависимость не от Аполлона Музагета и даже не от Аполлона Майкова,
а от Аполлона Коринфского или другого столь же орфографического
представителя « новой поэзии ». Если Вам то же покажется, то напишите
по совести, и не поможете ли отыскать настоящего отца сего подкидьпна.
Он мне и так не нравится, и, вообразив себя Бурениным, я написал
следующую пародию: Нескладных виршей полк за пблком
Нам шлет Владимир Соловьев...» (I, 225).
Стасюлевичу (I, 128) В. С. пишет по поводу стих. «Воскресшему»:
« Если посланное вчера стихотворение может поспеть в майскую книгу,
то, пожалуйста, сделайте в нем следующие улучшения. — В первом
стихе, вместо «горящих» нужно «блестящих». Это не важно, но вот
4 ст. сам уже вышел очень не важен, но его можно отлично поправить:
вместо «Зимы упорство ночи тень» — поставить: «Твердыню льда
ночная тень ».
-— Лучей блестящих полк за пблком
Нам шлет весенний юный день,
Но укрепляет тихомолком
Твердыню льда ночная тень.
Это гораздо лучше и с грамматической и с звуковой, и с образной
стороны. Впрочем, все стих, так себе, с грехом пополам, и если название
«Воскресшему» покажется вам слишком громким, то выкиньте его и
замените звездочками».
Из приведенных цитат видно, как строго относился В. С. к своей
поэзии и как старательно исправлял отдельные слова.
74. (95) Эти грозные силы, что в полдень гремели... (Царское Село,
1895 — 3 изд.).
75. (96) Июньская ночь на Сайме (Сайма, 17 июня 1896 — «Книжки
Недели» 1896 N° 7, стр. 68 под заглавием «Июньская ночь»).
96 (97) Гроза утром (на Сайме 1896 — КН 1896 № 7, стр. 69).
Вар. ст. 10: И окошко лазури открыто...
77. 98) На поезде утром (сент. 1896 — 3 изд. 1896).
158


78. (99) Память А. А. Фета (16 янв. 1897 — BE 1897 № 2, стр. 791).
79. (100) Око вечности (янв. 1897 — КН 1897 № 3, стр. 73).
80. (101) На смерть А. Н. Майкова (1897 — КН 1897 № 4, стр. 45 и 272.
Вар. ст. 3: Много еще званых в царстве песнопений
4: Избранных, как эти, — уж почти не стало.
6: Вы увековечили все в ней дорогое;
8: Рос, и созревало в нем семя роковое.
10: Сохранятся ваши все чистые кристаллы
81. (102) Другу молодости (31 декабря 1897 — КН 1897 № 2, стр. 44, 45).
Посвящено кн. Д. Н. Цертелеву как воспоминание о ночах, проведенных
с ним в Египте в 1876 г. См. П II, 22, 269. АВ в письме к Д. Н. Цертелеву
с вар: стф. 3: Падали намеки,
Жизни глубь вскрывая,
И глядела молча
Тайна роковая.
82. 103) Нет, силой не поднять (1897 — КН 1897 Ne 2, стр. 44 и 45)
с вар. ст. 1: Нет, силой не свернешь...
83. (104) А. А. Фету (июль 1897 — КН 1897 Ne 7, стр. 28). В 4 изд. М. С.
снабдил это стих, следующим примечанием: Незадолго до смерти В. С.
Соловьев намеревался издать несколько сборников своих журнальных
статей по разным предметам. Помещенное здесь стихотв. предназначалось
как посвящение для одного из этих сборников — «Русская лирика в
XIX столетии».
84. (105) Старому другу (июль 1897 — КН 1897 Ne 8, стр. 87). Посвящено
А. П. Саломону, кому посвящено также стих. «В землю обетованную ».
85. (106) Я озарен осеннею улыбкой (Пустынька 26 авг. 1897 — BE 1897
Ne 10, стр. 514).
86. (107) Родина русской поэзии (М 12 окт. 1897 — BE 1897 Ne 11, стр. 347).
87. (108) Отзыв на «Песни из уголка» (Январь 1898 — КН 1898 Ne 3,
стр. 82). В. С. высоко ценил талант К. Случевского, автора «Песен из
уголка ». Разбору его стих, он посвятил статью « Импрессионизм мысли »
т. IX, стр. 77-83.
88. (109) Знамение (8 марта 1898 — 3 изд).
89. (ПО) Милю Троады (Каир апр. 1898 — BE 1898 Ne 7 под названием
«Тень Троады»). Это стих, вместе со стих. Нильская дельта было при­
ложено на отдельном листке в письме к Стасюлевичу из Каира, от 14/26
апр. 1898 г. (I, 144).
90. (111) Песня моря (между Смирной и Пиреем, апр. 1898 — КН 1898
Ne 6, стр. 44). Вар. ст. 17: Эту песню одну знает синее море. «Песня
моря» — вызвана мыслями о покойном Фете, ср. « Наконец она стрях­
нула » и « Память А. А. Фета ».
91. (112) В Архипелаге ночью (апр. 1898 — КН 1898 Ne 7, стр. 90-92).
92. (113) Das Ewig-weibliche (в Архипелаге 8-11 апр. 1898 — КН 1898
Ne 7, стр. 90-92).
93. (114) Нильская дельта (Каир 14/26 апр. 1898 — BE 1898 Ne 6, стр. 766).
Ср. это стих, со стих. 1875 и 1876 гг. «Дева Радужных Ворот» (стихотв.
1898 г.) несомненно имеет общее с той «царицей», которая явилась поэту
«вся в лазури» и у которой «есть высокий дворец о семи столбах
золотых» (см. выше). Дальнейшее развитие эти образы находят в поэме
« Три свидания ».
94. (115) 11 июня 1898 г. (Пустынька — BE 1898 Ne 7, стр. 337). Назва159


ние не совсем ясно. У Лермонтова есть также стихотв. с названием
« 11 июня». Вообще влияние Лермонтова заметно в последний период
творчества В. С. В поэме «Три свидания» есть целый стих из Лермон­
това: « Очами, полными лазурного огня». В 1899 г. он написал также
статью «Лермонтов» (IX, 348).
95. (116) Ответ на «Плач Ярославны» (Пустынька 18 июня 1898 — КН
1898 № 11, стр. 27). «Плач Ярославны» — стихотв. Случевского. Очевидно
В. С., после смерти Фета, особенно оценил лирический талант Случевского.
Кроме того он любил Голенищева-Кутузова и Бальмонта за его сборник
« Тишина ». АВ в AM Ns 3 с названием « Плач Ярославны » К. К. Случев­
ского.
Вар. ст. 3 и 4: Но будят душу прежней силой
Порывы творческой мечты.
ст. 7 и 8: Звучит загробный голос Фета,
И жив Случевский Константин.
3-й строфы в АВ нет. Вар. 2 и 3 ст. послед, строфы:
Немеют личные слова,
Но память чуждого былого
Слезой прозрачною жива ...
96. (117) На том месте (Пустьшька, 29 июня 1898 — BE 1898 № 8, стр. 762)
Вар. ст. 8: И не иссохло в ней русло... Ср. « Земля-Владычица », стихотв.
написанное в Пустыньке в мае 1886 г.
97. (124) Три свидания (Пустьшька, 26-29 сент. 1898 — BE 1898 № 11,
стр. 328). Поэма самим автором названа «Маленькой автобиографией».
Она очень не понравилась друзьям В. С. София Петровна Хитрово со­
ветовала В. С. не печатать поэму, на что он возражал: «Non, ga me
donnera cent roubles ». О жизни В. С. в Лондоне и Египте мы узнаем еще
из писем к матери (II, 3-23).
АВ пролога-эпилога сохранился в АМ № 3. В нем две строфы:
Заранее над смертью торжествуя
И время все любовью одолев,
Подруга вечная, тебя не назову я,
Но ты поймешь ласкающий напев.
Я с первых лет привык не верить миру
И под корой тяжелой вещества
Я прозревал нетленную порфиру
И узнавал сиянье божества.
Вар в BE ст. 6: Под тяжкою корою вещества . ..
ст. 36: ... слишком он глупа !
98. (118) На смерть Я.П. Полонского (19 окт. 1898 — 3 изд.).
99. (119) Лишь забудешься днем (М 21 ноября 1898 — КН 1898 № 12,
стр. 49). Ср. с «Вся в лазури сегодня явилась» и «Три свидания»!.
АВ на отдельном листе. Вар. в КН:
ст. 3: В глубь души все глядят лучезарные очи
5: Тает лед, утихают сердечные вьюги
7-8: Только имя одно лучезарной подруги
Угадаешь ли ты ?
9: Исчезает в душе все, что ей чужеродно
11: Видишь, нет и травы, гад не виден подводный
15: И слилися в одно, как роса в океане.
100. (120) Две сестры (СПб 3 апр. 1899 — BE 1899 № 5, стр. 227, без
160


посвящения). Стихотворение имеет иносказательный смысл, здесь разу­
меется обида, нанесенная Россией Финляндии.
101. (121) У себя (СПб 899 — КН 1899 Ns 7, стр. 28). Написано по возвра­
щении из Канна, где В. С. провел весну 1899 г.
102. (122) Белые Колокольчики (Пустынька, авг. 1899 — BE 1899 Ns 9,
стр. 299).
103. (123) Les revenants (СПб 16 янв. 1900 в день рождения В. С. — BE
1900 Ns 2, стр. 800). Вар. ст. 10: Сняли вдруг покрывало с глаз. Ср. « Отшедшим », « Миг » и « Лишь только тень живых ».
104. Дракон (СПб 24 июня 1900 — после смерти В. С. в BE 1900 Ns 9,
стр. 316). Под драконом разумеется — Китай, под Зигфридом — герман­
ский император Вильгельм II.
105. Вновь белые колокольчики (Пустынька, 8 июля 1900 — BE 1900 Ns 8,
стр. 684).
Вар. ст. 9: Зло пережитое
19-20: В тяжкие, душные
грозные дни.
АВ в большом АМ Хитрово, куда многие посетители Пустыньки
вписывали свои стихотворения. Вар. 4 строфы:
Замыслы смелые
Крепнут в груди.
Ангелы белые
Шепчут: иди !
ПОСМЕРТНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ*

1. Прометею (авг. 1874 — П II, 193). Вар. ст. 8: Добро и зло живет
АВ AM Ns 1.
2. Как в чистой лазури затихшего моря (М 1875 — 6 изд.). Отдельные
строфы В. С. цитировал в своих философских сочинениях: В «Философ,
началах цельного знания» сф. 3 (Т I, 351) и в «Чтениях о Богочеловечестве» сф. 2 и 3 т. III, 89. АВ AM Ns 1.
Вар. ст. 1: Как в светлой лазури затихшего моря
ст. 7: Дух ясен и светел в свободном покое.
3. Что роком суждено, того не отражу я (июнь 1875/1877 — в «Весы»
1909 Ns 1). Стихотв. обращено к двоюродной сестре В. С. Екатерине Вла­
димировне Романовой (впоследствии Селевиной), которая в то время
была его невестой (см. П III, 56 — 106).
Вар. ст. 2 и 4: Пройти мне должно путь земной, тоскуя
По светлом небе родины моей
6 и 7: В волшебный мир лучи ее манят,
Но неприступен этот мир далекий.
4. Когда в сухую >шву... Без даты — Сборник « Свободная совесть »,
выпуск 2, 1906, Москва). АВ AM Ns 1.
5. Три четырехстишия (Без даты — 6 изд.) АВ AM Ns 1.
6. Взгляни, как ширь небес прозрачна и бледна (Красный Рог, 18 авг.
1878 — 6 изд.). АВ на отдельном листе.
7. Газели пустынь (авг. 1878 — 6 изд.) АВ на обратной стороне листа,

* Под этим заглавием и в нижеследующем порядке эти стихотв.
находятся в 7-ом издании.
161


на котором написано предыдущее стих. Князь Д. Н. Цертелев говорил,
что выражение « Туранская Ева » обязана своим происхождением франц,
критику Вопоэ, который жил в то время в « Красном Роге» и прозвал
С. П. Хитрово « Eve touranienne ». Это первое по времени стих., обращен­
ное к С. П. Хитрово в самом начале знакомства.
8. В час безмолвного заката (Без даты — СВ 1892 Ns 3, стр. 271).
АВ в бумагах С. П. Хитрово; перепечатано в П II, 194.
9. От пламени (23 дек. 1884 — Антология изд. « Мусагет». 1911). АВ в
письме к М. С. и в записной книжке М. С. с вар.:
ст. 7 и 8: Открыть нам путь к утраченной святыне,
Найти следы потерянных богов
3 сф.: Но там в верху незыблемы
Твердыни,
И Галилейских гор краса не отцветет,
И верен путь от низменной гордыни
К смиренной высоте, куда Господь зовет.
В зап. книжке всего три сф. Третья сф. — контаминация 3 и 4 печатаемого
текста. Какой текст первоначальный, решить трудно. Женская рифма во
2, 3 и 4 сф одна и та же. О. С. выбрал для печати текст с 4-мя сф, ибо
4-я сф с образами: «Саронских роз», «живой воды», «таинственной
долины», «нетленной лилии», особенно характерна для автора.
10. Близко, далеко, ие здесь и не там (Без даты — 6 изд.). Это стих,
тесно примыкает к циклу «Три свидания», «У царицы моей...» и
« Лишь позабудешься днем ». АВ на отдельном листе вместе со списком
задуманных стихотворений: 1) Сатурнину, 2) Софие Урание, 3) *'ef ка[
^ау 4) Скованному Прометею, 5) Проходит образ мира сего, 6) России,
7) Звезды, 8) Новый май (1 мая 1876 г.), 9) Призраки.
Вар. сф. 5: зачеркнуты стихи:
Жалкий изгнанник я в мире земном,
Варвар для чуждых людей.
Дико мне все здесь — лишь в сердце твоем
Вместо этих стихов написано:
Жалкому парие в мире земном
В чуждой толпе этих чуждых людей
Вдруг прозвучало в привете твоем
Слово отчизны моей.
Еще зачеркнутый вариант:
Слово изгнаннику в царстве чужом
В шумной толпе равнодушных людей
Вдруг прозвучал мне в привете твоем
Голос отчизны моей.
Сф. 6: Голос отчизны в нездешних словах
Речи волшебной твоей
Отблеск отчизны в эфирных лучах
В блеске лазурном очей.
ст. 30: Чуя погоню дрожит
ст. 32: Сжался, беднеет, бежит
33: Пусть он исчезнет, трусливый беглец.
11. Безрадостной любви развязка роковая (Сергиев Посад 1 янв. 1887 г.
— 6 изд. АВ в тетради № 2. См. письмо к М. С., к Н. Н. Стахову (П I, 25)
и к кн. Волконской (Т. XI).

162


12. Сказочным чем-то повеяло снова (янв. 1892 — 6 изд.). АВ на отдель­
ном листе. На обратной стороне текст стихотв. « О греза милая счастли­
вого японца ».
13. По случаю падения из саней вдвоем (26 янв. 1892 — 6 изд.) АВ на
отдельном листе.
14. Потому ль, что сердцу надо (1892 — СВ июль 1892 стр. 218) Перепе­
чатано в П III, 135.
15. Чем люди живы (без даты — 6 изд.). АВ на отдельном листе. По
форме и настроению стихотв. можно отнести приблизительно к 1892 г.
16. Сходня, старая дорога (лето 1892 — 6 изд.).
17. Если ветер осений безжалостно смел (Без даты — вставлено в
комедию «Белая лилия», напечатанную в 1893 г.). АВ на отдельном
листе.
18. В окрестностях Або (СПб, гостиница Англия 3/15 янв. 1894 — П I, 83).
Приложено к письму к Гроту.
19. Панмонголизм (без даты — «Вопросы жизни» 1905 № 8, стр. 27-28).
АВ в АМ № 3. Вар.: Тогда поднялся от Востока. Перепечатано в письмах
П III, 336-337.
20. Старую песню мне сердце поет (без даты — 6 изд.). АВ на отдельном
листе.
ПЕРЕВОДЫ

1. (90) Из Платона (М 1874 — 1 изд.). АВ АМ № 1.
Вар. ст. 3: Держать бы тебя и очами несчетными (несменными).
2. (93) Поллион 4-я эклога Вергилия (1887 — 2 изд.). В. С. особенно
любил Вергилия и вместе с Фетом переводил Энеиду летом 1887 г. АВ —
на отдельном листе, но это уже не первоначальный текст, а вторичный,
близкий к напечатанному. Сам В. С. пишет в примечании, что переделал
перевод и сделал его более точным по совету Фета. Вот это примечание:
«Предлагая подстрочный (и почти буквальный) стихотворный перевод
знаменитой Вергилиевой Эклоги я ограничусь самым кратким напоми­
нанием ее значения. Написанное ок. времени Рождества Христова и
обращенное к консулу Поллиону по случаю рождения какого-то мальчика
в его семейство, это стихотв. с таким одушевлением и в таких ярких
чертах описывает наступающее возвращение золотого века, что никаким
образом нельзя ограничить его смысл тем ближайшим поводом, по кото­
рому оно возникло.
Младенец, о котором здесь говорится, представляется как сын Божий,
и его влиянию приписывается великий переворот в обычном течении
природы. Известно, что стихи Вергилия играли важную роль в обра­
щении Константина В., и что затем средневековая легенда сделала из
римского поэта христианина и чуть не святого. Во всяком случае эта
эклога весьма замечательна, и характер ее остается загадочным».
Вар. ст. 3: Если поем мы леса — леса по консулу будут
(Петь про леса — пусть леса достойны консула будут).
Песни Кумейской уже настало последнее время.
Прим, к этому стх.: « Carmen Cumaeum — предсказания так называемой
Сивиллы Кумейской, которыми пользовался Вергилий».
Прим к ст. 6: « Дева Астрея, богиня правды, ушедшая в небеса с насту­
плением железного века, и с возвращением золотого опять грядущая на
землю »

163


ст. 87: Ты же младенцу тому, кем железный век прекратится
13: При тебе хоть еще следы греха рокового
(И хотя тебе следы греха рокового)
15: Жизнь богов Он возьмет и купно с богами увидит
16: И героев земли и сам будет зрим между ними
(Он героев земли и сам будет зрим между ними)
20: И блестящий акант в перемежку с розой индийской
21 и 22: Сами домой понесут сосцы растяженные млеком Козы ...
26: Только лишь мы о делах отца и о славе героев
(Только лишь мы о делах отца и про славу героев)
28 и 29: Как понемногу поля зажелтеют колосом мягким,
И на диких лозах повиснут пурпурные грозды
В ст. 32 к слову « Фетиду » прим.: т. е. море.
В ст. 34 к слову «Тифис» прим.: Кормчий аргонавтов.
37: Но окрепший тебя лишь мужем сделает возраст
42: И обманывать нас не будут искусственной краской
61: Матери десять уж лун, сменяясь, труда не меняли.
В письме к М. С. от 1887 г. В. С. пишет: «что касается эклоги Вергилия,
то zwei Seelen wohnen ach ’ in meiner Brust, die eine will sich von der
andren trennen. С одной стороны я соглашаюсь с тобою, с другой стороны
с Фетом. Во всяком случае я изорвал свой старый перевод и остался
только перевод а 1а Фет ». Очевидно, М. С. стоял за первоначальный, более
свободный, перевод.
В том же письме в P.P.P.S.: « Ты, злодей, не оценил, что в новом переводе
эклоги, кроме близости к подлиннику, все гексаметры подпоясаны, т.е.
с цензурами и на надлежащем месте, тогда как в старом они были боль­
шею частью в халате ».
3. (85) Из Vita nuova. 1-ый сонет. «Все в мыслях у меня мгновенно
замирает» (Пб 1886 — BE 1886 Ns 6, стр. 748). Вар. ст. 6: Ты по лицу
прочтешь . . . Дата в 3 изд. — 1891 — неверна.
4. (П II, 196) 2-й сонет. Полны мои мысли любовью одною. Без даты —
П II, 196). Найдено в бумагах С. П. Хитрово.
5. (88) Из Петрарки. Хвалы и моления Пресвятой Деве (Красный Рог,
лето 1883 — BE 1886 № 8, стр. 614-617 при чем ст. 19 и 20 переставлены).
В письме графине Толстой В. С. называет свой перевод из Петрарки
«акафистом» (П II, 207; ср. II, 38).
АВ на отдельных листах с вар.: сф. 2-я ст. 1-6:
Между премудрыми Дева Мудрейшая,
В чистом светильнике свет твой нетленный
(В чистом елее огонь твой нетленный)
Ярко горит и не знает затмения,
Ты всех скорбящих Покров неизменный,
В смертном боренье защита вернейшая,
Знамя победы и знамя спасения.
Сф. 3-я ст. 9: Он Тебя между всеми избрал,
Сф. 4-я ст. 4: Воду духовную, в вечность текущую
5: Ты обрела, голубица смиренная
6: И солнце Правды во мрак нашей ночи
8 и 9: Дева преславная
Царица Державная
10: И подруга царя Избавителя
164


11: Проведи мою душу чрез жизни обманы.
Сф. 5-я: ст. 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10:
Небо красою своею пленившая
Не было равной Тебе и не будет.
Чистыми думами, Богу угодными ,
Храмом живым ею стала ты, чудная !
Скорбь моя долгая, скорбь непрерывная
Светлою радостью вдруг расцветет,
Если молитва твоя призовет
В сердца пустыню поток благодати.
12: У всепобедной молю защиты.
Сф. 6-я:
ст. 2: В бурном волненьи звезда путеводная,
3: Кормчий надежный в годину опасную,
5: Видишь ты гибель мою безысходную.
6: Тщетно боролась душа удрученная
7: Страстью безумной, судьбою несчастною:
9: Да не смеется твой враг над моею бедой,
10 и 11: К пристани верной направь
Челн мой, плывущий стезею опасной.
12, 13 и 14: Но ты сама охрани, заступи и покрой меня силой своею,
Ты, что семя святое родила
(Ты, чье семя грех пебедило)
И главу сокрушила (сокрушило)
Древнему змею.
Последние стихи зачеркнуты и вместо них написано:
Но ты сама заступи и покрой меня светлым покровом,
(и покрой лучезарным покровом),
Свыше Ты осененная,
Вся озаренная
Светом и словом.
Сф. 7-я:
Лилия чистая средь наших терний,
В темной пучине жемчужина светлая,
Пламенем злым Купина непалимая,
В грозном (страшном) потопе ладья безопасная,
Облако светлое тьмою вечерней
Божьим избранникам ярко светящее,
Божьей водой их в пустыне поящее,
Божьих советов ковчег драгоценный,
Высь неприступная, Бога носящая !
Дольний наш мир, весь омытый слезами и кровью,
(Свыше ты осени)
Просвети, освяти, укроти нашу смуту людскую,
Злобу мирскую
Тихой, (Божьей, святой) любовью.
Название «акафист» подходит к этому стихотворению больше, чем
« Из Петрарки », оно полно словами и выражениями греческой литургики.
«Лествица чудная, к небу ведущая», «Таинница Божьих советов»,
«пламенем злым Купина непалимая», «радуга, небо с землею миря­
щая », « манны небесной фиал драгоценный » и т. д.
165


6. (86) Эпиграмма Строцци (Красный Рог, лето 1883 — BE 1889 № 4,
стр. 583 под заглавием «С итальянского» и неверной датой). Дата в
3 изд. также неверна.
7. (91) Из Лонгфелло (Без даты — 2 изд.). АВ АМ № 3.
8. (92) Из Теннисона (1893 — 2 изд.).
9. (84) На мотив из Мицкевича (Воробьевка 1885 — 2 изд.).
10. Моя ладья (авг 1886 — П II, 195). Найдено в бумагах С. П. Хитрово.
В письме говорится о неожиданной смерти проф. Л. М. Бутлерова, который
скончался 5 авг. 1886 г.
11. ИЗ Шиллера (М 5 сент. 1877 — П III, 167 6 изд.). АВ АМ № 1
С вар.: ст. 5-6: И в вечной тревоге один недвижим
Дух мощный все движет покоем своим.
12. (89) Ночное плавание Из « Романцеро» Гейне. («Нескучное», июль
1874 — BE 1889 № 4, стр. 581). АВ АМ № 1. Вар.:
ст. 7: На образ волшебный сребристый свой блеск
13: Надвинулись тучи толпой и луна
16: Раздался пронзительный крик
18: Над нами промчалась она
29: В плену и в тяжелых цепях красота
31: Красавица, слушай, люблю я тебя,
37: Красавица, горек любви моей дар,
50: Играя веселым лучем.
BE вар. 39: Но в смерти спасение
49-50: Воскресшее солнце по зыби морской
Играло пурпурным лучем
13. (П 11,227) Коль обманулся ты в любви. Из Гейне (Дубровицы, июнь
1875 — П II, 227). АВ АМ № 1. Вар в письме к Д. Н. Цертелеву, от
27 июля 1875 г.:
сф. 2-я: Увидишь горы и моря
И новый быт людской,
И шумная зальет волна
Огонь любви былой.
ст. 12: О маленьких скорбях
14. (87) Умные звезды. Из Гейне (11 сент. 1878 в Липяги, имении кн.
Д. Н. Цертелева, в Спасском уезде Тамбов, губернии — Рс 1883 № 2,
стр. 32). АВ AM Na 1. Вар.:
ст. 1 и 2: Цветы все мы любим, но часто их губим
16-18: Томятся в неволе, клянут свою долю,
Но сбросить не могут оковы.
15. Уж солнца круг, краснея и пылая. Из Гейне (Без даты — П II, 197).
Найдено в бумагах С. П. Хитрово. « Вот Вам — пишет ей В. С. — немного
исправленный перевод, во вчерашнем были невозможные выражения».
Оригинал стихотвор. — Heine, Buch der Lieder, Ratcliff (конец).
16. Трубят голубые гусары. Из Гейне (Без даты — 6 изд.) АВ сохранился
на отдельном листе.
17-27. (73-83) Из Гафиза (Воробьевка 1885 — 1 изд.). 11 стихотв. из
Гафиза. Перевод сделан с немецкого текста Боденштедта.
ШУТОЧНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ
1. (П II, 367) Таинственный гость (посетитель). (Без даты: вероятно к
концу 70-х г. — П II, 367). АВ АМ № 1.

166


2. Признание даме, спрашивавшей автора, отчего ему жарко (Без даты
— «Новое время», 1886 № 3601). АВ AM N° 1. Стихотв. это очевидно
является пародией на Лермонтовское «Мне грустно потому, что я тебя
люблю». Отношение В. С. к Лермонтову было скорее отрицательное. В
1874 г. он пишет Цертелеву: « Разговор о Лермонтове, как Вы угадали,
возобновлялся у С. Несомненно, что Лермонтов имеет преимущество
рефлексии и отрицательного отношения к наличной действительности,
хотя я согласен с С., что в художественном отношении Пушкин выше.
Что касается до стихотв.: «И скучно и грустно», то нельзя отрицать,
что по форме оно несколько прозаично (П II, 224). См. также статью
«Лермонтов» (собр. соч. IX, 378) и пародию Лермонтовского «Пророка».
3. Читательница и Анютины Глазки — П II, 336.
4. Скептик НВ, 1886, № 3601 и П II, 357.
5. Видение — НВ, 1886 № 3601 и П II, 358.
6. Полигам и пчелы — НВ 1886, № 3608. АВ на отдельном листе.
7. Пророк будущего — НВ 1886 № 3582.
8. Осенняя прогулка рыцаря Ральфа — НВ 1886 № 3608 и П II, 362.
9. Таинственный пономарь — НВ 1886 № 3608. Вар.:
ст. 5 и 6: Графиня Юлия к обедне ранней
В слезах идет
37-38: Она: «Зачем ты не сказал мне раньше ? »
А он: « Молчать ! »
10. Эпиграммы — «Богословский Вестник» 1915 Ns 9 «Письма Влад.
Соловьева к брату Михаилу». В 1886 г. В. С. пишет М. С. из Хорватии:
«Вот тебе голос Москвы. — Кроме моего еще собеседование со ста­
рообрядцами — прочти — занимательно — я когда прочел сначала впал
в меланхолию, потом написал три эпиграммы». Следуют стихи.
11. Люблю я дам сорокалетних (М март 1887 — 6 изд.). АВ в тетради
№ 2.
12.Город глупый, город грязный ’ (М 4 апр. 1887 — 6 изд.). Налисано в
pendant к стихотв. Пушкина «Город пышный, город бедный».
Обращено к Москве. АВ в тетради № 2. Вар.:
ст. 1-6: Город глупый, город грязный.
Дух Каткова, квас, кутия
Сплетень рой однообразный
Скука, сон, галиматья.
Мне любить вас хоть немножко,
Вовсе нет причин, когда .. .
13. Знаменитому гражданину. Ода (Воробьевка, 19 апр. 1887 — 6 изд.
Относится к кн. Мещерскому. АВ в тетради № 2.
Гимн (там же с датой: авг. 1887 — в 6 изд.).
14. Ах ! далеко в Тибетском плоскогории (Воробьевка 17 сент. 1887 — П I,
26). АВ в тетради № 2 и в письме к М. С. от 18 сент. 1887. «Эти стихи
— пишет В. С. — мало интересные при чтении, весьма хороши будучи
распеваемы в уединенных вечерних прогулках. А вот другие, плод бес­
сонной ночи ». Следуют стихи « Бедный друг ! Истомил тебя путь » ...
См. « Бог. Вестник », 1916, янв., стр. 10, 11. Идея этого стихотв. появилась
раньше: см. вар. в письме к Страхову от 11 янв. 1887 (П I, 26).
15. Неизменность законов природы (М 15 апр. 1889 — 7 изд.). АВ в
тетради Ns 2.
16. Якобы из Гейне (Липяги, 10 мая 1889 — 7 изд.). АВ в тетради № 2.
167


17. Из письма (М 1890 — 1 изд.). В следующих изд. не перепечатыва­
лось, и появилось только в 6 изд.
18. Душный город стал несносен (в селе Морщихе ок. станции «Сходня»,
Николаев, ж. д. летом 1892 — в томе V, «М. М. Стасюлевич и его
современники в их переписке», СПб 1913, под ред. М. К. Лемке). В. С.
снимал дачу в селе Морщихе летом 1892 г. Ср.: « Сходня, старая дорога».
19. Вы были для меня, прелестное созданье (М март 1893 — П I, 204).
Это «интимная стихо-проза» находится в письме к Величко.
20. Метемпсихоза (вероятно в 1897 г. в Пустьшьке — в книге В. Л.
Величко: «Владимир Соловьев. Жизнь и творения», СПб 1904, стр. 178­
179). Ср. П I, 234. '
21. Вчера, идя ко сну, я вдруг взглянул в зерцало... (Без даты 7 изд.).
22. Эфиопы и бревно (Иматра, Рауха, 13/25 окт. 1894 — изд. в выше­
упомянутой (см. № 20) книге Величко, стр. 177-178). См. П I, 206. АВ
на отдельном листе.
23. Надпись на книге «Оправдание добра». Эту надпись В. С. делал на
многих экз. этой книги, предназначавшихся для его друзей. Вар. 1-го
ст.: Родился я на свет. (Ср. П. I, 264 — прим. Э. Л. Радлова).
4: Выходит мой ручей.
24. Некогда некто изрек... Сообщено устно отцу Сергию писателем А. А.
Луговым (Тихоновым). Дата неизвестна. Сближение В. С. с Луговым
относится к 90-м годам.

Из писем к Стасюлевичу (П I, 103-145)
25. Не боюся я холеры (М 12 Сент. 1892 — П I, 107).
26. Цвет лица геморроидный (Dinard, 26 окт./7 ноября 1893 — П I, 112).
27. Михал Матвеич дорогой I (Франценсбад, 26 июля/7 авг. 1896 — П I,
136).
28. Не обманул я вас, а сам обманут (20 окт. 1897 — П I, 142).
29. Христос воскресе : (Каир, 14/26 апр. 1898 — П I, 144).
Из писем к Н. Я. Гроту (П I, 61-102 и III, 209-214)
30. Скоро, скоро, друз' мой милый ! (Вероятно послано из Франции в
1893 г. — П I, 80-81).
31. Редакторы и друзья ’ (Сайма, 1 окт. 1894 — П I, 93-94).
32. О Грот сверхвременный ! (Сайма, 26 дек. 1894 — П I, 85).
33. Неподвижна в инее (вероятно в 1895 г. — П I, 87).
34. Невроп финляндский, страждущий невритом (Выборг, 12 ноября 1896 г.
— П III, 213).
35. Эти финские малютки (Выборг, 12 ноября 1896 г. — П III, 214).
« Прилагаю сегодняшнее произведение музы, посетившей меня во время
утреннего шатания по выборгским улицам и бульварам » — пишет В. С.
Гроту.
36-38. Пародии на русских символистов (изд. в BE 1895 № 10, стр. 847­
851). «Пестрый павлин тщеславия — пишет В. С. — побуждает меня
поделиться с публикою тремя образчиками моего гри-де-перлевого, верде-мерного и фельмортного вдохновения. По крайней мере гг. В. Брюсов
и К° имеют действительное право обвинять меня в напечатании симво­
лических стихотворений ».
39.Письмо к Л. М. Лопатину (1896 — П II, 192). Это стихотв. относится

168


к тому же спору с Л. М. Лопатиным, па который намекает стихотв. 34.
Напечатано в письме к кн. А. Д. Оболенскому.
40. По поводу стихов Майкова: «У гробницы Грозного» (СПб, 12 марта
1897 — П _Ш, 9-10). « Доп1ло ли до Вас » пишет Соловьев К. Ф. Головину
— и невероятное стихотворение Фофанова на могиле Майкова ? Я усмо­
трел в нем нечто провиденциальное... Немезиду, или искупление для
Майкова, сочинившего некогда хвалебный гимн.: «У гробницы Грозного».
Эту мысль я выразил в нижеследующем стихотворении».
41. Письмо к М. А. Кавосу (из бумаг В. Л. Величко — П I, 233).
42. N. N-y ср. стихотв. 34 и 39; вероятно относится к 1896 . г. П I, 263.
43. Из письма к М. С. Соловьеву. Бумажку надо мне. (СПб, Вознесеньский Проспект, № 16. 21 июня 1891 г. — Богосл. Вестник 1916, январь,
стр. 21.
44. Из письма к М. С. Соловьеву. Жди, аошд, змий, и свиния ! Повидимому в июле 1894 — Богосл. Вестник, январь 1916, стр. 28.

ДОПОЛНЕНИЕ К 7-му ИЗДАНИЮ

1. О Грот сверхвременный (Сайма 26 дек. 1894 — П I, 85). Первое четырехстишие напечатано в 7 изд.
2. Не даром в Хонех натворил (? на 6 сент. 1896 — П I, 139 к М. М.
Стасюлевичу).
3. Вотще ! С Дуная, Темзы, Тибра (М 5 окт. 1897 — П I, 140 М. М.
Стасюлевичу). Предшествующая четверостишию фраза: « Уж сколько раз
твердили миру» в лице его достойнейшего.представителя Михаила Мат­
веевича, что полученное одним сотрудником « Вестника Европы» любезное
разрешение давать адрес редакции вместо собственного имеет целью
отнюдь не обременение глубокочтимого редактора пересылкою получаемых
писем, а, напротив, облегчение адресата от многократного получения
таковых.
4. Не болен я и не печален (М 5 окт. 1897 — П I, 140 в письме Стасю­
левичу) .
5. Durch den Sturm, im leichten Nachen (Колн [1895] — П I, 253 Э. JI.
Радлову).
6. В лесу болото (Пб 16 янв 1895 — П II, 254 Э. Л. Радлову).
7. Не верил я в жестокий тиф (Село Дедово 22 авг. 1891 — П II, 178)
в письме к Ф. Б. Гецу.
8. Гул растет как в спящем .море (СПб 14 мая 1877 — BE 1908, январь)
в письме к графине С. А. Толстой, рожд. Бахметевой (П II, 201).
9. Резигнация мудрого (Нескучное, 1 июля 1879 — П II, 248; НВ) к кн.
Д. Н. Цертелеву.
10. Вы стадо баранов ! Печально... (М 1895 — П II, 350) к А. Ф. Кони.
11. Природа с красоты своей (М 26 марта 1872 — П III, 64) Е. К. Селевиной.
12. За днями дни обычной чередой (М 25 авг. 1873 — П III, 95) Е. jKСел евиной.
13. Из Энеиды (М 31 янв. 1887 — П III, 154) о. П. Пирлингу.

Из писем к М. М. Стасюлевичу
(перепечатано в П. IV из V тома книги «М. М. Стасюлевич и его со­
:
временники в переписке» СПб 1913)
169


14. Ведь, был же ты, о Тертий, б Палестине (окт. 1886).
15. Молодой Турка (М 1889 — П IV, 43).
16. Привет министрам (СПб 9 авг. 1891 — П IV, 49).
17. Примите, милый мой патрон (Иматра, Рауха, пансион Альма, 30 сент.
1894 — П IV, 65-66).
18-19. Признание и Поэт и грачи (Сайма, 6 окт. 1894 — П IV, 67, 68).
Сверх того — пишет В. С. о своих стихах — явилась другая тройка, но
не для печати. Вот два, а тертьего .. . прочту при свидании. Признание
посвящается Г. Г. Страхову, Розанову Тихомирову и К°.
20. Миша потрошитель (июль (?) 1896 — П IV, 72). Подзаголовок: Не­
изданная глава их « Степки Растрепки». Посвящается главному управ­
лению по делам печати.
21. М. М. Стасюлевичу в день его рождения (СПб 28 авг. 1897 — П IV, 74).
22. Нечто вроде фотографии (Cannes, Villa Marie-Melanie, май (?) 1899 —
П IV, 77).
23. Черный цвет (Лозанна, 26 мая (?) 1899 — П IV, 78). Относительно
названия (моего жилища) — почему M61anie у Вас, ученого специалиста
по древней истории Греции, соединилось вдруг с представлением о прачке
Меланье, а не с греческим словом р^Хаыт) — черная ? А разве все
черное враждебно поэзии ? Следуют два двустишия, затем В. С. продол­
жает: « Или если это все устарело, то вот Вам слова только что кем-то
сочиненного знаменитого романса — следует четверстишие».
24. Я распух, пропитан йодом (июнь(?) 1899 — П IV, 80). Обращено
к Л. И. Стасюлевич.

Из писем М. С.
25. Еще немного, милый друг а.. (вероятно 1886 — П IV, 103).
26. От Маррубийского жрец народа... (М 1887 (?) — П IV, 108).
27. Ich bin nun zwei-und-vierzig Jahre alt (Сайма, весна 1895 (?) — пись­
ма IV, 133). Стихи отностятся к 19-летней дочери Н. Э. Ауэр, напоми­
навшей Соловьеву Катю Романову. Вариант к стих. Гейне: Ann Jenny
(Ich bin nun funfunddreissig Jahr’alt).
Из письма А. А. Луговому

28. А. А. Луговому. Придет к нам, верно, из Лесбоса... (Без даты —
П IV, 144). Сближение В. С. с писателем А. А. Луговым (Тихоновым),
относится к 90 гт.
29. Отказаться от вш<а (Без даты — П IV, 149). Из письма графу Д. А.
Ольсуфьеву.

Из писем к С. М. Мартыновой
30. Акростихи. Цикл второй: МАТРЕНА (М без даты — П IV, 152).
31. Когда моя мечта па грани прежних дней (вероятно в селе Морщихе,
станц. Сходня 4 сент. 1891 — П IV, 153).
32. Нет ! Так я не любил... ( ? без даты — П IV, 157) С. М. Мартыновой.
33. На память падения из извозчика ( ? 1 февраля, вероятно 1892 — П IV,
159). В письмах С. М. Мартыновой. Стихи написаны не рукой В. С. Со­
ловьева, а, по всей вероятности, рукой С. М. Мартыновой.
(Примечание к последним стихотворениям см. на стр. 232)

170


ШУТОЧНЫЕ ПЬЕСЫ
Трудно представить сейчас ту атмосферу легкости и беззаботности,
которой дышали москвичи в конце семидесятых годов. Это было время
процветания известного кружка шекспиристов, этих «птенцов гнезда
Львова», т. е. воспитанников гимназии Льва Поливанова. Теперь, когда
накануне своего пятидесятилетнего юбилея эта гимназия прекратила
свое существование, особенно рельефно вырисовывается ее культурная
роль в жизни московского общества. Лев Поливанов был гуманистом
до мозга костей, жрецом религии Гомера, Данте, Шекспира и Пушкина.
Учеников его можно встретить на самых разнообразных поприщах: фи­
лософ Лопатин и епископ Трифон, педагоги А. М. Сливицкий, Л. П. Бель­
ский, А. А. Венкстерн, В. Е. Гиацинтов и наконец Валерий Брюсов и
Андрей Белый — вот как многообразна семья покойного Поливанова.
Спектакли шекспиристов были весьма популярны в Москве. Дава­
лись «Гамлет», «Генрих IV», «Отелло», «Двенадцатая ночь». «Ромео
и Юлия», «Кориолан». Наряду с пьесами Шекспира два молодых
поэта-поливановца Венкстерн и Гиацинтов рано начали пробовать свои
силы на сочинении и разыгрывании шуточных пьес. Первой из них была.
« Альсим ».
Владимир Соловьев не был воспитанником Поливановской гимназии.
Он кончил курс в 5-й гимназии. Но еще в детские годы тесная дружба
связала его со старшими братьями Лопатиными Николаем и Львом и
через них он попал в кружок поливановцев-шекспиристов, где одно время
он сильно ухаживал за кузиной А. А. Венкстерна Елизаветой Николаев­
ной Клименко.
В 76 году Соловьев доцентом и магистром путешествовал в Лондон
и Каир. По возвращении в Россию он живет преимущественно в Петер­
бурге. Вскоре по приезде князь Д. Н. Цертелев знакомит его со вдовой
поэта Алексея Толстого, Софией Андреевной, и он делается в ее доме
своим человеком, подолгу гостя в двух имениях Толстых: Красном Роге
и Пустьтьке. Там все еще дышало поэзией Козьмы Пруткова. Владимир
Соловьев воспринял этот стиль и первой его попыткой в шуточном роде
явился третий акт «Альсима». К сочинению шуточных пьес мог по­
будить Соловьева и пример его приятеля графа Федора Львовича Солло­
губа, описавшего путешествие молодого философа в египетскую пустыню
в комической пьесе « Соловьев в Фиваиде», где сфинкс предлагает Со­
ловьеву различные загадки, которые тот остроумно разрешает. Спор со
сфинксом явился отголоском магистерского диспута, на котором Соловьев
удачно отпарировал удары своих противников. Между прочим сфинкс
требует от Соловьева, чтобы он определил различие между ними одной
буквой. « Е и О » — восклицает Соловьев. « Почему ? » — « Пространен
ты, престранен я », — отвечает Соловьев.
И так, все располагало Соловьева испробовать свои силы в шуточной
поэзии. В Москве — Соллогуб и шекспиристы, в Пустыньке — предания
Козьмы Пруткова. Домашняя атмосфера Соловьева была тяжелая. Над
всей семьей нависала близкая кончина отца — историка Сергея Михайло­
вича. Но за год до своей смерти, в 78 году, Сергей Михайлович присут­
ствовал в своем доме на представлении «Альсима», поощряя смехом
актеров. Надо заметить, что почтенный историк вообще особенно любил
поэзию, музыку и театр.

171


Первоначально пьеса « Альсим » состояла из трех актов. Эта первая
комедия А. А. Венкстерна и В. Е. Гиацинтова не особенно удачна и не
идет в сравнение с их последующими пьесами: «Тезей» (напечатано),
«Разбойники» (не напечатано) и «Жестокий барон» (напечатано).
Последняя пьеса сочинена Гиацинтовым без сотрудничества с Венкстерном. Вялость стиха в «Альсиме», очевидно, искупалась живой игрой
актеров и обилием веселой музыки.
Содержание «Альсима» такое. Молодой поэт Альсим заключает
договор с сатаной, и тот везет его в землю трапезундов, которую харак­
теризует так:
Там ночь светла и темен день,
От солнца падает там тень.
Зимой — жары палящей нега
А летом в поле груды снега.
Там реки от моря текут
И горы ниже чем долины,
Деревья корнем вверх растут
И производят апельсины.
В этой волшебной стране, где все навыворот Альсим встречает боро­
датую красавицу Элеонору и женится на ней. Кончается дело тем, что
после семи лет супружеской жизни, Альсим, которому надоели постоян­
ные побои от бородатой супруги и окончательно опротивела ее борода,
убивает Элеонору. Сатана овладевает душой Альсима.
В эту пьесу Соловьев вставил целый акт (предпоследний), где вве­
дено новое лицо профессора, с которым Элеонора изменяет мужу.
Распределение ролей было такое:
Альсим — В. Е. Гиацинтов
Сатана — А. А. Венкстерн.
Элеонора — Л. М. Лопатин.
Профессор — Л. П. Бельский.
Альсим напечатан впервые в 7-м изд. стихотв.
Часть Альсима — пишет о. С. Соловьев — найдена мною в рукописях
В. С. и написана его собственной рукой. Недостающие части я восполнил
по рукописи « Альсима », любезно предложенной мне В. Е. Гиацинтовым.
Из предлагаемых читателю пьес «Альсим» несомненно превосходит
другие, как по остроумию, так и по крепости стиха. Правда, тут есть
формальные недостатки, как например рифмы: сокрылась и покрылась;
слилося, сбылося, вместо: слилось, сбылось; беспорядочное перемешивание
шестистопных ямбов с пятистопными. Последнее вообще типично для
юношеских стихов В. С. (см.: Восторг души расчетливым обманом...).
Но здесь же мы находим такие могучие хореи, как
Волны черные кипели,
Воздымалися валы,
А над морем чайки пели
И слеталися орлы.
А в стихах: Что быть могло, что было, есть и будет —
Слилося все в бессмысленный хаос,
можно найти зарождение написанных в 1896 г. стихов, поэмы «Три
свидания»: Что есть, что было, что грядет вовеки, — ■
Все обнял тут один недвижный взор.
Иным характером отличается комедия «Белая Лилия», написанная
172


в Москве и Пустыньке в период от 1878 до 1880 г. Оригинальность этой
комедии — в смешении шутовского элемента с серьезным.
Рядом с шуточными стихами везде по « Белой Лилии» розбросаны
известные, мистические стихотв., как напр.: «Белую лилию с розой»,
«Я добился свободы желанной», «Мы сошлись с тобой не даром» и
т. д. Есть и стихи, напоминающие поэму «Три свидания». От других
стихов веет теософией Беме, напр.:
Но вечно-женский элемент
здесь не останется без роли...
Сочетание шуточного с мистико-теософским весьма родственно так
наз. «иронии немецких романтиков». Ее много в рассказе Гофмана
«Золотой горшок», который был исключительно любим Соловьевым и
переведен им на русский язык.
В общем «Белую Лилию », как и повесть « На заре туманной юно­
сти » нельзя причислить к лучшим произведениям Соловьева. Тема
«Белой Лилии» была слишком существенна для Соловьева, чтобы
можно было касаться ее в шутовском произведении. Вставленные в нее
стихотворения не гармонируют с цельш. Очевидно, Соловьев сам созна­
вал неудачность своей комедии, почему она и оставалась неизданной
до 1893 г., тогда как посвящение к ней появилось в первом же сборнике
стихов с названием: «Посвящение к неизданной комедии», где в вели­
колепных стихах излагается философская мысль:
Из смеха звонкого и из глухих рыданий
Созвучие вселенной создано.
«Белая Лилия» была напечатана в художественно-литературном
сборнике «На память», изд. Т. И. Гачена под редакцией Ф. А. Духовецкого, М 1893 г. и перепечатана в Письмах (Ш, 299-335).
Пьеска «Я говорил, что он не умеет есть» носит несколько авто­
биографический характер. По тону она очень прутковская: « страстный,
но глупый молодой человек» идет прямо от «старая, но дряхлая» в
перечне действующих лиц «Черепослова». Мотив неудачного проглаты­
вания башмака является развитием эпизода из « Белой Лилии » (I дейст­
вие, явл. 8 и 9). Эта пьеска найдена о. С. Соловьевым в автографе без
даты. Он предполагает, что это произведение относится к самому началу
80-х годов.
Наконец «Дворянский бунт» принадлежит к числу общественно­
сатирических произведений и найден о. С. в автографе.
Князя Мещерского С. высмеивал в стихах: « О ты средь Невского
содома » и « Содома князь и гражданин Гоморры ». « Дворянский бунт »
написан Соловьевым в сотрудничестве с Э. Л. Радловым.
Эта пьеса была напечатана под заглавием «Дворянский заем» в
пятом томе изд. « М. М. Стасюлевич и его современники в их переписке »
под редакцией М. К. Лемке СПб 1913, в 7-ом изд. стихотворений и в
Письмах (IV, 50-58).

173


БЕЛАЯ ЛИЛИЯ 1

(III, 299-335)

ИЛИ
СОН В НОЧЬ НА ПОКРОВА.

Мистерия-шутка в 3-х действиях.
Не жди ты песен стройных и прекрасных,
У темной осени цветов ты не проси;
Не знал я дней сияющих и ясных,
А сколько призраков недвижных и безгласных
Покинуто на сумрачном пути.
Таков закон: все лучшее в тумане,
А ясное иль больно, иль смешно.
Не миновать нам двойственной сей грани:
Из смеха звонкого и из глухих рыданий
Созвучие вселенной создано.
Звуги же, смех, свободною волною
И хоть на миг рыданье заглуши.
Ты, муза бедная ! Над темною стезею
Явись хоть раз с улыбкой молодою
И злую жизнь насмешкою незлою
На миг обезоружь и укроти 2.

Лица:
Кавалер де-Мортемир, богатый, но совершенно разочарованный земле­
владелец.
Халдей, служащий в Азиатском департаменте, практичен.
Инструмент, отставной драгун, обладает физической силою и готовностью.
Сорвал, молодой человек, говорит и делает большею частью одно вместо
другого.
Граф Многоблюдов, страдает размягчением мозга.
Генерал Хлестаков, сочинил все диалоги Платона и был тайною при­
чиною того насморка, который помешал Наполеону разбить русскую
армию под Бородиным.
Скептик, служащий по министерству финансов.
Неплюй-на-стол, древний мудрец.
1 Это юношеское произведение Вл. Соловьева было напечатано в
художественно-литературном сборнике «На память» изд. Т. И. Гагена
под редакцией Ф. А. Духовецкого. Москва 1893 г.
Прим. ред.
2 Эти стихи Соловьев поместил уже в первом сборнике стихотворений
под заглавием «Посвящение к неизданной комедии» (см. стр. 25). Здесь
они даются в несколько иной редакции.
174


Отчаянный Поэт.
Сокрушенный помещик, преданный изучению трансцендентальной физики.
Галактея )
Альконда
три дамы, приятные со всех сторон.
Теребинда )
Солнце, неподвижная звезда третьей величины.
Птицы.
Растения.
Волк.
Львы и тигры.
Крот.
Совы.
Голос из четвертого измерения.
Медведь.
Белая лилия.
Первое действие происходит в Петербурге, второе — в неизвестном лесу,
третье — близ южного Тибета.

ДЕЙСТВИЕ первое.
Зимний сад в доме кавалера де-Мортемира. Вечер. Издали слышны му­
зыка и гул разговоров.

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ.
Входят Сокрушенный помещик, без галстуха и в незастегнутой одежде,
и Скептик.

Сокрушенный помещик.
О четвертом измерении
Размышляя ежечасно,
В совершенном изнурении
Погибаю я напрасно.
То сижу я без движения,
То скитаюсь тенью бледйой,
А ведь мог бы я с имения
Получать доход безбедный !
Но четвертым измерением
Неумеренно плененный,
В самом жалком положении
Я живу, всего лишенный;
И хотя на иждивении
Скоро я умру казенном,
Все-ж вопрос об измерении
Остается нерешенным.
175


Скептик.

О, как вы счастливы в сравнении со мною,
Для помыслов найдя какой-нибудь предмет.
Напрасно я искал, чего б искать душою:
Ни цели, ни пути передо мною нет.
И вечером, и утром рано,
И днем, и полночью глухой,
В жару, в мороз, средь урагана,
Я все качаю головой.
То устремляю взор свой в землю,
То с неба не свожу очей,
То шелесту деревьев внемлю,
Гадая о судьбе своей...
Какую мне избрать дорогу ?
Кого любить, чего искать ?
Идти ли в храм молиться Богу,
Иль в лес — прохожих убивать ...

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ.
Те же и Отчаянный поэт.

Отчаянный поэт.

Мне двадцать лет,
И я поэт —
Поэт всемирной скорби-с.
Мой вюлос сед, —
Мышленья след —
Хожу немного сгорбясь.
И пить, и есть,
И лечь, и сесть.
Мне геморрой мешает ...
Так жизни цвет,
Под гнетом бед
Зачахнув, увядает.
Мой идеал
Давно пропал;
В душе мороз трескучий, —
Лишь в грезах сна
Мелькнет она,
Как радуга над тучей ...
Но лишь проснусь
И оглянусь
Кругом, — опять все скверно:
176


Печалей рой
И геморрой —
Уж геморрой-то ве-е-ерный !
Так жить нельзя !
Прими меня,
О смерть, в свои объятья !
Хоть я не свят,
Но все же в ад
Попасть нет вероятья.
Мне холодно ...
Могилы дно
Поэта ожидает.
Спасенья нет !
Гляди-же, свет,
Как гений погибает ! ..
Вынимает из кармана панталон веревку, чтобы удавиться, но при этом
на пол падает красненькая бумажка.

Сокрушенный помещик и Скептик.
Подняв упавшую бумажку и показывая ее поэту, торжественно:

Государственный кредитный сей билет
От погибели спасет вас, о поэт !
Отчаянный поэт

(в экстазе)

Надеждой новою сияет небосклон !
Взошла моя заря в кармане панталон !
Берет и рассматривает билет.
Остался >он от мзды, что дал книгопродавец...
Идемте-ж к Палкину... Нет, в
Малый-Ярославец !

Берет под руки Сокрушенного помещика и Скептика и удаляется вместе
с ними.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ.
Входят Галактея и Халдей.

Галактея

Вы знаете, он уезжает... Это большой секрет, он просил
никому не говорить. Мне грустно. . . Вы не можете вообразить,
как я много теряю. La vie s’en va. Ничто больше меня не
радует, не занимает. (Смотрит на него пристально). А знаете,
у вас очень красивый нос, я прежде и не замечала. (Подходит
177


к окну). Посмотрите, какая восхитительная ночь, как ярко
сияют звезды, совсем как в стихах Тютчева.
Халдей (смотрит через ее плечо)

На звезды глядишь ты, звезда моя светлая...
О, быть бы мне небом, в широких объятиях
Держать бы тебя и очей мириадами
Тобой любоваться в безмолвном сиянии...
Галактея

Ага ! Вы кажется говорите стихами ? Я очень люблю
стихи насчет моей красоты. Скажите, вы не итальянец ? (В
сторону). Боже, какой у него красивый нос !
Халдей

Нет, я не итальянец, но могу заменить его с успехом.
Галактея

Впрочем, я и забыла, что вы Халдей.
Халдей

О, это не более как каламбур судьбы.
Галактея

Калам бур ? С чего вы это взяли ?... он, напротив, пре­
красный колорист. Но какая же ваша нация ?
Халдей

Это страшная тайна. А впрочем... (говорит ей на ухо):
я — грузин !
Галактея (вне себя от восторга)

Грузин ! ! (Прыгает и бьет в ладоши). Он — грузин, он
— грузин !
Халдей (самодовольно)

Я — грузин, я — грузин !
Это знаю я один.
£78


Галактея (в экстазе)

Он — грузин, он — грузин !
Это знает он один !
Берут друг друга за руки и поспешно убегают.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ.
Входят Теребиида и Инструмент.

Теребиида

Отчего вы не кирасир ?
Инструмент

Через 24 часа я буду кирасир.
Теребиида

Знаете, чего мне теперь хочется ?
Инструмент

Не знаю, но исполню немедленно.
Теребиида

Я хотела бы быть закутанной в одеяло, в одно одеяло,
понимаете ? — и чтобы какой-нибудь ужасно большого роста и
ужасно сильный человек, какой-нибудь великан или патаго­
нец носил меня на руках по большому темному саду . . .
Инструмент
Я ГОТОВ-С.
Теребиида

Ха-ха-ха ! Разве вы патагонец ?
Инструмент

Сущий патагонец, как видите-с.
Теребинда

Фу, какие глупости. Но что же это с вами однако ?
179


Инструмент

Мне жарко-с.
Теребинда

Но отчего ?
Инструмент.
Мне жарко потому, что я тебя люблю;
Хоть знаю, что в конец себя я погублю,
Но тем не менее как свечка я горю.
Как свечка я горю и таю, как она.
А ты ? Ты в ледяной покров облечена,
Как мрамор, ты глуха к отчаянной мольбе !
Мне жарко потому, что холодно тебе !
Теребинда

О да, я очень холодна. Я холодна, но любопытна. Мне
интересно было бы видеть, до чего может дойти ваша пламен­
ная страсть. Donnez-moi le bras.

Уходят.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ.
Входит Альконда и бросается на софу.
Альконда

Боже мой, как я устала ! Je n’en puis plus ! А этот глупый
медвеженок, Сорвал, еще отдавил мне ногу. Никогда в жизни
не видала я такого идиота.
Входит Сорвал.

Сорвал

Вы искали уединения ? Я — также ! Итак, уединяясь, мы
соединяемся. (Садится около нее. После некоторого молчания).
Позволите ли мне слезами отчаяния омочить лоно любви ?
Альконда

Ах, что с вами ! Сядьте, пожалуйста, немного подальше.
180


Сорвал

Дайте мне вашу руку !
Алькопда

Ну, что же дальше ?
Сорвал

Я думаю, что если бы эта рука была вашею, т. е. я хочу
сказать моею, и если бы мое сердце .. . Нет я не могу больше
говорить ... Если вы меня не полюбите, я ...
Растопыривает руки и раскрывает рот и глаза.

Алькопда

Полюбить вас ? . . . Любовь хорошая вещь, но только не
здесь, нет не здесь ...

Ах, зачем родилась я девицей
Между этих противных людей,
А не вольной пернатою птицей
Средь простора лесов и полей.
По вершинам зеленых деревьев,
Под навесом тенистых садов,
В одеяньи из пуха и перьев
И с обедом из свежих плодов —
Вот как жить и любить я б желала,
Вот когда б я душой расцвела:
Как изящно тогда б я летала,
Как искусно гнездо бы вила ! ..

А здесь у нас, среди этой мебели, в этих домах, на этих
улицах...
Сорвал

Зачем же на улице !
Алькопда

Dieu, qu’il est bete. И потом вы знаете, я не выношу ничего
противного эстетике, ничего грубого, а у вас, я слышала, ужас­
но грубые привычки. Мой дядя, Многоблюдов, сам видел, как
вы ели рыбу с ножа и дичь — руками...
181


ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ.
Граф Многоблюдов появляется в дверях.

Граф Многоблюдов.
Да, молрдой человек, я говорил и утверждаю, что вы не
умеете есть ! (Проходит).
ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ.
Сорвал

О, если дело только за этим, то я совсем не буду есть ни
рыбы, ни дичи. Охотно приношу мою любовь на алтарь этих
животных, т. е. я хотел сказать наоборот, но это все равно...
Альконда ! Пока мы одни, я должен заплатить дань своим
восторгам ! (Хочет обнять ее).
Альконда (отталкивая его)

Вы, кажется, совсем с ума сошли ?
Сорвал

Как хотите; но моя любовь требует пищи.
(Хватает ее за ногу и, сняв башмак, поспешно сует его себе в рот, но
давится высоким каблуком и падает на пол в конвульсиях).

Альконда

Несчастный! Кто лее так делает? Нужно начинать с носка!

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ.
Граф Многоблюдов появляется в дверях.

Граф Многоблюдов.
Я говорил, ЧТО он не умеет есть !

(Проходит).

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ.
Альконда и Сорвал, в судорогах катающийся по полу.

Альконда.
Однако он может тут умереть ! Кто там ! Скорей, скорей ...
Au secours, au secours ! Соли, соли !
182


ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ.
С разных сторон сбегаются: слуга с солонкою на подносе, генерал Хле­
стаков, Халдей и Галактея, Инструмент и Теребинда.

Генерал Хлестаков

Ну вот, ну вот ! Извольте полюбоваться ! Вот оно — наше
молодое поколение ! Дамский башмак проглотить не может !
Подавился, ей Богу, подавился ! Как вам это покажется ? А я
бывало по дюжине ботфортов со шпорами глотал — и ничего !
Только в животе позвякивало.
Все (Становятся вокруг Сорвала и поют хором)

Ах, несчастный Сорвал !
Он башмак засовал
В глотку.
Может он умереть,
Его нужно тереть
Водкой !
Вытаскивают башмак изо рта Сорвала и приводят его в чувство.

Сорвал.

Не успевши удавиться,
Я желал бы удалиться !
Все (предупредительно)

С удовольствием уйдем
И оставим вас вдвоем.
Все уходят в одну сторону, Сорвал с Алькондой в другую.
Сцена остается несколько времени пустою.

ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ.
Входит кавалер де-Мортемир в дорожном платье и с чемоданом в руках,
который ставит на пол; несколько времени стоит в задумчивости, опустив

голову, и затем говорит.
Мортемир

Тяжелой тоской как цепями окован,
Стою я и в землю гляжу.
Хотя чемодан мой давно упакован,
Но с места я все не схожу.
183


Пауза

Если ветер осенний безжалостно смел
Все, чем в жизни душа любовалась,
Если сад твоих грез безвозвратно отцвел,
Если трость твоей веры сломалась ...
ЯВЛЕНИЕ ТРИНАДЦАТОЕ.
Входит Галантен
Галантен

Когда же, милый друг,
Мы вновь увидим вас ?
Мортемир

(не слыша ее).

Да, мой огонь потух,
И пламень мой угас !
Галантен

Скажите же, когда ?
Мортемир

Про это знает Бог !
Стремлюся я туда,
Откуда нет дорог.
Галантен

Как ? И любовь моя
Тебе уже постыла ?
Мортемир

О нет ! Но кровь моя
Как будто бы застыла.
Галантен (иронически)

О, это потому,
Что ты любил безмерно !
184


Мортемир

Корить меня к чему ?
И без того мне скверно !(После паузы).
Я любил, хоть мыслью каждой
Сознавал любви обман,
И ловил с безумной жаждой
Убегающий туман.
Но страстей в позорный свиток
Я слегка лишь заглянул
И отравленный напиток,
Не допивши, оттолкнул.
Галактея

О, Боже мой, слегка ? !
Где лгать ты научился ?
Но вот моя рука —
Со мной ты не простился . ..
Мортемир

О, не считай меня неблагодарным !
Тебя любил я более других.
Ты метеором лучезарным
Мелькнула в мраке дней моих.
Галактея

Si c’est ainsi, я и еще, пожалуй,
Во мраке дней твоих готова поблистать...
Мортемир

Merci ! В моей душе поблекшей и усталой
Ты новые огни привыкла возбуждать.
(Хочет обнять ее).
Галектея (уклоняясь)

Скажи сперва, зачем ты покидаешь
Своих друзей ?
Мортемир

Ах милая ! Ты многого не знаешь
В судьбе моей.

(Сильно сжимает ее в своих объятиях).
185


Голос из четвертого измерения (одному Мортемиру слышный)

Сладко извергом быть
И приятно забыть
Бога !
Но тогда нас ждет до­
вольно скверная до­
Рога !
Мортемир (отскочив от Галактеи)

Извините, пожалуйста !
Галектея (относя его слова к себе)

Я вижу, ты со мною лицемеришь,
О, Мортемир !
Мортемир

Ах, как мне тошно, ты и не поверишь,
Глядеть на мир !
Галактея (вынимая из корсета три необычайного вида цветка и подавая
их Мортемиру)

Вся наша жизнь — обман, томление и слезы,
В конце же — гроб.
Тебе на память, друг, я три волшебных розы
Оставлю, ч^об
В себе хоть признак сладостных мгновений
Будить ты мог,
Чтоб под тяжелым бременем твой гений
Не изнемог.
Мортемир

Итак — прощай !
Галактея

Но что-ж сказать могу я
Гостям твоим ?
Мортемир

Скажи, что навестить сестру я
Уехал в Крым.
Галактея обнимает его и уходит.
186


ЯВЛЕНИЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ.
Мортемир один, подносит к лицу Галактеины розы, нюхает несколько
и потом, медленно роняя, говорит.
Мортемир

Приятно пахнут эти розы,
Когда в груди огонь горит,
И целый мир волшебной грезы
С душою внятно говорит;
Когда в синеющем тумане
Житейский путь перед тобой,
А цель достигнута заране —
Победа предваряет бой;
Когда серебряные нити
Идут из сердца в область грез ...
О брги вечные, возьмите
Мой горький опыт и верните
Всю силу первых вешних гроз !

Да, знал я вас, златые годы,
Невинно-дерзкие мечты,
Порывы гордые свободы,
Виденья тайной красоты:
Когда далекий звук рояли
Иль шелест платья по песку
В мечты всю дуп1у погружали
И непонятную тоску
Иль сладкий трепет возбуждали
Где вы пленительные сны
И беспредметные печали ?
Напором жизненной волны
Далеко вы унесены;
Порывы бурные умчали
Вас, розы первые весны,
И там, где вы погребены,
Цветы другие расцветали
И также скоро отцвели
Или безвременно увяли.

Но пусть будет позабыто
И навеки тьмой сокрыто
187


Все, ч^о было прежде.
Место дам надежде:
Может, белую Лилею
Я найти еще успею.
И поэтому — вперед,
В мой таинственный поход !
(Слышен шум приближающейся толпы).

Прощайте все ! Вас видеть было-б тяжко
Душе моей.
Но где моя дорожная фуражка ?
Здесь ! И перчатки в ней.(Поспешно уходит).
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ.
Живописная иоляна в неизвестном лесу. Заход солнца.

Солнце

Я опять захожу,
И уныло гляжу,
Не видал я ее и сегодня.
Горе мне ! Ее нет,
Без нее-ж белый свет
Для меня не милей преисподней.
(Задергивает лицо тучами и плачет мелким дождем)
I Ггицы

Мы поем, мы поем,
Вместе с солнцем мы ждем
Златокудрой царицы явленье;
Но не слышит она;
От глубокого сна
Не пробудит ее наше пенье.
Растения

Мы растем и цветем,
Бог поит нас дождем.
Ароматы мы льем,
И трепещем, и ждем,
Чтоб, небесной красою сияя,
Как царица цветов,
Из обители снов
Появилась владычица рая.
188


Волк

Я убийца и вор.
Кровожаден мой взор,
И труслив я, к тому же, чрезмерно !
Хот большой я подлец,
Но и я, наконец,
Тяготиться стал жизншо скверной.
Хвост поджав, я лежу
И на небо гляжу:
Не сойдет ли оттуда царица,
Про которую тут
Свои песни плетут
И цветы, и болтливые птицы.
Хор львов и тигров

Ддааа !
Мы разбоем живем,
С встречных шкуру дерем,
Жрем их прямо сырьем,
Кровь горячую пьем,
Но и мы тоже ждем
Все чего-то; тайком
По ночам слезы льем
И, махая хвостом,
Помышляем о том,
Чтобы с этим житьем
Нам покончить добром .. .

Ддааа !
Все

Солнце, солнце ! Хоть бы ты
К нам царицу красоты
Силой пламенной своей,
Сетью радужных лучей
Привлекло и заманило ?
Больше ждать нам уж не в мочь,
Без нее нам все постыло:
День не в день, и ночь не в ночь,
Без нее весь свет могила !
Солнце махает рукой и заходит.

189


ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ.
Входит кавалер де-Мортемир
Мортемир

Она ! везде она ! О ней лишь говорят
Все голоса тоскующей природы.
Не я один, — река, и лес, и горы,
Деревья, звери, солнце и цветы
Ее, ее зовут и ожидают.
Явись она, — и снежные вершины
За облака ушедших гор пред ней
Поникнут разом, пышные цветы
Пред ней ковер широкий развернут,
Кройтом нее львы, барсы, носороги,
Счастливою и дружною семьей
Все соберутся вместе и служить
Ей будут; быстрые и шумные потоки
Вдруг остановятся. Сам бурный океан
В последний раз вскипит и, весь свой жемчуг
К ногам ей бросивши, утихнет и замрет.
И зеркалом недвижным и прозрачным
Пред нею ляжет, чтобы дивный образ
В немом восторге ясно отражать.
Да, это так ! Но, Боже мой, когда же ?
Когда, когда ? В ничтожном этом слове
Отчаянье и радость, жизнь и смерть.
Ложится под дерево

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ.
Кроты.

Мы норы рюем, роем, роем,
И копим на зиму запас.
Вниманья мы не удостоим
Того, что наш не видит глаз.
Про что поют все эти птицы ?
О чем цветы здесь говорят ?
Краса какой-то царь-девицы !
Ну, этим нас не заманят.
190


Совы

В развалинах замков, в старинных церквах
Гнездиться мы любим, понеже,
Когда все кругом изменилась, они
Одни остаются все те же.
Мы любим гнилушки, нам плесень мила,
От ржавчины мы в восхищеньи,
Лишь к солнца сиянью и к ярким цветам
Питаем мы все отвращенье.
Могилы манят нас, и даже детей
Рожать мы летим на кладбище.
Опавшие листья и высохший мох
Нам служат приправою к пище.
Мы верим в блаженство, но — только для нас,
Для прочих же — адские муки !
Тогда насладимся вполне, а пока
Мы служим молебны от скуки.
Но в этих занятьях смущает нас весть
Про новую эту царицу,
Которой явленье нахально так ждут
Дневные все звери и птицы.
ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ.
Вбегает Халдей с дорожным чемоданом.
Халдей

От возлюбленной прекрасной
Я бежал в сей лес ужасный.
Сколько горести напрасной
Перенес я с ней, несчастный,
И не перечесть !
Наконец настало время,
И сие мне стало бремя
Не по силам несть.
Замечает Мортемира и подходит к нему.

Сообщу тебе, как другу:
Я прелестную подругу
Умертвить уж собрался,
Но лишь мысль сия возникла,
Уж она в нее проникла —
И я бегству предался.
1₽1


ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ.
Те же и Инструмент
Инструмент

От возлюбленной прекрасной
Я бежал в сей лес ужасный.
Замечает прочих и подходит к ним.

Сообщу вам по секрету.
Я возлюбленную эту
Собрался уж придушить;
Но потом вдруг стало жалко,
И, схватив суму и палку,
Я пустился во всю прыть.
ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ.
Вбегает Сорвал без всякого багажа ив ночном костюме.

Сорвал

От возлюбленной ужасной
Я бежал в сей лес прекрасный.
Замечает прочих и подходит к ним.

Сообщу вам для секрета,
Что она из пистолета
Уж стреляла мне в живот.
Но револьвер дал осечку,
И, сваливши стол и свечку,
Я скорей бежать — и вот.
Трое (вместе)

Мы бежали три дня и три ночи,
Есть так хочется нам, что нет мочи !
Халдей

Но теперь уж опасности нет,
И поэтому вот мой совет:
Вы позвольте вам всем предложить
Вьшить водочки и закусить.
Вынимает из чемодана припасы, и все располагаются под деревом.

192


Сорвал и Инструмент

Совет охотно принимаем
И с избавленьем поздравляем. (Чокаются)
Халдей

От любовниц и от жен
Навсегда освобожден,
Я в присутствии природы
Пью за здравие свободы !
Все

Ура !
Халдей

Но посмотрите, что это за странная фигура к нам при­
ближается ?
Сорвал

Судя по костюму, это, должно быть, животное иско­
паемое.
Инструмент

А судя по носу, это — или монах, или сапожник.
Халдей

Тем лучше, новый собутыльник.
ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ.
Подходит Неплюй-на-стол в необыкновенном полуазиатском костюме и
с посохом.

Халдей

Хотя ваша одежда показывает, что вы родились до изо­
бретения пищи и пития, но все-таки, прошу вас, сделайте
нам компанию ! Для компании, сами знаете, жид удавился.
Халдей (наливая водки)

Иль, может быть, вы любите бордо ?
193


Неплюй-на-стол

Я прошу и водки, и бордо.
Хоть я излишеством гнушаюсь,
Но тем не менее решаюсь,
И есть, и пить все, что дадут.
(Садится и пьет)

Не ожидал найти я тут —
В лесу глухом — такую встречу !
Халдей

Но кто вы сами ?
Неплюй-на-стол

Я отвечу
Сейчас, но прежде оказать
Вы мне должны одну услугу.
От Куку-нора чрез Калугу
Я шел затем, чтоб отыскать
Того, чье имя в Кашемире,
Во всем Тибете и Памире
Весьма известно, — говорю
О кавалере Мортемире.
Его вы знаете ?
Все

Вот он !
Неплюй-на-стол (про себя)

Я нетерпением горю
Раскрыть пред ними мой картон.
Встает и, вынув из-за пазухи завязанный картон, обращается к
Мортемиру.

Любезный кавалер ! Ты видишь пред собой
По телу дряхлого, но бодрого душой,
Служителя науки из наук.
В дорожной мантии и опершись на сук,
Пришел издалека я, чтобы весть
Тебе нежданную, но добрую принесть.
Прочти и рассуди ! Пергамент сей
Я отыскал в развалинах Пальмиры.
Развертывает картон и, взяв оттуда пергамент, подает Мортемиру

Я изучил его в тиши ночей
И папиросою прожег вот эти дыры.
194


Мортемир (читает)

« Аз —буки — ведь, — Аз — буки — ведь.
Здесь смысл возвышенный и тайный,
Его откроет лишь медведь,
Владея силой чрезвычайной.
Но вечно-женский элемент
Тут не останется без роли:
Когда лазоревый пигмент
Избавит душу от мозоли,
Лилеи белой благодать
Везде прольет свою тинктуру,
И род людской, забыв страдать,
Обнимет разом всю натуру;
Повсюду станут лад и мир,
Исчезнут злоба и мученье.
Тогда и ты, о Мортемир,
Найдешь душе успокоенье ».
Что ж это значит ?
Неплюй-па-стол

Не лукавь !
Я знаю все. Во сне и вьявь
Ты ищещь белую Лилею,
А я сказать тебе умею,
Где можешь ты ее найти.
Мне к ней известны все пути,
И я попутчиков сзываю.
Когда, Пальмиру разрывая,
Я сей пергамент отыскал,
Он был длиннее ровно вдвое
И все, что нужно, содержал.
Но к сожалению — не скрою —
Я половину потерял.
Но я так часто повторял
В уме своем все указанья,
Что хоть сейчас без колебанья
Тебя провесть бы я сумел:
Мой ум остер, и дух мой смел !
(К прочим)

Друзья ! и вам я предлагаю:
За мной — к потерянному раю !
195


Халдей и Инструмент

Что-ж, пожалуй ! Все равно деваться некуда !
Сорвал

А что-ж такое — эта белая Лилия, почтеннейший ? Жен­
щина ?
Неплюй-на-стол

Отчасти в этом роде.
Сорвал

Гм ! Женщина. Но без пистолета ?
Неплюй-на-стол

Ни пистолета, ни ружья. —
В том вас могу уверить я !
Сорвал

Ну, так и я согласен. Да здравствует белая Лилия !
Неплюй-на-стол (посматривая на вино)

Да, белая Лилия, да...
Так как-же теперь, господа ?
Все

Идти, так идти !
Неплюй-на-стол

Идти нам лучше на рассвете,
А здесь пока бутылки эти
Нам силы новые дадут
И от простуды нас спасут.
Все

Это дело, это дело !
Подождем, чтоб заалело
На востоке, а пока
Подкрепим себя слегка. (Едят и пьют)
196


Халдей

Не спеть ли песню нам, друзья ?
Неплюй-на-стол

Всегда к услугам вашим я.
Инструмент

Халдей, ты первый запевай,
Ну, не ломайся, начинай.
Халдей (поет)

Я добился свободы желанной,
Что манила вдали, словно клад.
Отчего-же с тоскою нежданной,
Сердце ноет и падают руки,
Все так тускло и глухо вокруг
С роковаго мгновенья разлуки,
Мой жестокий, мой сладостный друг.
Теперь ты спой нам, Инструмент.
Ну, Инструмент !
Инструмент

В ОДИН момент. (Поет)
Мы сошлись с тобой недаром,
И недаром, как пожаром
Дышет страсть моя !
Эти огненные муки
Только верные поруки
Силы бытия.
В бездну мрака огневую
Льет струю свою живую
Вечная любовь.
И из пламенной темницы
Для тебя перо жар-птицы
Я добуду вновь.
Свет из тьмы. Над черной глыбой
Вознестися не могли бы
Лики роз твоих,
Если б в сумрачное лоно
Не впивался погруженный
Темный корень их.
Кончив петь:

Уступим место Мортемиру !
Ну, Мортемир. Бери-ка лиру !
197


Мортемир (поет)

Ах, далеко в Тибетском плоскогории *
Живет мой друг.
А здесь один томлюсь в тоске и горе я ...
Темно вокруг.
И лишь порой в тумане сновидения
Я вижу то,
Что видеть мог без всяких затруднений я
Тому лет сто.
Иль ослабев умру с тоски и горя я,
Судьбам в укор,
Иль путь найду в Тибета плоскогорие
Чрез Куку-Нор.
Неплюй-па-стол

Ах молодые люди, молодые люди ! Вы все еще любовью
интересуетесь. Совсем пустое дело, бабье дело !
Халдей

Почтеннейший ! в том нет сомненья,
Что бабы дрянь ! Но дело в том,
Что в настоящем положеньи
Без них мы вряд ли проживем.
Чтоб пояснить вам мысль мою

Еще я песенку спою. (Поет)
Женщин вы чтите !
Жизнь человечью
Они украшают:
Шерстью овечьей
Они вышивают
Ковры и подушки
И вяжут чулки;
Они покрывают
Постель одеялом,
А также бывают
Для нас идеалом.
Без женщин жизнь наша
Была б лишена
Всего, что высоко и свято.
Текла бы она
Мелка и ровна,
♦ Вариант: за снежным Гималаем.
198


Без радужно-светлых идей,
Без пламенно-бурных страстей
И без впечатлений богатых.
Мы жили б одни: без детей,
Без нянек, кормилиц, без прачек и швей,
И не было б даже мужей
Рогатых !
Инструмент

Чья очередь ? Сорвала ? Эй !
Сорвал, Сорвал дурак !
Ну пой, осел, скорей.
Сорвал тебя мы ждем !
Тьфу пропасть ! Спит он крепким сном. (Будит его).
Пой, скот бессмысленный !
Сорвал (поет)

Солнце ходит низко,
На дворе мятель.
Друг мой, повернись-ка
И пойдем отсель !
Останавливается и смотрит вопросительно

Все

А дальше ?
Сорвал

Дальше я забыл.
Халдей

Осел ты есть, каким и был.
Инструмент.

Оставь его ! Пусть валится под стол !
Но ты нам песню спой, Неплюй-на-стол !
Неплюй-па-стол

В огромном, дремучем, сосновом лесу,
Который растет на Чукотском носу, —
В нем много деревьев, деревья большие, —
Когда-то родился в сей самой глуши я.
199


Я родился в глуши,
И расцвел я в тиши,
И не ведал губительных гроз.
Проходили года:
Вдруг случилась беда !
Посетил нашу землю мороз !
Посетил нас жестокий мороз, господа !
И вот в самый мороз
Отморозил я нос
На Чукотском носу, господа !
И с тех пор у меня
Он краснее огня. —
Вот что может наделать мороз,
Вот что может наделать жестокий мороз
На Чукотском носу, господа !
Халдей

Ну, нос твой красен не от холоду;
Признайся, много пил ты с молоду ?
Неплюй-па-стол

Я пил, и пью, и буду ПИТЬ !
Здесь высшее предназначенье:
Возможно нас лишить именья,
Рассудка, чести нас лишить,
Но что мной выпито — поверьте —
Оно мое до самой смерти.
Мортемир

Оставим это ! В путь пора !
Когда та синяя гора
С вершиной сумрачной своей,
От первых солнечных лучей
Побагровевши, запылает,
Тогда вступить нам подобает
В пределы радужных полей.
Но для успеха предприятья
В борьбе с враждебною судьбой
Мы заключим, друзья и братья,
Все — без малейшего изъятья —
Союз навеки меж собой.
Все

Ладно, ладно, по рукам !
200


Халдей

Только нам,
Полагаю б, не мешало
Расспросить его сначала,
Хватит ли ее на всех ?
Неплюй-па-стол

На всю природу хватит, милый человек !
На всю природу, ты уж мне поверь !
Все

Ну так, значит, теперь
Вместе мы, господа,
Поспешаем туда,
Где Лилея цветет
И блаженство нас ждет.
Неплой-на-стол

Но просить позвольте вас
Мне сказать, да сколько нас ?
Все

Нас всех пять,
Нас всех пять !
Потрудитесь сосчитать:
Раз, два, три, четыре, пять !
Сосчитаем-ка, опять:
Раз, два, три, четыре, пять.
И т. д. in infinitum.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ.

Сцена первая.
Большой запущенный сад вблизи южного Тибета, на первом плане вход

в обширную пещеру, закрытый пурпуровою занавеской.

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ.
Входят кавалер де-Мортемир, Неплюй-на-стол, Халдей, Сорвал и
Инструмент.
201


Неплой-на-стол

Вот сюда, вот сюда !
Этот сад, господа,
Есть тот самый, куда
Мы стремились.
Все

Да, да !
Но для чего сия пещера ?
Неплюй-па-стол

Пещеры нет ! то лишь химера,
Иллюзия, обман и сон.
Ей быть здесь вовсе не резон.
В пещере может жить дракон,
Медведь иль ящур, но царица —
Я в том готов хоть побожиться —
Живет отнюдь не в сей пещере,
А в замке, иль, по крайней мере,
В высокой башне.
Халдей

Где ж они ?
Неплюй-па-стол

Вон видите ли там огни ?
Халдей

Что врешь ты ! Среди бела дня
Не увидать тебе огня.
Неплюй-па-стол

Вот башня высится, а вон
Выходит дама на балкон,
То — верно фрейлина царицы,
Украшена пером жар-птицы.
За ней придворные чины
В мундиры все облечены .. !
Что вижу ? Кушают блины
Какой прекрасный жирный блин !
202


Халдей

Он нас морочит, чортов сын !

Инструмент.
К нам относится презрительно !
Все

Бить его неукоснительно !

Неплюй-на-стол.
Не сердитесь, друзья,
Не судите строго,
Если изредка я
Пошучу немного.
В этом нет большой беды.
Лучше сядемте сюда,
И, коль есть у вас запас,
Мы закусим тот же час.
Хадлей, Сорвал и Инструмент

Вот так прекрасно,
Вот это так !
Видим мы ясно:
Он не дурак.
Неплюй-на-стол (самодовольно)

Да, это ясно:
Я не дурак.
Мортемир

Miory ль я пить и есть,
Не зная, где она ?
Здесь — вижу — тайна есть,
И даже не одна !
Неплюй-на-стол.

Поверьте мне: сии пределы
Она оставила для дела;
Но лишь заблещет луч денницы,
Назад вернется в колеснице.
203


Мортемир
Изрядно выпив и закусив, встает и подняв руку к небу:

Довольно ! Нету сил ! Пусть праведный мой гнев
Вас в сердце поразит негодованья жалом !
Ужель мы шли сюда, все бросив и презрев,
Затем, чтоб пить и есть, подобно канибалам ?
Все (поспешно доедая и допивая)

Ну-с, мы готовы !
Что ж предпринять ?
Мортемир (мрачно)

Венец терновый
Нужно стяжать.
Халдей.

Это конечно !
Но как начать ?
Мортемир

Рад бы сердечно
Вам я сказать,
Если бы знать я
Мог это сам ...
Из пещеры раздается страшный рев.

Кто там проклятья
Шлет к небесам ?
Сомненья нету !
Тайна здесь есть !
В пещеру эту
Должно пролезть.
Неплюй-на-стол.

Но прежде нужно
Занавес снять.
Тяните дружно,
Не отставать !
Все (берутся за занавес, но потом Халдей, Инструмент и Неплюй-на-стол
отступают и каждый, отвернувшись, поет):
204


Но я трепет ощущаю,
Потому что, впереди
Что нас ждет, ведь я не знаю.
Дай-ка стану позади.
Стараются встать каждый позади всех. Перед занавесом остается
Мортемир, погруженный в задумчивость, и Сорвал, с недоумением
озирающийся.

Неплюй-на-стол.
Друг любезнейший, Сорвал !
Ты бы занавес сорвал ? (Отбегает еще дальше).

Сорвал.

Весьма охотно повинуюсь.
Срывает занавес. Из пещеры выходит большой медведь и с ревом
становится на задние лапы.

Неплюй-на-стол.
Аи, аи, аи !
Хватается за живот и падает мертвый. Сорвал, Халдей и Инструмент
обнажают шпаги. Медведь поворачивается к ним спиной. Тогда они,
скрестивши шпаги, кладут на них труп Неплюя и уносят его, напевая
на мотив: «Как я рад, капитан, что я вас увидал».

Халдей, Сорвал и Инструмент.

Он погиб, он погиб
Жертвою отваги —
Пусть носилками ему
Служат эти шпаги !
Мудрость с храбростию он
Сочетал искусно,
Но внезапно был сражен
Сей болезнью гнусной.
Он погиб, он погиб
Жертвою отваги —
Пусть носилками ему
Служат эти шпаги.
205


ЯВЛЕНИЕ ТРЕТИЕ.
Мортемир и медведь
Голос из четвертого измерения

Блаженства дверь
Потом — не теперь —
Откроет зверь.
Люби и верь !
Мортемир

Люблю я и верю
Вот этому зверю.
Голос из четвертого измерения

All right !

СЦЕНА ВТОРАЯ.
Несколько недель после первой. Другое место в том саду.

Пещера вдали. На первом плане высокая могила, около которой в позе
отчаяния стоит кавалер де-Мортемир.

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ.
Мортемир

Последний уголек в душе моей остыл.
Как я любил его, и как хорош он был !
Какая грация развалистых движений !
В глазах задумчивых какой светился гений,
Какая мудрость ! Я увидел в нем
Последний якорь жизненного судна.
Он говорил на языке своем,
Хотя без слов, но понимать не трудно
Его мне было любящей душой.
И он любил. Мохнатый и большой,
Он ласков был, как маленькие дети.
Как он вертел прекрасной головой !
Увы ! Мгновения блаженнейшие эти
Промчалися бесследно, как во сне.
Скончался он ... И что же делать мне ?
206


А, знаю что ! К натуре стану задом,
Кинжал — в живот, и с ним улягусь рядом !
Хочет заколоться, как вдруг над могилой медведя появляется
Белая Лилия.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ.
Белая Лилия

От тебя, мой милый,
Я не скрою, что
Под моей могилой
Нету ничего.
Мортемир

Твои черты небесно хороши;
Но где же он, медведь моей души ?
Белая Лилия

Медведь живет, — лишь нет медвежьей шкуры.
Но не скорби, мой друг ! Здесь таинство натуры.
В медведе я была, теперь во мне медведь,
Как некогда его, меня люби ты впредь.
Невидима тогда
Была я, а теперь —
Невидим навсегда
Во мне сокрытый зверь.
Мортемир (В экстазе)

Теперь блаженства нам
На всю достанет вечность,
Недаром же он сам
Сосал свою конечность.
Обнимаются и, поднявшись на воздух, вдруг переходят в четвертое
измерение. На бывшей могиле выростают белые лилии и алые розы.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ.
Входят Галактея, Теребинда и Альконда.

Галактея, Теребинда и Альконда (вместе)

Мы устали, мы устали,
Мы блудили, мы блуждали,
207


Неожиданного ждали,
Небывалого искали —
Все по пустякам.
Подходят к могиле и любуются цветами.

Галактея.
Эти лилии и розы
Нас уносят в царство грезы, —
Не уснуть ли нам ?

Альконда.
Не спала я две недели.
Отдохнемте, в самом деле.
Теребинда.

От скорбей и от забот
Нас укроет этот грот.
Галактея.

Да, связавши по букету,
Мы войдем в пещеру эту.
Делают букеты и уходят в пещеру.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ.
Входят Халдей, Сорвал и Инструмент.

Халдей.

Да под кустами-то хорошенько пошарьте, говорят вам,
экий бестолковый народ !

Сорвал.

Да что шарить то, я уж и так в кучу неприятностей попал.

Инструмент.
Смыло его дождем, должно быть, а то ветром унесло.
Сорвал.

Вон ЧТО-ТО белеется. (Поднимает бумагу и бросает)
208


Халдей.
Бумажка точно, да не та !
Эх ты, Емеля простота !
Сорвал.

Ан И нашел. (Поднимает
Целехонек, смотрите.

пергамент мудреца Неплюй-настол).

Халдей (берет

и читает).

Ну, вот я говорил, так оно и есть:
«Аз — буки — ведь, аз — буки — ведь
Здесь смысл возвышенный и тайный. —
Его откроет нам медведь,
Владея силой чрезвычайной ».
Вот видите: медведь. Все значит шло, как нужно, и мы
только сдуру перетрусили, а тот старый шут -— пуще всех.
Вот у Мортемира-то губа не дура: он с медведем остался; те­
перь, наверно, и Белую Лилию заполучил, а мы тут все
шляемся, как оглашенные.

Инструмент.

Отыскать их непременно.
Сорвал.

Да где ж искать ?

Инструмент.
Известно, где. Вон и пещера та самая.

Халдей.
Сорвал, душа моя, сбегай — сделай милость — загляни в
пещеру !

Сорвал.

С величайшим удовольствием.
Скрывается в пещере и через несколько минут кричит оттуда:

209


Эй, эй, Халдей !
Сюда скорей !
Эй, Инструмент !
Лови момент !
Халдей

Кого нашел там, говори !

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ.
Сорвал выходит из пещеры, за ним Альконда, Галактея, Теребинда.
Сорвал

Лилея белая, смотри:
Да не одна, а целых три.
Халдей и Инструмент

Черты знакомые, но с новой красотою.
Халдей (указывая на Галактею)

Я этою пленен !
Инструмент (указывая на Теребинду).

А я вон тою !
Альконда, Галактея и Теребинда.

Подавая каждая букет своему респективному кавалеру.

Милый друг, меня узнал ты ?
Хоть другую здесь искал ты,
Покорись судьбе.
Халдей, Инструмент и Сорвал (каждый своей даме).

Я об этом не жалею,
Ибо Белую Лилею
Узнаю в тебе.
Обнимаются попарно и затем, сойдясь все вместе, поют:

Белую лилию с розой,
С алою розою мы сочетаем.
210


Сердца пророческой грезой
Вечную истину мы обретаем.
Вещее слово скажите !
Нашу голубку свяжите
Новыми кольцами древнего змея.
Вольному сердцу не больно .. .
Ей ли бояться огня Прометея ?
Чистой голубке привольно
В пламенных кольцах могучего змея.
Пойте про бурные грозы:
В бурной грозе мы покой обретаем ...
Белую лилию с розой,
С алою розою мы сочетаем.
Занавес

Владимир Соловьев.

Москва — Пустынька. 1878 - 1880 г.

211


АЛЬСИМ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ
(Входят Сатана и Профессор).

Сатана.

Хозяев нет ! Вы, впрочем, не смущайтесь !
Я в этом доме, как в своем.
Спокойно здесь располагайтесь —
Мы побеседуем вдвоем.
Профессор.

Я очень рад, любезный Сатана !
Мне есть до вас серьезнейшее дело:
Им вся душа моя теперь полна,
И не одна душа, но даже тело.
Сатана.

А вот и прекрасно ! Я сам только что собирался просить
вас оказать мне маленькую услугу.
Сторонник я взаимных одолжений,
Или эквивалентов, так сказать,
А потому прошу без замедлений
Мне ваше дело рассказать.
Пр офессор.

Замыслив совершить полезную аферу,
Я дом свой каменный продал.
Чтоб пошлин не платить чрез меру,
Фиктивную я цену показал.
Дом стоил пятьдесят семь тысяч с половиной,
А в купчей я вписал лишь двадцать пять.
Злодей мой покупщик с довольной миной
Мне поспешил их тотчас же отдать.
А остальные — я спросил — когда же ?
Тот изумился вдруг и начал уверять,
Что никогда он и не думал даже
Мне больше двадцати пяти давать ...
Тут для меня вселенная сокрылась . ..
212


Печальный флер подернул небеса,
Каким-то дымом вся земля покрылась,
Исчезли реки, горы и леса.
Что быть могло, что было, есть и будет —
Слилося все в бессмысленный хаос...
Ах ! скорбный дух вовеки не забудет,
Что в этот страшный миг он перенес,
Мне стало все равно, страдать иль наслаждаться,
Гореть враждой иль пламенно любить,
Владеть ли истиной, иль только заблуждаться,
Быть битым, иль самому всех бить;
Как будто звон какой-то погребальный
Наполнил сердце бедное мое ...
Ах, Боже мой ! как потекло печально
Мое досель счастливое житье !
Жена скорбит, малютки приуныли,
В прислуге дух анархии возник,
В моей душе страдания открыли
Неиссякаемый и горестный родник,
Помыслить не могу я о минуте счастья,
Покуда денег всех не получу сполна —
А получить мне их без твоего участья
Надежды нет, любезный Сатана !
Так помоги же мне, тебя я заклинаю
Всем сущим на земле, в водах и в небеси,
Всем, что известно мне и всем, чего не знаю:
О Сатана, помилуй и спаси !
(падает на колено).

Сатана (поднимая его).

Охотно вам я помощь окажу,
Тем более, что, другу помогая,
Я и себе тем самым услужу...
Профессор.

О, говорите ! Я томлюсь и замираю.
Сатана.

Видите ли что, любезный мой профессор ! Оказать вам
прямую денежную помощь для меня невозможно — я и сам
живу долгами. Но вы можете получить все, чего пожелаете
и гораздо больше, если только захотите воспользоваться
страстными чувствами, которые вы успели внушить хозяйке
этого дома: а я берусь быть между вами посредником.
213


Профессор.

Вы говорите про господина ! т.-е. я хочу сказать про
госпожу Элеонору ? Но она видела меня только мельком,
когда я приезжал встречать вас на вокзал Курской железной
дороги.
Сатана.

Да ! Но для ее пламенной южной натуры одного взгляда
было достаточно, чтобы вспыхнуть, как пороховой ящик, и
меня удивляет только, как она не взлетела на воздух. Надеюсь,
что она произвела на вас благоприятное впечатление ?
Профессор.

Как вам сказать ? Мне показалось, что у ней вот здесь
что-то в роде бороды.
Сатана.

О, это ничего, это трапезундская мода, в Москве она будет
бриться. Но дело не в этом ! Важно то, что она единственная
наследница одного трапезундского банкира, у которого 11
миллионов капитала и сверх того богатейшие алмазные копи;
а с предметом своей страсти она готова поделиться всем своим
богатством, разумеется, если эта страсть будет разделена.
Профессор.

О, дорогой мой, бесценнейший господин Сатана ! Знаете
ли вы, что с самого нежного возраста я люблю только му­
жественных женщин — женственные женщины всегда были
мне только противны. Бессмысленное различие между жен­
щиной и мужчиной возмущает меня до глубины души. Я ду­
маю, что все беспорядки в мире происходят именно от этого.
Моей любимейшей героиней во всемирной истории сделалась
Орлеанская девственница, после того как новейшие историко­
медицинские исследования показали, что она была...
Сатана.

Оставим пока о новейших историко-медицинских иссле­
дованиях. Мне сейчас пришло в голову одно затруднение —
ведь вы женаты ?
Профессор.

О, это ничего не значит. Это легко устранить !
214


Сатана.

То есть так ?

(дотрогиваясь до своего горла).

Браво !

Профессор.

Господин Сатана ! Вы меня оскорбляете ! Чтобы я, пок­
лонник категорического императива, я, который из нравствен­
ного принципа не беру с своих должников более сорока про­
центов в месяц, чтобы я решился устранить жену свою пре­
ступным способом ! Никогда ! Хоть бы погибла вселенная !
Вот мой девиз.
Сатана.

Но если не преступным, то каким же другим способом
устраните вы ее, любезный профессор ?
Профессор.

Способом

экономическим.
Сатана.

Это что такое ?
Профессор.

Через сокращение питания. Сначала буду давать ей по­
ловину обыкновенного обеда, потом четверть, потом 1/8, 1/16,
1/32, и т.д. По моему расчету, когда дойдет до 1/2048 обык­
новенного обеда, она благополучно скончается сама собой,
оставляя меня и свободным и невинным, — ибо экономия
законом не воспрещается.
Сатана.

Вот и отлично ! Значит по рукам ! Часа через два захо­
дите сюда еще, чтоб увидать прекрасную Элеонору, я тоже
приду. До скорого свиданья, почтеннейший.
Профессор.

До свидания, мой драгоценный Сатана ! Бесконечно вам
обязан. Да вознаградит вас нравственный закон.
(уходит).

Сатана.

Вот так ловкая штука ! Зараз двух зайцев поймал. Эта
ученая селедка уморит свою жену экономическим способом и
215


через то окончательно попадет в мои лапы, и вместе с тем,
связавшись с тралезундским козлом в юбке, доведет несчаст­
ного Альсима до какой-нибудь пакости, а мне именно это и
нужно, а то иначе он, пожалуй, ускользнет от меня. Хоть есть
у меня на него документ — договор, подписанный кровью —
ну, да ведь это одно только суеверие. Кто же в наш просве­
щенный век допускает такие глупости ! (уходит).
ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ
(Кабинет Альсима в Москве).

Аль сим.

Исполнились мечтания
О бракосочетании !
О жизнь ! .. Существование ! ..
Любовь ! . Очарование ! ..
Блаженствуй, о Альсим !
(после паузы).

Сбылося все, чего душа искала,
Сбылося все о чем мой ум гадал,
Сбылося все, что сердцу указала
Святая вера в вечный идеал.
Да ! это так ! Сбылись мечты поэта,
И жизни новый свет мне заблистал.
Я сам — досель блуждавшая комета,
Звездою неподвижной стал.
Мой челн у брега: на скалу я
Уж не наткнусь теперь вовек.
Волшебный миг немого поцелуя
Мне показал, что значит человек !
Человек.
(показываясь в дверях).

Чего изволите ?
Альсим.

Кто тебя спрашивал ? Ступай к чорту !
Человек.

Чего ходить-то ? Сам ведь обещался зайти, нешто не
слыхали ?
216


Альсим.

Что говорит этот невежа ?
Человек

Вы бы сударь, вместо того, чтобы зря ругаться, да с
чертями дружбу водить, кругом себя хорошенько б поглядели:
на что это похоже ?
Альсим.

Что такое ?
Человек.

Про супругу говорю. Разве такие барыни бывают ! Я вам
хоть по пальцам доложу. Первое — насчет табаку. Известно,
ежели барыня хочет курить — кури папироску, цыгарку
кури, ну, а чтобы барыня тютюн из трубки целый день тянула,
— так этого к примеру, ежели по всей империи искать, так не
найдешь ! Второе — водка. Я против водки — ничего ! По­
тому напиток настоящий — как есть в самую пропорцию.
Только всякий свою деликатность в размерах должен соблю­
дать, потому как всякое создание стоит в своем определении.
Ежели, к примеру, соседский кучер Обдул пьет штоф, — я
штофа пить не буду; я выпью полштофа; потому как я в
своем звании лакей и должность имею, чтобы, то есть стоять
на тонкой линии. Ну, а барыня должна пить рюмками, потому
как она есть дамского сложения...
Альсим.

Умолкни, чернь непросвещенная и презираемая мной !
Человек.

Это точно, мы из Черни — Чернского, то-есть, уезда,
ну, а насчет просвещения, хотя грамоты не сподобились, а
все же довольно хорошо можем понимать, что барыне с
рыжей бородой ходить не резон !
Альсим.

Вон !
(выталкивает его. После паузы).
217


Однако грубый сей простолюдин
Смутил мое очарованье,
Чтоб возвратить его, мне способ лишь один,
И способ сей — воспоминанье !
(прохаживается по комнате).

С Трапезунда к Таганрогу
Незабвенный переезд !
Месяц освещал дорогу
Посреди мильона звезд.
Волны черные кипели,
Воздымалися валы,
А над морем чайки пели
И слеталися орлы.
Пароход летел, как птица.
Я на палубе стоял
И души моей царицу
Нежной дланью обнимал.
Трапезунд исчез в тумане...
Вдруг рассеялся туман.
Руку спрятавши в кармане,
Подошел к нам капитан.
« Где ваш пачпорт ? » Я ответил.
Шляпу сняв: « У Сатаны ! »
Он же с дерзостью заметил:
« Вы рассудка лишены ».
Но, взглянув на Леонору,
Замолчал и прочь пошел,
И в свою залезши нору,
В сне спокойствие нашел.
Элеонора тоже ушла в каюту, Я же не мог спать, Я про­
должал стоять на палубе, всматриваясь в фосфоресцировавшее
море. И — странное дело ! длинная осенняя ночь пролетела
как полчаса ! Эта непонятная быстрота так удивила меня,
что на другое утро я решился спросить о ее причинах у капи­
тана, несмотря на его вчерашнюю невежливость. Впрочем на
этот раз он оказался далеко не свирепым, и на мой вопрос
грустно, но учтиво ответил: « И Вы не знаете этого, молодой
человек ? а между тем, это явление коренится в самой натуре
вещей. Ведь мы на море, и натурально, что течение морских
волн, присоединяясь к течению времени, производит его ус­
корение; и это разумеется только ночью, потому что днем
лучи солнца, расширяющиеся от теплоты, парализуют при­
менение этого закона ». Сказав это, капитан удалился, оставив
меня в величайшем смущении. Я проклял классицизмы фило218


логин, которые выбили из головы моей даже столь элементар­
ные истины физической науки. Но вот вошла Элеонора и радо­
сти любви заставили меня забыть мою неудачу на поприще
науки. Впрочем, вследствие начавшейся качки и других неу­
добств, мое блаженство было неполно. Но когда мы вышли на
берег, тогда... скромность заставляет меня умолкнуть. В глу­
бине моего сердца должен я заключить восторженные порывы
моей души. Но здесь, подобно разгоряченным парам, сдавлен­
ным стенками парового котла, мои страстные чувства получают
силу неодолимую. Я пламенею ... я задыхаюсь ...

Элеонора — да ! — моя Элеонора !
Она во мне, я в ней — и это не во сне.
О, дайте мне воды, воды — иль очень скоро
Я весь сгорю на собственном огне.

Скорей, скорей воды !
(показывается Сатана, держа в одной руке ведро и лом, а в другой
графин с водой).
Сатана.

Пожар иль жажда ? То иль это ?
Огня, однако, не видать,
И потому я без ответа
Могу спокойно наливать.
(Наливает из графина воды в стакан и подносит Альсиму).

Испить воды полезно и приятно.
Тебе ж служить и в этом я готов.
(про себя).

Хоть я совсем не зол, но все-таки занятно
Дурачить эдаких СКОТОВ. (Исчезает).
Альсим.

(выпивает понемногу воду, бросает стакан на пол и в ужасе говорит).

В воде сей яд, отравлен сей напиток:
Лишь только я хлебнул — сомненья родились,
И, будто некий мрачный свиток,
Перед душою развились.
(После продолжительной паузы, во время которой различными
телодвижениями изображает свои душевные волнения)
219


Не борода меня смущает и тревожит ...
Что борода ? Волос случайный аггретат ?
Нет, что мой ум гнетет, что сердце рвет и гложет,
Что гонит сон от глаз, когда все люди спят,
Так это нрав ее презрительный и злобный,
Наклонность бить, и бить по пустякам.
Кто б думать мог, что с красотой подобной
Совместна страсть к ударам и пинкам ?!
(Закрывает лицо руками, затем, став на колени перед образом произносит
следующую молитву):

Морфей, о сладкий бог, в пуховые объятья
Скорей меня приняв, свой тихий сон пошли
И раны все мои, без всякого изъятья,
Забвенья пластырем покрой и исцели !
Входит Элеонора.
Элеонора.

Он только спать умеет, поросенок необразованный. Боги
Трапезундские ! за что вы меня обманули ? Я просила у вас
мужчину, а вы мне дали тряпку. Даже и мой новый знакомый,
профессор, и тот не в пример приятнее. Хоть рожа у него
кислая и фигурой он на засохшую селедку похож, да зато
хотя солидность есть, говорит внушительно, ну а этот Альсимка я уж не знаю, чем только прельстил меня. Разве тем, что
у меня борода, а у него нету ? А кроме этого в нем ничего
не найдешь. И зачем это Сатане его душа понадобилась ?
Впрочем, в аду и такие годятся: там ими улицу мостят заместо
булыжника. Да мне-то каково жить с ним до тех пор. Просто
тоска ! Хоть спеть что-нибудь, с горя.
(поет).

Ах, почто за меч воинственный
Я мой посох отдала
И тобою, дуб таинственный,
Очарована была !
Альсим (просыпается).

Какая песнь ? Обидные слова !
Ты не меня ли дубом называешь ?
Элеонора.

Тебя, болван, баранья голова,
А что за сим — тотчас же ты узнаешь ! !
(бьет его).
220


Альсим.

Бей меня, о жестокая, но не забывай моего имени ! Меня
зовут Альсим, Альсим, а не Зосим.
Элеонора.

Какой Зосим ? что ты мелешь такое, мельница без муки ?
Альсим.

Как ? Разве ты не сказала: а что Зосим, тотчас же ты
узнаешь ?
Элеонора.

О чурка бестолковая ! (бьет его).
(Входят Сатана и Профессор).

Профессор.

Обуздываете супруга ? Превосходно ! Свобода и порядок
прежде всего ! Таков мой девиз. Вы применяете его вполне и
при том следуя великому принципу разделения труда: свобода
для вас, порядок для него. Одобряю вполне. Вы достойны
быть Mme Роллан будущей умеренной республики в России !
Элеонора.

Чрезвычайно вам признательна
Я за этот комплимент.
О профессор увлекательный,
Вам бы прямо в парламент.
(шепчутся между собою, жмут руки и целуются).
Альсим.

Как тут быть ? Уйти ? Зажмуриться ?
Показать, что не видал ?
Сатана.

Чорт возьми ! Они амурятся !
Признаюсь ! Не ожидал !
221


Профессор.

Однако, молодой человек, вы здесь лишний. Я думаю вам
бы лучше было сидеть за Моммсеном или Зибелем нежели
олицетворять собою праздность — мать всех пороков. Я уве­
рен, что вы ничего не знаете, например, из истории. Скажите
мне, какие проявления индивидуального духа противодей­
ствовали вредному влиянию христианства на нравственность
в Средние Века ? Вы молчите ? Вы не знаете ? Так скажите,
по крайней мере, к какой породе принадлежат павлины, перья
которых употреблялись древними римлянами для искусствен­
ного произведения морской болезни.
А л ь с и м (в смущении).

Г. профессор, я употребляю для этого указательный и
средний палец левой руки.
Профессор.

Вы отвечаете не на вопрос ! Я вижу, что вы лишены не
только необходимых сведений, но и способности понимания.
Но если по этой причине вы не можете предаться наукам, вы
могли бы, по крайней мере, заняться каким-нибудь полезным
практическим делом, напр. давать деньги в рост.
Сатана.

Я имею причины думать, что это благородное художество
может совмещаться и с научными занятиями.
Профессор.

Теперь, молодой человек, можете идти, и я советую вам
не показываться мне на глаза, пока не приобретете того, чего
лишены.
Сатана.

Если это рога, то он приобретет их довольно скоро. Смелей,
дружище, не сомневайся !
(Альсим делает умоляющий жест в сторону Элеоноры, та показывает
ему кулак. Он хватается за голову и убегает. Сатана следует за ним.
Профессор и Элеонора обнимаются).
222


ЗАНАВЕС
Аль сим .

Так вот она — виденье совершенства,
Мой светлый рай, мой чудный идеал.
Альсим, Альсим, ты жаждал лишь блаженства,
А злобный рок тебе мученье дал.
Чего же ждать ? К чему еще стремиться
Чего душою пламенной искать ?
Иль дать судьбе спокойно совершиться,
А самому бессильно прозябать ?
Или восстать и с гордостью Титана
Смотреть в глаза враждебным небесам ?
Иль бросить все и помощью обмана
Бежать скорей к далеким берегам !
Кто скажет мне, кто даст мне указанье ?
Иль нет, постой ! помедли ! погоди !
Быть может, это только испытанье,
И ждет тебя блаженство впереди ?
А если так, к чему же торопиться ?
Еще немного можно подождать.
Когда ж придет пора на что-нибудь решиться,
Альсим себя сумеет показать !

223


« Я ГОВОРИЛ, ЧТО ОН НЕ УМЕЕТ ЕСТЬ»

ИДИЛЛИЯ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Графиня.
София Павловна Дурново, ее племянница.
Барон Розенграу, директор департамента непоказанных сборов.
Князь Растеряев, магнетизер и дворянин.
Василий Сергеевич Журавлев, страстный, но глупый молодой человек.
Зоя, горничная.
Ботинки Софьи Павловны.
Действие происходит в гостиной графини.
(Графиня и Софья Павловна полулежат на диване, барон сидит в креслах,
против графини стоит Зоя).
Графиня (нюхая пузырек с хлороформом). Сейчас должны придти
наши умные молодые люди. Нужно ужасно много хлороформу, чтобы
переносить их присутствие.
Барон. Ma chere comptesse, я совершенно вас не понимаю. Ну, поло­
жим еще Растеряев, он — ваш родственник и все таки князь, — но этот
невозможный Журавлев, который не умеет даже пить и есть, зачем вы
его принимаете ?
Графиня. Vous savez bien, mon cher Rosengrau, que je puis tout sup­
porter. Нужно только побольше хлороформу. (К Зое). Слушайте, Зоя,
возьмите, пожалуйста, этот рецепт и пошлите кого-нибудь поскорее в
аптеку.
(Входит Журавлев и, подойдя к Зое, почтительно целует ей руку.
Общий смех).
Журавлев, (озираясь). Извините, пожалуйста: я думал, что вы —
графиня. . .
Софья Павловна. Dieu, quel idiot!
(Входит Растеряев, неся в руках свои теплые галощи. Он молча
целует руку у графини и, подойдя к Софье Павловне, бросает галоши
ей на колени).
Все (в испуге). Что ? Что это такое ?
Растеряев, (потирая лоб). Какая ужасная рассеянность ! Представьте,
я был совершенно уверен, что это коробка конфет, которую я вам принес !
Графиня. Но, во всяком случае, зачем же было бросать их на Соню ?
Журавлев. На С-о-н-ю ? ..
Барон (вскакивая). Милостивый Государь !
Графиня. Оставьте ! Разве вы не видите, что он невменяем ? (Смо­
трит на Журавлева в лорнет). Знаете ли, м-сье Журавлев, вашими ма­
нерами и вашим голосом вы ужасно напоминаете осла. Неправда ли,
Соня ?
Софья Павловна. Совсем нет — это обидно для ослов.
Графиня. Разумеется, есть очень милые ослы. У меня в Крыму был
серенький ослик, которого я ужасно любила. И он был вовсе не глуп.
Но бывают и такие (ослы), как Журавлев.
Софья Павловна. Что же вы ничего не говорите ? Рассказывайте
скорее что-нибудь !
224


Журавлев. Скажите, графиня, у какого поэта сказано: о друг мой,
это ты !
Софья Павловна. Он совершенный идиот ! Дайте мне мой халат,
он за вами на кресле.
(Журавлев берет из-за своей спины китайский халат и надевает его
на себя).
Барон, (с ожесточением отнимает у него халат и подавая Софье
Павловне) Я никогда не садился на ваш халат и не надевал его !
(Продолжительное молчание).
Журавлев. А вот я читал сегодня, что в Рязанской губернии один
мужик вдруг стал беременен и через 9 месяцев родил большого поросенка
по всем правилам науки.
Софья Павловна. Это уж слишком. Il faut le chasser !
Князь (желая смягчить эффект, к Софье Павловне). Хотите я вас
буду магнетизировать ? (Принимает свирепый вид и делает пассы. Раз­
водя руками, попадает в графиню и разбивает пузырек с хлороформом).
Софья Павловна. Нет, это скучно. Я лучше поеду в театр. Василий
Сергеевич, скажите Зое, чтобы она принесла мне ботинки переменить.
(На лице Журавлева изображается тайный замысел. Он идет и воз­
вращается вместе с Зоей).
Софья Павловна. Не смотрите на меня.
(Зоя снимает с ноги Софьи Павловны одну ботинку и ставит ее на
пол. Журавлев тихо схватывает ее, и, спрятав в рукав, удаляется в
дальний угол комнаты).
Зоя (уходя). Куда же девался другой ботинок ?
Все (кроме Журавлева, с любопытством). Да ! Куда же, в самом
деле, девалась другая ботинка ?
Растеряев (с важностью). Я думаю, что это действие моего магне­
тизма.
(Из угла комнаты раздаются дикие звуки, все обращаются и видят
страшное зрелище: Журавлев стоит с расставленными руками и с на­
литым кровью лицом. Изо рта его торчит носок ботинка, а каблук за­
стрял в горле и не может пройти. Насчастный издает предсмертное
хрипение и падает на пол).
Софья Павловна. Неисправимый идиот ’. И этого не мог сделать, как
следует. Кто же начинает с каблука ?
Растеряев Да, весьма вероятно, что, если бы он начал с носка, то
проглотил бы благополучно.
Графиня. Ужасно жалко бедного Журавлева; он был такой глупый 1
Впрочем он хорошо сделал, что умер — это очень упрощает все отношения.
Барон.(торжественно и как бы озаренный светом свыше). Я говорил,
что он не умеет есть !
(Все тронуты. Раздаются звуки похоронного марша. Труп Журавлева
уносят).
Занавес.

225


ДВОРЯНСКИЙ ЗАЕМ (IV, 50-53)
Современная гражданская феерия в трех помещениях
Дворянского Банка.
Сцена первая
(Приемная Дворянского Банка. Князь Мещерский, окруженный множест­
вом столбовых дворян, держащих под мышкой свои столбы с целью
заложить оные).

Князь Мещерский (ко всем)
Ликуй, российское дворянство !
Вступи скорей во все права гражданства !
И с благодарностью читай лишь « Гражданин ».
Прошел период оскуденья !
Прошу у Вас внимания и бденья.
Вы знаете меня: я чистый дворянин,
Хотя не чист от кой-каких пороков
И даже юными горжусь,
Но в мнении кита, на ком почиет Русь,
Я самый « преданный » из всех ее пророков.
Могу достигнуть я всего, за что берусь ...
Сочувствует моим стремленьям ...
И путь к величию — лишь из моей прихожей.
Я дрожжи для одних, другим я хлороформ.
Крамола крепко спит, а либералы скисли.
Турецкий мой диван, где я рождаю мысли,
Турецкий мой диван — гнездо благих реформ.
Уж мальчики, резвясь, бросают к черту книжки;
Кто был городовым, идет в профессора;
Под розгою в руках у земского ярыжки
Довольный участью холоп кричит: ура !
Хоть был неурожай, страна весьма богата;
На Невском встретил я сановного кастрата,
................................................ носителя побед,
Унынья прежнего на нем исчез и след:
Уж у него растут усы и блещут очи...

Дворяне (хором)

Нельзя ли покороче ?
Мы это все читали.
О бренном лишь металле
О займе нам нельзя ли
Немедленно поведать ?
226


Мы все хотим обедать,
Мы все хотим в Кюба.
Мещерский (в изумлении)
Как ? Разве главного я не сказал ? A bah !
Избыток дум рождает многословье.
При виде множества столбов я, как...,
О деле позабыл и в некий впал столбняк.
Благословляй меня, дворянское сословье !
Подписывайся впредь всегда на « Гражданин ».
Врагов я победил и совершил один
На что у многих не хватало мочи ...

Дворяне
Нельзя ли покороче ?
Мы это все читали и т. д.

Мещерский
Извольте ! вострублю как судная труба.
На основаньи мудрого решенья
Совета высшего, а также понужденья
Уж состоялось повеленье:
В заклад отныне Банк берет
Буквально все: поношенный берет,
Поля ют шляп, поля поместий,
Штаны, болота, чувство чести —
Истлевший сей анахронизм, —
Но вот что возбудить должно патриотизм:
Дворянский банк в заклад приемлет ваши души !
Отсюда видно вам, сдерем какие куши
Мы с сиволапых мужиков.
Сентиментальность прочь ! Святой девиз таков:
Бери, закрыв глаза, заткнув плотнее уши
От либеральной чуши.
Закон прошел с немалым торжеством,
Он собственно одобрен меньшинством,
Но это все равно. Дремали генералы,
С улыбкой жалкою былые либералы
Безмолвно слушали, боясь за свой оклад.
А некий муж из них, с охотою большою
Отринув прошлое, поправку внес в доклад,
Усильно требуя, чтоб наравне с душою
И право на бессмертие в залог
227


Без отговорок принималось.
Для смет строительных то новый был предлог.
Во исполнение закона оставалось,
Чтоб делом увенчать прекрасных слов поток
И поддержать устои вековые,
Для душ устроить кладовые.
И под моим лучем возникла, как цветок
На удобренной почве, — лотторея.
Спешите ж, господа, спешите поскорее
И души заложить, и все, car mon avis:
Лови, лови часы любови !
(Дворяне в восторге кланяются Мещерскому, причем своими
дворянскими столбами ударяют его по голове, откуда слышен
звук как бы из медного сосуда, наполненного Торричелиевой
пустотой, вместе с тем, Мещерский издает торжественный трубный
звук; дворяне радостно ему подражают. Атмосфера комнаты
мгновенно насьпцается «духом старины», более известным в
химии под именем сернистого водорода. Образовавшиеся пары
сгущаются у потолка в облако, из которого показывается фигура
покойного капитана Борозды и благословляет всех присутствую­
щих).

Хор дворян

Благослови нас Борозда !
Держитесь крепко, дружно !
Мы все птенцы его гнезда,
Нам всем лишь денег нужно.

Мужицких душ лишили нас,
А мы по христианству
Свои отдать хотим сейчас.
Честь русскому дворянству !

В иные, новые бразды
Свое мы семя кинем
И выше знамя Борозды
Над родиной поднимем.

Как обернулася судьба !
Как вывез Бог наш русский !
Теперь скорей, скорей к Кюба !
Пора, пора к закуске !
228


(Уходят, слегка канканируя. В комнату входит старый сторож
Никифор. Он останавливается в недоумении. Потом плюет,
крестится и отворяет форточку).

Никифор
Уж где Мещерский побывал, —
Святых вон ! А ведь барин !
Такого духу не пущал
И сам Фаддей Булгарин.

Сцена вторая
(Присутствие в дворянском банке, на эстраде Алекс. Петрович
Саломон, держа в руке сторублевую бумажку. В зале много
бездушных дворян, но со столбами под мышками. Тишина.
11 часов утра).

Саломон (читает):
Вследствие представления Г. Директора Дворянского
Банка гр. Голенищева-Кутузова за № 10,357, Г. Министр
Финансов, принимая во внимание, что все кладовые перепол­
нены заложенными дворянскими душами, также выкупными
на бессмертие свидетельствами, принимая далее во внимание,
что дворянская душа — товар легко поддающийся гниению и
приходящий в совершенную негодность, предписал: Прекратить
дальнейший прием как душ, так и выкупных на бессмертие
свидетельств; считать, что означенное распоряжение вошло в
силу с сегодняшнего дня, двенадцать часов. Г-да Дворяне !
В банке имеется всего лишь сто руб. свободных сумм...
(Волнение среди дворян, они бросаются по направлению к А. П.
Саломону, желая перехватить сторублевку и побивая друг друга
пришедшими в движение столбами, А. П. Саломон спасается
бегством, потрясая спасенной 100-рублевой бумажкой).

Хор дворян

Нас вдохновил Мещерский,
Мы стали смелы, дерзки,
И вам, бунтовщики,
Мы не хотим дать спуску !
Кутузова в кутузку —
Et nous verrons qui qui.
Мы у него поищем
Рублей за голенищем.
Друзья ! нам дан предлог:
229


Дворяне и дворянки,
Давайте шарить в банке !
Валяйте, с нами Бог !

Дворянин восторженный

Мы тридцать лет терпели,
Теперь совсем у цели, —
Держитесь господа !
Дворянин-скептик

Мещерский неужели
И в этом важном деле
Попал, да не туда ?
(Являются сторожа и разгоняют их. Они расходятся).

Старый сторож (со вздохом, кагая головой)
Я Богу благодарен
За то, что я не барин !...

Заванес

Третья сцена откладывается впредь до дальнейшего
развития событий.

230


Примечания к пьесе «Дворянский Заем»
Дворянский заем. Напечатанный нами текст был приложен В. С. к письму
М. М. Стасюлевичу, написанному 9 августа 1891 г. в Пб.
Та же пьеса была найдена о. С. в АВ под заглавием ДВОРЯНСКИЙ
БУНТ — современно-гражданская пьеса с учеными примечаниями и
спиритическими явлениями.
В АВ имеются еще следующие варианты:
ст. 2: Вступи опять
9: Но в мнении китов, на коих дремлет Русь
10: Я самый истинный
11: Достигнуть я могу всего
12: Сочувствует моим стремленьям Промысл Божий,
15: Крамола крепко спит, и либералы скисли
19: Пример с городовых берут профессора.
Третья тирада Мещерского:
ст. 5: В залог
16: От либеральной гущи
21: Безмолвно слушали, дрожа за свой оклад
23: Загладить прошлое
26: Без всяких отговорок
Следует объяснение с скобках. Вар.: Дворяне восторженно благодарят
Мещерского и кланяясь ударяют своими столбами по его голове, откуда
исходит звук, как бы из медного сосуда, наполненного Торричеллиевою
пустотою. Одновременно раздаются трубные звуки. Атмосфера комнаты
постепенно насьпцается «духом старины », образовавшиеся пары сгу­
щаются под потолком в облако, из которого показывается фигура капи­
тана Борозды 1...
Объяснение в скобках после новой тирады дворян: входит старый
сторож. Сперва останавливается в недоумении.
Сцена вторая. (По прошествии месяца. Собрание заемщиков дворян­
ского банка. На эстраде новоназначенный член совета Дворянского Банка
А. П. Саломон, имея в левой руке сторублевую бумажку).
Саломон (читает): Вследствие представления Г. управляющего Дво­
рянским Банком... а равно и залоговыми на бессмертие свидетель­
ствами ... дворянская душа — товар нежный, легко предающийся тлению
(...) предложил прекратить дальнейший прием душ, а равно и на
бессмертие свидетельств; остающуюся в банке свободную наличность
предоставить Г. Г. заемщикам как последнюю льготную ссуду без залога
и процентов. Г. г. Дворяне ! В банке имеется свободного капитала ровно
сто рублей кредитных ...
(Дворяне устремляются к Саломону, чтобы перехватить радужную,

1 Борозда — гвардии капитан и ересеарх. Не право мыслил о главной
христианской добродетели — любви и о путях оной. Известный стихотво­
рец Пушкин, особливо твердый в истинном догмате, кратко, но сильно
обличил его в пьесе: Накажи, святой угодник, капитана Борозду ...
231


но пришедшими в движение столбами преграждают друг другу дорогу
и приходят в замешательство. Саломон поспепшо убегает, потрясая спа­
сенною сторублевкою. Дворяне бросают столбы и поднимают руки к
небу).
Дворяне 6 ст.: Et nous verrons qui qui (прим, qui — qui точный франц,
перевод русского выражения кто кого.
11: скорее шарить в банке (являются сторожа со швабрами и вы­
гоняют вон всех дворян). Старый сторож (solo) вздыхая и качая головой.

Примечания. Дополнение к 7-му изд. стихотворении (Начало см. на
стр. 169-170).
34. Князю Д. Н. Цертелеву. Увы, мой друг ’ (Без даты — П IV, 163-4).
35. Уносит все река времен... (Без даты — в книге « Памяти Виктора
Александровича Гольцева», М 1910).
36. Израеля ведя стезею чудной (вероятно январь 1896 — П IV, 179-180).

37 и 38. Левон, о Левон, погляди на поток ! и Серенада (Без даты —
П. IV 181-182). Обращено ко Льву Мих. Лопатину.
39. Все, что колеблется в явлении текучем (13 апреля 1897 в Пустыньке
— из пасхального письма, том X, стр. 35).
40. Все великое земное (июль 1898 — из воскресного письма « Немезида »,
том X, стр. 57).

Из писем княгине Е. Г. Волконской
41 и 42. Эпитафия и Мечты и мысли православного (без даты — том XI,
стр. 439 и 449.

43. В стиле Кузьмы Пруткова (29 июня 1891 СПб — в письме М. М. Ста­
сюлевичу П IV, 47, где упоминается Кузьма Прутков и П I, 232, где
В. С. объясняет, что под « кто-то» он разумеет самого антихриста. О К.
Пруткове см. статью В. С. том X, стр. 520).
44. В сне земном мы тени, тени... (9 июня 1875 г. — в кн. С.М. Лукьянова:
О Вл. С. Соловьеве в его молодые годы. Пг 1921, стр. 61).
45. Трепетали и таяли звуки (б. д.; передано Э. Л. Радловым в редакцию
журнала Начала; напечатано в N° 1, стр. 130).

232


алфавитный указатель стихотворении

Стихотворения указаны по заглавиям данным В. Соловьевым в 3-м из­
дании, в письмах или в рукописях. Когда заглавие было им изменено,
то даются оба. Иностранные заглавия находятся в конце указателя.
Ах, далеко в Тибетском плоскогории
198
Ах, далеко за снежным Гималаем
103
Бедный друг ! истомил тебя путь 23
Безрадостной любви развязка роко­
вая 93
Белые колокольчики 79
Бескрылый дух землею полонен­
ный 8
Близко, далеко, не здесь и не там 92
Бумажку надо мне, ее мне надо
очень 126
Был труден долгий путь 15
В Альпах 23
В Архипелаге ночью 71
В былые годы любви невзгоды 14
Ведь, был же ты, о Тертий, в Па­
лестине 135
Ветер с западной страны 34
Взгляни как ширь небес прозрачна
и бледна 90
В землю обетованную 26
Видение 115
Вижу очи твои изумрудные 16
В лесу болото 133
В мрачной келье замкнул я все
думы свои 48
Вновь белые колокольчики 97
Воды, шумящие волны, — потоп
угрожает ! 50
В окрестностях Або 95
Во-первых объявляю вам, друг пре­
лестный 129
Воскресшему 61
Восторг души расчетливым обманом
9
Вотще ! С дуная, Темзы, Тибра 132
Всех, кто здесь в любовь не верит 48
В стране морозных вьюг 7
В стиле Кузьмы Пруткова 147
В сне земном мы тени, тени 5
Вся в лазури сегодна явилась 12
В тумане утреннем неверными ша­
гами 121
В час безмолвного заката 91
Вчера, идя ко сну, я вдруг взглянул
в зерцало 129
Вы были для меня, прелестное соз­
данье 108
Вы — стадо баранов 134

Газели пустынь ты стройнее и кра­
ше 90
Горизонты вертикальные 86
Город глупый, город грязный 125
Горькой мудростью людскою 50
Гроза утром 62
Гул расвет как в спящем море 133
Две сестры 77
День прошел с суетой беспощадною
17
Для меня вопрос мудреный 49
Дракон 97
Друг мой ! прежде как и ныне 13
ДРУГУ молодости 65
Если б ведал ум, как сладко 48
Если желанья бегут словно тени 35
Еще немного, милый друг 125
Жди, аспид, змий и свиния 126
За днями дни обычной чередой 134
Зачем ты пьешь ? я знать желаю 50
Зачем слова? В безбрежности ла­
зурной 19
Земля владычица ! К тебе чело
склонил я 22
Знамение 69
Знаменитому гражданину = ода 128
Зной без сияния, тучи безводные 17
Из « Vita nuova » Данте 51
Из воскресного письма 147
Из Гейне (Коль обманулся ты) 99
Из Гейне (Трубят голубые гусары)
102
Из Гейне (Уж солнца круг) 101
Из Данте 100
Из Лонгфелло 58
Из пасхалного письма 147
Из Петрарки. Хвалы и моления
Пресвятой Деве 53
Из Письма 129
Из Плафона 57
Израеля ведя стезею чудной 145
Из Шиллера 99
Из Теннисона 58
Из Энеиды 134
Иматра 45
Имману-эль 33
Июньская ночь на Сайме 62
М. А. Кавосу 126
Как в чистой лазури затихшего
моря 88
Какой тяжелый сон ! В толпе немых
видений 22
233


Когда в свою сухую ниву 89
Когда моя мечта на грани прежних
дней 142
Колдун-камень 40
Кумир Небукаднецара 31
Левон, о Левон. Погляди на, поток
145
Лишь забудешься днем, иль проснашься в полночи 77
Лишь только тень живых, мелькнувни, исчезает 47
А А. Луговому 141
Лунная ночь в Шотландии 37
Люблю я дам сорокалетних 128
Матрена (акростих) 141
Метемпсихоза 111
Мечты и мысли православного 147
Миг (опять надвинулись) 46
Милый друг, иль ты не видишь 16
Милый друг, не верю я нисколько
21
Мимо Троады 70
Мирный сон снится вам 90
Михал Матвеич дорогой 108
Миша потрошитель 138
М. М. Стасюлевичу 139
Молодой Турка 135
Монрепо 39
Моя ладья 100
Мы сошлись с тобой не даром 18
Над зеленым холмом 87
Наконец она стряхнула 47
На мотив из Мицкевича 50
На небесах горят паникадила 87
На палубе Торнео 35
На палубе Фритиофа 36
На память падения из извозчика
143
На поезде утром 63
На постели одинокой 146
На Сайме зимой 43
На смерть А. Н. Майкова 64
На смерть Я. П. Полонского 76
На том же месте 75
Не болен я и не печален 132
Не боюся я холеры 106
Не верил я в жестокий тиф 133
Неврон финляндский, страждущий
невритом 121
Не даром в Хонех натворил 131
Неизменность законов природы 122
Некогда некто изрек: «Сапоги суть
лучше Шекспира 127
Не мани меня ты, шейх 49
Не обманул я Вас, я сам обманут 107
Неопалимая купина 30
Не по воле судьбы, не по мысли
людей 25

234

Неподвижна в инее 104
Нескладных виршей полк за пол­
ком 124
Нет вопросов давно и не нужно
речей 18
Нет, силой не поднять тяжелого по­
крова 66
Нет, так я не любил: мучитель­
ной ... 142
Нечто в роде фотографии 139
Нильская дельта 73
Ночное плавание 55
Ночь на Рождество 43
О греза милая счастливого японца
[см. прим. 35 (15)] 153
О Грот сверхвременный 131
Одержим я страшным гриппом 110
Одиннадцатого июня 1898 г. 74
О, как в тебе лазури чистой много
10
Око вечности 64
Опять надвинулись томительные
тени 46
Осенняя прогульа рыцаря Ральфа
117
Осеннею дорогой 24
Ответ на «Плач Ярославны» 74
Отзыв на «Песни из уголка» 69
Отказаться от вина 141
От Маррубийского жрец народа 140
От пламени страстей, нечистых и
жестоких 91
Отрывок 29
От улыбки твоей благодатной 49
Отшедшим 44
О,что значат все слова и речи 20
Память 33
Память А. А. Фета 63
Панмонголизм 95
Песнь горцев 38
Песня моря 70
Песня офитоф 14
Письмо к Л. М. Лопатину 113
По дороге в Упсалу 36
Под чуждой властью знойной вью­
ги 11
Полигам и пчелы 118
Поллион 58
По небу полуночи лодка плывет 115
По поводу стихов Майкова 120
Поправка (Ах, забыл я, за святы­
ми) 107
Пора весенних гроз еще не мино­
вала 21
Пора весенних гроз еще не мино­
вала 21
Посвящение к неизданной комедии
93


Потому ль, что сердцу надо 94
Поэт и грачи 137
Привет министрам 136
Признание 137
Признание даме... отчего ему жар­
ко 116
Примите, милый мой патрон 136
Природа с красоты своей 134
Прометею 88
Пророк будущего 114
Прощанье с морем 39
Пусть осень ранняя смеется надо
мной 15
Пусть тучи темные грозящею тол­
пою 29
Редакторы и друзья 104
Резигнация мудрого 133
Родина русской поэзии 68
Сайма 41
Сайма в бурю 41
Сайма в полдень 42
Сайма на другое утро 41
« С Востока свет, с Востока силы » !
27
Сказочным чем-то повеяло снова 93
Скептик 115
Скоро, скоро, друг мой милый 103
Скромное пророчество 20
Слов нездешних шопот странный
143
С Новым Годом 34
Содома князь и гражданин Гомор­
ры 122
Сон наяву 45
Старому другу 67
Старую песню мне сердце поет 96
Степан ! ты феномен. Российскому
акцизу 113
Сходня, старая дорога 94
Таинственный пономарь 116
Таинственный посетитель 120
Там, где семьей столпились ивы 17
Там, под липой у решетки 15
Тебя полюбил я, красавица... 42
Тесно сердце, — я вижу — твое для
меня 18
Торжество скипидара 122
Трепетали и таяли звуки 6
Три подвига 10
Три свидания 80
Умные звезды 52
Уносит все река времен 144
У себя 78

Уходишь ты, и сердце в час раз­
луки 9
У царицы моей есть высокий дво­
рец 12
А. А. Фету, 19 октября 1884 г. 8
А. А. Фету 66
Хвалы и моления Пресвятой Деве 53
Хоть мы навек незримыми цепями
24
Христос воскресе ! 108
Цвет лица геморроидный 106
Князю Д. Н. Цертелеву 144
Чем люди живы ? 94
Черный цвет, мрачный цвет 139
Читательница и анютины глазки 119
Что деревья вихорь бурный 48
Что роком суждено, того не отражу
я 89
Что этой ночью с тобой совершилося 41
Шум далекий водопада 44
Эфиопы и бревно 109
Эпиграмма Дж. Б. Строцци на ста­
тую « Ночь » Микель-Анджел о 51
Эпиграммы
1. Благонамеренный 125
2. Протяженно-сложенное слово 125
Эпитафия 124
Эпитафия 147
Эти грозные силы, что в полдень
гремели 61
Эти финские малютки 121
Этот матово-светлый жемчужный
простор 42
Я был ревнитель правоверия 137
Явился я на свет под знаком Во­
долея 95
Я добился свободы желанной 19
Языков так много, много ! 49
Якобы из Гейне 128
Я озарен осеннею улыбкой 67
Я распух, пропитан йодом 140
Das Ewig-weibliche 71
Durch den Sturm, im leichten Nachen
132
Ex Oriente lux 27
Ich bin nun zwei-und-vierzig Jahre
alt 140
Les revenants 79
L’onda dal mar’ divisa 8
Vis eius integra si versa fuerit in
terram 28

235


Не вошедшие до сих пор
в собрание сочинений статьи


НЕСКОЛЬКО СЛОВ о настоящей задаче философии
(сказано на философском диспуте в С.-Петербургском
Университете 24-го ноября 1874 г.) 1

Мм. Гг. !
Для всех, кто признает какой-нибудь смысл в истории
человечества, не подлежит сомнению, что историческая жизнь
народов определяется прежде всего их основными убежде­
ниями, их общим мировоззрением. В известные эпохи и в из­
вестных общественных слоях могут появляться отдельные
люди, совершенно освободившиеся от всяких убеждений, ли­
шенные всякого внутреннего содержания, — люди пустые
одним словом, — но пустых народов не знает история. Да что
и для отдельного человека неестественно существовать без
высших духовных начал, жить в умственной и в нравственной
пустоте, — это слишком убедительно доказывается некото­
рыми явлениями как прошедшей, так и современной истории.
Известно в самом деле, что в те эпохи, когда прежние на­
чала жизни ослабели и исчезают, а других еще не является,
когда старое умерло, а новое еще не нарождалось, — в такие
эпохи развивается и достигает огромных размеров мания са­
моубийств; — я разумею такие самоубийства, которые не
могут быть удовлетворительно объяснены из одних внешних
частных причин. Так, я думаю, всякий из вас мог заметить,
что в большей части тех многочисленных самоубийств, что
совершаются в наши дни, если и существуют внешние по­
воды, то поводы настолько ничтожные, что во всякое другое
время они не могли бы возбудить и мысли о самоубийстве.
А бывают случаи, что и безо всякого внешнего повода в самой
счастливой обстановке люди сильные и здоровые равнодушно
лишают себя жизни, объявляя, что жить не стоит, не из чего.
Если оставить произвольные и ничего не говорящие объяс­
нения, то придется признать, что действительно причина в
том, что жить не из чего, что с исчезновением глубоких убеж­
дений, всеобщих безусловных идей опустел мир внутренний,
и потерял свою красоту мир внешний. Каждый почти день
приносит нам убийственно-реальные доказательства того, что
человек есть существо из двух миров, что чистый эфир мира
духовного так же необходим для его жизни, как и воздух
мира вещественного. Когда человек, освободившись ото вся1 Речь на магистерском диспуте 24-го ноября 1874 г.: рукопись
любезно доставлена князем П. В. Чегодаевым, князем Татарским.
Прим. ред.

239


ких безусловных начал и стремлении, обращается исключи­
тельно к непосредственным практическим интересам, то скоро
для него самого обнаруживается та парадоксальная истина,
что все эти наслаждения и радости обыкновенной жизни, ко­
торые кажутся такими непосредственными и себе довлеющи­
ми, в действительности имеют значение только при чем-нибудь
другом, только как материальная подкладка, внешняя среда
другой, высшей жизни, сами же по себе, поставленные как
цель, лишены всякого положительного содержания и ради­
кально не способны дать какое-нибудь удовлетворение. По
известному мифологическому верованию многих народов в
одну таинственную летнюю ночь земля открывает все свои
сокровища, но только мудрые, вещие люди, употребляющие
магические силы для высоких целей познания и подчинения
себе природы, получают эти сокровища и пользуются ими;
те же, которые искали только этих вещественных сокровищ
ради них самих, приносят домой вместо воображаемого золота
только обгорелые уголья и навоз. — Сокровища непосред­
ственной жизни имеют цену лишь когда за ними таится без­
условное содержание, когда над ними стоит безусловная
цель. Если же это содержание, эта цель перестали существо­
вать для человека, а интересы материальной жизни обнару­
жили между тем все свое ничтожество, то понятно, что ни­
чего более не остается кроме самоубийства.

Итак, Мм. Гг., безусловно необходимы для жизни чело­
веческой убеждения и воззрения высшего порядка, т. е. такие,
что разрешали бы существенные вопросы ума, вопросы об
истине сущего, о смысле или разуме явлений, и вместе с
тем удовлетворяли бы высшим требованиям воли, ставя
безусловную цель для хотения, определяя верховную норму
деятельности, давая внутреннее содержание всей жизни; не­
обходимы, говорю я, такие общие воззрения, что разрешали
бы те вопросы и удовлетворяли бы тем требованиям, которых
не разрешают и которым не удовлетворяют ни непосредствен­
ная практическая жизнь, ни положительная наука. Такие
общие воззрения, как известно, существовали и существуют
и притом в двух формах: религии и философии. Но тут
представляется великое затруднение. Если нас и не должен
останавливать тот для многих соблазнительный факт, что
как религия, так и еще более философия лишены повидимому всякого единства, представляясь в виде множества от­
дельных систем, не признающих друг друга; если это, го­
ворю я, и не должно нас останавливать, потому что для
более глубокого понимания уже давно открылось, что как
все религиозные системы суть лишь различные более или
менее ограниченные фазисы одного и того же религиозного
240


содержания, так равно и множественность философских
систем есть лишь необходимое условие для последователь­
ного и многостороннего развития одних и тех же умственных
начал; если, таким образом, в высшем конкретном единстве
исчезает кажущееся противоречие внутри религиозной сферы
и внутри сферы философской, то однако все еще остается
раздвоение между религией вообще и философией вообще,
двойственность веры и разума. Правда, это раздвоение су­
ществовало не всегда. Так, чтобы не обращаться к слишком
глубокой древности, можно вспомнить, что в лучшие времена
христианства лучшие его представители соединяли искрен­
нюю веру с философским глубокомыслием и не находили
никакого противоречия между догматами своей религии и
последними результатами тогдашней философии. Но такое
счастливое единство не было продолжительно. Сначала соз­
нание разума отделилось от религиозной веры, потом стало
относиться к ней прямо отрицательно, враждебно. Этому раз­
делению во внутренних началах жизни приблизительно со­
ответствует и разделение во внешней жизни народов, разде­
ление между так называемым образованным обществом, ко­
торое более или менее сознательно стало под знамя рассу­
дочного просвещения, получающего свои высшие начала от
философии, — и так называемым простым народом, который
остался верен религиозному преданию.

Теперь спрашивается: нормально ли это двоякое разде­
ление ? Одна русская литературно-научная школа — так на­
зываемые славянофилы — отвечали на это безусловно отри­
цательно. Признавая указанное разделение явлением вполне
ненормальным, каким-то историческим грехопадением, она
требовала всецелого возвращения к первоначальному единству,
требовала, чтобы личный разум совершенно отказался от
своей самостоятельности в пользу общей религиозной веры и
церковного предания. Теперь уже и противники славянофиль­
ства признали важные услуги, оказанные русской мысли
представителями этой школы. Тем не менее очевидно, что
основные начала ее могут быть приняты лишь после корен­
ного изменения. Со стороны теоретической, признавая все ум­
ственное развитие запада явлением безусловно ненормаль­
ным, произвольным, это воззрение вносит колоссальную бес­
смыслицу во всемирную историю; со стороны же практи­
ческой оно представляет неисполнимое требование возвра­
титься назад к старому, давно пережитому. Но если должно
вопреки славянофильскому воззрению признать западное
развитие, т. е. данное историческое раздвоение разумного соз­
нания и религиозной веры законным произведением логичес­
кой и исторической необходимости, то отсюда очевидно не
241


следует, чтобы такое раздвоение было вечным абсолютным
законом, чтобы философское сознание по существу своему
противоречило религиозной вере. Действительно, мы находим,
что это раздвоение и противоречие есть нормальное явление
только как временное переходное состояние, что если разум
в известный момент своего развития становится необходимо
в отрицательное отношение к содержанию религиозной веры,
то в дальнейшем ходе этого развития он с такой же необ­
ходимостью приходит к признанию тех начал, что составляют
сущность истинной религии. Мы видим, что та самая западная
философия, которая прежде чуждалась всех религиозных
начал или относилась к ним отрицательно, ныне по внутрен­
ней необходимости своего развития стала на такую точку
зрения, которая требует положительного отношения к религии,
вступила на такую почву, на которой возможно ее соединение
с религией. И хотя это соединение еще не совершилось и
весьма вероятно, что никогда не совершится в западной фило­
софии, но тем не менее весь предшествующий ход фило­
софского развития заставляет признать его последним резуль­
татом высший синтез философского познания и религиозной
веры. Теперь же, когда этот результат еще не достигнут, он
составляет необходимую, настоящую задачу философской
мысли.
Владимир Соловьев.

О СПБ ФИЛОСОФСКОМ ОБЩЕСТВЕ
В 1879 г. у некоторых лиц, интересовавшихся философией, возникла
мысль об образовании Философского Общества. Для выработки устава
Общества было созвано у Ф. Г. Тернера собрание, в котором участваволи:
К. И. Бестужев-Рюмин, Н. Н. Страхов, князь Д. Н. Цертелев, М. И. Каринский, Вл. С. Соловьев, проф. Светилин и некоторые другие лица.
Устав предполагаемого Общества поступил на рассмотрение Ученого
Комитета Министерства народного просвещения, и Вл. С. Соловьев дол­
жен был дать свое заключение относительно представленного устава.
Воть это заключение. *

В 1849 г., как известно, древние языки были изгнаны из
наших гимназий и философия из наших университетов. Ре­
зультаты этого двойного изгнания не замедлили обнаружиться
и в жизни, и в науке. Трудно отвергать, что понижение обра­
зовательного уровня гимназий и университетов послужило
* Письма II, (259-261).
242


весьма благоприятствующим условием для развития того по­
верхностного радикализма, который овладел значительною
частью нашего общества с начала 60-х годов. Нельзя также
не заметить влияния реформы 1849 г. в области научной, и
здесь, уже по существу дела, это явление не могло быть бла­
готворным. Существенный характер науки, то, что делает
ее истинным знанием, а не простым набором фактов, есть, без
сомнения, обобщение в различных его видах. Но для научного
обобщения прежде всего необходимы два условия: во-первых,
известное формальное развитие мышления, ручающееся за
правильность в самом процессе обобщения, а это формальное
развитие лучше всего достигается изучением математики и той
конкретной логики, которую представляют языки, по пре­
имуществу классические; во-вторых, для плодотворных и ши­
роких обобщений в науке необходимы известные универсаль­
ные начала и идеи, которые должны давать обобщению опре­
деленное направление и цель, а эти начала и идеи, не нахо­
дящиеся ни в одной частной науке, могут быть установлены
только всеобщею наукою — философией. Поэтому неудиви­
тельно, что с изгнанием классицизма и философии из нашей
общеобразовательной школы русская наука стала обогащаться
массою случайных произведений без цели и плана в общем,
без логической связи в частностях; и это качественное пони­
жение научной производительности было бы, разумеется, еще
значительнее, если бы ряды русских ученых не пополнялись
питомцами духовным семинарий и академий, продолжавших
сохранять в себе классический и, в особенности, философский
элемент.
В конце 60-х годов необходимость классицизма, как об­
щеобразовательной системы, была сознана правительством, и
древние языки восстановлены в гимназиях. Но, помимо других
условий, о которых здесь не место говорить, гимназическая
реформа 1871 г. не могла принести всех желательных резуль­
татов уже потому, что университеты (дающие гимназиям их
учителей и воспитателей) по-прежнему лишены были своего
основного образовательного элемента — философского. Хотя
по уставу 1863 г. кафедра философии восстановлена на ис­
торико-филологическом факультете, но даже и в этих узких
пределах ее существование было доселе почти только номи­
нальным; фактически, философия по-прежнему находит не­
которое убежище лишь в духовных академиях, вдали от об­
щего течения жизни и науки.
Между тем, в последнее время обнаружилось заметное
оживление философского интереса в нашем образованном
обществе. Господствовавшее прежде увлечение научным эм­
пиризмом, повидимому, начинает уступать место сознанию,
243


что сама наука, как наука, чтобы представлять собой нечто
целое и удовлетворяющее существенным запросам мыслящего
ума, должна искать философских основании и разъяснений.
И в самом деле, не подлежит сомнению, что последние условия
каких бы то ни было частных явлений, составляющих пред­
мет той или другой отдельной науки, лежат за пределами
эмпирии, так что всякая наука уже сама по себе стремится
перейти в метафизику, а с другой стороны, для приведения
всех частных наук в общую связь или для создания научной
системы, очевидно, необходимы такие начала, которые не при­
надлежат ни одной из частных наук, т.е. начала всеобщие
или философские.
Если таким образом исключение или ослабление фило­
софских начал должно быть пагубным для науки и образо­
вания, а чрез то и для жизни, и если потребность в фило­
софии начинает ощущаться самим обществом, то всякая по­
пытка удовлетворить этой потребности усилением философ­
ского элемента в науке и жизни является желательной и свое­
временной. Поэтому, я полагаю, заслуживает одобрения и на­
мерение учредителей Философского Общества. Разумеется, для
того чтобы попытка эта оказалась плодотворной, необходимы
известные условия, присутствие которых в данном случае мо­
жет обнаружиться только самим делом.
В 1880 г., как известно, не удалось осуществить мысль об основании
Философского Общества; но в 1897 г. граф Делянов не встретил препят­
ствий к утверждению устава « Философского Общества при Император­
ском С.-Петербургском Университете ». В организации Общества, а потом
и в жизни его, Вл. Соловьев принимал самое деятельное участие и неод­
нократно выступал в качестве лектора.

А. ПАСПАТИ
1.
2.

3.

Ессгауоут/ туч фсХоаофсач. 1879.
Фи^оХоук 'АрсатотеХооч. 1879.
Аоуску под общим заглавием.

Первая из трех книжек: « Введение в философию » на­
чинается признанием философской потребности как основной
потребности человеческого ума и утверждением философии
как основной науки, заключающей в себе окончательное
объяснение и истинный критерий всех других знаний. По
определению автора, у фсХоаофса еатсу у етсатурьу row арускшу Хоуши
кас тшу Т^Хскшу астиуу тшу оутыу.

За истинный метод философии признается автором соеди244


нение эмпирии, дающей материал знания, с умозрением, которое
посредством безусловных законов разума восходит от данных
в опыте явлений к их первым началам и основаниям.
В общих своих философских воззрениях автор стоит на
почве греческой (платоно-аристотелевой) философии, под­
новляя ее взглядами французской так называемой спиритуа­
листической школы. Из представителей последней автор ссы­
лается на Декарта, Мальбранша, Фенелона и Мэн де Бирана.
Книжка о психологии разделяется на три главные части,
из коих первая тгер! ту? overtax ту? ^Х^; эта сущность полагается
в самопроизвольности или самоопределяемости души (то i/™X^kov avropaOov), самоопределяемость же эта проявляется в
двух видах: во-первых, как теоретическая способность души
познавать себя саму во всех своих состояниях как подлежащее
им «я » и таким образом различать себя от всего другого
((гиуе&фж), и, во-вторых, как свойство души оценивать для
себя, т. е. определять так или иначе (положительно или от­
рицательно) субъективную ценность своих состояний, ощущая
их как приятные или неприятные (ervvata^a^). Вторая часть
психологии рассматривает душевную жизнь (6 ^^х^ filo?) в
самом её содержании по трем видам как волю, определяемую
идеей добра, как разум определяемый идеей истины, и как
эстетическую производительность, определяемую идеей кра­
соты. Предмет последней части психологии есть у i/ruxy ы ту
арреогску еготуть rwv Ъжаршуу avrys', В СВЯЗИ С НИМ беССМерТИв ДуШИ.

Книжка о логике имеет характер по преимуществу гно­
сеологический, рассматривая мыслительные способности как
источник объективного знания (тп^у tw yvwtuw). Значительная
часть книги посвящена опровержению скептицизма.

(1880)

Систематическое изложение логики. Сочинение проф.
Карпова. 1856.

Автор этой книги, известный переводчик Платона, в осно­
вание своей логики кладет платонический взгляд на природу
человеческого мышления и познания и развивает этот взгляд
с несомненною оригинальностью.
Содержание мышлению дается, с одной стороны, чувствен­
ным восприятием (при посредстве органов чувств), с другой
стороны — умственным созерцанием посредством присущей
душе идеи. И в том и другом душа (познающий субъект)
245


пассивна и бессознательна. Активное же и сознательное от­
ношение души к материалу чувственного восприятия произ­
водит чувственное воззрение, и такое же сознательное и актив­
ное отношение души к содержанию умственного созерцания
выражается в умозрении. Эти две познавательные деятель­
ности имеют противоположный друг другу характер и на­
правление. Чувственное воззрение познает предмет в его ма­
териальном явлении, множественном и изменчивом, видит его
только в определенном месте (здесь) и в один момент вре­
мени (мгновенно или теперь), умозрение же, напротив, берет
идеальную сущность предмета, единую и неизменную, ту же
самую везде и всегда.
Точная противоположность этих двух направлений души,
имеющих, однако, одну общую цель — познание истинно-су­
щего, вызывает душу к некоторой новой деятельности, при­
миряющей и посредствующей, именно к деятельности рассуд­
ка, составляющей собственный предмет логики. Основные за­
коны рассудочной деятельности выводятся из самого понятия
рассудка, как посредствующей функции между идеальным и
чувственным воззрением, и это выведение бесспорно соста­
вляет заслугу автора перед логическою наукой. Далее (во
2-ой части книги) общие формы мышления излагаются авто­
ром с достаточною полнотой и ясностью, без значительных
отступлений от общепринятого в руководствах логики порядка.
Последняя часть посвящена учению о методике и о по­
строении системы; здесь встречается не мало оригинальных
замечаний и дельных указаний. Вообще, эта книга проф. Кар­
пова, не имея характера учебника, вполне заслуживает быть
рекомендованною в качестве учебного пособия при препода­
вании логики, а равно и для фундаментальных библиотек
средне-учебных заведений.

Учебник практической (?) логики, изложенной применительно
к разбору образцов словесности в средних учебных заведениях,
сочин. И. С. Боровский. СПБ., 1881. Цена 75 коп.1
Книжка г. Боровского имеет притязание на некоторый
особенный характер, отчасти обозначаемый уже ее заглавием
и поясняемый далее в предисловии. Впрочем, автор во всяком
1 Эта рецензия, а также и следующие, заимствованы из бумаг Уче­
ного Комитета Министерства Народного Просвещения.
Прим. Э. Л. Радлова.
246


случае лучше сделал бы, если бы озаглавил свою книжку:
« Практический учебник логики », а не учебник практической
логики, ибо это последнее выражение едва-ли имеет какой
нибудь смысл.
Логика вообще есть теория мышления, и поскольку эта
теория применяется в конкретных случаях действительного
мышления, логику можно, пожалуй, назвать практическою,
но особой практической логики, очевидно, быть не может.
Автор прямо не объясняет этого странного заглавия, из того
же, что он говорит в предисловии, и из самой книжки явствует,
что он имел в виду учебник практический в смысле приспо­
собления к особенной дидактической цели, именно к сбли­
жению преподавания логики с преподаванием словесности,
или к оживлению логических положений примерами из изящ­
ной литературы. Самая эта цель, однако, едва ли может
опираться на какие-нибудь объективные основания. Между
логикой и изящной словесностью не существует никакой осо­
бенной и специальной связи, в силу которой было бы удобнее
и разумнее иллюстрировать логику примерами из художе­
ственной литературы, а не из какой-либо другой области
человеческого духа. Напротив, можно с уверенностью ска­
зать, что примеры из математики и других точных наук были
бы в данном случае гораздо более близкими и целесообраз­
ными. Ибо, конечно, ученый в своей умственной работе более
заботится о логической форме, нежели художник, имеющий
в виду форму эстетическую, а не логическую; эта последняя
для него есть лишь общее формальное условие всякого сло­
весного выражения, которому он подчиняется безотчетно и
не намеренно, а никак не существенная цель его творчества.
Между тем когда приводят поэтические образы как примеры
логических форм и законов, то на первый план выдвигают
именно ту сторону этих образов, которая по их собственному
художественному смыслу должна быть совсем не заметна.
При явном несоответствии между дидактической задачей и
художественной идеей, самый смысл поэтических образов из­
вращается, и толкование их становится фальшивым, натя­
нутым, а иногда и весьма комическим. Примерами такой не­
сообразности, доходящей до комизма, очень богата книжка г.
Боровскаго. Укажу на некоторые.
Прежде изложения собственной логики автор, как водится,
сообщает несколько сведений из психологии, поясняя их при­
мерами из поэтических произведений. Пользоваться этими по­
следними при изъяснении психических явлений высшего по­
рядка — сложных душевных волнений, движений челове­
ческих страстей — было бы вполне разумно. Но элементарный
учебник не рассматривает сложных проявлений человеческого
247


духа, ограничиваясь лишь первичными формами душевной
жизни, общим у человека с другими животными. И для по­
яснения этих-то элементарных явлений автор обращается к
поэзии. Так, изложив в § 4 свое понятие об ощущении в таких
словах: « Ощущение есть сознательное принятие душою нерв­
ного потрясения какого-нибудь (sic) органа, которое произ­
ведено в нем тем или другим раздражителем», автор в
пояснение приводит весь заключительный эпизод «Тараса
Бульбы ». Между тем этот поэтический отрывок представляет
картинное описание последнего подвига старого атамана и
имеет в виду его героизм, а вовсе не его физические ощу­
щения, ради которых приведено все это место в учебнике;
и напрасно г. Боровский подчеркивает некоторые отдельные
фразы — ив них ничего не говорится о физических ощу­
щениях Тараса Бульбы, так что автору учебника приходится
читать между строк, и читать не удачно; так, подчеркивая
слова « гвоздем прибивши ему руки », г. Боровский, очевидно,
предполагал ощущение физической боли, которое должен
был испытывать Бульба. Между тем не только об этом ничего
не говорится у Гоголя, но из всего последующего можно
заключить, что именно Тарас в эту минуту и не сознавал фи­
зической боли, всецело погруженный в то, что делали его
хлопцы, уходившие от погони. Но не говоря уже об этом, т.е.
о неудачном выборе примера, следует заметить вообще, что
хотя телесные наказания и не употребляются в гимназиях,
едва-ли однако ученики этих заведений настолько счастливы,
чтобы им нужно было за сведением об ощущении физической
боли обращаться к литературным памятникам.
Едва-ли также понятие о памяти станет более ясно или
более твердо в уме учащихся, когда они прочтут следующие
« пояснительные » стихи из Байрона:
Звук, ноты песни музыкальной,
Июльский вечер, ночь, луна,
Букет цветов, зефир, волна,
Веселый вид и вид печальный —
Все может рану в нас раскрыть
И скорби цепь зашевелить. (Стр. 17).
Как один из логических приемов знания рассматривается
в логике гипотеза^ и наш автор находит хороший пример ги­
потезы в стихотворении Пушкина: «Песнь о вещем Олеге».
Привожу начало его длинного рассуждения по этому поводу:
« Так, Пушкин в песни о « вещем Олеге » принял вероятней­
шую из гипотез при объяснении душевного мотива, которым
руководился Олег, обращаясь к кудеснику с вопросом о своей
смерти. При написании стихотворения Пушкин пользовался
248


летописью Нестора, где сказано только, что Олег однажды
спросил кудесника: « отчего я умру ? » Требовалось объяс­
нить (sic), что побуждало Олега к такому вопросу. Человек,
соображает Пушкин (sic), может волноваться мыслью о своей
смерти или вследствие страха смерти, или по пустому любо­
пытству, или по сильному желанию — непременно довести
до конца какое-нибудь важное дело» и т.д. В более по­
нятливых учениках старших классов гимназии такое разсуждение вызвало бы, конечно, только насмешку, а более
наивных заставило бы, пожалуй, подумать, что Пушкин в
самом деле сложил свою « песнь » единственно с целью ло­
гического объяснения встреченного им в летописи факта.
Но совершенная несостоятельность усвоенного автором
« практического » приема оказывается в конце книжки, при
изложении самых важных отделов логики: об умозаключении
и законе мышления. Для силлогизма сам автор не находит
ни одного примера в поэзии и принужден довольствоваться
двумя переделанными фразами из Цицерона и затем приме­
рами собственного сочинения. Только как образец « поспепь
ности при составлении умозаключений» читатель не без
удивления встречает следующие стихи из Евгения Онегина •- —

Вот мой Онегин на свободе;
Острижен по последней моде;
Как дэнди лондонский одет:
И наконец увидел свет.
Он по-французски совершенно
Мог изъясняться и писал;
Легко мазурку танцовал,
И кланялся непринужденно:
Чего ж вам больше ? Свет решил,
Что он умен и очень мил.
Отдел о законе мышления не поясняется ни одним лите­
ратурным примером.
Впрочем, и собственные примеры автора далеко не удо­
влетворительны, а некоторые и очень странны. Таковы при­
меры на неправильное образование суждений. «Рождение
Александра Македонского в ту самую ночь, когда Герострат
сжег знаменитый храм Дианы в Ефесе, было предметом раз­
мышления многих умов древности » — и далее: « Однажды
английские крестьяне вскрыли осла, чтобы вынуть из него
луну. Это светило отражалось в прозрачном источнике и
вдруг изчезло, пока осел пил воду. Крестьяне вообразили, что
вислоухое животное проглотило царицу ночи. Наш русский
народ верит, что ведьма может похищать звезды. Звезды слу­
чайно скрываются за тучи в то время, когда появляется на
249


дворе подозрительная женщина: совместность этих фактов так
и закрепляется в памяти суеверного человека — исчезли
звезды: значит, утащила злая женщина». (Стр. 74). Автор,
однако, мог бы сообразить, что случайное исчезновение звезды
не могло бы быть поставлено в связь именно с появлением по­
дозрительной женщины, а не с каким-нибудь другим из мно­
жества фактов, происходивших в это время, если бы не су­
ществовало уже верование в ведьм и их способность похи­
щать звезды. Частное случайное совпадение получает свое
суеверное значение от уже существующего суеверия, а сле­
довательно, это последнее должно иметь иные, общие осно­
вания, которые до некоторой степени уже и исследованы на­
укою мифологии. Так же неосновательно рассуждает автор
по поводу комет: появилась комета на небе в год сильного
неурожая или кровопролитной войны; появление кометы и
в другое время непременно возбудит в суеверном уме мысль
о неизбежности войны или неурожая (стр. 73). На самом деле,
помимо всяких случайных совпадений, при существовании
убеждения, что все небесные явления вообще, весь звездный
мир управляют явлениями земными — а такое убеждение
имело глубокие корни в религиозных и философских воз­
зрениях прошлых времен — при существовании такого об­
щего убеждения совершенно естественно было предположить,
что если правильные и постоянные явления на небе, каковы
круговращения солнца, луны и планет, управляют обычным
течением земных дел, то небесные явления необычайные и
неправильные, каковы появления комет, вызывают такие же
необычайные события и на земле. При таком взгляде слу­
чайное совпадение явившейся кометы с каким-нибудь необы­
чайным событием оказывалось лишь прямым подтверждением
уже существующего верования, отсутствие же такого совпа­
дения могло приниматься за исключение и скоро забывалось.
Напротив, если бы никакого верования в звездные влияния
не существовало, то случаи совпадения комет с бедственными
годами уравновешивались бы случаями несовпадения и не
давали бы повода ни к какому положительному заключению.

Еще неудачнее пример находим мы на стр. 68. «Есть
много суждений, в которых мысль человека далеко выходит
за предел его прошлого опыта и обнимает собою круг пред­
метов несравненно обширнее того, который подлежал его
наблюдению. Напр., все организмы разрушаются; все жи­
вотные имеют нервную систему, В этих суждениях человек
выражает свою уверенность, что и те организмы, которые еще
не разрушились, также подлежат неотразимому закону раз­
рушения; что и те животные, в которых наблюдение еще пока
не открыло нервной системы, должны ее иметь, насколько
250


эти животные обнаруживают произвольное движение ». Неиз­
вестно, какого «человека», выражающего такую уверен­
ность, разумеет автор; во всяком случае это не есть человек
сколько-нибудь сведущий в зоологии, ибо таковой хорошо
знает о существовании целых групп животных, у которых ни­
какой нервной системы нет, — не потому, чтобы наблюдение
пока не открыло ее, а потому, что её и быть в них не может,
так как все тело подобного животного есть гораздо более
простое и элементарное органическое образование, нежели
самая незначительная веточка какого нибудь нерва.
Вообще неудачных примеров довольно в книжке г. Бо­
ровского. Не мало также погрешностей и странностей в изло­
жении самой логики. Укажу некоторые.
На стр. 1 читаем: «Внешних чувств шесть: зрение, обо­
няние, вкус, слух, осязание и мускульное чувство. Они сос­
тоят из нервов (белых шнурков мозговой массы), идущих
от различных точек периферии тела к одному из мозговых
центров, головному мозгу ». Вся эта фраза представляет ряд
неточных и даже бессмысленных выражений. Как можно
сказать про чувства, что они состоят из нервов ? Это все
равно, что сказать: движения человека состоят из мускулов.
Далее, как можно нервы назвать шнурками мозговой массы,
когда сам мозг есть сложный нервный орган производного
образования, именно соединение мелких первых узлов, так
что в элементарных формах нервной системы (у низших жи­
вотных — полипов, лучистых червей и др.) существуют нерв­
ные нити и отдельные центры, а мозга еще вовсе нет. Что
значит мозговой центр ? Наконец, можно ли так называемое
мускульное чувство считать шестым наряду с известными
пятью чувствами, тогда как оно совершенно с ними не одно­
родно — как с физиологической, так и с психологической
точки зрения. С физиологической — известным пяти чувствам
соответствуют определенные нервные реакции на те или дру­
гие внешние возбуждения специфического характера, тогда
как мускульное чувство вызывается произвольным движением
собственных органов тела. Психологически же известные пять
чувств дают нам такие ощущения, посредством которых мы
познаем окружающий нас физический мир, при чем самое
содержание этих ощущений принимается душою (основатель­
но или нет — это другой вопрос) за прямое выражение тех
или других свойств в самих внешних предметах, тогда как
мускульное чувство вовсе не имеет для души такого объектив­
ного значения, выражая лишь напряженность наших соб­
ственных усилий и только косвенным образом способствуя по­
знанию внешнего мира. В последнее время в известных психо­
физических теориях мускульному чувству придается большое
251


значение при образовании пространственных представлений,
но во всяком случае в элементарном учебнике логики ста­
вить без всяких оговорок мускульное чувство, как шестое
внешнее чувство, есть ошибка непозволительная.
На стр. 4 читаем: « Если бы мы не имели способности
получать ощущений от нервного раздражения, то, очевидно
(sic), знание наше равнялось бы совершенному нулю. Еще в
древности ученые замечали, что в уме человека нет ничего
такого, чего первоначально не было бы в одном из чувств
(nihil est in intellectu quod non fuerit ante in sensu); основатель­
ность такого взгляда на ощущение наглядно доказывается
примером увечных, которые не имеют никакого знания иног­
да о целой области явлений мира, вследствие недостатка в
них того или другого внешнего органа: слепые ничего не
знают о цветах, о блеске, глухие о звуках». Приведенные
положения автор считает основательными, но основаны они
кажется только на игре словами, именно на неопределенном
употреблении слов: знание^ знать. Если разуметь под этим
чувственное восприятие, то тогда, конечно, слепые не знают
цветов, т. е. не видят их, глухие не знают звуков, т. е. не
слышат их, — но в таком случае это будет совершенно не­
нужною тавтологией; если же под знанием разуметь также
и отвлеченное теоретическое познание о тех или других явле­
ниях мира, то ничто не препятствует слепому знать законы
и объективные признаки световых явлений, и сам автор при­
водит впоследствии пример слепого оптика. А возможно ли
познание вообще без всякой чувственной подкладки — это
другой вопрос, вопрос метафизический, которого автору эле­
ментарной логики не следовало бы и касаться.
На той же странице утверждается: « в ряду их (внешних
чувств) первое место принадлежит ощущениям зрения: 9/10
всех наших знаний относится к органу зрения ». Может быть,
это и так; но желательно было бы знать: откуда это из­
вестно автору с такою точностью, а также что он собственно
разумеет под « всеми нашими знаниями» ?
Глава о суждении начинается так: «Форма суждения.
Человек судит, когда выражает свои внутренние — телесные
и душевные состояния, напр., весело, больно. « И верится, и
плачется, и так легко, легко ». Человек судит, когда выра­
жает ощущение, возбуждаемое в нем или предметом неиз­
вестным, напр., гремит, мерцает, стучит (кто-то, что-то); или
же предметом для него известным, напр. ветер воет, молния
сверкает»’ (стр. 61).
Все здесь сказанное совсем не идет к делу, ибо для ло­
гической формы суждения совершенно безразлично, относит­
ся ли их содержание к каким бы то ни было нашим состоя252


ниям и ощущениям, да и по содержанию большая часть наших
суждений вовсе не имеет в виду каких бы то ни было субъек­
тивных состояний и ощущений, а выражают предполагаемые
объективные признаки вещей и явлений. Таковы прежде всего
все суждения точных наук. Г. Боровскому следовало бы по­
думать, какие внутренние состояния души и тела, или какие
ощущения выражаются, напр., следующими суждениями:
сумма углов треугольника равняется двум прямым, или сила
притяжения между телами обратно пропорциональна квад­
ратам расстояний. Существует, правда, философское мнение
скептического эмпиризма, по которому все наши мысли и
познания сводятся так или иначе к известным нашим субъек­
тивным состояниям, не выражая никакой предметной дей­
ствительности; но может ли быть допущено в учебнике логики
изложение спорных философских мнений в форме догмати­
ческих положений ? Впрочем, сам г. Боровский через не­
сколько страниц забывает свои прежние определения и дает
более правильное понятие о суждении (стр. 64).
В заключении книжки на трех страницах изложен весь
важный и интересный отдел логики о законах мышления,
при чем автор признает лишь один закон противоречия, а о
законе тождества и законе достаточного основания не гово­
рит ни слова. Уже это весьма странно; но еще страннее то,
что автор говорит о законе противоречия. Все эти три стра­
ницы представляют непрерывную путаницу и смешение раз­
нородных предметов. Автор ставит на одну доску в логическом
отношении формальное противоречие с фактическим; приво­
дит в пример нарушения закона противоречия такие суждения,
в которых нет никакого логического противоречия, каковы:
труд есть страдание, ветер происходит от движения земли —
и вообще не делает никакого различия между мыслями про­
тиворечивыми и только не основательными, относя к закону
противоречия то, что по настоящему принадлежит закону
достаточного основания, о котором совсем не упоминается.
Можно, пожалуй, сводить все законы мышления к одному за­
кону противоречия; но автор не делает этого сведения, а толь­
ко предполагает его и на основании такого предположения
считает позволительным сваливать все без разбору в одну
кучу, — и это, в элементарном учебнике ?
В виду столь крупных недостатков нет надобности ука­
зывать еще другие погрешности и неточности в логике г. Бо­
ровского. Служить учебным руководством эта книжка не
может ни в каком случае. Но в виду нескольких верных
замечаний об участии воли в логическом процессе и попытки
(не всегда, впрочем, удачной) проследить это участие по
всем отделам логики (что автор в предисловии ставит себе
253


в особенную заслугу), я полагаю, что если бы автор в другом
издании согласился исправить, по крайней мере, некоторые
наиболее явные из указанных погрешностей и вновь написать
отдел о законах мышления, то его логика могла бы быть
допущена как учебное пособие.

(1881)

Очерк элементарных сведений из психологии и логики с пе­
дагогическими выводами, составленный применительно к
инструкции для учительских семинарии М. Н. П. инспекторомруководителем Вымыслинской учительской семинарии И. Соломоновским. Варшава. 1811. Цена 50 к.

В предисловии автор говорит, что хотя он решил составить
свой краткий очерк вполне согласно с указаниями инструкции,
без всяких притязаний как на самостоятельность плана, так
и на оригинальность воззрений, однако позволил себе не­
которые отступления от общепринятых в науке определений.
Эти отступления не могут быть признаны удачными. Так, о
различии познавания и мышления говорится следующее:
« Познавание до некоторой степени возможно и без мышления
(напр., в произведениях фантазии или у животных); мышле­
ние же неизбежно составляет часть процесса познавания ».
Произведения фантазии, т. е. вымыслы, принадлежат к
области мышления, но отнюдь не познавания, так как в них
ничего действительно не познается. Вообще автору, повидимому, неясно настоящее различие между познаванием и
мышлением, заключающееся в том, что познавание непре­
менно имеет какое-нибудь предметное содержание, мышление
же, как субъективный процесс ума, может и не иметь такого
содержания.
Далее, автор отожествляет синтез с механическим соеди­
нением частей, что уже совсем неверно.
Идею автор определяет так: «все, что когда-либо воз­
буждало деятельность нашего ума — утрачено ли оно на­
всегда памятью или сохранилось в ней — оставляет в нашей
душе особый след, называемый идеей ». Тут же, через несколь­
ко строк, в прямом противоречии с этим, говорится о « врож­
денных человеку идеях истины, добра и красоты ». Очевидно,
что, допуская такие идеи, нельзя определять идею вообще, как
след умственной деятельности.
254


Столь же неудачно определение « гипотезы »: первона­
чальное обобщение, выведенное из немногих случаев и не
вполне согласующееся со всеми однородными частными фак­
тами, называется в науке « гипотезой или предположением ».
Это не есть определение гипотезы вообще, а разве только ги­
потезы негодной. Вообще же гипотезой называется такое
обобщение, которого достоверность еще не проверена.
Укажу еще на несколько ошибок и неточностей. На стр.
12 говорится: « представлениям соответствуют в языке имена
собственные и слова, их заменяющие (я, мой, этот и проч.),
а понятиям все остальные слова». Это совершенно ошибочно:
несомненно, что слова: я, мой, этот и т.п. сами по себе ни­
какому представлению не соответствуют, а выражают общие
и притом весьма отвлеченные понятия, — так, « я » обозна­
чает всех возможных субъектов, « этот » может указывать на
все возможные предметы. Также и имена собственные сами
по себе не приурочены к определенным представлениям, —
так, имя Александр обозначает всех возможных Алексан­
дров, Петербургом можно назвать сколько угодно новых го­
родов. Вообще никакие слова сами по себе не выражают
единичных представлений, а могут служить для этой цели
лишь в определенных сочетаниях.
На стр. 14 различается воображение от фантазии; но
различие это недостаточно обосновывается и в дальнейшем
разъяснении исчезает у самого автора. Память определяется
(стр. 22) « как способность сохранять и возобновлять следы
прошедшей деятельности души ». Что это за следы — неиз­
вестно. Как мы видели, и идеи автор также называет следами.
Вообще же этот термин, как предполагающий уже некоторые
психо-физиологические теории, не должен иметь места в эле­
ментарном учебнике.
Что касается до дидактических замечаний в очерке г.
Соломоновского, то против них ничего нельзя сказать за ис­
ключением рассуждений « об отношении мышления к прак­
тической жизни» (стр. 42). Здесь автор допускает вещи сов­
сем несообразные. « Во все времена, говорит он, человечество
отмежевывало мышлению сферу науки и ревниво оберегало
практическую жизнь от его разлагающего влияния. Величай­
шие мыслители древних и новых времен, перестраивая в своих
творениях все здание человеческой жизни, всегда старались
оставить в нем нетронутым хоть один уголок, где бы сами
могли спокойно дожить свой век; уголок этот — религия,
правила нравственности, законы и обычаи страны и обще­
ственные приличия ». Совершенная напраслина на величайших
мыслителей, которые, конечно, не были бы таковыми, если
бы так боялись мышления и так заботились об уголке для
255


спокойного доживания своего века, — ас другой стороны,
слишком не лестно и для религии с нравственностью служить
таким уголком.
Указанные недостатки не настолько важны, чтобы от­
казать г. Соломоновскому в одобрении его книжки как учеб­
ного руководства для учительских семинарий.

ОЧЕРКИ ИЗ ИСТОРИИ РУССКОГО СОЗНАНИЯ
(Вестник Европы, 1889, май и июнь)

Ровно 200 лет тому назад, в 1689 г., Петр Великий, пода­
вивший стрелецкий бунт и низложивший царевну Софию, начал
самостоятельно править русским государством. В 200-летнем
историческом опыте мы найдем довольно оснований, чтобы
судить, хорош или дурен был тот путь, на который Россия
вступила в эпоху преобразования. Для наших отцов, во время
споров между славянофилами и западниками, это был лишь
теоретический вопрос, для нас же теперь он получает сущест­
венное жизненное значение.
Затем перепечатаны 2 следующие статьи (без заглавия):
Несколько слов в защиту Петра Великого (начиная со 2-го
абзаца, том V, 161);
Славянофильство и его вырождение (V, 181-193 до № IV).

РЕЦЕНЗИЯ НА КНИГУ В. В. РОЗАНОВА
« Место христианства в истории. Москва 1890 » *

Эта брошюра обращает на себя внимание и отдельными
прекрасными страницами, и общею мыслью автора, который
очень своевременно напоминает нам истину единства челове* (Русское Обозрение, 1890, № 9). В августовской книге Русского
Обозрения в моей рецензии на книгу г-жи Блавацкой The Key to Theo­
sophy находится следующая, изменяющая смысл, опечатка: на странице
882 на строке 25 сверху вместо непосвященные следует читать посвя­
щенные, а на строке 28 на обороте вместо посвященные должно читать
непосвященные.
256


ческого рода и: общего плана всемирной истории. В последнее
время, как известно, печальный факт национальной розни
возводится в принцип некоторыми модными теориями, утверж­
дающими, что человечество есть пустое слово, а существуют
только отдельные племенные типы. Автор начинает с харак­
теристики двух главных исторических племен арийского и
семитического, чтобы показать потом, что вселенский идеал
человечества и окончательная задача всемирной истории пред­
полагают синтез арийского и семитического духовных начал,
которые в этом своем единстве должны приобщить к себе и
все прочие народы земли. Собственно характеристика двух
племен у автора, видящего в арийском духе преобладание
объективизма, а в семитическом — субъективизма, слишком
обща и притом не раз уже была высказана и в иностранной, и
даже в русской литературе. Но в дальнейшем развитии своей
мысли автор высказывает много оригинального и глубоко­
верного. А главным образом он заслуживает признательности
за то, что вовремя напомнил нам, что « в Вифлееме и Иеруса­
лиме решались судьбы и Востока, и Запада », что там « зало­
жена была новая история и новая цивилизация — та, в кото­
рой живем, думаем и стремимся мы » (стр. 22) и в которой
откровение, воспринятое семитами, срослось с высшим плодом
арийского духовного развития (стр. 35). Этот синтез совер­
шился вопреки иудейскому исключительному национализму,
который погубил еврейство политически, но не помешал ему
дать миру христианство. По поводу молитвы Ездры, автор
указывает, что падение Иерусалима « было наказанием не за
частные грехи отдельных людей, но за грех общий всему
Израилю, за грех его пред другими народами, о которых он
забыл, которых он не хотел приобщить к своему избранию »
(стр. 21). Эту старую истину хорошо было лишний раз напом­
нить в виду диких теорий, прямо или косвенно отрицающих
солидарность племен и культурноисторических типов в общей
исторической работе.

« Новости ». 12 июня 1891 г. № 160 и 25 июня № 173.

РУССКАЯ ФИЛОСОФИЯ И ЛИТЕРАТУРА
« Вопросы философии и психологии »; книги 6 и 7. М. 1891 г.

Странные упреки, которые делались московскому фило­
софскому журналу за его будто бы беспринципный эклектизм,
257


лучше всего опровергаются тем хотя свободным и широким,
но всетаки определенным единством направления, которое
установилось в этом интересном и полезном издании. Полная
свобода философской мысли при искреннем и внимательном
отношении ко всем высшим задачам человеческой жизни —
вот неизменный характер, который профессор Грот и его бли­
жайшие сотрудники успели сообщить своему делу. Полагаю,
что в этом случае ничего более и не требуется; да и возможна
ли в настоящее время для здравомыслящего человека безус­
ловная и исключительная преданность какой-нибудь односто­
ронней философской системе ?
В России, во всяком случае, мы нуждаемся не в искус­
ственной поддержке разных, потерявших кредит, измов и не
в предумышленном создании новых, заранее обреченных на
ту же участь, а единственно только в распространении фило­
софского образования и в развитии разумных и сознательных
взглядов на вещи; а этой цели московское издание служит
неуклонно и довольно успепшо, хотя, разумеется, на первых
порах попадаются иногда и не совсем удачные опыты фило­
софских рассуждений и построений, принадлежащие, обык­
новенно, почтенным специалистам по другим наукам. Во вся­
ком случае, со стороны этих ученых желание связать частный
предмет их занятий с общими вопросами философии заслужи­
вает всякого одобрения.
Как бы мы ни относились к тем разнообразным и по
содержанию, и по достоинству работам, которые наполняют
вышедшие книжки философского журнала, мы должны приз­
нать, что в нем мы имеем журнал действительно-философский,
т. е. по-философски относящийся к существенным вопросам
жизни и знания и уже поэтому самому свободный от исклю­
чительной принадлежности какой-нибудь отдельной школе,
каковых, впрочем в России и не существует.

I.
Шестая книга « Вопросов » начинается обширною и ин­
тересною по замыслу статьею проф. Бекетова (ботаника):
« Нравственность и естествознание ». Почтенный автор имеет
в виду найти в области естественных наук важное подтверж­
дение для нравственного принципа христианства. Он даже
думает и « старается доказать, что естествознание и точная
наука, вообще, способны служить опорою христианской нрав­
ственности в несравненно большей степени, чем всякое про­
явление человеческого ума» (стр. 7). При всех верных мыс­
лях, которые проф. Бекетов высказывает по этому поводу,
самая задача его — обосновать нравственность и притом,
258


именно, христианскую нравственность на данных естествоз­
нания — обусловлена некоторым недоразумением, которое
нам будет довольно легко обнаружить при собственной помощи
почтенного автора.
« Ясно, как день, — говорит он, — что дальше движения
точная наука идти не может. Она, по самому свойству своему,
осуждена на исследование одного только движения, так как
и форма есть не что иное, как результат движения. Таким
образом, резко очерчивается круг, среди которого точная
наука безошибочно может действовать: расширить этот круг
невозможно. Те, которые утверждают, что наука бесконечна,
что никто не может предвидеть, до чего могут простираться
её открытия, ласкают себя напрасною надеждою, потому что
и теперь уже ясно, что всякое механическое объяснение толь­
ко приводит данное явление к тому или другому роду дви­
жения » (стр. 11 и 12). И далее: «Переходя к физиологии,
мы должны признать, что и она, будучи лишь приложением
механики, со включением физики и химии, должна стремится
к тому, чтобы все отправления организма свести к движению.
Она, действительно, так и поступает. Главное, основное её
положение заключается в том, что в организме никакое дви­
жение не происходит иначе, как под влиянием внешних сти­
мулов » (стр. 12).
Итак, точная наука по самому свойству своему ограни­
чена исследованием механического движения. Это ясно, как
день, — говорит наш автор; но, ведь, не менее ясно и то, что
нравственность также по самому свойству своему ничего
общего с механическим движением не имеет. Если физио­
логия, — как утверждает проф. Бекетов, — не допускает в
организме никаких движений и действий, кроме вызываемых
внешними стимулами, а с другой стороны — несомненно, что
нравственные понятия и требования относятся только к дей­
ствиям, вызванным внутренними стимулами, то очевидно, тем
самым нравственность оказывается отрезанною даже от фи­
зиологии, не говоря уже о космической механике и т. п.
Между тем проф. Бекетов хочет обосновать на данных
точной науки не только нравственность вообще, но именно её
самое высшее выражение — христианскую заповедь любви,
— а она, как известно, гласит: « Люби Бога всеми силами
своими и ближнего, как самого себя ». Несомненно, и по форме,
и по содержанию такой принцип совершенно несоизмерим с
механическим движением. Во-первых, это движение есть толь­
ко факт, из которого не вытекает никакого требования или
предписания, никакого повелительного наклонения, которое
необходимо для заповеди; во-вторых, самое содержание этой
последней вполне исчерпывается тремя понятиями: извест259


ным внутренним душевным актом (любовь) и двумя его
предметами (Бог и ближний); но ни одно из этих понятий
не может быть переведено на язык механики. Что значит
« душевное состояние », что, значит « Бог » и « ближний » с
точки зрения механического движения ?
Эта очевидная несоизмеримость христианской заповеди с
предметами точной науки не могла, конечно, ускользнуть от
внимания нашего автора. Но, вместо того, чтобы отказаться
от невозможной задачи, он пытается построить мость чрез
зияющую бездну между двумя разнородными областями. Глав­
ные устои этого моста: с одной стороны, понятие справед­
ливости, а с другой — понятие равновесия. Если между хри­
стианскою любовью и механическим движением явно нет ни­
чего общего, то справедливость и равновесие как будто между
собою сходятся. Благодаря этому сходству, мы можем, не
впадая в нелепость, называть справедливость нравственным
равновесием, а равновесие — физическою справедливостью,
подобно тому, как мы говорим, например, о свете разума, о
душевных волнениях, а с другой стороны — о злобном вихре,
о печальном лике луны и т. п. Такие соответствия или ана­
логии между предметами разных сфер или порядков бытия
весьма полезны для оживления и украшения слога, а также
для иллюстрации известных метафизических идей, но никак
не для научного реального обоснования чего бы то ни было.
Можно ли что-нибудь извлечь для учения о познании или
даже для психологии из того факта, что деятельность ума
уподобляется свету ?1 Но так же странно искать научной
опоры для этики в аналогии между справедливостью и меха­
ническим равновесием.
Когда две чашки весов, из которых на одной положены
гири, а на другой — товар, остаются неподвижно на одина­
ковой высоте и мы это называем равновесием, то этим словом
совершенно точно выражается определенный и объективный
факт, именно — тот, что данное количество гирь и данное
количество товара имеют равный вес. Отсюда для этики можно
извлечь разве только эмблематический атрибут богини Фе­
миды, которую, обыкновенно, изображают с весами в руках;
подобным же образом еще древняя астрономия воспользова­
лась представлением весов для изображения того знака зо­
диака, в котором солнце находится во время осеннего равно­
денствия.
1 Конечно, поскольку всякая жизнь на земле, следовательно, и жизнь
мыслящего существа, зависит от солнечного света, постольку можно
утверждать реальную связь между светом и нашим мышлением; но эта
связь так далека и обща, что, конечно, никому не придет в голову строить
на ней какое-нибудь научное объяснение умственных явлений.
260


Но как только из области чисто механических (в тес­
ном смысле) отношений, на которых основан рычаг, весы
и т. п., мы переходим в более сложную область природы,
напр., хотя бы в область органической жизни, слово равно­
весие уже теряет всякий определенный объективный смысл.
Между тем проф. Бекетов, толкуя о подвижном равновесии,
как космическом законе, имеет более всего в виду именно
органический мир. В каждом явлении этого мира он усматри­
вает факт подвижного равновесия, т. е. или нарушение дан­
ного равновесия, или восстановление нарушенного. Насколько
это основательно, легко видеть на любом конкретном при­
мере из жизни органических существ. Вот, напр., свирепый
лев задрал и съел кроткую корову. Мы готовы скорбеть об
этом грустном факте и, применяя к нему нравственное ме­
рило, находим, что лев поступил несправедливо и жестоко,
хотя и не подлежит никакой ответственности. Но проф. Бе­
кетов, находящий для этики опору в механике, не может
ограничиться одним субъективным порицанием льва и столь
же субъективным сожалением о безвременно погибшей корове:
он должен еще объяснить ее погибель, как факт подвижного
равновесия. Если он видит нарушение равновесия даже в
опрокинутом бурею дереве (стр. 41), то тем более должен он
признать такое нарушение в безобразном поступке льва. Чье
же, однако, равновесие здесь нарушено ? Конечно, не равно­
весие самой природы, так как лев не сделал ничего против­
ного ее порядку, а к исчезновению единичной коровы, как
и всякого отдельного экземпляра своих творений, природа
совершенно равнодушна, как неоднократно замечает наш ав­
тор, который собственно к этому равнодушию и сводит все­
мирное равновесие. Но, оставляя в стороне равнодушную при­
роду и ограничиваясь заинтересованными в деле особями,
было бы весьма странно видеть тут с точки зрения съеденной
коровы нарушенное равновесие ее бытия, когда самое бытие
упразднено, а для льва какое же может быть нарушение рав­
новесия в том, что он утолил голод способом обычным и впол­
не сообразным с его прирожденным характером ?
Заметим еще, что проф. Бекетов слишком уже ненаучно
поступает, рассматривая каждый из подобных фактов (напр.,
падение дерева от ветра, разорение птичьего гнезда или растер­
зание одного животного другим) как одно отдельное и закон­
ченное происшествие, нарушающее чье-то равновесие. Ведь,
с научной, т. е. механической (так как для нашего автора
это одно и то же) точки зрения, единство и цельность прив­
носятся к подобным фактам со стороны нашего субъектив­
ного взгляда, сами же по себе эти факты представляют лишь
механическую совокупность множества неуловимых движений,
261


непрерывно переходящих друг в
них может с одинаковым правом
восстановлением равновесия, т. е.,
ставляет достаточного основания
нятия.

друга, причем каждое из
считаться и нарушением, и
собственно говоря, не пред­
для приложения этого по­

Мы охотно допускаем, что почтенный профессор лишь
по нечаянной ошибке упоминает об отдельных фактах, а что
настоящее приложение своего закона — вселенского равно­
весия к жизни природы — он находит в определенном взаи­
моотношении многих явлений, как членов одного ряда. Пояс­
ним это опять конкретным примером. Бежал заяц, зайца наг­
нала собака и перекусила ему горло, на собаку напал волк
и загрыз ее, волка подстрелил охотник и т. д. Тут как-будто
действительно есть какое-то равновесие и даже какая-то спра­
ведливость. Но это только так кажется при поверхностном
взгляде. Если бы справедливое равновесие или уравновеши­
вающая справедливость была, действительно, роковым все­
ленским законом, как утверждает проф. Бекетов, то указанная
связь между данными явлениями была бы безусловно необ­
ходимой, между тем, на самом деле, она совершенно слу­
чайна. Ведь, далеко не всегда так бывает, что собака, по­
губившая зайца, сама погибла от волка; весьма часто одна
и та-же собака безнаказанно загрызает и зайца, и волка, а
с другой стороны нередко собака, никого не загрызшая, по­
гибает в самом цветущем возрасте.

Вообще, несомненно, что в нашем мире торжество спра­
ведливости, как непреложного и всеобъемлющего закона, не
есть факт природы, а только постулат нашего духа. Впрочем,
я боюсь, что проф. Бекетов имеет свое особое понятие о спра­
ведливости. На стр. 50 мы читаем, что справедливость «во
вселенной проявляется абсолютным равенством в приложении
раз установленных (?!) законов бытия. В этом-то математически-строгом приложении законов вселенских и заключается
то, что мы зовем необходимостью, а вернее — вселенскою за­
конностью. В силу ее, этой законности, не только достигнута
(!),но и постоянно поддерживается мировая гармония, назы­
ваемая нами подвижным равновесием. В физическом космосе
такое равновесие сохраняется непрестанным устранением од­
них форм другими: те из них, которые не удовлетворяют (?)
вселенской законности, заменяются иными, превращаются в
новые. Смерть в космическом смысле не есть уничтожение,
а только перемена формы бытыя. Гибни мир — торжествуй
закон (Fiat justitia — pereat mundus) — вот в чем, казалось
бы, состоят законы природы (?); на самом деле происходит
обратное, ибо закон царствует гибелью частей во имя сохра262


нения целого^ а не наоборот. Повторяю еще раз: формы бытия
меняются^ но целое сохраняется во всей своей гармонии » 2.
Вот взгляд весьма не новый и весьма не верный. По край­
ней мере, в том виде, в каком он усвоен проф. Бекетовым, он
столько-же неоснователен в смысле логическом, сколько в
смысле этическом (мы не говорим уже о некоторых неудач­
ных выражениях, принадлежащих собственно нашему автору,
как напр., раз установленные законы бытия или законы при­
роды^ состоящие в торжестве закона). Если то целое, о ко­
тором говорит почтенный профессор, есть только совокупность
непрестанно гибнущих частей, то, за неимением никакой по­
стоянной основы — субъекта или субстрата для своего бы­
тия, она оказывается чистой иллюзией: никакого пребываю­
щего целого туть нет, а есть только непрерывная смена част­
ных форм, из которых так-же невозможно составить вечно
пребывающее целое, как много пулей нельзя сложить в одну
единицу. Если же это предполагаемое целое есть нечто само
по себе, нечто особенное и определенное, то почему же оно
имеет более права на пребывающее существование, нежели
все прочие части вселенной; и если оно, тем не менее, су­
ществует вечно и именно так, как представляет нам автор,
т. е. на счет прочих частей, непрерывно их поглощая и ис­
требляя, то это есть торжество насилия и бесправия, а никак
не справедливости.
Проф. Бекетов начал за здравие, а свел на упокой: на­
чал с христианской любви и вселенской справедливости, а
свел дело на « гибель частей во имя сохранения целого », т. е.
вместо истинного, всеспасающего Бога, поставил какого-то
всепожирающего Молоха или Кроноса, глотающего своих
детей.
Несмотря на неверность окончательных выводов и оши­
бочный ход рассуждения, в рассмотренной статье находится
не мало истинных мыслей и взглядов, заслуживающих со­
чувствия. И если мы признали поставленную автором задачу
неразрешимою, то только в том круге идей, в котором он зам2 В нашей западной философии (чтобы не говорить об Индии и
Китае) он известен со времен Анаксимандра, считавшего всякое частное
бытие несправедливостью (^tKl'a) и говорившего об искуплении этой
несправедливости постоянным разрушением всех существ в порядке вре­
мени. Впрочем, в таком взгляде есть относительная истинность, особенно
с точки зрения ионийского философа, жившого за пять веков до Р. X.;
но совершенно не справедливо останавливаться на таком взгляде как
на полной и окончательной истине и притом говорить о вселенской гар­
монии и христианской любви; ибо если все существующее погибает, то
из чего же образуется гармония и что составляет настоящий предмет
любви ?
263


кнул свое мышление, а никак не саму по себе. Существенная
и действительная связь между порядком нравственным и по­
рядком природы несомненно существует; но только она лежит
гораздо глубже, чем это представляется нашему ученому. Она
недоступна ни для механического мировоззрения, ни для от­
влеченного морализма, а еще менее возможно до нея добрать­
ся таким легким путем, как отождествление справедливости
и физического равновесия.

II.

То единство, которое наш ум хочет установить между
нравственным и физическим миром, не должно основываться
на смутном сближении разнородных идей по призрачному
тождеству таких отвлеченных признаков, как, напр., равенство
в понятии справедливости, с одной стороны, и в понятии ме­
ханического равновесия — с другой. Чтобы узнать истинное
единство двух порядков бытия, необходимо преждо всего
иметь ясное и отчетливое понятие об их специфических от­
личиях. Нужно знать, как следует, гто подлежит соединению^
иначе вместо высшего синтеза выйдет простое смешение; и
тут вполне применимо старинное правило: qui bene distinguit,
bene docet. Этому требованию старается удовлетворить г. Стра­
хов в статье: «О законе сохранения энергии». Изложивши
сначала историю открытия этого закона (к которому, как из­
вестно, почти одновременно пришли Юлий - Роберт Майер и
Гельмгольц в Германии и Джемс - Прескотт Джоуль в Ан­
глии), наш автор сопоставляет рассуждения и указания раз­
личных ученых (Гельмгольца, Кирхгофа, Грассмана, Тэта,
Вердэ, Карно) и воспроизводит в длинных цитатах спор Гер­
шеля с Ренкином о потенциальной энергии, — все это для
того, чтобы из основного закона физики, который обнимает
все явления, изучаемые этою наукою, и дает ей, таким обра­
зом, строгое единство, — выделить всякую примесь смутных
представлений о живой, активной силе и свести его к чисто­
математической формальной истине. Главная мысль, — го­
ворит г. Страхов, — которую мы старались пояснить пре­
дыдущими замечаниями, заключается в том, что закон со­
хранения энергии есть механическая теорема, механика же не
есть опытная наука, состоящая из постепенно открываемых
фактов, а есть наука чисто-теоретическая, если не имеющая,
то долженствующая иметь тот априорный характер, какой,
вообще, свойствен математическим наукам» (стр. 125-126).
Мы видели, как проф. Бекетов пытался на данных точ
ного, т. е. механического, естествознания утвердить нравствен­
ный смысл жизни, отождествив его с законом всемирного
264


равновесия. Такого закона не существует, а есть закон сохра­
нения энергии, гласящий, что во всякой движущейся системе
сумма кинетической и потенциальной энергии есть количество
неизменное. Что отсюда нельзя ничего извлечь для нравствен­
ного смысла нашей жизни — это ясно; но, по справедливому
замечанию г. Страхова, этот закон при всей своей теорети­
ческой и практической важности не выражает смысла даже
и физического мира. « Он как будто вовсе не подвигает нас
в действительном познании природы, в постижении того бытия,
с которым мы связаны всем существом своим. Разнообразие
явлений и существ мира, их гармоническое соотношение, их
различная существенность и правильная иерархия, все это
ничуть не проясняется. Напротив, закон энергии указывает в
природе некоторую черту однообразия, сглаживает всякие
различия, утверждает единое правило, которому, в известном
отношении, неизбежно подчинены все вещественные явления.
Физика, как мы видели, по самой своей сущности, ничего
другого и не может, и не хочет делать, как описывать подоб­
ные правила. Она смотрит на мир с этой стороны, она всюду
в нем отыскивает только то, что можно подвергнуть матема­
тическим соображениям: таким образом, ее исследования при­
водятся, в конце концов, к математическим теоремам. А это
— истины формальные, сводящиеся в последнем анализе на
тождесловия, в которых, поэтому, не раскрывается сущность
вещей и внутренняя жизнь природы» (стр. 130-131).
Г. Страхов весьма ясно различает механическую рамку
природных явлений от той живой картины, которую предста­
вляет нам сама природа в полноте своего действительного
бытия. Природа не выходит из пределов механической зако­
номерности, так-же как картина не простирается далее своей
рамки. Но как эта последняя, при всей своей полезности и
необходимости, не имеет никакого значения для истинной
оценки картины, так же познание основного закона механики
и физики не дает нам ничего для истинного познания приро­
ды. Это различение очень важно, и мы не станем упрекать г.
Страхова за то, что он ограничился тем, что его подчеркнул,
но не сказал нам, каким же способом познается то действи­
тельное содержание мировых явлений, та настоящая жизнь
природы, которые не затрагиваются истинами физики и ме­
ханики. В результате рассуждения мы получаем точную по­
граничную черту, по одну сторону которой находится безу­
словно достоверное, но бессодержательное научное познание,
а по другую — огромный вопросительный знак, покрывающий
все истинное содержание бытия. Конечно, на таком результате
нельзя остановиться, и у других писателей философского жур­
нала мы найдем положительные указания относительно пред265


метов истинного познания. Но прежде, чем перейти к ним, я
должен с особенным удовольствием отметить следующее место
в статье г. Страхова: « Истина обыкновенно проста и легко
бывает доступна простому непредубежденному взгляду. Но
когда она заявляется в первый раз, она, почти без исключения,
встречается с предрассудками, которые уже заняли ее место
и держатся на нем с величайшим упорством. Мы, вообще,
смотрим на мир сквозь густое облако понятий и образов, соз­
данных нами самими, и главные усилия нашего ума тратятся
на то, чтобы разогнать этот туман, дело, которое притом впол­
не едва-ли кому удается. Учение об энергии должно было
бороться с учением о теплороде, как система Коперника боро­
лась с учением о неподвижности земли, взвешивания Лавуазье
с учением о флогистоне, эпигенезис с теориею заключенных
зародышей, перерождение организмов 3 с теориею постоянства
видов и т. д. В настоящем случае очень ясно видно также от­
ношение, в котором стоят между собою истина и предрассу ­
док. Истина обыкновенно есть некоторое общее положение, а
предрассудок частный факт, утверждаемый в его особенности.
Общее положение возникает из понятий закономерно обраща­
ющихся в нашем уме, и оно постепенно заявляет свою силу,
то есть подчиняет себе частные представления» (стр. 105).
Из этих слов ясно, во-первых, что почтенный Н. Н. Стра­
хов вовсе не такой безусловный антидарвинист, как можно
было бы подумать, судя по его « полному опровержению Дар­
винизма » и т. п. Большинство противников Дарвина стоит
именно на почве постоянства видов, отвергая не только теорию
естественного отбора в борьбе за существования, но и самую
идею органической эволюции или перерождения видов. Но г.
Страхов, как оказывается, считает постоянство видов таким
же заблуждением или предрассудком, как неподвижность зем­
ного шара, а перерождение органических видов есть для
него такая же истина, как вращение земли и прочих планет
вокруг солнца. Признавая таким образом эволюцию органи­
ческого мира, он отвергает только специально-дарвиновское
ее объяснение и построение, и нам остается только пожалеть,
что почтенный писатель не говорит, какое-же другое объяс­
нение органической эволюции он принимает как истинное.
Возвращается ли он к первым попыткам предшественников
Дарвина, — к мыслям Ламарка и Изидора Жоффруа СентИлера, или предпочитает смутные идеи шеллинговой натур­
философии, или, наконец, имеет собственный взгляд по этому
важному предмету ? Первые два предположения слишком
3 Очевидно, почтенный автор хотел сказать учение о перерождении
организмов.
266


странны, и мы желали бы надеяться, что почтенный глаша­
тай « полного опровержения дарвинизма » еще попробует воз­
вести на этих руинах собственную научную постройку. Во
всяком случае мы ему признательны и за теперешнее краткое,
но ясное свидетельство в пользу великой идеи перерождения
органических форм.
С неменьшим удовольствием встретили мы, во-вторых, и
другое свидетельство г. Страхова о том, что предрассудок есть
частный факт, утверждаемый в его особенности, а истина —
общее положение, отвечающее закономерным требованиям на­
шего ума. Это замечание гораздо содержательнее, чем кажет­
ся, и его приложение не ограничивается одною историей точ­
ных наук. Во всех областях человеческой жизни истина всег­
да универсальна и общегодна, а заблуждение всегда предста­
вляет характер более или менее тесного партикуляризма и
служить источником разобщения. Подобною же мыслью про­
никнуть замечательный этюд князя С. Трубецкого « о природе
человеческого сознания », к которому мы и переходим.

III.

« Нет сознания без сознающих индивидуальностей и нет
сознания абсолютно-субъективного, нет абсолютно изолиро­
ванных сфер сознания. Рассматривая сознание внешним обра­
зом, в связи с прогрессивно-развивающимися явлениями жиз­
ни, или изнутри при свете психологического анализа, мы убе­
димся в его органической универсальности, в идеальной со­
борности сознания» (стр. 136).
Эту свою главную мысль автор освещает и подтверждает
известными фактами из области зоологии. Прием совершенно
правильный, ибо, во-первых, обгцая сущность сознания должна
неизменно выражаться и на самых низших его ступенях, и
именно здесь мы можем проверить значение наших понятий,
построенных на психологической почве высшего порядка, а
во-вторых, с точки зрения генетической действительное соз­
нание человека, конечно, не упало прямо с неба, а произошло
из низших форм и в этом смысле ими объясняется.
« Сознание в своей элементарной форме — чувственности
— предшествует не только диференциации нервной системы,
но и первичным организмам — клеточкам. Уже первичные
амебы, лишенные всякой организации, обнаруживают чув­
ствительность и некоторые признаки сознательности» (стр.
137).
о
Основной органической материи живых существ — так
называемой протоплазме — соответствует эта элементарная,
неопределенная чувственность или, как выражается автор,
267


общая психологическая материя, которую мы встречаем на
самых низших ступенях жизни и которая так же, как и сама
протоплазма, не имеет в себе ничего индивидуального. Эта
элементарная чувственность не рождается в данном существе,
а продолжается, как жизнь протоплазмы: сознание, как и
жизнь, есть от начала родовой наследственный процесс.

«Поэтому, говорит кн. Трубецкой, от низших ступеней
зарождающегося сознания до высших социальных этических
его проявлений мы находим в нем общую основу, родовые
формы и функции» (стр. 138). Соединяя историю челове­
чества с жизнью органического мира, наш автор предста­
вляет весь мировой процесс как постепенное развитие универ­
сализма сознания, постепенный переход от естественного сти­
хийного безразличия к конкретному и свободному, универ­
сальному единству, к связному многообразию, к живой собор­
ности, которой полнота совпадает и с наибольшим развитием
индивидуального начала. Такое понятие о мировом процессе,
конечно, не измышлено впервые нашим автором: мы имеем
здесь основную, умозрительную истину, присущую в том или
в другом виде многим учениям как религиозным, так и фило­
софским. В настоящее время эта истина получает обильные
подтверждения, благодаря успехам биологических наук.

Понятие живого индивида, как существа безусловно про­
стого и единичного, должно быть признано отвлеченною фик­
цией, за которую могут стоять только умы, лишенные науч­
ного образования, или, по крайней мере, незнакомые с новей­
шими результатами естественных наук. Эти последние не ос­
тавляют никакого сомнения в истинности следующих двух по­
ложений: 1) на низших ступенях развития сознание живот­
ного, подобно его жизни и организации, многоединично (соот­
ветственно, напр., многим сегментам у кольчатых и у насе­
комых), и 2) у высших животных и человека рассеянное, раз­
дробленное, многоединичное сознание переходит в сознание
собранное, сосредоточенное и в этом смысле неделимое. А что
эта неделимость есть только относительная и производная, а
не безусловная и первоначальная, доказывается, помимо всего
другого, различными анормальными явлениями, которые на­
блюдаются невропатологами и психиатрами. Эти явления, на
которые в настоящее время обращают гораздо более внимания,
чем прежде, с особою яркостью выяснили собирательный ха­
рактер психологической деятельности человека, они открыли
существование многих сознающих центров в психофизической
организации человека и показали, с какою энергией выска­
зывается скрытая многоединичность человеческого сознания,
автоматизм его подчиненных центров в случае их болезненной
268


диссоциации, их разобщения с высшими управляющими цен­
трами.
Что психическая деятельность не имеет первоначально
индивидуального характера, доказывается в особенности пре­
обладанием, так называемых, инстинктов в животном царстве
Весь индивидуальный ум животного, по справедливому за
мечанию нашего автора, является простою вариациею на об­
щие инстинктивные темы. Эти темы совершенно независимы
от индивидуального сознания животного, оно не додумы­
вается до них, а получает их как свой непроизвольный и
неизменный наследственный удел. Сознание индивидуального
животного не может, говорит Ромене («Ум животных»), ци­
тируемый нашим автором, ни вызвать, ни задержать тех ум­
ственных операций, в которых проявляется инстинкт. Они
побуждают животное к действиям, цели которых оно не
сознает и которые повторяются из поколения в поколение
без заметного изменения.
То же безличное, родовое инстинктивное сознание соста­
вляет базис человеческого сознания, его нижний слой. Как
высшее животное, человек подчинен общим зоологическим за­
конам и является наследником предшествовавших организа­
ций. После всех явившийся на свет, он обладает наиболее
древними традициями. Большинство человеческих действий и
характеров определяется врожденными свойствами, воспита­
нием и влиянием общественной среды, — унаследованным и
внушенным сознанием.
Если (употребляя механическую терминологию Ог. Кон­
та) статика человеческой жизни определяется наследствен­
ностью и преданием, то ее динамика — исторические движения
народов — обусловливается особыми внушениями собира­
тельной общей воли. « Историк знает, — говорит наш автор,
— как много у народной общественной воли есть различных
способов выражения и действия, как полно и разнообразно
высказывается она, — еще не сознанная, не овладевшая собою,
еще не решившаяся, но как бы ищущая решения и пред­
чувствующая его. Она проявляется инстинктивно, иногда без­
отчетно, сама не понимая смысла этих проявлений4, которые
в своей сложности создают общую атмосферу, общее давление,
иногда переходящее из скрытого состояния в действие » (стр.
151).
Но стихийною мирскою волею, при всей ее сокрушитель4 Здесь автор впадает в ошибку, касающуюся, впрочем, более вы­
ражения, чем мысли. Правильнее было бы сказать, что отдельные члены
общества, становясь пассивыми органами общественной воли, не пони­
мают ее и не дают себе отчета в ее проявлениях.

269


ной силе, никак не упраздняется ни роль личности в истории,
ни значение целесообразной социально-политической органи­
зации. Не следует ослеплять себя насчет могущества общей
воли и ее непосредственного влияния на центральные органы.
Ошибочно думать, что, помимо всякой политической орга­
низации, народное сознание может всегда непосредственно
вдохновлять правителей путем магического умственного вну­
шения. Так как прежде всего никакое социальное тело не
обладает достаточною солидарностью: различные части, его
составляющие, проявляют значительное взаимное трение; вовторых, правительство, вдохновляющееся одними темными
инстинктами масс, едва-ли будет на высоте своих задач и
съумеет возвыситься над случайною политикой. Там, где на­
родная интеллигенция не организована или дезорганизована,
народное тело может испытывать нужды и потребности без
того, чтобы вызвать соответственные действия центральных
органов. Там, где отсутствует всякая организация общего
сознания, где оно, как у низших животных, рассеяно бессвяз­
ными узлами по всему общественному телу, не собираясь
к центральным органам, там господствуют лишь элементар­
ные социальные и государственные инстинкты, которые хотя
и обусловливают крепость и цельность государства, но сами
по себе недостаточны для того, чтобы справляться со сложны­
ми политическими задачами и вопросами. Человек не может
жить без элементарных органических отправлений, не может
обойтись без инстинктов, но он не был бы человеком, если бы
жил одною этою бессловесною жизнью. Так-же точно и го­
сударство, как форма человеческого общежития, не может
довольствоваться тем мощным инстинктом самосохранения,
тем стихийным единством сознания, которое обнаруживает на­
род в годины бедствий или в минуты необычайного энтузиаз­
ма.. . Народная воля не должна пребывать навсегда бессоз­
нательной, импульсивною, и народная мудрость — бессло­
весным инстинктом, который выражается в судорожных ре­
флексах и диких воплях. Если народ есть живое существо, то
это организм высшего порядка, члены которого обладают ра­
зумною природой. И вот почему существенною задачей каж­
дого государства является просвещение народа и образование
его интеллигенции (стр. 151, 152).
Если существование человеческого общества во всех его
коренных формах и функциях основано на безличных и
сверхличных даннных, то его положительный прогресс зави­
сит от личности и ее свободы, без которой нет ни права, ни
власти, ни познания, ни творчества. И помимо унаследован­
ных традиционных начал, человек должен в свободе своего
сознания логически мыслить и познавать подлинную истину,
270


вселенскую правду и осуществлять ее в своем действии. Чтобы
сделать научное открытие или построить философскую систе­
му, мало народной мудрости: нужна всеобщая истина, как
для художника — подлинная красота, и нужно свободное
усилие личного гения. Чтобы преобразовывать общество, учить
его, способствовать так или иначе его развитию и нравствен­
ному улучшению, нужен не только патриотизм, но и ясное
сознание правды и добра, крепкая вера в высший идеал. И
вот почему для мыслителя и художника, для религиозного
и политического преобразователя всеобщий истинный идеал
не всегда таков, как он признается в его среде.
« Итак, заключает наш автор, признавая общий необхо­
димый характер исторических событий и внутреннее разумное
единство общего течения, мы в то же время признаем за лич­
ностью способность представлять свое общество и управлять
им. Понятие о первоначальном родовом единстве, об органичес­
кой коллективности сознания не отрицает, а объясняет нам
эту провиденциальную роль личности в истории, — так как
то, что приобретено личностью, становится достоянием рода в
силу ее органической солидарности с ним. С другой стороны,
индивидуальная личность может усвоять, вмещать вселенский
идеал, познавать всеобщую истину лишь в универсальных ро­
довых формах человеческого сознания. Только в своей орга­
нической солидарности с родом отдельная личность обладает
такими формами. И вместе с тем в своей свободной индивиду­
альной самодеятельности она возвышается над своею врож­
денною природой, наполняет свое потенциальное сознание
идеальным содержанием. Чтобы осуществиться в действитель­
ности, идеал предполагает в ней универсальные формы и сво­
бодный акт, без которого он не может быть усвоен » (стр.
154, 155).
Определяя действительные отношения между индивидом
и родом, наш автор приходит, в конце концов, к христианской
идее богочеловеческого общественного организма, в котором
всеобщее сверхличное бытие проявляет свой истинно-абсолют­
ный характер, свою полноту и цельность, не подавляя и не
пожирая индивидуальных существований, а исцеляя и вос­
крешая их.
Я передал главные мысли прекрасной статьи кн. Тру­
бецкого, не подвергая их критике по той простой причине,
что я с ними безусловно согласен. Замечу только, что из­
ложение автора, вообще, весьма талантливое и живое, стра­
дает иногда недостатком сжатости и сосредоточенности.
В седьмой книге журнала, кроме окончания этюда о при­
роде человеческого сознания, выдаются еще следующие статьи:
П. А. Каленова, прекрасно воспроизводящего учение Шиллера
271


о красоте и эстетическом наслаждении; В.А. Гольцева, пред­
ложившего несколько красноречивых и своевременных заме­
ток об идеалах и действительности; весьма поучительное ис­
следование доктора В. Чижа, убедительно доказывающего, что
психические расстройства суть в основе своей болезни не ума,
а воли, ослабление или совершенная утрата нравственных мо­
тивов и прежде всего — безучастие к страданиям и радостям
ближних. Этой важнейшей темы я не хочу касаться мимохо­
дом, и в заключение настоящего отчета укажу еще на прекрас­
ную характеристику новой философии проф. Грота. Здесь,
между прочим, по поводу всецелого подчинения средневековой
философии религиозному началу и в оправдание освободитель­
ного движения эпохи возрождения, почтенный автор весьма
справедливо и кстати замечает: « Костер, на котором в 1600 г.
сгорел Джордано Бруно, — лучший образчик того, в какие
вопиющие противоречия запутывается дух человеческий, ког­
да ищет осуществление идеала добра независимо от служения
идеалам истины и красоты ».
Владимир Соловьев.

МЫСЛЬ И слово
Философский ежегодник
издаваемый под редакцией Г. Шпета - Москва 1918-21
В № 2, 1921 г. помещена статья В. Соловьева
(рецензия на кн. Лопатина):

СВОБОДА ВОЛИ И ПРИЧИННОСТЬ
Л. Лопатин. Положительные задачи, ч. II. Закон
причинной связи как основа умозрительного зна­
ния действительности. М. 1891.

Между книгами по философии, которых и у нас
стало довольно много появляться в последнее время, только
очень немногие могут быть названы философскими книгами.
К числу этих немногих принадлежит, бесспорно, сочинение
Л. М. Лопатина; автор-философ по призванию, он самостоя­
тельно продумал главные вопросы в этой области и пришел к
определенному миросозерцанию, которое и защищает с боль­
шим одушевлением. Первая часть его труда, изданная шесть
лет тому назад, содержит превосходную критику скептических
и сенсуалистических учений английской школы, также ма­
териализма и гегелева панлогизма. Тема не новая, но автор
272


обработал ее вновь с большею обстоятельностью и полнотою
аргументации, нежели предшествовавшие ему писатели того
же направления, и этот первый опыт сделал бы честь и не
начинающему философу. Во второй части своего труда, по­
явившейся в прошлом году, автор переходит к положитель­
ному обоснованию некоторых главных пунктов спиритуалисти ­
ческого мировоззрения, как он его понимает; впрочем и здесь
критический элемент занимает значительное место, и пред­
метом критики — иногда весьма верной и всегда остроумной
— служат на этот раз воззрения Давида Юма и Канта. Новая
книга Л. М. Лопатина была по достоинству оценена спе­
циалистами (проф. Н. Я. Гротом и кн. С. Н. Трубецким), но
еще не подверглась в общей печати внимательному обсуж­
дению, которого она заслуживает. В настоящей статье мы
займемся только вопросом о свободе воли. Этот вопрос,
чрезвычайно важный сам по себе, имеет особое значение с
точки зрения автора: сводя причинность к причинам действую­
щим, а сущность действующей причины полагая в ее само­
определении, он видит в свободе воли не противоположность
причинности, а ее высшее и, строго говоря, даже единственное
выражение. Впрочем вопрос о свободе воли может, по его
мнению, решаться самостоятельно на психологической почве,
истинное его решение не есть простой вывод из известных
метафизических принципов, а напротив может дать им неза ­
висимое положительное подтверждение.
I

В самом начале трактата о свободе воли мы встречаемся
с двумя недоразумениями, которые отражаются на всех даль­
нейших рассуждениях. Автор следующим образом показывает
важность вопроса для общего сознания. « Ведь при рассмо­
трении проблемы о свободе человеческой воли, говорит он,
дело идет не более, не менее как о самом существовании
нашей нравственной личности. Каждый из нас как бы ни
были просты его цели в жизни, надеется в ней что-нибудь
произвести, в какую-нибудь сторону видоизменить ее роковой
ход, совершить в ней что-нибудь новое и от нас только
зависящее, — хотя бы для этого мы избрали очень тесную
сФеРУ деятельности. Так или иначе мы считаем себя приз­
ванными к борьбе с внешним миром, к самобытному воз­
действию нашим разумом и волею на стихийное и беспощадное
течение его явлений, — мы безотчетно смотрим на себя как
на источник творческих сил, которые мы можем обнару­
жить, если серьезно захотим этого. Всякое предопределение
идет в разрез с этим естественным самосознанием личности,
273


ему более всего противоречит взгляд, по которому наше Я, —
из самодеятельной противоположности внешней природе —
превращается в ее страдательное продолжение, — из сво­
бодного источника энергии становится пучком процессов, во
всех своих мельчайших подробностях предопределенных об­
щею жизнью вселенной. А к этому взгляду детерминизм
влечет с совершенною неизбежностью ».*
То, что в первой половине этой цитаты описывается как
естественное сознание личности, на самом деле есть лишь
чисто субъективная точка зрения, не соответствующая ника­
кому факту в общем сознании. Об огромном больпшнстве че­
ловечества в этом отношении не может быть и речи: его силы
вполне поглощены заботами о добывании средств к суще­
ствованию в пределах « рокового хода » жизни, и ему даже
некогда думать о произведении в ней каких-нибудь новых
изменений, или о проявлении самобытных творческих сил.
Ни к чему подобному не стремятся и люди более обеспеченных
классов, живущие по преданию и обычаю, причем некоторые
из них сознательно оправдывают такую жизнь во имя кон­
сервативных принципов. Самое лучшее и важное дело, которое
делает большинство людей всех званий, есть деторождение, но
хоть этим и производятся новые поколения, однако по старым
законам природы, безо всяких свободных творческих видо­
изменений ее течения. Остается небольшое число людей, ак­
тивно занимающихся наукой, искусством, политикой. Но
именно эти люди, если они настоящие служители истины,
красоты и правды, никогда не смотрят на себя как на
« источник творческих сил », а лишь как на невольных вос­
приемников и проводников независимого от них объективного
содержания. Разве великие философы и ученые предавались
своим размышлениям и изысканиям для того, чтобы обнару­
жить свои самобытные творческие силы, а не для того, чтобы
познать и передать истину ? При этом они знали, что свобода
есть следствие познанной истины, а не предположение ее:
« познайте истину, и истина освободит вас ». То, что делалось
этими людьми, а также и великими художниками было
предопределено объективными, ни от чьей воли независящими
свойствами истины и красоты »; а что они это делали также
имело независимость от их воли, хотя и внутреннюю причину
в качествах их природы, в их призвании, даре, гении —
все понятия, исключающие произвольный выбор и весьма хо­
рошо мирящиеся с предопределением. Исторические деятели
в сфере практической также никогда не руководятся жела­
нием обнаружить свои творческие силы и стремятся лишь
* Лопатин, Положительные задачи философии, II, 326-327.
274


содействовать осуществлению общего блага сообразно усвоен­
ному ими идеалу правды и соответственно данным условиям;
причем общественную пользу иные из. них полагают не в
произведении чего-нибудь нового, а в сохранении старого. Для
нашего вопроса важно, впрочем, не то или другое содержание
осуществляемых великими людьми общественных идеалов, а
тот бесспорный факт, что сами эти люди насколько они оста­
вили свидетельства своего самосознания, всегда считали свою
деятельность не произвольною, а провиденциальною, т. е.
признавали ее как от века предопределенный способ осуще­
ствления всемирно-исторических, не ими самими поставленных
целей; все они были так или иначе фаталистами, видели в
себе живые орудия высших сил и никогда не считали самих
себя достаточным основанием, единственным или хотя бы
главным источником своих дел.
Между тем наш автор полагает, что не только великие
люди, но и каждый из нас надеется совершить что-нибудь
новое и от нас только зависящее и даже видоизменить роковой
ход жизни. Если ход жизни может быть видоизменен, то
значит он не роковой, а если он роковой то значит не только
каждый из нас, но вообще никто видоизменить его не может.
Но помимо этого неудачного выражения самая мысль автора
вызывает недоумение. Если он говорит о видоизменении
частных состояний и форм природной жизни, то они видоиз­
менялись и видоизменяются совершенно независимо от наших
личных желаний; с земным шаром, например, произошло
много весьма существенных видоизменений: некогда он был
в расплавленном, жидком состоянии, потом частью перешел
в твердое; сначала на нем были только неорганические тела,
затем появились растительные организмы, потом животные,
наконец человек. Этот последний вследствие особенностей
своей природы сделался могущественным и своеобразным
фактором дальнейших видоизменений, образующих истори­
ческий процесс; но все это нисколько не нарушает общего
хода мировой жизни, который весь и состоит в последова­
тельности этих видоизменений. Автор почему-то называет
«стихийным и беспомощным» этот ход вещей, приведший
однако к созданию человека с его нравственною личностью,
умозрительным мышлением, этикою и т.д., которые так до­
роги автору. Если судить по плодам, то мы имеем здесь дело
с чем-то не только стихийным, но и разумным, не только
беспощадным, но и благодетельным. По-этому, если бы откло­
нить этот ход в какую-нибудь сторону и было возможно, то
едва ли бы это было благоразумно. Конечно, человек все
более и более овладевает силами низшей природы и мировой
процесс или то, что автор называет роковым ходом жизни,
275


суть две вещи разные. Низшими силами природы на своем
месте и в свою меру овладевают кроме человека и другие
твари, так во всяком растении и животном органическая
жизнь овладевает физическими и химическими силами и
процессами и подчиняет их своим относительно высшим целям.
Орел даже гораздо лучше человека преодолевает силу тя­
жести, хотя и не считает вероятно своих крыльев продуктом
свободного творчества, зависящим от него самого, — ив этом
он, без сомнения, прав. Человек, конечно, преодолевает
внешнюю природу и изобретениями своего ума и в этом
умственном творчестве так же мало произвола, как и в
пластическом творчестве органической жизни. Каждое из тех
изобретений и приспособлений, которыми мы подчиняем себе
природу, само всецело подчинено природе вещей безусловно
с математической точностью, во всех своих мельчайших под­
робностях предопределено объективными законами и свойства­
ми захватываемых им явлений с одной стороны и теми целями,
для которых оно предназначено — с другой. А тот факт, что
в этом направлении с успехом действуют именно эти люди,
а не другие, также с безусловною необходимостью предопре­
делено специальными свойствами их ума и дарования. Если
бы, например, я « серьезно захотел обнаружить свои творческие
силы» в изобретении какой-нибудь общеполезной машины,
то мне сперва было бы необходимо одарить самого себя та­
лантом к математике и механике, но такого рода творчество,
конечно, и автор признает невозможным, — так же невозмож­
ным, как для скарабея построить муравейник или для
ящерицы свить птичье гнездо. С другой стороны можно ска­
зать, что муравьи, строящие муравейник, и птицы, вьющие
гнезда, обнаруживают источник творческих сил, самобытно
воздействуют на внешний мир, совершают в нем что-то новое,
от них только зависящее — ибо несомненно, что без муравьев
и птиц не было бы муравейников и гнезд, так же как без
человека не было бы ученых обществ и электрического осве­
щения. Всякая тварь вносит в мир нечто свое, сообразно
своей природе и своему назначению, но этим роковой порядок
всемирной жизни не изменяется, а осуществляется, ибо все
твари находятся не вне, а внутри этого порядка, будучи
частями мирового целого. Нет никакого основания видеть и
противопоставлять человеческому сознанию одну только ме­
ханическую, вещественную или стихийную подкладку миро­
здания: она сама по себе, в чистом или, так сказать, в обна­
женном виде никогда и нигде не существует, она всегда и
везде облечена и связана в определенные формы, находя­
щиеся между собою в целесообразной последовательности и
осуществляемые посредством разнообразного сосредоточения
276


и взаимодействия частных сил от атома в неорганической
молекуле до разумной души человека. Этот действительно
существующий мировой порядок, не нами созданный, но нас
создавший, имеет свои прочные заслуги, и лучше нам с ним
не меряться. Истина не может состоять из произведения из
себя чего-нибудь безусловно нового, а может выражаться
только или в сознательном согласии на действующую в нас
истину, или же в сопротивлении ей, непроницаемости для
нее, т.е. в утверждении себя вне истины, вне того, что есть,
следовательно, во лжи, в пустоте и ничтожестве. Из этого
последнего источника, который в некоторых книгах назы­
вается «древним змием», ничего нового, никаких положи­
тельных, творческих созданий, очевидно произойти не может.

Действительно существующую и заявляющую себя в об­
щем сознании свободу внутреннего субъективного и чисто
формального акта нашего согласия или сопротивления по
отношению к действующим на нас, в нас и через нас системам
высшим и низшим, — акта, которым мы как бы усвояем
себе те или другие из этих сил, — эту настоящую, несом­
ненную как факт сознания, хотя весьма трудную для фило­
софского понимания свободу автор сразу заменяет совер­
шенно фиктивною, никем не сознаваемою и даже логически
немыслимою свободою каких-то творческих авторов нашей
воли, создающих безусловно новые, только от нас самих
зависящие произведения. С этим первым основным недоразу­
мением связано другое, также выраженное в приведенном
месте. Упомянув вскользь о всяком детерминизме, автор сейчас
же переходит к совершенно определенному и ограниченному
виду детерминизма, именно механическому, с которым он и
борется во всем своем трактате, не возвращаясь более к
другим видам детерминизма и даже не упоминая о них
сколько-нибудь отчетливым образом. Единственное основание
для такого ограничения вопроса, приводимое автором состоит
в том, что детерминизм механический более всего противоречит
свободе воли. Это основание не только недостаточно, но и
совсем неверно. Если бы дело шло, например, о благородстве
и возвышенности человеческой природы, тогда конечно под­
чинение бессмысленному механизму было бы более всего
неудобно; но так как вопрос состоит только в том, опреде­
ляются ли наши действия с необходимостью какими-нибудь
факторами помимо нас самих, или нет, то действительное
решение вопроса должно одинаково принять в соображение
всякого рода факторы, могущие определять наши действия,
а не одну только механическую связь. Если наши действия с
абсолютною необходимостью определяются волею высших
существ, или теологическим порядком вселенной, то хотя бы
277


вместе с Берклеем отрицали даже самое существование ма­
терии и представляли себе вселенную, как царство духов,
или идей, то свобода воли, утверждаемая автором, была бы
при этом исключена не менее и не более, а равно настолько
же, насколько она исключается предполагаемою необходи­
мостью, чисто механическою; ибо это понятие необходимости,
по крайней мере, в философском мышлении количественных
степеней не допускает.
Это второе недоразумение (замена детерминизма, как
такого, детерминизмом механическим) в дальнейших рас­
суждениях автора обнаруживается с полною ясностью и
составляет, как нам кажется, главное препятствие для пра­
вильной постановки решения вопроса о свободе воли.

П

Трактат о свободе воли, как и все прочие труды Л. М.
Лопатина, отличается между прочим важным и редким
достоинством, — живостью и общедоступностью изложения.
Это достоинство, — как и большая часть других, имеет свою
оборотную сторону, которая в иных случаях особенно чув­
ствительна. «Вопрос о свободе, справедливо говорит сам
автор, очень труден ». Я бы не усумнился прибавить, что это
самый трудный, самый сложный и тонкий вопрос во всей
области умозрения. Ввиду этого автору следовало бы по­
жертвовать литературною плавностью и простотою речи ради
более существенных требований; отчетливости понятий, точ­
ности и раздельности в постановке вопросов, последователь­
ности и внутренней связи аргументации.
В трактате о свободе воли на психологической почве мы
не находим никакого психологического анализа самого поня­
тия воли, а такой анализ особенно необходим в виду крайних
злоупотреблений этим понятием со стороны новейших мета­
физиков, в особенности Шопенгауэра. Данные психологи­
ческого опыта не только не содержат в себе никакого намека
на значение воли, как метафизической сущности, но не
позволяют даже считать ее какою-то особою самостоятельною
душевною способностью, полагающею свое собственное содер­
жание. Разберем относящиеся сюда психические факты, на­
чиная с самых элементарных.*
* Последние три фразы заменяют собою следующий, затем вычерк­
нутый текст: «Так, напр., нельзя с успехом говорить о свободе воли,
не определивши сначали, что разумеешь под волей. В обыкновенном
разговоре, конечно, всякий понимает, что воля» это когда кто-нибудь
чего-нибудь хочет», — но для философии этого недостаточно. Здесь, как
установили еще древние мудрецы, требуется прежде всего различать
278


Когда мы говорим: « я хочу есть » или « я.ощущаю голод »,
эти две различные формы выражают один и тот же реальный
факт, т.е. хотение здесь лишь номинально различается от
ощущения^ — это только другое название для ощущения.
Подобным же образом мое желание видеть отсутствующего
друга лишь номинально, а не реально различается от моего
чувства неудовольствия вследствие его отсутствия. Наконец,
к подобному же заключению мы должны придти и относи­
тельно таких психических фактов, в которых по преимуществу
усматривается проявление воли как особой и самодеятельной
силы нашего духа, именно в фактах обдуманного решения.
Положим, я решаю не пить водку; слово решение довольно
коротко и просто, но психическая реальность ему соответ­
ствующая гораздо сложнее. Во-первых, мое решение непре­
менно мотивировано, и притом на почве отвлеченного мышле­
ния, так как на почве чувственного я, напротив, хочу пить
водку; в моем уме образуется мысль о вреде водки вообще и
для меня в частности; чтобы эта мысль утвердилась во мне,
необходим ряд воспоминаний о тех случаях, когда действие
водки оказывалось очевидно вредным для других и для меня,
необходимо далее, чтобы я мысленно опроверг все возможные
аргументы в пользу употребления этого напитка людьми
вообще и мною в особенности; наконец, изо всего этого я
вывожу заключительную мысль, что я не должен и не буду
пить водку. Эта заключительная мысль называется решением
или актом воли, но дело не в названии, а в факте, и тут мы
пока кроме мыслительных процессов еще ничего не имеем.
Далее, предстоит одно из двух: или наша заключительная
мысль, называемая решением, или актом воли не реализуется,
или она реализуется, В первом случае очевидно, что теорети­
чески содержание этой мысли так и осталось теоретическим,
и о воле, как о какой-то особой силе сверх мышления го­
ворить тут не приходится. Во втором случае к нашей мысли
нечто приходит, но не какое-нибудь новое содержание, а
только реализация прежняго; если это называть волей, то
значит воля есть мысль, имеющая достаточно энергии, чтобы
соответствовать своему внутреннему содержанию, управлять
нашими внешними движениями в положительном или в отри­
цательном смысле. Но так как степень энергии наших психи­
ческих состояний может быть узнана только на деле, а
между мнимым и истинным, между тем, что кажется и тем, что есть
(Если нам кажется, что воля есть особая сила или способность души,
и акты воли суть...). Следует также остерегаться обманов языка и не
принимать оборотов речи за действительность, когда одно и то же обоз­
начается различными названиями, или одно и то же название относится
к вещам различным. Так, напр... (II).
279


между тем множество таких состоянии, не переходящих
в дело, имеет однако к нему предполагаемое отношение, то
приходится называть волей (желанием, хотеньем) не только
актуально практическую, но также и потенциально-практи­
ческую сторону душевных явлении, т.е. мы называем волей,
желанием, хотеньем наши мысли, чувства и ощущения не со
стороны их испытываемого нами содержания, а по отношению
к могущим из них последовать внешним действиям и к пред­
метам этих действий. Свое ощущение голода я называю
хотением есть, поскольку это ощущение относится к действию
питания и к предметам такого действия; свое чувство тоски в
разлуке с любимым человеком я называю желанием его
видеть, по отношению к тем действиям, к которым меня
побуждает это чувство, чтобы привести к свиданию; наконец,
свою мысль об обязательности или нравственной необходи­
мости для меня известных поступков я называю волей или
решением в виду возможного перехода этой мысли в действи­
тельность совершения этих поступков. Если бы наши хотения
никогда не удовлетворялись, если бы наши желания никогда
не исполнялись и наши решения никогда не приводились в
действие, то, конечно, мы не могли бы различать их от
простых ощущений, чувств и мыслей.

Но если некоторые наши психические состояния оказы­
ваются более интенсивными и энергичными, чем другие, и
по праву получают особые названия воли, желания, хотения,
то никак нельзя в этой интенсивности или энергии видеть
какую-то самодеятельность или самоопределение лица. Нет
более интенсивных и энергичных хотений, как причудливые
хотения беременной женщины (не даром для выражения
сильного непреодолимого желания говорят: « брюхом захоте­
лось »), и однако же в этих сильнейших хотениях самодея­
тельность и самоопределяемость нравственного лица равны
нулю. То же должно сказать о сильных страстях, о решитель­
ных призваниях. Мы ощущаем все это как что-то хоть и в
нас находящееся, но не от нас идущее (а иногда и прямо
как нечто на нас извне находящее). Конечно, всякие хотения,
желания и решения суть состояния и акты самого субъекта,
но лишь в том смысле, в каком и все прочие психические
явления, суть состояния субъекта, т.е. нечто в нем происхо­
дящее, чем однако нисколько не решается вопрос о причинах
их происхождения. Воля (в различных своих формах) выра­
жает только предполагаемую или действительную реакцию
субъекта на данное ему в ощущениях, чувствах и мыслях
объективное содержание, а никак не произведение из себя
такого содержания.
280


ш

Волею вообще называется связанное с определенными
ощущениями, мыслями и чувствами психическое притяжение
и отталкивание (потенциальное и актуальное), т.е. отношение
между субъектом и объектом с точки зрения привлекатель­
ности или отвратительности последняго от перваго. Объекты
(как идеальные, так и реальные) бывают для. нас привле­
кательны и отвратительны или непосредственно, или стано­
вятся таковыми при посредствующих соображениях; и в том,
и в другом случае исключается та « творческая свобода » воли
или то « самоопределение», на котором так настаивает наш
автор; ибо непосредственное отношение притягательное и от­
талкивающее есть именно невольное, от нас независящее, а
то, к которому мы приходим в силу каких-нибудь объек­
тивных соображениии, ими же, т.е. их действием на нас и
определяется, при чем мы и с этой стороны оказываемся не
творческою, а воспринимающею или проводящею причиною
наших действий.
Автор не решается право оспаривать эту истину столь же
очевидную для общего сознания, как и для философской
мысли, а для устранения ее прибегает к отдаленному рассуж­
дению, имеющему, на наш взгляд, лишь кажущееся отно­
шение к делу. Этому рассуждению посвящена почти вся
первая половина трактата о свободе воли под заглавием:
«Условия свободной самодеятельности человека». Автор в
одном из дополнений к этому отделу так резюмирует сущность
своей мысли. « Психологические явления должны иметь при­
чину, если только закон причинности вообще прилагается ко
всем явлениям действительности; но эта причина по самым
коренным качествам душевных явлений, не может быть вы­
ражена в терминах причинности механической; итак, все эти
явления осуществляют причинность творческую, ибо между
механическою связью и творчеством нет ничего средняго ».*
Принять такую дилемму мы не можем уже потому, что оба
ее термина: причинность творческая и причинность механи­
ческая представляются нам лишь примером того, что на
школьном языке показывается contradictio in adjecto *. При* Огр. 379.
* Вместо этой последней фразы у Соловьева первоначально стояло
так: «Если бы кто-нибудь сказал: «душевные явления должны иметь
свою причину; но этою (такою) причиною по существу дела не может
быть кавлавкав, следовательно, эти явления должны осуществлять
причинность, называемую абраксас, ибо между кавлавкавом и абраксасом нет ничего среднего», — то конечно было бы довольно мудрено
оспаривать это утверждение и доказывать, что психические явления
281


чиною вообще называется то, что достаточно для произведения,
а, следовательно, и для объяснения данного факта или явле­
ния. Механизмом (в отличие от организма и от духовного
взаимодействия) называется отношение соединенных между
собою вещей и процессов, как внешних и чуждых друг другу,
т.е. отношение недостаточное для произведения и, следова­
тельно, объяснения их данного определенного соединения.
Если например, предположить, что мир состоит из отдельных
внешних друг другу атомов или вообще материальных суб­
станций, это само по себе недостаточно для объяснения того
факта, что эти безразличные друг другу субстанции соеди­
нены между собою определенным образом, как частицы од­
ного целаго **. Так как эти частицы ничем внутренне между
собою не связанные, могли бы сами по себе находиться в
неопределенном множестве различных соединений между со­
бою, то действительное их соединение с механической точки
зрения должно быть признано безпричинным и для объяснения
его необходимо допустить какую-нибудь внешнюю силу или
деятельное основание для произведения именно этого опреде­
ленного сочетания внешних вещей в это определенное цельное
и устойчивое мироздание. Поэтому родоначальник популярного
ныне механического миросозерцания, Декарт, признавший
весь внешний мир, не исключая и животных за механическую
совокупность протяженных и движущихся тел, счел необхо­
димым приставить к этому механизму и механика в виде аб­
солютной или бесконечной субстанции, по своим соображе­
ниям устроившей и пустившей в ход ее машину. Механи­
ческий деизм Декарта несостоятелен во многих отношениях,
но, во всяком случае, он не основан на прямом логическом
противоречии, как воззрение позднейших приверженцев меха­
нического мировоззрения, которые для простоты дела устра­
нили механика и признали мир за машину, которая сама
могут быть основаны на чем нибудь среднем между кавлакавом и абраксаеом; но зато можно бы с уверенностью заметить, что эти слова, хотя
и довольно звучные, лишены смысла в данном контексте и ни в какой
связи с вопросом о причине душевных явлений не стоят. Еще более это
справедливо относительно терминов, употребляемых нашим автором, ибо
кавлакав и абраксас суть выражения отчасти загадочные, о которых
можно, пожалуй, сказать то, что городничий говорит о слове моветон :
черт его знает, что оно значит ! Но термины механическая при­
чинность и творческая причинность ничего загадочного
в себе не заключают, а представляют лишь пример того, что на школьном
языке называется contradictio in adjecto» (П).
** Я беру понятие механического отношения в самом общем и ши­
роком его смысле. «Механическая причинность», допускаемая автором,
есть нечто другое, но как будет показано впоследствии при разборе его
рассуждений об этом предмете, невозможность соединить эти два понятия
во всей своей силе остается.
282


себя изобрела и устроила; от чего, конечно, взгляд выиграл
в единстве, но потерял всякий смысл. Внешняя механическая
сила вещей несомненно существует, но лишь в области след­
ствий (эффектов), а не в области причин. Поэтому люди, не
допускающие никакой другой связи между вещами, кроме
механической и вместе с тем боящиеся вмешивать их в дело
Декартовского механика, должны присоединиться к поло­
жению Ог. Конта и перестать говорить вообще о какой бы то
ни было причинности, хотя, конечно, это воздержание как
и всякое другое, легче провозглашается в принципе, нежели
выполняется на деле.
Как бы то ни было механическая связь не может быть
причиной душевных явлений помимо свойства этих последних,
главным образом по свойству самого механического отно­
шения, которое всегда есть следствие^ предполагающее за
своими пределами причину другого рода; ибо, как недавно
заметил один философ, « где же мы находим автоматические
механизмы, которые не были кем-нибудь и зачем нибудь
сделаны ». Все это мы говорим не для автора, который сам
в различных местах своей книги прекрасно показывает истин­
ный характер механической связи явлений, но так как со­
держание этих отдельных мест не сведено им к одному общему
положению, то мы и считаем нелишним напомнить, что ме­
ханической причинности вообще нет и быть не может, как не
может быть сухой влаги или твердой газообразности, т.е. по
самому существу дела, а не по отношению только к нашим
психическим явлениям.* Этим, если не ошибаюсь, я только
подчеркиваю собственную мысль г. Лопатина, но к сожа­
лению должен с ним совершенно разойтись относительно
« творческой причинности », в которой не могу не видеть такой
же логический абсурд, как и в причинности механической.
Если бы под творчеством автор разумел собственное
участие субъекта в совершающихся посредством его действий,
или то изменение во внутреннем его состоянии, которым с
его стороны обусловлено данное действие или движение, то,
мы конечно, не стали бы оспаривать существования такой
связи и заметили бы только, что рассматриваемому в этом
отношении субъекту подобает еще с древних времен уста­
новленное название причины производящей или движущего
начала (кауза еффисиенс, causa efficiens). Но, к сожалению,
ошибка автора не ограничивается одной терминологией. Если
бы дело шло только о признании субъекта за производящую
причину его действий, то при чем же был бы вопрос о свободе
* Ср. статью о свободе воли Н. Я. Грота в сборнике Психологического
Общества.

283


воли и детерминизме ? Ведь всякий философский (а также
и богословский) детерминизм (за исключением чисто меха­
нического мировоззрения, которое нелепо само по себе, не­
зависимо от свободы воли) — всякий настоящий детерминизм
признает субъект производящею причиною его действий и
вопрос только в том, определяется ли он при этом произве­
дении чем-нибудь, или нет ? Если определяется, то этим
определяющим фактором также по праву принадлежит
значение и название причин и только в соединении с ним, а
не сам по себе субъект может быть назван причиною своего
действия, ибо без них он не есть достаточная причина этих
действий, — причина же недостаточная, взятая отдельно от
того, что ее восполняет или делает достаточною, не есть
действительная причина, а только отвлеченно-мыслимый
элемент возможных причин. Если же производящий действие
субъект ничем не определяется к произведению именно этого
действия, то значит оно по отношению к нему беспричинно^
ибо общая способность субъекта производить действие есть
лишь возможная причина неопределенного множества различ­
ных действий, а не действительная причина этого определен­
ного акта. Следовательно, если ограничиться только этою
способностью субъекта, как производящей причины, то все
наши действия окажутся имеющими лишь возможную или
недостаточную причину, что нелепо. Как убежищем от этой
нелепости автор и пользуется такими терминами, как само­
определение и творчество. Но такое убежище совсем нена­
дежно, ибо эти термины не устраивают, а только отодвигают
роковой вопрос. Самоопределение значит только определение
самого себя. Но если я сам себя определяю в данный момент
к данному действию, то спрашивается, делаю ли я это с
достаточным основанием или же без такового. В первом случае
понятие самоопределения сводится к понятию производящей
причины, которая для своей действительности требует соеди­
нения с другими причинами и тогда уже действует с необхо­
димостью, что, именно не желательно автору; во втором же
случае, если мое самоопределение осуществляется по отно­
шению к данному действию без достаточного основания, то
оно совпадает С беспричинностью или liberum arbitrium indiffe­
rentiae — чего автор также хотел бы избежать. То же самое
должно сказать и о творчестве, поскольку оно разумеется Л. М.
Лопатиным, как синоним самоопределения. Оба эти термина
никак не могут удержать предназначенного им со сторонь!
автора срединного места между беспричинностью и причин­
ностью необходимою. Если не только употреблять их как
слова, но и анализировать как понятия, то они непременно
переходят на ту или другую стороны — или в хаос мнимой
284


беспричинности, или в космос настоящих, т.е. необходимых
причин.
Слово творчество, повидимому, внушено автору богослов­
ским положением о творении из ничего. Но, во-первых, нельзя
даже в предполагаемых интересах нравственной личности
переносить на частные и относительные субъекты то, что
свойственно субъекту абсолютному и универсальному: Quod
licet Jovi non licet bovi, а также Domini non licet nisi juxta morum*
а во-вторых, и теологи, признавая материальною причиною
творческого акта ничто, а производящею — волю Божию,
не исключают этим причины формальной или образующей в
разуме Божьем и причины конечной или цели — любви или
благости Божьей, т.е. в определениях не произвольных, а
необходимо присущих самому божественному естеству.
Что же касается до творчества в пределах нашей действи­
тельности, то оно имеет здесь очень важное и совершенно
определенное значение, но никак не в смысле причинности.
Автор справедливо противополагает творчество механизму и
только напрасно рассматривает их с такой точки зрения, ко­
торая к ним неприложима и превращает их в абсурд. Твор­
чество и механизм суть действительно прямые противополож­
ности в одном и том же порядке бытия, именно в порядке
следствий, а никак не в порядке причин. Творчество есть
реализация или воплощение идеи в материи, механизм есть
относительная реализация идеи посредством материи; и то и
другое предполагает реализующие и реализуемые начала или
причины; ни то, ни другое не может быть достаточною при­
чиною своей реализации. Сам автор, вопреки своим настой­
чивым утверждениям, конечно, не нашел бы нисколько стран­
ным или нелепым, если бы кто-нибудь написал трактат о
причинах творчества; между тем, если бы он был прав и
творчество было само не только причинностью, но даже
единственною настоящею причинностью, то упомянутое со­
четание слов и задача им выражаемая были бы безусловным
абсурдом.
Я рассмотрел основные утверждения по их общему су­
ществу независимо от частных аргументов, которыми он их
подкрепляет. Разбор этих аргументов окончательно обнару­
жит то, что мы считаем главною ошибкою почтенного фисофа и приведет к иной постановке вопроса.*

Владимир Соловьев.
* Статья любезно предоставлена в распоряжение редакции о. Сергием
Соловьевым (Ред).
285


Под статьей имеется указание (Окончание следует), но в виду того,
что эта часть статьи не была напечатана вовсе, можно предположить,
что Соловьев вообще не приступал к написанию второй части данной
работы.

Статья Влад. Сер. Соловьева « Свобода воли и причинность» ныне
впервые появляется в печати. На сохранившемся после смерти В. С. ру­
кописном оригинале есть три отметки, позволившие расшифровать назна­
чение, время и причшху написания данной статьи, а также и то обстоя­
тельство, почему статья не была напечатана в свое время. Отметки эти
таковы: 22 января, № 2687 (это написано рукой не В. С.) и карандашом,
написанная фраза: «объяснительное письмо завтра — тороплюсь на
почту» (рука самого В. С.). Так как статья написана по поводу книги
профессора Лопатина «Положительная задача философии, часть II: закон
причинной связи как основа умозрительнаго знания действительности»,
М., 1891, то соответствующее письмо следовало искать среди корреспон­
денции Вл. Соловьева за 1892 и 93 годы. В трехтомном собрании писем
Соловьева, изданном Радловым, ничего соответствующего не отыскалось,
но письмо за N2 8 к Стасюлевичу навело на известный след, заставив
обратиться к изданию « Стасюлевич и его современники в их переписке »,
том V; тут нужное письмо, не напечатанное в собрании Радлова, нашлось.
Содержание его таково: «Дорогой и глубокоуваж. Мих. Матв, посланная
мною Вам вчера статья требует некоторого объяснения. Восходя к при­
чинам отдаленным, я должен сказать, что автор разбираемой книги
вместе со своим старшим братом — мои первые друзья детства, отро­
чества и юности». Далее Соловьев описывает, как он в годы юности
вместе с Лопатиным проводили лето в Покровском-Глебове и всякими
шалостями пугали местных обитателей, за что получили название « бра­
тьев-разбойников ». Однако, пишет далее Соловьев, я увлекаюсь воспоми­
наниями: пора от отдаленного перейти к ближайшему. Автор трактата
о свободе воли один из бывших братьев-разбойников, а ныне профессор
философии в Московском Университете, человек действительно мыслящий
и даровитый ... Лопатин огорчен невниманием печати к его труду, и я
ради старой дружбы решил его в этом по возможности утешить. Но я
не желал бы другу моего детства жертвовать интересами друга моего
мужества, т. е. « Вестника Европы », а потому, если вы находите сюжет
слишком сухим, отвлеченным и для не специалистов неинтересным, то
я не сочту за обиду, если вы возвратите мне статью, которую я в таком
случае передам в «Вопросы философии и психологии». К этим словам
письма Соловьева в примечании имеется пояснение Лемке: «Там (т.е. в
Вопр. филос. и псих.) она и появилась» (стр. 372). Это указание не
верно — статья не появилась ни в « Вестнике Европы », ни в « Вопросах
философии и психологии». Почему не осуществилось первое, есть указа­
ние в письме за № 41. В нем Соловьев пишет: «Дорогой и глубокоуваж.
Михаил Матвеевич, уже из письма, сопровождавшего статью, Вы могли
заметить, что я сам в последнюю минуту усумнился в ее пригодности;
а потому, если теперь не встретите с моей стороны ни возражений, ни

286


выражений неудовольствия, то припишите это не столько моей скрыт­
ности, сколько искреннему одобрению Вашего решения».

Так статья Соловьева и не появилась на страницах «Вестника Ев­
ропы». Не была она передана и в редакцию «Вопросов», п. ч. там бы
она была наверное напечатана. Оба цитированных письма относятся к
93 году: первое писано в январе, второе 26 октября — 7 ноября этого года.
22 января — помеченное на рукописи — время поступления статьи в
редакцию « Вестник Европы ». Вероятно статья написана непосредственно
перед отсылкой — об этом свидетельствует как стремительность почерка,
так и многочисленные вставки, изменения и поправки текста. Фиксируя
содержание своей критики, Соловьев высказал точки зрения и возражения,
которые уже однажды перед тем по другим смежным пунктам были
выставлены против индетерминизма Л. М. Лопатина. Именно Соловьев
уже спорил с Л. М. Лопатиным по вопросу о свободе воли в заседании
Психологического О-ва в апреле месяце 1889 года, 1 и 2 дополнения,
которыми заканчивается отдел книги Лопатина о свободе воли (стр. 376­
380), касаются как раз возражений Соловьева (см. об этом Вопросы.
123, 525); не даром в печатаемой ниже статье Соловьев как раз берет
в качестве одного из критикуемых положений фразу из 2-го дополнения.
В предлагаемой статье ярко сказалось детерминистическое толкование
Соловьева душевной жизни, делающее тем интереснее его психологи­
ческий анализ воли и прямо — Спинозовский взгляд на отношение чело­
века к Богу. Зачеркнутые и поправленные места текста Соловьева не
представляю! чего-либо интересного за исключением двух мест, которые
были вычеркнуты при окончательной отделке. Эти два отрывка при­
ведены в своем месте).
Павел Попов.

ПИСЬМО К. П. ПОБЕДОНОСЦЕВУ *
Милостивый государь
Константин Петрович !

Решаюсь еще раз (хртя бы только для очищения своей
совести, но и не без некоторой надежды на лучший успех)
обратиться к Вам, как к человеку рассудительному и не зло­
намеренному. Политика религиозных преследований и насиль­
ственного распространения казенного православия видимо ис­
тощила небесное долготерпение и начинает наводить на нашу
землю египетские казни. Между тем со всех сторон от восточ* К. П. ПОБЕДОНОСЦЕВ — Письма и записки 1892 г. стр. 969/970.
287


ной Сибири и до западной окраины Европейской России идут
вести, что эта политика не только не смягчается, но еще более
обостряется. Миссионерский съезд в Москве с небывалым
цинизмом провозгласил бессилие духовных средств борьбы с
расколом и сектантством и необходимость светского меча.
Затем эта нелепая история с моим рефератом, который Ваши
московские органы называют « скверным вздором ». Что в нем
нет ничего « скверного», это Вы знаете сами, так как его
читали, а если он «вздор », то тем менее понятна вся эта
история. На днях различные общества (между прочим и такие,
в которых и Толстой, и я не принимали никогда никакого
участия) получили предписание безусловно изъять нас из
своего обращения. Что значит такая личная проскрипция ?
Неужели правительство, среди которого первенствующее место
занимают такие умные и образованные люди, как Вы, признает
себя неспособным судить о том, ч т о говорится, и останавли­
вается только на том, кто говорит ? Вы знаете, что в моем
реферате не было ничего непозволительного, и Вы его запре­
щаете потому только, что он мой. То же самое со статьями
Грота и Толстого; когда кто-нибудь другой скажет « здравст­
вуйте », то это только учтивость, но когда то же самое привет­
ствие произнесем мы с Гротом или Толстым, то это несомненно
преступление. Ну не до явного ли абсурда довели Вы свою
систему ?

Я не хочу скрывать, что Вы возбуждали во мне очень
дурные чувства, и что я давал им выражение в соответст­
вующих словах. Нр видит Бог, теперь я отрешаюсь от всякой
личной вражды, отношусь к Вам, как к брату во Христе, и
умоляю Вас не только для себя и для других, но и для Вас
самих: одумайтесь, обратитесь к себе и помыслите об ответе
перед Богом. Еще не поздно, еще Вы сможете перемениться
для блага России и для собственной славы. Еще от Вас самих
зависит то имя, которое Вы оставите в нашей истории. Говорю
по своей совести и обращаюсь к Вашей совести. Словесного от­
вета мое письмо не требует. Не оставляю надежды, что милость
Божия Вас тронет, и что Вы ответите делом. А если нет, то
пусть судит Сказавший: Мне отмщение, Аз воздам.
Владимир Соловьев

Москва, день св. Афанасия В. и
Кирилла Алекс. 1892 г.

288


НА ЗАРЕ ТУМАННОЙ ЮНОСТИ...
(Рассказ)

« Русская Мысль ». Май. 1892.

Всю эту ночь я провел без сна. Но больная фантазия не
вызывала передо мною, как это обыкновенно бывает, бессвяз­
ные тени былых и небывалых сцен и событий в пестрых и
неожиданных сочетаниях. Этот раз в моем бессонном бреде
были связь и единство. Все с большею и большею ясностью
вставал передо мною непрерывный ряд подробностей одного
давнего и, казалось, совершенно забытого происшествия. Хотя
этот случай имел совершенно ничтожное начало, но конец
его оставил глубокий след в моей внутренней жизни. Я рад,
что болезненное воспоминание возвратило мне теперь все эти
подробности, и спешу записать их, пока они передо мною.

I.

Мне было тогда 19 лет, это было в конце мая, я только
что перешел на последний курс университета и ехал из Москвы
в Харьков, где должен был иметь чрезвычайно важное объяс­
нение с одною своею кузиной, к которой я уже давно, месяца
три или четыре, питал нежную и весьма возвышенную лю­
бовь. Ради нее я решил сделать большой крюк, так как настоя­
щая цель моего путешествия находилась в киргизских сте­
пях, где я намеревался восстановлять кумысным лечением
свой организм, сильно расстроенный от неумеренного упо­
требления немецких книг.
Я сел в вагон 2-го класса. В другом углу того же
сквозного вагона поместилась молодая белокурая дама в
светлосером дорожном платье. Она ласково и весело разгова­
ривала с тремя провожавшими ее мужчинами, и когда по­
езд тронулся, долго кивала им из окошка и махала платком.
Между смежными отделениями вагона была только ни­
зенькая перегородка, через которую я мог свободно разгля­
дывать свою vis-a-vis, чем я и занялся, так как ничего более
интересного в вагоне не находилось. Она была небольшого
роста, худенькая и очень стройная. Лицо у нее было далеко
не красиво, с неправильным носом и широким ртом. Но когда
она ласково взглядывала своими светлыми глазами, это не­
красивое и простое лицо становилось чрезвычайно привлека­
тельным. Не то, чтобы ее взгляд был особенно выразителен,
но в нем было что-то более глубокое, чем мысль, какой-то
тихий свет без огня и блеска. Эти глаза привлекли и заин­
тересовали меня с первого взгляда. Заметил я также ее густые
289


пепельные волосы. Мне показалось, что и она часто на меня
взглядывала с благосклонною и ободряющею улыбкой, при
чем я, разумеется, принимал мечтательный и разочарованный
вид. Но заговорить я с нею не решался, отчасти потому, что
и неудобно было через перегородку, а еще более потому, что
при всем своем гордом виде был до крайности робок, и взгляд
любой женщины мог произвести во мне замирание сердца и
онемение языка.
К моей спутнице несколько раз приходила из другого
вагона пожилая дама, как оказалось потом, родственница ее
мужа, ехавшая со своим семейством в первом классе. Они
разговаривали, частию по-французски, о житейских делах.
Из этого разговора я мог узнать только, что они москвички
и едут в Крым.
II.
Эта дама в сером платье решительно мне нравилась. У
нее был такой тонкий, изящный поворот головы, когда она
разговаривала, все ее движения были так грациозны и жен­
ственны.
— А, все-таки, моя Ольга гораздо лучше, — сказал я
себе мысленно и, закрыв глава, стал думать об Ольге, о
предстоящем неожиданном для нее свидании в Харькове, пред­
ставлял себе, как она вскрикнет, увидя меня, как побледнеет
и даже, может-быть, упадет в обморок от нечаянной радости,
как я ее приведу в чувство и что я ей буду говорить.
Но да не подумает кто-либо, что я ожидал обыкновенного
любовного свидания с одними ласками и нежностями. О, нет,
я был далек от такого легкомыслия. Конечно, я допускал и
элемент нежности, но он должен был составлять только тень
картины, главное же дело было совсем в другом. Я хотел ви­
деться с Ольгой для того, чтобы « поставить наши отношения
на почву самоотрицания воли». Поистине таково было мое
намерение. Я должен был сказать ей приблизительно следую­
щее: —
« Милая Ольга, я люблю тебя и рад, что ты любишь меня
также. Но я знаю, и ты должна это узнать, что вся жизнь, а,
следовательно, и цвет жизни — любовь, есть только призрак
и обман. Мы безумно стремимся к счастию, но в действитель­
ности находим одно только страдание. Наша воля вечно нас
обманывает, заставляя слепо гоняться, как за высшим бла­
гом и блаженством, за такими предметами, которые сами по
себе ничего не стоят; она-то и есть первое и величайшее зло,
от которого нам нужно освободиться. Для этого мы должны
отвергнуть все ее внушения, подавить все наши личные стрем­
ления, отречься от всех наших желаний и надежд. Если ты,
290


как я уверен, способна понять меня, то мы можем вместе со­
вершить жизненный путь. Но знай, что ты никогда не найдешь
со мною так называемого семейного счастия, выдуманного
тупоумными филистерами. Я познал истину, и моя цель —
осуществить ее для других: обличить и разрушить всемирный
обман. Ты понимаешь, что такая задача не имеет ничего об­
щего с удовольствием. Я могу обещать тебе только тяжелую
борьбу и страдание вдвоем ».
Вот что я намеревался сказать хорошенькой семнадцати­
летней Ольге. Вообще учение о совершенной негодности всего
существующего составляло главную тему моих разговоров с
кузинами, которых у меня было несколько и в которых я по­
очередно влюблялся. Зло и ничтожество жизни были, конечно,
известны мне отчасти и из собственного опыта. Я по опыту
знал, что поцелуи кузин недолговечны и что лишний стакан
вина причиняет головную боль. Но если жизненный мой опыт
и не был еще достаточно богат, зато я очень много читал и
еще больше думал, и вот годам к восемнадцати я додумался до
твердого убеждения, что вся временная жизнь, как состоящая
единственно только из зол и страданий, должна быть поскорее
разрушена совершенно и окончательно. Едва успел я дойти
до этого собственным умом, как мне пришлось убедиться, что
не я один был такого мнения, но что оно весьма обстоятельно
развивалось некоторыми знаменитыми немецкими философа­
ми. Впрочем, я был тогда отчасти славянофилом и потому
хотя допускал, что немцы могут упразднить вселенную в тео­
рии, но практическое исполнение этой задачи возлагал исклю­
чительно на русский народ, при чем в душе я не сомневался,
что первый сигнал к разрушению мира будет дан мною са­
мим.
Ш.
Справедливость требует заметить, что самоотрицание воли
и необходимость уничтожить вселенную не составляли еще
самой мудреной части того учения, которое я преподавал
своим счастливым кузинам. За год перед моею поездкой в
Харьков, одна из них — голубоглазая, но пылкая Лиза, тог­
дашний предмет моей страсти — удостоилась в один прекрас­
ный летний вечер быть посвященной в тайны трансг^енденталъного идеализма.
Гуляя с нею по аллеям запущенного деревенского парка,
я не без увлечения, хотя сбиваясь несколько в выражениях,
объяснил ей, что пространство, время и причинность суть лишь
субъективные формы нашего познания и что весь мир, в
этих формах существующий, есть только наше представление,
то есть что его, в сущности, нет совсем. Когда я дошел до
291


этого заключения, моя собеседница, все время очень серьезно
смотревшая своими большими зеленоватыми глазами, улыб­
нулась и с явным лукавством заметила:
— А как же вчера ты все говорил о страшном суде ?
— О каком страшном суде ?
— Ну, все равно, о том, что нужно все уничтожить. Если
по-твоему мира нет совсем, то почему же тебе так хочется
его разрушить ?
Это противоречие смутило меня только на мгновение.
— А разве когда тебя давит страшный сон или кошмар,
тебе не хочется от него избавиться ? — отвечал я победоносно.
Она вдруг без всякой видимой причины звонко рассмеялась.
— Что такое ? — спросил я с неудовольствием.
— Ах, представь себе, — заговорила она, смеясь и крепко
сжимая мою руку, — представь себе, я видела сегодня во сне,
будто мой Джемс, — так звали ее сеттера, — совсем не со­
бака, а командир белорусского гусарского полка, и все наши
офицеры, должны отдавать ему честь, но только вместо ваше
высокоблагородие обязаны говорить ваше высоко блохородие.
Это неожиданное сообщение она завершила столь же не­
ожиданным поцелуем и вдруг убежала, крича мне издали:
— Пойдем на грядки клубнику собирать, я видела, уж
много поспело.
И я пошел собирать клубнику, хотя категорический им­
ператив, который простолюдины называют совестью, доволь­
но ясно намекал мне, что это было с моей стороны не са­
моотрицанием, а совершенно наоборот — самоутверждением
воли.
Но веселая Лиза так мило наклоняла над грядками свою
белокурую головку, так кокетливо приподнимала платье, свер­
кая на солнце серебряными пряжками своих башмаков, что
я решительно не имел никакого желания избавиться от этого
приятного кошмара, и еще долго прождала меня в моей ком­
нате недочитанная глава о синтетическом единстве трансцен­
дентальной апперцепции.
И когда теперь, сидя в вагоне, я вспомнил почему-то этот
маленький эпизод, смутное предчувствие будущих грехопа­
дений шевельнулось в моей душе.
IV.

Между тем, вечерело. Мы подъехали к какой-то маленькой
станции. Со двора ее раздавалось веселое и нетерпеливое звя­
канье колокольчика. Тарантас, запряженный тройкой, оче­
видно, приехал за тем седым господином с двумя барышнями,
292


что сошли на платформу со своими вещами и оживленно раз­
говаривают с начальником станции.

Я высунулся в окошко. Из густого садика, примыкавшего
к станционному дому, сильно пахло сиренью. Крестьянские
девочки предлагали букеты ландьппей. Что-то звенело вдали.
В маленьком флигеле играли на фортепиано, а на площадке в
углу садика компания туземцев обоего пола сидела за само­
варом и весело разговаривала.
Моя дама в сером платье прошлась по платформе и ла­
сково мне улыбнулась. Я смотрел на нее с таким же спо­
койным удовольствием, как и на все остальное. У меня на
душе было тихо и хорошо в этот вечер. Зло и страдание бытия
так глубоко ушли в самую сущность вещей, что я их совсем
не чувствовал, — впрочем, может-быть, от того, что я совсем
ничего не хотел в эту минуту и во всем окружающем видел
только пейзаж.
И когда поезд тронулся, я с тем же тихим наслаждением,
ни о чем не думая и ничего не желая, вглядывался в густую
березовую рощу, которая приветливым шепотом встретила
наш поезд и обняла его с обеих сторон, и звала к себе отдох­
нуть, и кротко улыбалась своими золотыми от вечерних лу­
чей верхушками.
Однако, это душевное спокойствие скоро было нарушено
самым неожиданным образом. Когда мы приехали в Тулу и
в нашем вагоне не осталось других пассажиров, кроме меня
и молодой дамы, вдруг с криком и шумом вошла к нам толпа
новых путешественников. Это была труппа странствующих
французских актеров, ехавших в Орел. Впрочем, весьма воз­
можно, что это были не актеры, а только акробаты. Их было
человек семь или восемь, мужчин и женщин. Мужчины были
значительно пьяны и вели себя довольно неприлично. Сначала
они хотели играть в карты, но карт не нашлось. Тогда, сняв­
ши верхнее платье, они предались гимнастическим упражне­
ниям, вешались на перекладинах, раскачивались, кувырка­
лись, а двое покушались даже, хотя и безуспешно, играть в
чехарду.
Дамы их также отличались большою развязностью. Они
с громким смехом и вскрикиваниями перебранивались со свои­
ми кавалерами, а одна, сидевшая ближе ко мне, довольно
красивая женщина, к немалому моему смущению, сняла с
ноги башмак и запустила им в одного из гимнастов, который
в возмездие схватил ее за ногу и намеревался стащить на
пол, но, вместо того, сам с размаху упал навзничь, возбудив
своим падением неописанный восторг во всей компании.
293


V.
Дама в сером платье, сначала с некоторым любопыт­
ством смотревшая на это представление, была, повидимому,
скандализована последним эпизодом. Она встала и подошла
ко мне (я сидел с краю диванчика около прохода).
— Можно мне спрятаться за вас от этих господ ? Они
такие ужасные.
Я поклонился.
Она села рядом со мною, около окошка.
Я радовался в душе, что моя милая спутница так легко
и просто сделала первый шаг, и вся моя робость пропала со­
вершенно. Через несколько минут мы разговаривали, как ста­
рые знакомые.
Оказалось, что мужа ее я знал по имени. У них были ма­
ленький дети.
— Ах ! как это трудно воспитывать детей, когда сама не
имеешь совсем никакого воспитания. Я долго об этом думала
и решила оставить их на произвол судьбы, — пусть себе ра­
стут и воспитываются, как знают, а я, по крайней мере, ни­
чего не испорчу.
С важным менторским видом, подобающим 19-ти-летнему
философу, я заметил, что она могла бы еще заняться своим
собственным воспитанием.
— Ах, что вы ! Я такая ленивая. У меня совсем нет ни­
какого характера, ни капельки характера ! И потом, где ис­
кать образования ? Одни советуют одно, другие — другое.
Нет, уж я лучше останусь так !
Образование моей собеседницы действительно ограничи­
валось одними изящными манерами и французским языком.
—Впрочем, я читаю иногда Московские Ведомости и еще
романы, только не серьезные ... А вы, наверное, хотите сде­
латься ученым ? Ах, пожалуйста, оставьте это ! Это так
гадко ! Ведь, это почти все равно, что быть акробатом, вроде
этих господ: так же не натурально и только гораздо скучнее.
И потом это так вредит здоровью. Вот вы и теперь какой
худой и бледный. Это жаль. Знаете что: приезжайте к нам в
Крым. Вам необходимы морские купанья, это укрепляет .. .
А как там весело ! Большое общество, никто ничего не де­
лает, и все довольны. А воздух там совсем какой-то особенный.
Я четвертое лето там провожу и каждый раз влюбляюсь ...
Вообразите, и в меня тоже влюбляются, — прибавила она, по­
видимому, искренно удивляясь этому обстоятельству.
— Вы думаете, я лгу, потому что я такая некрасивая ?
Право, уверяю вас, что это правда. Впрочем, там все друг в
друга влюбляются. Иные женятся: каждый год чья-нибудь
294


свадьба. А то и так... Боже мой, я все глупости говорю !
Что вы обо мне подумаете !
Я поспешил заметить, что хотя любовь есть зло и обман,
но что, во всяком случае, любовь незаконная гораздо изви­
нительнее любви узаконенной. Таково было тогда мое искрен­
нее убеждение. Меня, как крайнего пессимиста, брак, и осо­
бенно брак счастливый, возмущал до глубины души, — ведь,
на нем, главным образом, держался весь этот мир, уничто­
жение которого было высшею целью моих стремлений.
Собеседница моя, очевидно, не понимала, что я хочу
сказать.
— Горе мое в том, — сказала она, — что меня за что-то
очень многие любят, а мне ужасно тяжело обижать и огорчать
кого-нибудь, особенно тех, кто меня любит. Самое ужасное
для меня мучение — в чем-нибудь отказывать. Вообще я
хотела бы всех любить и всем делать все приятное. Но, ведь,
это здесь совершенно невозможно. Здесь так гадко устроено,
что все друг к другу ревнуют, завидуют, все друг другу ме­
шают. Полюбишь одного, чтобы не огорчать его, — обижаешь
этим другого. Это просто ужас ! Потом — у меня муж, дети.
Я решилась никогда не обманывать моего мужа, — правда,
он немногого от меня и требует. Но бывают такие страшные
люди, которые ничего не хотят понимать и требуют невозмож­
ного, точно маленькие дети... Ах, я иногда хочу умереть !
Только не сейчас. Теперь мне весело. Я рада, что с вами
познакомилась.
Она замолчала на минуту.
— Знаете, я иногда думаю о будущей жизни, и мне пред­
ставляется, что там будет совсем наоборот: никто никому ме­
шать не будет, и можно будет всех, всех любить, и никому
это не будет обидно . .. Ах, я такая глупая, я не могу сказать
этого как следует, но, право, я понимаю, как это будет.
Она сжала голову обеими руками и задумалась.

VI.
Было уже совсем темно. В вагоне стихло. Французы уто­
мились своею возней и улеглись кое-как по своим местам.
Изредка раздавались бессвязные возгласы, кто-то бормотал
во сне.
— Вы верно не будете спать, — вдруг сказала моя спут­
ница.
Я кивнул головой.
— Я тоже, будемте разговаривать. Нужно только устроить­
ся покойнее.
Она сняла шляпку и распустила волосы.
295


Существуют в подлунном мире предметы, которые с ран­
него детства оказывали на меня неотразимое действие; и в ту
эпоху, которую я теперь вспоминаю, при виде этих предметов,
мой пессимизм терял всю свою силу, и моя аскетическая мо­
раль с постыдною покорностью опускала свои крылья. Распу­
щенные по плечам длинные женские волосы всегда принадле­
жали к числу этих магических предметов, а таких роскошных
волос, какие были теперь перед моими глазами, я еще никогда
не видывал. И чем больше я на них смотрел, тем дальше и
дальше уходило от моего умственного взора различие между
вечною сущностью и преходящим явлением, тем ниже и ниже
опускались крылья моей самоотрицающейся воли.
Я взял густую прядь этих светлых душистых волос и
поднес ее к своим губам.
Тихая улыбка и молчание.
Она опустила руки на колени и наклонила голову. В этой
позе с распущенными волосами она была решительно хороша.
Я хотел сказать ей это, сказать, что люблю ее, но слова не
сходили с языка. Я только наклонился к ее опущенным ру­
кам и стал покрывать их поцелями.
— Какой вы странный ! Кто вам позволил ?
Я поднял голову, шепча наивное извинение за этот по­
рыв, и вдруг почувствовал на своих губах долгий, беззвучный,
горячий поцелуй ...
На следующее утро я был мрачен и угрюм. Различие
добра и зла, о котором я ни разу не вспомнил в минувшую
ночь, предстало теперь моему уму с полною ясностью и от­
четливостью.
Стыд и позор ! Я — пессимист и аскет, Я — непримири­
мый враг земного начала — без боя, без малейшей попытки
сопротивления — хуже того — с какою-то радостною готов­
ностью и предупредительностью уступил этому земному на­
чалу, сразу признал его власть и наслаждался своим раб­
ством. Я, чуть-ли не с колыбели познавший тщету хотения,
обманчивость счастия, иллюзию удовольствий, я, три года
работавший над тем, чтобы эту врожденную мне истину
укрепить неприступными стенами трансцендентальной фило­
софии, — я теперь искал и мог хотя на мгновение находить
блаженство в объятиях едва знакомой, но, очевидно, пустой и
совершенно необразованной женщины.

К чему, несчастный, я стремился !
Пред кем унизил гордый ум !
Кого восторгом чистых дум
Боготворить не устыдился !
296


Никогда еще не подвергался я такому унижению. Ко­
нечно, я и прежде нередко целовался с своими кузинами. Но
это было совершенно другое. Во-первых, дело не в поцелуях
самих по себе, а в интенсивности, а также и экстенсивности;
а, во-вторых, кузины были более или менее адептками моего
учения, и поцелуи я мог считать лишь внешним выражением
внутренних духовных отношений. В новой же своей знакомой
я решительно не усматривал никакой способности к высшему
философскому пониманию. И, между тем, для нея я мог из­
менить своей Ольге, — Ольге, которая изнывала в разлуке
со мною, которая меня так хорошо понимала и должна была
пройти со мною рука об руку тяжелый путь самоотрицания
воли.
Решительно, я чувствовал себя скверно. Вероятно, что-нпбудь в этом роде испытывал наш прародитель в тот печальный
день, когда в замен утраченного блаженства его снабдили ко­
жаными одеждами.

VII.

Julie, — так моя спутница хотела, чтобы я называл ее,
— тоже была не весела. Ей нездоровилось. Кажется, она стра­
дала сердцебиением. Она поминутно закрывала глаза и при­
жимала руку к сердцу. С болезненно сжатым ртом, с закры­
тыми глазами и с нездоровым цветом лица она становилась
положительно дурною. Я злился на нее. Я обвинял ее во всем.
Из-за нее, ведь, я оказался дрянью, тряпкой, из-за нея по­
стыдно изменил своим принципам, из-за нее осрамился. В
чорта я тогда не верил. Значит, виновата Julie. Увы, и в этом
отношении я вполне уподобился ветхому Адаму, который,
согрешивши, оправдывался и сваливал вину на слабейшую
сторону.
А она, моя бедная Ева, как только утихали ее боли, попрежнему, ласково заговаривала со мною. Это раздражало
меня еще более. Я готов был возненавидеть ее. Несмотря на
свою чрезвычайную необразованность, она, очевидно, любила
рассуждать о важных предметах. Теперь все, что она говорила,
казалось мне или нелепым, или тривиальным.
Между прочим, она заговорила об эмансипации женщин.
Я грубо перебил ее:
— Мне кажется, что наши женщины и без того слишком
эмансипированы. Если им чего недостает, так уж, конечно,
не свободы, а скорее сдержанности.
Намек был ясен. Julie едва заметно покраснела и под­
няла на меня свои большие глаза. Ничего, кроме грустного
297


удивления, не было в этом взгляде. Через минуту она опять
ласково заговорила со мною.
Что-то кольнуло мне в сердце. Мне стало стыдно, что я
ее обидел, но я совсем не оценил той кротости, с которою она
перенесла эту обиду. Я не любил ее. Я заставил себя быть
с нею любезным, чтобы загладить свою грубость, но эта лю­
безность была очень холодна, и Julie замечала неискренность
моих нежных заявлений. Она глядела грустно и грустно
улыбалась.
В Курске нужно было менять поезд. Для Julie было уже
заранее взято место в первом классе. Я взял билет второго
класса. Таким образом, мы разлучились. Я притворился огор­
ченным, но в душе был доволен. Ее близость меня тяготила;
к тому же, по мере приближения к Харькову мои обязанности
относительно понимавшей меня Ольги представлялись мне
все с большею и большею ясностью.
Проводивши Julie в ее купе, я с облегченным сердцем и
в хорошем расположении духа уселся на своем новом месте
и скоро познакомился с ближайшими соседями. Это были:
студент-медик Киевского университета, молодой купец из Та­
ганрога в драповом пальто и новом черном картузе и неопре­
деленного звания и возраста брюнет с темно-синим подбо­
родком, как оказалось, богатый ростовщик, также из Таган­
рога.
Я разговорился с молодым медиком. Это был провинциаль­
ный нигилист самого яркого оттенка. Он сразу признал меня
за своего, — «по интеллигентному выражению лица», как
объяснил он впоследствии, а также, может-быть, по длинным
волосам и небрежному костюму.
Мы открыли друг другу всю душу. Мы были вполне
согласны в том, что существующее должно быть в скорейшем
времени разрушено. Но он думал, что за этим разрушением
наступит земной рай, где не будет бедных, глупых и пороч­
ных, а все человечество станет равномерно наслаждаться
всеми физическими и умственными благами в бесчисленных
фаланстерах, которые покроют земной шар, — я же с оду­
шевлением утверждал, что его взгляд не достаточно радика­
лен, что на самом деле не только земля, но и вся вселенная
должна быть коренным образом уничтожена, что если после
этого этого и будет какая-нибудь жизнь, то совершенно другая
жизнь, не похожая на настоящую, чисто-трансцедентная. Он
был радикал-натуралист, я был радикал-метафизик.
Мы говорили и спорили очень горячо и громко. Один раз
собеседник попробовал было обратиться к мнению наших со­
седей, но ростовщик с синим подбородком только усмехнулся
с сожалением и махнул рукою, а молодой купец пробормо298


тал что-что совсем непоощрительное, вроде «озорники вы
окаянные », и повернулся к нам спиной.
В заключение спора мой противник заметил, что наши
теоретические воззрения могут расходиться, но так как у нас
ближайшие практические цели одни и те же, так как мы оба
« честные радикалы », то и можем быть друзьями и союзни­
ками, и мы с чувством пожали друг другу руку.

VIII.
В это время дверца вагона отворилась, и у входа показа­
лась Julie. Она пришла пригласить меня к себе в первый
класс. В ее купе свободно; там нет никого, кроме нее. Ей
скучно одной. Мы можем ехать вместе до самого Харькова.
Я с готовностью принял предложение, но в душе был
недоволен. В эту минуту мой новый друг и союзник инте­
ресовал меня гораздо более, чем она. « И зачем она так себя
компрометирует ? Как все это глупо ! » — подумал я.
Утомление долгой дороги, непривычные волнения про­
шедшей бессонной ночи, наконец, горячий напряженный разго­
вор о самых отвлеченных материях, — все это вместе, должно
быть, совсем расстроило мои нервы. Только что я, пройдя
впереди моей дамы, хотел ступить на вторую чугунную доску
между вагонами, как вдруг потерял сознание. Я очнулся на
площадке своего вагона. Потом мой новый приятель, видевший
нас чрез отворенную дверцу и поспешивший на помощь, рас­
сказал мне, что я, наверное, упал бы в пространство между
вагонами и непременно был бы раздавлен поездом, бывшим
на всем ходу, если бы не « эта барынька », которая схватила
меня за плечи и удержала на площадке.
Это я узнал потом. Тут-же очнувшись, я видел только яркий
солнечный свет, полосу синего неба, и в этом свете и среди
этого неба склонялся надо мною образ прекрасной женщины,
и она смотрела на меня чудными знакомыми глазами и шеп­
тала мне что-то тихое и нежное.
Нет сомнения, это Julie, это ее глаза, но как изменилось
все остальное ! Каким розовым светом горит ее лицо, как она
высока и величественна ! Внутри меня совершилось что-то
чудесное. Как будто все мое существо со всеми мыслями, чув­
ствами и стремлениями расплавилось и слилось в одно беско­
нечное сладкое, светлое и бесстрастное ощущение, и в этом
ощущении, как в чистом зеркале, неподвижно отражался
один чудный образ, и я чувствовал и знал, что в этом одном
было все. Я любил новою, всепоглощающею и бесконечною
любовью и в ней впервые ощутил всю полноту и смысл жизни.
Сначала она заботливо усадила меня на мое прежнее
299


место. Мой приятель медик предупредительно уступил ей свою
половину дивана рядом со мною. При первой остановке поезда
она перевела меня к себе.
Мы были вдвоем. Я долго не мог говорить. Я только
смотрел на нее безумными глазами и целовал край ее платья,
целовал ее ноги. Она тоже ничего не говорила и только при­
кладывала мне к голове платок, намоченный одеколоном.
Наконец, бессвязным отрывочном шепотом я стал передавать
ей, что делалось со мною, как я ее люблю, что она для меня
все, что эта любовь меня возродила, что это совсем другая,
новая любовь, в которой я совершенно забываю себя, что
теперь только я понял, что есть Бог в человеке, что есть
добро и истинная радость в жизни, что ее цель не в холодном,
мертвом отрицании ...
Она слушала с ясными глазами и счастливою улыбкой
Переворот, который во мне совершился, ее радовал, но, повидимому, не удивлял. Она меня ни о чем не расспрашивала.
Как прежде она тихо и безмятежно перенесла мою обиду, так
и теперь тихо и безмятежно переносила она обожание.
Когда я несколько пришел в себя, она стала говорить
так просто и спокойно. Я полюбился ей с первого взгляда,
и она счастлива, что я люблю ее теперь такою хорошею лю­
бовью. Она уверена, что между нами могут быть настоящие
хорошие отношения. Мы должны встретиться в Москве. Она
познакомит меня с своим мужем.
— Ав Крым вы лучше не ездите. Я такая бесхарактерная.
Там мне будет страшно и за себя, и за вас.
Я сказал, что буду делать все, что она желает.
Мы не замечали, как кончился день, как прошел вечер,
наступил час разлуки. На Харьковском вокзале я оставался
с нею до последнего звонка. В минуту отхода поезда она
высунулась в окно и протянула мне обе руки. Ночь была
темна, никто не обращал на нас внимания. Разве какая-нибудь
сантиметальная звездочка пожалела обо мне, заметив сверху,
как обильные горячие слезы текли из моих глаз на эти милые
нежные руки.
Поезд давно уже скрылся из вида, а я все стоял на том
же месте.

IX.
— Что-ж это вы, батенька, соленою водицей умылись, да
и в соляной столб превратились ? Ну, не горюйте, не навеки
расстались, еще увидитесь. А вкус одобряю: симпатичнейшая
бабенка, чорт возьми ! В другую пору и сам бы втюрился. Ну,
идемте, синьор !

зоо


Я молча последовал за честным радикалом, и мы наняли
извозчика в гостиницу « Dagmar ».
Моя душа была полна Julie до тех пор, пока я не заснул;
на другой день вся моя встреча представлялась мне как что-то
совершенно фантастичное и ужасно далекое. Что-то было
мною пережито, где-то в самом глубоком уголке моей души
я чувствовал что-то новое, небывалое; но оно еще не слилось
с моею настоящею жизнью. Я знал, что все прежнее еще
должно продолжаться и идти своим чередом, как будто сов­
сем ничего не случилось. Да и что такое случилось в самом
деле ? Субъективная экзальтация и больше ничего !
Я поехал к Ольге. Разумеется, наше свидание произошло
вовсе не так, как я себе представлял. Начать с того, что я
не застал ее дома, что почему-то вовсе не входило в мои
предположения. Я уехал, оставив записку. Таким образом,
когда я приехал вторично, она уже была предупреждена о
моем прибытии — для обморока и других чрезвычайных
явлений не было достаточного основания. Она только что
вернулась с загородной прогулки. Я нашел в ней большую
перемену. Она была вовсе не похожа на ту нежную, полувоздушную девочку, которая осталась в моей памяти от нашего
последнего свидания в деревне, когда она выходила из ку­
пальни в голубом ситцевом платье и с небрежно закинутою
за спину темною косой. Теперь это была совсем взрослая и
нарядная девица с развязными манерами. Она так смело и
пристально смотрела на меня своими черными, немного по­
красневшими от солнца и ветра глазами, в ней было что-то
решительное и самостоятельное.
После первых кратких расспросов о родных, о здоровье
и т. п., я приступил к делу. В своих письмах она писала, что
любит меня, — я должен был объяснить ей свой взгляд на
наши отношения. Я говорил кратко и неубедительно. Я сам
чувствовал, что повторяю какой-то заученный урок; каждое
слово раздавалось в моих ушах как что-то чужое и совершенно
не интересное. Правду сказать, это были вполне деревянные
слова.
Она слушала с задумчивым видом, облокотясь на стол.
Когда я кончил свою речь неизбежным приглашением идти
со мною вместе по пути самоотрицания воли, она еще долго
смотрела вдаль неподвижными глазами, потом вдруг опус­
тила руку, подняла голову и, остановив на мне пристальный
взгляд, произнесла спокойным и твердым голосом:
— Я не хочу тебя обманывать. Я ошиблась в своем чув­
стве. Ты слишком умен и идеален для меня, и я недостаточно
тебя люблю, чтобы разделять твои взгляды и навсегда свя­
зать свою жизнь с твоею. Вот ты отвергаешь всякое удоволь301


ствие, а я одни только удовольствия и понимаю. Я буду всегда
любить тебя, как родного. Будем друзьями.
Спешу заметить, что это был мой последний опыт обра­
щения молодых девиц на путь самоотрицания воли. В тот же
вечер я уехал из Харькова, даже не простившись с новым
своим приятелем-радикалом.
Четыре года после того я встретился с Julie в Италии,
на Ривьере; но эта была такая встреча, о которой можно
рассказывать только любителям в ночь под Рождество.

СБОРНИК ОТДЕЛЕНИЯ РУССКОГО ЯЗЫКА
и словесности императорской
АКАДЕМИИ НАУК, том 64. спб. 1899 № 9

РАЗБОР КНИГИ Г. К. СЛУЧЕВСКОГО —

«Исторические картинки. — Разные рассказы» (Изд. 2-е,
значительно дополненное, СПБ. 1894 г.),

Книга г. Случевского весьма замечательна разнообразием
своего содержания. Жизнь доисторическая, мир древнегрече­
ский, евангельская история и эпоха мучеников, средние века
во Франции и в Италии, введение христианства в России, эпо­
ха Возрождения, Московская Русь, жизнь итальянских худож­
ников нового времени, эпоха Императрицы Екатерины II,
древние мифы Восточной Азии и современная мифология мур­
манских поморов, мир детей и мир военных, древний Вавилон
и современная финская деревня, Петербургский свет и мир про­
винциальных чудаков — вот области, мимолетно освещаемые
фантазиею г. Случевского. Сверх того наш автор счел нужным
прибавить от себя к Дон-Кихоту Сервантеса, новую главу, а
также дополнить сказки 1001 ночи еще одною, тьгсяча-второю
ночью.
К. К. Случевский писатель заслуженный. Более 30 лет
тому назад он обратил на себя внимание литературных кругов
как начинающий стихотворец. Его стихотворения (собранные
теперь в четырех книжках), при несомненном лирическом да­
ровании, показывают недостаточно критическое отношение ав­
тора к своему вдохновению, и едва ли у какого другого поэта
рядом с истинно прекрасными произведениями, можно найти
такие и столькие странности, как у г. Случевского. И проза
его пострадала от того же недостатка критики, хотя, быть мо302


жет, и в меньшей степени. Особенно чувствуется этот недоста­
ток в тех случаях, когда описание или повествование преры­
вается рассуждениями или замечаниями автора, который при
этом слишком часто забывает, что не всякая мысль, мелькнув­
шая в голове человека, заслуживает быть запечатленною ли­
тературным выражением. Примеры печальных последствий
такого забвения будут представлены ниже.
Если бы г. Случевский, вместо того, чтобы обращать свою
рассудочную способность на лица и события, о которых он
рассказывает — и которые должны бы говорить сами за себя,
— пользовался ею для литературной критики собственных
своих произведений, то они от этого выиграли бы вдвойне. —
Впрочем, то обстоятельство, что наш автор без всяких крити­
ческих задержек изливает свою душу в своих писаниях, имеет
и хорошую сторону, сохраняя за этими писаниями тон какогото своеобразного простодушия, составляющий их отличитель­
ную особенность. В них всегда есть что-то свое, и г. Случевский,
не будучи, быть может, писателем образцовым, есть, во всяком
случае, один из оригинальнейших русских писателей.
В книге, подлежащей моему разбору, самое лучшее со­
брано в конце, в трех отделах: «Мурманские очерки», «Из
светской жизни », « Сцены и наброски ».
«Мурманские очерки» почти безукоризненны, и можно
пожалеть лишь о том, что они составляют такую малую часть
всей книги. И природа, и людской быт нашей полярной
окраины, где тяжелые климатические условия не только не
придавили русского человека, а, напротив, вызвали к
проявлению лучшие стороны его характера, представлены г.
Случевским очень живо и просто. Он здесь почти вовсе не
рассуждает, а только описывает и рассказывает. Свой язык он
очень удачно и в меру обогащает выразительными словами
местного поморского наречия. Невидимому, он не замечает,
однако, что между этими словами есть иностранные. Живое
народное творчество в области языка настолько уверено в своей
силе, что нисколько не боится заимствований и даже иногда
щеголяет ими без всякой надобности. Как-бы, казалось, не
иметь своего русского слова для обозначения лодки, той самой
лодки, которая для поморов служит главным условием пропи­
тания, а на добрую треть года и жилищем ? Между тем они как
и родоначальники их, Новгородцы, называют свои лодки
шняками — любопытное воспоминание о тех норвежских
ладьях с головами и хвостами драконов и змей (снэки, нем.
schnecke, английское snake), которые некогда наводили ужас
на всю Европу. Любопытно также, что поморы, живущие
более чисто, чем большинство русского крестьянства, мыло
называют по-норвежски — сайпа. Зато какое великолепное
303


слово бёзыменъ для обозначения бесформенных привидений,
того, что немцы выражают безличным глаголом es spukt.
Можно подосадовать на автора, что он своими стремительными
вопросами с неуместным требованием определенных ответов
помешал помору Степану рассказать по-своему про эту
« безымень ».
После «Мурманских очерков» следует похвалить неко­
торые рассказы « Из светской жизни » и некоторые из « Сцен
и набросков ». Вообще, при достаточно тонкой наблюдатель­
ности наш автор обладает душевною чувствительностью, и
когда ему приходится отзываться на « впечатленья бытия » не
очень сложные, затрагивающие в его сердце лирические
струны, ему удается создавать произведения с истинным ху­
дожественным достоинством. Очень поэтичен рассказ «Два
тура вальса — две елки » — на известный мотив о невысказан­
ных чувствах: « Sie liebten sich beide, doch keiner wollt’es dem
andern gestehn ». Хороши также: « Случай », « Воскресшие »,
« Завянет ли » ? Передавать содержание этих прекрасных ма­
леньких вещиц или подвергать их подробному разбору было
бы неуместно. Отметим только, что наш автор обнаруживает
здесь в известной мере ценную способность — воспринимать
неуловимые тени предметов, отношения ничем осязательным
не сказывающиеся, лишенные воплощения, однако сущест­
вующие. Без сомнения, это есть самое лучшее из тех свойств
г. Случевского, от которых зависит своеобразность его литера­
турного облика.
Рассказы под двумя рубриками « Типы » и « Фантазии »
отличаются главным образом оригинальностью сюжетов. В
рассказе « Капитан и его лошадь » изображен отставной воен­
ный, поселившийся в степном хуторе и лучшую часть своего
помещения отдавший своей лошади из дружбы и признатель­
ности к ней. По словам ямщика, « она у него первый человек
в доме, ей всякая почесть ». Этим указанием автор мог бы соб­
ственно и ограничиться, так как ничего более интересного
далее мы не узнаем. Замечательно только вступление к рас­
сказу, где, между прочим, встречается такой период: « доволь­
но верна примета, на основании которой можете вы рассчи­
тывать на успех вашего желания расспросить, а именно: по­
добно тому, как горный инженер по некоторым особенностям
почвы, по ее обнаженности, даже по характеру растительности
определяет иногда то место, на котором надо производить
изыскания, весьма верно, что с расспросами надо обращаться
преимущественно к людям молчаливым, держащимся в сторо­
не, особняком ».
Счастливый контраст с подобными рассуждениями у г.
Случевского составляют описания и в особенности разговоры,
304


изложенные живым, естественным языком, иногда с примесью
легкого юмора. Очень хороша в своем роде беспритязательная
сатирическая картинка «Два Сидоровых». Два уездных
обывателя однофамильца: «один в фуражке с красным
околышем, другой без фуражки и без волос» сошлись на
железнодорожном вокзале. Один собирается ехать в Петербург,
другой в Памир, и спорят о том, где лучше. « Околышек слу­
шал лысину и как она за Петербург ратовала — и насупился.
« Все это правда, сказал, наконец, околышек, да свежестито там нет, первобытности, непосредственности нет. В Памире,
по крайней мере, аул сожжешь или китайца убьешь, — это
все-таки свежесть, подвиг, какой ни на есть, а все подвиг. А в
Петербурге кого убьешь ?
Но « лысина » не уступала, находя, что Петербург имеет
свои преимущества: «... в Петербурге эти Аркадии и Аквари­
умы, эти женщины, жаждущие любви. Нет, ты подумай
только, что это за женщины ! И сколько их, и сравни с теми,
что у нас под рукой ! Жена уездного начальника — это одно;
жена священника — это другое; потом эта с картофельным но­
сом, вдова; потом две дочери станционного смотрителя....
Едем, братец, вместе.
— Нет, я в Памир.
Спор решает третье лицо — проезжий петербургский чи­
новник, отправляющийся в Черниговскую губернию зани­
маться статистикой, в сопровождении дамы легкого поведения.
Он убеждает Сидоровых, что настоящее дело и настоящая
жизнь в провинции. Впрочем, *они и так должны бы были
остаться на месте, за неимением денег на какую бы то ни было
поездку.
Рассказы « Бабушкины пузыри », « Человек и картоны »,
« Ищут клоунов », « Новый Дулькамара », « Воображающие »
хотя очень оригинальны по темам и очень малы по объему, не
производят, однако, необходимого при таких размерах впеча­
тления легкости. Это происходит, надо полагать, от того, что
автор не дал определенного литературного характера своей
работе. Выбранные им странные сюжеты следовало или раз­
вить в серьезные этюды, или рассказать просто анекдотически.
Но г. Случевский остановился на полдороге между анекдотом
и психологическою повестью, вследствие чего получается
впечатление чего-то не то недосказанного, не то растянутого и
лишнего.
Из отдела « Фантазий » наиболее удачною со стороны ху­
дожественности должна быть признана « Альгоя » — поэтиче­
ская сказка из южносибирских преданий. Невидимому, здесь
случайно соединены два различных сказания — одно о гибели
какой-то доисторической цивилизации, — развратного города
305


в роде Содома и Гоморры, — и другое, чисто мифологическое,
о похождениях богини цветов. Между этими двумя сюжетами
нет внутренней связи, что вредит общему впечатлению. —
Рассказ « Феклуша » был бы хорош, если бы не был испорчен
автором. Ему удалось немногими живыми чертами создать
образ забитой полурусской, полуфинской крестьянки, сохра­
няющей в своей забитости и человечность, и женственность,
чего казалось бы совершенно довольно для маленького расска­
за, но несчастная мысль приделать к этому образу исторические
похождения души древнего Вавилонянина привели к послед­
ствиям поистине плачевным.
« Феклуша, хотя это совершенно невероятно, была потом­
ком одного из тех ветхозаветных людей, что строили вавилон­
ский столп. Коцца Господь, в справедливом гневе Своем, раз­
рушил дерзкое и нечестивое человеческое предприятие, по­
стройку вавилонского столба, то проклял Он всех участвовав­
ших в постройке, повелев им скитаться до окончания века и
не иметь входа ни в ад, ни в рай, ни в чистилище. Слова Бога
не прошли даром: поумирали один за другим строители, и
беспокойные души их начали скитаться в подлунной ». Во первых, почему автор находит невероятным, что его Феклуша
происходит от одного из строителей вавилонского столпа ?
Ведь и сам г. Случевский, и все мы ведем свой род оттуда же,
ибо по библейскому сказанию (которое здесь имеется в виду)
создание вавилонской башни было делом родоначальников
всего послепотопного человечества, составлявших тогда один
народ и один язык, и лишь последствием этого предприятия,
или наказанием за него, явилось разделение языков и рассея­
ние народов по различным странам. Если наш автор счел
нужным касаться этого библейского предания, то ему следо­
вало, по крайней мере, справиться с XI главой книги Бытия.
Это удержало бы его и от сочинения небывалых проклятий, ко­
торые он с прискорбною смелостью приписьгвает Самому
Господу Богу.
« Одна из этих душ, читаем далее, урожденная вавилонян­
ка, принадлежала некогда бородатому родичу тех знаменитых
доисторических халдейских волхвов, которые почти присутст­
вовали при потопе и писали на тех пергаментах, кусочки ко­
торых дошли до нас в творениях Верозия ». Ну уж и дошли !
Иной доверчивый читатель подумает в самом деле, что г.
Случевский видел своими глазами какие-то кусочки пергамен­
та, которые некий « Верозий» пришивал или приклеивал к
своим «творениям». От этих творений «кусочки» до нас
дошли в позднейших цитатах, но от древнехалдейских перга­
ментов не дошло ничего, да и не могло дойти, по той простой
причине, что таких пергаментов вовсе не существовало, ибо
306


халдеи не только в доисторические, но и в исторические време­
на писали, как известно, не на пергаментах, а на кирпичах.
« Рожденная в плодоносной Месопотамии, так красиво и
ярко описанной Геродотом, огненная и жгучая по природе,
как пески степей, (окружавших ее родину, подвижная и силь­
ная, как ветер пустыни » ... Всякий ветер есть движение воз­
духа, а потому г. Случевский напрасно полагает, что подвиж­
ность есть признак сколько-нибудь характерный для ветра пу­
стыни; сильным ветер бывает тоже независимо от места.
.... « душа — вавилонянка, покинув бренное тело, стала
скитаться по белому свету. Незримая и неуловимая, побывала
она везде, — и вздумалось бедной проклятой душе от беско­
нечной грусти, несомненно присущей бесконечной свободе и ничего-неделанию, создать себе какое-нибудь дело. Это оказалось
не легко » . .. « Чтобы убедиться в этом, стоит только вспомнить,
что душе, для непосредственного участия в жизни, не хватало
простого знания языков ! » ... « Каким способом могла бы она
осилить жаргон гастонца (sic) или бердичевского еврея ?
Теперь, в наши дни, конечно, работа эта оказалась бы легче и
возможнее после появления сравнительных грамматик и тру­
дов Буслаева, Боппа, Макса Миллера и других ». Без сомнения,
гастонец есть опечатка, но координация « сравнительных грам­
матик » и « трудов » остается на ответственности автора.
Не предвидя появления сравнительной грамматики гастонского и бердичевского языков, вавилонская героиня г. Случевского решается вместо лингвистики заняться историей, а имен­
но, следить за изменяющимися судьбами своего рода.
« Удивительные вещи могла бы рассказать душа о под­
вижности и запутанности всяких семейных и родовых отноше­
ний, о том, кто и как является кажущимся или настоящим от­
цом или матерью, о том, как мало правды во всех расчетах
жизни, и какое громадное значение имеют в жизни и истории
случаи и мелочи. В этом отношении между душою — вави­
лонянкою и научивши доказательствами англичанина Бокля
выяснилась бы значительная связь ».
После этого замечания, более неожиданного, чем понят­
ного, автор переходит к изложению событий.
« Занимая довольно видные и очень доходные места в цар­
ствах старо - и ново-вавилонских, род нашей души удержался
на этой высоте и ко времени знаменитого Персидского царя
Кира. Только к третьему веку до Христа очень раннее и таин­
ственное искание чего-то лучшего в жизни сокрушило этот
род: члены его стали дружить с жившими тогда во множестве
в Персидской монархии греками; они, якобы во имя спасения
своего (отечества, Персии, от тирании своих родных властите­
лей, поклонились восходившей тогда греческой звезде Алек307


сандра Македонского, за что и принуждены были покинуть
Персию и переселиться к мудрым египетским Птолемеям.
Перемена климата, грусть по родине, а также и другие чисто
физиологические причины повлияли на то, что в Египте род
этот сильно захирел ». Все это рассказано совершенно напрас­
но, так как ничего этого не было, а — главное, и быть не могло.
Начать с того, что « звезда Александра Македонского » не толь­
ко всходила, но и зашла не в Ш-ем, а в IV-ом веке до Р. X.
(умер в 323 г.). Далее, г. Случевский забыл, что быстрый вос­
ход этой звезды состоял не в чем ином, как в покорении Пер­
сидского царства, а потому Персидским приверженцам Алек­
сандра Македонского не зачем было переселяться из Персии,
— им оставлось только торжествовать победу. Наконец, каким
образом мог кто-нибудь при « восходящей звезде Александра
Македонского » переселиться к мудрым египетским Птолемеям,
когда эта династия воцарилась в Египте лишь после смерти
Александра, вследствие раздела его царства ?
Из Египта единственный живучий отпрыск халдейского
рода попал в Германию. « Душа-родоначальница не уставала
следить за ним. Она привыкла к жизни странницы, и эта жизнь
нравилась ей. Но с переходом в Германию душе стало как-то
неловко. Все, что знала она До сих пор, все это не имело ничего
общего с германским мировоззрением. Прежде всего пришлось
душе заняться изучением немецкого языка ! К счастию, заве­
дение, открытое Карлом Великим в Ахене, помогло ей в этом
деле; гнездясь под арками знаменитой schola Palatina, она
вытверживала склонения и спряжения нового для нее говора
и совершенно чуждых форм его, и кое-как научилась ему ».
Удивительно, что халдейская душа могла кое-как научиться
немецкому языку даже в такой школе, в которой его никогда
не преподавали.... Странное дело ! Латинское название зна­
менитого ахенского « заведения » г. Случевский сообщает, а
какого языка была эта школа не догадывается, преспокойно
воображая, что там занимались склонением der, die, das.
Не следуя за г. Случевским в его дальнейших историче­
ских воспоминаниях, заметим только, что и о ближайшей
современности он сообщает иногда сведения столь же неточные,
как и о временах минувших. Едва-ли, например, существует в
России такой окружной суд, в котором после заседания по
делу об истязании жены мужем « решили, и так это впоследствие пропечатали, что так как муж и жена одно и то-же, то и
оскорбления чести между ними быть не может ».
Главный недостаток нашего автора — его противохудожественная склонность к бесконтрольным рассуждениям — осо­
бенно вредит ему в отделе « исторических картинок », ибо здесь
менее всего уместно появление литературного «я» с его
308


случайною рефлексией среди образов, вдвойне отчеканенных
историей и искусством. Средневековые художники имели обык­
новение на своих картинах или скульптурных группах по­
мещать свое собственное изображение. Это нисколько не пор­
тило дела, потому что скро)мно стоявшая на коленях в какомнибудь уголку фигура художника по духу и стилю гармониро­
вала с идеей самого произведения. Но если бы на исторической
картине из древней жизни, из средних веков или из эпохи
Возрождения, написанной современным русским художником,
был помещен на самом видном месте, заслоняя все прочее,
портрет автора в сюртуке или вицмундире, указывающего
обеими руками на созданные им образы, то таким дополне­
нием, конечно, было бы испорчено даже гениальное произве­
дение.

Очерк « На место ! » есть самый интересный по замыслу
между историческими картинками г. Случевского. Итальян­
ский художник эпохи Возрождения с природным талантом к
миниатюрной живописи, мучимый чрезмерным честолюбием,
хочет соперничать с великанами искусства и пишет на биб­
лейские и классические сюжеты огромные холсты, не имею­
щие никакого достоинства. В настойчивой и безуспешной по­
гоне за славою он мимоходом губит любящую его женщину и
только под конец жизни, когда ему уже ничего не нужно, при­
ходит к самопознанию и нравственному возрождению. Какой
прекрасный сюжет, и каким поучительным произведением
обогатил бы почтенный автор нашу литературу, если бы как
следует сосредоточился на художественном исполнении своего
замысла, а таланта для такого исполнения у него наверное бы
хватило. Но несчастная невнимательность к характеру своего
дарования и пределам своего призвания — особенность, от­
части сближающая г. Случевского с его героем — испортила
все дело. Неправильно понимая задачу «исторической кар­
тинки», он разделил свой холст на две половины: на одной
набросано несколько фигур и положений, более или менее
удачно воплощающих идею рассказа, а вся другая половина
картины занята кафедрой, с которой г. Случевский читает нам
такой урок из истории:
« В то время во Флоренции, богатейшей республике мира,
герцогствовали знаменитые Медичи, бывшие банкиры, и над
Италиею загорался в полном блеске несравненный век Воз­
рождения. Это шестнадцатый век после Христа ». Почему же,
однако, шестнадцатый ? В Италии Возрождение загоралось
гораздо раньше; разве Чимабуэ и Джотто были современни­
ками Медичисов, разве Данте и Петрарка писали в XVI веке ?
В дальнейшем своем обзоре сам г. Случевский возвращается
309


от XVI века к более ранним временам, но и тут он не обходится
без ошибки, относя Коло ди-Риензи к XIV веку.
«Еще учитель Данте, читаем далее, был составителем
энциклопедии наук, а появление подобной энциклопедии Дидро
во Франции обозначило, как известно, время первой револю­
ции ». Под учителем Данте г. Случевский разумеет, очевидно,
Брунетто Латини, которому, хотя и ошибочно', приписывалось
это значение, но причем тут Дидро и энциклопедия XVHI
века ? Неужели наш автор думает, что « сокровище » Брунетто
Латини было составлено в духе французских энциклопедистов?
« Никогда вполне недремавшая любовь к науке, граждан­
ственности и свободе начинает проявляться с особенною силою:
«uomo singolare» выдвигается из толпы и побеждает ее
окончательно.
« От всего этого очень близко к исканию славы, к покло­
нению гробницам великих людей, к триумфам. Флоренция тре­
бует от Равенны прах Данте; Александр VI Борджиа с высоты
престола наместника Христова высматривает своих любовниц,
задумывает убийства и планы мировой монархии; Юлий IT
опоясывается мечем, осаждает крепости, дает сражения » ....
Совершенно непонятно, почему « высматривание » любовниц и
осада крепостей приравниваются здесь, к поклонению гробни­
цам великих людей.
« Исчезли мрачные решетки, бойницы и подъемные мосты
многих городских зданий, еще недавно служивших крепост­
цами, — исчезли они с первым дымом пушки и щелкнувшего
арбалета, исчезли, как привидения перед ширью, красотою и
правдою действительной жизни». Выходит, что бойницы и
подъемные мосты не принадлежат к действительной жизни, а
пушки и арбалеты принадлежат. Непонятно также, что общего
у этого оружия с красотою и правдою: древнее вооружение
было красивее, да и правды, пожалуй, у старых рыцарей было
больше, чем у итальянских кондотьери переходной эпохи.
Свой длинный урок истории г. Случевский дополняет ма­
леньким уроком морали: « Слез в глазах и на сердце недо­
статочно для того, чтобы сделать великим то или другое свое
художественное создание; самолюбие не творчество; поспеш­
ность не залог успеха; обещание не исполнение». Вот это
совершенно справедливо !
В « Исчезнувшем свертке » рассказывается известный по­
ступок графа Алексея Григорьевича Разумовского, который
сжег документы о своем тайном браке с Императрицею
Елизаветою Петровной. В этом рассказе г. Случевскому почти
удалось сохранить исторический стиль, и только в двух местах
внимание читателя развлекается указательным пальцем
автора.
310


Крайне неудачен то мысли и по исполнению рассказ из
евангельской истории « Великие дни ». Без сомнения г. Случев­
ский, решаясь писать рассказ из евангельской истории, имел
самые лучшие намерения и менее всего желал оскорбить чьенибудь религиозное чувство. О священных лицах он говорит
тоном искреннего благоговения, и нигде не видно чтобы он
сомневался в полной действительности и великом значении
описываемых им событий. Но этого еще мало. В отношении к
известным предметам серьезный писатель обязан принимать
меры предосторожности и против невольных грехов с своей
стороны. Самая лучшая и общедоступная из предупредитель­
ных мер состоит здесь в том, чтобы вовсе не браться за такие
темы, если не имеешь особого призвания и подготовки к этому
делу и не смотришь на него, как на главную задачу своей
жизни.
Г.Случевский не принял этой необходимой предупреди­
тельной меры против невольных грехов, и вот как бы в наказа­
ние за это все отличительные недостатки его произведений:
невыдержанность тона, нетвердость исторического стиля,
склонность к неуместным и необдуманным замечаниям, не­
ясность мыслей и небрежность языка, — все это в усиленной
степени, как бы на показ, соединилось в его очерке из евангель­
ской истории. А между тем как легко было заметить всю не­
нужность этого рассказа ! Для истории земной жизни Хри­
ста не существует никаких других настоящих источников
кроме наших всем доступных и всем известных евангелий, а в
них эта история изложена как нельзя лучше, с истинною
художественною простотою и объективностью. Но вот в каком
стиле г. Случевский дополняет евангелия:
« По узким улицам, в особенности по направлению к Гол­
гофе, толпа в те часы дня была как бы неподвижна, потому
что перемещение в ней отдельных лигностей( !) не двигало ее.
Большинство, как объясняет евангелист Лука, были жен­
щины ». В тот исторический момент, который изображается ав­
тором, Лука еще не был евангелистом и ничего не объяснял,
— зачем же о нем упомянуто ? Когда пишется историческая
картина, а не трактат или исследование, то нужно описывать
прямо то, что происходило, то, что читатель видел бы своими
глазами, если бы был перенесен в то место и в тот момент. А
когда вместо этого автор сажает читателя за свой письменный
стол и начинает перед ним перелистывать свою заилению
книжку, то в замен эстетического удовольствия он может выз­
вать только справедливую досаду.
К этому досадному противохудожественному приему г.
Случевский прибегает во все продолжение своего рассказа, до
самого его конца. « Из евангелий несомненно известно, сооб-

зи


щает >он нам, что, как и в какой последовательности происходи­
ло, но в те заповедные (?) дни никто не знал ничего пол­
ностью (!) ». «По словам Матфея, говорит в другом месте г.
Случевский, Спаситель воскрес на рассвете первого дня недели;
по Марку, по прошествии субботы... весьма рано; Лука пове­
ствует, что воскресение последовало в первый же день недели,
очень рано; согласно Иоанну, когда было еще темно ».
« Евангелист Лука, читаем далее, очень подробно пове­
ствует о том, как в третий день по смерти Спасителя двое из
Его учеников шли в Еммаус и разговаривали о событиях дня »,
и затем на двух страницах г. Случевский своими словами
воспроизводит этот разсказ, вставляя от себя замечания такого
рода: « Из подробностей беседы, из объяснения Спасителем
« всего писания » необходимо заключить о продолжительности
явления, о том, что Он шел с учениками долго. Евангелист не
говорит о том, видели ли Его, как третьего путника, встречные
люди, которых в этот вечер имелось много ? » В этом случае
наш автор ограничивается указанием того, о чем не говорит
евангелист, в других случаях в изложение евангельских собы­
тий он вставляет подробности собственного сочинения, чем,
конечно, только оттеняется несравненная правдивость и худо­
жественность священного текста.
Вот, например, как описывает г. Случевский женщин,
« во тьме и молчании ночи» шедших к саду Иосифа Аримафейского: «На одной из женщин, постоянно опережавшей
другую, обозначался гиматий желтого цвета; она плотно обвер­
нула им голову, плечи, стан; из-под гиматия снизу, почти
касаясь пылного пути, виднелась шерстяная зеленая туника.
Другая женщина была вся в голубом; она тоже закуталась
вплотную и шла в подвижных складках Ч
« Это были две женщины из народа, простые женщины,
жены мироносицы: Мария Магдалина и с нею другая Мария ».
Уверенность, с которою г. Случевский относит этих жен­
щин к низшему классу народа, не имеет никаких оснований;
в евангелиях этого про них не сказано, а из того, что говорится,
1 Когда русский писатель говорит о древнееврейской одежде и не
хочет ограничиться простым ее описанием, а непременно желает ввести
древние названия, то, очевидно, это должны быть названия еврейские.
Но г. Случевский почему-то употребляет в этом случае греческий
язык с латинским пополам. Это может ввести в заблуждение иного
читателя, который подумает, что евреи заимствовали свою верхнюю
одежду у греков, а исподнюю у римлян. Между тем на самом деле,
благодаря Финикиянам, семитический хуттопет послужил первообразом
для греческого хитона и римской туники. Также и для верхней одежды
евреи имели издревле свое название (сумла) и свою форму, более близ­
кую к верхней одежде нынешних феллахов и бедуинов (ab^ja) нежели
к греческому гиматию.
312


можно, скорее, вывести другое заключение; посторонних же
источников по этому предмету мы не имеем. Напрасно также
автор, сказавши, что это были простые женщины, тут же, как
бы в пояснение, прибавляет жены мироносицы; во-первых,
между этими выражениями нет никакой логической связи, вовторых, читатель и без того уже догадался, о ком идет речь, а
в-третьих, в описываемое время эти женщины не назывались
женами мироносицами, а получили это почетное название
лишь в позднейшей церковной терминологии. Не станет же
писатель-художник, изображающий, например, императора
Константина в его молодости, называть его святым и равноапо­
стольным.
Неуместны также решительные указания г. Случевского
на цвета одежд. Совершенно ли уверен он в том, что женщины,
шедшие ночью плакать на гроб только что умершего, — не
боясь нарушить тем святыню праздника, — были в обыкно­
венных цветных платьях, а не в траурном саке ? Да и помимо
этого, зачем говорить о цветах, когда они шли в темноте ? Хотя
г. Случевский и замечает, что « чуть-чуть теплился рассвет и
начинал вызывать повсюду поблекшие на ночь краски жизни »,
но, по евангельскому свидетельству, на которое он же
ссылается в другом месте, дело было «тьме еще сущей»
(сгкоп'а? ere ownys), когда различать цвета, особенно же зеленый
от голубого, никак невозможно; следовательно, это упоминание
о цветах есть ошибка и с точки зрения картинности.
Распятие Христа в рассказе нашего автора почему-то по­
мещено после Воскресения; было бы лучше, если бы он вовсе
о нем умолчал.
« Обычным приемом для ускорения смерти было перебива­
ние голеней; относительно Сыма Человеческого, смерть Кото­
рого наступила быстро, вероятно, вследствие длившегося це­
лую ногъ и гастъ предшествовавшего дня неистового бигевания, а также вследствие того, что душа Его скорбела смертель­
но, приемом отсекания голеней не пришлось воспользоваться,
чем исполнилось пророчество: кость не сокрушится от Него ».
Подчеркнутые слова поразительны как по своей внутренней
нелепости, так и по той крайней смелости и легкости, с какими
здесь о таких предметах сообщается небывалое и невоз­
можное. Сравнительно с этим можно счесть простительным
грехом ссылку на несуществующее пророчество. У какого
пророка прочел г. Случевский слова « кость не сокрушится
от Него ? » На самом деле они находятся в обрядовом законе
(кн. Исход), относятся к пасхальному агнцу и приведены еван­
гелистом Иоанном не как пророчество, а как писание (урафу)
символически толкуемое. Не всякое писание, хотя бы и
священное, есть пророчество.
313


Г. Случевский украшает свой рассказ не только дополне­
ниями от себя, но также изредка ссылками на талмуд и
И. Флавия.
«Чрезвычайно пестрое население (Иерусалима) было
громадно. Описывая взятие Иерусалима Титом, Флавий
насчитывает, что число погибших во время осады достигало
1,000,000 человек. Для подтверждения своих слов и предвидя
недоверие, Флавий сообщает, что когда один из правителей,
желая убедить кесаря Нерона в этом чудовищном многолюд­
стве, приказал однажды сосчитать число пасхальных жертв, то
их оказалось 256500; так как каждая из них приносилась
обыкновенно семьями, обществами человек в десять, то много­
людство тогдашнего Иерусалима, кажущееся нам невероят­
ным, тем не менее несомненно». Для кого это написано ?
Люди, сведущие в истории, лучше г. Случевского знакомы с
писаниями И. Флавия и знают степень достоверности этого
историка; а люди несведущие будут введены в заблуждение
этими « несомненными » показаниями. Топография тогдашне­
го Иерусалима достаточно известна, размеры его были менее
теперешних и, даже предполагая и вдвое большую плотность
населения, оно не могло достигать и ста тысяч человек. Число
пасхальных агнцев, на котором основывается И. Флавий,
совершенно фантастично: при существовании храма эти
агнцы должны были закаляться священниками при храме, и
ясно, что нельзя было успеть заколоть такое количество агнцев
в назначенный для этого законом короткий срок (вечерние
сумерки накануне Пасхи).
Еще менее посчастливилось г. Случевскому с талмудом.
« Талмуд дает основание заключить о некотором исключитель­
ном положении исчезнувшого Еммауса; он свидетельствует о
том, что народные еврейские учители, желавшие оставаться
постоянно вблизи Иерусалима, имели здесь свой forum disputationum. В талмуде же существует ряд постановлений, нося­
щих имя Еммаусских Гал ». Какие « Галы », почему « Галы » ?
Очевидно, автор прочел в какой-нибудь справочной книге
такое выражение: die Hal. von Emmaus, или the hat of Em­
maus, или les hal. d’Emmaus, и, не зная, в чем дело, и что это
hal. есть сокращенное halachoth, создал, ничтоже сумняся, свои
« Галы ».
Отметим еще некоторыя странности в этом разсказе.
« Никодим и Иосиф, могучие, бородатые, древние^ в длин­
ных темных синдонах, были двумя главными носильщиками
драгоценной ноши Распятого, прикрытой длинным белым
льняным пологом». Что значит «драгоценная ноша Распя­
того » ? Выходит, будто Распятый нес драгоценную ношу, при­
крытую белым поло-гом. И в каком смысле Никодим и Иосиф
314


называются « древними » ? в смысле ли своего возраста ? но
из Евангелия не видно, чтобы они были уже так престарелы;
или в смысле времени, когда они жили ? но так как повесть
переносит нас именно в это время, то относительно него они не
могли быть древними, ибо всякий человек по необходимости
должен быть современен самому себе и своей эпохе.
Говоря о встрече римского воина с апостолами в день
Воскресения, г. Случевский делает следующее бесспорное, но
неожиданное замечание. « Еще не сложилось в тот давний день
крестное знамение, еще не получило вещественного знака бла­
гословение, еще не существовало ни рукоположения, ни преем­
ственности священства». Удивительный литературный прием
пю поводу какого-нибудь дня перечислять различные пред­
меты, которых тогда еще не было.
« И объяты ученики не осмеливающимся облечься в слово
сомнением, и нужно им знать, нужно проведать, нельзя не
знать, что же делается в самом деле в Иерусалиме». Об
апостолах Христовых писать таким слогом едва ли удобно.
« Перед тем, чтобы выйти на дорогу, связывавшую селение
Силоамское с городом, все они, чтобы сговориться окончатель­
но, как, что и где разузнать, сели, разделили скудную пищу,
имевшуюся в запасе, уничтожили ее и двинулись дальше ».
Почему разделение скудной пищи есть средство к тому, чтобы
сговориться относительно разведок, и зачем они « уничтожили »
этот скудный запас, который они взяли, конечно, не для того,
чтобы его уничтожить, а для того, чтобы его съесть, а уж если
они решили его уничтожить, то зачем же они раньше его раз­
делили ? При том в художественном произведении нельзя
ограничиваться таким отвлеченным указанием, нужно, чтобы
действие являлось в конкретном образе; как уничтожили они
пищу ? бросили ли они ее в воду, или сожгли «огнем, или какнибудь иначе предали разрушению ? Если бы рассказ был
написан не таким изящным и образованным писателем, как
г. Случевский, а каким-нибудь репортером уличного листка, то
ясно было бы, что под выражением уничтожили он разумел
просто съели, но в настоящем случае такое объяснение было
бы невероятно.
« В ближайшие вслед за казнью на Голгофе дни все пути
от Иерусалима отличались необыкновенным оживлением: гу­
стые волны народные, пришедшие на Пасху, убывали.... по
степным каменистым путям двигались крупные, важные, за­
думчивые, почтенные лица ветхозаветных евреев, тех людей,
из которых вышли пророки, о которых повествует Библия, а
не большинство современного нам еврейства, продажного, вы­
родившегося и грязного». Не говоря уже о грамматических
изъянах этой фразы, непонятно, почему г. Случевский назы315


вает «ветхозаветными» именно тех евреев, которые были
свидетелями новозаветного откровения ? Еще менее понятно,
каким образом из этих евреев, современников Христа и апосто­
лов, могли выйти библейские пророки, жившие, как известно,
за много веков до Р. X., а большинство современного еврейства,
по мнению г. Случевского, из этих евреев не вышло. По истине
удивительные люди, которые были родоначальниками своих
предков и не были родоначальниками своих потомков !
Вот и еще место, показывающее, насколько своеобразно
отражается в мыслях нашего писателя временная связь явле­
ний : « И вот уже близка мироносица к гробнице и помнится
Марии, что здесь, где теперь брезжет утренний свет, лежала
глубокая тьма.. . горели тогда факелы ... гробница зияла от­
крытою ... вот положили в нее телю... сама она помогла об­
вить его плащаницею, сама трепетно оправила... «не рыдай
Мене, Мати » звучат в воспоминании Марии какие-то слова ...
кто сказал их, где слыхала она их ? .. ». «Не рыдай Мене,
Мати » это слова из нашей церковной песни, которая поется в
последние дни Страстной недели; каким образом эти слова
могли пройти в воспоминании Марии Магдалины на другой
день после распятия ? Бот тут уместно было бы автору припом­
нить, что не было тоцда ни церквей православных, ни велико­
постной службы, ни песнопений в память страстей Христовых,
ни даже церковнославянского языка.
Наполнив большую часть своего произведения ненужным
пересказом евангельского повествования с неудачными допол­
нениями и необдуманными замечаниями, г. Случевский оставил
себе слишком мало места для изображения тех лиц, которые
могли бы дать смысл его рассказу, имению римского легионера,
обращающегося ко Христу, и вдовы, — хозяйки того дома в
Еммаусе, где остановился воскресший Христос с двумя учени­
ками. Эти два лица могли бы быть интересными, если бы автор
сделал их средотчием своего изложения, но в теперешнем своем
виде, поспешно и мимоходом набросанные, они являются толь­
ко лишним придатком к лишнему рассказу.
Несмотря на некоторые неизбежные у г. Случевского
странности, сильное впечатление производит рассказ из вре­
мен Иоанна Грозного « В скудельнице ». Изображается наезд
опричников на село Скудельничье.
« В четверток перед Троицыним днем люди добролюбивые
сходились сюда отовсюду рыть могилы для странников и
пет панихиды об успокоении душ тех, имя, отчество и вера ко­
торых были неизвестны; они не умели назвать их, этих людей,
но думали, что Бог слышит и знает, за кого возносят молитвы.
Впрочем, не одни безыменные люди погребались в скудельни­
цах: попаленные молниею, замерзшие, утопшие, разбойники,
316


отравленные, самоубийцы, иноземцы, люди, замученные пыт­
кою и умершие в темнице, в опале, все, все свозились сюда в
ожидании погребения, а мало ли было таких и подобных за
истекшую зиму ? Тела доставлялись отовсюду, из Москвы и
окрестностей; их складывали или во временно вырытые ямы,
или в убогие дома, иногда в подземелья со сводами. Над этими
временными помещениями ставились будки для чтения над по­
койниками, и особые люди, Божьи люди, божедомы, шли на
службу к ожидающим погребения ». Далее внутренность одной
из таких скудельниц и смерть молодого опричника, погнавше­
гося туда за красивой девушкой и задохнувшегося от трупного
смрада, изображены мастерски. Это одно из самых талантли­
вых и серьезных произведений г. Случевского.
Нельзя сказать того же о маленьком рассказе « Форнарина ». Этот анекдот из жизни Рафаэля более непристоен, нежели
интересен. Замечательны здесь только некоторые выражения
автора. « Священнослужитель алтаря », — как будто бывают
еще другие священнослужители ! « Я знаю, чье высокое хода­
тайство хочет твоей свадьбы », — ходатайство есть само дейст­
вие чьей-нибудь воли, а быть субъектом хотения ему вовсе не
свойственно.
Из произведений, вошедших в разбираемую книгу, самое
большое и, повидимому, самое значительное, в глазах автора,
называется « Профессор бессмертия ».
« Лет десять тому назад, Семену Андреевичу Подгорскому,
молодому человеку, красивому и не бедному, вышедшему из
Московского университета кандидатом и служившему в одном
из министерств, предстояла на лето командировка в калмъщкие
степи. Командировки требуют некоторого подготовления к пред­
стоящему делу, и Семен Андреевич занимался ими. Между
прочим обратился он и к бывшему попечителю калмыцкого
народа, за старостью лет вышедшему в отставку, и получил от
него много материалов, справок, советов ».
«Между прочим, бывший попечитель калмыков сказал
ему, что в степях познакомится он, даже непременно должен
познакомиться, с чудаком первого разбора, доктором медицины
Петром Ивановичем Абатуловым; что небольшая усадьба его,
на берегу Волги, это рай земной и, как место отдохновения,
самое лучшее; что жена его, Наталья Петровна, женщина
красивая, но очень вольная и даже, как выразился попечитель,
может быть преступная; что сам Абатулов посвятил себя даро­
вому лечению всяких больных, и что он « проповедует » что-то
очень дикое, а именно доказывает, как он выражается, по дан­
ным совсем научным, что душа человека не может не быть
бессмертной, но в то же время, сам в церковь не ходит ».
« — Я случайно как-то, объяснил бывший попечитель кал317


мыцкого народа, — присутствовал при одном подобном его раз­
говоре и, помню очень хорошо, доказывал он нам как-то очень
странно бессмертие души человеческой ! Чудак ! его так и мож­
но назвать « профессором бессмертия ».
« Бывший попечитель калмыков снабдил Семена Андрееви­
ча письмом к Абатулову ».
«— Смотрите, не попадитесь на удочку к Наталье Пе­
тровне, — сказал он, отдавая письмо ».
« Все эти сообщения не пропали для Семена Андреевича и,
выработывая свой маршрут по калмыцким степям, он устроил
так, чтобы ему побывать в Родниковке два раза вместо од­
ного ».
Этою завязкою да случайною катастрофой — смертью На­
тальи Петровны, утонувшей во время катанья по Волге, —
собственно и 'ограничивается действие в рассказе. Большая его
часть занята изложением идей Петра Ивановича по его « тет­
раде », а также в разговорах с гостем. Такой нехудожествен­
ный прием может, конечно, искупаться занимательностью и
важностью самих мыслей. Идеи Петра Ивановича относятся к
предметам в высшей степени интересным и важным — к загроб­
ной жизни, к молитве, к значению Христа и церкви.
Всякому хорошо думать о таких предметах; эти размы­
шления приносят, конечно, душевную пользу г. Случевскому,
и самые выводы, к которым он приходит, вообще заслужи­
вают одобрения. Совершенно другой вопрос, — насколько при­
зван и подготовлен автор для всенародного оглашения своих
размышлений ? Достойно и с пользою предлагать общему вни­
манию свое слово по предметам такой важности можно в двоя­
ком виде: или как результат систематической умственной
работы, к которой призваны философы и ученые, имеющие
для этого и специальную подготовку, или же как плод творче­
ского вдохновения свободно проникающего в самое средоточие
предмета, — что свойственно истинным поэтам. Если эти два
фактора духовной производительности гармонически сое­
диняются вместе, — тем лучше, но по крайней мере один из
них непременно должен присутствовать в достаточной мере. В
трактате г. Случевского мы не замечаем ни того, ни другого.
Удовлетворить требованиям отчетливой и последовательной
мысли автор, конечно, не имел и притязания, а с другой
стороны, хотя он и способен вообще к вдохновению, но в
настоящем случае оно его не посетило.
Никаких прозрений в глубь предмета, никаких мыслей,
разом озаряющих темные вопросы мы здесь не находим. Да
и сам автор, очевидно, не полагался на силу своего творчества
в этой области, потому что на каждом шагу, вместо того, чтобы
говорить о деле, он только ссылается на разные действительные
318


и мнимые авторитеты. Вот полный список этих разнородных и,
так сказать, « разнокалиберных » имен в том порядке, в каком
они размещены в рассказе: Погодин, Гельмгольц, Вундт,
Шлоссер, Штраус, Гервинус, Миттермайер, Кирхгоф, Бунзен,
Блюнчли, Тьер, Кант, Дарвин, царь Соломон, блаженный Ав­
густин, Грюн, Спенсер, Макс Мюллер, Винкельман, Бэр,
Шиллер, Геккель, Данилевский, Ньютон, Шекспир, Бетховен,
Будда, Тиндаль, Шопенгауер, Гартман, Бернштейн, Эрстед,
Гумбольд, Гегель, Лобачевский, Риман, Шмиц-Дюмон, Карно,
Томсон, Сведенборг, Андрей Муравьев, Гризингер, Достоевский,
Магомет, Редсток и Пашков. Из этой полусотни имен разве
только три, или четыре приведены кстати и натурально, все
остальные потревожены совершенно напрасно и успешно могли
бы быть заменены другими, а еще лучше вовсе опущены. Не­
которые из авторитетов приведены до крайности неудачно. Вот
образчик.
« Припоминаю я, что по смерти знаменитого маленького
Тьера, было где-то напечатано, если не ошибаюсь в газете Liber­
te, что в бумагах его найдена рукопись, задачею которой было
доказать бессмертие души естественно-научным путем. Это ду­
мал сделать Тьер, а Кант, — как вы это знаете, конечно, лучше
меня, — писал, что бессмертие души должно быть отнюдь не
созданьем верования, а логическою несомненностью. Оба они
глубоко справедливы, очень глубоко, и это можно доказать ».
Сочинение Тьера, как лица « глубоко, очень глубоко » не­
компетентного в этих вопросах, никакого значения иметь не
может. Что касается до действительно-авторитетного Канта, то
к сожалению он « писал » как раз противоположное тому, что
приписывает ему г. Случевский. Как известно всякому знако­
мому с историей философии Кант утверждал именно, что
бессмертие души, равно как и существование Божие, — логи­
чески недоказуемы, что это не истины теоретического познания,
а только постулаты практического разума, или предметы ра­
зумной веры.
При таком полном незнакомстве с Кантом, зачем на него
ссылаться, — да еще в такой решительной форме: « как вы
это знаете, конечно, лучше меня ». Ясно, что оба собеседника
об этом, « конечно », ничего не знают, и кому же они обязаны
этим незнанием, как не г. Случевскому ?
На профессора бессмертия можно было бы смотреть просто
как на тип — тип «естественника » и медика, собственным
умом доходящего до основных истин метафизики и религии.
Такой тип, представлявшийся прежде лишь единичными ли­
цами, за последнее время начинает все более и более распро­
страняться, и г. Случевский, остановившись на нем, показал
похвальную отзывчивость на явления действительности. Но
319


ошибочно представив проповедь Петра Ивановича, как нечто
оригинальное и значительное само по себе, и наполнив ею боль­
шую часть своего рассказа, автор существенно повредил худо­
жественному его характеру. Петр Иванович есть лицо живое и
правдиво очерченное в повествовательной и описательной части
рассказа, но отношение к нему автора основано на заблужде­
нии; свое справедливое уважение к нравственному характеру
своего героя, г. Случевский перенес и на его идеи, которые
сами по себе нисколько не замечательны. Если бы какойнибудь беллетрист с плохо скрываемым благоговением стал на
десятках страниц передавать рассуждения какого-нибудь
добродетельного чудака, который в конце XIX-го столетия
своим умом и с грехом пополам додумался до той истины, что
земля вращается вокруг солнца, то всякий нашел бы это
очень странным. Но в области философских и религиозных
идей излагаемые нашим автором рассуждения, насколько в
них видна ясная мысль, не менее верны, но еще более стары,
чем Коперникова система в астрономии.
В предыдущем разборе я указал и на лучшее в книге г.
Случевского и остановился на самом слабом и неудачном. От­
дельные погрешности, мною отмеченные, легко могут быть
исправлены при новом издании этой интересной книги — к
большой выгоде для общего впечатления, ею производимого.
Справедливость требует заметить в заключение, что если всем
хорошим в своих произведениях наш автор обязан своему соб­
ственному таланту, то в указанных недостатках и странностях,
при всей их своеобразности виноваты главным образом особые
внешние условия его литературной деятельности. По обстоя­
тельствам времени талант г. Случевского не мог получить ни­
какого литературно - критического воспитания. С этим лириче­
ским и отчасти сентиментальным талантом он выступил в
самый неблагоприятный для него момент — в начале деловой
преобразовательной эпохи Александра П. Сразу запуганный
беспощаднонотрицательным отношением к чистой поэзии со
стороны тогдашней критики, имевшей свои исторически
объяснимые, но эстетически неправильные требования, г. Слу­
чевский литературно замкнулся в себе и хотя, конечно, не
переставал писать, но перестал печатать в продолжение, если
не ошибаюсь, околю 20 лет. Таким образом как раз в ту пору,
когда зреет и окончательно складывается литературный
талант, наш писатель был предоставлен самому себе и совер­
шенно лишен всяких исправляющих воздействий, в которых
он весьма нуждался.
Но если мы находим у К. К. Случевского талант невоспи­
танный, то во всяком случае это — настоящий талант, заслужи­
вающий внимания и признания.
320


ЗНАЧЕНИЕ ГОСУДАРСТВА.
« Вестник Европы », 1895 г. № 12.

I.
Всякое личное существо, в силу своего безусловного зна­
чения (в смысле нравственном), имеет неотъемлемое право
на существование и на совершенствование. Но это нравствен­
ное право было бы пустым словом, если бы его действитель­
ное осуществление зависело всецело от внешних случайностей
и чужого произвола. Действительное право есть то, которое
заключает в себе условия своего осуществления, т. е. ограж­
дения себя от нарушений. Первое и основное условие для этого
есть общежитие или общественность, ибо человек одинокий,
предоставленный самому себе, очевидно, бессилен против сти­
хий природы, против хищных зверей и бесчеловечных людей.
Но, будучи необходимым ограждением личной свободы или
естественных прав человека, общественная форма жизни есть
вместе с тем ограничение этих прав, но ограничение не внеш­
нее и произвольное, а внутренно вытекающее из существа де­
ла. Пользуясь для ограждения своего существования и дея­
тельности организациею общественною, я должен и за нею
признать право на существование и развитие, и, следовательно,
подчинить свою деятельность необходимым условиям сущест­
вования и развития общественного. Если я желаю осущест­
влять свое право или обеспечивать себе область свободного
действия, то, конечно, меру этого осуществления или объем
этой свободной области я должен обусловить теми основными
требованиями общественного интереса или общего блага, без
удовлетворения которых не может быть никакого осуществле­
ния моих прав и никакого обеспечения моей свободы.
Определенное в данных обстоятельствах места и времени
ограничение личной свободы требованиями общего блага, или
— что то же — определенное в данных условиях уравнове­
шение этих двух начал, есть право положительное или закон.
Закон есть общепризнанное и безличное (т. е. незави­
сящее от личных мнений и желаний) определение права, или
понятия о должном, в данных условиях и в данном отношении,
равновесие частной свободы и общего блага, — определение
или общее понятие, осуществляемое герез особые суждения
в единичных случаях или делах.
Отсюда три отличительные признака закона: 1) его пу­
бличность — постановление, не обнародованное во всеобщее
сведение, не может потому иметь силы закона; 2) его кон­
кретность — закон выражает норму действительных жизнен321


ных отношений в данной общественной среде, а не какиенибудь отвлеченные истины и идеалы, и 3) его реальная применимость^ или удобоисполнимость в каждом единичном слу­
чае, ради чего с ним всегда связана так называемая « санк­
ция », т. е. угроза принудительными и карательными мерами
— на случай неисполнения его требований или нарушения его
запрещений.
Чтобы эта санкция не оставалась пустою угрозой, в рас­
поряжении закона должна быть действительная сила, доста­
точная для приведения его в исполнение во всяком случае.
Другими словами, право должно иметь в обществе действи­
тельных носителей или представителей, достаточно могущест­
венных для того, чтобы издаваемые ими законы и произно­
симые суждения могли иметь силу принудительную. Такое
реальное воплощение права называется властью.
Требуя по необходимости от общественного целого того
обеспечения моих естественных прав, которое не под силу
мне самому, я по разуму и справедливости должен предоста­
вить этому общественному целому положительное право на
те средства и способы действия, без которых оно не могло бы
исполнить своей, для меня самого желательной и необходи­
мой, задачи; а именно, я должен предоставить этому обще­
ственному целому: 1) власть издавать обязательные для всех,
следовательно и для меня, законы; 2) власть судить сообраз­
но этим общим законам о частных делах и поступках и
3) власть принуждать всех и каждого к исполнению как
этих судебных приговоров, так и вообще всех законных мер,
необходимых для общей (а следовательно и моей) безопас­
ности и преуспеяния.
Ясно, что эти три различные власти — законодательная,
судебная и исполнительная — суть только особые формы про­
явления единой верховной власти, в которой сосредоточивает­
ся все положительное право общественного целого, как та­
кого. Без единства верховной власти, так или иначе выра­
женного, не возможны были бы ни общие законы, ни пра­
вильные суды, ни действительное управление, т. е. самая цель
организации данного общества не могла бы быть достигнута.
Общественное тело с постоянною организациею, заклю­
чающее в себе полноту положительных прав, или единую
верховную власть, называется государством. Во всяком ор­
ганизме необходимо различаются: 1) организующее начало;
2) система органов или орудий организующего действия, и
3) совокупность организуемых элементов. Соответственно
этому и в собирательном организме государства различаются:
1) верховная власть; 2) различные ее органы или подчинен­
ные власти, и 3) субстрат государства, т. е. масса населения,
322


состоящая из единичных лиц, семейств и более широких част­
ных союзов, подчиненных государственной власти. Только в
государстве право находит все условия для своего действи­
тельного осуществления, и с этой стороны государство есть
воплощенное право. Однако этим основным определением
понятие государства не исчерпывается.
II.
Такая сложная организация, как государство, предста­
вляет, конечно, по различию времен и мест, весьма разно­
образные типы. Не входя в вопрос о формах правления —
вопрос, который, начиная с Аристотеля, был любимою темой
писателей по политике и по государственному праву и может
считаться теоретически исчерпанным, — я припомню только,
как идея государства отразилась в главных языках образо­
ванного человечества. Коренное значение того слова, которое
известный народ употребляет для обозначения государства,
содержит, конечно, если не прямое указание, то ясный намек
на то, какую сторону или какую задачу собирательной жизни
считал или считает он для себя самою важною. Без сом­
нения, ни один великий исторический народ не подчеркнул
бы в понятии государства такой стороны или такого приз­
нака, который вовсе не имеет существенного значения в этом
понятии. Таким образом, сопоставление этих различных на­
циональных способов понимания поможет нам углубить и
расширить наше собственное понятие о смысле государства.
Для древних греков государство было городом, или само­
стоятельною гражданскою общиною (тгоЛьтаа — от tfo'Acs). Это
понятие навсегда укоренилось в памяти человечества, как о
том свидетельствуют такие слова, как гражданин, граждан­
ская доблесть, соответствующие которым встречаются во
всех европейских языках. Но какое же общее значение имеет
здесь город ? Конечно, это значение не исчерпывается пред­
ставлением огороженного жилого места. Город всегда был и
есть средоточие образованности, умственной и материальной
культуры, живого движения и прогресса Ч Все это требует
организованного сотрудничества многих людей, а для этого
нужно их соединение в одном месте, т. е. город. Никогда обра­
зованность не зарождалась и не преуспевала вне государствен­
ной организации, а сколько-нибудь значительные государ­
ства всегда выходили из города, или были связаны с горо1 Городской — значит образованный, как деревенский — напротив,
дикий, невежественный. И эта связь понятий, первоначально выяснив­
шаяся в сознании греков, перешла от них и к другим нациям, urbanus,
urbain, poli, civil, civilise — и наоборот: agrestis, rudis, rusticus и т. д.
323


дом. Великие восточные деспотии вышли из разросшихся го­
родов — Вавилона, Ниневии, Мемфиса, Фив и т. д.; величай­
шая в свете государственная организация выросла из города
Рима, а раньше того долгое время очагами всемирной истории
были два небольших города — Иерусалим и Афины. Три ве­
личайшие момента в историческом процессе (с внешней его
стороны) ознаменованы основанием городов: сочетание вос­
точной и эллинской культуры (Александрия); явное торже­
ство христианства над язычеством (Константинополь), и вы­
ступление на всемирно-историческое поприще новой, посред­
ствующей между западом и востоком, силы — России (Петер­
бург).
Называя государство городом, греки — первые создатели
чисто-человеческой культуры — указали на существенное
значение для государства его культурной задачи, и верность
этого указания подтверждается разумом и историей. Если
свободные роды и племена принимают принудительную орга­
низацию, если частные интересы подчиняются условиям, не­
обходимым для существования целого, то это делается не с
тем, конечно, чтобы поддерживать дикую, полузвериную
жизнь людей. Государство есть необходимое условие челове­
ческой образованности, культурного прогресса. Поэтому прин­
ципиальные противники государственной организации бывают
непременно вместе с тем и принципиальными противниками
образованности. Но так как прямо проповедовать дикость и
простоту звериного быта решаются лишь немногие, то приду­
мано ad hoc софистическое разделение между внешнею, ма­
териальною культурою — и внутренним, духовным просве­
щением человека. Что эти две стороны исторического про­
цесса различаются между собою и что высокое развитие одной
из них не всегда совпадает с таким же развитием другой в
единичных случаях, — об этом нет спора, и останавливаться
на этой очевидной истине не было бы никакого интереса. Все
согласны, что малообразованный праведник без сравнения
лучше высококультурного негодяя, как драгоценный камень
есть предмет гораздо более желательный, нежели человечес­
кий палец, пораженный гангреной; но из этого не следует,
чтобы образованность вообще была не нужна, и чтобы не­
органическое вещество было вообще нечто лучшее, нежели
тела органические. Конечно, камень имеет перед человеком
то преимущество, что не может заболевать и не нуждается в
медицине.
Противники культуры, воображающие, что существование
необразованных праведников доказывает что-нибудь в пользу
их мнения, закрывают глаза на то, что мы имеем здесь при­
меры необразованности лишь весьма относительной. Но имен324


но решающее значение имеет здесь вопрос: могли ли бы даже
такие праведники появиться в среде безусловно-дикой ? Мог
ли бы, например, пресловутый Акимыч из « Власти тьмы »
явиться среди каннибалов, и если бы даже явился, то не был
ли бы он ими немедленно съеден, так что его мудрость оста­
лась бы совершенно бесполезной для публики русских теа­
тров ? Отчего исторический Будда проповедовал свое учение
не полудиким париям, для которых коровье масло было выс­
шим благом, а жителям культурных индийских государств ?
Отчего сам Богочеловек мог родиться только тогда, когда
настала « полнота времен » ? Отчего Он явился лишь в VIII-м
веке после основании вечного города, в пределах великого
римского государства, среди культурного населения Галилеи
и Иерусалима ? Когда твердят общее место о « галилейских
рыбаках», то забывают, во-первых, что «паче всех потру­
дился » для христианства (как по сознанию самой церкви,
так и по сознанию ее врагов) ученый книжник и образован­
ный римский гражданин Павел, ссылавшийся на эллинских
поэтов и на римские законы; во-вторых, и рыбаки-апостолы
вовсе не были дикарями и невеждами, а были воспитаны на
Книге Законов и Пророков; и, наконец, в-третьих, для ис­
полнения своего дела они должны были еще научиться писать
по-гречески.
III.

Если величайшие представители умственной и эстетичес­
кой образованности — греки, называя государство «городом»,
выдвигали на первый план создаваемую городом культуру,
то люди практического характера — римляне — ставили выше
всего другую сторону государства, именно его задачу объе­
динять людей для общего дела, или осуществлять их солидар­
ность в этом деле. Для них государство было — res publica,
т. е. общее, или всенародное дело. Определяя государство та­
ким образом, римляне придавали ему вместе с тем безусловное
значение, видели в нем верховное начало жизни; обеспечен­
ность общего дела, охранение общественного целого от рас­
падения есть высший интерес, которому все прочее должно
неограниченно подчиняться: salus reipublicae suprema lex.
В римском понятии государства как общего дела, как
воплощения человеческой солидарности, нравственный его
характер выражается, конечно, более прямым и тесным обра­
зом, нежели в греческом понятии культурного гражданства.
Если типический высококультурный афинянин, или корин­
фянин, мог быть с моральной стороны негодяем, если название
сибарит (гражданин Сибариса) стало нарицательным именем
325


для людей изысканно-эгоистических и распущенных, то типи­
ческий гражданин в римском смысле, т. е. человек, ставящий
выше всего благо отечества и для его сохранения всегда го­
товый пожертвовать своею жизнью и всеми своими частными
привязанностями, никак уже не может быть назван челове­
ком безнравственным. Недаром римская доблесть вошла в
поговорку, и никому не придет в голову сказать про человека
нравственно-негодного: вот настоящий римлянин ! Это имя
вызывает нераздельное представление о человеке, во-первых,
доблестном, или нравственно-сильном, затем о законнике и,
наконец, о государственнике — наглядное доказательство
тесной связи между нравственностью, правом и государством.
IV.

Государство, как действительное историческое воплощение
людской солидарности, есть реальное условие общечелове­
ческого дела, т. е. осуществления добра в мире. Этот реально­
нравственный характер государства, подчеркнутый практи­
ческим духом римлян, не означает, однако, что оно само, как
думали римляне, уже есть безусловное начало нравственности,
высшая цель жизни, верховное добро и благо. Ошибочность
такого взгляда, обоготворявшего государство, проявилась
наглядно в истории, когда выступило действительно
безусловное начало нравственности в христианстве. Римские
власти должны были преследовать новое учение не из рели­
гиозной исключительности, или фанатизма, от которых они
вообще были свободны, а прямо в силу римской политической
идеи, того государственного абсолютизма, который, оставаясь
самим собою, не мог признать вместе с собою другое в ка­
ком бы то ни было смысле высшее начало. С своей стороны,
христианство никогда не отрицало государственной организа­
ции и нравственной обязанности подчинения властям, как не­
обходимому орудию промысла Божия; но, отводя, таким обра­
зом, государству должное место, христиане неизбежно стал­
кивались с римскою идеей, обоготворявшею государство, т.е.
ставившею его на недолжное место. Столкновение должно
было произойти, несмотря на искреннее желание христиан
быть добрыми гражданами и подчиняться государству в
его сфере. Внутреннее преимущество христианства, в силу
которого оно должно было восторжествовать даже с чисто­
человеческой точки зрения состояло в том, что оно было
шире, великодушнее своего противника, что оно могло, оста­
ваясь себе верным, признать за государством право на су­
ществование, и даже на верховное владычество в мирской
области, оно было справедливо; тогда как римским властям
326


поневоле приходилось отказывать христианству в том, что
принадлежало ему по праву, именно в значении его как
высшего безусловного начала жизни. Победа осталась за
более широкою, гуманною, прогрессивною стороною, и с тех
пор, каковы бы ни были исторические перемены, действитель­
ное возвращение к римскому государственному абсолютизму
есть дело невозможное.
На его место выступили в средние века две новые поли­
тические идеи общего значения: западно-европейская и ви­
зантийская. В первой из них, прошедшей множество фазисов
развития, — от феодального королевства до современной
французской или американской республики (с временными и
непрочными реакциями в сторону абсолютизма), — подчер­
кивается в особенности относительный характер государства.
На всех главных европейских языках понятие государства обоз­
начается словами, происшедшими от латинского слова status
(которое, однако, самими римлянами не употреблялось в этом
смысле): etat, estado, Staat, state и т.д. Status значить состоя­
ние^ и, называя так государство, европейские народы видят в
нем только относительное состояние, результат взаимодействия
различных социальных сил и элементов. Так было в средние
века, когда государство в Европе представляло собою лишь
равнодействующую враждебных сил и элементов: центральной
королевской власти, духовенства, феодальных владетелей и
городских общин; то же самое и теперь, когда это государство
есть лишь равнодействующая противоборствующих классо­
вых и партийных интересов. Отличительный характер евро­
пейской цивилизации (впервые отчетливо указанный в из­
вестном сочинении Гизо), — именно сложный ее состав из
элементов не только разнородных, но и приблизительно рав­
носильных, самостоятельных, способных и желающих постоять
за себя, — определил и общий характер западного государства
на всем протяжении средней и новой истории.
Общее благо требует, чтобы борьба противных сил не
переходила в непрерывное насилие, чтобы они были по воз­
можности мирно уравновешиваемы, по общему согласию, —
молчаливому, или же прямо выраженному в договоре. В этом
и состоит основной формальный смысл государства, именно
его правовое значение. Право по самой идее своей есть рав­
новесие частной свободы и общего блага. Конкретное выра­
жение, или воплощение этого равновесия со всеми условия­
ми, необходимыми для его осуществления, и есть государство.
Но это воплощаемое в государстве равновесие противобор­
ствующих сил и интересов не есть постоянное, оно подвижно
и изменчиво: изменяются самые силы действующие, изме­
няется их взаимоотношение, изменяются, наконец, и самые
327


способы их государственного уравновешения. Чем же опре­
деляются эти изменения ? Если правовые отношения совер­
шенствуются по существу, становятся более справедливыми,
более человечными, то спрашивается: какая сила управляет
этим совершенствованием ? Полнота правовых деятелей есть
государство — но государство, по западному понятию о нем,
само есть только выражение данного правового состояния, —
и ничего более. Итак, нужно или признать, что прогресс права
и связанное с ним усовершенствование человечества не только
происходило и происходит, но и всегда будет происходить
само собою, как физический процесс, причем теряется всякая
уверенность, что этот процесс будет вести к лучшему; или же
нужно признать западно-европейское понятие государства не­
достаточным и искать другого.
V.
Византийская политическая идея характеризуется тем,
что признает в государстве сверхправовое начало, которое, не
будучи произведением данных правовых отношений, может
и призвано самостоятельно изменяетъ их согласно требова­
ниям высшей правды. Эта идея до новейшего времени не была
чужда и западной Европе, но здесь она была лишь собственно
тенденциею одного из политических элементов, наряду с дру­
гими боровшегося за преобладание — именно королевской
власти. Торжество этого элемента над другими были лишь
временно и неполно, и в настоящее время идея абсолютной
монархии никаких корней в жизни и сознании западно-евро­
пейских народов не имеет.
В Византии хотя идея абсолютной монархии или христиан­
ского царства утверждалась в отвлеченной форме, но не могла
получить надлежащего развития ни в сознании, ни в жизни
«ромеев», над которыми слишком еще тяготели предания
римского государственного абсолютизма, лишь поверхностно
украшенного христианскою внешностью. Между тем по су­
ществу дела эти две идеи не только не тождественны, но в
известном отношении находятся друг с другом в прямом про­
тиворечии. По римской идее государство, как высшая форма
жизни, есть все, оно само по себе есть цель, и когда вся пол­
нота государственной власти — вся res publica — сосредото­
чилась в едином императоре, то он помимо всякой лести и
рабских чувств, а в силу самой идеи был признан облада­
телем божественного достоинства, или человекобогом. Апо­
феоз императоров составлял, без сомнения, самую существен­
ную и самую искреннюю часть римской религии того времени.
328


У этой религии была своя терминология, которая в значи­
тельной степени перешла и в Византию. И здесь все, касав­
шееся монарха, или все от него исходившее (напр., письма,
указы) называлось святым или священным. При всем том
с религиею Богочеловека не могла совмещаться идея человекобога. В христианской Византии императорская власть
могла почитаться священною лишь как особое служение ис­
тинному Богу. Христос, перед своим отшествием из области
видимого мира, сказал ученикам Своим: « дана Мне всякая
власть на небе и на земле» (Матф. XXVIII). Следовательно,
с христианской точки зрения, власть императора могла пони­
маться только как делегация власти Христовой, или поруче­
ние от Христа управлять « вселенною » (olkov^vt)), как эти
преемники римлян называли свою империю. Этим понятие^!
государственной власти, как делегации свыше, устраняется в
принципе возможность личного произвола, и утверждается
верховенство безусловного нравственного идеала. Ясно, что
поручение должно исполняться в том смысле, в каком оно
дано, или в духе и в интересе доверителя. Что соответствует
духу Христа, что должно быть, при данных условиях и об­
стоятельствах, сделано в Его интересе, — это для христиани­
на решается его совестью с достаточною определенностью, и
этому решению личной совести принадлежит окончательное
значение в управлении государством, согласно христианской
идее. Это есть то новое, что внесено христианством в область
политическую. Восточный деспот ограничен неподвижными
традиционными учреждениями и полновластен только в удо­
влетворении своих страстей. Римский император знает только
физические границы своему произволу; не отвечая перед
людьми, он не отвечает и перед Богом, ибо сам есть бог, хотя
довольно жалкий. В противоположность тому и другому пред­
ставлению, христианская монархия есть самодержавие совести.
Носитель верховной власти, порученной ему от Бога правды
и милости, не подлежит никаким ограничениям, кроме нрав­
ственных; он может все, что согласно с совестью, и не дол­
жен ничего, что ей противно.
Он не должен зависеть от « общественного мнения », по­
тому что общественное мнение может быть ложным; он не
есть слуга народной воли, потому что воля народа может
быть безнравственной; он не представитель страны, потому
что страна может быть поглощена мертвым морем. Он поста­
влен выше всего этого, — он есть подчиненный, служитель и
представитель только того, что по существу не может быть
дурным — воли Божией, и величие такого положения равно
только величию его ответственности.
329


VI.

Поступать по совести и только по совести есть право и
обязанность всякаго человека, и в этом смысле всякий чело­
век есть нравственный самодержец. Различие между людьми
не в нравственном начале их жизни и их действий — это
начало для всех одно и то же, — а только в объеме, условиях
и способах применения этого начала. Особая задача верховной
государственной власти определяется ее положением как по­
средствующего деятеля между безусловным нравственным
идеалом и данною правовою организацией общества. Право
ест, как мы знаем, равновесие частного и общего интереса. Но
обе стороны заинтересованы не только в поддержании своего
существования, или в сохранении данного общественного со­
стояния, но и в его усовершенствовании. Право есть условное
осуществление нравственного начала в данной общественной
среде. Как условное, оно несовершенно; но как осуществление
нравственного начала, которое само по себе безусловно, оно
подлежит совершенствованию. Положительные законы, упра­
вляющие жизнью общества, должны становиться все более и
более сообразными закону нравственному, т.е. все более и
более справедливыми и человеколюбивыми, как сами по себе,
так и в своем применении.
Чтобы этот прогресс правого состояния в нравственном
смысле или преобразование общественных отношений в на­
правлении к общественному идеалу было и успешно, и достой­
но своей цели, оно должно быть делом человеческой свободы
и вместе с тем не можеть быть предоставлено произволу част­
ных людей. Поэтому необходима делегация божественной
власти христианскому самодержцу с его безусловною сво­
бодою и безусловною ответственностью.

Но при настоящем состоянии человечества, разделенного
на многие независимые государства, задача верховной госу­
дарственной власти не может ограничиваться охранением и
усовершенствованием правовых отношений внутри данного
общественного целого, — она необходимо распространяется и
на взаимодействие отдельных государств. Здесь она состоит в
том, чтобы применять нравственное начало и к международ­
ным отношениям, изменять и их в смысле большей справед­
ливости и человеколюбия. Делегация христианского самодерж­
ца относится, конечно, и к этому историческому деланию. И
здесь он есть служитель правды Божией и должен делать то,
что при данных условиях наиболее способствует окончатель­
ному объединению всего мира в духе Христовом.

ззо


VII.
Если от этой идеи христианского самодержавия, выте­
кающей из существа дела, мы обратимся к ее исполнению
в византийской империи, то должны будем признать это ис­
полнение крайне недостаточным. Деятельность императоров
была главным образом троякая: законодательная, военная и
религиозная. Издававшиеся ими законы имели целью охра­
нять и упрочивать унаследованный ими от Рима государствен­
ный и общественный строй, несмотря на языческую основу
этого строя; рабство осталось неотмененным, а варварские
казни действительных и мнимых преступников были еще уси­
лены. В войнах своих, которые велись все с большею и боль­
шею жестокостью и все с меньшим и меньшим успехом, им­
ператоры старались охранять границы христианского мира,
особенно с восточной стороны, сначала против языческих пер­
сов, а потом против мусульманства. Насколько эти войны убе­
регли семена христианской религии от внешнего истребление
в передней Азии и на Балканском полуострове — они соста­
вляют, конечно, историческую заслугу византийской империи;
другая большая ее международная заслуга состоит в передаче
христианства России. Собственно религиозная деятельность
императоров, кроме похвальных примеров личного благо­
честия, имела в общем цель далеко не похвальную: приспосо­
бить по возможности христианскую истину к внешним потреб­
ностям и временным нуждам полуязыческого государства; от­
сюда, между прочим, покровительство ради мнимой госу­
дарственной пользы различным ересям, частию собственного
сочинения, каковы монофелитство и иконоборчество.
Дело историков — оценивать отдельные заслуги « второго
Рима » и находить смягчающие обстоятельства для его гре­
хов. В окончательном суждении должно сказать, что Византия
не исполнила своего исторического призвания. Во внутренней
политике она слишком охраняла полуязыческое statu quo,
не думая о христианском усовершенствовании общественной
жизни, вообще же подчиняла все внешнему интересу военной
защиты. Но именно вследствие этих односторонних забот она
потеряла внутреннюю причину своего бытия, а потому не
могла исполнить и внешней своей задачи и погибла печаль­
ным образом . . .

331


КАББАЛА, МИСТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ ЕВРЕЕВ
Предисловие к статье Давида Гинзбурга

Каббала, мистическая философия евреев

(Вопросы философии и психологии, II, кн. 33, май-июнь 1896,
стр. 277-300; предисловие на стр. 277-279)
Предисловие
Предлагаемый труд, насколько мне известно, есть первое
самостоятельное сочинение о каббале на русском языке. Ав­
тор — ученый гебраист и арабист — сумел в небольшом
объеме вместить обильнейший материал, взятый из первых рук.
Написанная по моему предложению для « Энциклопедическо­
го Словаря» Брокгауза-Ефрона, но признанная слишком
специальною и не довольно популярною для большого круга
читателей общей энциклопедии, эта статья находит себе за­
конное место в специальном отделе философского журнала *.
Каббалистическая теософия не есть система единичного
мыслителя, или отдельной школы, а целое своеобразное миро­
созерцание, слагавшееся в течение долгих веков. Хотя этому
гигантскому дереву гораздо более тысячи лет, но оно до
последнего времени давало живые, хотя не всегда здоровые от­
прыски. Корни его скрываются в темной глубине еврейской и
еврейско-халдейской религиозной мысли, а видимыми для
исторического взгляда ветвями оно сплетается с гностически­
ми и неоплатоническими умозрениями. Но обращать внимание
на одни эти поверхностные ветви и во всей каббале видеть
только видоизменение неоплатонизма было бы почти такою же
ошибкой, как если бы из поздней обработки каббалистических
книг в ХП1 и XIV вв. стали выводить средневековое происхож­
дение самого каббалистического учения, содержащегося в этих
книгах.
На самом деле каббала не есть продукт ни средневекового,
ни александрийского мышления. Неизгладимую печать ее
древнееврейского происхождения и существенное отличие ее от
неоплатонического учения мы видим в особом первобытном
реализме и цельном монизме этого своеобразного миросозер* В моем общедоступном кратком очерке Каббала (в названном
«Словаре») я с любезного разрешения автора воспользовался между
прочим некоторыми данными и указаниями из его статьи, на которую
не мог сослаться, пока она не была напечатана. Спешу теперь исполнить
эту обязанность. Вопросы Философии, кн. 33.

332


цания. Характерное для всей греческой философии и вполне
сохранившееся в неоплатонизме противуположение между ми­
ром умопостигаемых сущностей, областью истинного, подлин­
ного бытия, и миром материальных явлений — это дуалистиче­
ское противуположение совершенно отсутствует в каббале:
для нее материальный мир есть только последняя крайняя сте­
пень реализации или воплощения истинно-сущего. И все четыре
мира, признаваемые каббалой (мир сияния, мир творчества,
мир созидания и мир делания) суть только четыре главные сте­
пени этой реализации одного и того же абсолютного содержа­
ния. Тогда как в неоплатонизме постепенный переход от сверхсущего Единства или Блага чрез мир умов и идей к миру душ
и тел понимается только с 1отрицательной стороны, как нисхож­
дение, помрачение, падение, — каббала видит здесь и положи­
тельную сторону: завершение, воплощение истины до конца,
осуществление полноты бытия. И в высших мирах ничто не
мыслится отвлеченно, а все представляется в своем конкретном
образе, имеющем соотцосительный, идеально и реально с ним
связанный образ в мире низшем. Во всех мирах, кроме един­
ства содержания, утверждается также и единство общей формы,
и эта единая, всеобъемлющая форма есть форма геловегеская.
Человеку на земле соответствует человек на небесах, и все ос­
новные человеческие элементы и отношения гармонически
осуществляются на различных степенях мироздания, по ко­
торым, как по Иаковлевой лестнице, сходят и восходят небес­
ные силы. Эта идея человека как абсолютной и всемирной
формы, совершенно чуждая греческой философии, есть подлин­
ная библейская истина, переданная христианскому миру
апостолом Павлом.
Реально-мистическая связь всего существующего, как
воплощения единого абсолютного содержания — вот исходная
точка или основной принцип каббалы; сознательный и систе­
матический антропоморфизм — вот ее завершение. Мистика
чисел, букв и имен входит сюда как подчиненный элемент, не
отделяемый от руководящих антропоморфических идей.
Предлагаемая ученая статья о каббале, имеющая преи­
мущественно исторический и историко-литературный характер,
передает метафизику каббалистов лишь в самых главных чер­
тах. Для читателей не-ориенталистов, желающих ближе по­
знакомиться с подробностями этой метафизики, кроме сочине­
ний, указанных автором, были бы полезны еще два следующие:
Knorr de Rosenroth, Cabbala denudata, 2 большие ifOMa in 4°,
где находятся, между прочим, в латинском переводе книга
Зогар и книга Исаака Лурии De revolutionibus animarum; и
Molitor: Die Tradition Oder Philosophie der Geschichte —
оставшееся неоконченным многотомное сочинение с обширны-

ззз


ми выписками из каббалистов и глубокомысленным толкова­
нием каббалистических принципов.
Из христианских каббалистов, кроме упомянутых в статье
барона Гинцбурга, следует назвать еще: англичанина Роберта
Флуда (De Fluctibus), француза Вильгельма Постэля и немца
Генриха Купрата. К ним же следует причислить и знамени­
того Свенденборга. Хотя сам он, повидимому, вовсе не был
знаком с писаниями каббалистов, но его система в самых ос­
новных и интересных пунктах совершенно совпадает с их
учением, — что едва ли было бы возможно, если бы каббала
была только аберрацией иудейских умов.
Для русских читателей, совершенно незнакомых с послебиблейским еврейством, я снабдил текст автора несколькими
пояснительными примечаниями, отмеченными моими ини­
циалами.

ОТ РЕДАКТОРА ПЕРЕВОДА

ПРЕДИСЛОВИЕ К « ИСТОРИИ ЭТИКИ »
ФР. ИОДЛЯ (Москва 1896)
На русском языке не существовало до сих пор никакой
общей истории нравственных учений — не только оригиналь­
ной, но и переводной. Этот недостаток был тем чувствительнее,
что пробудившийся в русском обществе с половины семидеся­
тых, а в особеннюсти с конца восьмидесятых годов, интерес к
философии несомненно был более связан с областью нравствен­
ных, нежели чистоумозрительных вопросов.
За неимением пока оргинального сочинения по истории
этики наиболее целесообразным было перевести книгу праж­
ского профессора Фр. Иодля, которая отличается содержа­
тельностью, объективностью и широтою взглядов и (сравни­
тельно) доступным изложением. Автор не высказывает ника­
кой предвзятой и исключительной точки зрения, но это от­
сутствие 'односторонности не превращает его историю в про­
стую передачу чужих мыслей: напротив он так глубоко
входит в самую сущность нравственной задачи и связанных
с нею принципиальных вопросов, что это позволяет ему да­
вать наиболее верное и интересное освещение различным эти­
ческим взглядам и учениям, последовательно возникавшим по
мере духовного развития человечества. О широте же и объек­
тивности интереса, с которым автор относится к этическим
предметам, можно судить по тому, что во втором томе с одина334


ковым вниманием и пониманием излагаются и обсуждаются
взгляды Дж. Ст. Милля и Франца Баадера, различные видоиз­
менения позитивизма и попытки восстановления и преобразо­
вания церковного учения.
Отсутствие у нас всякой истории этики и указанные досто­
инства книги Иодла побудили меня рекомендовать перевод ее
почтенному издателю.
Предлагаемый перевод сделан лицом, занимающимся философиею и одинаково владеющим обоими языками. Пере­
водчик заботился особенно о верности подлиннику, стараясь
передавать не только его мысли, но по возможности и оттенки
выражения. Я не согласился бы принять это за безусловное
правило, но в настоящем случае, так как история этики не есть
ни художественное произведение, ни книга для легкого чтения,
то я думаю, что' читатели, для которых предназначен этот пе­
ревод, не найдут серьезных трудностей при пользовании им.

Владимир Соловьев

335


22-го Марта 1S9 8 года,

ПЛАТОН И ФИЛОСОФИЯ
ЛЮБВИ

въ 8 чао. веч.

ВЪ ЗАВ ЕРЕДЕТНАГО ОБЩЕСТВА
СОСТОИТСЯ

БЪ пользу Женскаго Медицинскаго Инсти­
тута и Высшихъ Женскихъ Куроовт.

CI EEC XXI Л

Программа лекции

Эта краткая заметка В. С.
была издана отдельно в
1898 г.

Философия для Платона,
как и для других древних
Владишра Сергеевича СОЛОВЬЕВА*.
мыслителей, не была уче­
ной специальностью, а от­
вечала на вопрос о смысле
жизни. Этот вопрос с осо­
бенною силою был поста­
влен для Платона траги­
ческой смертью Сократа,
осужденного за исполнение
высшего
нравственного
долга — исповедания истины. Стоит ли жить в том мире, где
нет места для мудреца и праведника и где узаконяется торже­
ство зла ? Невозможность самоубийства для Платона. Ближай­
шим ответом явилось первое самостоятельное миросозерцание
Платона — отрешенный идеализм, основы которого высказаны
отчасти в диалогах « Горгий », « Менон » и « Феэтет », глав­
ным же образом в «Фэдоне». Хотя человек доброй воли
должен жить в этом мире, но не для него, а для пригото­
вления себя к другому лучшему; хоть искание правды и
мудрости не требует отречения от жизни вообще, но оно не­
совместимо с жизнью практическою. Истинный философ дол­
жен отрешиться от всех житейских интересов, не вмешиваться
в общественные дела и жить одним умом, предваряя свое
окончательное возвращение в мир умопостигаемый или иде­
альный. Резкому дуализму двух миров — истинно-сущего
мира идей и кажущегося мира текущих явлений соответствует
здесь такой же дуализм между душевною и телесною при­
родою человека, которых соединение признается лишь внеш­
ним и преходящим фактом. Впоследствии мы находим у
Платона совершенно другое отношение к жизни и к миру
(выраженное в « Филэбе », в « Тимее » и отчасти в « Госу­
дарстве »). Здесь вместо простого противоположения двух
миров мы находим их определенное органическое соединение,
и философу вместо безусловного отрешения от мирской жизни
и всех дел ее приписывается положительная задача улучшать,
исправлять и преобразовывать жизненный строй по идеальным
ДОКТОРА ФИЛОСОФ1И

ПЛАТОНЪ
11

ФИЛОСОФЫ ЛЮБВИ.

336


образцам. Этот новый положительный идеализм Платона не
вытекает из его прежней отрицательно-идеалистической точки
зрения, но переходом между ними служит тот привзошедший
в жизнь и мышление философа новый фактор, которому по­
священы два центральные и в художественном отношении
совершеннейшие диалоги — «Федр» и «Пиршество». Их
тема — Эрос, живая сила любви, связывающая божественный
или идеальный мир с материальною действительностью. Лю­
бовь не есть ни чистая идея, ни чувственное явление, а
особая «демоническая» (в древнем смысле) сила, посред­
ствующая между божественною и смертною природою. Дело
Эроса в низшей природе животной есть плотское рождение
смертных тел; дело Эроса в человеке сверхживотном есть
также рождение, — духовное и бессмертное, или « рождение
в вечной красоте ». Объяснение теории Платона. Ее недоска­
занность и противоречия. Их причины. Пять путей любви —
два ложных и три истинных. Любовь и брак, любовь и аске­
тизм. Аскетизм не есть высший путь любви.
Положительное отношение к миру и жизни, вьшесенное
Платоном из пережитого им эротического кризиса. За бесси­
лием переродить жизнь извнутри — задача ее внешнего пре­
образования. Внутренняя несостоятельность платонического
государства. Неудачные попытки начать его практическое со­
зидание. Отречение Платона от Сократа и философии. Смысл
этой трагедии.
ИЗ ЛИТЕРАТУРНЫХ ВОСПОМИНАНИИ

Н. Г. ЧЕРНЫШЕВСКИМ.

I.
Ясно выступает в моих отроческих воспоминаниях один
летний вечер. Мы жили недалеко от Москвы на даче в селе
Покровском-Глебове. Отец, работавший летом не меньше, чем
зимою, уделял только воскресенья своим друзьям и знако­
мым, приезжавшим на целый день из Москвы и из ее окрест­
ностей. Но вечер, о котором я вспоминаю, был не воскресный;
невзначай после обеда приехали Евгений Федорович Корш 1 и
Николай Христофорович Кетчер 2. Я, по своим годам, еще не
был в состоянии как следует ценить Корша с его высоким
образованием и тонким остроумием, которого впечатление (на
1 Библиотекарь Румянцевского музея, одно время редактор «Мо­
сковских Ведомостей» (до Каткова) и «Атенея», переводчик многих
важных ученых книг, изданных К. Т. Солдатенковым.
2 Московский «штаб-физик», известный переводчик Шекспира.
337


взрослых) усиливалось его обычным заиканием. Но я от ран­
него детства любил Кетчера с его наружностью полудикого
плантатора, с остриженными (тогда) под гребенку волосами,
его необъятную соломенную шляпу, широчайшие и слишком
короткие парусинные панталоны, которые он, кажется, носил
и зимою, свирепо-добродушное выражение лица, громкий бод­
рящий голос и бесцеремонные шутки со всеми, сопровождае­
мые громким хохотом:
Dulce ridentem Lalagen amabam,
Dulce loquentem.
Гости что-то рассказали отцу и собрались с ним в его
обычную вечернюю прогулку. Я попросился идти вместе с
ними, и отец, после некоторого колебания, согласился. Но мои
надежды на веселое собеседование Кетчера не сбылись. Он
был мрачен и совсем не хохотал. Оказалось, что он с Коршем
приехали передать отцу только что полученное из Петербурга
известие о состоявшемся приговоре особого сенатского суда,
по которому известный писатель Чернышевский, обвиненный
в политическом преступлении, был осужден на каторжные
работы в Сибири. Оба гостя имели удрученный вид, а отец,
взволнованный, с покрасневшим лицом, говорил каким-то на­
пряженным, негодующим шопотом, время от времени пере­
ходившим в крик.
II.
Все это не требовало бы никакого объяснения, если бы
эти люди принадлежали к одной партии, группе или напра­
влению с осужденным. Но если в первые годы царствования
Александра II, когда освободительные реформы еще только
подготовлялись, все люди, искренно желавпше этих реформ,
составляли одну большую партию, где различия в образе
мыслей, насколько они уже успели определиться, намеренно
да и невольно сглаживались в виду общей цели, то в то время,
которое я теперь вспоминаю, дело стояло уже иначе. Главная
насущная цель была достигнута, люди разных принципов и
идеалов враждебно столкнулись на дальнейшем пути и, неза­
висимо от старинной противоположности «славянофилов и
западников», резко обозначилось в самом «западничестве»
существенное несогласие между идеалистами-либералами « со­
роковых годов» и реалистами-радикалами «шестидесятых
годов ».
Корш и Кетчер были чистейшими правовернейшими
« людьми сороковых годов », живыми памятниками знамени­
тых « кружков in der Stadt Moskau ». Немецкая философия
и Шекспир продолжали быть для них высшими откровениями
всемирного смысла; к движению шестидесятых годов они
338


могли относиться только враждебно и нисколько не старались
смягчать этой вражды. Особенно Корш всячески изощрялся
в более или менее язвительных насмешках над новейшими
идеями и « последними словами » радикальной мудрости. Мог­
ло, правда, представляться как будто некоторое связующее
звено между направлением « отцов » и стремлениями « детей »,
именно в лице Герцена. Но, во-первых, он был далеко, вне
России, и, во-вторых, та умственная подвижность, благодаря
которой Герцен самолично пережил всю тридцатилетнюю эво­
люцию идей от гегельянства до социал-демократии — эта ум­
ственная подвижность Герцена не была уделом его москов­
ских друзей; их «эволюция» теоретически остановилась на
сороковых годах, а практически завершилась 1861-ым годом,
когда они, сочтя главное сделанным, решительно разошлись
с своим заграничным другом. А с петербургскими деятелями
нового направления они не имели никаких личных связей,
которые бы смягчали противоречия в образе мыслей.
Что касается до моего отца, то, как человек с самыми
положительными верованиями в области религии и как убеж­
денный « государственник », он, конечно, был еще дальше от
господствующего направления 60-ых годов.
Почему же печальная судьба Чернышевского — самой
значительной головы в этом враждебном и, во всяком случае,
чуждом и не сочувственном им лагере, — так поразила и
возмутила этих людей ? Конечно, они были слишком благо­
родны, чтобы радоваться чьему бы то ни было несчастью.
Но, если бы они считали это несчастие заслуженным, они
могли бы « по человечеству » пожалеть о пострадавшем, ука­
зать на какие-нибудь « смягчающие обстоятельства » — и ус­
покоиться. Но откуда это необычайное волнение, почему эти
люди выведены из себя ?
Отчасти я могу понять причину из тогдашнего разговора,
особенно из слов отца, который говорил больше своих собе­
седников. Впоследствии дело выяснилось для меня вполне.

III.
— Что же это такое ? — говорил отец, — берут из обще­
ства одного из самых видных людей, писателя, который де­
сять лет проповедовал на всю Россию известные взгляды с
разрешения цензуры, имел огромное влияние, вел за собою
чуть не все молодое поколение, — такого человека в один
прекрасный день без всякого ясного повода берут, сажают в
тюрьму, держат года, — никому ничего неизвестно, — судят
каким-то секретным судом, совершенно некомпетентным, к
которому ни один человек в России доверия и уважения иметь
не может и который само правительство объявило никуда не339


годным3, — и вот, наконец, общество извещается, что этот
Чернышевский, которого оно знает только как писателя, ссы­
лается на каторгу, за политическое преступление, — а о ка­
ком-нибудь доказательстве его преступности, о каком - нибудь
определенном факте, нет и помину.
— Как вы странно рассуждаете, — заговорил Е. Ф. Корш,
— ну, какие тут доказательства ? На какой планете вы жи­
вете ? Мы — дети, они — отцы, вот и все. И какая у вас
черная неблагодарность. Вас избавили от зловредного чело­
века, который чуть-чуть не запер вас в какую-то фаланстерию,
а вы требуете каких-то доказательств. Ну, кому-же и верить
на слово, как не правительству ?
— А вот именно потому, — продолжал отец прежним
тоном, — что я верю правительству, я и не могу доверять тому
суду, который само правительство признало никуда негодным
и обреченным на уничтожение. Всем известно, что это за судьи
и что им не только судьбы человека, а последней кошки до­
верить нельзя.
— Ты в самом деле думаешь, — мрачно пробурчал Кетчер, — что ничего фактического не было ?
— Не думаю, а совершенно уверен. Ведь каковы бы ни
были эти судьи, не в сумасшедшем же доме они сидят. Со­
образи сам, допустим, что в политическом процессе для ус­
пешного расследования может требоваться строгая тайна. Но,
когда дело кончено, виновность доказана, и приговор состоял­
ся, то тут из-за чего же секретничать ? Я готов даже допус­
тить и такую нелепость, чтобы прятали и самого Чернышев­
ского, боясь, как бы его не освободили. Но вину-то его, вину
фактическую, доказанную, зачем прятать ? Единственное
объяснение, — что этой вины нет и что объявлять им нечего.

IV.

Собеседники не спорили; разговор продолжался на ту же
тему, но я запомнил из него ясно только то, что сейчас пе­
редал. Впоследствии, в разных возрастах, мне случалось раз­
говаривать о Чернышевском с моим отцом, который всегда
подтверждал свою уверенность в том, что никакого полити­
ческого преступления Чернышевский не совершал, а был со­
слан за то, что его писательская (подцензурная) деятельность
найдена была опасною для существующего порядка.
Отец имел, хотя и не близкое, личное знакомство с Чер­
нышевским: им пришлось видеться и разговаривать всего два
раза с промежутками в несколько лет. В первое свидание
з
340

Судебная реформа была уже в это время делом решенным.


(если не ошибаюсь, в конце 1859 г.) Чернышевский очень по­
нравился отцу, во второе (должно быть, в начале 1862 г.)
он нашел в нем большую перемену, которую объяснял уста­
новившимся идолопоклонническим отношением к Чернышев­
скому окружавшей его литературной и общественной среды.
« Я помнил, говорил отец, замечательно умного и толкового
собеседника, скромного и любезного, — и вдруг непогреши­
мый оракул, которого можно только почтительно слушать.
Совсем другой человек сделался’ — узнать было нельзя».
Факт перемены в Чернышевском оставил свои следы и в пе­
чатных его произведениях; но он допускал, может быть,
другое объяснение. Впрочем, и слова отца, помню, были ска­
заны не столько в упрек Чернышевскому, сколько в обличение
незрелости, несерьезности и холопского духа в русском об­
ществе. « Ну, какой тут может быть правильный рост образо­
ванности ? Третьего дня ты принялся за серьезное дело в
науке и в литературе, вчера тебя потащили на дельфийский
треножник : не нужно, мол, нам твоего умственного труда,
давай нам только прорицания; а сегодня, еще не прочухавшись
от фимиама, ты уж на каторге: зачем прорицательствовал
с разрешения предварительной цензуры ».
Отец с своей точки зрения полагал, что Чернышевский,
возмужав, сумел бы отделаться от вредного действия обще­
ственных поклонений; фимиам передовых кружков испарился
бы у него вместе с невинными социалистическими утопиями,
и он стал бы настоящим умственным деятелем на пользу
России. Тем сильнее было негодование отца на виновников
катастрофы: «одни испортили, а другие совсем погубили».
Подлинные выражения, которые я хорошо помню, были го­
раздо резче 4.
V.

От этих разговоров с отцом у меня осталось ясное пред­
ставление о Чернышевском, как о человеке, граждански уби­
том не за какое-нибудь политическое преступление, а лишь
за свои мысли и убеждения. Конечно, обнародование своих
мыслей и убеждений в печати есть уже поступок, но если этот
поступок совершается с предварительного разрешения прави4 Перемена, замеченная отцом в Чернышевском, фактически несом­
ненно произошла, так как можно указать ее прямые проявления и в
литературе (напр., в полемическом ответе Юркевичу). Но имела ли она
указанную причину, или же совсем другие, — это остается спорным. Она
могла происходить не от самомнения, а от раздражения, вследствие ока­
завшейся непрочности освободительного движения и появившихся уже
в 1861 г. признаков начинающейся реакции.
341


тельственной цензуры, казалось бы ясно, что он не может
быть преступлением.
Впоследствии мне случилось ближе познакомиться (по
некоторым документам) с делом Чернышевского, и мое преж­
нее впечатление не только подтвердилось, но стало несомнен­
ною и непоколебимою уверенностью. Я укажу здесь в кратких
чертах на главные основания этой уверенности.
Чернышевский был обвиняем, главным образом, на трех
основаниях: 1) преступные сношения его с эмигрантом Гер­
ценом, 2) участие в составлении и напечатании прокламации
к крестьянам, и 3) письмо к поэту Плещееву преступного со­
держания.
По первому пункту выяснилось, что, когда в 1861 г. жур­
нал «Современник» был подвергнут непродолжительной
приостановке, Герцен обратился через одного общего знако­
мого к Чернышевскому с предложением перенести издание
за границу, на что получил решительный отказ. При этом
оказалось, что вообще к замыслам Герцена относительно ре­
волюционной агитации Чернышевский относился отрицатель­
но, и поддерживать обвинение по этому пункту найдено было
совершенно невозможным.
Относительно второго основания обвинения обнаружилось
одно обстоятельство, на которое странный суд, разбиравший
дело, не обратил внимания, хотя при суде сколько-нибудь пра­
вильном этот факт, конечно, решил бы дело в пользу под­
судимого. Случайным образом оказалось, что единственный
его обвинитель, выгораживавший этим обвинением себя са­
мого, — и, действительно, сейчас же освобожденный от нака­
зания, к которому он уже был приговорен, — этот единствен­
ный обвинитель и доносчик на Чернышевского подкупал, как
свидетеля, одного пьяницу-мещанина, который затем оказался
лицом столь неблагонадежным, что его пришлось администра­
тивно выслать в Архангельскую губернию.
Что касается до третьего основания обвинения, мнимого
письма Чернышевского к Плещееву, то в виду решительного
заявления подсудимого, что он такого письма никогда не
писал, и что почерк предъявленного ему документа — не его,
хотя в начале старательно подделан под его руку, — были
спрошены в качестве экспертов... сенатские секретари ! Ка­
ким образом эта должность и ступень служебной иерархии
является вдруг в виде особой профессии — это есть тайна
нашей дореформенной юстиции. Между моими хорошими зна­
комыми есть несколько лиц, бывших сенатскими секретарями
(один из них еще до судебного преобразования), но они ре­
шительно отрицают какую-нибудь свою прикосновенность к
искусству распознавания почерков и различения поддельного
342


сходства от действительного тожества. Секретари могли гово­
рить только о явном сходстве почерков, которое необходимо
существует и в подделке. При этом некоторые из них, ве­
роятно, более внимательно рассматривавшие письмо по от­
дельным буквам, заявили, что только некоторые буквы схожи
с способом писания их в признанном письме Чернышевского,
другие же не похожи. Такая экспертиза была сочтена доста­
точною для признания подлинности письма и для осуждения
Чернышевского !
А между тем, помимо такого странного решения вопроса
о почерках, принадлежность Чернышевскому этого письма
опровергается и по существу — и неправдоподобным содер­
жанием письма, и выбором адресата, и выбором посредника.
Поэт тихой грусти, А. Н. Плещеев, был в жизни совершен­
ным младенцем. В ранней молодости он как-то участвовал в
знаменитом деле Петрашевского, когда несколько молодых
людей, в том числе Ф. М. Достоевский и Н. Я. Данилевский
(автор ультра-националистической книги « Россия и Европа »),
оказались виновными в тяжком политическом преступлении:
в домашних разговорах о крепостном праве и в потаенном
чтении сочинений Фурье. Приговоренные за это к смертной
казни, они были уже по прочтении приговора помилованы, т.е.
смертная казнь заменена другими наказаниями: от каторги до
высылки в отдаленные города на обязательную государствен­
ную службу. После этого Плещеев никакою политикою не за­
нимался. И ему-то Чернышевский, очень мало с ним знакомый,
написал будто-бы письмо о каком-то их общем революционном
предприятии и отправил этот документ с юным литератором,
с которым также вовсе не был близок, и который вместо
адресата доставил письмо в Ш-е отделение. Очевидно, над
изобретением правдоподобных улик не очень трудились: не
считали нужным церемониться. Что улика была заведомо
ложная, явствует из следующего соображения. Ведь, при
предположении подлинности письма, оно было уликою против
Плещеева столько же, сколько против Чернышевского. Между
тем Плещеев никакой ответственности не подвергся. Ясно, что
ни в Ш-ем отделении, ни в Сенате подлинности этого письма
не верили.
VI.

Ясно, вместе с тем, что к подобным доказательствам по­
литической преступности Чернышевского никто не стал бы
прибегать, если бы были какие-нибудь лучшие. Но ни перед
арестом Чернышевского, ни в два года его сидения в крепости,
никаких доказательств его преступности не удалось найти.
Да и чем объяснить это долговременное предварительное за343


ключение при крайней скудости обвинительного материала,
как не надеждою судей отыскать какие-нибудь улики, хоть
немного более приличные. Но эта надежда оставалась тщет­
ною, никаких правдоподобных улик не являлось, и пришлось
наконец осудить его на основании одних вымыслов и подлогов.
Действительною причиною дела были, разумеется, пе­
чатные произведения Чернышевского, которые были упомя­
нуты и в опубликованном приговоре. Все они появлялись,
как я уже говорил, с разрешения предварительной цен­
зуры. Никаких запрещенных книг или брошюр Черны­
шевский никогда не издавал. Но вот одно обстоятельство, ко­
торое кажется мне очень характерным и любопытным. Изо
всех сочинений Чернышевского есть только одно, единственное,
где можно было бы найти, если не основание, то некоторый
повод к политической инкриминации, — именно знаменитый
роман « Что делать ? » . В конце его попадаются какие-то,
правда, очень темные и загадочные, но все-таки будто намеки
па желательность и возможность каких-то важных перемен
в общественной жизни России. Читатель, знакомый с содер­
жанием сочинений Чернышевского, но не знающий их точной
хронологии и особых обстоятельств их появления, может по­
думать так: «Допустим, что цензор оплошал, пропустив эти
страницы, и что формально виноват только он; но по су­
ществу дела, раз эти страницы появились, они могли вызвать
в « подлежащем ведомстве » искренние опасения каких-то по­
литических замыслов со стороны Чернышевского, — подоз­
рения, которыми если не оправдывался, то извинялся и объяс­
нялся его арест и осуждение. — Но такое предложение воз­
можно именно при незнании обстоятельств и уничтожается тем
несомненным фактом, что роман « Что делать ? », во время
ареста и предания суду Чернышевского, еще вовсе не суще­
ствовал, так как автор и начал, и кончил его в крепости, в
заключении, причем в редакцию « Современника » рукопись,
по мере написания, передавалась через посредство чинов Ш-го
Отделения. Значит, не только нельзя говорить об этом романе,
как об основании для возбуждения политического преследо­
вания, но и после своего появления он мог служить не к под­
тверждению, а только к опровержению предполагаемой поли­
тической преступности своего автора, так как даже его судьи
должны были сообразить, что человек, решительно отрицаю­
щий взведенную на него вину, не станет нарочно создавать и
класть в руки своим обвинителям улику против себя. Следо­
вательно, помянутые туманные места в романе, которые сами
по себе могли бы быть, но могли бы и не быть поняты в
смысле ожидания какого-то государственного переворота, не­
обходимо должны быть относимы лишь к фаланстерианской
344


утопии, которой посвящен и остальной роман безо всякого по­
литического значения.
VII.
Неужели, однако, высший трибунал Империи мог совер­
шить такую вопиющую неправду — предать гражданской
смерти заведомо невинного человека ? — Кто предложил бы
такой вопрос с серьезным недоумением, обнаружил бы только
то свойство, в котором незадолго до своей смерти И. Аксаков
упрекал русское общество. Когда с конца 70-ых и особенно с
начала 80-ых годов часть русской печати стала усиленно на­
падать на судебную реформу 1864 г., причем подразумевалась
желательность более или менее прямого возврата к старому
суду, Аксаков, хорошо знавший этот суд по личному опыту,
собрал всю силу нравственного негодования и патриотичес­
кого чувства, чтобы отогнать этот вызываемый призрак « чер­
ной неправды»5. «Поразительно коротка память у нашего
русского общества... Старый суд ! при одном воспоминании
о нем волосы встают дыбом, мороз дерет по коже ! . . « Мы
имеем право так говорить », — замечает Аксаков и ссылается
на первые, лучшие годы своей молодости, посвященные слу­
жебной деятельности в старом суде. Воспитанник училища
правоведения, обязательно вступивший на службу по ведом­
ству министерства юстиции еще в сороковых годах, он изве­
дал вдоль и поперек все тогдашнее уголовное правосудие, в
провинции и в столице, в канцеляриях и в составе суда. . .
Это была воистину мерзость запустения на месте святе ... Со
всем пылом юношеского негодования ринулся он вместе с
своим товарищем по воспитанию в неравную борьбу с судеб­
ною неправдою, — и точно так же, как иногда и теперь, встре­
воженная этим натиском стая кривосудов поднимала дикий
вопль: вольнодумцы, бунтовщики, революционеры !
« Помним, как однажды молодой обер-секретарь » (разу­
меется, сам Аксаков, служивший обер-секретарем в шестом
департаменте сената) — « молодой обер-секретарь, опираясь
на забытую и никогда не применявшуюся статью Свода За­
конов, отказался скрепить истинно неправедное постановле­
ние, благоприятствовавшее людям, занимавшим очень видное
положение в высшем обществе, — и с каким шумом, с каким
5 Повторяемые Аксаковым слова из известных стихов, обращенных
Хомяковым к дореформенной России:
В сосудах черна неправдой черной
И игом рабства клеймена,
Постыдной лести, лжи тлетворной
И лени мертвой и позорной,
И всякой мерзости полна.
345


гневом встретили сановные старики такое необычайное дер­
зновение ... » « Перед нами, — продолжает Аксаков, — не­
вольно встают воспоминания одно возмутительнее другого.
Какие муки, какие терзания испытывала душа, сознавая бес­
силие помочь истине, невозможность провести правду сквозь
путы и сети тогдашнего формального судопроизводства ».
Приводя возмутительный во всех отношениях пример су­
дебной неправды и жестокости, Аксаков продолжает: « Мы не
можем отдаться здесь нашим воспоминаниям; но дел, подоб­
ных рассказанному, в течение нашего недолголетнего судеб­
ного поприща, было множество. Не всегда неправда была
последствием грубо-корыстных побуждений, но очень часто
происходила от преступно-небрежного отношения к своим
обязанностям, отношения, взлелеянного замкнутостью суди­
лища, где все были свощ где все было по-домашнему, куда
не проникал глаз постороннего наблюдателя, где все, даже
по закону, ограждалось „ канцелярскою тайной ” и не опа­
салось проклятой ,, гласности ” ».
На этой почве узаконенного неправосудия сложилось от­
ношение народа к суду. « Суд и неправда в глазах народа
были синонимами; в заговорах от всякой напасти — изобре­
тались колдовские слова, оберегавшие будто бы даже правого
от столкновения с судом ... Неправосудие представлялось ка­
ким-то неизбежным элементом жизни, чуть не основою рус­
ского общежития ... Что значат все действительные недостатки
новых судов в сравнении с тою сплошною мерзостью, которую
мы терпели так долго, даже и не обнаруживая, к стыду на­
шему, никакой особенной щекотливости и раздражитель­
ности ? »
Главное общее условие этой мерзости Аксаков указывает
в том, что интерес правосудия не понимался как самостоятель­
ный и безусловный, уступая или грубо-корыстным побужде­
ниям (преимущественно на низших инстанциях), или сторон­
ним внушениям и усмотрениям (на высших инстанциях). В
обоих случаях суд не был независимым. А « суд зависимый,
— говорит Аксаков, есть бессмыслица, contradictio in adjecto,
или же чудовищная аномалия: зависимый суд не есть суд »
(Сочинения И. С. Аксакова, Москва, 1886, том IV, стр. 652
и след.).
Последним в России ярким проявлением этой, по словам
Аксакова, « неправды черной », этой « мерзости запустения »,
этой «чудовищной аномалии» было дело Чернышевского.
Назвать его « судебною ошибкою » было бы совсем неточно,
так как для судебной ошибки необходимо, чтобы были две
вещи: во-первых, суд и, во-вторых, ошибка, т.е. невольное
заблуждение. Но в деле Чернышевского не было ни суда, ни
346


ошибки, а было только заведомо неправое и насильственное
деяние, с заранее составленным намерением. Было решено
изъять человека из среды живых, — и решение исполнено.
Искали поводов, поводов не нашли, обошлись и без поводов.
Я надеюсь, что мне еще представится возможность более
подробно поговорить о Чернышевском и его деле, а пока я
хотел только напомнить об этом деле, которое до сих пор
остается тайным. Если Чернышевский был осужден справе­
дливо, то что же мешает открыть основания его осуждения,
а если его осудили несправедливо, то пора русскому обществу
снять с себя обвинение Аксакова, что он терпит « мерзости,
даже и не обнаруживая, к стыду своему, никакой особенной
щекотливости и раздражительности».
В заключение я должен сказать, что все сообщения пе­
чатные, письменные и устные, которые мне случилось иметь
об отношении самого Чернышевского к постигшей его беде,
согласно представляют его характер в наилучшем свете. Ни­
какой позы, напряженности и трагичности; ничего мелкого
и злобного; чрезвычайная простота и достоинство. В теоре­
тических взглядах Чернышевского (до катастрофы) я вижу
важные заблуждения; насколько он их сохранил или покинул
впоследствии, я не знаю. Но нравственное качество его души
было испытано великим испытанием и оказалось полновес­
ным. Над развалинами беспощадно разбитого существования
встает тихий, грустный и благородный образ мудрого и спра­
ведливого человека6.
Влад. Соловьев.
14 декабря 1898 г.
Москва.

РЕЦЕНЗИЯ
(Вестник Европы. Отдел — Литературное Обозрение, Февраль 1897)
— Князь Сергей Волконский. Очерки русской истории и русской
литературы. (Публичные лекции, читанные в Америке). Спб. 1896

Известный нашим читателям кн. С. М. Волконский с большим ус­
пехом исполнил в Америке интересную задачу: показать Россию лицом.
Это человеческое лицо американцам было мало знакомо — и тем более
интересно. Но удачный снимок с него имеет особую приятность и для
тех, кому оно — близкое и родное. Поэтому кн. Волконский хорошо
сделал, что повторил свои лекции русскою книгой, по авторитетному
совету А. Н. Пьшина (см. посвящение ему автора). Конечно, мы не
поставим автору в упрек его решение изображать только светлые
верщины русской истории и литературы. Помимо всяких чувств, это
предписывалось ему необходимостью. Чтобы в восьми лекциях вос­
произвести всю русскую историю и литературу, нужно было подняться на
такую высоту, с которой видно только то, что освещено солнцем веч­
ной идеи. Тут могут быть, конечно, ошибки субъективного зрения;
347


несколько таких ошибок мы заметили и у кн. Волконского — и ука­
жем их далее. Но в общем его план не вызывает возражений: а в ка­
ком настроении автор наблюдает и воспроизводит наши национальные
вершины, можно видеть из следующих слов первой лекции. « Удоволь­
ствие, которое мы испытываем, когда посвящаем других в историю
своей родины, не от того проистекает, что мы усиливаем, подчерки­
ваем национализм, или придаем абсолютную ценность тому, что имеет
лишь частное значение, — удовольствие наше происходит от того,
что от тех событий, которые имеют временное или местное значение, мы
отвлекаем вечные элементы нравственной и художественной красоты,
и, покинув почву наших частных интересов, — передаем их в ту об­
щую сокровищницу науки и искусства, где нет собственности ни личной
ни народной ».
Первая лекция сразу заинтересовывает читателя, показывая, что
автор в полной мере обладает двумя условиями для успешного ре­
шения своей трудной задачи: талантом изложения и свободно-созвуч­
ным, истинно-человеческим отношением к предмету. Следующие лекции
обнаруживают присутствие и третьего условия: достаточного запаса от­
четливых и продуманных сведений. Удовольствие, испытанное автором,
в значительной степени передается и читателю. Несмотря на общеизвест­
ность сюжетов и необходимую краткость характеристик, книга зани­
мательна с начала до конца. Изящное, а местами и увлекательное из­
ложение, освещенное остроумными сопоставлениями, отдельные мысли
и указания, большею частью верные и нередко оригинальные, и глав­
ное — неизменное чувство любви к тому, что действительно ценно в
нашем прошлом — все это заставляет признать очерки кн. Волконского
замечательною и — что еще важнее — хорошею книгой.
Вторая и третья лекции посвящены нашей исторической и литератур­
ной старине. Здесь автору пришлось говорить о том, что было совер­
шенно чуждо для американцев, а русским читателям известно с детства,
и нужно удивляться, как он умудрился при этом сделать свое изложение
интересным и для тех, и для других. Мы думаем, что у большинства
американских слушателей осталось ясное представление о поучении Вла­
димира Мономаха и о Слове о полку Игореве, а у иных, может быть,
явилось и серьезное желание ближе познакомиться с этими интересными
памятниками.
Четвертая лекция посвящена Петру Великому. Взорам человека, ко­
торый поднялся бы в аэростате над Римом, ярче всего представился
бы, конечно, купол Петра; в аэростатическом обзоре русской истории
кн. Волконского самая яркая и центральная фигура есть, как и сле­
дует, Петр Великий. Справедливо находя в нем высшее проявление
деятельного начала русской истории, автор после него почти не зани­
мается событиями политическими, сосредоточивая свое внимание на
литературе.
После живой и пестрой картины елизаветинского и екатерининского
времени (пятая лекция), когда главною целью писателей было пока­
зать, что и у нас могут быть все роды литературы, автор с особенною
любовью останавливается на золотом веке нашей словесности (шестая
лекция); страницы, посвященные Пушкину, принадлежат к самым луч­
шим во всей книге. Большая часть седьмой лекции занята двумя харак­
теристиками: Лермонтова, — которого кн. Волконский, как и некоторые
другие русские писатели, ставит, по нашему мнению, слишком высоко,
— и Гоголя. В последней, восьмой лекции, выступает один политический
факт — освобождение крестьян — и три литературных характера: Тур­
генев, Достоевский и Лев Толстой. Интересною, живою и оригинальною
оценкою этих трех писателей достойно завершается прекрасная книга.
Приведем только следующее верное и остроумное сопоставление: «У
Тургенева мыслитель скрыт, он заключен в художнике; мысль есть не-

348


посредственное следствие, как бы продолжение красоты. У Достоевского
они раздельно существуют: мыслитель преобладает, однако он не из­
гоняет художника, он занимает много места, он громоздок, он затруд­
няет работу художнику, однако последний проталкивается сквозь на­
громожденный материал, пробивает свою дорогу и иногда одною какоюнибудь сценой изумительной душевной правдивости подтверждает це­
лые страницы философии. В Толстом художник и мыслитель также
живут вместе, но они — соперники, они никогда не говорят одновремен­
но, они редко подтверждают друг друга, иногда они прямо-таки друг
другу противоречат. И тем не менее, из двух — прав всегда худож­
ник; мыслитель поднимает свой голос с навязчивою настойчивостью, но
художник не дает себя перекричать».
Пусть читатель сам познакомится со всем хорошим, что есть в книге
кн. Волконского, а мы пока укажем на немногие частные недостатки,
которые мы в ней заметили. Упомянув вскользь о темной стороне цар­
ствования Иоанна TV, автор продолжает: « И со всем тем мы восхищаемся
Иоанном Грозным. Ни одним из наших государей не занимались так
много художники. Пока наука обсуждала большее или меньшее его
достоинство с точки зрения исторической нравственности, — искусство,
жадное до всего живописного, овладевает образом этого сказочного дес­
пота, дворец которого представляет сочетание буйных пиршеств в роскош­
ной рамке византийского блеска — и церковных песнопений и обрядов
в мрачной обстановке монастьгрского воздержания. Его тощая фигура
в монашеской рясе, его орлиный нос, его маленькие пронзительные
глаза, бархатная скуфья, костлявые пальцы, сжимающие знаменитый
посох, которым он раскроил череп своему сыну, большой наперсный
крест и раскрытая библия на коленях увековечены и переданы потом­
ству, в живописи, ваянии, поэзии, драме. Таким образом, тот, кто при
жизни внушал лишь трепет и ненависть, вдруг сквозь отдаляющее рас­
стояние веков и преломляющую призму искусства становится предме­
том восхищения. Есть некоторое возмещение в том обстоятельстве, что
человек, так любивший показную сторону жизни, сделался столь пло­
дотворным артистическим сюжетом после своей смерти». Нам кажется,
что в этом рассуждении для полной его отчетливости следовало бы под­
черкнуть различие между красотою изображения в искусстве и красотою
самого изображаемого, как явления в действительности, или в истории,
другими словами, между красотою жизненною и художественною, —
без этого различия может потеряться та внутренняя связь эстетики с
этикой, которую в других местах, повидимому, признает и автор. Мы ни­
как не восхищаемся Иоанном Грозным, а можем только восхищаться теми
художественными изображениями, для которых он дал повод, но кото­
рые вовсе на него не похожи. Нельзя утверждать, что основание кра­
соты этих произведений заключается в исторической действительности
Иоанна Грозного и его дел. « Искусство, жадное до всего живописного,
овладевает образом этого сказочного деспота» и т. д. Но был ли исто­
рический образ Иоанна IV действительно живописен ? Кн. Волконский
хочет его напомнить — и говорит о статуе Антокольского и гриме Са­
мойлова. Их Иван Грозный живописен бесспорно, как живописны и
разные картины из его царствования; но была ли живописна действи­
тельность ? Были ли живописны московские площади с действительны­
ми трупами, изжаренными, обугленными, скорчившимися на кольях ?
Была ли живописна десятитысячная масса утопленников ? Был ли жи­
вописен сам Иван IV* в наиболее характерную и увековеченную худо­
жеством эпоху своей жизни, как его изображают современники: весь
облезлый, не только без бороды и усов, но и без бровей, дряхлый, тря­
сущийся, с гнойными ранами — ну, чем тут восхищаться ? Такая фи­
гура не будет живописна и в самой живописной одежде. Но почему же,
спрашивается, художники так набросились на Ивана IV предпочти349


тельно перед другими, более благообразными государями ? Да просто
по богатству фактического содержания и в характере, и в царствовании
Ивана IV, что выражалось и во внешней пестроте и яркости того, что
совершалось этим царем. Самый прекрасный и благообразный во всех
отношениях человек, если он всю жизнь предавался уединенному со­
зерцанию, может стать предметом одного характерного образа, но для
«жадности» художников он пищи не даст. Тоже должно сказать о
совершенном художественном идеале телесной красоты. Что такое Венера
Милосская ? Одна статуя, одно стихотворение Фета — вот и все. А
Иван IV действительно стал любимою добычей скульпторов, живопис­
цев, поэтов и актеров. Но то, что он им дает, есть только материал для
произведения живописных и драматичных образов, причем сам материал
вовсе не живописен, вовсе не эстетичен, тогда как нельзя отказать в
высоком эстетическом достоинстве тем живым реальным моделям, ко­
торые послужили для создания Венеры Милосской. Но как возможно,
чтобы эстетические образы могли создаваться из неэстетического ма­
териала ? А как возможно, чтобы прекрасный розовый куст вырос из
черной глыбы грязной, унавоженной земли ? Он несомненно из нее выростает, но называть, поэтому, навоз прекрасным, или живописным, было
бы неточно. Это только сравнение, но можно подтвердить нашу мысль
прямыми примерами, в которых ее истинность яснее, чем в случае Ивана
Грозного. Вот самый ясный пример. В романе Флобера, «Саламбо», в
несколько приемов изображены различные стадии проказы, которою
страдал карфагенский военачальник. Изображение живописно, но было
ли живописно действительное историческое лицо в то время, как оно
было поражено этим недугом. Есть красота в художестве, и есть кра­
сота в действительной жизни, но заключать прямо от одной к другой,
— от красоты изображения заключать к красоте изображаемого —
было бы в половине случаев ошибочно, ибо отношение действительности
к художеству не простое, а двоякое: иногда действительность служит
художеству образцом или моделью, — именно, когда она уже сама
по себе прекрасна, уже достигла по-своему эстетического совершенства;
а иногда она дает художеству только материал, именно в тех слу­
чаях, когда она, хотя бы и безобразная, представляет большую фак­
тическую содержательность, яркость и пестроту. Вероятно сам кн. Вол­
конский только это и разумел, говоря о живописности Ивана IV, ко­
торою мы восхищаемся. С его стороны, значит, была лишь некоторая
неточность выражения; но мы встречали в последнее время даже в
специально-философских изданиях рассуждения, явно отождествлявшие
художественный материал с художественным образцом.
Другой недостаток, замеченный нами в книге кн. Волконского, от­
носится к новейшей русской литературе. Наше возражение в этом пункте
относится не к лекциям, а именно к их воспроизведению в книге, при
чем автор не имел никакой обязанности воспроизводить их без изме­
нений и дополнений. В лекциях с предназначенными тесными рамками
неизбежна неполнота, принудительное выбрасывание за борт даже до­
рогих, но слишком тяжелых предметов, а следовательно, не может быть
и полной равномерности в отношении к сюжетам. Но в книге издаваемой
самим автором, он мог если не совсем избегнуть, то значительно смяг­
чить этот недостаток. Почему автор, с таким искусством передавший в
нескольких словах содержание «Евгения Онегина», не сделал того же
относительно « Мертвых Душ » и « Ревизора» ? Мы, знающие Гоголя с
детства, могли с удовольствием прочесть прекрасные страницы, посвя­
щенные кн. Волконским этому великому писателю — для американских
слушателей они должны были быть неясны; но это могло до некоторой
степени искупаться живостью устного изложения со стороны талантли­
вого лектора, а в американском издании книги Гоголь останется не­
определенною величиной. Можно ли оценить сатирика, не зная даже
350


приблизительно о предметах его сатиры ? Сатирическое начало в раз­
ных его формах проходит через всю русскую литературу и составляет
ее весьма характерную часть. О представителях этого элемента в XIX
веке (кроме Гоголя) наш автор или почти ничего не говорит (о Гри­
боедове, Крылове), или даже совсем ничего — о Салтыкове. Нечего
нет в книге и о других крупных писателях, отчасти примыкавших к
сатирическому направлению: о Писемском, Островском и даже о Гон­
чарове, который несомненно сохранит свое значение, когда другие, бо­
лее громкие, славы увянут. Если эти писатели не вмещались в восем
лекций, то почему в книге, где автор был полным хозяином, не отведен
для них девятый очерк ? Этим автор почтил бы кстати и девять муз,
по примеру упоминаемого им «отца истории», Геродота 1. А пока на
авторе лежит еще другая обида, нанесенная им прямо одной из муз.
Едва ли не главная, по оригинальности, внутреннему достоинству
и прочности, слава новейшей русской литературы есть наша лирика.
Если бы автор вовсе об ней не говорил, упомянувши только о ее важ­
ном достоинстве, — против этого можно было бы не возражать, ввиду
особой недоступности этого отдела для иностранцев, не знающих рус­
ского языка. Но автор говорит о Кольцове и даже о Никитине. Между
тем Полонский и Майков упоминаются только по имени; Алексею Тол­
стому отведено лишь примечание по поводу Иоанна Грозного; Некрасов
назван мимоходом, а Тютчев и Фет даже не названы.
Кажется, мы указали все недостатки в книге кн. Волконского: один
состоит в неточном выражении, а другой — в том, что автор не ре­
шился прибавить лишней главы к своему сочинению. Об этом, впро­
чем, стоило говорить только в виду общего высокого достоинства книги,
заслуживающей полного внимания и успеха. Мы надеемся очень скоро
увидеть новое, дополненное издание этих прекрасных очерков.
РЕЦЕНЗИЯ
(там же; апрель 1897)
— Кн. Евгеш1Й Трубецкой. Религиозно-общественный идеал запад­
ного христианства в XI-м веке. — Идея Божеского царства в творениях
Григория VH-ro и публицистов его совремешшков. Киев, 1897.
Новый труд даровитого ученого, как по руководящей мысли, так
и по заглавию, связан с вышедшим пять лет тому назад его же сочи­
нением: «Религиозно-общественный идеал западного христианства в V
веке. Миросозерцание блаженного Августина». Можно пожалеть, что
автор из V века прямо перешел в XI-й, от блаженного Августина к
Григорию VII-му, — минуя таких важных и во многих отношениях
интересных созидателей западной теократии, как папы Лев Великий,
Григорий Великий, Николай I. Скажем, впрочем, спасибо и за то, что
нам дают. Книга кн. Трубецкого посвящена Борису Николаевичу Чи­
черину, как «воспитателю молодого поколения русских государствоведов», — и на ней действительно отразилось влияние этого глубоко­
серьёзного, много-объемлющего и возвышенного ума. Излагая во всей
подробности и со всем подобающим ученым аппаратом историческую
деятельность Григория VII, наш автор не упускает из виду общий
смысл этой деятельности, то, что дает ей настояшую важность, и все
частные факты в сочинении являются как подтверждения и иллюстра­
ции его основной идеи. Имя самого энергичного и воинствующего из пап
связано главным образом с троякою борьбою: против женитьбы духо-

1 Сочинение Геродота, как известно, разделено на девять книг, обоз­
начаемых именами девяти муз.

351


венства, против симонии и против инвеституры. Особенно важно и ин­
тересно то, что наш автор говорит относительно последнего пункта.
Обыкновенно борьба Григория VII против Генриха представляется как
типичный пример антагонизма между духовною властью и властью
светскою. Весьма убедительные соображения и доводы кн. Трубецкого
должны в корне изменить такой взгляд. Светской власти в нашем те­
перешнем смысле в средние века вообще не было, а германская империя
менее всякого другого учреждения могла соответствовать такому поня­
тию. — Власть церковная и власть государственная одинаково имеют
священный характер и вместе с тем у обеих духовная сторона нераз­
рывно связана с материальною. Территориальные и имущественные
права церковных предстоятелей суть непременная принадлежность са­
мого их сана, и в этом смысле духовные, как такие, обладают светскою
властью; но как раз вследствие этого тот верховный властитель, от
которого они зависят с мирской стороны, т. е. император, оказывается
распорядителем и духовной власти. И в этом именно пункте возникает
роковой вопрос об его отношении к главе священства. « В основе произ­
ведения публицистов клерикального и императорского лагеря, — пишет
кн. Трубецкой, — лежит общее обеим партиям теократическое мировоз­
зрение, общий обеим идеал божеского царства... Обеим партиям чуж­
до понимание государства, его самостоятельных задач и целей. Обе ви­
дят в нем лишь проявление, часть церкви. Империалисты так же да­
леки от мысли о секуляризации государства, как и их противники —
клерикалы; различие между ними заключается лишь в том, что одни
видят в царе власть над церковью, другие видят в нем подчиненное долж­
ностное лицо в церкви. Для обеих партий «царствовать над христиа­
нами » и « управлять церковью», хотя бы частью или одною стороной
церкви, суть понятия синонимические» (стр. 92).
Здесь было, значит, противоположение не между церковью и государ­
ством, или между духовною властью и светскою, а между двумя выс­
шими духовно-светскими властями в самой церкви. «Спор об инвести­
туре, — продолжает кн. Трубецкой, — не есть борьба между церковью
и государством, а столкновение двух форм, двух органов теократии —
борьба между царственным священством и святительским царством. В
этом всего более убеждает нас самая история спора. — Церковный
спор XI-го и начала ХП-го века есть преимущественно спор между пап­
ством и империей, именно потому, что священная римская империя пред­
ставляет собою наиболее законченный тип, классическое олицетворение
царской теократической идеи. В Германии и в Италии, в занимающую нас
эпоху, король и император может править своим царством лишь в ка­
честве венчанного святителя — главы иерархии. Власть государя над
епископатом здесь составляла особую привилегию монарха, его отличие
от прочих мирян, в том числе герцогов, князей, графов. Только в силу
этой исключительной привилегии, связанной с его саном, он может
держать в страхе своих алчных, честолюбивых светских вассалов и
принуждать их к повиновению.» (стр. 94). — «Вопрос об инвеституре
был прежде всего вопросом о взаимном отношении двух глав теократии
— о правах святительской власти над царством и о святительских пол­
номочиях царской власти» (стр. 96-97).
Взгляды автора в первых четырех главах его труда доказываются
исторически и едва ли могут вызывать серьёзные возражения. Спор­
ными, а иногда и явно ошибочными следует признать некоторые обоб­
щения в двух последних главах, где автор хочет дать окончательную
оценку теократическому «идеалу» XI-го в. Прежде всего возбуждают
недоумение самые слова «религиозно-общественный идеал» и вообще
«идеал», играющие столь важную роль в обоих сочинениях кн. Тру­
бецкого. Я имею в виду не тот факт, что таких слов не существовало в
средневековой терминологии. Это бы еще не беда, если бы существо-

352


вали в то время соответствующие им близкие понятия. Но их не было
и не могло быть. Общественный идеал есть представление о наилучшем
устройстве человеческого общежития, а когда в основу этого предста­
вления кладутся известные истины веры, то получается идеал рели­
гиозно-общественный. Но при этом всегда резумеется наилучшее ус­
тройство общежития в пределах нашего земного, или точнее природного
существования. Представление о блаженстве безгрешных духов под ку­
щами райских садов никто не решится назвать «религиозно-обществен­
ным идеалом ». Но ведь по вере христианской истинный порядок жизни,
или то ее устройство, которое безусловно должно быть, находится имен­
но лишь за пределами земного существования. Конечно, у христиан но­
вых времен, хоть бы и верующих в будущее блаженство, но не занятых
всецело мыслию о нем, может быть представление об относительно­
лучшем общественном порядке и на этой земле. Но у христиан Х1-го
века не могло быть и такого относительного и провизорного « идеала»,
по причинам, о которых обстоятельно говорит и наш автор в своей по­
следней главе, а именно потому, что эти христиане, не исключая и Гри­
гория VII, непрестанно ждали кончины мира и страшного суда. Пси­
хологически невозможно при таком ожидании, — серьезный характер ко­
торого вполне признается нашим автором, — думать и действовать для
осуществления на земле какого-нибудь нормального порядка, когда не
нынче-завтра эта «земля и все дела на ней» должны сгореть. На
взгляд людей XI-го века последние времена уже наступили, всеобщая
катастрофа уже началась. Но кто же, видя начавшийся пожар е своем
доме, станет думат о приведении этого дома в порядок, о его наилучшем
убранстве и украшении ? Чем же, однако, объяснить в таком случае
неустанную и необъятную деятельность Григория VII-го на пользу всего
христианского мира ? Он сам дает объяснение в тех библейских словах,
в которых он перед смертью выразил смысл своей жизни: «Я возлюбил
правду и возненавидел беззаконие, сего ради умираю в изгнании ». Он
действовал не для осуществления какого-нибудь идеала, а потому, что
возлюбил правду и возненавидел беззаконие. Dilexi justitiam et odi
iniquitatem — вот достаточный мотив для деятельности такого человека.
Правда не теряет своей силы и накануне страшного суда, когда ни о
каком здешнем идеале не может быть речи. В самом конце апокалип­
сиса читаем: и « праведный да творит правду еще, и святый да святится
еще ». Средневековый мир чувствовал себя глубоко лежащим в крайнем
зле, и борьба с этим злом была не « идеалом», а просто нравственною
обязанностью всех христиан. Объем же и характер борьбы определялся
провиденциально личным положением каждого. Назначенный, как он
верил, по особой воле Божией быть верховным предстоятелем всего хри­
стианского мира в эти наихудшие времена, Григорий VH должен был
отстаивать правду во всей вселенной, повинуясь данному ему свыше
поручению, и, конечно, не ожидая действительного осуществления иде­
ального порядка на той земле, которая была для него вдвойне землею
изгнания, но которая, по его убеждению, не надолго должна была пе­
режить его самого. Говорить при этом об идеале Григория VII или дру­
гих представителей средневекового мировоззрения можно только прини­
мая « идеал» за синоним нравственного мотива вообще, что едва ли ос­
новательно.
Излагая по письмам Григория VII средневековые идеи о папской
власти, об апостоле Петре и т.д., наш автор впадает в ту ошибку, что
совсем не различает собственно-религиозную и собственно-церковную
стороны дела, — интерес личного благочестия и интерес публичных за­
дач теократии. Между тем, при всей их связи в общем, эти две сто­
роны не могут совпадать в частностях. Кн. Трубецкой утверждает, на­
пример, что для средневековых верующих ап. Петр как бы заслоняет
собою Христа. Это может быть справедливо относительно публичной
353


стороны церкви; здесь Христос заслоняется Петром так же, как и Петр
в свою очередь заслоняется папой. Но так ли это для религиозной ду­
ши — личной и народной ? Конечно, наш автор не станет спорить, что
с этой собственно-религиозной стороны рядом с Христом стоит в средние
века не Петр и не папа, а только Богородица. Вот замечательный и
решающий факт: в «законническом» строе средневековой теократии
для Мадонны нет места, и наш автор не упоминает о ней, кажется, ни
одним словом, а в действительной средневековой религии Она, бесспорно,
первенствует !
Средневековые понятия о папской власти излагаются автором без
достаточной богословской точности. Так, он настаивает на существовав­
шем и существующем будто бы у западных христиан представлении
о святости пап ex officio, то есть будто бы самый сан папы делает
своего носителя святым человеком. Насколько это неосновательно, яв­
ствует уже из того, что католическая церковь в средние века, как и
теперь, признавала некоторых пап святыми, следовательно тем самым
объявляла остальных пап не-святыми.
Главная ошибка автора резко выражается в той общей оценке сред­
невекового миросозерцания, или « идеала », которою он заканчивает свою
книгу. «Поскольку Григорий VII и другие учители средних веков
требует, чтобы правовой порядок господствовал не только внутри
отдельных государств, но и в международной сфере, поскольку они
хотят, чтобы все народы сложились в «мирное сообщество правды»,
— они несомненно стоят на почве универсальных христианских начал.
Но поскольку господство единой власти, единого закона над челове­
чеством служит для них высшею целью, поскольку они отождествляют
« божеское царство » с внешнею иерархическою организацией и смеши­
вают порядок правовой с порядком благодатным, — их христианство
есть христианство одностороннее, ,, законническое ” » (стр. 363).
Что историческое христианство в средние века, а отчасти и после
них, было односторонним — в этом нельзя сомневаться. Оно было таким
у Григория VII и Иннокентия III, как и у Иосифа Волоцкого, или Сте­
фана Яворского, у св. Доминика, как и у Кальвина, у Генриха IV, как
и у Ивана IV. Но то определение односторонности собственно средне­
векового западного христианства, какое дает наш автор, поражает своею
странностью. Каким образом Григорий VII и другие учители средних
веков могли считать папскую монархию высшею целью ? Разве они
отрекались от христианского догмата о втором пришествии Христа и о
жизни будущего века, где никакой другой власти, кроме Божией, не
будет, и эта Божия власть совпадает с любовью ? Мы знаем, напротив,
что если они чем-нибудь погрешали на этот счет, то лишь преждевре­
менным ожиданием кончины мира и, следовательно, осуществления
высшей цели, ничего общего с законничеством не имеющей. А практи­
ческая деятельность Григория VII и его единомышленников имела, ко­
нечно, законнический характер, но это относилось не к высшей цели,
а к низшим потребностям повседневной общественной жизни. Среди
сердневекового хаоса, в царстве насилия и бесправия, церковная власть
в достойных своих представителях должна была принять законнический
характер. Принципиальный недостаток средневековой системы заклю­
чался не в этом, а в безысходном столкновении двух верховных властей
— в том бедствии, на которое указывает неизвестный стихотворец конца
XI-го века: «Папа желает лишить короля королевства, король, напро­
тив того, стремится отнять у папы папство. О, если бы был между ними
судья, который мог бы решить спор так, чтобы король сохранил коро­
левство, а папа — папство ! Это было бы великим счастьем и спасением
от двоякого зла». В средневековой системе не хватало такой третьей
власти, такого третьего « органа теократии», по выражению нашего ав­
тора. Но этот предмет, которого не коснулась разбираемая книга, не

354


входит и в задачу настоящей рецензии. В заключение я должен ска­
зать, что указанные изъяны в исследовании кн. Е. Н. Трубецкого ре­
шительно отступают на задний план перед положительными достоин­
ствами этого превосходного сочинения, составляющего одно из редких
приобретений нашей исторической литературы за последнее время.

РЕЦЕНЗИЯ
(там же; 1 июня 1897)

1 июня 1897.
— Сборник Т. Филиппова. Спб. 1896.

Этот интересный сборник, как объяснено в предисловии, есть допол­
нение к другому, изданному в 1882 г., под заглавием: «Современные
церковные вопросы». Статьи того первого сборника относились к двум
расколам, удручающим восточное православие — греко-болгарскому и
русскому старообрядческому; теперь почтенный Т. И. Филиппов собрал
все остальное, что было им напечатано за сорок слишком лет (1854-1895).
Единство всей этой пестрой по содержанию книге дается только лич­
ностью автора и нераздельным с этою личностью прекрасным русским
языком. Некоторая архаичность отдельных слов и оборотов речи, дохо­
дящих иногда до вычурности, есть неотъемлемая особенность стиля, кото­
рую мы не поставим в упрек почтенному автору, как мы не порицаем
« Василия Блаженного » за сложные завитки его куполов.
Умственные интересы автора, отразившиеся в его писаниях, весьма
разнообразны. Независимо от церковных вопросов, занимающих видное
место и в настоящем сборнике, почтенный государственный деятель
выступает здесь как педагог (статьи « о началах русского воспитания »
и «о преподавании церковно-славянского языка в средних учебных
заведениях »); как литературный критик и моралист (статья о комедии
Островского); как исследователь славяно-русского корнесловия (разбор
книги Ф. И. Буслаева и «грамматическая заметка»); как ревнитель на­
родного образовании («записка о народных училищах»); наконец, как
любитель и знаток народных песен (предисловие к сборнику песен).
Едва ли найдутся читатели, для которых все эти предметы одинаково
занимательны, но, конечно, всякий образованный русский читатель най­
дет для себя что-нибудь интересное или поучительное в книге Т. И.
Филиппова. Многосторонность автора как бы олицетворяется при конце
книги в трех весьма симпатичных, но весьма между собою далеких
покойниках, которым посвящены три одинаково-прочувствованные и пре­
красные некролога. Эти лица — многоученый и святой по жизни про­
тоиерей А. В. Горский, талантливый эротический поэт в античном роде
и язвительный эпиграмматист Н. Ф. Щербина и знаменитый рассказчик
бытовых сцен. И. Ф. Горбунов.
В общем книга производит впечатление почтенного исторического
памятника недавней старины. Для цельности и невозмутимости этого
впечатления, желательно было бы исключение одной статьи, именно
записки о народных училищах, составленной в 1862 г. Мы желали бы
этого исключения, конечно, не по несогласию с основною мыслью автора
о необходимости религиозного основания для народной школы. В этом
пункте, кажется, все у нас согласны. По крайней мере в русской печати
не приходилось встречать противоположного мнения. Но какая может
быть связь между бесспорною необходимостью религиозного образования
и вопросом о передаче народных школ в то или другое бюрократическое
ведомство, например в «духовное ведомство православного исповеда355


ния» ? При всем к нему уважении, разве есть какое-нибудь основание
предполагать, что чиновники этого ведомства отличаются особенною спо­
собностью к воспитанию вообще и к религиозному воспитанию в част­
ности ? Что касается до священных лиц духовного звания, по самой
профессии своей связанных с религией, хотя, конечно, и не всегда в
полной мере оправдывающих эту связь, — то ведь их участие одинаково
обязательно у нас для всех ведомств, да и программы по закону Божию
во всех народных школах одинаковы 1. Впрочем, главное наше возраже­
ние против названной статьи относится не к этому слишком распро­
страненному смешению религии с известным ведомством, а к совер­
шенно непонятному на первый взгляд фактическому недоразумению,
жертвою которого сделался почтенный сочинитель. На стр. 139 и след,
читаем: «Если до последнего времени 2 учительная деятельность рус­
ского духовенства не произвела плодов, которьши бы могла гордиться
история нашего просвещения, то причины тому скрываются во мно­
жестве различных обстоятельств нашей общественной жизни: в жал­
ком состоянии нашего просвещения вообще, в стесненном и бедствен­
ном положении духовенства, у которого отняты были средства даже
к собственному образованию, и наконец в крепостной зависимости целой
половины народа, державшей его во мраке и вредно действовавшей на
общий строй русской жизни.
«Но лишь только человеколюбие Царя изрекло слово народного
освобождения и лишь только освобожденный народ с неимоверною,
всех изумившею жаждою, столь противуположной его прежнему рав­
нодушию, устремился к учению, русское духовенство явило не менее
изумительную готовность и способность послужить впервые возникшей
и с каждым днем усиливающейся потребности народа. В течение 2-3
лет оно успело учредить по всему необъятному пространству русской
земли такое количество народных школ, которое могло бы показаться
невероятным, если бы не было вполне достоверным и несомненно за­
свидетельствованным. Общее число их в настоящее время простирается
до 18.229, что составляет 3/4 числа приходских сельских церквей в
России » ...
« Разве есть, — читаем далее, — какая-нибудь и для кого бы то ни
было (для лиц, корпораций, учреждений и т. д.) возможность в те­
чение 2-3 лет завести около 20.000 училищ ? Но между тем это повидимому невозможное и невообразимое явление есть совершившееся
и никакому сомнению не подлежащее событие; совершитель этого со­
бытия есть русское духовенство. Можно этому радоваться или этим
огорчаться, видеть в этом средство к спасению народа, или к утверж­
дению в нем суеверия, — это зависит от личных расположений и
взглядов каждого; но никто не может отвергнуть того, что 3/4 всех
сельских церквей в России имеют при себе народные училища, благо­
даря усердию и жертвам нищего русского духовенства ».
Смеем уверить почтенного сочинителя, что, вместо: «никто не мо­
жет отвергнуть», на самом деле следовало бы поставить: «никто не
может не отвергнуть», — до тех пор во всяком случае, пока не будет
удовлетворительно отвечено на следующие вопросы:
1) Каким образом между 1861 годом, когда у освобожденного на-

1 Превосходное и никаких сомнений не оставляющее разъяснение
этого вопроса дано московским земским деятелем Ф. Д. Самариным в
обширной и замечательной записке, напечатанной, к сожалению, в
самом ограниченном числе экземпляров. См. также компетентные суж­
дения известного педагога Н. М. Горбова в « Православном Обозрении »
и в « Вестнике Европы ».
2 Относится, как сказано, к 1862 г.

356


рода явилась жажда образования, впервые побудившая духовенство
к деятельному созиданию школ, и 1862 годом, когда составлена за­
писка о результатах этой деятельности, могут поместиться те два или
три года, о которых говорится в записке ?
2) Откуда взята, чем и как удостоверена цифра 18.229 ?
3) Куда девались все эти якобы действительно учрежденные и
существовавшие школы ?
Без ответа на эти вопросы, кроме чуда внезапного возникновения
толикого множества училищ, приходится принять еще чудо их внезап­
ного исчезновения, а для некоторого, хотя и недостаточного объяснения
первого чуда, допустить третье, еще более противное чину естества —
чудо двухлетнего, или трехлетнего промежутка между известным го­
дом и непосредственно за ним следующим. Прежде, чем подчиниться
столь тяжким для ума требованиям, мы желали бы во всяком случае
знать что-нибудь о тех основаниях, по которым мы должны это
сделать и относительно которых почтенный автор оставляет нас в пол­
ной неизвестности.
Загадочны, конечно, не те чудеса, о которых сообщает нам записка
(они просто невозможны), а лишь уверенность почтенного автора в
этих чудесах и в нашей готовности принять их на слово. Ни о каких
сомнениях в добросовестности этих уверений не может быть речи; ибо
кроме почтенного имени, удаляющего всякую тень подозрения, легко
понять, что для намеренного введения в заблуждение нужно было бы
что-нибудь более правдоподобное, чем те мнимые факты, о которых
сообщается в записке. Итак, здесь есть действительная загадка, един­
ственным разрешением которой представляется нам следующее.
Тридцать пять лет тому назад, когда составлялась записка о на­
родных училищах, ее почтенный автор еще не успел к приобретенному
в московских кружках идеализму присовокупить ту бюрократическую
опытность, которая по общему признанию ныне его украшает. Чей-ни­
будь досужий проект церковно-приходских школ с исчислением пред­
полагаемого их количества был принят москвичем-идеалистом, неофи­
том петербургских канцелярий, за отчет о действительном положении
дела и послужил основанием для восторженной записки. А в настоящий
сборник эта записка попала, вероятно, по недосмотру, который нас даже
не слишком удивляет, ибо мы знаем, что подобные, хотя и меньшие
несчастия, случались и с другими авторами, почтенными во многих от­
ношениях, но имевшими слабость видеть некоторую неприкосновенную
святьппо во всех произведениях своего пера. Настоящий случай дока­
зывает, что это естественное чувство имеет свои опасности, и что
нужно с осмотрительностью применять к изданию своих писаний зна­
менитое правило: еже писах, писах ’ Как бы то ни было, прискорбный
недосмотр легко может быть исправлен при втором издании, которого
мы от души желаем этой почтенной книге.
В тех же видах укажем и на несколько строк в предисловии, ко­
торые требуют оговорки, или пояснения. Автор с негодованием вос­
стает против «усвоенной нами злой и бесстыдной привычки чернить
клир единоверных нам церквей» и в особенности церкви константино­
польской, «союзом с которою, вместе с другими патриаршими престо­
лами, охраняется и определяется наша верность православному испо­
веданию ». Слово «определяется», подчеркнутое самим автором, вызываетъ недоумение. Мы всегда полагали, что верность православному
исповеданию определяется лишь внутренним союзом человека с Христом
и с Духом Истины в Нем, а что внешний союз с известными религиоз­
ными учреждениями может быть лишь следствием общей верности —
их и нашей —Христу и духу Его, а никак не определяющим основанием
такой верности. Т. И. Филиппов может держаться другою мнения, но
можно ли ставить кому-либо в вину известное отношение к греческой

357


иерархии только потому, что это отношение несогласно с чьим-либо
личным мнением о значении этой иерархии. Ведь православные про­
тивники константинопольского клира дозволяют себе такое к нему от­
ношение именно потому, что не принимают союз с этим клиром за опре­
деляющее основание православной веры; и прежде, чем обвинять их за
это в злодействе, следовало бы принципиально опровергнуть их мнение
на бесспорной и для них почве Св. Писания и вселенского предания.
В конце предисловия Т. И. Филиппов, заявив, что предстоит перед
читателем « как давний, убежденный и верный последователь направле­
ния охранительного», считает однако нужным оговориться : «Есть
охранитель и охранитель. Ведь и опричник говорит, что он охранитель,
и даже гордится тем, что он пес. — «Ни ! но и худший пса», —
сказал бы я такому охранителю, который своим нечистым прикосно­
вением оскверняет непорочное само по себе исповедание». Хотя мы
решительно не догадываемся, какие опричники и какие охранители, худ­
шие пса, могут здесь разуметься, но во всяком случае следует вменить
в заслугу досточтимому автору это указание, что и охранительное на­
правление может быть одобряемо лишь в известных нравственных пре­
делах.
На этом признании мы и закончим наш краткий отзыв, еще раз
рекомендуя вниманию читателей интересную книгу почтенного госу­
дарственного деятеля.

Духовные основы жизни, 3-е издание, СПБ 1897, стр. V-VI.
ПРЕДИСЛОВИЕ
К ТРЕТЬЕМУ ИЗДАНИЮ
Два издания этой книжки появились около двенадцати
лет тому назад и скоро вышли из обращения. Хотя с тех пор
до меня доходили многия заявления о желательности нового
издания, но я с ним медлил главным образом потому, что про­
стую перепечатку считал делом не совсем добросовестным, а
пересмотр книжки грозил бы мне, — судя по прежным впечат­
лениям, — сложною и тяжелою переработкой, для которой я
не располагал досугом. Но теперь, после многих лет, перечтя
эти « основы », я нашел, что в своей скромной мере книжка
удовлетворяет своему назначению и требует не существен­
ных переделок, а только небольших стилистических поправок
и немногих логических пояснений, которые и взяли у меня
лишь несколько дней. Те предметы, о которых здесь говорится,
все равно не могут быть исчерпаны в одной книжке, и я
надеюсь еще возвращаться к ним с разных сторон в других
сочинениях.
Трактат о русским народном расколе, приложенный к
прежним изданиям, я исключил из настоящего, так как он
прямой связи с предметом сочинения не имеет.
358


В заглавии я нашел лучшим вместо слова «религиозные»
поставит русское слово «духовные», достаточно соответст­
вующее содержанию книжки. Если нельзя обойтись без сущест­
вительного « религия », то прилагательное от него удобно мо­
жет быть замещено в одних случаях словом « благочестивый »,
а в других — « духовный ».
Вновь появляясь вслед за моим большим сочинением о
нравственной философии, настоящая книжка может служить
его дополнением для одних из моих читателей и заменою — для
других.
12 марта 1897

Владимир Соловьев

ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ
« Недели » (январь 1900, № 3 кол. 110)

Многие лица обращались ко мне с разными вопросами по
поводу статьи о браке, напечатанной в № 2 « Гражданина » и
подписанной « В. Соловьев ». Взять на себя ответственность за
эту статью я никак не могу — главным образом потому, что
я ее не писал. Кто ее автор, — мне совершенно неизвестно, но,
очевидно, и он, как я, не желал смешения лиц, так как дал
своей подписи форму, мною вообще не употребляемую. На
своих сочинениях и под своими статьями я ставлю обыкновен­
но или полное свое имя (Владимир Соловьев), или две
первые буквы его (Вл. С.). Тем более намерен этого дер­
жаться в виду появления в печати нового однофамильца.
12-е янв. 1900 г.

Владимир Соловьев

359


ТВОРЕНИЯ ПЛАТОНА

Перевод с греческого Вл. Соловьева
Том I. Изд. К. Т. Солдатенкова, Москва 1899
Перевод диалогов Платона, сделанный В. С. Соловьевым, здесь не на­
печатан. Нам пришлось ограничиться его вводными статьями к 1-му тому
(предисловие, жизнь и творчество Платона) и к каждому из диалогов.
Прим. ред.

ПРЕДИСЛОВИЕ
В начале этого труда я ставлю имя Афанасия Афанасиевича Фета, как его первого внушителя. Еще семнадцать
лет тому назад, сам погруженный в перевод латинских сти­
хотворцев, он стал уверять меня, что мой патриотический
долг — «дать русской литературе Платона». Я с ним не
соглашался. Его доводы были для меня более лестны, чем
убедительны. К тому же все мои помышления и замыслы
были в то время обращены совсем в другую сторону. ..
Лишь после смерти Фета пришла пора, когда его внуше­
ние должно было подействовать. С нарастанием жизненного
опыта, безо всякой перемены в существе своих убеждений,
я все более и более сомневался в полезности и в исполнимости
тех внешних замыслов, которым были отданы мои так на­
зываемые «лучшие годы». Разочароваться в этом значило
вернуться к философским занятиям, которые за то время
отодвинулись было на дальний план. Нравственная филосо­
фия, с которой я начал эти возобновленные занятия неизбеж­
но приводила меня к основным теоретическим вопросам
знания и бытия. И вот в 1897 году, через пятнадцать лет
после приведенного разговора о Платоне, я стал ощущать
неодолимое влечение окунуться снова и глубже прежнего в
этот вечносвежий поток юной, впервые себя опознавшей фи­
лософской мысли. Ведь кроме своего личного творчества
Платон есть для нас первый живой свод того, что добыто
более ранними греческими мыслителями, от которых сохра­
нились одни бессвязные отрывки. Поэтому кто хочет в своем
философском труде опереться твердо на целый ряд прямой
исторической преемственности, тот прежде всего должен овла­
деть Платоном. А какой может быть лучший способ, чтобы
вполне и прочно овладеть философскими произведениями,
особенно древними, как не тот, чтобы перевести их с первона­
чального языка на свой родной ? И вот я как будто опять
увидел перед собою светлую, редким пухом обрамленную
голову с грустным и острым как у большой птицы взглядом
360


и как будто услышал знакомый голос зовущий к « предназна­
ченному » мне труду.
Возникшее во мне внутреннее побуждение переводить
Платона поддерживалось и переменою во внешних условиях
для такого предприятия. Теперь уже нельзя было говорить,
что в нем нет надобности. За эти пятнадцать, или двадцать
лет философское образование стало пускать корни в русском
обществе, народился, вне профессиональной ученой среды,
я этя не очень обширный, но все-таки заметный круг людей с
действительною и постоянною любознательностью к фило­
софским трудам. Для них верный перевод всего Платона был,
конечно, нужен. Но мог ли я взять на себя такую задачу ?
Всего более устрашала меня необходимость решать так
называемый «платонический вопрос» (die platonische Frage),
по которому в последнее время в Европе (особенно в Гер­
мании) , расплодилась огромная литература, знакомая мне
до сих пор лишь в самом существенном. Я не мог теперь
упростить свою задачу так, как это еще было возможно для
русского переводчика Платона сорок, или пятьдесять лет
тому назад, когда он мог, не мудрствуя лукаво, принять и
воспроизвести по-русски « последнее слово » европейской нау­
ки, хотя бы в виде тех критических Prolegomena, которыми
Штальбаум снабдил свое классическое издание Платона. В
настоящее время выбор между «последними словами» был
бы слишком затруднителен: так они размножились. Притом
же самая способность чистосердечного к ним доверия явно
атрофируется в современных умах. И чем разрушительнее
поступает критика в известной области, тем более обязатель­
ным представляется критическое отношение к этой критике.
Во всяком случае приходится самостоятельно и разносторонне
изучать литературу по платоновскому вопросу, обнимающему
два предмета специальных исследований: о подлинности диа­
логов и об их хронологии — ив связи с этим третий более
общий предмет исследования — о характере и ходе развития
платоновой мысли. И когда я думал об этих сотнях томов и
тысячах брошюр и статей, у меня опускались руки, и я с
испугом спрашивал себя: когда же я успею все это одолеть,
чтобы с спокойною совестью «дать русской литературе
Платона », как выражался Фет. И вот как будто под внуше­
нием какого-то ободряющего и торопящего голоса возник у
меня общий план работы, согласно которому окончательное
(то есть такое, на каком мне можно будет с спокойною со­
вестью остановиться) решение платоновского вопроса, долж­
но было не предварять, а заключать весь труд, при чем не­
обходимое для этого подробное изучение критической литера­
туры может идти параллельно главной работе перевода приме361


нительно к тем именно произведениям Платона, которые в
данное время будут переводиться.
При таком порядке мне не было необходимости откла­
дывать перевода на неопределенное время, тем более, что в
полном переводе должно во всяком случае находиться все
что приписано Платону, к какому бы мнению ни пришел пе­
реводчик о подлинности и значении того или другого про­
изведения. — Меж тем, как я был занят подготовигельною
работой и готовился приступить къ переводу, почтенный К.Т.
Солдатенков вознамерился восполнить свою многолетнюю и
заслуженную издательскую деятельность каким-нибудь об­
ширным изданием из области классической. Когда я сказал
ему о своем Платоне, он сразу за него ухватился, и дело
было решено при первом же разговоре. — Вслед за тем мне
представилась желанная возможность значительно ускорить
исполнение всего предприятия благодаря единственному и
незаменимому для меня сотруднику, который согласился взять
на себя перевод некоторых из многочисленных произведений,
принадлежащих, или приписанных Платону (см. ниже).

Тем временем размышления, явившиеся как умственная
реакция на чтение новых писателей по платоновскому вопро­
су, но питавшиеся перечитыванием самого Платона, скоро
привели меня к собственному взгляду на общий характер и
ход развития платоновой мысли. Этот взгляд требует подроб­
ной критической проверки, которою я и занимаюсь в связи с
переводом Платона. А пока читатель найдет самое краткое
его изложение в том « Предварительном Очерке », с которого
начинается этот том.
Занимаясь диалогами, составляющими первый отдел Пла­
тоновых творений, я заметил в тексте одного из них явные
следы разновременных наслоений мысли и той дополнитель­
ной работы, которую автор дважды производил над этим
диалогом. Насколько я знаю, найденные мною особенности
ускользнули от внимания критиков. В другом произведении,
которое вообще считается подлинным, я нашел одну суще­
ственную черту, делающую принадлежность этого диалога
Платону в высшей степени невероятною. Не приписывая этим
маленьким открытиям больше важности, чем сколько они
имеют, я должен сказать, что они усилили действие того
ободряющего голоса, который внушал мне не путаться труд­
ностей предпринятого дела.
За диалогами, которые составляют у меня первый от­
дел платоновых творений (совпадающий с этим первым то362


мом), я оставил общепринятое название «сократических»,
понимая здесь этот термин лишь в самом тесном смысле.
Сюда вошло семь произведений, которые могут иметь лишь
пропедевтическое значение, вводя читателя в круг тех мыслей
и задач, из которых впоследствии вышла платонова фило­
софия. Собственной философской важности эти диалоги не
имеют, интерес их содержания главным образом исторический.
Взаимная их связь указана и общая оценка дана им в особой
статье в конце этого тома. Я надеюсь, что между читателями
этого труда найдется лишь немного столь несправедливых,
или столь мало осведомленных, чтобы по этим пропедевти­
ческим диалогам судить обо всем Платоне.

Второй отдел (который совпадает со вторым томом на­
стоящего издания) заключает в себе несколько диалогов от­
носимых обыкновенно к сократическим в широком смысле,
но существенно отличающихся от первых семи: здесь интерес
сосредоточивается на борьбе, — сначала чисто умственной, а
затем и практической, — между представителем высшего
нравственного сознания и его врагами двоякого рода: во-пер­
вых вождями мнимого просвещения — софистами и во-вто­
рых — слепыми охранителями родной старины. Жизнера­
достное нравственно оптимистическое настроение Сократа отступаетъ здесь все более и более пред глубоким трагизмом
исторического положения. Начинается этот отдел, озаглавлен­
ный мною « Сократовская борьба » с диалога Протагор или
Софисты^ где за легким, остроумным и благодушным диалек­
тическим состязанием едва лишь можно предчувствовать бу­
дущую борьбу с ее напряженностью и трагизмом; затем
следует Евтидем, где прямо-враждебное отношение к софис­
тике выражается в сплошном издевательстве над двумя ее
представителями. Такою же враждою к софистике внушены
оба диалога, носящих имя Иппия. Наконец три произведения
Евтифрон, Апология и Критон связаны с тремя моментами
последней, практической борьбы между Сократом и его вра­
гами (обвинение, суд, осуждение).
Некоторый собственно-философский интерес представляет
во втором отделе диалог Протагор. Более значителен в этом
отношении третий отдел, который я обозначаю как Начало
Платонизма. Сюда кроме Горгия и двух маленьких диалогов,
имеющих историческое значение, войдут Менон и Фздон, где
уже ясно выступают главные мысли первого самостоятель­
ного миросозерцания, выработанного нашим философом после
смерти Сократа.
Четвертый отдел под заглавием Отрешенные задаги за­
ключает в себе весьма важные в философском отношении,
363


хотя и оспариваемые со стороны их принадлежности Платону
диалоги: Кратил, Феэтет, Софист, Политик и Парменид*.
В пятый отдел — под заглавием « Эрос » — входят только
два диалога Фэдр и Пиршество, обозначающие на мой взгляд
(см. ниже в « Предварительном очерке ») внутренний перелом
в духовной жизни Платона и переход между его первою и
второю философией. Во всяком случае эти два диалога пред­
ставляют полный расцвет платонова творчества.
За цветами естественно следуют плоды, — то, что я
признаю второю философией Платона. В этот шестой отдел
под общим заглавием «Положительный идеализм» входят
Филеб, Государство и Тимей (с Критием). Здесь философ
пытается построить на идеальных началах весь человеческий
и физический мир.
Очень замечательный, хотя и печальный памятник ду­
ховного упадка, представляемый обширным сочинением За­
коны, образует последний, седьмой отдел Платоновых тво­
рений под заглавием « Крушение идеализма ». — В эти семь
отделов не входят довольно многочисленные мелкие произве­
дения (диалоги, дидактические отрывки, письма, стихотво­
рения), из которых одни несомненно подложны и отвергнуты
уже в древности, а другие справедливо отвергаются современ­
ною критикою. Перевод всего этого, по обычаю обязательный
в полномъ Платоне, будет приложен к одному из следующих
томов, смотря по внешним удобствам печатания.
Подробным разбором и решением « Платоновского вопро­
са » с различных его сторон я предполагаю закончить все
издание.
Переводчик, желающий верно передать, а не предать
своего автора (особенно когда дело идет об авторе классиче­
ском), должен одинаково остерегаться и Сциллы неуместного
сочинительства, и Харибды мертвого буквализма. И то и другое
одинаково несовместно с верностью перевода. Что касается до
сочинительства, или так называемого вольного перевода, то
никто ведь не мешает всякому человеку, имеющему способ­
ность и охоту к литературному творчеству, проявлять его,
как и в чем угодно. Это неотъемлемое право ограничивается
однако правом читателя не подвергаться предумышленному
обману. Если переводчик владеет первом — это его счастье,
но где же его полномочие продавать свое стальное, или гу­
синое перо за писчую тростинку Платона ?
* Некоторые благовидные основания для сомнений существуют лишь,
относительно трех последних.
364


Ведь читатели Платона в русском переводе хотят знако­
миться с творчеством именно только Платона, а не г. xyz.
Кажется, что Сциллы сочинительства и « литературности » я
вполне избежал в своих переводах, да это было и легко —
требовалось только простое сознание своей обязанности и
доброе намерение ее исполнить. Труднее было избегнуть Ха­
рибды буквализма, которая так неясно выделяется из настоя­
щего фарватера. Буквальность есть во всяком случае основа
верного перевода, и отступать от нее позволительно только
на достаточных основаниях. Но как определить эти основа­
ния ?
Когда я с Фетом занимался переводом Энеиды *, у нас
возникали из-за этого ожесточенные споры. Афанасий Афа­
насьевич, как и следует, под верностью понимал прежде всего
буквальную точность перевода (разумеется, насколько она
совместима с русскою грамматикой), я же в принципе с этим
соглашаясь, не мог однако во многих случаях примириться
с таким его переводом и требовал отступлений от безусловной
точности. Так как за этими требованиями Фетъ не видел
определенной нормы хорошего перевода, то он и недоумевал,
чего же я в сущности желаю, и если иногда уступал, то не
моим убеждениям, а тайному голосу собственного вкуса. С
тех пор я, много размышляя об искусстве перевода, выяснил
себе смысл своих требований и могу определенно сказать, что
собственно нужно для верного перевода и где искать доста­
точных оснований для ограничения его буквальности. Стрем­
ление к буквальности, или страх отступить от текста, есть,
как и « страх Божий », непременное « начало премудрости »
для благочестивого переводчика, — конец же ее этим не ис­
черпывается. Тут возникает новое, более сложное и тонкое
требование: овладевши мыслию подлинника во всей полноте
и точности ее выражения, нужно во всяком случае, предста­
вляющем какое-нибудь затруднение для буквальной передачи,
ставить себе вопросъ: как данный автор — скажем Платон
— с особенностями своего духа, характера, стиля, образа
мыслей, насколько все это нам исторически известно, — если
бы он знал по-русски и ему пришлось бы писать на этом
языке, как выразил бы он на нем эту свою мысль с этими
ее оттенками ? Серьезная постановка этого вопроса и добро­
совестные усилия его практически решить, — т. е. усилии пе­
реводчика себя оплатонить, а Платона обрусить — или дру­
гими словами, входя в дух греческого автора, заставлять
* Некоторые части этой поэмы я переводил один, а другие — вместе
с ним (см. его предисловие к Энеиде). Это было в 1887 г., когда я
прожил с ним около полугода в его курском имении.
365


вместе с тем и его входить в дух русского языка — вот чем
определяется настоящий путь хорошего, т.е. действительно
точного и верного перевода. В нем должны нераздельно при­
сутствовать явные признаки его двойного происхождения, из
двух живых источников — греческой и русской речи.
Из семи диалогов, вошедших в этот первый том, три (обо­
значенные в оглавлении звездочкой) переведены М. С. Соло­
вьевым. Все остальное, т.е. перевод четырех диалогов, все
семь рассуждений, сопровождающих диалоги, предваритель­
ный очерк о Платоне и заключительный очерк о сократи­
ческих диалогах, принадлежат мне одному.
Что касается до греческого текста, то мы пользовались
и будем пользоваться главным образом изданием Мартина
Шанина, которое общепризнано за наилучшее. Так как оно не
вполне окончено, то для некоторых диалогов приходится
ограничиться прежними рецензиями текста, т.е. двумя глав­
ными: К. Ф. Германа и Штальбаума. Для Софиста и Политика
будет еще иметься в виду издание СатрЬеП’я, а для Государ­
ства — Jowett’a.
В предвидении будущих трудностей в отдельных местах
текста я заручился великодушным обещанием помощи со
стороны некоторых высокоуважаемых представителей фило­
логической науки у нас. Уже теперь мы должны принести
глубочайшую благодарность Ф. Е. Коршу, который с любез­
ною готовностью прослушал переводы двух диалогов, поме­
щенные в настоящем томе. Сердечно признателен также Э.Л.
Радлову за постоянную дружескую поддержку и в этом пред­
приятии.
В заключение считаю не лишним еще раз напомнить чи­
тателю, что настоящее понятие о Платоне дают никак не
произведения этого первого, а лишь отчасти третьего (Федон),
главным же образом пятого (Фэдр, Пиршество) и шестого
отдела (Государство, Тимей). Но как издатели Пушкина не­
избежно начинают с лицейских стихотворений и таких незре­
лых поэм, как « Руслан и Людмила », или « Кавказский плен­
ник », — так и нам пришлось начать с Феага и Алкивиада,
которых, впрочем, и древние полагали в основу изучения
Платона .
Владимир Соловьев.
Лозанна, 26 мая 1899.

366


ЖИЗНЬ И ПРОИЗВЕДЕНИЯ ПЛАТОНА
(Предварительный очерк)

I

Древнейшие биографии Платона близкие к его времени
известны нам только по названию; а сохранившиеся у Дио­
гена Лаэртия (III книга его истории), Апулея и Алимпиодора,
— отделенные от своего предмета несколькими веками, до­
вольно скудны положительными данными и обильны явным
баснословием и анекдотами мало интересными и не внушаю­
щими доверия. Не входя пока в критический разбор всех
этих известий, я ограничусь здесь теми немногими биогра­
фическими данными, которые могут считаться наиболее до­
стоверными.
Платон родился в очень знатном, афинском семействе.
Одним из его предков, по матери, Периктионе, был законода­
тель Солон, а по отцу, Аристону, — последний царь афинский
Кодр. Время рождения великого философа определяется при­
близительно между 430 и 427 гг. до Р. X. — вероятно' 429 или
428 *). Родители Платона, имевшие значительный достаток,
дали сыну хорошее образование. По всем принятым в то время
предметам обучения (гимнастика, музыка, грамата и ритори­
ка) он имел лучших наставников; их имена дошли до нас, но
без всяких других сведений, кроме того, что они были из­
вестными мастерами своего дела и давали уроки Платону.
В первой юности будущий философ усерднее всего занимался
стихотворчеством, преимущественно эротическим. В двадца­
тилетием возрасте (408 г.) познакомившись с Сократом, он
бросил свои прежние упражнения и отдался философскому
исканию правды под влиянием и руководством « мудрейшего
из эллинов ».
Общественная мысль Афин и всей Греции в эпоху юности
Платона представлялась принципиально тремя главными
партиями: охранителей, требовавших слепой, безотчетной
верности отеческим преданиям и законам; софистов, настаивав­
ших на относительности и условности всяких положений в
жизни и знании и возводивших таким образом в принцип
умственную и нравственную анархию; и наконец третья
партия, сосредоточенная в одном человеке, Сократе, стреми­
лась к сознательно-верующему, зрячему восприятию безуслов* Есть известие, в достоверности которого можно сомневаться, что
Платон было только прозвание, а собственное имя философа было
Аристокл.
367


ного добра и правды. Первая партия лицемерно отстаивала
неприкосновенность народно-государственных веровании, уже
подкопанных двумя веками философского движения и утра­
тивших свое действительное значение для самих этих охра­
нителей (насмешки над богами в комедиях крайнего консер­
ватора Аристофана); вторая, признавая все относительным,
ставила целью жизни для умных людей личную выгоду и
удачу, а как главное средство этим людям достигать своих
целей с чужою помощью предлагала риторическое искусство
убеждать других без собственного убеждения. Между этими
представителями мнимой веры с одной стороны и мнимой
свободы мышления — с другой, Сократ был единственным
сознательным носителем глубокого и искренного религиозно­
нравственного настроения и чистого философского интереса.
Вся сила Сократовой мысли состояла в простом и неоспори­
мом утверждении, что жизненная задача должна решаться
по существу, согласно с тем, что само по себе хорошо или
безусловно желательно для всех, а не по каким-нибудь внеш­
ним соображениям частным, или общественным. Для лучших
умов молодого поколения не могло быть вопроса, за кем идти.
Платон сразу проникся духом сократовых речей и отдался
сократическому исканию подлинной мудрости и существен­
ного добра. Когда Сократ был обвинен как враг религии и
нравственности, Платон был в числе учеников, предложивших
внести за него значительную сумму выкупа. После смертного
приговора он заболел и поэтому не присутствовал при про­
щальной беседе в темнице.
После смерти Сократа (399 г.) Платон по всей вероят­
ности предпринял свои первые путешествия *. Наиболее до­
стоверными можно считать поездку в Кирену к математику
Феодору и в Египет, слывший издревле очагом истинной
мудрости. Принудительному изгнанию из Афин Платон не
подвергался, и есть указания, что в 394 г. он находился в
отечественном городе. Черезъ несколько лет он предприни­
мает путешествие в Нижнюю Италию и Сицилию для сбли­
жения с философским союзом пифагорейцев, которые затем
направлют его в Сиракузы к тамошнему тирану Дионисию
Старшему, при дворе которого у них были значительные
связи. Платон мечтает подчинить Дионисия своему влиянию
и употребить его власть для создания образцового государства,
управляемого философами. Это вовсе не входило в намерения
сиракузского властителя, который хотел, льстя тщеславию
* Пребывание Платона в Мегаре новейшими исследованиями запо­
дозрено. Твердых исторических доказательств этого пребывания действи­
тельно не имеется.
368


Платона, овладеть знаменитым философом как редким укра­
шением для своего двора. Такое недоразумение между хо­
зяином и гостем кончилось для последнего заключением в
тюрьму и затем продажей в рабство, откуда его скоро выку­
пили друзья.
По возвращении в Афины (в 386 г.) Платон начинает
собирать кружок учеников, с которыми беседует о философ­
ских предметах в пригородном общественном саде, Академии
(в версте от Афин по дороге в Елевзис). Есть достоверное из­
вестие об одном публичном его чтении « о благе», которое
впрочем не имело успеха. — В 368 или 367 г. — после смерти
Дионисия Старшего, его сьш и преемник Дионисии Младший,
по внушению дяди своего Диона, с которым Платон подружил­
ся в первое свое посещение Сиракуз, призывает философа к
своему двору, обещаясь стать его верным учеником. Сперва
мечта Платона о юном тиране, преобразующем действитель­
ные общественные отношения согласно идеалу должного
общества под руководством истинного мудреца, как будто на­
чинает сбываться; но скоро Дионисию надоедает философская
опека: после своего разрыва с Дионом, он выказывает презри­
тельное и враждебное отношение к Платону и наконец отсы­
лает его ни с чем. В 361 г. он снова его призывает чрез пифа­
горейца Архиту, обещаясь ему помириться с Дионом, и снова
его обманывает, так что семидесятилетний философ принуж­
ден с опасностью жизни бежать из Сиракуз. — В 348 или 347 г.,
перейдя за восьмидесятилетний возраст, Платон без какойнибудь тяжкой болезни умирает среди книжных занятий в
загородном своем доме по соседству с Академией.
О частной жизни Платона ничего положительного неиз­
вестно, кроме того, что он обладал материальными средствами
достаточно большими для денежного поручительства перед
судом, для обширных путешествий и для покупки загород­
ного дома. Нет указаний, чтобы он был когда-нибудь женат.
Достоверных изображений его не сохранилось, но по соглас­
ному свидетельству древних он имел благообразную и внуши­
тельную наружность. Мнения о его внутреннем достоинстве
издавна расходились до крайности. Восторженные последо­
ватели его философии прозвали его «божественным »; не­
которые из современников смотрели на него как на старого
болтуна; знаменитейший из его учеников, Аристотель, разой­
дясь с учителем, держался о нем среднего мнения.
П
Сочинения, завещанные нам древностью с именем Пла­
тона, как автора, очень неравны между собою по достоинству;
369


одни из них оправдывают самую высокую, другие — самую
низкую оценку философа и писателя. Но тут прежде всего
является вопрос о подлинности произведений, традиционно
приписываемых Платону. Этот вопрос, породивший огромную
литературу в XIX веке (особенно в Германии), ставился еще
в древности. Весьма характерным предвестием и предостере­
жением для новейшей критики должно признать любопытный
факт, сообщаемый комментатором Аристотелевой Метафизи­
ки, Асклепием, а именно, что несмотря на ясное свидетельство
Аристотеля о подлинности диалога Фэдощ « некто » Панэтий *
« осмелился » утверждать подложность этого диалога, потому
что он, Панэтий, « объявив душу смертною, захотел привлечь
к этому взгляду и авторитет Платона, а так как в Фэдоне
Платон ясно присваивает бессмертие разумной душе, то из-за
этого и признал (Панэтий) этот диалог подложным ».
(Scholia, ed. Brandis, р. 576( а. 38).
Рядом с таким классическим образцом предвзятой критики
еще сильнее проявлялось полное отсутствие всякой критики,
вследствие чего Платону, как и большинству знаменитых
древних авторов приписывались сочинения совершенно ему
чуждые. Диоген Лаэртий называет десять подложных диало­
гов, отчасти дошедших до нас. Ни один из них не был внесен
в первый существующий полный перечень платоновых сочи­
нений, составленный астрологом и полигистором Фразиллом
в начале I века по Р. X., и сохраненный тем же Диогеном
Лаэртием (более ранний перечень — Аристофана Византий­
ского известен лишь в неполном виде). Отвержение распростра­
ненных псевдэпиграфов предполагает у Фразилла некоторую
критику и предрасполагает до известной степени в пользу
подлинности произведений, вошедших в его каталог. Их всего
36, распределенных на 9 тетралогий (34 диалога, защититель­
ная речь Сократа и небольшое собрание писем Платона).
Этот « канон » платоновых творений оставался почти не­
прикосновенным для критики до начала XIX в., когда Шлейермаосер (1768-1834; его превосходный немецкий перевод Пла­
тона стал появляться первым изданием в 1802 г.) отверг под­
линность некоторых второстепенных диалогов. Но настоя­
щим зачинателем отрицательной критики платоновых тво­
рений (если не считать древнего Панэтия) должен быть
признан Act (1778-1841). В его книге Plato’s Leben und Schriften (Leipzig, 1816) оценка философского значения и литера­
турных достоинств каждого диалога по большей части верна
* Весьма известный стоический философ в Афинах; Асклепий, говоря
о нем «некто», умышленно выражает презрение к нему за нелепое и
дерзкое мнение.
370


и метко выражена, но скрытое в его взгляде неосновательное
предположение, будто Платон мог создавать только высоко­
образцовые философские произведения, заставляет его из 36
произведений признать подлинными всего 14: Протагор, Фэдр,
Горгий, Фэдон, Феэтет, Софист, Политик, Кратил, Парменид,
Филеб, Пиршество, Государство, Тимей, Критий. Действитель­
но, если исключить последний, неоконченный, диалог, при­
знанные Детом произведения заключают в себе самое значи­
тельное, что осталось с именем Платона. Но именно поэтому
исключение всего остального должно быть заранее отвергнуто,
ибо нельзя никак допустить, чтобы автор, проживший более
80 лет и писавший по крайней мере в течении полувека, оста­
вил только одни образцы. Характерно для критики Дета, что
он с своей точки зрения внутреннего достоинства решительно
отверг подлинность сочинения « Законы » имеющую за себя
самое сильное из внешних доказательств — прямое свиде­
тельство Аристотеля, — причем критик не принял во внимание
и того, что именно неудовлетворительность этого сочинения
в философском и литературном отношениях совершенно соот­
ветствует тем фактически известным условиям, при которых
его писал Платон в последние годы своей жизни. Вообще
значительность и литературные достоинства произведения не
должны решать вопроса о его подлинности. С одной стороны
Платон наверное писал и неудачные сочинения, а с другой
стороны разве не было между сократовцами мыслящих и
талантливых писателей, произведения которых могли впос­
ледствии ошибочно быть приписаны Платону ? Как на при­
мер возможности такой ошибки укажу на диалог Горгий. По
значительности содержания и по таланту изложения он впол­
не достоин Платона, но нет никаких внутренних препятствий
к тому, чтобы признать его произведением другого сократова
ученика, именно Антисфена, который по свидетельству древ­
ности был превосходным писателем, а точка зрения этого
диалога совершенно совпадает с образом мыслей Антисфена.
После Аста, кантианец Зохер в ученейшей книге « Uber
Plato’s Schriften» (Munchen, 1820) отвергает хотя лишь 13
произведений, но между ними некоторые весьма важные и
признанные даже Астом, каковы Софист и Парменид. Осно­
ванием для такого отрицания служит главным образом прин­
ципиальное, будто бы, противоречие между содержанием этих
диалогов и тем учением об идеях, которое излагается в других,
бесспорных, платоновых сочинениях. Но и отвергаемые кри­
тиком диалоги до него также признавались бесспорными, а
вместе с тем некоторые из признаваемых им за бесспорные
оспариваются другими критиками. Усматриваемое Зохером
несогласие между известными диалогами относительно теории
371


идей, помимо принятого им объяснения допускает еще два
другие: 1) колебания самого Платона в разные эпохи его
жизни между различными взглядами на один и тот же предмет
и 2) неверное или неполное понимание платоновой теории со
стороны критика. В этом случае, как и в других, я не только
не даю пока своего решения спорного вопроса о подлинности
диалога, но и не отвергаю чужого решения, а только указы­
ваю на недостаточность его оснований.
Против критических излишеств Аста и Зохера выступает
известный издатель и комментатор Платона, Штальбаум в
сопровождающем его издание трактате Disputatio de Platonis
vita, ingenio et scriptis (1821) и в обстоятельных введениях к
отдельным диалогам. Он отвергает только 7 произведений
Второй Алкивиад, Феаг, Любовники, Иппарх, Клитофон, Минос
и Эпиномис. Таково же приблизительно суждение К. Ф. Гер­
мана, Штейнгарта, Зуземиля.
Знаменитый историк греческой философии Целлер в ран­
нем своем сочинении о Платоне (1839) отвергает подлинность
всех так называемых сократических диалогов, а также За­
конов; в более зрелых своих трудах он отрекается от прежних
приговоров.
Своеобразно вводит и проводит крайне отрицательную кри­
тику Зукков (Die wissenschaftliche und kiinstlerische Form der
platonischen Schriften etc. Berlin 1855). Основываясь на одной
фразе в Федре, что всякое настоящее умственное произведение
должно быть похоже на одушевленное существо с головою,
туловищем и ногами, он признает подлинными только те со­
чинения Платона, которые на его взгляд удовлетворяют этому
требованию. Таким он находит всего лишь 11 диалогов, при­
чем отвергаются даже признанные Астом Горгий, Кратил,
Политик, Критий, но за то допускается Апология Сократа.
Ибервег (Untersuchung liber die Echtheit und Zeitfolge der
platonischen Schriften, Wien 1861) отрицательно относится к
Пармениду, впоследствии также к Софисту и Политику.
Шааршмидт (Die Sammlung der platonischen Schriften zur
Scheidung der echten von den unechten untersucht, Bonn 1866)
идет дальше Аста и Зуккова, допуская подлинность лишь де­
вяти диалогов: из списка Зуккова он выбрасывает Парменида,
Филеба, Софиста, Апологию, но за то включает Законы и
Горгия. Общий прием его критики состоит в том, что отвле­
ченную возможность подделки он всегда принимает за доста­
точное основание для признания действительного подлога.
Huit (La vie et Foeuvre de Platon, Paris 1893), вообще
держащийся положительного направления, примыкает к от­
рицательному лишь относительно Софиста, Политика и Пар372


менида, которые он, вслед за Зохером и Ибервегом, отри­
цает как противоречащие платоновой теории идей.
Между известными европейскими учеными только один
англичанин Грот в своем классическом сочинении Plato and
the other companions of Socrates (London, 1867) безусловно
стоит за весь Фразиллов канон. Главная сила его аргумен­
тации состоит в указании произвола, субъективизма и проти­
воречий отрицательной критики, первообраз которой он
остроумно находит в панэтиевом мнении о Федоне.

Ш
В настоящее время, кажется, что все оттенки ученого скеп­
тицизма по вопросу о подлинности платоновых творений были
проявлены и можно подвести общие итоги этой вековой крити­
ческой работы. 1) Не доказана положительным образом по­
дложность ни одного из произведений, вошедших в список
Фразилла; 2) против подлинности некоторых из них указаны
более или менее твердые основания, во всяком случае достатогные для признания этих произведений сомнительными. В
подробном критическом трактате о сочинениях Платона, ко­
торый должен сопровождать этот перевод, я постараюсь дока­
зать, что именно таково настоящее положение дела. А теперь
ограничусь на этот счет несколькими краткими замечаниями.
Основания для признания несомненной подложности ка­
кого-нибудь из наших диалогов могли бы быть троякими: или
внешнее свидетельство близкого к делу, хорошо осведомлен­
ного и авторитетного писателя (в данном случае едва ли
можно назвать кого-нибудь другого, кроме Аристотеля); или
явные несообразности в содержании, — противоречия с осно­
вами платонова образа мыслей, как если бы напр. в какомнибудь диалоге проповедовалась сенсуалистическая теория
познания, гедоническая этика, атомистическая метафизика;
наконец характер языка с несомненными признаками поздней­
шей эпохи. Ничего такого нельзя найти относительно какоголибо из наших диалогов. Ни об одном из них Аристотель не
говорит как о подложном, а о некоторых, заподозренных но­
вейшей критикою, говорит прямо как о подлинных; о других
он вовсе ничего не говорит, но это молчание само по себе не
может делать их даже сомнительными, так как Аристотель не
писал систематически о Платоновых сочинениях, и нет ника­
кого повода искать у него упоминания о каждом диалоге.
Далее, таких непримиримых внутренних противоречий между
различными диалогами, которые репштельно не позволяли
бы приписать их одному автору, осторожная критика не на­
ходит, а некоторые и довольно значительные колебания мысли
373


следует признать у подлинного Платона во-первых потому,
что их отсутствие было бы совершенно невероятно у мысли­
теля, которого умственная работа обнимает около 60 лет, а вовторых потому, что действительные перемены взглядов заме­
чаются у него и в некоторых диалогах, которые признаны
бесспорно ему принадлежащими тою же критикой (см. ниже).
Наконец касательно языка, некоторые изменения в нем были
совершенно естественны при долголетии Платона и действи­
тельно замечаются и между бесспорными его диалогами:
язык Протагора значительно отличается от языка Тимея или
Законов; таких же особенностей языка, которые не могли
бы принадлежать к эпохе Платонова авторства (приблизитель­
но 408-348 гг.) и которые не могли бы проникнуть через пе­
реписчиков, ни в одном диалоге не указано с окончательною
бесспорностью.
Итак положительных доказательств подложности какоголибо из традиционно-признанных произведений Платона не
существует. Из этого однако не следует, чтобы все эти произ­
ведения были, как думает Грот, одинаково несомненны. Авто­
ритет Фразилла, составившего их каталог и отделенного от
Платона четырьмя веками, сам по себе недостаточен. Грот
опирается главным образом на предполагаемую традицию,
свято хранившуюся в школе Платона. Но имел ли Платон
школу в определенном смысле этого слова ? Связь между ним
и « Академией » была настолько внешнею, что последующие
« академики» проповедовали, как известно, скептицизм, оди­
наково далекий и от духа и от буквы платонова учения; а
так как при этом отношение классического мира к старым
книгам менее всего отличалось архивною аккуратностью, то
едва ли позволительно говорить о традиционно-неизменном
собрании платоновых сочинений. В александрийскую эпоху
псевдэпиграфы стали настоящею модой, которая, как поло­
жительно известно, распространялась и на Платона; десять
подложных диалогов были забракованы Фразиллом, но нель­
зя ручаться за то, что он безошибочно принял в свой каталог
только подлинные сочинения философа, и следовательно воз­
можность основательных сомнений должна быть заранее до­
пущена, вопрос же об их действительной основательности по
отношению к тому или другому диалогу должен решаться по
существу особо для каждого случая. Заметим пока, что зна­
чительное большинство авторитетных ученых согласно от­
вергает достоверность следующих сочинений из фразиллова
каталога: Клитофон, Любовники, Иппарх, Второй Алкивиад,
Минос, Эпиномис, Письма. Отрицательная оценка выводится
здесь из внутренних оснований, которые относительно этих
сочинений не устраняются, хотя и не подтверждаются и ни374


каким внешним свидетельством. Но как опрометчиво было бы
в вопросе о подлинности строить что-нибудь на одних внутрен­
них основаниях показывает пример диалога Менексен. По
одним внутренним основаниям его следовало бы отвергнуть
безо всяких разговоров, ибо в нем восторженно проповедуется
воинствующий афинский патриотизм, которому Платон был
совершенно чужд при своих решительных симпатиях к аристо­
кратической Спарте и при своей глубокой неприязни к афин­
ской демократии, умертвившей Сократа. Между тем прямое
свидетельство Аристотеля заставляет нас признать этот диа­
лог подлинным и объяснять его содержание или неизвестным
нам моментом в жизни Платона, когда он по какому-нибудь
особому поводу мог стать на точки зрения воинствующего
патриотизма вопреки своим обычным взглядам и чувствам;
или какою-нибудь особою причиною лицемерия, — что, впро­
чем есть только логическая возможность безо всякаго пси­
хологического вероятия; или наконец — что всего вероятнее
— тонкою и скрытою иронией, определенный повод для ко­
торой остается все таки неизвестен, — три предположения, о
которых никто и не подумал бы, если бы случайное указание
Аристотеля не устраняло серьезную возможность просто при­
знать диалог подложным на самых благовидных внутренних
основаниях.

IV
Вопрос о хронологическом порядке платоновых сочине­
ний имеет для своего решения еще меньше положительных
данных, нежели вопрос о подлинности. Не подлежит серьез­
ному спору, что мелкие диалоги по нравственным предметам
(так называемые сократические) суть самые ранние, как
сочинения, относящиеся к суду над Сократом, (Евтифрон,
Апология, Критон) и по времени написания близко стоят к
этому событию, что Государство, в целом, принадлежит к
вполне зрелой эпохе, что еще позднее Тимей и неоконченный
Критий, и что Законы составляют последний, старческий труд
Платона. Все прочее остается спорным.
Хронологический вопрос осложняется тем несомненным,
но часто забываемым обстоятельством, что как художествен­
ная законченность многих диалогов, так и прямые свидетель­
ства древности о том, как Платон тщательно отделывал и
переделывал свои произведения, не позволяют допустить, что
более крупные из них созданы разом, в короткое время и в
одном неизменном виде. Разновременное происхождение десяти
книг о Государстве, a priori более чем вероятное, считается
ныне положительно доказанным. Столь же ясными предста375


вляются мне наслоения разных эпох и в некоторых других,
менее важных диалогах, каков Первый Алкивиад.
Если диалоги создавались в разные сроки и переделыва­
лись, то этим отнимается решающее значение и у тех немно­
гих определенных хронологических указании, которыя встре­
чаются в самих диалогах. А именно если в каком-нибудь из
них говорится об известном событии современном Платону,
то отсюда должно логически заключать только, что данное
место в данной редакции диалога написано после упомянутого
события, но выводить из этого какие-либо хронологические
определения относительно целого диалога и его первоначаль­
ного написания мы не имеем никакого права.
Эта же причина (в соединении с другими) отнимает воз­
можность твердых и значительных результатов у явившейся
в недавнее время грамматико-статистической методы опреде­
лять хронологию Платона, как и других греческих авторов,
большим или меньшим употреблением известных оборотов
речи, грамматических форм, тех или других отдельных слов
и в особенности частиц, которыми так обилен греческий язык.
В этом направлении усердно работали и работают многие
почтенные ученые, как-то Диттенбергер, Роккет, Зибек, Кон­
стантин Риттер (Untersuchungen iiber Plato, Stuttgart, 1888),
но ничего вполне достоверного ими не получено, кроме того,
что было достаточно твердо и прежде, например, что сократи­
ческие диалоги суть самые ранние, а Тимей и Законы — са­
мые поздние произведения Платона. В только что вышедшем
замечательном сочинении Лютославского «The Origin and
Growth of Plato’s Logic, with an account of Plato’s style and of
the Chronology of his writings. London, Longman, Green and C° »,
автор, примыкая к исследованию Кэмбля (Campbell) в его
введении к изданию Софиста и Политика (1867 г.) решает
платонический вопрос на основании исследования стиля и
терминологии преимущественно в области логики и теории
познания. Разбор этого взгляда читатель найдет в особом при­
ложении в конце одного из следующих томов.

При недостатке внешних данных ученые, преимуществен­
но немецкие, с начала XIX столетия искали внутреннего прин­
ципа, определяющего связь и порядок платоновых сочинений
и дающего косвенно хотя приблизительное указание и на их
хронологию. Таким образом Платон в своем философско-ли­
тературном творчестве стал предметом множества теорий^
всегда ученых и иногда остроумных. Мы сделаем краткий
свод всех более характерных между этими теориями, из кото­
рых каждая на наш взгляд заключает в себе некоторую долю
истины.
376


V

Шлейермахер в введении к своему переводу развивает
тот взгляд, что последовательный порядок Платоновых про­
изведений прямо вытекает из одного художественно-философ­
ско-дидактического плана, установленного заранее Платоном
еще в юности и далее все более уяснявшегося в частностях.
Каждый значительный диалог после первого, каковым Шлей­
ермахер признает Фэдра, есть прямое и преднамеренное про­
должение или восполнение своего предъидущего и подготовле­
ние к своему последующему. В этом смысле Шлейермахер
различает три последовательные группы диалогов: I. Федр,
Лизис, Протагор, Лахес, Хар мид, Евтифрон, Парменид, —
это группа «элементарная», П. «подготовительная» группа:
Горгий, Феэтет, Менон, Евтидем, Кратил, Софист, Политик,
Пиршество, Федон, Филеб; Ш. «конструктивная » группа:
Государство, Тимей, Критий. Не вошедшие сюда произведения
Шлейермахер признает или подложными, или дополнитель­
ными, прибавленными самим Платоном для выяснения тех
или других частных вопросов, затронутых в основных диало­
гах. Взгляд Шлейермахера, явно несообразный с действитель­
ными условиями писательства вообще и платонова в особен­
ности, никем теперь не поддерживается и имеет лишь истори­
ческий интерес.
Гегельянец Аст, признавая каждый диалог самостоятель­
ным произведением творчества, или обособленным идейным
организмом, по отличительному характеру творчества разли­
чает согласно общей гегелевой схеме три группы диалогов,
относящиеся между собою как теза, антитеза и синтеза. Диа­
логи, признанные Астом за подлинные, располагаются здесь
следующим образом. Первая основоположная группа с пре­
обладанием художественного элемента: Протагор, Фэдр, Гор­
гий, Фэдон. Вторая, антитетическая группа с преобладанием
философской рефлексии и диалектики: Феэтет, Софист, По­
литик, Парменид, Кратил. Третья, синтетическая группа,
представляющая равновесие художественного и диалектичес­
кого элемента, — образцы совершенного философского твор­
чества: Филеб, Пиршество, Государство, Тимей, Критий. Все
прочее по Асту подложно.
Зохер справедливо полагает, что порядок Платоновых
произведений должен определяться ходом его жизни, но он
берет эту жизнь слишком внешним образом — по возрастам.
В период юности (до 31 года) Платон написал по мнению
Зохера — частию при жизни Сократа, частию вслед за его
смертью, — следующие десять произведений из Фразиллова
списка: Феаг, Лахес, Меньший Иппий, Первый Алкивиад,
377


Менон, Кратил, Евтифрон, Апология, Критон и Фэдон. Ко
второму периоду — возмужалости (до 42 лет) — относятся
семь диалогов: Ион, Евтидем, Больший Иппий, Протагор,
Феэтет, Горгий, Филеб. К третьему возрасту — полной зре­
лости (до 65 лет) принадлежат пять диалогов: Федр, Менексен, Пиршество, Государство, Тимэй. Памятником четвертой
поры старости — осталось сочинение о Законах.
К. Ф. Герман, основательно признавая, что Платон под
новыми влияниями видоизменял свои взгляды, различает
три главные периода его творчества. В первом, под прямым
влиянием Сократа, им написаны так называемые сократи­
ческие диалоги, которые Герман принимает в таком порядке:
Меньший Иппий, Ион, Первый Алкивиад, Лизис, Хармид,
Лахес, Протагор, Евтидем; переход от первого периода ко
второму обозначается произведениями, написанными под впе­
чатлением судебного процесса и смерти Сократа: Апология,
Критон, Горгий, Евтифрон, Менон, Больший Иппий. Второй
период — диалектический — определяется влиянием мегарской и элеатской школы на переселившегося в Мегару Пла­
тона; сюда относятся: Феэтет, Кратил, Софист, Политик,
Парменид. К третьему — конструктивному — периоду Плато­
нова творчества, обусловленному влиянием пифагорейцев,
принадлежат: Фэдр, Менексен, Пиршество, Фэдон, Филеб,
Государство, Тимей, Критий. Вне этой классификации остается
произведение упадка и дряхлости — Законы. Как по вопросу
о подлинности (см. выше), так и по вопросу о хронологи­
ческом порядке сочинений Платона с Германом в существен­
ных пунктах согласны Штальбаум, Штейнгарт и Зуземил.
Этот взгляд, связанный с такими достоверными и важными
факторами, как влияние Сократа, элеатов и пифагорейцев,
несомненно дает нам первую твердую основу для понимания
платоновых диалогов и их общей связи. Но нельзя видеть
здесь настоящее решение «платонического вопроса». Значе­
ние посторонних влияний на Платона окончательно опреде­
ляется тем, что они могли в нем вызвать, или тем, как он
сам к ним относился, или на них реагировал: иначе было бы
непонятно, почему софисты и атомисты, которых он хорошо
знал, не оказали на него такого же положительного влияния,
как элеаты, или пифагорейцы. Влияние совершенно исклю­
чительной личности Сократа на молодого Платона было, ко­
нечно, определяющим, оставляя однако и тут нерешенным
вопрос, почему это влияние не сделало навсегда из Платона
исключительно этического мыслителя подобно другим фило­
софски одаренным ученикам Сократа, как например Аристипп
и Антисен. В зрелых произведениях Платона самое важное,
без сомнения, есть то, что вливал в них он сам. Если бы его
378


философия была лишь сводом сократовых, элеатских и пифа­
горейских идей, то ею не стоило бы так много заниматься.
Заметим еще, что те оттенки в ходе размышления и приемах
изложения, которыми различаются между собою ранние,
средние и поздние диалоги, едва ли могут быть возведены
на степень трех особых методов — сократического, диалек­
тического и конструктивного. Сократов способ доискиваться
истины путем наводящих вопросов и предварительно прини­
маемых и затем отвергаемых определений, без сомнения есть
лишь вид диалектики и не может противополагаться диалек­
тическому методу; даже в таких диалогах как Софист и По­
литик расчленение понятий не представляет ничего по су­
ществу нового, а есть лишь крайне педантическое применение
одного из приемов рассуждения, обычного и в других диало­
гах. Далее указание на « конструктивный » метод, понятное,
если дело идет о диалоге Тимей, теряет всякий определенный
смысл когда сюда же причисляются и такие диалоги, как
Фэдр, Пиршество, Фэдон, где пришлось бы искать конструк­
тивности разве только в платоновых « мифах». Но миф не
есть метод.

VI
Из дальнейших оригинальных взглядов наиболее замеча­
тельные высказаны Эдуардом Мунком, Ибервегом, Джорджем
Гротом и Тейхмиллером.
Мунк в своем сочинении Die natiirliche Ordnung der platonischen Schriften (Berlin, 1857), придавая чрезмерное значение
роли Сократа в платоновых диалогах, принимает идеализованный образ Сократа за преднамеренно установленный прин­
цип единства всего Платонова творчества. Достигнув зрелого
возраста (42-45 лет) и начав свои беседы в Академии, Платон
задумал будто бы изложить свою философию в последователь­
ном ряде художественных сцен, изображающих жизнь Сократа
как идеального мудреца, причем каждая сцена, представляя
определенный момент из жизни Сократа, выражала бы вместе
с тем и некоторую пройденную стадию в философском разви­
тии самого Платона. Порядок диалогов должен представлять
здесь хронологическую связь изображаемых эпох сократовой
жизни и отражающих ее ступеней внутреннего развития его
ученика, а не временную последовательность действительного
написания диалогов, которая не имеет интереса с точки зрения
Мунка. А естественный порядок, им (по убеждению же его
— самим Платоном) установленный, осуществляется в трех
циклах. После пролога, представляемого диалогом Парменид,
где Сократ является жаждущим истины юношею, следует
379


первый цикл, где Сократ в зрелой молодости выступает го­
рячим словесным борцом за правду; сюда принадлежат Про­
тагор, Хармид, Лахес, Горгий, Ион, Больший Иппий, Кратил,
Евтидем, Пиршество. Далее, во втором цикле, Сократ на
границе старости (около 60 лет) действует как учитель истины,
именно в диалогах Фэдр, Филеб, Государство, Тимей, Критий.
Наконец в третьем цикле Сократ при исходе своей жизни
изображается как обреченный, а затем и присужденный мугеник за правду: Менон, Феэтет, Софист, Политик, Евтифрон,
Апология, Критон, Фэдон.
Этой теории нельзя отказать в смелости замысла и изя­
ществе построения; но помимо частных несообразностей и
натяжек, бросающихся в глаза, самая мысль о таком предна­
меренном составлении Платоном общего плана диалогов с
целью идеализованного жизнеописания его учителя — не
выдерживает критики. Сам Мунк должен был признать, что
некоторые диалоги не вмещаются в его рамки и что они были
написаны независимо от главного плана (именно Первый
Алкивиад, Меньший Иппий, Лизис, Менексен и Законы). Эту
оговорку следует, конечно, поставить не в упрек, а в смягчаю­
щее обстоятельство для теории Мунка: когда многообразное
живое содержание подводится под одну схему, то всякое
ограничение этой схемы приближает ее к истине. Но беда в
том, что между диалогами, втиснутыми Мунком в его «циклы»,
лишь очень немногие соответствуют его основной теории, в
большей же части разговаривающий Сократ является вовсе
не средоточием, главного интереса, а только принятою ли­
тературною формой и как бы обычным псевдонимом автора.
Если бы изображение Сократа, даже идеализованного, было
главною целью писаний Платона, то во имя чего влагал бы
он в уста своего учителя такия речи, каких тот не только
никогда не говорил, но по существу дела и не мог говорить,
каковы длинные рассуждения в положительном смысле об
отвлеченно метафизических и космологических вопросах, ко­
торые действительный Сократ решительно отвергал как пусто­
словие. но которые, под условиями независимыми от Сократа
и уже после его смерти стали для Платона главнейшим пред­
метом его интереса.
Из мнений Ибервега довольно характерно для немецкой
« профессорской » философии то, что большую часть диалогов
(и между ними самые лучшие) он считает не литературными
произведениями, а записками для повторения слушателями
лекций, которые будто бы Платон читал в Академии. Такому
взгляду противоречит: 1) диалогическая форма этих произве­
дений с отсутствием у большинства из них определенных ди­
дактических заключений; 2) тщательная литературная от380


делка важнейших диалогов как самостоятельных и закончен­
ных художественных произведении, что несообразно с назна­
чением преподавательского конспекта; 3) и главное — недо­
казанное и более, чем сомнительное предположение о постоян­
ной профессорской кафедре в том публичном месте для
фехтования, гимнастики и прогулок, каким была Академия.
Ничто не препятствует, например, любому из живущих в
Москве авторов философских сочинений беседовать со своими
друзьями в Экзерциргаузе, или в саду « Эрмитаж »; не было
бы ничего чрезвычайного и в том, если-бы в связи с этими
беседами образовался и преемственно сохранился философ­
ский кружок под условным названием « Манеж », или « Эрми­
таж ». Но можно ли было бы заключать, что основатель этого
кружка имел в названных заведениях ординарную профессуру
и что все его сочинения, хотя бы в беллетристической форме,
были только конспектами читанных будто бы в Манеже или
Эрмитаже правильных курсов по философии ?
Пораженный разнообразием мыслей и действительными
или кажущимися противоречиями в произведениях Платона,
Джордж Грот отказывается подвести их под какой-нибудь
принцип единства или внутренней связи. Он отрицает опре­
деленную умственную личность у Платона и определенный
характер у совокупности его творений (no personal Plato, по
common characteristic). « Платон был скептик, догматист, ре­
лигиозный мистик, исследователь, математик, философ, поэт
(эротический и сатирический), ритор, художник — все в од­
ном, или по крайней мере все одно за другим чрез пять­
десят лет его философской жизни ». По мнению Грота глав­
ная цель Платона в его диалогах состояла не в сообщении
каких-нибудь определенных учений, а в том, чтобы « одуше­
вить своих читателей тем же интересом к процессу диалекти­
ческого исследования, который он очевидно чувствовал в
своей собственной груди ». Такой взгляд верен однако лишь
отчасти, ибо его никак нельзя отнести к тем диалогам, которые
сам Грот, следуя Фразиллу называет « излагательными » или
« руководительными» (уф^тькоС) в отличие от «изыскатель­
ных » (^Т^ТЦС-оС) .
В заключение Грот говорит, что к диалогам Платона
нельзя « ни относиться как к вкладам в одну положительную
систему учения, ни приписывать каждому из них намереннопредназначенное место в развитии одного заранее задуманного
плана, ни видеть в них последовательные проявления извест­
ных или определимых перемен во взглядах их автора. Для
нас они — отдельные воображаемые разговоры, составленные
одним и тем же автором в неизвестное время и при неизвест­
ных обстоятельствах ».
381


В своем изложении и разборе Платона по отдельным диа­
логам Грот держится предположительного и приблизитель­
ного хронологического порядка, который он справедливо опре­
деляет постепенным удалением Платона от несомненно сокра­
тического характера его ранних произведении. На первом
месте стоит у Грота Апология^ всецело занятая личностью
Сократа; на последнем — законы^ где Сократ вовсе не являет­
ся и даже не упоминается.
По своеобразной теории Тейхмиллера, которая подробно
доказывается им в нескольких сочинениях (главные из них:
Die platonische Frage, Gotha 1876; Ueber die Reihenfolge der
platonischen Dialogen, Leipzig 1879; Literarische Fehden im IV
Jahrhunderte vor Chr., 2 Bande, Breslau 1881 - 1883),
Платон был гениальным философом — публицистом^ и все
его диалоги были полемические сочинения «на случай»
(Gelegenheitsschriften), вызванные тем или другим обстоя­
тельством его столкновений с софистами и другими тогдаш­
ними деятелями. С большим усердием и остроумием Тейхмиллер отыскивает всевозможные указания и намеки на
текущие дела и отношения, вызывавшие публичную писа­
тельскую деятельность Платона. Если бы все эти « открытия »
ученого критика были безошибочны, то хронологический по­
рядок появления, или во всяком случае окончательного редак­
тирования и обнародования * диалогов, был бы установлен,
но этим нисколько не раскрывалась бы внутренняя последо­
вательность в развитии платоновой философии и существенная
связь ея частей. Ибо ясно, что те философские и нравственные
убеждения, из за которых Платон полемизировал со своими
противниками, никак не могли быть плодом этой полемики,
а должны были возникнуть раньше ее.

VII

Если мы возьмем теперь критическую работу XIX столетия
над Платоном в ее совокупности, то из нее легко выделяются
несколько пунктов, которые по устранении частных ошибок,
односторонностей и увлечений, следует признать вообще
прочно установленными. Укажу на главные, обозначая при
каждом имя того ученого, который особенно способствовал
выяснению данного пункта: 1) между диалогами Платона
есть внутренняя связь (Шлейермахер); 2) основное значение
* Естественно допустить, что некоторые философские диалоги, пи­
савшиеся без всякой публицистической цели, могли быть, вследствие
какого-нибудь нового происшествия, полемически заострены и в этом виде
обнародованы.
382


принадлежит здесь отношению Платона к Сократу и к его
жизненной судьбе (Мунк); 3) существенная связь Платоно­
вых сочинений не есть отвлеченное единство преднамерен­
ного плана, а органически вытекает из взаимоотношения са­
мостоятельных индивидуальных моментов, (Аст); 4) в ду­
ховном развитии Платона кроме основного и важнейшего
влияния, оказанного на него Сократом, имели значение и
другие внешние воздействия, между которыми главные ис­
ходили от элеатов, а потом от пифагорейцев (Герман); 5) ум­
ственный мир Платона не может быть вмещен в одно опре­
деленное миросозерцание, и его взгляды и стремления имеют
лишь то общее направление, что постепенно удаляются от
сократического образа мыслей, усвоенного им в молодости
(Джордж Грот); 6) Платон не был отвлеченным теорети­
ком, и его произведения всегда связаны с жизненными ин­
тересами (Тейхмиллер).
Эти шесть тезисов, введенные нами в их должные пре­
делы, могут быть признаны положительными результатами
критики. «Платонический вопрос» этим, конечно, еще не
решается, но мы имеем по крайней мере несколько твердых
точек опоры, обозначающих общую почву для дальнейшего
его рассмотрения, — достаточно определенные хотя и широ­
кие рамки для решения задачи.
Чтобы правильно понять духовную историю Платона, от
которой необходимо зависит внутренняя связь и естествен­
ный порядок его произведений, следует прежде всего обратить
внимание на тот мало замечаемый и еще менее оцененный
факт, что помимо всяких влияний, сократических и иных, мы
находим у Платона, как уже зрелого и самостоятельного
мыслителя, два существенно различных и лишь генетически
между собою связанных миросозерцания. Если образ мыслей
Платона вообще называть идеализмом, то первое из этих
мировоззрений следует обозначить как идеализм отрешенный
и пессимистический, а второе как идеализм положительный и
оптимистический. Согласно первому «мир весь во зле лежит»;
для нормального человека, то-есть мудрого и справедливого,
сама жизнь есть зло, а смерть — благо; истинный философ
должен внутренно умереть для этого мира прежде физической
смерти; он должен отказаться от всяких практических инте­
ресов и замкнуться в себе, отнюдь не касаясь дел обществен­
ных, — и все-таки естественная судьба мудреца и праведника
в обществе человеческом состоит в том, чтобы быть казнен­
ным смертью по приговору публичных властей; такому без­
условному дуализму между правдой и действительною жизнью
соответствует здесь такое же окончательное раздвоение между
духом и телом, разумным мышлением и чувственным вое383


приятием^ между истинно-сущим и явлением: тело, чувствен­
ность, явление суть нечто вполне дурное, недостойное, не­
должное; тело есть гроб и темница духа, чувственность —
обман, явление — призрак.
Совершенно другой вид получает все это согласно' вто­
рому мировоззрению Платона. Здесь мир весь в добре лежит;
он есть произведение верховной благости, второй бог, образ
первого; все телесные и чувственные предметы образованы
высшими духовными (« умными ») силами, запечатлевшими в
них идеальные нормы бытия; соответственно этому и общество
человеческое имеет положительное значение, оно должно во­
площать в себе правду; философ должен не только зани­
маться делами общественными, но и распоряжаться ими, как
законодатель и правитель; назначение мудреца и праведника
— вместо того, чтобы умирать по собственной воле и быть
убиваемому по воле народа и правительства, — состоит в
том, чтобы царствовать, или по крайней мере быть советником
и руководителем царей.
Прямо согласить эти два мировоззрения нет никакой
возможности. Никакому сомнению не подлежит, что Платон,
уже после смерти Сократа, самостоятельно утвердивпшсь в
определенном отношении к миру и жизни, именно в отношении
отрицательном, безусловно пессимистическом, затем переме­
нил его на другое и в существенных чертах противоположное.
Если бы дело шло о частностях, то можно было бы приписать
перемену посторонним влияниям, личным и общественным. Но
мы видим переход к принципиально иному мировоззрению, и
мы знаем, что после Сократа Платон не встречал лиц и
общественных элементов такого высокого значения, чтобы
они могли из него, уже зрелого и оригинального мыслителя,
сделать нового человека.

Необходимо признать внутри самого Платона раскрыв­
шийся жизненный фактор, заставивший его в определенную
эпоху переменить свой взгляд на мир и жизнь. И действительно
мы находим этот внутренний фактор, художественно изобра­
женный в двух центральных и совершеннейших произведениях
Платона — Фэдр и Пиршество^ — заполняющих учением о
любви видимую пропасть между отрицательным и положи­
тельным идеализмом Платона. С помощью этого ключа мы
можем представить основные взгляды Платона и совокуп­
ность его главных творений в их жизненном единстве. Здесь
я изложу свое решение «Платонического вопроса» лишь в
самых кратких чертах; более подробным разъяснением и
критическим оправданием этого решения будет занят особый
трактат в последнем томе настоящего издания.
384


УШ
Упоминая об очевидной противоположности и об откры­
той нами связи между двумя самостоятельными и зрелыми
взглядами Платона на мир и жизнь, мы уже предполагали
у него более ранний несамостоятельный образ мыслей, вполне
определявпшйся общим учением Сократа. Эта начальная
ступень умственной жизни нашего философа увековечена в
той группе его диалогов, за которыми упрочилось название
« сократических ». Что они составляют самые ранние произ­
ведения Платона — в этом нет серьезного сомнения. Но когда
собственно они написаны ? Хотя очень многие (едва ли не
большинство) новейших ученых стоят за мнение, что Платон
ничего не писал при жизни Сократа, но психологическая не­
сообразность, связанная с этим мнением, перевешивает в на­
ших глазах те доводы, которые за него выставляются. Воз­
можно, конечно, что все сократические диалоги, приписы­
ваемые Платону, вовсе ему не принадлежат, но пока это не
доказано, следует признавать, что Платон написал их после
своего прочного сближения с Сократом и до смерти учителя.
Ясно в самом деле, что самый тон этих диалогов был бы не­
пременно другой, не мог бы быть таким свежим, веселым,
жизнерадостным, если бы они были написаны вскоре после
потрясающей трагедии 399, а относить их к позднейшим вре­
менам никто, кажется, не решался. С другой стороны нельзя
относить эти диалоги к началу знакомства Платона с его
учителем, так как содержание их показывает, что автор
вполне освоился, сжился и с личным характером и с взгляда­
ми Сократа.
Итак следует признать, что эти произведения, если только
они написаны Платоном, принадлежат к самым последним
годам жизни Сократа. К этому же времени принадлежат
четыре диалога, которые я выделил из сократических в
тесном смысле, отнеся их во второй отдел: оба Иппия, Про­
тагор и Евтидем. В них дух Сократова учения характеризуется
главным образом отрицательно — чрез сопоставление с духом
софистики. Необходимо признать, что два более значительные
из этих диалогов — Протагор и Евтидем были существенно
переделаны Платоном в последующее время.
К сократическим диалогам примыкает особая триада
произведений, выделяющихся своею ближайшею связью с
трагическим концом Сократова поприща и соответственною
переменой тона: Евтифрон, Апология, Критон. Эти три произ­
ведения, теснейшим образом связанные с событиями 399 г.,
не могут быть и по времени написания многим позднее этого
года. Я не вижу убедительных доводов против мнения
385


Джорджа Грота, что Апология есть записанная или на память
воспроизведенная Платоном (существенно верно по содер­
жанию и форме, хотя, разумеется, без буквальной точности)
защитительная речь, действительно сказанная Сократом перед
судьями; но совершенно недопустимо выраженное другими
предположение, что эта речь заранее была написана для Со­
крата Платоном, — как будто старый мастер был в речах
слабее своего молодого ученика.
Смертью Сократа заканчивается вступительная или под­
готовительная пора внутренней жизни Платона. Он получил
от учителя, вполне усвоил умом и художественно выразил
в своих ранних произведениях общий руководящий ответ на
вопрос о смысле и цели жизни: мы должны жить для по­
знания и делания того, что само по себе хорошо и потому не
зависить ни от внешнего авторитета, ни от мотивов кажу­
щейся выгоды и мнимого удовольствия; истинная же выгода
и подлинное удовольствие или удовлетворение получаются от
следования самому добру, познаваемому свободною деятель­
ностью ума, причем склонность людей к злу вместо добра
объясняется лишь незнанием и умственными ошибками. Эта
последняя сторона в учении Сократа, — его отрицание зла
как такого придает ему оптимистический, жизнерадостный
характер, который однако должен был исчезнуть из настрое­
ния Платона после смерти его учителя.
Смертный приговор Сократу за его решимость держаться
одного чистого добра и правды обнаруживал в человеческой
природе и жизни такую глубину зла, какую нельзя было
объяснить одним незнанием и нелогичностью. Потрясающее
впечатление этого события, не изменяя сразу главных сокра­
тических убеждений Платона, должно было сообщить новый
характер его общему взгляду на мир и жизнь. Незаметным
сперва для него самого выводом из пережитого явилось первое
самостоятельное мировоззрение Платона.
IX

Метафизическое учение Платона об умственном созерцании,
об идеях и идеальном космосе выводят обыкновенно из чисто­
теоретических запросов мысли касательно природы познания.
Такой взгляд исторически неверен. Факт сосредоточения Пла­
тона в известную эпоху на отвлеченных вопросах, при чем как
будто отодвигался на задний план, а то и вовсе забывался
интерес нравственный, всецело занимавший Сократа, — самый
этот факт требует объяснения, особенно в виду основания
этических школ другими сократовцами после смерти учителя.
Но дело в том, что отрешенность Платона от практических
386


жизненных задач в пользу чистого умозрения сама возникла
на почве нравственной. Характерный для него теоретический
дуализм между истинно-сущим и призрачно-бывающим или
являющимся есть прежде всего ответ философского ума на
нравственный вопрос, поставленный фактом закономерного
убийства праведника за простое исповедание им правды.
Спрашивается: как это возможно ? И вот ответ: это возможно
и естественно потому, что тот мир, в котором это бывает, не
есть настоящий; его нравственная негодность становится
сносною для мысли, если не для чувства, благодаря метафи­
зической неподлинности, или обманчивости самого мирского
бытия: понятно, гто в неистинном происходит недолжное.
Признанная теоретически несостоятельность этого мира
подрывает и практический интерес к его делам. Человеку,
ищущему не призрачных материальных выгод и удовольствий,
а истинной добродетели, нечего делать в этом мире, он должен
уйти из него, чтобы заниматься чистым мышлением напра­
вленным к пониманию истинно-сущего блага в ожидании
более полного общения с этим благом в мире загробном.
Если же философ с наилучшими намерениями вмешается в
дела общественные, то его неминуемо ждут мучения и смерть.
Эта новая точка зрения так мало была намеренным противоре­
чием с проповедью Сократа, что Платон заставляет его са­
мого высказывать ее с большим красноречием сначала в
Горгие, потом в Меноне, также во второй книге Государства
и в Федоне, чем и определяется настоящее место этих важных
произведений в умственной истории их автора *.
В Горгие с особенною силою и ясностью выступает нрав­
ственная сущность воззрения, сложившегося у лучших уче­
ников Сократа после трагической смерти учителя. Главный,
с необычайным одушевлением доказываемый тезис этого диа­
лога: зло только в том, чтобы делать зло, а не в том, чтобы
его претерпевать. Между тем общее мнение и житейская прак­
тика руководятся прямо противоположным принципом: всякий
боится претерпеть что-нибудь от других, хотя бы заслуженно,
и никто не боится вредить другим, если это может пройти
безнаказанно.
В Меноне впервые выступает общее представление иного,
более истинного мира, где наша предсуществующая душа со* Так как указанный момент в духовном развитии Платона доста­
точно ясно и ярко выражен в Меноне, Фэдоне, Государстве, а также в
Феэтете (см. ниже), то сказанное здесь сохраняет свою силу и в том
случае, если Горгий принадлежит не Платону, а Антисфену, что я
считаю возможным, хотя едва ли доказуемым.
387


зерцает подлинные формы вещей, которых припоминание
(avd^vya^) и есть наше настоящее знание. В этом диалоге
поставленный сначала практический вопрос о добродетели
сейчас же переходит в теоретический — о природе знания;
при этом философ (вопреки основному догмату Сократа исто­
рического) скептически относится к своему призванию учить
людей добродетели, не признавая впрочем такой способности
и у других предполагаемых наставников нравственности.
Смысле этого скептицизма (прямо не высказанный) может
состоять лишь в том, что порогные люди неисправимы зна­
нием. Как живое подтверждение этой своей мысли, Платон
вызывает на сцену фатальный образ Анита. Этот главный
обвинитель Сократа, заявляет, что единственные учители до­
бродетели суть правительственные лица, а так называемые
« мудрецы» (здесь он не делает различия между Сократом
и софистами) только зловредные колебатели основ, — и на
вопрос Сократа, знает ли он их, отвечает, что не только не
знает, но и не желает никогда знать, но считает нужным
делать им как можно больше зла. Он не потому их ненави­
дит, что не знает их, а, напротив, потому не хочет их знать,
что ненавидит их, — допущение принципиально-злой и ни­
какому научению недоступной воли, не согласное с сократи­
ческою точкою зрения.
В Федоне мы находим уже вполне определившуюся фи­
лософию двух миров: настоящее отечество для мудреца не
этот ложный мир явлений, а тот идеальный космос истинносущих и умопостигаемых благ, к которому философская
душа принадлежала до рождения и будет всецело принадле­
жать по смерти. Отчетливо выражая в этом произведении со­
вершившуюся в нем умственную перемену, Платон гениально
тут же показывает и жизненное основание этой перемены —
в художественном изображении истинного мудреца, умираю­
щего по злой воле земного отечества. — Дуализм этой фазы
Платонова воззрения проявляется здесь и в безусловном про­
тивоположении души и тела. Душа есть по существу разумное
начало, не имеющее с телом внутренней связи. Низшие сто­
роны души — страстная, или раздражительная (тб Ovpoaty)
и похотливая или пожелательная (то €7tl3v^tlk6v) . в позднейших
произведениях Платона связывающие духовную жизнь с те­
лесною и занимающие метафизически и психологически рав­
ное место с разумом и лишь этически ему подчиненные, — эти
« части души » в Фэдоне считаются (без ясного между ними
различения) принадлежностью тела, внешнею для души, —
как бы оковами, наложенными на нее в ее телесной темнице.
Философ, переходя со смертью в мир истинных и вечных
сущностей, не уносит туда с собою этих оков; а те души, ко388


торые к ним привыкли и привязались, вместо разумного
мышления предаваясь страстям и пожеланиям, и по смерти
не могут, отягощенные этими оковами, перейти в идеальный
космос, а должны блуждать в приземной сфере или вселяться
в худшие животные тела, покуда не очистятся. Метафизи­
ческих трудностей такого взгляда Платон не обсуждает в
Федоне, но этико-психологический дуализм и отсутствие трех­
частного деления души весьма характерны для этого диалога.
Согласно отрицательному, пессимистическому идеализму,
истинный философ, отрешенный от мира и жизни, видит свое
призвание лишь в том, чтобы «созерцать умом истинно-сущее»,
но так как прямое умственное созерцание в земных условиях
есть дело, хоть и возможное, но крайне трудное и редкое, то
постоянное занятие философа заключается в том, чтобы по­
знавать чрез понятия то, что относится, или принадлежит к
истинно-сущему, т.е. философия сводится к отчетливому и
правильному диалектическому исследованию вопросов теоре­
тических. Такое определение философа как чистого мысли­
теля, или теоретика, принципиально установлено в Федоне^ и
затем Платон применяет этот принцип к делу в группе диало­
гов отвлеченно-теоретического характера, завершающих пе­
риод отрешенного идеализма. Таковы именно: Кратил — о
природе слов, Феэтет — о природе знания, Софист — об отно­
шении сущего к не сущему и Парменид — об едином и мно­
гом, или об идеях. В Феэтете помещена знаменитая речь об
истинном философе как чистом теоретике, находящем свою
свободу и достоинство в намеренном отчуждении от всего
практического, делового, житейского, как от «рабского» и
унизительного. Эта блестящая характеристика окончательно
подтверждает сказанное о судьбе и призвании философа в
Горгие и Федоне,
X

Чем решительнее Платон утверждал противоположность
двух миров — идеального и чувственного, — тем труднее
ему было объяснить их фактическую совместность — общая
трудность всякого дуализма. В метафизическом дуализме
Платона она принимала очень тонкий вид. Реальному миру
приписывалось здесь только кажущееся, а не настоящее бытие:
это есть нечто непрерывно рождающееся и погибающее (т. е.
возникающее и исчезающее), по существу же никогда не
Сущее --- a£t ycyvo[LEyov

те

кас атгокХуреуоу, оутш^ 8е ovSettote оу. ЭТОТ

мир в основе своей есть прямо небытие (то м оу}. Так и на­
зывает его Платон — и неизбежно должен называть, ибо то,
что только кажется как бы сущим, очевидно, тем самым есть
389


не сущее. Однако мы ощущаем себя живущими и действую­
щими в этом мире и разговариваем о нем, что было бы не­
возможно, еслиб он представлял собою безусловное небытие,
или если бы его вовсе не было. И вот в диалоге Софист
доказывается, что не сущее (то ^ ov) в известном смысле
все-таки есть (доказательство облегченное тем, что греческий
язык имеет две отрицательный частицы — ^ и ои). С другой
стороны в том же диалоге и специальнее в Пармениде дока­
зывается, что истинно-сущее не должно пониматься как
простое и пустое, исключительно тождественное себе единство,
а что в нем есть « одно » и « многое », « то-же » и « другое »,
— так что если идеальный космос в целом представляет
совершенное бытие, то в различиях его необходимо присут­
ствует относительное небытие, поскольку « одно » есть и не
есть, « многое », « то-же » есть и не есть «другое». Таким
образом между двумя мирами оказывается нечто общее, от­
крывается логическая точка соприкосновения между мысли­
мым небытием в мире идей и реальным небытием в мире
явлений. Но эта связь слишком отвлеченная и указывает
лишь на общую возможность или мь/слимостъ соединения, а
не дает его действительно. Помимо диалектики понятий нужно
было найти действительное начало, посредствующее между
двумя мирами и объединяющее их на деле.
Жизнь души не исчерпывается противоборством между
идеально-теоретическими стремлениями, поднимающими ее в
умопостигаемую область чистых форм, и материально-практи­
ческими влечениями, погружающими ее в темный поток об­
манчивого « бывания » (ymffis). Есть в человеке факт и фак­
тор, который не может быть сведен ни к одному материаль­
ному, ни к одному духовному началу, а в нераздельности
заключает и то и другое. Всякий, испытавший собственно­
человеческий пафос личной любви, знает, что его нельзя
ПРИУРОЧИТЬ по существу ни к духовным, ни к плотским по­
требностям — ибо и те и другие могут удовлетворяться и
помимо этой любви, и что здесь мы имеем дело с чем то
особым, самостоятельным и серединным, относящимся именно
не к той или другой стороне нашей природы, а к ее целости,
или полноте.
Факт такого значения и объема, не может быть обойден
философией, пытающеюся дать окончательный отчет в смысле
всего существующего. Но та философия отрицательного дуа­
листического идеализма, которая создалась у Платона как
естественная реакция его высшей природы на аномалию
Сократовой смерти, не имела в себе места именно для всемир­
ной силы любви. A priori Платон с своей точки зрения,
безусловно противополагающей идеальное реальному, духов390


ное плотскому, никак не мог бы прийти к признанию и вы­
сокой оценке эротического состояния. И если мы находим
такую оценку и первую, доселе не превзойденную, философию
любви в двух произведениях Платона, представляющих вер­
шину его творчества, то необходимо принять (и без того впол­
не вероятное) предположение, что его учение о любви было
следствием живого личного опыта, о котором — кроме одного,
сохраненного преданием имени, — мы не имеем никаких био­
графических данных, но который достаточно засвидетель­
ствован самими этими произведениями.
Платонов Эрос — это слово принято сохранять во избе­
жание смешения с ф^а Эмпедокла и с христианскою ауатгу —
есть переход, посредство и связь между двумя мирами, он
совмещает в себе идеальную природу с чувственною. Как
конкретное произведение избытка вечно-сущего и материаль­
ной скудости, или недостатка, стремящегося к восполнению,
он есть начало деятельное и страдательное вместе, нуждаю­
щееся в совершенной форме и ищущее ее, способное прини­
мать ее и сообщать другому. Эрос не бог, но нечто божествен­
ное, посредине между вечною и смертною природой, могучий
демон связывающий небо и землю.
После того, как в новейшей философии за безусловное
начало всего принимались такие абстракции, как самомышление (Гегель) и самоволя (Шопенгауэр) мы уже не имеем
права с высока относиться к сравнительно-умеренному гипостазированию любви у Платона. Но главное здесь не в полумифологическом описании характера и происхождения Эроса,
а в определении его настоящего дела или призвания в мире.
Дело Эроса в низшем его явлении есть рождение тел, чем
увековечивается смертная природа растений и животных по
родам их. Высшее явление Эроса в душах добродетельных и
истинно философских также побуждает их к рождению, но
не в смертном « бывании », а в бессмертной красоте. Это требо­
вание, чтобы любовь рождала в красоте, логически вытекает
из принципа и прямо высказывается Платоном, но в чем
собственно состоит такое духовное рождение, мы у него не
находим. Он начинает говорить о том, что высокие умы ве­
дутся Эросом к созерцанию истинно-сущего и т. д. Но вопервых созерцание не есть рождение, а во-вторых созерцать
истинно-сущее есть собственное дело ума, не нуждающееся в
Эросе, как и сам Платон, говоря в Федоне, а потом в Госу­
дарстве об умственном созерцании, вовсе не упоминает о
пафосе любви.
Очевидно в понятии духовного рождения, аналогичного
рождению физическому, Платон дошел до предела античного
миросозерцания и несмотря на свою гениальность не был в
391


силах перейти этот предел. Он отступил перед высшею задачей
бытия, и Эрос на деле остался для него не « рождающим в
красоте », как требует его собственное определение, а только
созерцающим красоту истинно-сущего и желающим, но бес­
сильным воплотить ее. Произошло безмолвное крушение лич­
ного духа в Платоне, но все-таки пережитая и передуманная
сила любви не осталась для него совершенно бесплодною.
Благодаря ей он уже не мог вернуться к тому отрешенному
идеализму, который равнодушен к жизни и миру. Почувство­
ванная любовь уже сама по себе снимает, по крайней мере
субъективно, безусловную грань между двумя мирами. И
для Платона после его эротической эпохи, увековеченной в
Федре и Пиршестве^ начинается период практического идеа­
лизма.

XI
Действительность вообще и ближайшим образом челове­
ческое общество становится для Платона предметом не отри­
цания и удаления, а живого интереса. Аномалии существую­
щего, несоответствия действительности идеальным требованям сознаются по прежнему, но отношение философа к этому
противоречию изменяется. Он хочет практически противо­
действовать злу, исправлять мирские неправды, помогать
мирским бедствиям. И так как противодействие злу, — в
смысле глубокого, коренного исправления неправды и помо­
щи в бедствиях чрез перерождение самого человека, — оказа­
лось для него непосильным, то он берет дело с более доступ­
ной, внешней стороны — в смысле преобразования обществен­
ных отношений. И он так решительно обращается к этой за­
даче, что не только излагает в своих книгах (позднейших) о
Государстве обстоятельный план нормального общежития, но
и стремится осуществить его практически.

Но отказ философа от высшей идеи духовного перерож­
дения не остался для него безнаказанным. Несмотря на глу­
бину, смелость и возвышенность многих частных мыслей,
общий идеал социального строя у Платона поражает своим
поверхностным и низменным характером. Вместо исправления
основных аномалий древней жизни мы видим их философское
узаконение. В Политии Платона увековечены: всевластие го­
сударства над человеком, рабство, разделение между греками
и варварами и война между ними — в качестве нормального
состояния. Вместо сближения действительности с безусловным
идеалом, практический идеализм Платона представляет в сущ­
ности лишь идеализацию известных весьма условных сторон
и явлений наличной жизни. Намеренно удаляясь от демокра392


тического строя Афин, мнимоидеальный строй Платоновой
политии столь же намеренно приближается к аристократи­
ческому строю Спарты, причем он не только не возвышается
в общем и существенном над историческою действительностью,
но иногда падает ниже ее, указывая образцы для человека в
диком способе жизни по обычаю звериному (общность жен).
И на этих реальных основах: поглощении личности обществом,
рабстве, войне и безнравственных отношениях между полами
и поколениями — коллегия философов путем рационального
воспитания должна создать идеальное государство.
Платон, как сказано, не довольствовался ролью теоре­
тика, а хотел непременно начать практическое осуществление
своего плана. Так как по его убеждению нормальным обще­
ством должны управлять философы, то он естественно обра­
щается к той философской школе, которая изначала имела
социальные стремления и играла некоторое время видную
политическую роль, именно к пифагорейцам. Ближайшее зна­
комство с ними и с их учением сильно отразилось на многих
пунктах нового теоретического его учения, изложенного от­
части в Филебе и окончательно в Тимее. В общем содержание
этого последнего — метафизического и космологического со­
чинения определяется, как и стремление Платона к полити­
ческой деятельности, тою новою точкой зрения, на которую
он стал, признав в Эросе связующее начало между действи­
тельным и идеальным бытием. Относясь положительным
образом (вместо прежних отрицаний) к общественной жизни
в своем Государстве, он соответственно изменяет и свое отно­
шение к жизни космической в Тимее. О безусловной проти­
воположности истинно-сущего, вечного текущим обманчивым
явлениям, о бездне между двумя мирами нет более помину.
Мир физический также имеет свою истинную первооснову в
абсолютном благе, как и мир идеальный. Душа мира — лишь
другое, пифагорейское название для Платонова Эроса — про­
изводит вещественные стихии и тела сообразно идеям, и мир
истинно-сущего оказывается не противоположностью, а пер­
вообразом нашей действительности. Новое стремление Плато­
на связывать идеальное с реальным нашло себе подходящий
материал в математических символах пифагорейства, где эти
две стороны нераздельны.

ХП

В политической задаче Платона пифагорейцы не могли
оказать ему прямой поддержки. Их союз, давно ослабленный
и напутанный демократическими разгромами, не решался
более на широкие политические предприятия, представляя из
393


себя нечто в роде того невинного мистического масонства, ка­
ким оно было у нас в России в конце XVIII и начале XIX века.
Пифагорейцы могли только послужить посредниками для
знакомства Платона с Сиракузским тираном Дионисием, в ко­
тором философ думал найти подходящее орудие для своих
планов.
Хотя по прежним понятиям Платона тирания, т. е. монар­
хическая власть, произвольно и насильственно захваченная,
изо всех худых образов правления есть наихудший, но те­
перь в виду отсутствия такой коллегии философов, которая
собственными силами могла бы начать исполнение его пре­
образовательных замыслов, он прямо заявляет, что един­
ственный практический способ водворить правду на земле есть
личное влияние мудреца на удобного — по свойствам и обстоя­
тельствам своим — тирана.
Дионисий Старший был настоящим типичным тираном,
но в удобстве его Платону пришлось усумниться, когда их
знакомство кончилось тем, что Дионисий продал философа
в рабство. Не воспользовавшись этим уроком, Платон делает
еще двукратную попытку образовать себе удобного тирана из
Дионисия Младшего. И после новых неудач он не отказы­
вается от своей цели и лишь вместо Сиракуз мечтает достиг­
нуть ее на острове Крите, где господствующий дорийский
строй кажется ему наиболее подходящим для его планов. За­
ранее составленный им мотивированный свод Законов для
будущего образцового государства на Крите не только не
содержит в себе никакого идеального и философского эле­
мента, но есть решительное отрегение Платона от принципов
Сократа и философии.
В сочинении Законы Сократ не только не является глав­
ным действующим или разговаривающим лицом, но о нем
вовсе нет помину. Этому внешнему отсутствию образа и имени
Сократа соответствует полное отсутствие его духа в этом
произведении. Общий характер и тон здесь — низменный и
мелочный; на главном месте — варварское уголовное право
с квалифицированною смертною казнью, с карательным пре­
следованием чародеев и заклинателей, с возмутительно-неспра­
ведливыми отдельными законами, например теми, которые
рабу, не донесшему властям о замеченных им нарушениях
общественного благочиния посторонними лицами, грозят
смертною казнью. Но прямое принципиальное отречение
Платона от смысла его жизни, связанной с делом Сократа,
заключается в тех законах, которыми назначается казнь
всякому, кто стал бы критиковать принятые уставы и поло­
жения, как по отношению к богам, так и по отношению к
порядку общежития. Таким образом Платон становится здесь
394


всецело на точку зрения Анита и Мелита, добившихся смерт­
ного приговора Сократу именно за его свободное критическое
отношение к авторитету «города» в делах религии и об­
щественной нравственности. Утверждая принцип слепой, раб­
ской и лживой веры, Платон окончил свое философское
поприще явным отречением от своего философского при­
звания.
Рядом с такими образцами философского мышления и
творчества, как Фэдону Фэдр и Пиршество^ как Феэтет и
Парменид осталось и это темное сочинение о законах, как про­
виденциальное напоминание почитателям « божественного »
Платона, что гениальнейший ум сам по себе не достаточен
не только для того, чтобы перейти в область сверхчелове­
ческого, но и для того, чтобы удержаться на высоте уже
достигнутой.
Действительная жизненная история Платона, увековечен­
ная в совокупности его творений, более всякого вымысла
может быть названа трагедией человечества.

395


РАССУЖДЕНИЕ О ФЕАГЕ
Естественный «объективный» порядок для передачи
платоновых творений требует начинать с диалогов сократи­
ческих, представляющих зерно всего последующего. В них
более или менее художественно увековечено и то, что впервые
двинуло внутреннюю жизнь Платона (личность и беседы Со­
крата) , и то, как под прямым действием этого могучего толчка
сложился ранний и основной образ мыслей нашего философа.
Нет дельных сомнений и в том, что сократические диалоги
и по времени написания предшествуют прочим. Эти сообра­
жения сохраняют свою силу и в том случае, если некоторые,
или даже все сократические диалоги не принадлежат Платону.
Во всяком случае они вместе с Ксенофонтовыми "Атгорууроуе-бр^та
составляют единственный первоисточник для знакомства с
сократовым учением и вообще с тою умственною атмосферой,
в которой сложилось миросозерцание Платона.

Что начинать нужно с диалогов сократических, об этом
нет вопроса; но спрашивается, можно ли в ряд сократических
диалогов Платона ставить и при том на первом месте такое
произведение, как Феаг, которое по решительному мнению
многих авторитетных критиков XIX века не только не напи­
сано Платоном, но принадлежит позднейшему времени ? Об­
щий краткий ответ на разрушительные притязания школьной
критики дан мною выше, а его подробное применение к от­
дельным диалогам войдет в заключительный трактат при
конце нашего издания. В теперешнем рассуждении я имею в
виду: 1) оценить диалог по существу; 2) указать те частные
черты в нем, которые свидетельствуют о его подлинности или
во всяком случае о его принадлежности к эпохе Сократа и
Платона, и 3) объяснить, почему я считаю более удобным (ни
о чем, кроме сравнительного удобства тут не может быть
речи) начинать именно с Феага ряд сократических диалогов.
Еще замечу предварительно, что единогласному призна­
нию подлинности Феага со стороны древних авторов, о нем
упоминавших, противостоит в новейшей критике не едино­
гласие, а лишь большинство голосов. Довольно почтенное
меньшинство, согласно с древними, защищает этот диалог
как настоящее, хотя конечно второстепенное, произведение
Платона. Сюда принадлежат: Зохер (см. выше), Кнебель (в
пролегоменах к своему изданию Феага), Мюллер (в своем
издании Платона), Голленберг (в статье Uber die Kritik des
Theages в Zeitschrift fur das Gymnasialwesen), Cobet (Novae
lectiones, Lugd. Batav. 1858) и Джордж Грот (см. выше).
396


I

Богатый земледелец из Аттики приводит в Афины своего
подростка сына, хорошо им воспитанного, но не удовлетво­
ренного обычным знанием грамоты, музыки и гимнастики
и желающего научиться какой-то особой мудрости, о которой
ему наговорили его сверстники. Отец рад, что встретился с
Сократом, которого он особенно уважает, и может с ним по­
советоваться. Сократ вступает в беседу с юношей и по обычаю
своему доводит его до сознания, что он сам хорошенько не
знает, чего собственно хочет. На иронический совет Сократа
обратиться к софистам, которые за деньги научают всякой
мудрости, и сын и отец отвечают заявлением, что не желают
лучшего наставника, чем сам Сократ, но тот объясняет, под­
тверждая примерами, что успех его наставничества зависит
не от его воли, а от какой-то провиденциальной силы сопро­
вождающей его с детства и решающим образом действующей
как в его собственных делах, так чрез него и в делах людей,
входящих с ним в какие-нибудь отношения. По предложению
Феага он соглашается испытать расположение этой силы в
настоящем деле.
Такая тема вполне соответствует роду сократических
диалогов Платона, и вопрос может быть только об исполнении.
Оно безукоризненно со стороны характеристики лиц и поло­
жений, сразу очерченных живо и ярко. Вот почтенный Де­
модок, человек хотя погруженный в дела сельскохозяйствен­
ные, но не лишенный как и большинство Афинян, охоты к
умствованию и краснобайству. Говоря с умным человеком,
он выражается не просто, а щеголяет более или менее невпо­
пад совершенно новыми, только что где-нибудь подслушан­
ными словечками (так в самом начале сЗюАаууааа^аь) Вместо
того, чтобы прямо сказать о деле, он начинает с довольно
куриозного обобщения, к которому он, очевидно, пришел не
без умственных усилий, и которое он сообщает не без тор­
жественности. Но по непривычке к красноречию он при ду­
шевном волнении спотыкается в речи, путается и без толку
ПОВТОряеТ НИЧеГО Не ЗНачуЩИЯ СЛОВа: 8ta fipax^v direlv, e^paxv-

Живо схвачено в диалоге положение этого отца, который до­
статочно вкусил от современной ему образованности, чтобы
уважать стремление своего сына к высшему знанию, (еатс уар
ovk ayew^) и вместе с тем чувствуя свою неспособность разли­
чить здесь истинный путь от ложных, боится этой неизвест­
ности и жадно хватается за Сократа, к которому этот неиспор­
ченный демагогами селяк чувствует инстинктивное влечение,
уверенный, что тот не научит дурному его сына. Он даже
стыдится сказать {^х^^ ^yav), как сильно он желает,
397


чтобы именно Сократ взялся довершить образование его
мальчика.
Демодок решительно производит впечатление живого
лица. Точно также и Сократ здесь есть тот настоящий Со­
крат, которого мы знаем из лучших диалогов Платона и из
Ксенофонтовых « памятных записок », с его всегдашнею го­
товностью прилагать свое «повивальное искусство» к при­
нятию умственных младенцев, стремящихся на свет Божий,
с его неподражаемою иронией, с его насмешливою почтитель­
ностью и глубоким презрением к профессиональным блудодеям мысли — софистам и наконец с его верой в особое про­
виденциальное действие божественной, или « демонической »
силы для него и через него.
Живым представляется нам и юный Феаг с его высоким
честолюбием, нетерпеливым требованием того мудреного « се­
крета », который должен дать ему в руки истину и могущество,
с его досадой на отца за старческую «отсталость» и на
Сократа за его шутливое отношение к желаниям юноши.
Заметим, что Феаг есть лицо историческое и что известные о
нем факты подходят к его изображению в нашем диалоге *.
П

В смысле художественного разговора в лицах Феаг есть
произведение удачное, достойное начинающего Платона. Ком­
позиция этой картинки довольно интересна, ее колорит, экс­
прессия отдельных фигур показывают замечательного живо­
писца, будущего мастера, но рисунок неумелый, местами сов­
сем ученический. Говоря без метафор, развитие тех мыслей, ко­
торые составляют содержание Феага, очень слабо, иногда
как будто противоречиво, чем и объясняются, хотя не оправ­
дываются пренебрежительные и даже бранчивые отзывы не­
мецкой критики об этом диалоге.
Особенно слаб в диалектическом отношении весь длин­
ный разговор о тиранах (124 С -126). Никакой действительной
внутренней связи этого разговора с предыдущим нет. От
Феага, ищущего « мудрости » требуется ответ на вопрос, какой
ИМеННО МУДРОСТИ ОН Ищет, ЧТО ЭТО За МУДРОСТЬ (ns emv айтт) 7}
аофса, ^ еы0»р&)? Сократическим методом юноша приводится

* О Феаге Платон говорит в Апологии Сократа 33 Е. и в Государстве
VI, 496 В., как о юноше весьма честолюбивом, но болезненном, вследствие
чего он должен был отказаться от политической деятельности, к которой
стремился и отдаться исключительно философским занятиям. Он умер
во время суда над Сократом.
398


к некоторому общему определению этой практической « муд­
рости » по сфере ее приложения, а именно это есть уменье
или искусство управлять или начальствовать (apXw) целым
обществом граждан — в отличие от других родов и видов
« мудрости », научающих управлять или бессловесными пред­
метами, как корабль, упряжь коней, или хотя и людьми, но
не в их всесторонней совокупности, образующей гражданское
общество, а по каким-нибудь специальным занятиям и отно­
шениям. До сих пор все в порядке. Затем логически откры­
вались два пути: или теоретический — продолжать решение
вопроса по существу т.-е. спрашивать, в чем же собственно
состоит эта политическая мудрость, это искусство государ­
ственного управления; или же путь практический — решение
вопроса, к кому обратиться за этою мудростью, кто ее настоя­
щие учителя ? Сократ потом и приходит к этому второму
вопросу, но прежде он делает непонятный логический скачек
в сторону, заводя речь о тиранах. Это могло бы иметь смысл
лишь в том случае, если бы его собеседник прежде признал,
или по крайней мере дал повод считать себя признающим,
что тираны обладают искомою политическою мудростью, или
суть настоящие, нормальные правители общества. Но ника­
кого повода к такому предположению нет. Ведь раньше, когда
шла речь о различных видах « мудрости » или практического
уменья, оба собеседника одинаково разумели под кормчими,
возничими, врачами и т. д. людей действительно обладающих
соответственными искусствами, настоящих мастеров своего
дела, а не всякого, кто только захочет взяться за это дело,
рискуя его испортить своею неумелостью; под «возничим»,
например, оба собеседника одинаково разумели человека,
имеющего призвание и приобретшего уменье править ло­
шадьми, а не первого встречного сумасброда, который забе­
рет возжи в руки, чтобы разбить голову себе и своим седокам.
Об этом не нужно было особо и говорить в диалоге, так как
Сократ заранее обусловил всякую « мудрость » в каком нибудь деле знанием этого дела, и Феаг сейчас же с этим согла­
сился (аофоу^ 8е каЛа? тготероу тог? еттютту/гога? • • • ^ тог? рц> — Тог?
eiruoTTfiJLovas су wye).

Если так, то и в той « мудрости », которой искал Феаг,
дело шло о знании государственного управления, а не о факте
обладания властью, и можно было далее спрашивать, в чем
состоит это знание и кто может ему научить, но не было
ни малейшего повода говорить о людях, управляющих горо­
дом не по знанию^ а по случаю и насилию. Внутренней связи
здесь нет никакой, а внешняя вся держится на одном слове
начальствовать (архш), причем Сократ диалога обнаруживает
грубое ignoratio elenchi, забывая, что речь шла не о нагалъ399


ствованищ а о той «мудрости» (т. е. уменьи, или знании),
посредством которой желательным образом начальствуют
{аофьа у ap^ovab).

Если бы платонов Сократ имел здесь в виду проводить
для правительственной мудрости то обычное ему различение
между делом, совершаемым по знанию и без знания, то ему
следовало бы ввести это различение уже в первые примеры
и противопоставить настоящих, т.-е. знающих возничих, корм­
чих, врачей таким, которые знания не имеют, а действуют
наобум, или наудачу. Однако в Феаге Сократ этого различия
нигде не проводит, и основательно. Ибо раз в начале диалога
признано, что дело идет о той мудрости, которая есть знание,
то ясно, что во всех ее видах разумеются только знающие
деятели, но если так, то в той политической мудрости, которой
ищет Феаг, дело идет об управлении по знанию, следова­
тельно о каких-нибудь тиранах, владеющих не в силу знания,
а в силу удачного захвата, говорить не было логического
повода.
Как сама тема введена противно логике, так не логичен
здесь и ход рассуждения. Из того, что некоторые правители
городов, перечисленные Сократом, были самовольными по­
хитителями власти и назывались тиранами, можно ли вывести
какое-нибудь общее заключение о деле градоправления ?
Против указания на этого рода правителей Феаг уже имел
заранее готовое возражение: но я ведь говорю не о таких
случайных и негодных правителях, а о тех, что правять
должным образом и с знанием дела. Но прежде чем вложить
в уста Феага этот заранее ясный ответ, автор диалога заста­
вляет Сократа в два приема, продолжительно и бестолково ло­
миться в открытую дверь.

Цитаты из поэтов в логическом отношении сделаны нек­
стати. Ясно, что говоря о сообществе мудрых, которое уму­
дряет даже тиранов, поэт разумел мудрость вообще^ как до­
бродетель, а не какую-нибудь специальную тираническую
мудрость, — понятие, которого нелепость была, конечно, так
же очевидна для поэта и для Феага, как и для самого Сократа,
не имевшего следовательно никакого разумного предлога
спрашивать: в гем ... мудрых ? И точно также тираническое
искусство анакреоновской гетеры ничем не связано логически
с понятием мудрого общественного управления. Сам Феаг за­
мечает, что Сократ шутит, и действительно место о Калликрите
имеет шутливый характер. Но и все рассуждение о тиранах
нельзя назвать серьезным; однако для хорошей сократической
шутки оно, помимо своей неуместности, слишком длинно.
400


ш
Очень резкую критику большинства ученых, начиная с
Шлейермахера, вызывает последняя часть диалога — о Со­
кратовом « демоне ». В этой критике есть справедливые указа­
ния, но вполне с нею согласиться я не нахожу возможным.
Несомненно, что благодаря этому новому предмету, интерес
диалога двоится. Но нечто подобное мы видим и в других
произведениях Платона, особенно в лучшем из них — Пир­
шестве. Здесь первоначальный предмет беседы — характери­
стика Эроса — заменяется в конце другим — характеристикою
Сократа. В Феаге рассуждение о мудрости переходит в рас­
сказы о «демоне » Сократа. В обоих диалогах, — которые,
конечно, нельзя сравнивать в других отношениях, — есть
однако внутренняя связь между их началом и концом. В
Пиршестве речь пьяного Алкивиада, его рассказ о том, как
относился к нему Сократ, и характеристика самого Сократа
представляют собою художественное пояснение к речи Диотимы об Эросе. В Феаге между двумя темами диалога (« муд­
рость » и «демон» Сократа) можно указать связь другого
рода.
Никакого окончательного определения « мудрости » в на­
шем диалоге не находится, и нет повода предполагать, чтобы
такое определение имелось здесь в виду. Задача автора могла
быть и, как ясно из диалога взятого в целом, действительно
была только подготовительная: указать по крайней мере не­
который признак истинной, сократической, « мудрости », — а
именно, что приобретение этой мудрости помимо общих усло­
вий независящее от сознательной воли человека, хотя бы са­
мого Сократа, который может успешно наставлять людей
лишь в тех случаях, когда это допускает то « демоническое
нечто », которое, говорит он, « божьею судьбою с малолетства
сопровождает меня «. Таким образом рассказы о демоне со­
вершенно уместно заканчивают диалог, и общая композиция
Феага никак не может быть признана бессмысленною, или
неискусною.
Но что сказать о самом содержании этих рассказов ?
Критики, признающие Феага подлогом, главное основание для
своего мнения находят именно в этих « баснословных выдум­
ках », о демоне, противоречащих по их уверению свидетель­
ствам о том же предмете у подлинного Платона. Еще Шлейермахер думал, что покончил с Феагом на трех страничках. Рас­
пространяться в доказательствах подложности этого диалога,
по его мнению, нет надобности, так как « читатели Платона,
обладающие некоторым критическим смыслом и знанием
дела, и сами найдут основание». Но после Шлейермахера
401


явились и такие ученые исследователи Платона, которые,
обладая не только некоторым, но и довольно значительным
критическим смыслом и знанием дела, нашли однако в Феаге
решительные основания не за подложность, а за подлинность
этого диалога. Я разумею в особенности Зохера и Джорджа
Грота, из коих второй к тому же будучи на пол века моложе
Шлейермахера, в свое « знание дела » включал и хорошее
знакомство с тою огромною литературой по « Платоновскому
вопросу», которая накопилась в Германии за эти полвека.
Итак опрометчивое предрешение вопроса знаменитым пере­
водчиком Платона может считаться кассированным: adhuc
sub judice lis est.

IV
Каждая из существенных черт, с которыми является
«демон» в Феаге., может быть подтверждена другими сви­
детельствами, как и будет у нас показано при разборе соот­
ветственных мест (особенно в Апологии и в Феэтете). Более
важное недоумение вызывается тем обстоятельством, что сами
эти характерные черты « демона » как бы собранные в Феаге,
находятся в видимом несогласии между собою, так что вместо
мнимого противоречия между рассказами Феага и другими
известиями приходится говорить о действительных различиях
между свидетельствами в самом Феаге, И нужно еще удивлять­
ся, что новейшая критика, не объявила различные рассказы
диалога о демоне произведениями различных авторов, спштыми вместе каким-нибудь неумелым писакой.
Но хотя на самом деле нет сомнений в том, что Феаг, или
во всяком случае все рассказы о демоне в нем принадлежат
одному и тому же автору, но также несомненно и то, что
этот один автор дает нам в этих рассказах три различные
представления о « демоне » Сократа.
Это есть во-первых какой-то знак, невидимому внутренний
голос, всегда отрицательного характера, а именно предосте­
регающий самого Сократа, а через него также и других лю­
дей, находящихся с ним в общении, от совершения какихнибудь опасных, или пагубных действий, но никогда не по­
буждающий ни к какому положительному поступку. К этому
явлению « демона » как предостерегающего голоса относятся
случаи с Хармидом, с Тимархом, с Саппионом, а также —
вопреки тенденциозному недоумению некоторых критиков —
и то, что говорится о сицилийском походе, ибо из контекста
явствует, что в этом походе участвовали какие-нибудь друзья
или знакомые Сократа, к которым и относилось ближайшим
образом демоническое предостережение. Применительно к же402


ланию тех или других людей идти в ученики к Сократу де­
монический знак мог давать только одно из двух показаний:
когда он являлся, Сократу не следовало принимать ищущего
в свое общение, а когда знака не было, он мог это делать, не
опасаясь ничего неблагоприятного для себя и для этого чело­
века,— третьего указания по самому существу дела здесь
не могло быть, всякие различия в видах и степенях явления
логически исключены.
Но во-вторых о демоне говорится в нашем диалоге как
о какой то силе не только отказывающей некоторым в своем
содействии относительно усвоения ими Сократова учения и
нравственного влияния, но также дающей другим это со­
действие в большей или меньшей степени, так что являются
в этом отношении различные категории лиц, из коих четыре
главные прямо указываются, а именно: 1) лица, от которых
«демон » предостерегает Сократа, 2) те, к которым он отно­
сится безразлично, 3) те, которых он поддерживает в их
совершенствовании постоянно и 4) те, которые успевают лишь
временно, пока находятся в ближайшем личном общении с
Сократом. Эти различия поставлены в прямую зависимость от
действия « демонической силы », но в чем собственно эта за­
висимость, или это действие состоит, — совершенно не видно:
ясно только, что «демон » сообразуется с индивидуальными
особенностями тех или других лиц. Таково второе предста­
вление о Сократовом « демоне » в Феаге, но и на этом наш
диалог не останавливается.
Незаметным образом является новое представление, и мы
узнаем в третьих, что действие демона сверх личных свойств
того или другого ученика определяется также и физическими
условиями пространственной близости, зрительного и осяза­
тельного соотношения данного лица с Сократом. Таким обра­
зом прежний неуловимый отрицательный знак превращается
наконец в деятельную и притом духовно-телесную силу, — в
роде жизненного магнетизма.
Что указанные три представления разнородны, не выво­
дятся из одного начала и что никакой связи и никакого
перехода между ними в Феаге не указано — это бесспорно.
Но есть ли между ними настоящее противоречие или несов­
местимость ?
Дело идет о некоторых особых явлениях загадочного ха­
рактера и происхождения. Критика не имеет права предпола­
гать, чтобы описываемое здесь « нечто демоническое » (Saipovl6v п) было одно и тоже, или проявлялось всегда одинаково.
Конечно, для того, чтобы разнородные явления обозначить
одним и тем же названием, нужно чтобы у них были всетаки общие признаки, но эти признаки в настоящем случае
403


очень широки, чему соответствует и неопределенность самого
названия — « что-то божественное », « нечто демоническое ».
Отличительные признаки этого демонического, общие всем
случаям, состояли только в том, что оно, будучи совершенно
осмысленно и целесообразно, не зависело однако от сознатель­
ного разума и намерения самого Сократа, а ощущалось им
как чье-то действие, идущее через него, но не от него. Под
такой признак могло подходить весьма разнородное содер­
жание. Теперь, необходимо различить факт от попыток теории.
Люди близкие к Сократу видели эту « демоническую » сторону
в личности и жизни Сократа и слышали о разных случаях
ее проявления от него самого и от других. Естественно у них
являлись попытки дать отчет во всем этом, объединить явления
в одной общей формуле, и столь же естественно, что эти попыт­
ки бывали неудачны, что формула не покрывала всех фактов.
Всякий знает, как трудно одним определением выразить сущ­
ность чего-нибудь действительного, данного в опыте. А тут
опыт был совершено особенный, сложный и тонкий. Нему­
дрено поэтому, что вместо настоящего определения явления
посредством существенного признака, выставлялся какой-ни­
будь случайный, но часто повторявшийся, или почему-нибудь
более замеченный признак, который однако мог и отсутство­
вать в других случаях. Таким образом оказывалось как будто
противоречие, но это было лишь несоответствие между не­
удачною формулой и фактами под нее подводимыми, что
нисколько не говорит против достоверности самих фактов.
Именно такое впечатление производит относящаяся к « де­
мону » часть нашего диалога. Здесь мы имеем сначала попыт­
ку, общего определения этого « демона » (tore yap те tidy, potpa.
ттаретгореуоу epol ек тгасЗб^ ap^dpeyoy Saipovioy. сеть 8е tovto фшуу, у отау
уеуутаь, ad poi, аурами, о ay реХХы тграттиу, tovtov атготротгуу, тгротретги
8е ovSdroTe. Kai cay tis роь тшу фь^му ауакомйтаь Kal уеууты у фшуу, tovtov
tovto аяготрепи Kai ovk eq, тгратте^у). А Затем рассказывается рЯД

фактов все более и более уклоняющихся от этого определения,
перерастающих так сказать и рвущих его по швам.
Если признать то, что мне представляется наиболее ве­
роятным, а именно, что Феаг есть произведение начинающего
Платона, то одинаково будет понятна и незрелость диалектики
и живость и свежесть рассказов, быть может только что слы­
шанных автором от самого учителя, или от товарищей уче­
ников. Мнимые противоречия в этих рассказах исчезают, как
только мы допустим, — а этого допущения все равно избе­
жать нельзя, — что первое определение « демона » есть только
неудачная и невыдержанная попытка, какие встречаются и в
других произведениях, несомненно принадлежащих Платону.
А независимо от ошибочного обобщения, в самих фактах нет
404


никакого противоречия. Из того, что «божественное» или
«демоническое» в Сократе проявлялось весьма часто чрез
особое предостерегаюгцее и следовательно в таких случаях
отрицательное предчувствие, или « голос », никак не следует,
чтобы не могло быть чего-нибудь провиденциального и ин­
стинктивного и в положительных отношениях Сократа к его
ученикам, в различной степени его влияния на них, и точно
также нет основания исключать указания на совершенно
особенную, со всем его существом связанную, а потому и фи­
зически ощутительную обаятельность Сократа.

V
Из предыдущего общего разбора ясно, что существенные
достоинства Феага, — к которым следует еще причислить
хороший платоновский слог, * — не перевешиваются его не­
достатками, между которыми нет таких, которые препят­
ствовали бы приписать этот диалог нагинающему Платону,
т. е. включить его в число подлинных сократических диалогов
нашего философа. Теперь в подтверждение этой общей оценки
я укажу на некоторые частности, которые хотя не составля­
ют логически-обязательных доказательств подлинности диа­
лога, однако на непредубежденного читателя производят не­
посредственное впечатление жизненной правды, исключающее
во всяком случае предположение о позднейшей подделке. Я
имею в виду два первые рассказа, относящиеся к « демону »
— случай с известным Хармидом и случай с неизвестным
Тимархом, — и еще ссылку на Еврипида в первой части диа­
лога.
Чтобы показать юному Феагу значение своего « демона »,
Сократ прежде всего ссылается на то, что случилось с Хар­
мидом, когда он не послушался сократова предостережения
относительно участия своего в немейских играх. Но что имен­
но случилось — остается неизвестным: об этом, говорит Сократ,
стоит послушать его самого. — Что же это значит ? Не­
которые критики готовы предположить, что автор диалога,
* Отвергающая этот диалог критика отметила только четыре от­
ступления от платоновского языка, и то сомнительные. А именно: два
выражения в начальной речи Демодока — i8toXoyyaaa8ai и 8окы /мн, —
но еще Дионисий Галикарнасский (Ars Rhetor, ed. Reisk. 405) заметил,
что Платон нарочно приписал Демодоку особенности языка, приличные
его положению; затем указывается на не платоновское употребление в
одном месте слова ev&v и в другом opov, — что едва ли можеть иметь
решающее значение. Шлейермахер, столь порицающий содержание Феага,
замечает, что по форме в этом диалоге достаточно много подлинно пла­
тоновского.
405


начавши свои анекдот, не съумел его докончить, т.е. что он
был идиотом, что не помешало ему однако создать произве­
дение, в котором все древние и многие новые критики узна­
вали гений Платона; во всяком случае писатель так удачно
« сочинивший» собеседников этого диалога мог всегда при­
сочинить окончание к начатому им несложному анекдоту, и
почему он этого не сделал остается без объяснения. Но оно
очень просто, если принять, что этот сочинитель был сам
Платон, или по крайней мере его современник, имевший в
виду читателей, знавших Хармида и происшествие, бывшее
с ним на немейских играх. Но что это происшествие было
связано с невниманием Хармида к сократову демону, — это
естественно могло и не быть известным вне ближайшего к
Сократу кружка, а потому наш автор и сообщает этот факт,
за остальными подробностями, не относящимися к его теме,
отсылая к самому Хармиду. Все это было бы немыслимо со
стороны автора позднейшего, говорящего о событиях далеких
и не имеющего права предполагать, что его читателям из­
вестно, или легко может стать известным, что именно случи­
лось с человеком, давно сошедшим с исторической сцены, не
сохранив в глазах потомства того интереса, какой он мог
иметь для современников.
Точно также непонятный при гипотезе позднейшего под­
лога рассказ о Тимархе является совершенно простым и есте­
ственным, если видеть в авторе диалога, современника Сократа.
Так как дело идет о предумышленном и заранее условленном
убийстве гражданина и о последовавшей за тем смерти убийцы,
то, конечно, современники хорошо знали, в чем было дело и
ни Сократу, ни автору диалога не нужно было распростра­
няться о мотивах трагедии: достаточно было указать, как и
в предыдущем примере, на немногим известную зависимость
печального события от невнимания Тимарха к указаниям
Сократова « демона » *.
Если при нашем предположении современного Сократу
автора совершенно целесообразною является ссылка на собы­
тия близкие и настолько знакомые читателям, что достаточ­
но было лишь намека на фактическую сторону, то при другом
предположении выходит такая несообразность: какой-то позд­
нейший суеверный мистик сочиняет умышленно тенденциозное
произведение с единственною целью убедить в особом сверхъ* Один критик замечает, что Сократ представлен здесь в очень
дурной компании. Но во-первых, не зная мотивов Тимархова предприятия,
мы не можем судить, насколько дурная была эта компания, во-вторых
особого пуризма в выборе собеседников еще никто не замечал у истори­
ческого Сократа, и наконец в третьих из самого рассказа видно, что
Тимарх скрывал свой замысел от Сократа.
406


естественном значении сократова демона — и как средство
убеждения приводит « разговоры, содержание коих читателю
неизвестно». Может быть, впрочем, автор Феага поступил
так странно не по крайней глупости, а, напротив, по крайнему
лукавству: он предусматривал, что его метод недосказанных
анекдотов с глухими указаниями неведомых событий произ­
ведет впечатление реальной правды на иных позднейших чи­
тателей и воспользовался этим, чтобы ввести их в заблуждение.
Впрочем этот «негодный фальсификатор» пошел еще
далее в своем хитроумии и притворстве. Он нарочно отыски­
вает у подлинного Платона ошибочную цитату из трагика и
списывает эту ошибку в своем диалоге, чтобы казаться более
похожим на настоящего Платона ! Я говорю о стихе
(гофос Tvpavvot тыу стофшу avyovcrca,

который Платон в своем сочинении о Государстве (VIII, 568А)
приписывает Еврипиду, тогда как этот стих в действитель­
ности принадлежит Софоклу (в его Аяксе Локрийском). В
Феаге мы находим тот же стих, также ошибочно приписанный
Еврипиду. Если бы контекст, в котором помещена эта оши­
бочная ссылка в двух произведениях имел что-нибудь общее,
— если бы в Феаге, 125, говорилось о том же, о чем в Госу­
дарстве, 568, — тогда, конечно, легко было бы допустить, что
автор Феага, передавая это место из Государства, списал и
ошибочную цитату. Но так как на самом деле между содер­
жанием этих двух мест нет совсем никакой внутренней связи
и зависимости, то выходит, что неизвестный автор Феага на­
рочно обращался к Платонову Государству для того только,
чтобы выписать именно одну эту неверную цитату. Что ска­
зать о критике, которая отцеживает комаров в роде dOv, или
ofjiov и спокойно глотает такого верблюда ! * Между тем вполне
естественно, что Платон цитировавший поэтов по памяти, —
раз вообразивши, что этот стих принадлежит Еврипиду, и не
имев случая заметить своего заблуждения, остался с ним на
всю жизнь, а потому и при другом случае повторил ту же
ошибку.
Таким образом если характер рассказов о Хармиде и
Тимархе заставляет нас видеть в авторе Феага человека близ­
кого к сообщаемым фактам, т. е. современника Платона, то
свойство ошибочной цитаты указывает в этом авторе самого
Платона.
* Честь рождения этого верблюда принадлежить, кажется, Шлейермахеру. Другие критики, отрицательно относящиеся к Феагу, как на­
пример, Штальбаум, указывая на факт одной и той же ошибки в Феаге
и Государстве, стыдливо воздерживаются от всякого объяснения.
407


VI
Некоторые древние по свидетельству Диогена Лаэртия (Ш,
59-61) полагали, что изучение Платона следует начинать
именно с Феага. Само по себе такое мнение имеет достаточные
основания. В этом диалоге мы находим настоящее, прагмати­
ческое, так сказать, предисловие или вступление к Платону.
Здесь в очень малых и общих, однако довольно ярких, очер­
таниях представлен как бы первый набросок той жизненной
картины, которая развертывается в других творениях фи­
лософа. Все главные исторические данные здесь ясно наме­
рены. Сократ уже на лицо — не по имени только, а в живом,
хотя и зачаточном образе. И с ним два необходимые элементы
его жизненной среды, две главные основы его делания —
добрый по природе й инстинктивно тяготеющий к Сократу,
но нетвердый в мыслях и решениях афинский народ в лице
почтенного Демодока, а с ним и другой ближайший объект
Сократа, — ищущее его прямых воздействий юношество в
таком хорошем экземлпяре как Феаг. А на заднем плане,
как роковой фон будущей картины, две темные силы: враги
и губители народа — властолюбивые демагоги — тираны, а
с ними надуватели и развратители юношества — софисты.
И если провиденциальный гений, действующий через Сократа,
не отметит юношу Феага как избранника, попадет он в школу
продажных обманщиков и будет рукоплескать Аниту, или
Мелиту, а добродушный Демодок подаст свой голос за об­
винение.
Против моего взгляда на диалог Феаг как на подходящий,
хотя, разумеется непреднамеренный пролог ко всему Платону
могут быть сделаны два возражения: 1) в этом диалоге нет
никакого указания на характерные для Платона метафизи­
ческие учения об идеях, бессмертии души и т. д. Но таких
указаний нет вообще в сократигеских диалогах, а между тем
начинать все-таки принято с одного из них. Мы видим в Феаге
пролог не к метафизике Платона, а ко всему его творению
в целом, и такой пролог не есть тоже, что table des matieres.
2) С характером общего вступления несогласна сравнительная
обстоятельность, с которою здесь говорится о « демоне» Со­
крата. Но этому таинственному ключарю и привратнику Со­
кратовой школы, закрывавшему и открывавшему вход в нее,
— где же и отвести ему особое место, как не в преддверии ?
Ведь и помимо Феага можно доказать, что сам Сократ в этом
провиденциальном руководстве видел первое условие всего
своего жизненного и философского делания. А в таком случае
это условие должно заметно выступить уже в самом начале
платоновой эпопеи.
408


Независимо от тех или других религиозных представле­
ний о природе этого « демона » и Сократ и Платон видели в
нем выражение той основной истины, что всякое дело внут­
реннего усовершенствования человека зависит не от людского
произвола, не от преходящих добрых желаний, а от чего то
более важного и глубокого, чем мы не можем распоряжаться,
а с чем должны сообразоваться. Есть более важный, чем мы
сами хозяин в нашем внутреннем дому, — есть у всех, хотя
явственно он говорит только таким исключительным людям
как Сократ — для блага их собственного и чужого.
Эта, самая основная мысль всего миросозерцания, общего
Сократу и Платону, составляет сущность Феага и указывает
ему место в начале всего ряда платоновых диалогов.
Я не хочу придавать преувеличенного значения вопросу
о порядке размещения диалогов. Но так как неизбежно всетаки держаться какого нибудь определенного порядка, то
лучше, чтобы он был возможно более осмысленным. Поэтому
я начал с Феага; следующее место по праву принадлежит
Первому Алквиаду, — не по внутреннему его достоинству
как отдельно взятого произведения — и он, как Феаг, дол­
жен быть отнесен к третьестепенным диалогам, — а по его
вводящему, пропедевтическому характеру относительно Пла­
тоновых творений взятых в целом.

409


РАССУЖДЕНИЕ О ПЕРВОМ АЛКИВИАДЕ
I

Я уже говорил (в предварительном очерке) об одном
обстоятельстве, затрудняющем распределение диалогов Пла­
тона в последовательном порядке, именно о том, что многие
диалоги (из более обширных, я думаю, почти все) не имеют
в настоящем своем виде единства состава, а каждый из них,
переделывавшийся и дополнявшийся в различные эпохи (как
самим автором, так, может быть, и другими лицами) должен
бы был по частям занять два, три (и более) различные места
в целом ряду платоновых творений. Но так как при отсутствии
бесспорного и общепринятого решения «платоновского во­
проса » (и платоновских вопросов) такое разрывание и раз­
брасывание этих произведений во имя той или другой гипоте­
зы, было бы крайним безчинством, какого не дозволял себе
еще ни один издатель текста и ни один переводчик, — то по
неволе приходится во всякий отдел помещать и такие диалоги,
которые, как мы убеждены, лишь частью своею принадлежат
к нему, — и тем самым исключать из других отделов чтонибудь из того, что должно бы войти в них. Так приходится
поступить и относительно Первого Алкивиада^ который в пол­
ном своем составе написан Платоном по моему мнению не
один раз, а три: сначала в юности (около двадцатипятилет­
него его возраста) затем в зрелую пору его философской
деятельности (40-50 лет) и наконец в последнее время его
долголетней жизни; и только первою, основною своею частью
принадлежит это произведение к диалогам сократическим.
Но написано ли оно Платоном ? На каком основании
можем мы это утверждать с уверенностью, когда существу­
ют древние свидетельства, что диалоги с именем Алкивиада
были написаны и другими известными учениками Сократа,
а именно Антисфеном, Евклидом, Фэдоном и Эсхином ?* Не
странно ли было бы, что все они пропали бесследно, а до нас
дошли целых два диалога этого имени, яко бы написанные
Платоном, относительно которого однако нет близких к его
времени положительных указаний, чтобы он вообще писал
какой-нибудь диалог с именем Алкивиада ?
Если бы у нас была только первая часть нашего диалога
т.е. (после вступления) этическое рассуждение о необходимом
для деятельности знании должного, или наилучшего и о тож­
дестве полезного с добрым и прекрасным, или достойным
(103-119), то следовало бы признать, что хотя такое произ* Эсхин — не оратор.
410


ведение могло само по себе принадлежать и Платону в его
сократические годы, но не меньшую во всяком случае вероят­
ность имело бы и авторство одного из названных его соуче­
ников. Но связь этой части диалога с двумя другими — с
рассказом о преимуществах Персидских и Лакедемонских
царей, а затем с рассуждением о самопознании и о бесте­
лесной душе как истинной сущности человека, при чем с
особою выразительностью ставится, хотя и не решается крайне
отвлеченный онтологический вопрос о самом понятии « само­
го » ИЛИ СаМОСТИ

---

Ф^Ре ^z' т& av тротгог €vpe0€L7j avro то avro',

(129 В, также 130 D) — связь сократической части диалога с
явно-несократическим его продолжением и окончанием не
позволяет приписать его г^еликом ни одному из упомянутых
авторов. Вообще три главные отдела диалога (о второстепен­
ных вставках и переделках я пока не говорю) представляют
слишком большую разнородность по существу, отношение к
предметам и умственный интерес в них слишком определенно
меняется, чтобы можно было допустить, что весь диалог на­
писан в одно данное время и выражает собою одно и тоже
состояние мысли, одну и ту же стадию философского разви­
тия. А с другой стороны эти три части настолько искусно
связаны между собою в общем построении, и целый диалог
настолько удовлетворяет требованиям литературного единства,
что никак нельзя видеть в нем механическую компиляцию
позднейшего книжника, соединившего вместе три произведе­
ния разных авторов, разных времен и даже школ. Первый
Алкивиад, очевидно, написан одним автором, но автором, ме­
нявшим свои точки зрения и переделывавшим свои произве­
дения сообразно таким переменам. Что это подходит к Пла­
тону и что следовательно наш диалог может быть приписан
ему весь (чего нельзя сказать ни об Антисфене, ни об Ев­
клиде, ни о Фэдоне, ни об Эсхине) — это несомненно. Но
более того: если мы обратим внимание на самое содержание
тех различных точек зрения которые выступают в трех
частях Алкивиада, то должны будем сказать, что не только
этот диалог мог быть написан Платоном, но что никем,
кроме Платона, он не мог быть написан, потому что эти
различные взгляды совпадают как раз с теми переменами в
образе мыслей, которые действительно испытал Платон и
которые независимо от Первого Алкивиада засвидетельство­
ваны другими, бесспорными произведениями нашего фило­
софа.
П

Трагическая смерть Алкивиада в 404 г. до Р. X. и воз­
бужденные ею толки дали вероятно повод юному Платону
411


написать небольшой « сократический » диалог (основная часть
теперешнего), связанный с именем и личностью его знаме­
нитого и злополучного товарища. Живой в то время интерес
такой темы скоро доставил вероятно этому диалогу общую
известность, и это., быть может, побуждало Платона возвра­
щаться впоследствии к этому незрелому (в его первоначаль­
ном виде) произведению ранних лет, с целью его улучшения
и дополнения, — что, впрочем, и вообще соответствовало его,
засвидетельствованному древностью, отношению к своим пи­
саниям. Две такие переработки оставили свои явные следы
в нашем диалоге: последняя его часть о чистом самопознании,
о душе как противоположной телу и о самом « самом » несом­
ненно принадлежит к его зрелому возрасту, когда значитель­
ное время спустя после смерти Сократа интерес диалектико­
метафизический, или онтологический решительно возобладал
в нем над интересом этическим в смысле Сократа. Много лет
после этого, в эпоху духовного упадка, приблизительно в то
время когда писались Законы, — Платон еще раз вернулся к
детищу своей юности и одряхлевшею рукой вставил между
двумя частями диалога третью: ребяческое разглагольствие
о благородстве и о богатстве Персидских и Спартанских царей.
Такова, в двух словах, была на мой взгляд история этого
диалога. Здесь есть нечто гипотетическое, мною и подчеркну­
тое. Я говорю « вероятно » и « быть может », когда по недостат­
ку положительных данных нельзя доказать и даже едва ли
можно доказывать, что дело было так, или не так. Но есть
здесь нечто такое, что можно утверждать если не как дока­
занное, то во всяком случае как доказуемое на основании
сравнительного разбора диалога в его содержании. А именно
я думаю, что можно таким образом утверждать отмеченный
мною трехчастный состав Первого Алкивиада и вытекающее
отсюда заключение об авторстве Платона. Для полного
оправдания моего взгляда требуется подробное сопоставление
второй и третьей части нашего диалога с теми бесспорными
произведениями Платона, к эпохе которых я отношу двукрат­
ную дополнительную обработку Алкивиада, в особенности с
Законами — для второй части (по теперешнему порядку из­
ложения) и с Федоном и средними книгами Государства —•
для третьей. Такому сопоставлению во всех отношениях удоб­
нейшее место — в конце всего нашего труда над Платоном.
А теперь не в виде окончательного решения вопроса, а лишь
в виде более определенной и мотивированной его постановки,
я должен во-первых разчленить наш диалог по существу, или
различить в нем так сказать три внутренние слоя мысли; а
во-вторых указать и некоторые внешние признаки свидетель­
ствующие о сложности его состава. В виду того, что тепереш412


ний искусственный порядок частей в переработанном диалоге
не совпадает с их внутреннею связью и генетическою последо­
вательностью, во избежание путаницы при употреблении слов
первая, вторая, третья, мы будем обозначать основную часть
диалога буквою А, главное прибавление (о самопознании и
душе) — В, а позднейшую вставку (о царях) — С. *

Ш
В части А нашего диалога главная мысль имеет чисто­
сократический характер. Это — мысль о справедливости как
основании правильного и преуспевающего общества или
гражданства. Движущий интерес беседы есть та самая этико­
политическая идея, которой служил Сократ, — убеждение,
что достойная и благополучная жизнь человеческого общества
должна определяться не бессознательною верой в авторитет
отечественных преданий и уставов, а также и не эманципированным своекорыстием беспринципной личности, а только тем,
что познано разумом и совестью как справедливое по существу,
как подлинная правда.

Молодого Алкивиада, надеющегося первенствовать в
афинском гражданстве в силу своих внешних преимуществ,
Сократ сначала рядом вопросов, наполовину иронических,
убеждает в ничтожестве этих преимуществ по отношению к
его цели, потому что во всяком деле имеет голос только
знающий это дело — будь он велик или мал ростом, знатного,
или темного происхождения, красив или уродлив, богат или
беден ( lav те уЕ арскроч у реуач у, lav те каХоч у амгхроъ etc те yEwalo4
у dyEwy4 . . . Ейото? yap ol/ми тгЕр! екаатоу у огур/ЗоуХу кас оу тгХоутомточ) ;

* Так как дело идет о дополнительной работе литературной, а не о
механических прибавках, то разумеется возможно разграничение частей
лишь с допущением некоторой чересполосности. К части А (сократи­
ческой) принадлежит диалог с начала (103) до слов (включительно):
Ейу. tl оуу ScavoEc тгЕрь ааутоу; ^roTEpov lav to? vvv схссч, V cttcpeXecov тыа
тгосЕса^ас; (119) Далее конец той же части А. разбитый на два кусочка,
находится на 124 начиная от слов Алкивиада tlv 3 ovv ХРУ ^^ EircplXEcav,
w ^шкратЕч, тгосЕсаваСу и до слов Сократа (включительно): Оик атгорpyrlov
OV^E paXaKLCFTEOV, di ETalpE (этот отрывок можно обозначить как ас) — и
затем наконец на 135 от слов: lav /3ovXy av, о> ^шкратЕч и до слов ’АХХа
оотыч lxeL? KaL ир^орш ус IvtevOgv туч 8скасооууч етгсрЕХЕавас (отрывок аб).
Часть В диалога (метафизическая) после нескольких слов, вставленных
для связи, идет от слов фар^ у ар 8у шч арсатос ^оуХеивас уЕуЕ<твал (124)
и до конца диалога с исключением лишь только что указанного отрывка
из заключения части А (о смысле этого перемещения см. ниже). — Часть
С (о царях) связанная с А в середине стр. 119, занимает сплошь стр 120,
121, 122, 123 и на 124 связывается с ас.
413


затем Алкивиад вынужден признать, что в деле обществен­
ного управления то, что нужно знать для целесообразной
деятельности, есть справедливость или правда, — различие
между правым и неправым; и наконец Сократ доводит своего
собеседника до желанного нравственного кризиса — до соз­
нания, что он находится в «постыднейшем невежестве» —
относительно того одного, что ему нужно знать — именно
справедливости; его невежество сугубое и самое зловредное
для него и для других: не зная, что такое справедливость,
он думает, что знает. Из этого плачевного состояния может
его вывести только он, Сократ, пророк нравственного сознания,
послушный божественным внушениям совести, а не какойнибудь политик вроде Перикла, блистательный, но бесплод­
ный, и не умозрительный диалектик вроде Зенона, — кото­
рого впрочем Сократ не отстраняет прямо, а уничтожает
ироническим замечанием, что Пифодор, сын Исолоха и Каллий, сын Каллиада, заплативши Зенону по сту мин, стали
знаменитыми мудрецами.
Первоначальная тема диалога исчерпана вполне по су­
ществу к началу стр. 119; ясно различимые куски перво­
начального художественного заклюгения, разбитого встав­
ками и дополнениями, сохранились, как было выше упомя­
нуто и как мы сейчас покажем, в двух местах теперешнего
диалога. Исчерпанная в основной части сократическая тема
о знании справедливого сменяется в дополнении В совершенно
другою и лишь внешним, хотя весьма искусным образом к
ней привязанною темой о самопознании путем умозрения.
Взгляд совсем не сократический. Под тем познанием самого
себя, которое предписано дельфийским изречением, истори­
ческий Сократ разумел вовсе не углубление отвлеченной
мысли в метафизическую сущность души, а нравственное
обращение на себя, требующее отдать себе ясный отчет в
своем душевном состоянии относительно добра и зла, ведения
и неведения. В выяснении этого требования вся сущность
диалога А, и диалог В очевидно вводит новую точку зрения.
Но дело в том, что эта новая точка зрения, не будучи нисколь­
ко сократическою, есть несомненно платоническая, на ней
бесспорно стоял наш философ, когда писал Федона и мета­
физические части Государства, и если бы приходилось вы­
бирать между А и В нашего диалога, то следовало бы скорее
признать авторство Платона для В, так как А в отдельности
взятое, никаких специфически платоновских особенностей не
представляет и могло бы быть написано другим учеником
Сократа, тогда как В носит яркий платонический отпечаток,
чем и объясняется пристрастие неоплатоников к этому диалогу.
Но выбирать между его частями с точки зрения подлинного
414


авторства Платона нам не приходится. Прежде чем быть
творцом метафизического идеализма, Платон, как ученик
Сократа, несомненно был моралистом нравственного сознания
и следовательно нет надобности отрицать его авторство для
чистоморальной части диалога; да нет и возможности отри­
цать, если признавать его автором части метафизической, —
ибо ни самому Платону, ни другому какому-нибудь писателю
не было причины искусно спаивать позднейшее произведение
Платона с гужим сократическим диалогом: тут могла быть
только работа самого Платона над своим собственным ран­
ним произведением.

IV

Дело еще яснее относительно вставки С. Она тоже сде­
лана не механически, видна литературная работа писателя
опытного, — но уже ослабевшего. Он не отдает себе ясного
отчета в происшедшей с ним духовной перемене, и в чисто­
моральный диалог, дополненный раньше идеалистическим
рассуждением, вставляет длинное отступление, продиктован­
ное одолевшим его духом бытового аристократического кон­
серватизма. Разумеется, если бы мы не имели целого обшир­
ного сочинения Платона, внушенного тем же самым духом,
то читая рассказ о Персах и Лакедемонянах в Первом Алки­
виаде, мы сказали бы: это совсем не платонично, этого не мог
написать Платон. Но зная двенадцать книг Законов, мы долж­
ны сказать: так как Платон в старости действительно написал
в этом роде еще нечто худшее, еще менее « платоничное », то
тем более мог написать это. А так как никому кроме самого
Платона не могло придти в голову старательно перерабаты­
вать морально-идеалистический диалог, вплетая в него антиморальную и анти-идеальную экскурсию в духе Платоновых
Законов, то приходится признать, что вставка С не только
может принадлежать Платону, но и действительно принад­
лежит ему.

А что это есть в самом деле позднейшая вставка, что
между С и обеими другими частями диалога есть такая разно­
родность по существу, которая не позволяет отнести её со­
ставление к одной и той же, именно ранней эпохе Платона,
как это полагают ученые, защищающие подлинность Первого
Алкивиада, (напр. Штальбаум и Джордж Грот), — в этом
всего легче убедиться, сопоставив то, что сказано в этих трех
частях об одном и том же конкретном предмете — богатстве
и знатности. В А Сократ не столько доказывает, сколько ука­
зывает как нечто бесспорное, бесполезность богатства и т. п.
для нравственно-политических задач человека: в этом деле,
415


как и во всяком другом, важно только знание дела, а не какие
бы то ни было внешние преимущества. В В отрицательное
отношение к этим преимуществам высказывается гораздо
резче: различая самого человека, именно душу, от того что
не есть он сам, а только принадлежит ему, именно тело, и
признавая важным только первое, Сократ упоминает еще о
третьем роде предметов, которые не суть ни сам человек, ни
то, что принадлежит ему, — ни душа, ни тело, а только
имеют некоторое отношение к телу. Люди, занимающиеся
этого рода вещами, куда входят богатство и прочие внешние
принадлежности жизни, суть люди самые жалкие. Тут, ко­
нечно, нет противоречия с тем, что говорится в А, а только
мотивированное усиление отрицательного отношения. Но что
же мы находим о том же предмете в С ? Знатность и богатство
(наряду и на равных правах с хорошим воспитанием) выста­
вляются как такие существенные и великие преимущества
чужеземных правителей, что Алкивиад ради этого должен
подумать о своем неудовлетворительном состоянии и о при­
обретении способов к успешному соперничеству, и это после
того, как в самом начале диалога Сократ заметил (в част­
ности относительно богатства), что и Алкивиад при всем
своем невежестве, понимает его ничтожность, и зная себя
богатым, не очень-то этим гордится. Читая панегирик пер­
сидским и спартанским царям за их знатность и богатство,
нельзя не заметить, что автор говорит об этом в тоне почти­
тельного удивления. Но есть ли хоть какая-нибудь логическая
и психологическая возможность для одного и того же чело­
века в одно и тоже время относиться к одному и тому же
предмету с полным равнодушием, с глубоким презрением и
с благоговением ? Для одного и того же человека это воз­
можно только в различные эпохи его духовного развития, и
так как с другой стороны несомненно, что у Платона были
такие эпохи, так как несомненно, что автор сократигеских
диалогов к внешним преимуществам относился с равноду­
шием, автор Фэдона и Феэтета — с презрением, а автор За­
конов — с благоговением, то совершенно необходимо заклю­
чить, что если первый Алкивиад написан Платоном, то часть
А написана в его сократическую эпоху, В — в эпоху отрица­
тельного, или отрешенного идеализма, а С — в эпоху дрях­
лости, когда писались Законы.

V

Я сказал, что диалог в теперешнем его виде сохранил
следы переделок, которые автор производил над ним. Пока
укажу два такие следа, которые кажутся мне достаточными.
416


Это во-первых предпоследняя фраза всего диалога, произно­
симая Алкивиадом — ’ААЛа ovrw ех^ ка^ apgopat уе ытеивы т^
&кио(гиуф ящйХагвы. Таким образом Алкивиад с своей стороны
заканчивает всю беседу обещанием заботливо заниматься
справедливостью. Между тем во всей предыдущей, заверши­
тельной части (наше В), составляющей около половины всего
диалога, о справедливости (^киоаи^) собственно нет речи *
— это есть тема лишь первой, предварительной части диалога,
а в этой говорится о самопознании нашего существа, или
души посредством умственного созерцания ее внутренней при­
роды, — почему древние схолиасты и обозначили весь диа­
лог, как трактующий о природе человека. Действительно, если
принять его как целое, то общий ход мысли в нем может
быть кратко выражен так: желающий с толком управлять
делами общественными, должен знать справедливость; но
нельзя знать справедливость, т. е. правильное отношение
между людьми, если не знать, что такое сам человек или
сущность души, а это есть задача познания умозрительного;
как политика сводится к этике, так этика — к метафизике,
которая и есть настоящая задача истинно-свободных людей,
прочие же все должны быть рабами. Ясно, что после такого
рассуждения заключительное обещание Алкивиада занимать­
ся справедливостью является, как говорят, ни к селу, ни к
городу. Откуда же оно взялось ? Дело очень просто, если
отнести это заключение к первоначальному чисто-сократи­
ческому и этическому диалогу, которого тема есть действи­
тельно справедливость. А почему она поставлена в конце
переработанного диалога, где ей вовсе не место — это объяс­
нится с достаточным правдоподобием если обратить внимание
на предшествующую словам Алкивиада фразу Сократа о
крылатом Эросе. При переработке диалога Платон из арти­
стических соображений мог желать сохранить прежнее за­
ключение ради этого художественного образа, причем легко
могла остаться неизглаженною и непосредственно за этим
образом следующая фраза о справедливости, вполне уместная
прежде, и неуместность которой в заключении нового мета­
физического рассуждения могла и не обратить на себя автор­
ского внимания, как она и до сих пор оставалась незаметною
для множества критиков.
Второй яркий след дополнительной работы автора отно­
сится к вставке С. Заставив Алкивиада сознаться в его « по­
стыднейшем невежестве », из которого его не может вывести
опекун его Перикл, Сократ спрашивает: «что же ты относи* Она только раз мимоходом упоминается, и то не самостоятельно,
а в сочетании с другим понятием а^росгигт].
417


тельно себя думаешь ? оставаться ли так, как ты теперь, или
же как-нибудь позаботиться ?» (приложить какую-нибудь
Заботу -- у етпр^Хаау тыа тгоьйсгОси,',) УКЛОНЯЯСЬ ОТ ПРЯМОГО ОТ­
вета, Алкивиад начинает говорить о необразованности афин­
ских политических деятелей и этим дает повод Сократу рас­
пространиться в похвалах персидским и спартанским царям,
а затем после этого длинного отступления, прерванная речь
возобновляется на том же выражении «позаботиться» или
« приложить заботу » (етг^еХаау Troteio-^at) : « Какую Же тут
нужно, спрашивает Алкивиад, приложить заботу^ Сократ ?
Можешь это изъяснить ? Ибо совсем похоже на то, что ты
сказал правду». Слова: «какую же тут нужно приложить
заботу ? » точка в точку соответствуют находящимся за не­
сколько страниц словам Сократа: «оставаться ли так, как
ты теперь, или же приложить какую-нибудь заботу ? » Счи­
тать это соответствие случайным тем менее правдоподобно, что
ведь и без того эпизод о царях по содержанию своему есть
очевидная вставка. Ясно теперь, что эта вставка сделана
между приведенными словами Сократа и прямым на них от­
ветом Алкивиада, причем конец вставки изложен так, чтобы
можно было его связать с возобновленным разговором об
CTri/xeXeta.
Древние последователи нашего философа очень высоко
ценили Первого Алкивиада^ в котором они видели настоящие
Пропилеи всей платоновой мудрости. Едва ли не каждый из
так называемых неоплатоников считал своим долгом написать
свой комментарий к этому диалогу. До нас дошли коммен­
тарии Прокла и Олимпиодора младшего (изданы в 20-х го­
дах дважды: Крейцером в Германии и Кузеном во Франции).
Разумеется особое внимание неоплатоников диалог заслужил
благодаря своей части В^ хотя сохранившийся комментарий
Прокла к сожалению не доходит до конца.
В XIX веке первыми противниками нашего диалога, как
со стороны его достоинства, так и со стороны его подлинности,
явились Шлейермахер и Аст, а не менее авторитетными за­
щитниками — Зохер, Штальбаум, К. Ф. Герман, Штейнгарт.
На трехчастный состав диалога критика, насколько мне из­
вестно, не обращала до сих пор достаточного внимания.
Оценка этого диалога в его целости была бы неуместна
в отделе сократических диалогов. Я еще вернусь к нему в
связи с Федоном, Государством и Законами. А теперь могу
сказать лишь два слова о первой, сократической части (А).
По существенному своему содержанию, она представляет бли­
жайший шаг сократической мысли после Феага. Здесь дается
первое определение той общественной мудрости или умелости,
о которой там говорится как об истинно-желанном, но без
418


всякого собственного определения. Из Первого Алкивиада (А)
мы узнаем, что это есть справедливость или уменье различать
правое и неправое, причем справедливое утверждается как
тождественное доброму, прекрасному и полезному. Диалекти­
ческая аргументация, на которой основывается это тождество,
обнаруживает начинающего мыслителя, похожего в этой
области на ребенка, который приучается ходить. Однако ви­
ден некоторый успех сравнительно с Феагом: грубых логи­
ческих промахов, как там, я не нахожу в Алкивиаде. Может
быть они были сглажены при последующей переработке
диалога. Двусмысленность греческого выражения ^ тграттеы,
которое может значить «действовать хорошо», и вместе с
тем « чувствовать себя хорошо » — не играет, я думаю, той
роли в рассуждении Сократа о справедливом и полезном,
которую приписывают ей критики и не превращает этого рас­
суждения в софистику. Дело в том, что оба смысла а) тграттеы
по праву участвуют в аргументации Сократа (на стр. 116).
Так как Алкивиад уже заявил, что гадкое поведение, напр.,
трусливое, он счел бы для себя величайшим несчастием и
ни за что на свете не согласился бы выдать друзей в опас­
ности, то Сократ имеет право рассуждать с ним таким обра­
зом: кто совершает справедливый и вместе с тем прекрасный
(каЛоу в противоположность гадкому — al^pov) поступок, напр.,
с опасностью жизни помогает другу в битве, тот не только
делает добро (^ тгратта в одном смысле), но и чувствует себя
хорошо ИЛИ благополучно (ri тгратта в другом смысле), — ему
в этом случае хорошо, так как в противном случае, если бы
он струсил и выдал друга, ему самому было бы гадко. Итак
справедливый и прекрасный поступок есть только добро (для
другого), но и благо (благополучие, хорошее состояние) для
самого действующего. Но благо (в этом смысле) и польза —
одно и то же. Следовательно всякий справедливый поступок,
будучи не только добром, но как прекрасный, или непостыд­
ный (honestum) будучи благом, тем самым полезен. Разумеет­
ся такой аргумент неубедителен для тех, которые не считают
для себя величайшим несчастием трусить и выдавать друзей.
Значит рассуждение Сократа неполно, но софизма и игры
словами в нем нет.
Не разделяя восхищения неоплатоников Первым Алки­
виадом, следует признать, что этот диалог, которого принад­
лежность Платону кажется мне в силу приведенных сообра­
жений несомненною и который по своей первоначальной теме
должен быть обозначен не тгер! фистсш? avOpwrov (о природе че­
ловека) , a irtpl ^скаюауу^ — о справедливости, — имеет свое
определенное место в ряду сократических диалогов. —
Прежде всего с этической точки зрения мы должны быть
419


справедливы или исполнять наши обязанности относительно
других. Кто эти другие ? Только люди, или еще кто-нибудь ?
Значение религиозного элемента в философии Сократа и
Платона достаточно указывает на то, что из наших обязан­
ностей к другим не могут быть здесь исключены боги. За
Феагом, указывающим, что самое занятие нашею нравствен­
ною задачей обусловлено содействием божества, и за Первым
Алкивиадом, указывающим сущность этой задачи в справед­
ливости, естественно следует Второй Алкивиад, где речь идет
о справедливом отношении к богам или о правильной молитве.

420


РАССУЖДЕНИЕ О ВТОРОМ АЛКИВИАДЕ

I
Этот диалог со стороны своего достоинства и своей под­
линности вызвал еще более сильные и более единодушные,
но зато и более справедливые нападения, нежели Феаг. Поми­
мо (незаметных в переводе) неправильностей грамматических,
объяснимых отчасти неверностью списков, следует указать на
серьезные недостатки изложения: неискусные, чисто-внешние
переходы от одного предмета речи к другому, а вместе с этим
неестественные, многословные и безвкусные фразы; затем
поражает какая-то разбросанность аргументации, отсутствие
в ней ясного единства и сосредоточенной силы. Хотя на ряду
с этим есть места, которые даже такой строгий критик, как
Шлейермахер, признает удачными подражаниями Платону,
можно сказать вообще, что, в противоположность Феагу недо­
статки этого диалога со стороны изложения не покрываются
его достоинствами.
Заметим еще, что Второй Алкивиад не имеет в свою поль­
зу тех внешних и внутренних свидетельств, которые говорят
за подлинность двух предшествующих диалогов. Со стороны
внешней нет у него единогласного мнения древних, ибо как
сообщает Афеней (X, 506) некоторые приписывали это про­
изведение Ксенофонту. Хотя это совсем не вероятно в виду
бросающейся в глаза разницы в стиле и манере между досто­
верными творениями этого писателя и нашим диалогом, но
здесь важно, что уже древние сомневались в его принад­
лежности Платону. В пользу нее и в самом диалоге мы не
находим таких указаний, какие нашли в двух предыдущих
(см. вьппе « Рассуждение о Феаге » и « Рассуждение о Первом
Алкивиаде»). И в новейшей литературе единственный, ка­
жется, авторитетный писатель, оставивший это произведение
за Платоном — Джордж Грот — может в защиту своего мне­
ния указать лишь на то, что отдельные доводы противников
не имеют решающего значения; так против аргумента, осно­
ванного на вопиющем анахронизме с македонским царем Архелаем (см. выше), Грот справедливо указывает на еще
более вопиющий анахронизм в Пиршестве, где разграбление
Мантинеи, случившееся через четырнадцать лет после смерти
Сократа, упоминается в его разговоре с лицами еще ранее
его умершими. Но когда Грот уверяет, что отрицая подлин­
ность Второго Алкивиада, логически необходимо отрицать и
подлинность Первого, так как здесь имеют силу те же самые
основания, то он очевидно ошибается. За подлинность Первого
Алкивиада говорит, помимо прочего, указанное мною обстоя421


тельство точного соответствия между тремя слоями мысли в
этом диалоге и тремя стадиями философского развития не­
сомненно пройденными Платоном (и никем другим из близ­
ких к нему философских писателей). Из такого соответствия
несомненно, кажется, вытекает, что то произведение написано
Платоном и притом в три приема — в три различные эпохи
его жизни. Между тем во Втором Алкивиаде ничего подобного
и вообще никакого внутреннего признака его принадлежности
Платону не замечается. Поэтому подложность этого диалога,
т.е. ошибочность мнения о его принадлежности Платону, хотя
и не доказана прямо и положительно, должна быть признана
в высочайшей степени вероятною, и этот диалог как творение
Платона — в высочайшей степени сомнительным.

П
Если принадлежность Второго Алкивиада Платону весьма
сомнительна, то никакой нет вероятности и в том, чтобы это
произведение принадлежало Ксенофонту в виду различия
слога, или Антисфену в виду различия мысли, — в местах,
относящихся к благам жизни, Антисфен не скрыл бы ха­
рактерной для него вражды ко всякому эвдемонизму (см.
ниже). Следует ли признать более вероятным что этот диалог
написан одним из прочих сократовцев, о которых известно,
что они писали беседы с именем Алкивиада, или что он есть
произведение более позднего писателя, для решения этого
вопроса я сейчас укажу некоторые основания в содержании
диалога, а подробное обсуждение его с точки зрения особен­
ностей языка предоставляю специалистам филологам.
Право этого произведения на определенное место в ряду
сократических диалогов я основываю не на его авторе и не
на качествах изложения, а на его содержании. Если бы даже
было доказано, что этот диалог не написан ни Платоном,
ни каким-либо другим сократовцем, ни вообще кем-либо из
их современников, то все-таки он в своем содержании выра­
жает образ мыслей сократический и остается для нас одним
из незаменимых памятников этого образа мыслей по опре­
деленному предмету. Ведь рассуждение о молитве в нашем
диалоге представляет по содержанию более подробное разви­
тие того мнения, которое действительно высказывал Сократ
по свидетельству Ксенофонта в первой книге « Памятных за­
писок »: «и молился он к богам, чтобы они просто давали
благое (атгХш? тауава &86v(u), так как боги прекраснейшим обра­
зом знают, что есть благо в каждом случае; а вымаливающие
золота или серебра, или власти или другого чего из таковых,
нисколько не отличаются, полагал он, от тех, кто просил бы
422


об игре в кости, или о сражении, или о чем-нибудь другом,
чего исход явно неизвестен. Жертвы же кто приносит малые
от малого (достатка), ничем, думал он, не уступает принося­
щим многие и великие от многого и большого. Ибо и для
богов, говорил он, было бы неладно, если-бы великим жерт­
вам радовались они больше, чем малым, так как в этом случае
приносимое дурными людьми часто оказывалось бы угоднее
им, чем приносимое хорошими; да и людям не стоило бы
жить, если-бы приношения злых были угоднее богам, чем при­
ношения добрых; но он полагал, что боги наиболее радуются
почитанию воздаваемому им со стороны благочестивейших ».
(Xenoph. Memor. кн. I, гл. III, 2,3). Штальбаум, никогда не
упоминающий о неизвестном авторе Второго Алкивиада без
какого-нибудь бранного эпитета, признает однако за его глав­
ною мыслию совершенно сократический характер: « et ma­
teria quidem operis talis est, quam si praeclarus aliquis Socratis
discipulus sibi tractandam sumpserit, profecto nemo miretur »,
и далее: « sed quanquam principalis haec libri sententia prorsus
socratica est, tamen » и т. д. А если никакой praeclarus Socratis
discipulus не оставил нам подобающего рассуждения на эту
важную тему, то за нашим диалогом при всех его действи­
тельных недостатках во всяком случае остается значение
древнейшего трактата о молитве, обсуждающего этот предмет
в смысле и по методу Сократа, хотя бы автор и был не пря­
мым его учеником и не очень искусным диалектиком и писа­
телем.
Ш

Отрицательная оценка нашего диалога со стороны но­
вейшей * критики не ограничивается однако справедливыми,
хотя и преувеличенными нападками на изложение и язык.
Допуская сократический характер темы, эта критика находит
в ее развитии отдельные мысли, противоречащие смыслу Со­
кратова учения. Главным образом указывают на две такие
мысли: на то, что боги могут по произволу исполнять и не
исполнять человеческих прошений, а также могут под влия­
нием молитв исполнять дурные и вредные желания людей; и
затем на уже упомянутое причисление к подлинным благам
* «Новейшей» в смысле весьма относительном — по сравнению с
древними. Я имею особенно в виду труды ученых первой половины XIX
века. Что же касается до критики новейшей в строгом смысле, или
самоновейшей, то у нее совсем особые задачи, и такими диалогами как
Алкивиад, или Феаг, она вовсе не занимается, принимая на веру отри­
цательную оценку прежних критиков. О самоновейших решениях пла­
тоновского вопроса будет у нас подробно говорено на своем месте.
423


таких вещей, как жизнь, здоровье, спокойствие. Что касается
до богов, то несомненно признавая правящий миром Высший
Разум, Сократ вовсе не отождествлял с ним все божества
отечественной религии, существование и силы которых он
однако допускал, хотя различные мифы о них и мог относить
к вымыслам народа и поэтов. Разбираться в этих мифах он
отказывался, на основаниях, конечно, сходных с теми, ко­
торые влагает в его уста Платон в начале Федра. Если Со­
крат, сомневаясь в достоверности Гомеровой и Гезиодовой
мифологии верил однако в Эскулапа (см. Фэдон) и в своего
демона **, то он верил конечно и в другие божества, не вы­
думанные, хотя разукрашенные суеверием и поэзией, как
например, в Диониса, в Арея, или в Афродиту. А веря в них,
мог ли он однако приписывать их действиям совершенную
доброту ? Опьянение, война, любовные удовольствия — не
были сами по себе злом для Сократа, но могли ли они выра­
жать для него само добро ? Ясно, что уже и для Сократа
между человеком и Божеством как абсолютным началом су­
ществовал, хотя и в смутных очертаниях посредствующий
мир космических и провиденциальных сил — богов и демо­
нов, всегда могучих, но не всегда совершенных по разуму
и воле. Эта посредствующая область между чистым Боже­
ством и смертными особенно интересовала греческую фило­
софию, как известно, в эпоху новоплатоников, но зародыш
такого понимания народной религии существовал, конечно, у
Сократа, как и в более ранней философии. И мог ли он ру­
чаться за постоянно должное отношение демонических сил
к человеку ? Для него как верующего моралиста по преиму­
ществу тут важно было одно: чтобы сам человек должным
образом относился к этим силам, чтобы он не обращался к
ним с безумными или недостойными требованиями. Важно,
чтобы молитва человека была разумною и доброю, а испол­
нят, или не исполнят ее боги, или как исполнят, это уже ка­
сается их и как независящее от воли человека не должно его
и занимать. Сократигескому диалогу о молитве не следует
быть ни теологическою ни метафизическою теорией реально­
духовного взаимоотношения и взаимодействия между низши­
ми и высшими существами, а следует быть лишь этическим
разъяснением должной или справедливой молитвы. Такое
разъяснение, при всех недостатках формы сократическое по
существу, мы и находим во Втором Алкивиаде.
Что касается до несогласного с учением Сократа эвдемо­
низма, который некоторые критики указывают в нашем диа** О демоне Сократа см. ниже особенно в рассуждениях об Апологии
и Феэтете.

424


логе, то в этом указании во-первых видно неверное понимание
критиками главного относящегося сюда места (141D - 142 В),
которое берется ими в догматическом и безотносительном
смысле, тогда как на самом деле оно представляет лишь
argumentum ad hominem. Говоря о разных властолюбцах и
честолюцах, которые всякими способами, между прочим и
молитвою к богам добиваются правительственной и военачальнической власти, Сократ становится на их точку зрения
и показывает, что они не достигают той цели, которую имели
в виду, именно своекорыстного и себялюбивого житейского
удовлетворения, куда несомненно входят и физическая жизнь,
и здоровье и душевное спокойствие. Сократ заключает так:
труды и опасности, которым подвергаются люди ищущие
власти и начальствования, имели бы еще какой-нибудь смысл
(dx^v w Ttva \6yov), если бы вели к желанной пользе, но так
как они к ней не ведут, то ясно, что во всяком случае и для
этих людей бессмысленно стараться и молиться о внешних
успехах, при которых обыкновенно теряется то, ради чего
они для этих людей желательны; о безотносительной же
ценности жизни, здоровья и спокойствия здесь вовсе нет речи.
А во-вторых и главным образом — по какому праву критика
предполагает у Сократа непременно отрицательное отношение
к эвдемонизму и непризнание за благо таких вещей как жизнь,
здоровье, покой ? Он не признавал их безусловным, высшим,
или окончательным благом, но никак не отнимал у них вся­
кого значения: под условием исполнения нравственных тре­
бований все это есть благо, или желаемое, или некоторая
цель деятельности. Безусловным отрицателем эвдемонизма
был не Сократ, а лишь один из сократовцев — Антисфен.
Но и прямой противник Антисфена, Аристипп, родоначальник
эвдемонизма как учения был учеником того же Сократа, и
этот факт неопровержимо показывает, что сам Сократ не
был ни эвдемонистом, ни антиэвдемонистом, что ни тот ни
другой взгляд не исчерпывает сократической мудрости. Из
того, что в диалоге Горгий мы находим крайнюю, чистоантисфеновскую вражду ко всякому эвдемонизму, следует
только, что этот диалог при всем своем превосходстве менее
сократиген, нежели Второй Алкивиад при всех его недостат­
ках и что если Горгий принадлежит не Антисфену, а Платону,
то значит была у Платона эпоха, когда он был вполне еди­
номыслен с Антисфеном. А что до нашего диалога, то речь
идет теперь не о его авторе, как и не о сравнительном ли­
тературном достоинстве этого произведения, а только о его
сократическом характере, против которого и более прямые
признаки некоторого эвдемонизма, чем то, что читается в
указанном месте, не составляли бы никакого аргумента.
425


IV

Кроме двух главных возражений по существу находят
еще противоречивым и несократичным рассуждение о знании,
как возможном условии зла. Что это рассуждение изложено
в диалоге без достаточной сжатости и сосредоточенности —
это правда. Но по существу оно и логично и сократично.
Вот ход мысли. Для надлежащей молитвы, как и для надле­
жащего исполнения каждого дела нужно знание. Но всякое
ли знание ? Этот дальнейший вопрос мотивирован совершенно
по-сократовски указанием отдельных примеров, когда незна­
ние было, или могло быть предпочтительнее знания. Отсюда
различение двух видов знания: фактического, которое может
быть иногда желательным, а иногда нежелательным и следо­
вательно само по себе не есть добро; и этического, или знания
о наилучшем, — знания, которое всегда желательно, или
само по себе есть добро. В дальнейшем рассуждении понятие
фактического знания распространяется также на все спе­
циальные, технические уменья, которые сами по себе, без
знания окончательной цели деятельности, не только беспо­
лезны, но могут быть вредны и пагубны. Этим достаточно
определяется общий вьгвод диалога: для разумной и справед­
ливой молитвы необходимо знание, но не знание как факти­
ческая осведомленность и как техническая умелость, а знание
той окончательной цели, которой должны служить и сведения
и уменья, — т. е. знание истинного добра. Такое рассуждение,
кажется мне, могло быть написано одним из учеников Сократа
лишь до выделения различных направлений в этой школе,
следовательно до смерти общего учителя. Есть, конечно, от­
влеченная возможность позднейшей подделки, но она неве­
роятна: кому был интерес подделываться под общую перво­
начальную точку зрения Сократа, уже не представлявшуюся
никакою школою ? А если это не подделка, то здесь нужно
признать раннего, еще не выделившегося ученика Сократа,
хотя по другим причинам мало вероятия чтобы этот ученик
был Платон. Необходимо, кажется, также признать, что текст
этого диалога по неизвестным нам причинам, которые могли
быть совершенно случайными, подвергся более обыкновен­
ного порче от переписчиков.
Знание, которое утверждается в этом диалоге есть по
существу знание добра; по форме оно должно быть дискурсив­
ною, отчетливою, сознательною деятельностью ума в отличие
от безотчетного, непосредственно-интуитивного и инстинктив­
ного, бессознательного творчества поэтов. Такова тема следую­
щего диалога Ион, которая естественно примыкает к тому, что
во Втором Алкивиаде говорится о поэзии. (147 BCD)
426


РАССУЖДЕНИЕ ОБ ИОНЕ

I

Сократ и его ученики необходимо должны были сталки­
ваться с тем великим авторитетом, который в их время при­
надлежал гомеровскому эпосу. Первое могучее пробуждение
народного сознания Греков воплотилось и увековечилось в
этих несравненных поэмах, к которым позднейшие поколения
естественно обращались с удивлением и любовью, видя в них
живой источник и неизменное мерило всякой мудрости и кра­
соты. Если Илиада и Одиссея были Библией национального
эллинского благочестия, то настоящими его священниками
были рапсоды, жившие Гомером: он был их специальное бо­
жество и их удел (как у Евреев Ягвэ был уделом колена
Левиина). Тут дело шло о вере^ и прежде чем оценивать ее по
существу ее предмета, Сократ должен был остановиться на
том, что это была вера слепая^ или во всяком случае недоста­
точно зрячая. Относя к Гомеру всякую мудрость, рапсоды ни­
какой настоящей мудрости и знания из него не брали и не
могли дать отчета себе и другим в основаниях своего почитания
и восторга. С точки зрения Сократа можно и должно было по­
казать рапсодам и их публике, что они ничего не смыслят в
Гомере. По свидетельству Ксенофонта Сократ резко высказы­
вал свое мнение об умственной несостоятельности этих жрецов
ГОМерОВа культа: та ply errq акрфоьутаъ. avrovs Se тгауу yXcOtovs оутач

(былины то они знают в точности, а сами уж очень глупы)
Memorab. IV, 2, 10). Конечно он не упускал случая доказывать
своим обычным способом такое мнение, которое и укоренилось
среди его учеников, так что тот же Ксенофонт в своем
«Пиршестве» заставляет Антисфена спрашивать у Никерата:
oi(y6a оту еЗуоъ тс рХсЗи' тероу ра&мйму;

(ну ЗНаеШЬ ЛИ ТЫ КаКОИ-

нибудь народ глупее рапсодов ?), на что тот отвечает :
Он ра тоу Дсп. откогр е/пг/Е. (Ну я то, ей-богу, не знаю). Xenoph.
Sympos. Ш, 5.
Это засвидетельствованное Ксенофонтом сократическое
отношение к рапсодам с их глупым поклонением Гомеру,
мастерски изображено в нашем диалоге с помощью знаме­
нитого Ефесского рапсода, получившего первую награду на
состязании в Епидавре и блистательно оправдывающего взгляд
Сократа на всю касту и на характер ее служения. Нет причины
сомневаться, что Ион был действительное лицо и что гению
Платона пришлось только яркими чертами закрепить и уве­
ковечить его образ. Художественная сторона этого диалога
говорит сама за себя, и я могу ограничиться теми пунктами в
его содержании, которые могут вызывать сомнения и вопросы.
427


п
Дело, которым занимался Ион, в качестве рапсода, состоя­
ло в актерском, т.-е. декламаторском и мимическом воспроиз­
ведении гомеровых поэм по частям, а также в ораторском
восхвалении поэта. Сам он почитал это дело за искусство
(те\^) и знание или науку (матту^) и ставил себя наряду и
выше ученых толкователей Гомера. Такому мнению Сократ
диалога противопоставляет другое, доказывая во-первых, что
дело рапсода не есть дело искусства и знания, и во-вторых, что
оно есть дело безотчетного и невольного вдохновения, или
божественной одержимости.
Нет ни малейшего сомнения в том, что первая половина
этого взгляда высказывается Платоном серьезно: он серьезно
убежден и успешно передает свое убеждение читателям, — что
рапсоды — люди невежественные и ничего' не смыслящие; но
также ли он убежден, что они люди вдохновенные ? Не смеется
ли платоновский Сократ с этой стороны над своим собеседни­
ком, как мог при случае смеяться над таким человеком и
Сократ исторический ? Для этого предположения есть, кажется,
достаточно оснований в диалоге.
Иронический тон, в котором Сократ говорит о « божествен­
ной доле (Octa yotpa) Иона и о «божественной силе»
(fata Ыгарля), чрез него действующей, проходит через весь
диалог и в конце его переходит в явное издевательство,
когда Сократ предлагает собеседнику выбор между двумя
репутациями: знающего обманщика и божественного невежды,
и хотя Ион склоняется ко второму, но читатель остается под
сильным впечатлением, что по собственной мысли Сократа и
Платона вместо выбора между двумя терминами дилеммы сле­
дует соединить оба с худшей стороны и признать великого
рапсода невежественным шарлатаном.
О настоящей боговдохновенности здесь, кажется, также
мало речи, как и о настоящем знании. Сократ и Платон были,
конечно, большие мастера иронии, но обоим всего менее было
свойственно иронически относиться к чему-нибудь действитель­
но божественному, или что они серьезно принимали за таковое.
А потому насмешки над высшим вдохновением Иона в устах
Сократа показывают, что это вдохновение Платон не считал
настоящим, да и сам рапсод в своем наивном тщеславии неволь­
но признается, что его энтузиазм не очень серьезен. Хотя в
страшных местах у него волосы встают дыбом, а в патетических
— слезы выступают из глаз, однако это не мешает ему внима­
тельно следить за впечатлениями зрителей, так как если бы
его искусственная скорбь не произвела на них достаточно сильнаго эффекта, то ему пришлось бы искренно заплакать над
428


«улыбнувшимися» денежками. Поэтому хотя Иону очень
лестно мнение о его боговдохновенности, но он не соглашается
с тем, что его рапсодические упражнения совершаются в
состоянии одержимости и умоисступлении. И не потому только
он это отрицает, что находит такое состояние для себя недо­
стойным, но и потому, что предположение Сократа слишком
противоречит его внутреннему опыту. Хотя Ион по всем пра­
вам принадлежит к « глупейшему народу рапсодов », но даже
и для него понятно, что нельзя зараз быть и вне себя, или не
в своем уме, т. е., как это описывается тут же Платоном —
лишиться самосознания и самообладания, совсем потерять себя,
пассивно повинуясь только чуждой, овладевшей всем сущест­
вом демонической власти, — и вместе с тем зорко наблюдать за
окружающими, сообразуя силу своего энтузиазма со степенью
их впечатлительности и думая о предстоящих доходах. Если
Ион понимал несовместимость стихийного неистовства с
расчетливостью, то тем более понимал это Платон, и следова­
тельно вложенное им в уста Сократа мнение об экстатическом
вдохновении рапсодов должно быть принято за иронию. Но
если так, если в сущности он считал их лишь невежествен­
ными обманщиками, то спрашивается, на чем же держался
этот обман, чем собственно они действовали на зрителей, —
так как ведь значительная сила этого действия есть факт
бесспорный.
Ш
Внутренняя ценность мыслей, так изящно выраженных в
этом произведении, не мешает нам заметить недостаточную
членораздельность главных определений. Вечный и всеобщий
канон здравой мыслительной деятельности: различать без
разобщения и связывать без смешения — равно как и вспо­
могательное к нему правило: наблюдать посредствующие и
переходные термины — вовсе еще не были усвоены философ­
ствующим умом в раннюю пору Платона, — как по скудости
опытного материала, так и по непродолжительности упраж­
нения. Нарушаются эти правила и в нашем диалоге по отно­
шению К ПОНЯТИЯМ знание И искусство (шатуру—т^у) с одной
стороны, божественное вдохновение и энтузиазм — с другой.
А отсюда происходит, что сократический взгляд на дело рап­
содов вместе с более общим его взглядом на деятельность поэ­
тов и всяких художников, — будучи в основе глубоко-верным
и плодотворным, представлен односторонним и весьма недо­
статочным образом, оставляя в уме читателя неразрешенные
сомнения.
В своем отрицательном определении рапсода, именно,
429


ЧТО ОН действует не ПО искусству (ои техуя) и не есть Texvucos,
Платон основывается на рассуждении, которое поражает преж­
де всего отождествлением понятий искусство и знание —
настолько полным, что слова т^уу и етгктт^ везде употребляются
как синонимы безо всякого отличия. Развитие образованности
за последние четыре века настолько отделило и удалило друг
от друга: в одну сторону эстетическую область искусства (в
широком смысле, обнимающем и творчество, и технику), а в
другую сторону — теоретическую область научного знания и
отчетливого философского мышления, что для нас теперь
более бросаются в глаза частные противоположности этих
двух областей человеческого действия, нежели общность их
корней в человеческой природе и истории. В древности, напро­
тив, как по состоянию самого дела, так и по состоянию умов
однородность искусства и знания была более явною. Бросались
в глаза общие признаки, — прежде всего тот, что и знание и
искусство, и етпату^ и т^т/, не суть готовые природные свойства,
как красота или уродливость, кротость или сварливость, отваж­
ность или трусость, — а что это состояния, приобретенные
обучением. Но этим простейшим и очевиднейшим признаком
дается очень широкий объем для общего понятия.
Соединяя понятие искусства с понятием знания через
понятие обучения (научения, науки), мы должны в это понятие
искусства — науки включить и всевозможные ремесла и слу­
жебные работы, которым ведь тоже обучаются. И действитель­
но мы видим, что в сократовых разговорах, как у Платона,
так и у Ксенофонта, когда разъясняется понятие ЕТГССТТГЦХТ] -тех^, то в пример большею частью берутся разные ремесла и
служебные профессии; тогда как никакому современному
мыслителю, разъясняющему сущность познания, или художе­
ственного творчества, не придет в голову останавливаться на
поварском, или кучерском искусстве, или на той науке, которая
преподается, например, в сапожных заведениях города Москвы,
хотя указанный общий признак, остался тот же: как обучаются
философии и высшей математике у профессоров в университете,
так обучаются же и уменью приготовлять обувь — у мастеров
этого дела, но такая общность совершенно закрывается сущест­
венною разнородностью этих профессий *.
* Заметим впрочем, что рядом с возрастающим разделением занятий
научных, художественных и ремесленных в новое время возрастает и
их объединение, по мере того, как ремесленная рутина поднимается до
правильной техники, а эта техника находит себе основашя в знаниях
научных. Конечно, и тут остается в силе ясная дифференциация между
идеальными и материальными занятиями по самим задачам деятельности;
но по умственному уровню деятелей, по приемам усвоения и передачи
известного уменья, если здесь пропасть, то никак не между людьми
430


В древней культуре не было твердого расчленения между
идеальными и материальными профессиями, поэтому сократи­
ческие примеры и пояснения не могли казаться странными.
Ясно однако, что возможность обучать и обучаться не была
единственным существенным признаком в платоновом понятии
етпат^1Л7] — техуу (знания искусства). Ведь в нашем диалоге от­
нимается у рапсодов качество техников-знатоков, а между тем
рапсоды без сомнения обучались и обучали своему делу.
Значит должен быть в платоновом понятии науки —
искусства другой, главный признак, которым существенно
видоизменяется характер и достоинство самого обучения.
IV
В аргументации Сократа, как она представлена в нашем
диалоге, особенно выдается с начала и до конца другой
признак, характеризующий знание — искусство, — именно пол­
ная сознательность, преднамеренность и отчетливость этой дея­
тельности, противоположной в этом отношении безотчетному
вдохновению поэтов, передаваемому от них и рапсодам,
которых Платон во П книге о Государстве (373 В) называет
Служителями поетов (тгостугас те кас тоутшу утг^ретас, рафш8ос к. т. Л.).
Это мнение о бессознательности и безотчетности поэтического
вдохновения принадлежало историческому Сократу по соглас­
ному с Ксенофонтом свидетельству Платоновой Апологии, где
говорится, что' источник деятельности поэтов — не мудрость
(т. е. уменье), а что они делают свое дело « какою то природ­
ною силой и в восторженном состоянии, как божьи гадатели и
прорицатели; потому что и они изрекать-то изрекают много
прекрасного, а знать ничего не знают из того, о чем говорят »,
аЛЛа фуаес tlvc Kal evOovorcd^ovres Каттер ol веораутесъ кас ос ХР^РУ^оь ка^ УЩ3
ovtoc Xeyov&c реу тгоХХа кас каХа, ссгасгс 8е ovftey (by Xlyovacy. Apol. 22, С.
В нашем диалоге этот взгляд на бессознательный и
безотчетный характер творчества выражен с особою рез­
костью: поэты и примыкающие к ним лицедеи и рапсоды
прямо называются одержимыми и находящимися не в своем
знания и творчества с одной стороны и людьми ремесла вообще — с
другой, а только между образованными и дикими людьми во всяком
занятии. Без сомнения современный ученый техник в любой материальной
профессии гораздо ближе к научному исследователю, к мыслителю и
художнику, чем к последним могиканам старозаветной ремесленности
с их одностороннею преданностью апостериорным методам обучения
посредством ременных и березовых учебных пособий, причем умственный
кругозор самого учителя можеть расширяться лишь практическим озна­
комлением с истинами одной только науки — уголовного судопроиз­
водства.
431


уме. И тут особенно чувствуется упомянутый формальный
недостаток начинающего мышления. По существу, конечно,
Платон прав. Поэзия и всякое другое настоящее художество,
— куда независимо от сократической оценки следует отнести
и хорошее актерство, — имеет, бесспорно, своим источником не
отчетливое размышление, а нечто совсем другое. Но сущест­
вует ли в действительности то полное и безусловное противо­
положение отчетливо знающего искусства (техру-етпату^у) и
вдохновенного творчества, как исступленной одержимости, ко­
торое мы видим у Платона? Разве нет между ними связующих
звеньев ? Да ведь по-настоящему кроме этих промежуточных
связей ничего и нет в той нашей действительности, о которой
здесь идет речь. Ведь и чисто-вдохновенное творчество без
всякого участия « своего ума », — с одной стороны, и чисто­
знающее искусство (етгсату^ т^у) ^ как произведение исключи­
тельно своего ума — с другой, ведь они не существуют на свете
живьем, а суть лишь по природе нераздельные, но анализом
рассудка выделяемые элементы живой действительности, по­
добно тому, как водород и кислород, не существующие, как
отдельные газы в действительной воде, добываются из нее
химическим анализом.
Хотя о Гомере собственно нам ничего не известно, но о
множестве других поэтов и древних и новых мы достаточно
хорошо осведомлены и знаем, что это вовсе не были одержи­
мые и исступленные, а люди в своем уме, намеренно и созна­
тельно занимавшиеся своим делом и отличавшиеся от прочих
смертных во-первых особою способностью хорошо делать имен­
но это дело (талант, гений), во-вторых тем, что в их делании
было больше (...) чем в их ясном, рефлектирующем сознании,
и в-третьих, что они сильнее и чаще прочих испытывали те
повышения душевной энергии, которые называются вдохнове­
нием. Эти три отличительные признака настоящего творчества
намечены и у Платона, но не с тою отчетливостью и последо­
вательностью, которыми устранялись бы неверные представле­
ния о деле.
Для того понятия, которое мы выражаем, говоря, что
поэты творят вследствие своей естественной способности к
поэзии, своего таланта, гения, делающего из поэзии их при­
звание — для этого или близкого к этому понятия у Платона
мы находим, невидимому, три различные выражения. Он го­
ворит, ЧТО ПОЭТЫ И другие художники творят Oda [Мира --- ПО
божественному назначению (уделу), или же Oda Swapa —
божественною силою, или наконец ф-б^ ты, — букв, какою-то
природою, т. е. прирожденною способностью. Это последнее по­
нятие казалось бы совсем совпадает с нашим общепринятым,
если бы оно не являлось в таком характерном сопровождении
432


фусги twc кал evOovatA^ovre^ — ПО КЯКОИ-ТО ПрирОДО И В СОСТОЯНии
энтузиазма. Энтузиазма у поэтов конечно никто не отнимает и

теперь. Но если мы вспомним, что Платон обозначает этим
словом состояние неистово пляшущих и скачущих корибантов
и галлюцинирующих в опьянении вакханок, что как синоним
evOovcna^ovT&s он употребляет KaT€^6fievoi — одержимые, а также
екфроуъ — сумасшедшие и iiawopwoi бесноватые, то нам придется
признать, что такой энтузиазм не совсем похож на тот, который
мы приписываем художественному творчеству, а также что в
связи с этим и платоновское фыга ты едва ли совпадает с
ходячим понятием прирожденного дарования.

Правда, что в изложении Платона описательная харак­
теристика психического состояния сливается с его причинным
объяснением: состояние описывается, как умоисступление, а
в качестве причины его указывается одержание Музою, или
какою-нибудь другою сверхчеловеческою силой (такое значе­
ние по связи двух текстов принимает платоновское фиат т^).
Вопроса о первых причинах художественного творчества мы
здесь разбирать не будем, так как и Платон в него не
углубляется, по крайней мере в сократических диалогах *.
Допуская охотно общую точку зрения нашего философа, на
первый источник художественного творчества и признавая
здесь некоторое действие сил, или « природ » сверхчеловече­
ских, мы должны заметить, что самый способ действия этого
сверхчеловеческого начала творчества представлен здесь
слишком односторонне и несоответственно действительности.
Весьма характерно в этом отношении указание на Тинниха
Халкидийского. По словам Платона это был человек лишен­
ный поэтического дарования, но в один прекрасный день им
овладел Аполлон, или Муза, — словом на него что-то нашло и
он произвел, очевидно безо всякого участия своего ума, пре­
краснейшую из всех песен, а потом опять ничего путного сот­
ворить не мог. Всем известно, что такие случаи бывают, хотя
редко, но представляя такой исключительный случай как
нормальный образчик поэтического творчества, Платон очевид­
но ошибается. Ведь если бы то, что случилось с Тиннихом,
было характеристично для поэзии вообще, то это значило бы,
что для поэзии вообще совсем не нужно не только умственного
труда, но и поэтического дарования, а нужен лишь чистый
произвол какого-нибудь божественного, или демонического
* Вообще к эстетическим взглядам Платона, и особенно к его мыслям
о поэзии и ее различных родах мы еще будем иметь случай возвращаться
по поводу других его, более поздних произведений, где между прочим
прямее и определеннее, чем в настоящем диалоге высказалась и его
всегдашняя неприязнь к Гомеру.

433


существа, которое, овладевши любым субъектом может сделать
его мгновенным инструментом для поэтических произведений
— представление, ничего общего с действительностью не имею­
щее. Если в том, что произошло с Тиннихом Халкидийским
видеть общий и нормальный характер художественного твор­
чества, то придется, пожалуй, и способ действия упоминаемых
Платоном вакханок, черпавших молоко из речной воды,
признать за образец молочного хозяйства.
Если же взять более широкую опытную основу для
понятия о поэтическом вдохновении, то нужно будет допустить,
что это вдохновение 1) не овладевает произвольно всяким, а
предполагает обыкновенно прирожденную и в известной сте­
пени постоянную способность к его воспринятию со стороны
воспринимающего; 2) эта постоянная природная особая сила
некоторых людей, называемая поэтическою талантливостью и
гениальностью, отсутствовавшая может быть у Тинниха Халкидийского, за то несомненно присутствовавшая у Алкея,
Архилоха, Тиртея, у Сафо и великого множества других по­
этов, хотя действует не от ума (ибо тогда всякий умный чело­
век мог бы быть и хорошим поэтом настолько, насколько он
умен, — чего на самом деле мы не видим,) — но действуя
не от ума, эта поэтическая сила действует с умом, во-первых
в смысле присутствия ума — ибо вообще не бывает, чтобы чтонибудь истинно поэтическое создавалось в состоянии дейст­
вительного безумия и бессознательности, — а во-вторых и в
смысле вспомогательного умственного труда, так как хотя
посредством одного труженичества и нельзя сделаться настоя­
щим поэтом, но вместе с тем несомненно, что все настоящие
поэты более или менее трудились умственно и трудятся над
изучением (хотя бы грубо-эмпирическим) своего дела и над
обработкою своих произведений.
Что поэтическое вдохновение, как и всякое другое, во
внешних своих проявлениях имеет черты сходства с некоторы­
ми видами психического расстройства, это несомненно, — но
узкие пределы этого сходства очевидны уже из того, что о
« безумии поэтов » говорят скорее в смысле похвалы, как об
их преимуществе, не требующем ни мер предосторожности, ни
курса лечения. «Безумие поэта» есть метафора, которая в
точном смысле значит только, что в самом процессе творчества
поэт, свободный от рассудочной ограниченности, испытывает
и показывает необычное повышение интуитивной сверхрассу­
дочной деятельности ума. И если это повышение вызвано (от­
части) действием какой-нибудь сверхчеловеческой силы, то
во всяком случае это не есть платоновское « одержание », где
поэт превращается в безвольное и бессознательное, следователь­
но механическое орудие внешней ему и чуждой силы. Вместо
434


пассивной одержимости необходимо признать здесь взаимодей­
ствие между вдохновляющею силою и целым существом вдох­
новляемого *, а он прежде всего должен быть способен к тако­
му взаимодействию, т. е. не только восприимчив вообще к вдох­
новляющему действию, но также устроен органически и для
соответствующей реакции и настроен (в данный момент) к ее
прямому обнаружению. Одна восприимчивость к действию
муз вообще дает лишь основание для эстетического вкуса;
особое устроение, или постоянная приспособленность души к
художественным реакциям того, или другого рода, есть то, что
на различных степенях силы и совершенства называется худо­
жественною способностью, или уменьем, дарованьем, талантом,
гением; наконец действительный момент творческой произво­
дительности или осуществления художнических реакций есть
то, что в собственном смысле называется вдохновением — ощу­
тительная встреча восприимчивой, художественно устроенной
и настроенной души с положительным сверхчеловеческим дей­
ствием. Что этот третий актуальный момент творчества не­
обходимо предполагает два первые условия — поэтическую вос­
приимчивость и поэтическую даровитость, — одним словом
естественную предрасположенность души к такому именно
деланию — это всего лучше поясняется из удивительного сра­
внения Платона в настоящем же диалоге: пусть Муза так же
действует на поэта и через поэта, как магнит на железное
кольцо и через него на другие, — но ведь только на железное
и никакое другое. Магнит какой угодно силы ни в каком случае
не притянет кольца костяного, или деревянного и даже золото­
го. Точно также не только девять, но сорок тысяч сестер, сколь­
ко бы ни старались, не окажут желанного действия на душу,
по природному своему строению не предрасположенную к худо­
жественному творчеству, — что конечно нисколько не мешает
золоту быть гораздо ценнее железа и иному человеку, никогда
не сочинившему даже ни одного пэана, быть гораздо важнее и
дороже для человечества, чем все стихотворцы вместе взятые.
V

Если поэты и прочие художники делают свое дело не как
одержимые или держимые чуждою силою инструменты, пере­
дающие другим только то, что в них извне вложено, то с другой
стороны « знающие искусники » (обладатели етгю-т^^тех^) не
действуют только по одному отчетливому рассуждению и точ­
ным сведениям о своем деле. Кроме того, что для обоих родов
деятельности требуется одно общее условие: прирожденная
* В роде того, что изображено у Альфреда Мьоссе в его «Ночах».
435


способность или одаренность (так как не только для поэта,
музыканта, или актера, но также для хорошего математика и
диалектика, полководца и мореплавателя необходимо природ­
ное дарование), — кроме этого и здесь для успешного примене­
ния к делу своего дарования в каждом отдельном случае не­
достаточно ни точного знания, основанного на изучении и рас­
суждении, ни приобретенной умелости, обусловленной постоян­
ным упражнением, а нужно еще нечто соответствующее вдох­
новению, и обыкновенно называемое удачею. Как про деятель­
ность художественно творческую мы сказали, что она, хотя не
от ума происходит, но с умом совершается, так про вся­
кую деятельность познавательную и рассудочно-техническую
(cTTLarq^ тех^ Платона) следует сказать, что она хотя не из
вдохновения проистекает, но только при некотором вдохнове­
нии хорошо исполняется. Как ум в первом случае, так вдохно­
вение во втором — представляют не источник или полную при­
чину дела, а лишь одно из его необходимых условий. Как
не все люди могут одинаково хорошо заниматься известным
делом, но по различию дарований (первое условие), один
лучше, другие хуже, а третьи вовсе нет, так не во все мо­
менты своей жизни и деятельности один и тот же даровитый
человек одинаково удачно делает то, что делает, но по разли­
чию вдохновения (второе условие) иногда более, иногда менее
удачно, а иногда и вовсе неудачно. Я думаю, что правильно
сближаю « удачу » с « вдохновением »; во многих случаях,
когда мы по-русски говорим, что кто-нибудь сделал что-нибудь
удачно, на таком точном языке как французский, говорят, что
сделавший, или произведший это был хорошо вдохновлен (П
a ete bien inspire), а римлянин сказал бы: он это сделал не без
божества (non sine numine fecit). Думаю также, что русская
удача не очень далеко отстоит от той самой греческой Oda ^ра9
которую Платон в разбираемом диалоге ошибочно приурочи­
вает к несуществующему бессознательному и умоисступленно­
му творчеству, тогда как она очевидно есть окончательное усло­
вие всякого успешного делания. На каких основаниях можно
было бы отрицать, например, что Архимед открыл свою гидро­
статическую аКСИОМу Oda рлнра, ИЛИ Oda SvvdpLtu?
Без сомнения, противополагая знающих искусников, или
искусных знатоков умоисступленным энтузиастам, Платон
себя относил к первому разряду людей, но и он конечно не мог
бы ничего возразить против того неоспоримого указания, что
некоторые из его произведений написаны с большим вдохно­
вением и потому вышли более удачными, другие с меньшим
и менее удачны, а третьи (наприм. двенадцать книг Законов)
написаны без всякого вдохновения и удачи. То же самое можно
сказать о всех значительных философах и ученых не менее,
436


чем о поэтах и прочих художниках. А из этого простого факта
в связи с предыдущими указаниями явствует во-первых, что
все человеческие деятельности, как таковые, обусловлены од­
ними и теми же определяющими началами, а именно: природ­
ными склонностями и дарованиями, умом и рассуждением,
опытом, обучением и упражнением, наконец вдохновением; вовторых ясно, что различаются человеческие деятельности и за­
нятия (например философия и кучерская профессия, стихот­
ворчество и скотоводство), помимо различия их ближайших
предметов и целей, лишь относительным преобладанием и
степенью развития тех или других из указанных образующих
начал всякой человеческой деятельности; а в-третьих должно
заметить, что вдохновение, как последний и решающий двига­
тель всех дел человеческих, тем самым вовсе не есть простое
состояние одержимости человека какою-то внешнею и произ­
вольно его захватывающею силою, а представляет явление го­
раздо более сложное, более имманентное человеку по существу
и более тесно связанное со всеми другими его способностями и
состояниями (как душевными, так и телесными) и имеющее в
феноменологической своей действительности множество раз­
личных степеней и индивидуальных оттенков.

VI
Применяя изложенные соображения к сюжету нашего диа­
лога, мы можем теперь ответить на вопрос, что же такое собст­
венно был рапсод и чем он привлекал и удовлетворял свою пуб­
лику. Он не был и не имел надобности быть ни одержимым
энтузиастом, магически или магнетически передающим толпе
этот свой, тоже магически или магнетически полученный, бе­
зумный энтузиазм, — ни совершенным знатоком своего пред­
мета, способным дать полный и ясный отчет во всем, чего ка­
салась его декламация. Такая дилемма по отношению ли к рап­
соду, или к кому бы то ни было, не соответствует, как мы
знаем, истинному положению дела.
Ион, как и другие хорошие рапсоды, был, конечно, не
чужд и вдохновения. Несмотря на все свое хвастливое тще­
славие, так ярко изображенное Платоном, Ион не был лже­
цом в собственном смысле этого слова; если невозможно ему
поверить, когда он говорит, что будучи первым в Элладе рапсо­
дом он тем самым и первейший полководец во всей Элладе, то
ведь такое неосновательное утверждение свидетельствует не о
лживости, а только о том свойстве, которое Сократ и его учени­
ки отметили во всем народе рапсодов. Но когда Ион свидетель­
ствует о простом факте личного опыта, говоря, что во время
рапсодирования у него в патетических и сильных местах по­
казываются слезы, волосы встают дыбом и сердце прыгает, —
437


эти слова внушают нам полное доверие. Такая возбужденность
есть, конечно, некоторый вид вдохновения, но, очевидно, это
вдохновение не имеет ничего общего с одержимостью и умоис­
ступлением, так как оно по свидетельству того же Иона сов­
мещается с наблюдением за собою и другими и даже с житей­
скими расчетами. При всей своей наивности и впечатлительно­
сти почтенный рапсод остается и на подмостках не только в
своем уме, но и « себе на уме ». С другой стороны вдохновение
Иона, конечно, не слишком высокого рода и близко граничит
с особою физическою возбудимостью нервных и истеричных
людей, которые тоже легко плачут, пугаются, испытывают
сердцебиение, но при этом также не забывают и своих выгод.
Но так как возбуждение Иона на подмостках вызывается всетаки идеальным предметом — Гомеровыми поэмами, которые
действуют на него особенным образом и независимо от корыст­
ного расчета, потому что он ведь возбуждался лишь только
заговорят при нем о Гомере, — то его состояние должно всетаки признать некоторым видом вдохновения, тем более, что
он повидимому не всегда бывал одинаково « в ударе », — иначе
он и не испытал бы зависимости своего вознаграждения от
удачности или неудачности своего исполнения. И с точки
зрения Платона вдохновение рапсода (если бы он и допускал
его без иронии) могло быть только вдохновением так сказать
второй руки — не от самой Музы, а от вдохновенного музою
поэта. Впрочем мы знаем, что помимо этой второстепенной и
для Платона сомнительной вдохновенности рапсода, и первосте­
пенное, непосредственно с сверхчеловеческим источником свя­
занное вдохновение поэтического гения, нисколько не исклю­
чает (вопреки взгляду нашего философа) сознательности и
присутствия ума, хотя и обращенного не туда, куда смотрел
рапсод. Сознательность и присутствие ума действительно не­
совместимы лишь с тою экстатическою одержимостью корибантов и вакханок, которую Платон неосновательно ставит в пря­
мую и тесную связь с поэзией и художественным творчеством
вообще — очевидно неосновательно, так как неизвестно ни од­
ного примера, чтобы действительные корибанты и действи­
тельные вакханки из своих беснований выносили какое-нибудь
истинно-поэтическое произведение. Превращать воду в мед и
молоко, конечно, легче (особенно с пьяных глаз), нежели дикое
безрассудство стихийных оргий превратить в сверхрассудогностъ художественного творчества.
VH

Возвращаясь к Иону, как типичному рапсоду и лицедею,
должно заметить, что если у него нельзя отнять некоторой
438


посредственной, психофизической силы вдохновения, то с
другой стороны нет также достаточного основания не призна­
вать за ним качества знатока и мастера своего дела. Этим не
отрицается тот живой и я думаю совершенно реальный образ
глупца и невежды, в котором является в диалоге этот рапсод.
Он был глуп вне своей профессии, — что и доселе « случается
в самых лучших семействах », как говорят французы. Он был
невежествен и беспомощен в диалектике. Я думаю даже, что
он никогда не слыхал и названия этой новой тогда науки, все
равно, как наши современные актеры наверное не знают и по
имени ту арифмологию, о которой недавно говорилось на
ученом съезде в Киеве. Но ведь знал же Ион Гомера как свои
пят пальцев, и умел же он из него декламировать так, что
двадцать тысяч соотечественников хитроумного Одиссея прихо­
дили в восторженное состояние.
Какую бы оценку ни делали мы актерскому уменью, оно
во всяком случае есть действительное уменье, обусловленное
особым дарованием, и имеющее в нашей природе корни столь
глубокие, что первых представителей актерского призвания
следует искать между нашими до-человеческими предками, из
которых многие отлично умеют и передразниватьу и притво­
ряться^ т.е. обладают начатками сценической профессии. У
Платона в других диалогах говорится о целой области искус­
ств подражательных (p^tiktiY куда прямо относится искусство
рапсода, превосходящее конечно простое передразнивание тем
элементом знания и изучения, которое требовалось от рап­
сода и не требуется от обезьяны. Знание это было так ска­
зать начетческое, и невежество нашего Иона относительно Го­
мера состояло, конечно, не в том, чтобы он его не знал, — на­
против, он его знал по-своему отлично, — а в том, что это свое
начетческое знание Гомера он принимал за совершенно науч­
ное. Но между крайними пределами здесь так много сливаю­
щихся переходов, и особенно в то время — где были точные
границы между знанием научным и ненаучным ? Положим, то,
что сообщал Ион о Гомере и по поводу Гомера не было научно
ни по содержанию, ни по методу, — но насколько научно было
в обоих этих отношениях то естествоведение, что мы находим
в Платоновом Тимее и то языковедение, что излагается в Пла­
тоновом Кратиле ? Думаю, что со стороны специальных све­
дений и методов исследования расстояние от Платона до Ла­
вуазье и Фарадэ, до Боппа и Макса Миллера было ничуть не
меньше, нежели расстояние от Иона до Авг. Фридр. Вольфа и
Отфрида Мюллера, и конечно та точка зрения, с которой
Платон признавал рапсода невеждою, вовсе не имела специаль­
но-научного характера в современном смысле.
Различие между рапсодом и философом было другое и
439


гораздо более глубокое и важное: рапсод хотя имел многие
знания, но даже не ставил и вопроса о том, что такое собствен­
но знание, какие его задачи, условия и окончательная цель,
тогда как бесспорная сущность философии в возбуждении
именно этого вопроса, каковы бы затем ни были его решения.
Впрочем наш диалог, мастерски изображая личность
типического рапсода, к сожалению не дает нам живого пред­
ставления о том, как и с какой собственно стороны рапсоды
изучали Гомера и что они о нем сообщали. Сократ не допускает
Иона представить образчики своего знания о Гомере — и это
несомненно есть важный недостаток диалога, заставляющий
нас несмотря на черты истинной гениальности в нем (магнит,
характеристика поэта) согласиться с теми критиками, которые
признают Иона незрелым и не вполне обработанным произве­
дением Платона. Когда в диалоге Фэдр наш философ хотел по­
казать несостоятельность ораторов известного рода, он не
поскупился воспроизвести длинное послание Лизия о преиму­
ществах спокойной любовной связи над пламенной страстью.
Точно также для полного суждения о рапсодах требовался
какой-нибудь объективный corpus delicti.
Настоящею задачей Платона в этом диалоге не было, ко­
нечно, обвинять Иона или рапсодов вообще в том, что они пло­
хие лицедеи, или не имеют достаточного фактического знаком­
ства с Гомеровыми поэмами, а лишь показать, что весь этот
культ Гомера, представляемый рапсодами, как по своему пред­
мету, так и по характеру отношения к этому предмету со
стороны рапсодов, не может имееть того высокого авторитета
и руководственного значения, на которое они заявляли при­
тязания. Жрецы Гомерова культа не имели права направлять
общественное сознание и жизнь не потому, конечно, что бы
они плохо знали гомеровские стихи, или не умели производить
желательного им впечатления на толпу, — а потому, что по
степени и свойству своего умственного развития они не могли
и даже не чувствовали потребности дать себе и другим разум­
ного отчета в общем значении и характере — в истинном смы­
сле гомеровской поэзии. Они не только не могли решить, но и
не ставили вопроса: должна ли, и почему эта поэзия быть вер­
ховным и универсальным авторитетом для эллинов. Стихи его
они знали, чувствовали и передавали хорошо, но каноническое
так сказать значение Гомера принималось ими слепо на веру,
и никакого разумного оправдания для него они не приводили
и не могли привести. Живым и наглядным образом показать
эту внутреннюю несостоятельность и беспомощность гоме­
ровского культа — вот прямая задача нашего диалога, блиста­
тельно им исполненная несмотря на указанные недостатки.
У читателя получается решительное впечатление в том смысле,
440


что люди, подобные Иону (а он ведь был лучший изо всех
рапсодов в Элладе), как ограниченные специалисты, безотчет­
но преданные своей профессии с слепою и комически притяза­
тельною верою в ее высшее значение, ни в каком случае не
могуть быть духовными вождями исторической нации.
Но одна ли профессия рапсодов имела притязание на выс­
ший авторитет при полной неспособности оправдать такое
притязание отчетливым мышлением ? Мы знаем из Второго
Алкивиада сократический взгляд на слабость в этом отношении
всех профессиональных людей вообще. Этот общий сократи­
ческий взгляд, поясненный в Ионе насчет рапсодов, поясняется
в Лахесе насчет военной профессии.

441


РАССУЖДЕНИЕ О ЛАХЕСЕ
I

Этот диалог имеет двоякое значение: мы находим здесь
сократическое исследование одной из главных добродетелей —
мужества, а вместе с тем обличение неудовлетворительного
умственного состояния одного из важнейших в обществе
классов профессиональных людей, — именно военных (каковы
они были в Афинах эпохи Сократа и Платона). В Ионе сокра­
тический взгляд на профессиональность вообще остается нео­
пределенным, так как дело идет о профессии совершенно
особенной, и ее представитель обличается лишь в том, что его
занятие не есть настоящее мастерство, обусловленное зна­
нием дела, а представляет собою или сверхъестественное одер­
жание (если слова Сократа понимать серьезно), или же просто
шарлатанство (если видеть в них иронию — что более вероят­
но). Но в Лаэсесе перед нами уже не какой-нибудь лицедей с
его двусмысленным ремеслом, а такие столпы отечества, как
Никий и Лахес — оба знаменитые полководцы, а первый и
влиятельный государственный человек, вождь одной из двух
главных партий в Афинах. Ни умоисступленными, ни шарлата­
нами их никак нельзя было считать, и если из диалога обнару­
живается их несостоятельность в понимании военного искусства
и особой связанной с ним добродетели, то этим с сократической
точки зрения доказывается, что профессиональная умелость
без истинной философии не есть настоящее знание дела.
Все, что делает человек, он делает для того, чтобы ему
было хорошо. Истинно хорошо для человека то, что хорошо
для его души. Этим определяется и окончательная задача вся­
кой науки: знать то, что хорошо для нашей души. Хорошее
для души называется добродетелью, Итак предмет и цель
знания есть собственно добродетель; все остальное имеет зна­
чение лишь средства, и так как нельзя знать целесообразные
средства, не зная цели, для которой они должны служить, то
ясно, что действительное знание чего бы то ни было невозмож­
но без знания добродетели, с которой таким образом нужно
начинать для удовлетворительного решения даже такого во­
проса, как тот, что служит исходною точкою настоящего диа­
лога: нужно ли обучать двух подростков некоторому модному
военному упражнению ?
И тут предполагаемая цель — усовершенствование этих
юношей в добродетели. В нашем диалоге рассматривается не
вся добродетель, а лишь определенная ее часть, или сторона,
именно мужество. Это совершенно соответствует замыслу диа­
лога — показать неспособность людей профессиональных руко442


водить обществом. Ясно, что если такие авторитеты военной
профессии, как Никий и Лахес ничего не понимают даже в
ближайшей к их делу части добродетели, то чего же от них и
от подобных им специалистов ждать в остальном ?

П
Главные лица диалога изображены ярко, как в любой
комедии, ход разговора очень натурален и оживлен и в конце
чуть не переходит в « действие » между двумя военачальни­
ками. Если этот диалог написан не Платоном, то он во всяком
случае принадлежит незаурядному писателю между учени­
ками Сократа. Особенно интересен здесь Никий, как историче­
ское лицо, игравшее очень видную роль в решительных для
судьбы всей Греции событиях пелопоннесской войны. Ученый
стратег, очень старательно и с некоторым напряженным пе­
дантизмом относившийся к своему делу, образованный опти­
мат, имевший слабость к модной мудрости софистов и вместе с
тем до суеверия и безрассудства набожный, — преданный
всяким религиозным предписаниям и приметам, Никий пред­
ставлял в своем характере черты комизма, беспощадно увекове­
ченные нашим диалогом, и однако судьба этого человека была
настоящею трагедией. Аристократ и консерватор, поклонник
спартанского строя и главный сторонник мира с Лакедемоном,
он половину жизни должен был по воле народа и по граж­
данскому долгу посвятить той войне, которую он считал пагуб­
ною для отечества, и это трудное дело он исполнял с безупреч­
ным самоотвержением, и не без славы. Принужденный наконец
против своего мнения и совета принять главное участие в риско­
ванном сицилийском походе (415-413 гг.) он до конца испол­
нил свой долг, подвергаясь, несмотря на тяжелую болезнь и
преклонный возраст, крайним лишениям наравне со всеми вои­
нами и взятый в плен неприятелем, был тотчас казнен, что по
крайней мере отнимало всякий смысл у обычного со стороны
демократий обвинения несчастных полководцев в измене и
подкупе. (См. выше во' Втором Алкивиаде).
Лахес был, как и Никий, честный и храбрый воин, умелый
и заслуженный полководец, но с характером более простым, че­
ловек здравого смысла и экспансивного чувства, презиравший
всякую диалектику и риторику — таким он по крайней мере
очерчен в нашем диалоге. Реальности положения и живости
беседы способствуют два благонамеренные но беспомощные
старца — сын Аристида Праведного Лизимах, и сьш полковод­
ца Фукидида (не-историка), Мелезий (об их, присутствующих
при беседе, юных сыновьях ср. в Феаге). Лизимах есть настоя­
щий, годный в комедию, тип болтливого афинского старика.
443


Несмотря на достоинства построения и изложения, заставившие
большинство критиков признать принадлежность диалога
Платону за несомненную, есть одно обстоятельство (или по­
жалуй два), мешающее полной уверенности в этом.

Ш
Всякий читатель диалога заметил, что Никий выставлен
если не с враждебным, то во всяком случае с недружелюбным
издевательством. Между тем, как несомненно по хронологии и
как явствует уже из прозрачных намеков на печальный исход
Сицилийского похода, мы имеем здесь изображение посмертное.
Из-за чего же бы стал Платон устами Сократа осмеивать чело­
века, доблестно, хотя и несчастно умершего на войне за отечест­
во, которому он беспорочно прослужил всю свою жизнь ?
Никий был человек с ясными недостатками и слабостями, но у
юного Платона хватило бы таланта и благородства, ярко вы­
ставивши эту отрицательную сторону, не закрывать совершен­
но того общего фона достоинств и заслуг, которым несомненно
обладал Никий. Замысел диалога — показать несостоятель­
ность военной профессии как чего-то самостоятельного и от­
дельного; но что этот замысел вовсе не требовал нарушать
гуманное отношение к выводимым на сцену лицам, доказы­
вается тут же изображением Лахеса, который так же несостоя­
телен в сократическом смысле, как и Никий, что однако не
мешает ему пользоваться явною симпатией автора, сообщающе­
юся и читателю. Между тем о достоинствах и заслугах Никия
мы ведь знаем не из нашего диалога, где этот полководец
выставляется исключительно как комическое лице. Язвитель­
ная насмешка над суеверием Никия с ясным намеком на
обстоятельства, способствовавшие его поражению и гибели,
была бы неприятна даже, если бы дело шло о злом и вредном
враге. Но откуда же могла бы взяться у Платона такая зло­
памятная вражда к Никию ? Неужели он и после смерти не
мог простить ему несчастного сицилийского похода ? Но Пла­
тон вовсе не был такого сорта патриотом, и к тому же в этом
походе Никий командовал не один, а главное — он был реши­
тельно против самого предприятия, чем заранее снял с себя вся­
кую вину, притом показавши себя и в этом случае дальновид­
ным полководцем. Совсем не похоже было бы на Платона от­
носиться к такому человеку по образцу афинской черни и де­
магогов. Никаких личных столкновений у Платона с Никнем не
могло быть уже по различию возраста: когда предпринят
был злополучный поход в Сицилию (415 г.), откуда Никий
уже более не возвращался, Платону было 12-14 лет. Что ка­
сается до политических связей и взглядов, то они должны
444


были бы во всяком случае внушить Платону возможно боль­
шее снисхождение к человеку, всю жизнь действовавшему в
том самом направлении, которого вообще держался и Платон:
дорийского аристократизма по лакедемонскому образцу в
противоположность ионийской демократии Афин. Наш фило­
соф должен бы был видеть в Никие своего человека и даже
самого крупного между своими людьми той эпохи, не говоря
уже о требованиях человечности относительно погибшего.
Между тем автор диалога так неприязнен к несчастному Никию,
что вопреки историческим свидетельствам, называющим Лахеса другом и сторонником Никия, заставляет их пререкаться
между собою с явным озлоблением, причем Лахес с самого на­
чала не скрывает своего презрения к своему другу и вождю
своей партии.
Не отрицая решительным образом подлинности Лахеса, я
должен заметить, что если этот диалог написан Платоном, то
изображение в нем Никия требует исторического объяснения,
данных для которого, насколько мне известно, у нас не имеется,
тогда как если признать, что диалог был написан не Платоном
а каким-нибудь Сократовым учеником, принадлежавшим к
демократической партии, то отношение к Никию объясняется
само собою. Независимо от этого обстоятельства Лахесу принад­
лежит заметное место среди образчиков сократического фило­
софствования. Примыкая к Иону по вопросу о профессиональ­
ном знании, главным своим предметом — рассмотрением добро­
детели мужества он входит в круг чисто этических диалогов в
ближайшем соседстве с Хармидом посвященным исследованию
другой « краеугольной » добродетели — благоразумия
(сгыфросгиут]).

445


РАССУЖДЕНИЕ О ХАРМИДЕ

I
Уже на пороге к этому сократическому диалогу переводчик
встречает серьезную трудность, какой не представляли преды­
дущие произведения. По принятому древнему надписанию,
Хармид трактует impt аыфро&т^, что в настоящем случае — в
отличие от Первого Алкивиада, а также Феага и Иона, совер­
шенно соответствует его действительному содержанию. Между
тем аыфроауут] принадлежит к числу тех греческих слов, — како­
во еще напр., каХокауаМа — которые выражают понятия, непере­
даваемые в точности чрез одно слово ни на каком другом языке,
не исключая и латинского. Как главный предмет беседы, поня­
тие сгыфрои-иут) должно во всяком случае быть передано одним и
тем же русским выражением; это требование безусловное, и
никакого отступления от него ради приспособления к возмож­
ным оттенкам мысли в различных местах текста никак не мо­
жет быть допущено. Между тем найти такое слово, которое мож­
но было бы провести через весь диалог, ни разу не впадая в
явное несоответствие с тою стороною в понятии амфроау^, ко­
торая особенно выступает в каждой данной стадии разговора,
а также и с общим характером этого греческого слова — было
делом весьма нелегким.
Такие русские слова, которыми вообще может переда­
ваться ашфросгиуу? — а именно: целомудрие (этимологически
самый близкий, но в других отношениях самый неудобный
перевод), воздержность, сдержанность, обдуманность, здраво­
мыслие, самообладание, самосознательность, рассудительность
— выражают каждое лишь часть того, что содержится в поня­
тии ашфроаууу и потому хотя каждое из них отлично подходит к
некоторым местам диалога, но за то в применении к другим
заставляет переводимого автора говорить какой-то непонятный
вздор. Наконец я должен был остановиться на таком слове,
которое хоть не во всех местах диалога представляет наилуч­
ший перевод, но за то ни в одном месте не дает перевода непоз­
волительного. Это русское слово, именно благоразумие, не
передает, я согласен, мысленной окраски аыфроауутр но оно во
всяком случае соответствует логическому очертанию греческо­
го' слова, и потому его употребление ни в каком случае не
оказывается нелепым, не взводит клеветы на автора и не делает
переводчика изменником.
По двойному своему корню (ПО --- фро (у) СЛОВО ашфроаууу
указывает на две характерные черты в понятии, которое
обозначается этим словом. Корень сгш или иао, — откуда слова
сгао? — целый, здравьш, сгш^орхи — спасаю, {плтур спаситель и т.д.,
446


указывает на высшую практическую норму жизни, а корень
фроу — откуда между прочим слово фроу^оъ — умный, рассу­
дительный, выражает качество умственного, теоретического
порядка. Таким образом слово а^фро^уг/ по этому двойному
своему составу никак не может обозначать только (нравст­
венно - практическую) добродетель, или же только хорошее
умственное качество. Но наиболее употребительные переводы
ашфро(гиут) страдают прежде всего этим существенным недостат­
ком. Так слово воздержность относится лишь к действию нор­
мальной воли в области чувственной жизни, и выражая таким
образом лишь одну, именно практическую сторону ашфроа^ут],
оказывается нелепым в тех местах, где выступает другая —
теоретическая, познавательная, или умственная сторона этого
понятия; тогда как слово рассудительность, наоборот, обозна­
чая лишь качество ума, и принадлежа т. о., к области позна­
вательной неприменимо в тех случаях, где и^фросгиу^ является
преимущественно как добродетель практическая. Слово же
благоразумие своим двойным корнем (благо-разум принадле­
жит к обоим порядкам идей и потому оказывается одинаково
подходящим для передачи как волевого, так и познаватель­
ного характера в понятии аыфроауутр
П
Тот художественный талант, который проявляется в начале
этого диалога и далее в двух-трех комических местах, не
может изгладить того неблагоприятного впечатления, которое
он производит большею своею частью. Главная причина такого
впечатления — сначала обрывчатость, а затем растянутость и
запутанность диалектической нити, обилие тавтологий и плео­
назмов, слишком продолжительное разжевывание простых
мыслей и какое-то безвыходное топтание на одном месте. Во
всяком случае это не очень удачный образчик Сократовой диа­
лектики. А между тем рядом с ребячески-педантическими до­
казательствами таких пустяков, как напр., превосходство
скорых или быстрых действий перед тихими, или медленными,
этот диалог впервые в истории философии ставит и обсуждает
один из важнейших гнозеологических вопросов, именно о воз­
можности чисто формального, или беспредметного знания. Ко­
нечно' этот вопрос ставится здесь без достаточной отчетливости
и решается без достаточной основательности, но самое его об­
суждение, занимающее около половины всего Хармида, дает
этому произведению особое место среди сократических диало­
гов, как раннему зародышу тех умозрений, которые мы най­
дем в Феэтете, Софисте и Пармениде (предполагая разумеется,
что и Хармид и эти три более поздние диалога должны быть
признаны подлинно платоновскими).
447


Не входя пока в разбор гнозеологического вопроса по
существу, отмечу здесь лили» характерные черты настоящего
диалога относительно этого вопроса.
После того как предварительные определения благоразу­
мия (как тихости, стыдливости, делания своего) устранены
частию сомнительными аргументами,- частию при помощи еще
более сомнительного в этом деле авторитета Гомера и Гезиода, собеседник Сократа, Критий решительно настаивает на
новом определении, а именно, что благоразумие есть то самое
знание самого себя, на которое указывала знаменитая надпись
в дельфийском храме. Никто никогда не понимал этого изрече­
ния — yv&fh aavTov — да и нельзя было понимать — иначе, как
в смысле познания человека о себе самом. Между тем в нашем
диалоге после нескольких мало значущих вопросов и ответов
между собеседниками, незаметно, безо всякого логического
перехода оказывается, что знание (человеком) себя самого
есть тоже, что знание знания, или знание о знании туч ^атурсуч
hrсатуру; а затем выступает, хотя логически необходимый, но не
выведенный отчетливо взгляд, что такое « знание знания », не
имея кроме самого себя никакого действительного предмета,
могло бы быть только знанием о самом факте знания, т. е. о
наличности в данный момент некоторого (субъективного) поз­
навательного состояния, безо всякой дальнейшей определен­
ности; выходит, другими словами, что мы можем знать, что
(6т1, quod, dass, que) мы знаем, не зная что (т1 quid, was, quoi)
мы знаем. Условная необходимость такого нелепого утвержде­
ния (ибо если вообще возможно « знание знания », то оно мо­
жет состоять только в этом) — условная необходимость этого
нелепого допущения служит для Сократа как deductio ad
absurdum всего отстаиваемого Критием взгляда. Чтобы окон­
чательно подорвать его, Сократ приступает к новому заключи­
тельному обсуждению вопроса О сущности aorfpoavvy с той выс­
шей точки зрения, которую он называет своим « сном ». Здесь
кульминационный пункт всего диалога, и свет, который па­
дает отсюда на предшествующий ход беседы не может
уничтожить указанных недостатков изложения, однако за­
ставляет нас иначе понять и оценить общее построение, или
план этого диалога.

Ш
В диалоге Хармид мы находим неудачно во многих частях
исполненный гениальный план этического построения. Ключ
к нему дается последним отделом (173-176) от слов «"Ако™- Ц,
ефуг, то epLov ovap (слушай же, сказал я, мой сон).
Сон этот без сомнения был из тех, что приходят лучшим
448


путем и несут смертным истину. Сократу снилось, что есть
« единое на потребу ». Это единое есть « искусство » различе­
ния добра и зла. Если бы мы как истинные прорицатели знали
все будущее, да еще сверх того все бывающее и все бывшее,
или обладали бы фактическим всеведением, но при этом были
бы лишены ведения добра и зла, то-есть не знали бы, что нам
должно делать и от чего воздерживаться, — то наше всеобъем­
лющее знание не могло бы дать нам блаженства и следователь­
но оставалось бы бесполезным. Чтобы та добродетель —
ашфросгиуу — о которой идет речь, действительно была чем то
прекрасным и благотворным, она должна совпадать с тем еди­
ным на потребу, что делает нас хорошими и блаженными, то
есть должна быть знанием не о чем нибудь (материальном), а
также не о себе самом, а только о добре и зле; потому что такое
знание содержа безусловную и окончательную оценку всего,
ставит нас в должное отношение ко всему и чрез это может
дать нам полное удовлетворение.
К идее единого нравственного сознания подходят и дру­
гие сократические диалоги, но здесь она высказывается совер­
шенно ясно и решительно. С этой вершины и прежние диале­
ктические моменты Хармида получают свой смысл, как опре­
деленные мысленные степени приводящие к истинному сокра­
тическому взгляду. Если каждая такая остановка мысли каза­
лась нам лишь тяжелым уступом неуклюже вырубленным
в бесплодной скале, то теперь имея перед собою всю линию
этих уступов, и зная, куда она ведет, мы не можем отказать ей
в логической строгости и изяществе.
Хотя от каждой из особых добродетелей можно прийти
к тому нравственному средоточию, которое имеет в виду Со­
крат, но (юфрогищ для этого удобнее других, так как она наи­
менее приурочена к какой-нибудь частной области душевной
жизни, — уже в житейском представлении эта добродетель
является чем то неограниченным и всеобъемлющим. Но что же
такое сгифроеют)? Чтобы рассуждать о ней с целью дойти до
полного ее определения, необходимо во всяком случае иметь
некоторое общее предварительное понятие о ней в качестве
постоянного мерила для всяких даваемых ей определений. У
Сократа, как видно из многих мест нашего диалога есть такое
мерило, поскольку он заранее разумеет мфроамт} как нечто та­
кое, что никогда, ни в каком случае не может быть дурным,
что всегда и во всем хорошо, полезно и желательно. Это мери­
ло он и прилагает к ближайшим определениям, которые сна­
чала Хармид, а потом Критий дают « благоразумию ».
Юный собеседник Сократа начинает, как и следует, с
чисто внешнего признака. Он смотрит, как отражается « бла­
горазумие » в наружном явлении тех, кто обладает этою добро449


детелью, и согласно этому определяет ее как некую тихость^
или спокойствие. Хотя слова Хармида, что благоразумие по его
мнению состоит в том, чтобы тихо и спокойно ходить по ули­
цам, разговаривать.и т. д. — вызывают улыбку своею — конеч­
но намеренною со стороны Платона — наивностью выражения,
но если видеть в них не определение по существу, а лишь
наружную характеристику, то едва ли можно придумать луч­
шую. Ведь всякий согласится, что человек который мечется по
улицам как угорелый, или разговаривает с пеною у рта и с
стремительными телодвижениями, хотя может при этом обла­
дать гениальностью и героизмом, однако- должен считаться ли­
шенным благоразумия: наружная тихость, или спокойствие во
всяком случае указывает на внутреннюю сдержанность, или
самообладание, как необходимую принадлежность благоразу­
мия. Но так как существо самой этой добродетели, не выра­
жается первым Хармидовым определением, то Сократ осно­
вательно устраняет его, применяя к нему свой подразуме­
ваемый критерий. « Тихость » сама по себе не есть « благора­
зумие »: оно всегда и во всем хорошо, тогда как « тихость »,
напротив, и в телесных и в душевных действиях весьма часто
не одобряется, уступая преимущество противуположному свой­
ству — скорости, или быстроте. Верная сущность этого возра­
жения заслоняется к сожалению в нашем диалоге тем педан­
тическим накоплением аргументов, о котором мы уже говорили,
и которое представляет тем больший недостаток, что находится
в резком контрасте с тем, как легко и коротко Сократ отделы­
вается от второго, более существенного определения а^фро^у,
данного его собеседником.
От наружного видимого выражения благоразумия Хармид переходит к его внутреннему действию и определяет эту
добродетель как некую стыдливость. Без всякого разбора этого
понятия Сократ в двух словах устраняет его, сославшись на ав­
торитет Гомера, говорящего, что стыд в известном случае бы­
вает делом нехорошим; между тем — напоминает Сократ, —
благоразумие всегда и во всех случаях хорошо. Критерий
Сократа, разумеется, неизменно верен, но его употребление
здесь совсем неудовлетворительно. Нравственное значение сты­
да в том, что* он есть ощутительное противодействие нашей ду­
шевно-телесной природы тому, что не должно. Если теперь по
каким-нибудь ошибочным психологическим ассоциациям такое
ощутительное противодействие нашего существа вызывается
какими-нибудь безразличными действиями, то такая аномалия
очевидно не может изменять нравственного значения стыда
нормального, все равно как случаи любви притворной или
корыстной не имеют никакого веса при оценке любви настоя­
щей, так как тут одним и тем же словом обозначаются явления
450


лишь кажущиеся одинакими, в действительности же совершен­
но — до противоположности — различные. Читатель, вероятно,
сразу догадался, что старый Гомер ни душою, ни телом не
виноват в плохом аргументе нашего диалога. Приведенные
Платоном слова из Одиссеи имеют кажущееся отношение к
вопросу, лишь взятые в отдельности от контекста. Дело идет о
том, как согласно предварительному уговору Телемак посы­
лает своего переряженного нищим отца Одиссея собирать по­
даяние у пирующих женихов Пенелопы, замечая при этом, что
человеку, удрученному крайней нуждой, не приходится быть
стыдливым, т.-е. стыдиться своей бедности. Если такая стыд­
ливость называется здесь не доброю (ai3w? ovk dya^), то конечно
не в нравственном значении слова, а в простом житейском, как
слишком ужь невыгодная для бедняка: стыдясь протягивать
руку за подаянием, он рискует умереть с голоду, в чем для него,
конечно, добра немного. Но вместо случая невыгодной стыд­
ливости автору этического диалога было бы более кстати
вспомнить случаи стыдливости преступной, когда, например,
человек разбогатевший, или вышедший в знать, стыдится бед­
ности и темноты своих родителей. Но ведь все это так и назы­
вается ложным стыдом, и все явления ложной стыдливости
так же относятся к истинной, как мел и грифель поглощав­
шиеся старинными институтками, или яды, которыми
« питался » понтийский царь Митридат, относятся к здоровому
питанию организма.
IV

Определивши сперва благоразумие как некоторый на­
ружный образ должного поведения (тихость), а затем как
внутреннее противодействие недолжному (стыдливость), Хармид переходит к определению « благоразумия », как некоторой
объективной нормы человеческих взаимоотношений. Не
состоит ли эта добродетель в том чтобы делать свое ? (Ср.
suum cuique tribuere римских юристов). Это третье определе­
ние, защиту которого Хармид передает Критию, отвергается
Сократом как бессодержательное; и в самом деле оно не дает
никакой действительной нормы поведения пока неизвестно, что
же именно есть свое для того, или другого. Сказать, что бла­
горазумие есть делание своего, все равно, что определить его
как делание должного, но ведь спрашивается именно, что есть
должное, или что именно мы должны делать. Если так, то
благоразумие обусловлено знанием. Вот неуказанный прямо, но
логически в нашем диалоге подразумеваемый переход от третье­
го Определения (пмфросгиуу (« делать свое » -- то та eavTOV тграттиу)
к четвертому, которым благоразумие полагается равным позна451


НИЮ СаМОГО Сббя {а^фроауут] — то уцутшегкем eavrov). Но В ЧвМ (в ка­

честве чего) познаем мы себя, когда обладаем «благоразумием»,
и что дает нам такое познание ? Критий как ученик софиста
Продика, выдвигает формальную сторону знания, забывая о
сущности дела. Для него высшее знание есть то, которое не
связано ни с каким определенным содержанием, а имеет пред­
метом себя самого как форму знания, или есть чистый акт
мьппления. В несколько грубоватом и не до конца продуман­
ном виде это есть тоже, чему двадцать два века спустя учили
Фихте и Гегель. Сократ доказывает, что форма знания не имеет
никакого значения, если она отвлечена от всякого содержания;
такое знание о знании невозможно, а если бы оно и было воз­
можно, то было бы бесполезно. Настоящее, желательное для
нас знание есть знание о добре и зле, делающее людей хороши­
ми. С этим жизненным знанием, а не с формальным « самознанием » Крития должно совпадать и благоразумие, если толь­
ко оно соответствует тому предварительному понятию, которое
мы о нем имеем, а не есть что-нибудь совсем бесполезное и
пустое. Конечно Сократ не отказывается чрез это от дельфий­
ского предписания yv^h пауты, — он утверждает только, что
знать по-настоящему человек может и должен только по от­
ношению к тому, что всего важнее — к добру и злу — а не к
пустой форме знания, или чистому акту мышления.
Хотя Сократ нашего диалога до конца не покидает скепти­
ческого тона, но не остается никакого сомнения, что по его
собственной мысли искомая a^pofjvvrj есть именно та наука о
добре и зле, которая ему « приснилась » и что его скептицизм
есть только ирония по отношению к его собеседникам. Это
высшее определение « благоразумия » как знания = искусства
(Ъгютт!р.т} — TExvy) добра или должного есть вместе с тем и самое
полное, так как оно может вобрать в себя и все прежние низ­
шие определения ао^фроа^, которые в отдельности и порознь
оказались негодными.
Благоразумие, как знание добра и зла, содержит в себе
оконгателъную оценку всех прочих знаний и всего познаваемо­
го; в этом смысле оно есть знание знаний — определяющая
норма и форма всякого знания. Далее, зная и соблюдая безу­
словную норму всего должного, «благоразумный» конечно
будет делать только то, что ему подобает — будет делать толь­
ко « свое ». Затем, постоянное делание должного и следователь­
но воздержание от недолжного, становясь в человеке подлинно­
благоразумном второю природой, естественно будет вызывать
в нем заранее то психофизическое противодействие всякому
нарушению нормы с его стороны, которое называется стыдли­
востью ; итак « благоразумный » будет и стыдливым, хотя само
благоразумие и не исчерпывается этим признаком. Наконец,
452


едва ли нужно доказывать, что такой человек и по наружному
виду будет более похож на тихого и спокойного мудреца, не­
жели на беснующегося корибанта, хотя его « тихость », как
происходящая от благоразумия, или знания должного, менее
всего будет побуждать его делать тихо и медленно то, что сле­
дует делать скоро и быстро. Таким образом в окончательном
понятии « благоразумия » получают свой истинный смысл и
оправдание и все частные его признаки.
V

Если общий ход мысли в Хармиде удовлетворяет нас со
стороны логической гораздо более нежели отдельные моменты
этого разговора, в которых мысль не столько углубляется,
сколько разбрасывается по сторонам (вспомним, например, воз­
бужденное Критием безо всякого основания препирательство о
тгошу и тгратту), то не следует забывать, что диалог, хотя бы
философский, нельзя судить с одной логической точки зрения.
Платон был философ-художник и в своих диалогах руково­
дился двояким интересом: разъяснения философского вопроса,
составляющего тему разговора и вместе с тем — драматиче­
ского обнаружения характера выведенных для разговора лиц.
Совершенство такого произведения, разумеется, в том,
чтобы две его задачи — философское уразумение и художест­
венное изображение — всецело покрывали друг друга и в
исполнении сливались бы между собою до неразличимости, так
чтобы нигде нельзя было сказать: вот это одна философия, а
вот одно художество. Этот идеал достигнут по моему Платоном
в диалоге Пиргаество, к которому приближаются в этом от­
ношении Фэдр, первая книга Государства к Фэдон. В других
произведениях Платона та или другая сторона заметно пере­
вешивает. В нашем диалоге, которого мы конечно не срав­
ниваем по значительности с названными творениями, пере­
вес принадлежит (как и в Ионе, и в Лахесе) интересу
художественному. Ради художественного изображения харак­
тера Крития, автор чрезмерно затягивает ход диалектического
развития главной мысли. Дело в том, что Критий (получив­
ший в свое время худело славу как один из 30 тиранов, захва­
тивших власть в Афинах после Пелопоннесской войны), хотя
имел вкус и привычку к философским рассуждениям, но как
человек, склонный отдаться политическому самолюбию, или
самолюбивой политике, он и в философских рассуждениях не
руководится интересом чистой истины, а старается лишь о том,
чтобы казаться правым. Заметив тон иронического удивления,
с которым Сократ встретил его, приведенное Хармидом, опре­
деление « благоразумия », он сначала от него отрекается, но
453


затем раздразненный лукавым мальчиком и полагаясь на свое,
приобретенное от Продика, диалектическое искусство, пытается
защитить это определение явным софизмом и произвольным
различением слов. Выбитый Сократом из этой первой позиции,
он думает не о том, чтобы глубже и серьезнее рассмотреть во­
прос, а только о том, чтобы найти себе другую готовую более
крепкую и как ему представляется неприступную позицию, о
чем и объявляет торжественно. Снова запутанный Сократом в
сетях своей собственной кажущейся аргументации, он стал бы
искать еще какого-нибудь словесного прибежища своему са­
молюбию, если бы Сократ не избавил его от этой необходи­
мости, умно и великодушно воздерживаясь от торжества своей
победы и безобидно высказывая истинный взгляд на дело как
свое сновидение.
Художественное изображение Крития превосходно и своею
полною объективностью. Слабая сторона этого исторического
лица представлена здесь без той преувеличенности, которую
мы заметили, например, в изображении Никия (в Лаосесе),
Критий человек с ясными признаками нравственной культуры:
волнуемый страстями (особенно самолюбием), он всегда спо­
собен сдерживать их в пределах приличия и гуманного обра­
щения. Это человек прежде всего благовоспитанный, что уже
много значит. А затем он и по существу способен ценить
чужое достоинство, что еще важнее. Он искренно любуется
Хармидом и преклоняется перед Сократом, и несмотря на
чувствительно задеваемое самолюбие до конца относится к
обоим не без сердечности.
VI
Если изображение Никия в Лаосесе заставляет нас сом­
неваться в Платоновском происхождении этого диалога, то
изображение Крития в Хар миде может лишь подтверждать
мнение тех, которые приписывают это произведение Платону.
Впрочем это традиционное мнение не встречало в критике
каких нибудь особых и солидных возражений. Обыкновенно
Хармид бракуют вместе с всеми прочими Сократическими
диалогами, а то что высказывают против него в отдельности,
едва ли имеет какие-нибудь другие основания кроме субъек­
тивных впечатлений критика.
Между тем можно указать в этом диалоге на фактическое
обстоятельство, совершенно понятное, если он написан Плато­
ном, и требующее особого (и, насколько мне известно, никем
еще не представленного) объяснения, если предположить ка­
кого-нибудь другого автора.
В первой части диалога автор устами Сократа дважды
454


упоминает, * а затем в третий раз подробно распространяется
о высоком и славном происхождении Хармида и Крития. **
А происхождение это было у них общее с Платоном. Совершен­
но несомненно, что наш философ и по чувству и по принци­
пу чрезвычайно дорожил родовым достоинством. Восхвалять
устами Сократа свой род как род Платона ему не приходилось,
но Хармид и Критий давали для такого прославления пре­
красный повод. Следовательно в диалоге, написанном Пла­
тоном, указанные места вполне уместны. Но какое же побуж­
дение мог иметь посторонний автор троекратно и усиленно
восхвалять тот род, на который тирания 30-ти положила в
Афинах неизгладимое пятно ?
Во всяком случае до тех пор, пока нам не будет указан
другой возможный и сколько-нибудь вероятный автор
Хармида, принадлежность этого диалога Платону должна приз­
наваться достоверною.
VII
Изображение Крития в Хармиде дает, мне кажется, и не­
которое правдоподобное указание на время написания этого
диалога. Характеристику главного собеседника Сократа можно
признать осторожною и художественно исполненною апологией
погибшего государственного деятеля, а косвенно и его учи­
теля, Сократа. Критий был Платону и близким родственником,
и соучеником, и в сущности политическим единомышленни­
ком. Защитить его память после его падения могло представ­
ляться Платону нравственною обязанностью. Но просто хва­
лить и оправдывать погибшего тирана философ по совести
не мог, так как помимо вражды партий Критий за краткое
время своего участия в управлении Афинами успел приобре­
сти дурную славу крайнею неумеренностью своих поступков.
Оправдать его было нельзя, но можно и должно было найти
ему извинения, и эта задача исполнена в нашем диалоге с
большою тонкостью.
Критий представлен нам как человек не дурной, но само­
любивый и избалованный похвалами. Если его затронутое са* 154 Е; ттр ettel 8е
орта осксаъ.
И далее:

ttov,

со Крыса,

тосоутоу

avTov eI vac ттр$ ye ypETEpas
•

155. Kat тгауу yE, сфу b Крыса?, ettec rot, Kat evtcv фсХоаофо? те Kat. . .
тгауу 7ГОСГ]ТСКО?. — Tovto pEV T]V b'Eyd, CD ф(,ХЕ Крыса, 7rdppW0EV ypcv то каХоу
Утгар^Ес атго ту? SoXcoro? (jyyyEVEca?.
** 157D — 158B
455


молюбие с трудом сдерживается в философском споре против
любимого родственника и чтимого учителя, то что удержит
его от злоупотребления властью против явных врагов ? Дело
шло не о том, чтобы возвеличить Крития, а только о том, чтобы
вернуть ему человеческий образ, сорванный с него торжест­
вующею местью политических врагов. В минуту их торжества
об этом нельзя было думать. Значит наш диалог мог быть на­
писан лишь некоторое время спустя после падения 30 тира­
нов. С другой стороны так как не подлежит сомнению, что де­
мократическая партия, свергнувшая тиранию 30, свою жажду
мщения распространяла и на Сократа, как учителя некоторых
из них, то на апологетическом изображении должна была
отразиться и другая цель — защитить Сократа в этом отноше­
нии т.е. снять с него ответственность в грехах Крития, — что
мы и находим действительно в Хармиде, впечатление от кото­
рого в этом пункте может быть кратко выражено так: Критий
не такое уж чудовище каким его считают; а в том, что он
действительно сделал дурного менее всего виноват Сократ, ко­
торый учил его совсем не этому, и хотя относился к нему
благодушно, но решительно оспаривал его ложные взгляды.
Я думаю тоже не без апологетического намерения диалог
начинается с напоминания о патриотических заслугах Сократа
в битвах под Потидеей.
Так как апологетическая задача диалога остается на
втором плане и проведена с большою осторожностью и спо­
койствием, то невозможно относить время написания диалога
к эпохе после смерти Сократа, когда для такой осторожности
не было уже никакого основания, ни ко времени суда над
ним, когда такое спокойствие было бы психологически невоз­
можно : его преданному ученику было тогда, не до рассуждений
о благоразумии. А так как с другой стороны объективная
характеристика Крития не могла быть написана сейчас после
его падения, то для написания нашего диалога остаются до­
вольно тесные пределы времени: я полагаю, что Хармид напи­
сан до возбуждения против Сократа уголовного преследования,
когда над ним только собиралась гроза, — следовательно не
позже 400 г. до Р. X.
К тому же времени относится, вероятно, диалог Лизис, в
котором Очерк Сократической этики, содержащийся в шести
предыдущих диалогах, завершается новою важною темой —
разбором личного чувства любви или дружбы (фсХса).

456


РАССУЖДЕНИЕ О ЛИЗИСЕ

I
В этом сократическом диалоге мы видим первый, не­
зрелый набросок той темы, которая потом с таким обилием
художественных частностей развита Платоном в Пиршестве
(и отчасти в Фэдре). Что наш диалог представляет существен­
ные черты сходства с двумя названными, — было замечено
еще Астом, который вывел отсюда неожиданное заключение,
что Лизис есть намеренная подделка неизвестного автора под
платоновы диалоги Фэдр и Пиршество. Как доказать, что
живая почка розы, не привлекательная ни блеском красок,
ни ароматом, ни изяществом очертания, все-таки близка к
действительной розе и не имеет ничего общего с искусствен­
ным цветком из воска или фарфора ?
Считая диалог Лизис со стороны его содержания подлин­
ным зародышем Фэдра и Пиршества^ я постараюсь после
разбора этих двух совершеннейших Платоновых творений
показать действительное отношение к ним и этого сократи­
ческого наброска. А пока ограничусь тем немногим, что
должно сказать о Лизисе в том виде, каков он есть, безот­
носительно к дальнейшему развитию Платонова творчества.
И сначала два слова по вопросу о подлинности. Никаких
серьезных специфических возражений против нее, насколько
я знаю, не было представлено, — она отвергается или в силу
общего взгляда на сократические диалоги как подложные,
или во всяком случае не принадлежащие Платону *, или же
на основании субъективной оценки этого диалога, как не­
достойного принадлежат Платону по ребяческому, поверх­
ностному характеру аргументации, связанной с двусмыслен­
ным и во всяком случае недостаточно отчетливым употребле­
нием известных слов.
Всякий читатель, конечно, заметил, что Лизис не безгре­
шен со стороны логики, и нет возможности, — как делает
Штальбаум, защищающий наш диалог, снять с автора все
эти грехи, признавая их лишь за издевательство над софи­
стами. Особой цели вести полемику с софистами, или насме­
хаться над ними (как в Евтидеме, или в Гиппие) наш диалог
вовсе не имеет: в нем никакого софиста и не выведено. Разго­
варивает Сократ лишь с несколькими подростками, которые
* Следует различать эти два понятия: в список платоновых тво­
рений могли с течением времени, помимо прямых подлогов, попасть по
невольной ошибке и произведения таких авторов, которые вовсе и не
думали надевать на себя личину Платона.
457


никак не могли искать в его словах каких-то задних мыслей
по адресу неинтересных для них софистов, а все, что он гово­
рил должны были принимать за чистую монету. Если бы,
обращаясь к таким собеседникам, Сократ нарочно прибегал
к софизмам вместо настоящих аргументов, то неужели это
была бы Сократовская ирония ? Не значило ли бы это только
« соблазнять малых сих », — что выходило бы похоже на
Сократа лишь в представлении Анита и Мелита, а никак не
на Сократа исторического и еще менее на идеализованного
Сократа, которого изображал Платон, в принадлежности ко­
торому нашего диалога Штальбаум не сомневается.
Ни на чем не основанное предположение о полемических
намерениях Лизиса относительно софистов становится совер­
шенно невероятным в виду того факта, что единственный
раз, когда в этом диалоге встречается слово софист, оно упо­
треблено Сократом в смысле похвалы безо всякого признака
иронии. Именно (204), когда на вопрос Сократа, кто учит в
палэстре ? — Гиппофал отвечает: да твой же приятель и
хвалитель, Микк, — Сократ называет этого Микка не плохим
мужем И изрядным софистом (ЗсЗаакес 8g tls avToOt', ^о? етасрбъ те,
у 8эо^ кас етгаметт^. Mikko?. Ma Ai* yv 3'eyw, ov фаи\6ч ye av^p, dAA? iKavos
аофсату^).
Скрытой цели осмеяния софистов Лизис иметь не мог,
явная же цель этого, как и всех прочих Сократических (в
тесном смысле) диалогов, состояла в обнаружении (нрав­
ственной) истины отрицательным путем — чрез разоблачение
ложных, или недостаточных мнений о ней. Само собою ра­
зумеется при этом, что по смыслу такой методы различные
определения, сначала допускаемые, а потом опровергаемые
Сократом, не могут быть приписываемы ему самому, или го­
ворящему в его лице Платону, как их собственные, а берутся
лишь как возможные предположения, которые большею
частью действительно кем-нибудь высказывались, между
прочим и различными софистами, из чего никак не следует,
чтобы при разборе и опровержении этих мнений Сократ
(действительный, или платоновский — все равно) мог до­
пускать заведомо фальшивые аргументы.
Для того, чтобы условно допущенные ложные мнения
могли служить средством приближения к желанной истине,
самое их обсуждение необходимо должно быть (в намерении
и сознании автора) безусловно правильным и верным.
Поэтому если Сократ наших диалогов впадает в своей
собственной аргументации в более или менее крупные по­
грешности, то приходится видеть здесь действительные ло­
гические ошибки Платона, если только признавать его авто­
ром этих диалогов.
458


Основанием же для сомнения или отрицания подлинности
этих диалогов такие ошибки никак служить не могут, по­
тому что тогда, строго говоря, пришлось бы отвергнуть и
все прочие диалоги, так как логические недостатки аргу­
ментации можно указать почти во всех произведениях Пла­
тона, — в одних больше, в других меньше. И какое же отсюда
можно извлечь определенное мерило подлинности ? Какое
требуется количество логических промахов, чтобы признать
диалог недостойным Платона ? Я думаю что критика, которая
сама захочет остеречься от логических промахов, чтобы оста­
ваться достойною своей задачи, не может идти здесь далее
того скудного, но зато совершенно достоверного указания,
что в лучших, или более зрелых, диалогах логические по­
грешности крайне редки, а следовательно тот диалог, кото­
рый отличается их обилием, не может быть отнесен к числу
лучших или зрелых произведений Платона, что ясно само по
себе да и находит подтверждение во внешних данных, на­
сколько такие у нас имеются.
П

Хотя Аристотель не ссылается прямо на Лизиса, — опре­
деленные ссылки на предшественников были несвойственны
писателям того времени вообще и Аристотелю в особенности,
— но что этот диалог был ему хорошо известен и что он не
считал его подложным, это ясно видно из следующих мест
в трех этических сочинениях Стагирита: Eth. Nicom. VIII,
с. 1. 2.10. — Magn. Moral. II, 11. — Eth. ad. Eudem. VII. c. 1. 2. 5.
Кроме того, что вопросы и положения относительно ф^а
формулированы здесь совершенно так же, как в Лизисе —
повторяются и те же цитаты из поэтов, именно:
ala. rot

tov

opocov ay a Oto? cos

top

opocov,

далее:
Kai Ktpaptvs керарш котеа Kal aotSos аос8ф
кас ttt^os 1гт<1УХ(р'

а также:
коыа та фсХшу.

Решающее значение аристотелевых глав о ф^а по отно­
шению к нашему диалогу достаточно убедительно показано
Шлейермахером, который впрочем ошибочно полагает, что
Платон в Лизисе хотел дополнить диалектическим разъясне­
нием то мифологическое изображение дружбы или любви,
которое дано им в Фэдре. Этот странный взгляд, делающий
459


из раннего наброска дополнение или придаток к позднейшей,
более зрелой и полной обработке того же предмета, связан с
основною ошибкою Шлейермахера, заранее признавшего в
Фэдре первое произведение Платонова творчества, заключаю­
щее в себе как бы проэкт или план всего дальнейшего. К
действительному отношению между Лизисом и Фэдром мы
еще вернемся при разборе последнего диалога.
Так как подлинность Лизиса может считаться устано­
вленною авторитетом Аристотеля, то можно придать значение
и сохраненному у Диогена Лаэртия (III, 24) древнему сви­
детельству, которое само по себе, конечно, не обладало бы
большею достоверностью, чем другие подобные анекдоты, от­
носящиеся к биографии Платона. Я разумею известный рас­
сказ о том, что Сократ, слушавший Лизиса в чтении Платона,
воскликнул: о Геракл, как много навирает на меня этот юноша!
(фалл. Se кас ^>Kparqv aKovaavTo, тор Avacv араурусурш^корто^ ПХатюго?, —
еНракХес9, ес7геск, w? тгоХХа p.ov катафеиЗетал b уеарсакоч).

Так как большинство критиков по основаниям, которые
я считаю недостаточными (см. об этом ниже, в следующем
Рассуждении) принимают за несомненное, что Платон не пи­
сал диалогов при жизни Сократа, то, разумеется, этот рассказ
признается ими недостоверным: но помимо такого предвзя­
того и ничем положительным не оправданного мнения, в
этом рассказе самом по себе нет ничего невероятного, или
несогласного с известными нам данными. Не идя так далеко,
как Штальбаум, считающий этот анекдот совершенно несом­
ненным, должно во всяком случае согласиться с замечанием
этого критика, что слова, приписаные Сократу, не имеют того
смысла, чтобы он безусловно осуждал содержание Лизиса и
отрекался ото всего, сказанного там под его именем, — а
означают, что кое что там он признал за свое, а многое другое
— нет (Quod .. . Socrates narratur exclamavisse w? тгоХХа pov
катафы^тал о геапакод id ipsum docet попппПа certe placita sua ei
visa in hoc sermone expressa exstare; plurima autem ita disputata
esse, ut ab ipsius sententia abhorrerent) — что и соответствует
истинному положению дела.

1П
Диалог Лизис представляет подобную же, хотя и мень­
шую трудность, как и диалог Хармид, — именно при пере­
воде греческого слова, обозначающего главный предмет раз­
говора. Впрочем причина трудности здесь противоположная.
Там являлось слово позднейшего образования, произведение
уже развитого и самоопределившегося греческого сознания,
и трудность состояла в том, чтобы — если не передать
460


вполне, что невозможно, то по крайней мере — не пойти слиш­
ком наперекор своеобразной особенности именно эллинского
представления, выразившейся в этом слове — а^фроаи^. На­
против того, слово фсМа выражает понятие весьма общее и
первобытное, и трудность перевода зависит здесь от того, что
широкое содержание этого понятия или осталось у древних
греков при этом слове в слитом, неопределенном состоянии,
или же расчленилось у них в других степенях и направлениях,
чем у народов более поздней культуры. Так главным образом
понятие дружбы в отличие от любви не получило по-гречески
достаточного выражения, и оба понятия остались слитыми в
слове ф^1а, тогда как в других языках явились для этого
два слова: или — как в славянских и германских — от
различных корней (любовь — дружба; милосць — пшыязнь;
Liebe — Freundschaft; love — friendship), или — как в ла­
тинском и романских — с помощью суффиксов к тому же
видоизмененному корню (amor — amicitia; amour — amitie).
От греческого ьтыро? не образовалось отвлеченного существи­
тельного как от друг — дружба, Freund — Freundschaft; а стыро?
только повидимому соответствует нашему друг (ег^о? — дру­
гой), а на самом деле выражает обыкновенно лишь внешнее
социальное отношение (товарищ, коллега, однокашник, собу­
тыльник), а не внутренне, личное чувство.

Если к свойственной греческому языку слитности понятий
любви и дружбы в слове ф^а присоединить общую этому
языку с большинством других недостаточную расчлененность
между различными значениями самой любви (так рядом с
чувствами чисто-нравственного порядка и с естественными
инстинктивными связями существ, могущими получить нрав­
ственный характер, тоже самое слово в большей части языков
применяется и к простым физиологическим вкусам и житей­
ским расположениям: люблю икру, не люблю устриц, люблю
гулять по утрам и т.п.), — можно себе представить, какой
получится диалектический хаос у мышления, уже начавшего
разбирать свое содержание, но при этом еще не распоряжаю­
щегося словом как необходимым, могучим и прекрасным
орудием, а подчиняющегося ему как бесконтрольному руко­
водителю. Такой хаос мы и видим в некоторых местах Лизиса,
где при решении вопроса о дружбе (ф1Ма) говорится безраз­
лично о дружбе, или любви к детям, к лошадям и собакам,
к гимнастике, к мудрости и к вину. Если бы в настоящее
время, или хотя бы вообще после Аристотеля, кто-нибудь в
этическом рассуждении стал бы смешивать все эти значения,
то следовало бы признать здесь намеренную софистику. Но
в эпоху Сократа и начинающего Платона такая смесь понятий
могла происходить просто от неискусства мышления только
461


овладевающего, но еще не овладевшего своими логическими
формами.

IV

И этот сократический диалог подобно предыдущему, го­
раздо богаче содержанием, нежели можно подумать, судя по
иным образчикам диалектического лепета, поражающего
своею наивностью и неумелостью. К понятию добродетели,
как знания = искусства (етатт^ = Tt^vq} — понятию, разви­
вавшемуся в нескольких, помещенных выше, сократических
диалогах, — присоединяется здесь другое начало, или другой
производитель добра — именно личное чувство дружбы =
любви (фсХса). Из данных, неопределенных и смешанных,
явлений этого чувства вылущить так сказать его нравствен­
ную сущность — вот очевидная задача Лизиса, получившего
с этой стороны лучший комментарий в указанных местах
трех этических сочинений Аристотеля.
Дружба берется Сократом сначала как случайное явле­
ние житейского опыта — как особый личный вкус, или
естественная склонность среди других таких же. — Одни
имеют страсть к лошадям, или к собакам, другие к золоту,
третьи к почестям, а я, говорит Сократ, равнодушен ко всему
этому, но с детства страстно желал иметь друзей, и за настоя­
щего друга отдал бы любую собаку, любую лошадь и все
золото Дария да — если бы кому понадобилось — и самого
Дария в придачу *. При таком влечении к дружбе Сократ
по его словам все еще не знает, что такое собственно дружба
и каким образом приобретаются друзья, и желал бы это себе
выяснить с помощью своих юных собеседников.
Заранее известно о дружбе только то, что она есть не­
которая склонность одного к другому. Чем же определяется
эта склонность ? Сократ приводит утверждение некоторых
поэтов (Гомера) и некоторых мудрецов (Анаксагора) что
подобное непременно всегда в дружбе с подобным (otl то ор^оу
* О самом Дарие здесь упомянуто, конечно, лишь ради смеха, но
почему говорится о золоте именно Дария, а не кого-нибудь из прочих
персидских царей ? Если это не простая случайность, то может быть
связано с распространенностью в Греции (через малоазиатскую тор­
говлю) персидских золотых монет старого чекана с изображением Дария,
которые назывались дарейками и были тогда так же популярны на
эллинском Западе, как теперь иаболео популярны на арабском Востоке.
А понимать здесь то ^apdov xpvatov как богатство собственно Дария
было бы, пожалуй, не совсем складно, так как во время беседы этот
царь давно умер и ничем больше не владел; в беседе же с детьми
Сократ должен был (и видимо старается в изображении Платона) дер­
жаться простых и наглядных представлений.
462


ты орсосы ауауку dec фсХоу есуас). ЕСЛИ ТИК, ТО Дурные ЛЮДИ НО

могут быть ни с кем в дружбе, потому что они даже сами
себе никогда не остаются подобными, но бывают непостоянны
и неустойчивы. Значит в дружбе могут быть только хорошие
с хорошими. Таким образом в понятие дружбы введено на­
чало этическое: дело не в подобии, а в добром качестве тех,
кого соединяет дружба. Но тут является трудность. Дружба
несомненно связана с потребностью одного в другом; а между
тем — разве, поскольку хороший — хорош, с него не до­
вольно его самого ? (W; ои^ 6 ауаво^, ка& ос? о у ауабоъ, ката тоаоотоу
скауб? av есу ауты). Оказывается таким образом, что если дурной
человек ниже истинной дружбы, то хороший, т.-е. обладающий
добром, — выше ее, довлея себе и ни в чем другом не нуж­
даясь. Ясно отсюда, что дружба, как состояние среднее между
добром и злом, свойственна людям, становящимся добрыми.
Здесь мы видим зачаточное, незрелое выражение для той
мысли о действительности как чем-то среднем, переходном
между совершенным бытием и его отрицанием, — мысли, ко­
торая в Софисте и Пармениде находит себе диалектическое
обоснование, а в Пиршестве — блестящие художественные
образы.
Не лишена интереса и последняя диалектическая ступень,
которая достигается в Лизисе: место понятия подобия (то
dpocov) заступает понятие своего (то olKdov). По существу —
как переход от внешнего определения к более внутреннему
— это есть, конечно, некоторый успех мысли, хотя способ
каким производится самый переход не может быть назван
глубокомысленным. Вот вкратце этот, довольно типичный,
образчик ранней платоновской диалектики. Дружба есть же­
лание^ или стремление (еттсОурсса), но желать можно только
того, гто недостает (то evSee?); а чувствовать что-нибудь как
недостающее, т.-е. страдать от его отсутствия можно только,
если оно прежде присутствовало, но было отнято; отнято же
может быть только свое; — следовательно дружба может
быть только между теми, кто друг другу по природе « свой »,
т.-е. имеют душевное сродство, выражающееся в нравах,
способах жизни и образе действия (ты бутс... у еттсвурла ту? фсХсаъ
астса, кас то еттсвурЖу фсХоу earn, тоуты оу eircOvpcec, кас тоте, отау етгсОуру...
то ye етгсвурогу, оу av evftees у, тоутоу етгсОурес... ’EvSee? Зе усууетас оу av тсч
афасрутас- •. Tov о1кесоу 8у- • ■ о те еры? кас у фсХс!а кас у етгсЗурла туу%ауес
оусга... (Хресч ара el фсХос аттоу аХХуХосъ, фуаес тгу о1кесос eaOs vpcv аутос^...
Kat el ара тсъ етероч етероу етгсЗурес-.. у ера, оук тготе етгеЗурес оуЪе ура оу8е
ефсХес, ес ру о'скесбъ тгу ты ерыреуы етуухруеу ыу у ката туу фу^У у ката тс
туч фи^уъ уОоч у трбтгоуч у el8os).

Если устранить здесь игру слов « недостающее » — « от­
нятое » — « свое», то получится верное общее определение
463


дружбы — любви (фМа), как стремления к нравственному
воссоединению двух существ, внешним образом разделенных,
но внутренно Между собою сродных, восполняющих друг
друга и следовательно друг в друге нуждающихся. Per anticipationem можно сопоставить здесь то ЬМ* как условие
дружбы (фХса) в Лизисе с Пта (бедность, скудость) как ма­
терью любви (epws) — в Пиршестве. И не относятся ли в
самом деле эти две мысли между собою как бледная зелень
ранней почки к пурпуру яркой распустившейся розы ?

V
В последней части диалога главная мысль всего произ­
ведения становится довольно ясной, хотя и не высказывается
прямо. Собственная сущность дружбы — любви (фО/а) или ее
истинный смысл заключается в том, что само по себе мило,
или любезно, т.-е. по безусловному внутреннему достоинству
своему должно быть желательно, или составлять предмет
дружбы — любви (... ckelvo, о ёат! тгрытоу, ov 1уека кас таЛЛа фаряу
тгаута фсХа Есуас- • • ekelvo то тгрытот о cos аХ^вы? Еатс фХоу. От ИСТИННОИ
фХса, определяемой стремлением к этому тгрштоу фХоу, т.-е. к
безусловному добру, различаются кажущиеся явления друж­
бы - любви, связанные с призрачными отображениями истин­
но - МИЛОГО (ыгтгЕр etScoXa атта оута dvrov). К ЭТОМу СВОДИТСЯ И
аристотелевское различение трех главных видов дружбы —
двух несовершенных и одного совершенного: люди связы­
ваются и дружат между собою или из-за удовольствия (&а
то y8v? ка& ^оу^), ИЛИ ИЗ-За ВЫГОД И удобств (8ta то ХР^Ч10^ифЕ^ь/лоу, ката то оир.фероу)у ИЛИ В СИЛу ИСТ1ШН0Г0 Добра, Т.-е.
добродетели (8е арет^у), причем по справедливому замечанию
Аристотеля, тогда как каждый из двух первых видов дружбы
(не настоящей) ограничен сам собою и не идет дальше своего
частного определения (потому что приятное иногда бывает и
невыгодным и недобродетельным, и выгодное точно также
бывает иногда и неприятным и недобрым), — третий, совер­
шенный вид дружбы заключает в себе и высшую степень
двух других, ибо ясно, что люди связанные между собою
добродетелью и общим стремлением к безусловному добру,
находят в этом для себя истинную пользу и величайшее удо­
вольствие.
Эта идея тгр&тоу фХоу, или d со? dX^^cos фХоу, из зеленого
садика сократических диалогов уже указывает нам на ту­
манные вершины Платонова идеализма.

464


О ПЕРВОМ ОТДЕЛЕ ПЛАТОНОВЫХ ТВОРЕНИИ

I
Говоря здесь о всех семи диалогах, составляющих этот
пропедевтический отдел, я должен напомнить читателю, что
одно из этих семи произведений, именно Первый Алкивиад,
принадлежит сюда не в том виде в каком оно дошло до нас,
а лишь основною, чисто-этическою своею частью, которую я
выделил выше, в Рассуждении об этом диалоге и для большей
наглядности помещаю в очищенном от позднейших частей
виде, как особое приложение в конце этого тома. Итак когда
я буду в настоящем очерке упоминать о Первом Алкивиаде,
то под этим должно разуметь только основную его часть, как
она (по греческому тексту) отграничена в моем Рассуждении
и воспроизведена по-русски в Приложении. А две позднейшие,
обозначенные мною части этого диалога нам еще придется
принять в соображение, когда будем рассуждать о Фэдоне и
о Законах.
С этою необходимою оговоркою я должен сказать, что
все семь пропедевтических диалогов принадлежат по моему
убеждению к Сократической эпохе в тесном смысле, т.-е. к
тому времени, когда Сократ не только был жив, но еще не
был предан суду. Что касается до авторства этих диалогов, то
принадлежность Платону двух из них, именно Второго Алки­
виада и Лахеса по выше указанным причинам (см. Рассуж­
дения о Втором Алкивиаде и о Лахесе) я считаю крайне
сомнительною, и только уважение к требованиям критичес­
кого ригоризма мешает мне выразиться более смело. Осталь­
ные же пять (Феаг, Первый Алкивиад, Ион, Хармид и Лизис)
должно признать достоверно Платоновскими до тех пор, пока
противное не будет доказано определенным и положительным
образом.
Такое отношение к сократическим диалогам сталкивает­
ся с двумя различными предубеждениями довольно распро­
страненными в ученом мире: 1) Сократические диалоги (или
все, или большая их часть) не могли быть написаны Плато­
ном, принадлежат или позднейшим подражателям, или какимнибудь товарищам Платона по Сократовой школе; 2) эти
диалоги (опять-таки или все или в большей своей части) на­
писаны Платоном, но никак не при жизни Сократа, а впослед­
ствии, так как при жизни учителя Платон ничего не писал.
Разберем сначала это, второе предположение.
Так как древнему и определенному преданию о том, что
Платон писал диалоги при жизни Сократа, новейшая критика
не может противопоставить никакого положительного свиде465


тельства, то ее отрицание этого раннего писательства нашего
философа опирается только на соображения, по которым он
будто бы не мог писать своих диалогов при жизни учителя.
При таком положении вопроса я ограничусь здесь пока тем,
что на одни соображения отвечу другими, которые кажутся
мне более убедительными, — именно укажу, почему я думаю,
что Платон не только мог писать при жизни Сократа, но едва
ли мог не писать в это время.
Познакомился Платон с Сократом около 408 г., уже бу­
дучи не мальчиком, а юношею 20 или 21-го года, а траги­
ческий конец учителя (в 399 г.) застал нашего философа на
пороге между юностью и зрелым мужеством — ему шел тогда
29-й, или 30-й год. Есть ли какое-нибудь вероятие, чтобы че­
ловек с тем могучим даром к словесному творчеству, какой
обнаружил впоследствии Платон, человек, родившийся и жив­
ший в таком литературном средоточии, как Афины, окружен­
ный всякими возбуждающими умственными влияниями, —
вероятно ли, чтобы он провел всю свою юность, не испытавши
себя в том деле, для которого он был создан и которое дало
ему вечную славу ? Гораздо более вероятно то начало его
авторской деятельности, о котором сообщает нам общераспро­
страненное в древности предание, — а именно, что Платон счи­
тал сперва поэзию своим настоящим призванием и сочинил
не мало стихов, преимущественно эротических, но узнав
Сократа, понял свою истинную дорогу и с таким жаром от­
дался нравственно-философскому интересу, что сжег все свои
стихотворения. Думаю, что всякий признает внутреннее, пси­
хологическое правдоподобие этого рассказа тем более, что
нельзя себе представить, кому бы нужно было выдумывать
такое известие, не служащее ни к особой чести, ни к бес­
честью для Платона и одинаково безразличное как для его
приверженцев, так и для врагов. Когда сообщаемый преда­
нием факт сам по себе вполне вероятен, когда выдумывать
его было некому и незачем, то я не вижу по какой причине
нам его отвергать.
Но раз дело идет о таком великом писателе по призванию,
каков был Платон, неизбежно нам допустить, что разочаро­
вавшись в одном литературном поприще он не мог на целые
десять, двенадцать или более лет * зарыть свой талант в землю,
а должен был гораздо ранее найти ему применение в другой
области, именно в той, куда его толкали и голос внутреннего
призвания, и сила впечатления, произведенного на него Со­
кратом.
Таким образом два идущие от древности известия: 1) что
* Почему я говорю столько и более, — см. ниже.
466


Платон писал диалоги при жизни Сократа и 2) что в первой
молодости он сочинял много стихотворений, которые сжег,
познакомившись с мудрейшим из Эллинов, — взаимно под­
держивают и восполняют друг друга, давая нам одно суще­
ственно полное и внутренно связное представление о первом
периоде духовной жизни Платона.

Прирожденный художник слова, еще не овладевши собою
внутренно, тратит живые силы на эротические увлечения, а
словесный дар на воспевание их в стихах: голос вещего « за­
клинателя » Сократа (см. выше, Хармид) напоминает его
душе о лучшем призвании человека, и что для натуры сред­
ней было бы только новым взглядом, или научением, или
шагом вперед в ходе умственного развития, то для такого
существа как Платон означает полный внутренний переворот,
начало новой жизни. Сжигая свои стихи, он хочет совсем
покончить с бессознательными порывами своей юности, и
отдаться вполне той суровой жизненной цели, которую от­
крыл ему Сократ — познавать Добро и жить согласно ему.
И прежде всего как прирожденный художник слова он хо­
чет служить Добру своим словесным даром, создавая для
нового духовного содержания жизни новую соответственную
форму выражения. Стихотворная, которою владел Платон и
которую в прежние времена употребляли такие мудрецы —
пророки, как Ксенофан, или Эмпедокл, не годилась для
сократического трезвого мышления. Связь поэтической фор­
мы с музыкально-песенным творчеством, и связь этого твор­
чества с оргиастическим упоением и неистовством была не­
посредственно яснее в те дни, чем в наши, и не даром Платон
сжег все свои стихи. А та сухая проза, в которой писали свои
догматические трактаты разные мудрецы — « физиологи », в
роде Анаксагора или Демокрита, была противна и сократи­
ческому духу и собственному характеру Платона. И вот он
создает новую форму — философского диалога — наиболее
подходящую для живой, стремящейся снизу вверх сократи­
ческой мысли. Философская беседа, руководимая Сократом,
то с той, то с другой стороны подводящим своих собеседников
к истине — вот наилучший и можно сказать единственный
прямой « адэкватный »» способ выражения того, что пережи­
вал в это время Платон в своем внутреннем опыте. И когда
древнее предание, не имевшее, конечно, в виду подтверждать
чье-нибудь новейшее решение «платонического вопроса»,
утверждает, что некоторые из платоновых диалогов были им
написаны в ту раннюю эпоху, — я не вижу никакой возмож­
ности заранее отвергать, или заподозревать это древнее сви­
детельство. А на утверждение, что сократические диалоги по
содержанию своему недостойны гения Платона мы можем, и
467


не оспаривая пока этой оценки, заметить, что для гения начи­
нающего Платона создание формы философского диалога
было уже достаточным подвигом, подобно тому как новая
форма свободного стихотворного рассказа делает Руслана и
Людмилу произведением достойным Пушкина, несмотря на
малосодержательность этой поэмы.

П
Но возвращаясь к мнению тех критиков, которые при­
знают, что наши пропедевтические диалоги (все, или некото­
рые) написаны Платоном, но только не в эту раннюю эпоху,
а позднее, — после смерти Сократа, — мы желали бы знать,
какой именно более поздней эпохе могут соответствовать эти
диалоги по своим свойствам и что именно могло побуждать
Платона писать их в эту более поздною пору ?
О времени суда над Сократом и его тюремного заклю­
чения перед исполнением смертного приговора не может быть
речи, когда говорится о сочинении Платоном этих безобид­
ных и беззаботных диалектических упражнений. О временах
значительно более поздних, когда Платон был уже вполне
возмужалым, или стареющим человеком, также не может
быть речи, потому что куда же мы денем тогда те довольно
многочисленные и обширные произведения Платона, по срав­
нению с которыми сократические диалоги, если они написаны
им же, могли быть только юношескими опытами ? И нельзя
же допустить, чтобы Платон в одно и тоже время являлся и
как начинающий и как вполне сложившийся мыслитель и
писатель. Чтобы представить это нагляднее, — относить Хармида к одной и той же эпохе с Фэдоном и Феэтетом, или счи­
тать Лизиса написанным одновременно с Пиршеством и Госу­
дарством — было бы все равно, что признать поэму Руслан
и Людмила ровесницей Медному Всаднику^ а «Лицейские
стихотворения » — Полтаве и Борису Годунову.
Осталось бы, значит, допустить что наши Сократические
диалоги написаны Платоном в ближайшее время после смерти
Сократа, когда его великого ученика можно еще рассматриват с грехом пополам как стоящего на пороге между юношес­
ким возрастом и возмужалостью. Так и думают те критики,
которые признают эти диалоги платоновскими, но не хотят
допустить, чтобы они были написаны при жизни Сократа.
Три соображения не позволяют мне принять и эту гипотезу.
1) Если бы эти произведения были написаны в ближай­
шее время после и следовательно под непосредственным
впечатлением той катастрофы, которая потрясла Платона до
того, что он и физически заболел, то конечно это отразилось
468


бы как-нибудь в характере и тоне самих писаний. Но ни
один читатель не найдет в них ничего, говорящего о том по­
давленном, или о том возмущенном состоянии духа, в котором
Платон должен был находиться после рокового события. Они
также не могли быть написаны в это время как и в непо­
средственно ему предшествующее — время суда и тюремного
заключения учителя: ни с тою, ни другою эпохой нельзя
связать той ноты беззаботной умственной игры, которая
преобладает в этих более или менее удачно обработанных
очерках.
2) Если бы Платон подобно Ксенофонту хотел после
смерти Сократа увековечить и оправдать его истинное учение,
то ничто не мешало ему, конечно, в форме ли простых воспо­
минаний, или художественных диалогов, воспроизвести дей­
ствительные беседы Сократа с ним самим, или другими ли­
цами, и конечно его девятилетнее общение с учителем давало
ему для этого обильный матерьял, а для того, чтобы им вос­
пользоваться ближайшее время после смерти Сократа было,
пожалуй, в самом деле наиболее удобным. Но что же мы
находим ? Во всех Сократических диалогах, дошедших до нас
с именем Платона, автор (если это в самом деле был Платон)
не только не является точным свидетелем того, что он пере­
дает, но очевидно не имел и в намерении выступать таким
свидетелем: эти разговоры отнесены автором к такому вре­
мени, когда Платон еще не был знаком с Сократом, а один
из них, именно изображенный в Хармиде, даже к такому
времени, когда нашего философа еще не было на свете, или
он только что родился. Сократ этих разговоров — не тот
старец, каким знал его Платон, а человек средних лет, или
только начинающий стареть. Конечно содержание давниш­
них разговоров могло дойти до автора по слухам и переска­
зам, главные мысли в них вполне сократичны и показывают
в авторе ученика, проникнутого основным этическим настрое­
нием учителя, — напитанного его духом. Но в целости своей
и в подробностях каждый диалог есть произведение заведо­
мого сочинительства, и с точки зрения строго реалистической
про каждый из них в известной мере Сократ мог бы сказать
то, что он по преданию сказал про Лизиса: « Господи, чего
только не наврал на меня этот юноша ! »
Но такое свободное отношение к Сократу возможно было
или при жизни его, когда оно имело бы отчасти характер
дружелюбной и почтительной шутки относительно человека,
который сам любил пошутить, — или же через долгое время
после его смерти, когда он уже превратился в объективно­
идеальный образ, а то и в условное обозначение известного
духовного строя. В ближайшее же время после этой траги469


ческой смерти заниматься сочинением элементарных фило­
софских бесед и надевать на них маску великого исповед­
ника — тридцатилетний Платон ни в каком случае не мог.
Странным образом критики, почему-то находящие, что при­
жизненное изображение Сократа в диалогах было бы недо­
статочно почтительным делом со стороны Платона, не заме­
чают, что сейчас после смерти Сократа начать ему навязы­
вать свои школьнические упражнения было бы хуже, чем
непочтительность, и что Платон наверное не был бы Пла­
тоном, если бы он до такой степени был лишен душевной
тонкости.
Вслед за потрясающим событием 399 г. Платон мог по
отношению к Сократу выступать лишь в двояком качестве:
как верный свидетель бывшего и как преданный защитникъ
дорогой памяти от взведенных на нее небылиц. Что наши
сократические диалоги не имеют ни в каком случае характера
простых правдивых записок — в этом все согласны. Но так
же несомненно и то, что они писаны не с целью защиты
памяти Сократа от тех двух обвинений, по которым его су­
дили и осудили: введения новых богов и развращения юношей.
Эти два обвинения, по существу ложные и лживые нахо­
дили себе кажущийся повод в том, что Сократ говорил о
своем демоне и о своем мастерстве в любовных делах. * Если
бы в сократических диалогах имелось в виду защитить Со­
крата от этих двух обвинений, то истинный смысл его речей
по этим предметам должен бы быть представлен так прямо и
ясно, что его невинность делалась бы понятной и для той
афинской толпы, к которой обращались обвинители. Между
тем в наших диалогах эти пункты обсуждаются или сбивчиво
и запутанно и притом безо всякого отношения к обвинению,
или мимоходом упоминаются в таких намеках, которые могли
только напомнить обвинение, но никак не устранить его, или
наконец скользкий предмет (именно второго обвинения) из­
ображается в таких чертах, что читатель грубоватый, хотя и
не злонамеренный, легко мог проглядеть черту разделения
между высокою идеализацией чувства и постыдным извра­
щением чувственности (см. Хар мид 155 CD) и найти таким
образом, что обвинение врагов прямо подтверждалось сви­
детельством ученика. Ясно, значит, что если эти диалоги пи­
саны Платоном, то он не имел в них апологетической цели
относительно указанных обвинений; но он не мог бы не иметь
такой цели, если бы писал свои сократические диалоги после
того, как эти обвинения против учителя были высказаны и
* Если обвинение в развращении юношей понималось обвинителями
и в грубо-реальном смысле, что кажется мне вполне вероятным.
470


возымели такой роковой успех. Ведь в этом же Хармиде мож­
но видеть, с каким тонким уменьем Платон защитил Сократа
от взведенной на него (уже раньше) доли ответственности
за злодеяния ученика его Крития, — перенеся эту ответ­
ственность на другого и притом не простым и мало убеди­
тельным заявлением, что Критий был учеником не Сократа
только, но и Продика, а мастерским изображением в лицах,
где Критий сам себя выказывает в длинном рассуждении
более учеником софиста Продика, нежели Сократа *. Мы
знаем также с каким удивительным мастерством в более поз­
днем диалоге Пиршество Платон очистил память Сократа по
вопросу эротическому. Но в наших сократических диалогах
он очевидно и не ставил себе никакой апологетической задачи
относительно тех двух обвинительных пунктов, так как о том,
что дало для них предлог, он говорит с равнодушною не­
осмотрительностью, которая совершенно была бы немыслима
после того, как именно эти обвинения погубили учителя: от­
носиться к этим вещам, как к чему-то безразличному для
судьбы Сократа, его ученик мог только раньше, чем обвинения
были формулированы, т.е. раньше суда над Сократом, а сле­
довательно сократические диалоги, где именно высказывается
такое беззаботное отношение к двум роковым пунктам, могли
быть написаны только до нагала катастрофы, а никак не в
ближайшее время после нее. Это заключение окончательно
подтверждается еще одним решающим соображением.

3) Сократические диалоги (в тесном смысле) не могли
быть написаны в ближайшее время после катастрофы 399 г.
уже потому, что именно к этому времени должны быть отне­
сены три произведения нашего философа, которыми однако
Платон не мог заниматься одновременно с сочинением эле­
ментарных сократических диалогов. Я имею в виду Евтифрона, Апологию Сократа и Критона. Они будут подробно
рассмотрены в следующем томе, а здесь лишь — два слова
об их отношении к нашим собственно сократическим, или
пропедевтическим диалогам. Несомненно, что те три тесней­
шим образом примыкают к этим семи, отличаясь от них од­
нако, во-первых своею особою задачей, которая состоит не в
передаче.« начатков » сократовского учения, а в защите этого
учения с точки зрения религиозно-нравственной, во-вторых
более твердым, окрепшим характером мысли и языка и втретьих более серьезною и горькою нотой в самой иронии. Эти
* Заставив Сократа лишь вскользь упомянуть об отношениях между
Критием и Продиком, автор Хармида ведет диалог таким образом, что
ему уже не нужно говорить, чей собственно ученик Критий: читатель и
сам это непременно скажет.
471


три особенности, общие Евтифрону^ Апологии и Критону и
характерные для них, заставляют — в соединении с другими
признаками и соображениями (см. второй том) признать, что
три названные произведения написаны 1) после собственно
сократических (элементарных) диалогов и 2) в ближайшее
время после катастрофы постигшей Сократа. А если так, то
значит наши сократические диалоги могли быть написаны
только при жизни Сократа и до постигшей его катастрофы.
Если они принадлежат Платону, то, конечно лишь Платону,
нагинающему философствовать под первым возбудительным
влиянием Сократа. После смерти учителя Платон был слиш­
ком зрел, чтобы заниматься такими начатками философство­
вания: если он не записал их раньше, то теперь уж было
поздно, — они не могли иметь для него интереса. Это возвра­
щает нас к вопросу, принадлежат ли сократические диалоги
Платону ? После сказанного выше (в Рассуждениях) и
прежде окончательного рассмотрения вопроса о подлинности
диалогов в конце всего нашего труда, я могу представить
здесь лишь несколько общих соображений.
Ш

Так как Платон познакомился с Сократом, имея около
20 лет от роду, и нельзя допустить, чтобы он сейчас же стал
писать философские сочинения в духе Сократа, то признавая
подлинность сократических диалогов, как написанных при
жизни учителя, мы должны признать, что Платон писал их
в возрасте приблизительно от 23 лет и до 29. Критики, наи­
более решительно отрицающие принадлежность этих произ­
ведений Платону, считают невозможным, чтобы великий фи­
лософ в таком уже далеко не детском возрасте писал « такие
ребяческие пустяки», а так как писать их раньше, т. е. до
своего знакомства с Сократом и до усвоения его учения, он
очевидно не мог, то, значит, эти диалоги писаны вовсе не
Платоном, а кем-нибудь другим, или скорее — другими. Ос­
нования этого вывода кажутся мне шаткими.
Действительно, в сократических диалогах есть довольно
много наивного, такого, что строго говоря может быть наз­
вано ребяческими пустяками и чего гораздо меньше в бес­
спорных произведениях Платона. Меньше, но все-таки есть,
а чтобы в сократических диалогах не было ничего, кроме
ребяческих пустяков, — с этим нельзя согласиться. Взгляд
на поэтическое вдохновение, изложенный в Ионе и гениально
поясненный сравнением с магнитом, при всей своей односто­
ронности не может ни в каком случае быть назван ребяче­
ским пустяком; точно также и поднятый в Хармиде вопрос
472


о чисто-формальном знании, или в Лизисе — о связи между
существованием дружелюбных чувств и существованием зла
в мире. Найдутся здесь и другие зачатки содержательных и
важных мыслей. А что касается до наивностей, то почему же
нам быть в этом отношении более требовательными к вели­
кому греческому философу V-IV века до Р. X., притом в его
полузрелом возрасте, нежели, например, к великому фран­
цузскому философу XVII века по Р. X., в его совершенно
зрелые годы ? Едва ли в самом деле можно найти в сокра­
тических диалогах что-нибудь равное по наивности рассуж­
дению Декарта о том, что внешний мир достоверно суще­
ствует, потому что Бог, внушивший нам представление об
этом мире, не может нас обманывать.
Должно заметить, что при чтении сократических диало­
гов впечатление двоится. Чувствуется, что они писаны юно­
шей, но вместе с тем и то, что в этом юноше художник слова
успел перерости мыслителя. Изображение Демодока в Феаге,
Иона в диалоге этого имени, Крития в Хармиде, Иппофала в
Лизисе, Сократа во всех этих диалогах, а также в Алкивиаде,
повествовательная часть в Хармиде и Лизисе — обнаружи­
вают уже некоторую достигнутую степень мастерства, тогда
как развитие мыслительного содержания хотя бы и интерес­
ного по существу, везде показывает неумелость и не твер­
дость, свойственные первым опытам начинающего. Этот на­
чинающий несомненно имеет философское призвание, у него
уже и теперь являются иногда важные мысли и замыслы
(например, кроме сейчас указанных — общий план Хармида),
но формулировать и выводить их как следует он еще не
умеет, он не приобрел искусства свободно и целесообразно
обращаться с логическими формами.
Но ведь именно так оно и должно быть по нашему пред­
положению. Эта двойственность (сравнительного) художе­
ственного мастерства и диалектической неумелости прямо
вытекает из принятых нами биографических оснований.
Когда Платон стал сочинять сократические диалоги он уже
пережил свой стихотворческий период и значит, собственно
говоря, уже не был начинающим писателем, — но он был
начинающим мыслителем, так как философия была новым,
до того неведомым миром, который открыл ему Сократ. Да­
вать художественное выражение живым образам Платон
уже привык, но он еще должен приучаться к новому делу
правильного расчленения и соединения понятий. В этой
области его произведения могли быть только ученическими
тетрадями, хотя и обещающими кое где будущего мастера.
Если смотреть только на возраст, то, конечно, от 25 или 27
летного Платона можно было бы ожидать более значитель473


ного и более искусного философствования, чем то, которое
мы находим в Хармиде, или Лизисе. Но мы будем удивляться
быстроте его успехов, если обратим внимание на новость этого
дела не только для юного Платона, но и вообще для челове­
ческого ума в его время. Те древнейшие учения, с которых
принято начинать греческую философию, были (насколько
можно судить по сохранившимся отрывкам и известиям) ли­
шены философской формы. Это были собрания более или
менее загадочных изречений о мире, человеке и богах, —
изречений, основанных не на отчетливых умозаключениях,
а на каком-то мыслительном процессе, близком к тому по­
этическому вдохновению, которое Платон в Ионе описывает
как состояние одержимости. Первые мыслители, переставшие
прорицать и старавшиеся рассуждать, явились значительно
позднее; это были старшие современники Сократа Парменид
(род. около 515 г.), Анаксагор (ок. 500 г.), Зенон (ок. 490г.),
Горгий (ок. 483 г.), Протагор (ок. 480 г.).
При такой недавности дела греческое философствование
в эпоху Сократа и начинающего Платона могло быть с фор­
мально-логической стороны лишь мышлением по складам.
И с этой точки зрения поразительна не слабость философских
« начатков » Платона в сократических диалогах (для упраж­
нений в « мышлении по складам » они даже очень хороши),
а сила и высота мысли, каких он достиг в позднейших своих
произведениях. А между тем сократические начатки Плато­
низма связаны с дальнейшим многими тесными звеньями.
Во-первых укажу здесь на диалог Протагор. Хотя аргу­
ментация в нем ведется искуснее, чем в Хармиде и Лизисе,
но уровень мысли совершенно тот же, так что этот диалог
обыкновенно и включается в число сократических. А между
тем, то мастерство в изображении лиц и положений которое
в известной мере проявляется и в наших пропедевтических
диалогах, достигает в Протагоре такой высокой степени, что
его следует отнести к числу образцовых произведений гре­
ческой литературы. Затем диалог Евтидем: по силе и живости
в осмеянии софистики он конечно достоин Платона, и никаких
серьезных возражений против его подлинности никогда не
возбуждалось; но философского содержания здесь меньше,
чем в Хармиде, или Лизисе. Наконец, выше указанные три
произведения Евтифрон, Апология, Критон, связанные с су­
дом и осуждением Сократа: и они по существу находятся на
том же уровне мысли, как и наши элементарные диалоги,
выделяясь от них своею сосредоточенностью около одного
трагического предмета и соответственно этому большею важ­
ностью тона. А философского содержания собственно пла­
тоновского в них также вовсе не находится. Но ведь под таким
474


собственно платоновским содержанием мы разумеем в этом
случае те философские воззрения, к которым Платон при­
ходил впоследствии, и странно было бы видеть в них мерило
подлинности для произведении, написанных раньше, причем
пришлось бы, как мы видим, отвергнуть не одни только со­
кратические диалоги в тесном смысле, а и многое другое,
более крепкое.
Если бы с именем Платона до нас дошли с одной
стороны лишь такие сократические диалоги как Феаг, или
Алкивиад, а с другой стороны лишь такие произведения, как
Пиршество или Государство, то действительно могло бы
чувствоваться затруднение признать здесь одного и того же
автора. Но так как по счастию мы имеем тут и такие про­
межуточные звенья, как Хармид, или Лизис, затем Прота­
гор, далее Менон, Горгий, Феэтет, наконец Фэдр, — то этим
отнимается удобство отрицать произведения низших стадий
только потому, что они не принадлежат к высшим. И не
только смежные стадии не представляют здесь резкого нера­
венства достоинств, но это неравенство не так уже велико
и между стадиями несколько отдаленными друг от друга.
Так например Фэдон, — при всех важных достоинствах ли­
тературной зрелости этого произведения — разве безупречен
со стороны логической ? Кто может по совести удовлетворить­
ся аргументами этого диалога в пользу бессмертия души, тот
едва ли имеет право свысока смотреть на аргументацию
Сократа в Хармиде и Лизисе: главная разница ведь тут лишь
в неравной важности тем и положений, а не в логической
состоятельности доводов, которая приблизительно одинакова,
именно одинаково не крепка и там и здесь.
Так как можно считать общепризнанным, что лучшие
произведения Платона писаны им частию в пору совершен­
ной зрелости (40-50 лет), а частию и в начале старости
(55 - 65 лет, а именно позднейшие части Государства и Тимей),
когда он, сверх Сократовой этики, подвергся глубокому и
продолжительному влиянию метафизических учений — элеатства и пифагорейства, — то следует признать, что если он
писал философские сочинения в молодости под прямым и
единственным влиянием Сократа, то эти его писания должны
бы представлять по существенному достоинству именно то
расстояние от образцов Платонизма, какое мы в действитель­
ности замечаем в наших сократических диалогах, — должны
бы именно потому, что более близкие к зрелым образцам
ступени уже заняты произведениями другого характера, ко­
торые по свойству своему могут представлять только вторую
эпоху платонова писательства, необходимо предполагающую
более ранние опыты, более юного, незрелого, ученического
475


характера, какие мы и находим в наших сократических диало­
гах. Избегнуть этого заключения можно только утверждая,
что в основную, сократическую эпоху своего умственного
развития, то есть до тридцати лет от роду Платон вовсе не
писал ничего философского, — утверждение само по себе
крайне невероятное и во всяком случае ни на чем не осно­
ванное. Если же смотреть на дело прямо, без предубеждения,
то должно признать, что в нашем наличном corpus platonicum от Феага и Алкивиада до Законов включительно с ред­
кою полнотою представлена вся сплошная, постепенно вос­
ходящая, а затем опять спускающаяся лестница Платонова
философского творчества, и что если бы вынуть отсюда
Сократические диалоги, то вся эта лестница оказалась бы
без первых ступеней и висящею на воздухе.
А что в этом взгляде я не увлекаюсь предвзятым кон­
сервативным пристрастием к Фразиллову каталогу, какое
обнаруживает например Джордж Грот, я уже и в этом томе
имел случай доказать не только отказавшись от защиты
Второго Алкивиада, справедливо, как я думаю, осужденного
всеми новейшими учеными (кроме названного английского
историка), но еще указавши незамеченный, кажется, никем
признак неподлинности в диалоге Лаосес, принятом за Плато­
новский значительным большинством критиков. Вопрос о
подлинности, или неподлинности какого-нибудь диалога мо­
жет по-моему, решаться только на основании определенных
особенностей в данном диалоге, а никак не на основании
субъективной оценки его достоинства по общему впечатлению.
Диалог Лаосес производит на меня, как и на большинство
критиков, впечатление очень талантливой комической пьесы
с истинно-сократическою начинкой, и со стороны общих ка­
честв формы и содержания нельзя было бы по-моему ничего
иметь против принадлежности ее Платону; но раз автор отно­
сится к одному из главных лиц, Никию, так, как по всем
историческим данным Платон не мог относиться к этому
лицу, то это обязывает, по-моему, критику до удовлетвори­
тельного разъяснения вопроса не считать этот диалог досто­
верно принадлежащим Платону. С другой стороны диалог
Феаг, хотя в общем производит впечатление менее удачного
произведения, чем Лаосес, но в виду ошибочной цитаты общей
этому диалогу с бесспорно платоновским Государством, и еще
некоторых других индивидуальных черт объективная крити­
ка должна утверждать его подлиность, пока не будет дока­
зано противное. Далее, открытые мною в Первом Алкивиаде
главные составные части, по содержанию своему указывают
на Платона, как на единственно возможного автора этого
произведения, хотя одна основная, сократическая его часть,
476


отдельно взятая, могла бы быть написана и всяким другим
учеником Сократа. Что касается до Иона, то хотя он произво­
дит на меня впечатление самого живого и блестящего из со­
кратических диалогов, но я не на этом основании считаю его
подлинность достоверною, а потому, что против нее не пред­
ставляется никаких серьезных возражений. А если бы в этом
изящном диалоге было указано на какую-нибудь особенность
столь же определенно несовместимую с авторством Платона,
как например то, что мною указано в Лахесе, то я нисколько
бы не стеснился признать сомнительною и подлинность Иона,
несмотря на общее впечатление «платоничности», которое
производит на меня эта маленькая жемчужина. Наконец отно­
сительно Хармида и Лизиса, моя уверенность в их подлин­
ности, кроме отсутствия серьезных против нее возражений,
имеет также и прямые основания: в первом из этих диалогов
— ясные признаки родства автора с Критием и Хармидом, что
из учеников Сократа, писавших философские диалоги, может
подходить только к одному Платону, — а в обоих диалогах
(и в Лизисе еще более чем в Хармиде) ту особенность, что
ход мысли, коснувшись пределов сократического воззрения,
как бы перехватывает за эти пределы и именно в направлении
будущего Платонизма.

IV
Совершенно независимо от вопроса, принадлежат ли наши
сократические диалоги Платону как автору, и если принад­
лежат, то в какой мере — все ли без исключения, как было
принято Фразиллом в I-м веке и Джорджем Гротом в XIX,
или не все, и тогда, какие именно ? — совершенно независимо
от этого вопроса мы должны воздать не малую благодар­
ность тем добрым силам — Музами ли их назвать, или иначе,
— которые сохранили для нас эти семь небольших произ­
ведений эллинской трости. Только через них образ мыслей
Сократа представляется нам в достаточно полных, живых
и связных очертаниях. Откуда в самом деле знаем мы о
Сократе ? По тем отдельным словам Сократа, которые верно
записаны Ксенофонтом, можно было бы лишь с грехом по­
полам догадываться о том новом слове, которое сказал Сократ
миру — слове про неограниченное верховенство нравствен­
ного сознания. Настоящее понятие об этом слове дают нам
только диалоги, написанные Платоном, или приписанные ему,
— и прежде всего диалоги сократические *. В позднейших
* Аристотель по отношению к Сократу есть свидетель из вторых рук,
и его суждения о сократической философии могут быть первым источ477


и совершеннейших диалогах Платона личность Сократа вы­
ступает еще полнее и ярче, но сущность сказанного им слова
заслоняется собственными мыслями его ученика.
В сократических же диалогах можно лишь местами пред­
чувствовать будущий Платонизм, настоящий же кругозор их
автора занят весь лишь тем, что открыл ему Сократ, и здесь
во всем звучат « Фракийские заклинания » учителя, лишь под
конец слегка, окрыленные тем, про что сказано: J»s тгоЛЛа ум
катахрЕУ^етас b VEavtaKos.

Сократическое учение, идущее снизу вверх, снаружи
внутрь, берет наличное господствующее желание ученика и
понемногу открывает ему то, что необходимо требуется, что­
бы действительно овладеть желательным. Разумеется люди у
которых окончательно господствующее желание состоит в
том, чтобы иметь побольше денег, или владеть самыми луч­
шими перепелами, или самыми быстрыми скакунами, или
самыми красивыми гетерами, — не могут получить никакой
пользы от философии Сократа; да их его «дэмон» и не
допустит в число его учеников и собеседников. Но вот, напри­
мер, юноша Феаг, который по слуху знает, что существует
какая-то неведомая ему « мудрость », и ему представляется,
что эта мудрость делает обладающего ею мастером в упра­
влении городом, как мудрость возничего состоит в искусстве
управлять парою коней. Он честолюбив и любознателен: ему
хочется иметь власть и хочется знать истину. Сократ заста­
вляет его понять, что для человека благородного неизбежно
подчинить первое желание второму, потому что власть может
быть достойною желания лишь под условием, чтобы она не
была вредною для управляемых и постыдною для управляюником лишь для характеристики его самого, а не предмета этих суждений.
Так как Сократ не только не писал, но и не давал никаких связных
уроков, допускающих мысль о существовании во время Аристотеля
каких-нибудь неизвестных нам записок, — то следовательно Аристотель,
родившийся через 15 лет после смерти Сократа, должен был смотреть
на его философию неизбежно через чужие глаза и главным образом
чрез глаза тех же Платона и Ксенофонта, как бы мы далее ни судили
с своей точки зрения о том, что он таким образом усматривал. Поэтому
весьма странно следующее замечание известного историка философии
Виндельбанда: « Решающее значение в том, что касается учения Сократа,
имет голос Аристотеля: благодаря отдаленности времени не связанный
личными отношениями, он имел полную возможность выделить из
научной деятельности философа все самое существенное». (Виндельбанд. История древней философии, перев. под ред. проф. А. И. Введен­
ского, 2 изд. СПБ. 1898, стр. 105-106). Почтенный ученый как будто
не сообразил, что « отдаленность времени » не только избавляла Аристо­
теля от личных отношений к Сократу, но тем самым лишала его всякой
возможности прямого знакомства с Сократовою «научною деятельностью»,
которая ведь вся выражалась исключительно в личных беседах.
478


щего; следовательно прежде всего нужно знать, в чем состоит
хороший, или истинно-должный способ управления. Другой
юный честолюбец, Алкивиад, уверен, что он это уже знает,
— знает как должно управлять городом и даже целою вселен­
ною. Хотя он сразу и не умеет объяснить свои мысли, но с
помощью Сократа доходит наконец до такого определения,
что то общественное управление, которое он имеет в виду,
есть управление полезное. Но тогда Сократ заставляет его
признать, что истинно полезное есть тоже, что справедливое,
и добывает от него обещание отныне заниматься справедли­
востью. Всякий человек, по Сократу, должен этим заниматься
сам. Хотя успех каждый раз обусловлен высшею волей («если
Бог захочет»), но человек должен своим умом дойти до
верного понятия о том, что правда и что неправда, что добро
и что зло, потому что без этого понятия обращаясь к богам
с молитвою о помощи, он может вымолить себе зло вместо
добра. Бесполезны тут боги, бесполезен и поэт их — Гомер,
и только « глупый народ » его толмачей — рапсодов вообра­
жает, что в Илиаде и Одиссее лежит готовая мудрость, полез­
ная во всяком деле. И никакое профессиональное уменье не
даст истинного знания о том, что нужно для души. На что
важнее и почетнее профессии правителя народного и еще бо­
лее — полководца ? Но подобно тому, как профессиональный
государственный человек — Перикл не мог научить добру
даже своих собственных детей и племянников, так и два важ­
нейшие полководца в Афинах оказываются совершенно бес­
помощными даже относительно познания той добродетели,
которая связана с их собственною военною профессией.
Не научит добру никакая профессия, не откроет того
знания, что есть единое на потребу, и отвлеченное мышление,
— как о самом знании вообще, так и о каком бы то ни было
частном предмете. Путь истинного знания, которое для Со­
крата совпадает с тем, что теперь называется нравственным
сознанием, открыт только для дружных усилий воли в бла­
городных (сродных добру) душах, соединенных в стремлении
к самому этому первому и безусловному Добру, которое по
существу своему желательно, или любезно и ни от чего дру­
гого ни в каком отношении не зависит.

V
Эта идея самозаконности (автономии) нравственного
добра, скрытая в глубине всех сократовых размышлений,
прямо обнаруживается в последнем из наших сократических
диалогов — Лизисе. То, что в прежних являлось как искомое
под разными именами — мудрости, справедливости, доблести,
479


благоразумия — здесь оказывается знанием перводобра, или
саможелательного, как такого. Другого, дальнейшего опре­
деления Сократ не делает ему, ясно, впрочем, давая понять,
что речь идет не о таком знании, которое можно записать на
дощечке и положить за пазуху, а что это есть дело целой
жизни, и притом не личное только, а и собирательное, —
разумеется не в теперешнем, а в древнем смысле, — собираю­
щее в истинной дружбе сродные, « свои » друг другу и вер­
ховному Добру, любящие души.
В этом, последнем диалоге, а отчасти и в предпослед­
нем — Хармиде, чувствуется как чисто-сократическая мысль,
усвоенная и воспроизведенная Платоном уже бьет в свои
тесные этические берега и то с той, то с этой стороны перели­
вает через них. Не даром же именно с Лизисом связано вос­
клицание Сократа: ну и наврал же на меня этот молодец !
Не ошиблось чутье старого мудреца, или во всяком случае
чутье древнего предания. Новым каким-то мета-сократичес­
ким или мета-этическим духом веет в иных местах Лизиза, а
также отчасти и Хармида: уже виднеются вдали в туманных
очертаниях и Феэтет и Симпосион. Этим оправдывается и на­
ша полная уверенность в принадлежности обоих сократичес­
ких диалогов Платону, и то место, которое мы им отвели в
ряду произведений, составляющих этот первый отдел.
Но еще не пришла тогда пора для дальнейшего самобыт­
ного развития Платоновой мысли. Да и говоря о развитии
мысли, т.е. мыслителя, в Платоне, не должно забывать ху­
дожника. После того как философская мысль уже почув­
ствовала пределы сократической точки зрения, творческий
гений Платона, как бы желая закончить ряд мелких наброс­
ков большим многообъемлющим изображением всего духов­
но пережитого в эти ученические годы, создает Протагора.
Этим первым по времени из крупных произведений Платона
мы и начнем второй отдел его творений.

480


ПРИЛОЖЕНИЕ
ДИАЛОГ ПЕРВЫЙ АЛКИВИАД В ЕГО

ПЕРВОНАЧАЛЬНОМ (СОКРАТИЧЕСКОМ) ВИДЕ
(В наглядное подтверждение указанного мною * состава
этого диалога из трех главных частей, принадлежащих к
различным эпохам в умственной жизни Платона, я считаю
нелишним восстановить этот диалог в его первоначальном
виде, освободив древнейший сократический слой его от позд­
нейших наслоений. Так как эти позднейшие части вдвинуты в
рамки первой основной части, причем ее конец по необходи­
мости был разбит на несколько отрывков, то мне пришлось
по ясным на мой взгляд следам этой работы в нашем тексте,
собрать эти отрывки вместе и связать их между собою, почти
без всякого изменения, только выбрасывая разделяющие их
позднейшие вставки. Если таким способом получился цельный
и законченный сократический диалог, свободный ото всякого
внутреннего анахронизма, т.-е. не содержащий в себе никаких
мыслей и воззрений, явившихся у Платона в иные, более
поздние эпохи его жизни, то я, кажется, могу считать свой
взгляд на состав Первого Алкивиада значительно укреплен­
ным такою проверкой).

Следует текст диалога « Первый Алкивиад »

* См. Рассуждение о Первом Алкивиаде.

481


ПОСМЕРТНЫЕ СТАТЬИ

ИЗ ВОСПОМИНАНИИ.
Аксаковы.
«Неделя». 1901. Январь.

I.

Вспоминается мне большой, просторный дом, — барский
оазис среди купеческого Замоскворечья — против Николы,
что в Толмочах, близ Ордынки...
— Сегодня у нас вечер с большими: дядя Юша и Анна
Федоровна Аксакова хотят тебя смотреть; они теперь внизу у
бабушки, и будут подниматься не вместе, чтобы не запугать
сразу.
« Дядю Юшу », т. е. знаменитого славянофила Юрия Фе­
доровича Самарина, а также и племянника, гр. Федора Льво­
вича Соллогуба —. самого своеобразного и привлекательного
изо всех людей, каких я только знал, нужно будет когда-ни­
будь помянуть особо, а теперь я хочу только записать, что
осталось в памяти об Аксаковых — Анне Федоровне и Иване
Сергеевиче.
Вижу, входит мать моего приятеля, графиня Мария Федо­
ровна Соллогуб (рожденная Самарина) и с нею дама лет 45,
невысокого роста, полная и плотная, с очень некрасивым, но
оригинальным лицом, и очевидно давно оставившая всякое
притязание (если только когда-нибудь его имела) быть женщиней в специфическом светском смысле этого слова. Жела­
ние Анны Федоровны Аксаковой и других лиц « смотреть »
меня объясняется некоторым шумом, донесшимся в Москву
из Петербурга, где я несколько месяцев перед тем начал свое
поприще магистерским диспутом в университете. Моя юноше­
ская диссертация, а также вступительная речь на диспуте,
резко шли против господствовавшего у нас в то время позитивистического течения, и доставивши мне succes de scandale
в большой публике и у молодежи, вместе с тем обратили на
себя внимание « старших »: Каткова, Кавелина, и особенно по­
следних представителей коренного славянофильства, к кото­
рому в некоторых пунктах примыкали мои воззрения, хотя и
незрелые, но достаточно определенные в главном. Анна Федо­
ровна начала разговор по-русски с очень сильным иностран­
ным произношением и скоро перешла на безукоризненный
французский язык. Дочь нашего великого лирика Ф. И. Тют­
чева, по матери немка, она воспитывалась в Германии, а за­
тем большую часть жизни провела при дворе покойной им­
ператрицы Марии Александровны, где русский язык еще не
482


был в большом употреблении. Впрочем, она его основательно
знала, очень хорошо на нем писала и могла говорить грам­
матически-правильно, но только с резким немецком акцентом;
она прекрасно знала также церковно-славянский язык и бы­
ла начитана в наших богослужебных книгах.
Темою первого разговора послужила, конечно, моя дис­
сертация и ее главное содержание — критика философии
Шопенгауэра и недавно выступившего тогда Гартмана. Моя
собеседница с большим жаром напала на самое понятие бес­
сознательного духа.
— Бывают душевные состояния, несознаваемые нами,
т. е., мы не всегда сознаем ясно, что делается в нашей душе,
и пожалуй, это можно называть бессознательностью души, но
какой смысл имеет бессознательный дух, когда духом назы­
вается то, что владеет собою и, следовательно, имеет само­
сознание ?
Я заметил, что слово Geist употреблялось в различных
значениях и что у старших писателей оно относилось не к
высшему, а к среднему началу нашей жизни, связывающему
психическое существо с физическим, — Geist = Gas — как и
у французов в старину les esprits animaux означали что-то
полуматериальнее, посредствующее между душою и телом.
— Да, но ведь Гартман — не старинный писатель, и тер­
минология у него теперешняя, а при этом вся его метафизика,
основанная на духовном, но бессознательном начале, есть
бессмыслица (n’est qu’un contresens).
Впоследствии я встречал многих дам, рассуждающих о
философских предметах; иные предлагали мне на этот счет
свои собственные мысли, решительно превышавшие мое ра­
зумение, другие более настаивали на требовании, чтобы я ска­
зал им в двух словах безусловную истину — la verite absolue. Но
женщина, рассуждающая о таких вещах толково и с знанием
дела, есть величайшая редкость. С этой стороны я сразу оце­
нил Анну Федоровну и пожелал продолжать знакомство. В
ближайшее воскресенье я отправился на Спиридоновку —
кажется, там жили тогда Аксаковы — и застал дома обоих
хозяев. Скоро потом я поехал заграницу, потом оставил Мос­
ковский университет и переселился в Петербург. Но часто и
подолгу бывая в Москве, посещал и Аксаковых, у которых
собирались по пятницам разные люди, более или менее при­
мыкавшие к Славянскому Комитету, где председательствовал
—тогда Иван Сергеевич. Не все элементы этих вечерних со­
браний были одинаково приятны; некоторыми тяготилась и
сама хозяйка. Мне было интереснее видаться с Аксаковыми
без гостей; я полюбил и мужа и жену, хотя с нею мне было
более по себе, между прочим, потому, что в Иване Сергеевиче,
483


при всех его серьезных достоинствах, было всегда что-то ус­
ловное, был какой-то традиционный панцырь, стягивавший
и закрывавший его прекрасную душу. У него не было того,
что французы называют abandon. У жены его в этом не было
недостатка. Унаследовав от своего отца живой и тонкий ум
при высоком строе мыслей и при большой чуткости ко всему
хорошему, она соединяла с этим недостававшую ее отцу силу
характера, германское прямодушие и серьезную добросовест­
ность во всех нравственных вопросах — den sittlichen Ernst.
Это, вероятно, пришло к ней с материнской стороны. Но дру­
гого свойства она не унаследовала от матери, которая, по ее
рассказам, была воплощенною кротостью, чего уж никогда
нельзя было сказать про Анну Федоровну. При большой сер­
дечной доброте она менее всего была похожа на овечку. Я
никогда в жизни не видал более раздражительного, резкого
и вспыльчивого существа. Она не сердилась, а как-то вдруг
вся загоралась и начинала «бросать огонь и пламя», по
французскому выражению. Иногда это происходило по совер­
шенным пустякам, но большею частью в основе здесь лежало
нравственное негодование. Потому что Анна Федоровна была
полна нравственной брезгливости, которую вообще нисколько
не скрывала, а при всяком заметном поводе эта брезгливость
выражалась в яростных вспышках.
Дочь и жена славянофилов Анна Федоровна очень свое­
образно относилась к славянофильству. Западные и южные
славяне вызывали в ней глубокое презрение и отвращение.
Правда, она их знала лишь по тем образчикам, которые она
могла видеть в Славянском Комитете и в кабинете своего
мужа, где их понятие о славянской взаимности принимало
несколько узкую форму, всецело сосредоточиваясь на испра­
шивании и получении денежных пособий. Не с таким отвра­
щением и брезгливостью, но все-таки презрительно относилась
она к русскому простонародью, которое обвиняла в неиспра­
вимом мошенничестве и лживости. Конечно, и тут отрица­
тельная оценка выростала на почве личного опыта — с рус­
скою прислугою. Самой умной женщине легче понять даже
отвлеченные философские идеи, нежели в предметах жизнен­
ного интереса отделить общее суждение от единичных кон­
кретных впечатлений.
Когда случалось Анне Федоровне рассказывать в присут­
ствии мужа о каком-нибудь подвиге доверенного домочадца,
она обобщала рассказ следующим, например, образом: «Наш
такой-то, как неиспорченное дитя того «святого» русского
народа, которому поклоняется Иван Сергеевич, — конечно,
должен был произвести такое-то мошенничество». — «Ну,
что-ж, этак и я, как русский, должен быть мошенником ? »
484


— проворчит, бывало, Иван Сергеевич. — « Нет, ты не должен,
потому что ты испорчен европейским образованием, которое
тебя научило, что народная святость не освобождает от лич­
ной честности ». На это Иван Сергеевич ничего не возражал.
Так же был он уступчив и при «генеральных аттаках» своей
жены против славянофильства, каким я бывал свидетелем.
Вот одна из самых типичных.

II.

Разговор, как всегда, шел по-французски. Я перевожу,
хорошо помня главные фразы.
— Ну, что собственно дало твое славянофильство рус­
скому обществу ? Чем было полезно ? какие его результаты ?
Я вижу только один: что в обществе перестают читать и
говорить на иностранных языках. Но ведь это оглупение и
одичание ! Это бросается в глаза ! Сравни только, общество,
которое мы знали двадцать лет назад, с теперешним !
Иван Сергеевич пытается возражать: разве славянофиль­
ство виновато в том, что теперь нет больше таких людей,
как, например, твой отец, или Хомяков ?
— Ты сам себя опровергаешь, кричит Анна Федоровна,
разгораясь: — мой отец и Хомяков были прежде всего люди
европейски образованные, и если это было нужно для них,
то тем более нужно для теперешних, которые без помощи куль­
туры совсем пропадут, сделаются такими же животными
(brutes), как твои возлюбленные мужики.
Иван Сергеевич кротко и без одушевления возражает, что
значение Хомякова и Тютчева зависит не от их образован­
ности, а от их русских убеждений.
— Неправда, неправда ! прерывает его Анна Федоровна,
— никаких русских убеждений нет, а есть только русская
дикость. Ты сам, если имеешь какое-нибудь достоинство
(quelque valeur), то не потому, что ты русский, а лишь по­
тому, что ты только на половину русский. Все, что в тебе есть
хорошего, происходит от твоей татарской крови и от твоего
немецкого образования ! А теперь вот нашим болванам вместе
того, чтобы их сколько-нибудь очеловечивать, внушают, что
они и так хороши, что им нужно оставаться только русскими,
что Европа нам совсем ни к чему, что у нас с нею нет ничего
общего ! Этого, я думаю, ни мой отец, ни Хомяков не пре­
дусматривали. Но вот к каким отвратительным глупостям
привело ваше славянофильство. Послушайте, что теперь пи­
шут и читают ! ..
Анна Федоровна быстро берет с соседнего стола извест­
ную тогда лишь в славянофильских кругах, но потом доволь485


но популярную книгу крайне националистического направлен
ния и начинает ее гневно перелистывать; но негодование ме­
шает ей найти нужное место, и она с шумом бросает книгу.
— И какая глупая, ребяческая вера в пустые слова ! Вы
думаете, что образование перестает быть образованием оттого,
что вы назовете его «европейничаньем» ! Как-будто суще­
ствует еще какая-то другая образованность, другая наука
кроме европейской ! Если у вас есть свое, не европейское, по­
кажите поскорей. А если ваша самобытная русская образо­
ванность состоит только в том, чтобы бранить Европу, то я
вам скажу, что это только надувательство и преступление
против отечества. Когда вы говорите русским: « не европейничайте, будьте только русскими » — это на самом деле зна­
чит: «откажитесь от образования, останьтесь с вашим са­
модовольным невежеством, т.е. под предлогом самобытности
подражайте китайцам ! » Нет, ты мне скажи, пожалуйста:
почему подражать немцам или англичанам — дурно, а подра­
жать китайцам — хорошо ?
Но Иван Сергеевич прямого ответа не давал, а лишь
кротко улыбался и издавал нечленораздельные, но умиротво­
рительные звуки, средние между тихим мычаньем и легким
скрипом.
Я мог передать, разумеется, хотя верно, но лишь в су­
хом скелете, живые и остроумные выходки Анны Федоровны,
которые меня и интересовали, и забавляли, хотя я не разде­
лял тогда ее точки зрения, потому что сам был отчасти жерт­
вою того, что она называла в гневе « надувательством » и что
в действительности было искренним увлечением умов, неволь­
но поддавшихся стихийной силе национального самолюбия
и самомнения.
Что касается до Ивана Сергеевича, то, зная, что и он че­
ловек очень вспыльчивый и с довольно развитым знаком
« de la combativite », или « холмом Марса » на руке, я всегда
удивлялся невозмутимому благодушию, с которым он прини­
мал все громы своей супруги. Мысленно я называл его за
это « добропобедным мучеником ».
Должно сказать, что Анна Федоровна громила своего му­
жа только в глаза; в отсутствие же его она говорила о нем
так, как только самая любящая и благородно-самолюбивая
жена может говорить о своем муже.
— Иван Сергеевич человек идеальный; его славянофиль­
ская публицистика есть с его стороны какой-то подвиг сми­
рения; конечно, при всей антипатичности этих славян, его
деятельность имеет большое историческое значение; но я уве­
рена, что по своим умственным и нравственным силам он был
бы способен к делу гораздо более великому.
486


Отношение Анны Федоровны к деятельности мужа меня­
лось до некоторой степени. В годы сербской и русско-турецкой
войны она была увлечена и гордилась быстро выросшим зна­
чением и популярностью Ивана Сергеевича. Но роль публи­
циста, « газетчика», казалась ей решительно ниже его дос­
тоинства. Если ему заграждена деятельность государствен­
ного человека, то он должен уединиться и посвятить себя
большому капитальному сочинению о России, о православии
и всех высших вопросах, — труду, который бы « остался » и
увековечил его имя. А он, вместо этого, разменивает свои
силы на еженедельные печатные разговоры о текущих делах.
Когда умер Иван Сергевич, с Анной Федоровною прои­
зошел переворот. Всякая тень критического отношения к мыс­
лям и делам покойного исчезла окончательно. Она приняла
два решения, в которых видела свой нравственный долг: вопервых, стать настоящею славянофилкою; а во-вторых, собрать
и издать все оставшееся от мужа. Вторую задачу она ис­
полнила с поразительным, почти сверхъестественным успехом.
В три года (1886-1889) она, больная, приговоренная к смерти,
не только собирает из ряда журналов, группирует по предме­
там и издает множество статей, составивших семь толстейших
томов, но еще в то же время разбирает всю обширную пе­
реписку покойного, приготовляет ее к печати и начинает пе­
чатать.
Первая задача — стать славянофилкою — оказалась
труднее. С наивностью, трогательной в такой женщине, она
говорила мне:
— Я всячески стараюсь усвоить все идеи и взгляды Ивана
Сергеевича — это теперь мой долг и самое горячее желание
моего сердца. И я достигла некоторых успехов. Но есть вещи,
которые все еще никак в меня не вмещаются. Во-первых, его
странное обожание русского народа, — я уже не говорю о
других славянах, — а потом государственный принцип сла­
вянофильства, который мне никак не удается согласовать с
здравым смыслом. Это самое большое моё огорчение.
Другое, меньшее, но все-таки серьезное, повидимому, огор­
чение причинял ей я. Об этом после. А теперь я должен ска­
зать о том, что, кроме глубокого и горячего личного чувства,
связывало Анну Федоровну с ее мужем и при жизни, и после
его смерти, и в чем она без усилия могла примыкать к сланянофильству.
Это была ее искренняя и восторженная любовь к право­
славию, или собственно к православному богослужению. В
этом она всегда сходилась с Иваном Сергеевичем, хотя харак­
тер их религиозности был различный. Иван Сергеевич был, во487


первых, привязан к православию, как к вере отцов, как к
родовой святыне, с детства осеняющей русского человека.

Приди ты, немощный,
Приди ты, радостный,
Звонят ко всенощной,
К молитве благостной ...

Заутра праздник, вещий день
Ильи, гремящего пророка ...
А затем он преклонялся в православии перед самым чис­
тым и полным, по его убеждению, выражением нравственного
принципа, жизненной нормы.
Анна же Федоровна брала православие с его мистичес­
кой и эстетической стороны, которые сливались в богослуже­
нии. Верой, переданной от отцов, или святыней детства пра­
вославие для нее собственно не было: родилась она в Гер­
мании, отец ее, особенно в молодости, не был практически ре­
лигиозен, мать была протестантка, а сама она воспитывалась
в католическом пансионе. Православие было для нее религией
приобретенной, как отвечавшее мистическим потребностям ее
природы. Сверхъественный мир был для нее реальностью,
она на половину жила в мире вещих снов, пророческих ви­
дений и откровений. И в моих воспоминаниях Анна Федоровна
неизбежно вызывает память о фактах мистических. Пока
сообщу только два, имеющие особое значение...1

ЛИТЕРАТУРНАЯ ЗАМЕТКА

(Сочинения В. Л, Лашкова. Изд. 2-е. Спб., 1891 г.) *
В предисловии автор заявляет: « Откровенно и убеждению
говорю, что судьбу сочинений моих я ставлю в такую зависи­
мость от будущего, что без глубокого колебания не могу рас­
считывать в настоящем даже на такой круг читателей, который
1 На этом оканчивается рукопись.
* Эта заметка была забыта В. С. Соловьевым в его рукописях и не
попала в печать своевременно. Он случайно нашел ее и незадолго до
смерти отдал в наше распоряжение. (Примечание редакции Русской
Мысли, напечатавшей эту заметку в январе 1901 г.).
488


оправдал бы необходимость (sic) предпринятого мною изда­
ния » (VI). Не принадлежа к критикам будущего, мы не
беремся настолько углубиться в сочинения г. Лашкова, чтобы
дать им оценку, могущую удовлетворить автора. Но так как, с
другой стороны, г. Лашков все-таки не оставил свои произве­
дения дождаться отдаленного будущего, а издал их в настоя­
щем, то он не посетует на нас за несколько поверхностных
замечаний о его книге.
Она разделяется на две части: стихотворную и прозаиче­
скую. Автор — поэт в душе. Он несомненно обладает зароды­
шем поэтического дарования, но — помимо вопроса о размерах
этого дарования — г. Лашков, становясь исключительно на
точку зрения будущего, естественно пренебрегает обязатель­
ною для настоящего времени стихотворною техникою, и по­
тому настоящих стихотворений мы у него почти не находим.
Вот, например, пьеса Твой ответ, недурная по чувству, совер­
шенно погибла жертвою неудачного союза между амфибра­
хием и дактилем:
В аккордах певучих песни чарующей,
В облаках юной мечты,
В тайных виденьях надежды тоскующей,
В чувствах, в душе эти чувства дарующей, —
Ты ... и одна только ты ...
Душа, отыскавши с землей примиренье
В чувствах безгрешных своих,
Простила ей горе и все оскорбленья,
А сердце, сиротствуя в мраке сомненья,
Ждет твоих слов роковых.

Это хорошо, что душа простила, но метрика не прощает, а
также едва ли и поэзия будущего может простить такой про­
заический стих как: «в чувствах, в душе эти чувства дарую­
щей ». Нам кажется непростительным и изобилие в стихотворе­
ниях г. Лашкова таких рифм, как маммоне и лоно (стр. 10),
вздохе и жестокий (стр. 12), грезе и мимоза (стр. 18), призора
и мандрагоры (ibid.), небытъя и бытия (стр. 23), свершая и
узнаешь (стр. 26), гасах и маяк (стр. 34), заране и дряни
(стр. 35), странно и рано (стр. 38). По принятым правилам
такие рифмы сочинять странно, а по правилам будущего —
рано. И хотя приятно относиться к врагу, как к пустяку, но
рифмовать враг и пустяк (стр. 42) все-таки не подобает; точно
также, хотя по справедливому замечанию автора, в любви
ноги значать много (стр. 47), однако, настоящей рифмы и из
этого не выходит. Равным образом из того, что несчастные
любовники нередко глотают слезы, никак не следует, чтоб
уста и слеза (стр. 56, 55) составляли рифму.
Кроме таких совершенно непозволительных рифм, следо489


вало бы избегать рифм хотя и правильных, но слишком лег­
ких и, так сказать, a priori, известных, как, например, песси­
мизм и оптимизм, патриот и идиот (стр. 45).
Помимо небрежного отношения к рифмам, нашего поэта
следует упрекнуть за употребление слов несуществующих, как,
наприм., беззотдыхно (стр. 14), гладодушны (стр. 31), вол­
новое (стр. 32), пустын (стр. 37); хотя есть в Москве улица
Бронная, но одежды бронной (стр. 25) мы в литературе не
встречали. Напрасно также употребляет г. Лашков слова,
хотя и существующие, но для поэзии не подходящие, наприм.,
сумма, момент, дилемма, тухлятина (стр. 48). Далее никак
нельзя одобрить таких выражений, как ад язв унынья (стр.
164), жгут пегали (стр. 158). Последнее, к тому же, двусмы­
сленно: значит ли это, что печали имеют свойство жечь, или
же, что печаль обладает жгутом для нанесения ударов огор­
ченному поэту ? В стихотворении Русалка автор уверяет:
Все спит ... и даже в небе очи
У звезд слипаются чуть-чуть.

Известно, что в поэзии звезды сравниваются иногда с
очами, равно как и наоборот, очи — со звездами; но чтоб у
самих звезд были еще какие-то слипающиеся очи, — этого ни
в стихах, ни в прозе без оскорбления здравого смысла утверж­
дать невозможно.
Переходя от частностей к общему, мы должны заметить,
что стихотворения г. Лашкова «относятся к поэзии настроения
(Stimmungspoesie) и отличаются мрачным и даже отчаянным
характером. Всякий человек имеет право на такое настроение,
но его еще недостаточно, чтобы быть поэтом. Чувства и мысли,
рассказанные в размеренных и рифмованных строчках, еще не
составляют истинно-поэтического произведения: необходимо,
чтоб они удачно воплотились в законченной художественной
форме, неотделимой от содержания. Я могу испытывать самые
сильные и искренние чувства, но это само по себе еще не дает
достаточного основания для поэтического творчества; ибо
внешнее выражение своим чувствам можно давать, кроме сти­
хов, иными, более естественными способами, например, кри­
чать, рыдать, биться головой об стену. Сам г. Лашков это
понимает и прекрасно высказывает в следующих стихах.
Ведь если скорбь души и чувств тревожных муку,
И разума печаль желал бы ты сказать,
То вверил бы их гнет бесформенному звуку,
И мог бы лишь одно — мучительно рыдать (стр. 43).

Если бы автор хорошо усвоил эту, им самим высказанную,
490


истину и твердо помнил, что в поэзии главное — сама поэзия,
т.-е. художественное воплощение чувств и мыслей, а не их от­
влеченное содержание, то он, конечно, значительную часть
своих стихотворений вовсе не допустил бы до печати, а осталь­
ные более или менее переработал. Без сомнения, гораздо лучше
«мучительно рыдать», запершись в своей комнате, нежели
выражать « печаль разума » в таких, например, виршах:
На устах моих улыбка,
В сердце гадость и печаль:
Жизни плод, любви ошибка
И развязки жданной даль.
Знаю я, что все ничтожно,
Что все в мире суета,
Жизнь — страданье, счастье ложно,
Люди — прах, любовь — мечта.
И хоть я в моем моленьи
Не могу на то роптать,
И не вскликну в озлобленья:
Будда, будет мне страдать ! —
Но мне дай. — тебя прошу я,
Будда правый, об одном, —
Дай глядеть на дрянь земную
В равнодушии немом (стр. 33, 34).

Сочетание слов Будда и будет, довольно замечательно, но
на поэзию тут нет и намека. И зачем эта пьеса названа
молением китайца, когда (она по началу есть явная пародия на
стихотворение Я. П. Полонского, едва ли пользующегося
большою известностью в Китае ? Совершенно напрасно также
написаны следующие отчаянные стихи:
Что мне весна ? Разбиты звенья,
Оковы грохнули мои,
И мне не нужно возбужденья
Озонированной любви.
Цветы и птицы ? Знай заране,
Цветок весною расцветет,
А этот хор пискливой дряни —
Он любит самок и поет.
Свод неба ? Да, передо мною
Светлее даль, и знаю то,
Что это небо голубое —
Одно прозрачное ничто.
Ручьи и жизнь ? Но жизнь, друг милый,
Сама — ручей, и без любви,
Как без снегов ручьи, уныло
И вяло катит дни свои (стр. 35, 36).

Так как автор перед тем уже заявил, что у него в сердце
гадость, то, понятно, ему могут представляться гадкими даже
весенняя природа и любовь. Но зачем же об этом печатать ?
Впрочем, на основании последней строфы, можно надеяться,
491


что хотя автор ужасно огорчен « любви ошибкой », но саму
любовь не окончательно отвергнул.
Хотя в книге г. Лашкова довольно много стихотворений
совершенно негодных, вроде только что приведенных, а стихот­
ворений вполне, целиком художественных почти совсем нет,
но нередко попадаются прекрасные строфы, заставляющие
жалеть, что автор, возложивши все свои упования на сомни­
тельный суд будущего, не поработал настоящим образом над
своим дарованием. В некоторых случаях ему достаточно было
бы самого простого самоограничения. Например, стихотворе­
ние, напечатанное на стр. 9, освобождается от своих вопию­
щих недостатков, и становится весьма сносным, если из пяти
строф зачеркнуть три и оставить две следующие:
Не печалься о том, кого горе гнетет,
Кого жизнь научила страдать, —
Он не все потерял, ведь он счастия ждет
И ведь может он счастье узнать.

Но того, кто узнал, и, узнав, осмеял
Эту глупую жизнь и людей,
Кто так много страдал, что страдать перестал,
Лишь того от души пожалей ...

А в стихотворении на стр. 60 достаточно зачеркнуть только
последнюю строфу и оставить три первые, не лишенные настоя­
щего пафоса, хотя и не без примеси прозаической риторики.
Разве могут слова силу чувств передать,
Мир безгранный души объяснить,
Разве могут слова вместе с сердцем страдать,
Вместе с сердцем, страдая, любить ? ..
Нет, в ответе моем не прочтешь ты всех грез,
Всех надежд, всех восторгов немых,
Не отыщешь блаженства врачующих слез,
Не узнаешь страданий моих.
Но у сердца, мой друт, есть иные слова
И у чувств особливая речь, —
В них вся правда любви, в них вся сила жива,
Та, что может и душу увлечь. ..

Вообще настоящие лирические произведения должны быть
сжаты и кратки. Этим качеством отличаются и у г. Лашкова
две его лучшие пьесы (в конце сборника).
Из мирного края, по тихой долине,
Сквозь сонную рощу катится ручей,
И льется он в море и хочет в пучине
Изведать грядущие тайны скорей.
492


А в море... покинув зыбучее море,
На берег отлогий стремится волна:
Ей тесно, ей жутко на вольном просторе,
Возврата к былому желает она. (стр. 160)

Вторая пьеса представляет оригинальную варьяцию на
тему гейневской Сосны, и была бы безукоризненна при более
удачном выборе метра.
Ива.
Над сонной лагуной плакучая ива
С безмолвной мольбою любви
Стоит простирая к ней ветви тоскливо
Как будто объятья свои.
Мерещится все ей, что ива другая
Со дна также тянется к ней, —
И ноет бедняжка и плачет страдая
Над собственной тенью своей.

Были бы хороши при некоторой обработке стихотворения:
«Тает жизнь, текут мгновенья» (стр. 146), «Любила ль ты
меня» (стр. 151), «Всю ночь до рассвета проплакала роза»
(стр. 159), « Как гроб некрашенный, простой » (стр. 160). При
значительных сокращениях были бы недурны следующие
пьесы: « Не трать годов любви на муки размышлений » (стр.
111), «Скажи мне: та волна, которая ласкалась» (ibid.),
« Сквозь тучи иногда, сквозь тучи грозовые » (стр. 138), « Вчера
я слышал песнь» (стр. 145), «Дитя, не верь любви моей»
(стр. 146), наконец, две пьесы, помеченные «21 сентября»
(стр. 138 и 148). ’
Отметим несколько отдельных удачных строф:
Когда ж из чаши жизни жадно
Обманов долгих выпит яд,
С какою мукою нещадной
Глядим вперед мы безотрадно
И с грустью нежною назад (стр. 44).

Здесь один вдалеке, в безотрадной тоске
Я стою над могилой былого,
И текут будто сны из седой старины
Вас я, грезы мои, вас я, чары любви,
Вас я, нежные ласки участья,
Не могу позабыть — этот миг может быть
Миг последний обмана и счастья, (стр. 101).

Две следующие строфы, недурные сами по себе, оканчи­
ваются весьма выразительным стихом:
493


Пленяют ли тебя — безмолвные страданья
И гибельный разлад меж сердцем и умом
И вымученный плод печального сознанья,
Что если ты велик, то в чувстве лишь одном.
Не хочешь ли болеть ты муками чужими,
Над вымыслом пустым томиться и рыдать,
И вечно чуждый всем с печалями своими
Повинность бытия тоскливо отбывать (стр. 102).

Прозаическая часть в книге г. Лашкова состоит из статьи
« Что такое жизнь» ? и из собрания отдельных мыслей и
афоризмов. Между последними есть много весьма замечатель­
ных. Так, напр., в отделе о женщинах^ любви и дружбе: 6.
Любовь слепа, она любит ощупью; но разве можно ощупать
взаимное чувство ? Любовь поэтому часто бывает без взаим­
ности ». 8. Женщины как ягоды; более зрелые из них падают
скорее. 12. Женщина — это скрипка; без смычка она никуда не
годится» (стр. 222). Эта мысль довольно верна, но страдает
некоторою неполностью: для успешной игры на скрипке кроме
смычка необходима еще канифоль.
21. Хорошей любви нет, но та лучшая, которая не доходит
до конца; по крайней мере она чище. 56. Беспокойный человек
всегда нарывается на скандал. Это ведется исстари. Когда
Адам пожелал иметь жену, ему нужно было выломать ребро,
чтобы он успокоился. Но если уже первый шаг создания жены
начался побоями, то не трудно судить, чем должен сопровож­
даться каждый шаг ее существования. И действительно, нельзя
не сознаться, что все, что ни делается дурного и чудовищно
мерзкого в мире, делается из-за женщин. 69. Кроме земного,
в женщинах нет ничего небесного. 73. По верованию иезидов
женщина создана диаволом Мельх-Таусом. Верование не лю­
безное, но для того, кто знает женщин, весьма и весьма прав­
доподобное ». — Здесь г. Лашков ошибается: нелюбезен только
он, иезиды же сами покланяются диаволу и, следовательно,
приписывая ему создание женщины, отдают ей должную дань
почтения. 78. « Любовь голодна и маловоспитана; она часто
возбуждает в любящем желание съесть любимого ». 80. « Жен­
щин нужно прощать » ... Вот это замечание совершенно спра­
ведливо и благородно. 94. «Когда мужчина страстно хочет
жениться, и вы желаете излечить его от этого недуга, — жените
его » ! ... Вот афоризм, который был бы достоин занять место
в одной из лучших книг всех времен и народов — в бессмерт­
ных творениях Кузьмы Пруткова. — А вот это хотя язвитель­
но, но совсем неблагородно: 97. Метафизик ли вы, или позити­
вист, но если женщина клянется вам, что не виновата перед
вами ни душой, ни телом, не забывайте, что первой в женщине
весьма мало, а что касается до невинности во-втором, то это
принадлежит к маловероятным гипотезам». Но вот опять
494


афоризм, достигающий глубины Кузьмы Пруткова: 150. Люби­
те женщин, ибо в них скрыто много мужчин.
К сожалению г. Лашков столь же некритически относится
к своей прозе, как и к стихам, а потому у него нередко попа­
даются афоризмы, не обнаруживающие ни глубокомыслия, ни
остроумия, а одни только дурные манеры, напр.: 133. Когда
женщина перестает вас любить, плюньте на нее: она для вас
слишком мучительное ничто. И далее 142. В любви нет ни ка­
пельки трезвости. На пир любви обыкновенно являются в
подпитии, с пира уходят пьяными, а протрезвившись чувст­
вуют горечь и плюют и делают кислые недовольные рожи.
Чтобы не простирать далее эту и без того слишком длин­
ную рецензию, мы не станем приводить замечательных мыслей
г. Лашкова из других отделов. Представленные образчики
стихов и прозы достаточно показывают, что сочинения этого
автора заслуживают внимания не только в будущем, но и в
настоящем и что приобретший их не раскается.

495


ТВОРЕНИЯ ПЛАТОНА
перевод В. Соловьева, М.С. Соловива и кн. С.Н. Трубецкого

ТОМ ВТОРОЙ. Издание К. Т. Солдатенкова, Москва 1903
ПРЕДИСЛОВИЕ *
Уже два года пролетели после смерти В. С. Соловьева и
чем более мы от него удаляемся, тем больше и выше подни­
мается его образ перед глазами современников, которые не
умели достаточно ценить его при жизни.
Два года тому назад он приехал в Москву, уже больной
сдать рукопись перевода « Евтидема» в типографию, — его
последний труд, который он не успел докончить, исправить и
просмотреть. Первые дни св|оей болезни он говорил об этом
переводе, и слова его показывали, как живо он интересовался
им. Он находился под потрясающим впечатлением китайских
событий, которые он предсказывал до их наступления и в ко­
торых он видел первых грозных предвестников суда Божия,
развязки великой драмы всемирной истории. Чувство прибли­
жающегося конца связывалось в нем с апокалиптическими
представлениями, которые сильнее чем когда-либо привлекали
его в последние годы его жизни. И он сравнивал конец восем­
надцатого с концем девятнадцатого века, конец старого поряд­
ка в Европе с тем, что являлось ему концем великой магистра­
ли европейской « всеобщей истории ». « Как же при этом зани­
маться Платоном, если конец Европе настает », сказал я ему
полушутя: « стоит ли это делать, если китайцы все возьмут ? »
— « Этим стоит заниматься, отвечал он: надо, что бы было
еще, что брать !.. То, что сделано европейскими народами в
области политической, в деле государственного и обществен­
ного устройства человеческих отношений, это погибнет, потому
что построено на ложном основании и потому что христианство
их мнимое,... а делание греков было в области вечных форм
истины и красоты ... это останется ». И мысль о сделанном
переводе возвращалась к больному вместе с образами китай­
цев: он видел во сне Ли-хун-Чана, который говорил ему погречески:
урате kev трегату Ф01тр EptpwXov

lkolo

(на третий день ты прибудешь в плодородную Фотию) **
* Кн. С. Трубецкого ко II тому «Творений Платона», вышедшему
после смерти Влад. Соловьева.
** См. ниже стр. 344 сл. Критон 44 В.
496


Владимир Сергевевич не делал никакой серьезной работы,
в особенности такой крупной, как предпринятый перевод, без
глубокого убеждения в важном значении и пользе своего
дела. Как и с другими работами, он торопился с этим перево­
дом, считая себя как бы призванным его сделать. Он говорит
в предисловии к первому тому, что ему будто слышался зна­
комый голос покойного Фета, зовущий его к « предназначен­
ному » труду.
И в этом призвании он не ошибался, хотя смерть поме­
шала ему продолжить начатое дело. Вряд ли кто, кроме его,
мог бы действительно «дать русской литературе Платона».
Превосходные очерки, вступительное и заключительное рас­
суждения и опыты переводов, данные в первом томе могут от­
части подтвердить это. Но всего более заставляет нас думать
это та замечательная конгениальность, которая влекла к
Платону нашего философа, и которая вероятно заставила по­
койного Фета желать, чтобы именно он перевел Платона.
Изумительное сочетание философского творчества с вели­
чайшим художеством слова, мистического умозрения с самой
свободной, смелой и сокрушительной диалектикой, всесторон­
ний философский интерес, глубокое философско-эстетическое
воззрение на природу, вера в то, что идеальный мир есть не
только действительный, но и долженствующий быть, и стремле­
ние осуществить этот лучший мир на земле, в человеческом об­
ществе — все эти черты, отличающие Платона, непосредствен­
но совмещаются и в В. Соловьеве. Оба мыслителя идеалисты
в самом глубоком корне своего духовного существа, идеалисты
по духу и, можно сказать, по темпераменту, — никто глубже
Соловьева не понимал значение Платонова « эроса », как силы,
которая « уже сама по себе снимает, по крайней мере субъек­
тивно, безусловную грань между двумя мирами» (I, 27). В
обоих философах идеализм отрешенный или пессимистический,
вытекающий из сознания глубокой противоположности идеа­
ла с дурною действительностью, совмещается с положитель­
ным идеализмом, который коренится в самой вере в идеал аб­
солютной истины и блага, как всемогущего, божественного;
эти два противоположные стремления борются в Платоне и
совмещаются в христианском идеализме В. Соловьева. В гос­
подстве христианской идеи заключается несомненное глубокое
отличие как философии Соловьева, так и всего его духовного
строя и самой личной судьбы его в сравнении с великим грече­
ским мыслителем. Но это не помешало Соловьеву глубже дру­
гих заглянуть в « жизненную драму Платона », которая кончи­
лась крушением не только внешних замыслов его, но и самого
его идеализма. Жизненная драма В. Соловьева есть также дра­
ма идеализма — крушение его замыслов и надежд о ту « грань
497


между двумя мирами », безусловность которой признавал Пла­
тон и которую до конца отвергал наш философ, — ту грань,
которая снималась для него субъективно в чувстве и мысли, в
эросе и в философии. Эта жизненная драма унесла силы Со­
ловьева, но он вышел из нее победителем и как философ, и как
христианин, сохранив свои идеалы, веруя в их конечное тор­
жество в самом видимом их крушении.
« С наростанием жизненного опыта, говорит он в начале
того же предисловия к Творениям Платона, безо всякой переме­
ны в существе своих убеждений, я все более и более сомневался
в исполнимости и полезности тех внешних замыслов, которым
были отданы мои так называемые « лучшие годы ». Разочаро­
ваться в этом значило вернуться к философским занятиям, ко­
торые за то время отодвинулись было на задний план ». Тот,
кто знает, чем были « внешние замыслы » автора « Всемирной
теократии », поймет и оценит глубокий смысл этого признания
и спокойную веру, высказавшуюся в этих простых словах.
Убедившись в тщете своих внешних замыслов, он не усумнился
в всепобедной силе своего идеала, ни в его вечном царстве, ни
в том, что царство это действительно приходит и восторже­
ствует над всяким злом и неправдой, явится «во славе» в
конце исторического процесса. И, смирившись, он продолжает
служить ему, как философ; он обращается с новой глубиною
и силой мысли к области « вечных форм истинного и прекрас­
ного », — туда, где перед духовным взором снимается грань
между двумя мирами, где умозрение предвосхищает сущий
идеал, долженствующее, достойное быть. Жизненный подвиг
Соловьева, его личное дело было кончено, и он отошел с ми­
ром в область вечного, к Богу, которому он служил.
Труды его остались неоконченными, и кто их кончит без
него ? « Творения Платона » — единственный из неоконченченных, начатых им трудов, который может быть доведен до
конца после него, хотя, конечно, и здесь другие его не заме­
нят и не дадут того своеобразного понимания Платоновой
мысли, которое обусловливалось личными особенностями
В. С. и тем непосредственным сродством его с Платоном, ко­
торое мы отметили.
К. Т. Солдатенков, друг и почитатель В. Соловьева, не
долго его переживший, просил нас с М. С. Соловьевым в
память покойного продолжать и довести до конца начатое им
издание Творений Платона, на что мы изъявили согласие.
Большая часть второго тома была уже готова. Протагор, пере­
веденный В.С. Соловьевым, вместе с его исследованием о про­
исхождении этого диалога, оба Иппия, с рассуждениями к
ним В. С. — были уже напечатаны, а Евтидем отдан в печать
самим покойным. Перевод этого диалога представляется нес498


колько тяжелым и неотделанным, но М. С. Соловьев не
решился переделывать последнюю работу своего брата, пред­
почитая напечатать ее, как она есть, вчерне, с оговоркой, что
она не была просмотрена и исправлена автором. Я позволил
себе незначительные поправки на последних страницах.
Кроме Протагора, Иппия Меньшего и Евтидема все диа­
логи, помещение в этом томе, переведены М. С. Соловьевым.
Мне принадлежат рассуждения к Евтидему, Евтифрону, Апо­
логии и Критону, перевод маленькой Апологии Ксенофонта и
статья о диалоге « Протагор », помещенная в приложении, ко­
торую я решаюсь поместить, не смотря на частное разногласие
со взглядами Владимира Сергевича по вопросу о происхожде­
нии этого диалога. Подстрочные примечания к переводам при­
надлежат переводчикам.
Третий том, заключающий в себе диалоги Горгий, Менон
Менексен, Федон, мы надеемся выпустить приблизительно
через год.
Кн. С. Трубецкой.
31 июля 1902 г.

499


Отдел второй

СОКРАТОВСКАЯ БОРЬБА
ПРОТАГОР
или софисты
РАССУЖДЕНИЕ О ПРОТАГОРЕ *
I.

По общему и повидимому окончательно установившемуся
мнению диалог Протагор есть несомненное произведение Пла­
тона. В недавно вышедшем 8-м выпуске сочинения венскаго
профессора Теодора Гомперца: Griechische Denker — eine
Geschichte der antiken Philosophic автор, излагая и оценивая
между прочим Протагора, обозначает его как один из ве­
личайших и самых блестящих диалогов, никогда не затро­
нутый никаким дыханием подозрения (einer der grossten und
glanzendsten Dialoge, der niemals von einem Hauch des Verdachtes gestreifte Protagoras. S. 226). А далее (S. 250) Гомперц называет это произведение венцом и вершиною (Krone
und Gipfel) философского творчества Платона в его сократиче­
скую эпоху.
Правда, Гомперц вообще в вопросе о подлинности отли­
чается консерватизмом, но и самый радикальный изо всех
Платоновских критиков Шаршмидт, оставивший Платону толь­
ко девять диалогов *, то есть лишь одну четверть произведений,
приписанных ему древностью, — и тот не решился оспаривать
подлинности этого диалога, которого принадлежность Платону
имеет за себя таким образом единогласное мнение- всех крити­
ков. Однако, если в других случаях, где предвзятость и произ­
вольность радикальной критики бросаются в глаза, достаточно
бывает противупоставить ей согласие большинства ученых, то
в вопросе о Протагоре нельзя «ограничиться указанием даже на
их единогласие: сомнения в принадлежности этого прекрасно­
го диалога нашему философу вызываются самим существом
дела.
Только на это существо и можно опираться в настоящем
случае, так как внешних свидетельств, разумею прямых и
близких, о принадлежности, или непринадлежности этого
диалога Платону до нас не дошло. Можно признать доказан­
ным лишь то, что Аристотель знал наш диалог (см. статью
* Творения Платона.
* Именно: Протагора, Горгия, Фэдоиа, Феэтета, Фэдра, Пиршество,
Государство, Тимея и Законы.
500


Боница в Hermes Ш, 447 ff.), но на авторство Платона нет
здесь достаточно определенного указания. Два места в Про­
тагоре — одно по всей вероятности^ а другое наверное —
имелись в виду Аристотелем. Первое место (321, С) находится
в Протагоровом мифе об устроении земли, где говорится, что
Эпимефей по непредусмотрительности обделил род челове­
ческий, оставив его без тех природных удобств и орудий, ко­
торыми снабжены прочие животные (см. вьппе стр. 19); это
место имеется вероятно в виду Аристотелем (De part. anim. IV,
10), когда он отвергает мнение говорящих, что человек устроен
хуже всех животных, будучи по природе необут, неодет и
безоружен: dXX’oi. ХЕуоутЕ? cog ауу€.атт]КЕУ ov каХм? о ауврауп-оъ аХХа xEipurra
тшу £шая (ауитго&ртбу те yap амтоу Eiyac фалл, кал yvp.yov кас оик Е^оута отгХоу тгроъ
туу аХк^у) ovk 6р0ы^ XEyovaw. — Это сопоставление само по себе не

может дать больше, чем простую вероятность, так как дело
идет лишь о таком размышлении, которое Аристотелю могло
быть прямо известно оттуда же, откуда оно было известно
Протагору, или автору диалога, именно из общего житейского
мнения. Но решающее значение для вопроса имеют слова
Аристотеля в Никомаосовой Этике (УП, 3), 8elv6v yap €7патур,у9 еуо~
vay^y со? veto 'Яшкраттру aXXo tl KpaTEiv Kai ttepleXkeiv avrdy (тоу Етиотарлуоу)
шатгЕр ауЪратгоЪоу. Здесь Аристотель прямо ссылается на слова
Сократа в нашем диалоге (см. выше, стр. 65) против непри­
знающих самостоятельной и правящей силы познания, а ду­
мающих о нем, что его, прямо как невольника, другие все
тащут В разные стороны — dr^pw? 8iayoovp.Evot тгЕрь туч Етгкттурьуч онттгЕр
тгЕрс ау8ратго8оУу тгЕрьЕХкорлууч vtto тму аХХыу атгаутшу (352, Б). ТоЖДвСТВО
сравнения с невольником и выражения ttepieXkeiv, а главное
прямое указание на Сократа — ш? Фето Скрату? — ставят выше
всякого сомнения, что Аристотель читал наш диалог. Но на­
счет авторства Платона нельзя извлечь отсюда достаточного
указания. Диалоги, где говорил Сократ, писались многими
авторами и помимо Платона, все свидетельства о принадлеж­
ности ему Протагора относятся к позднейшему времени, и
следовательно вопрос может быть решаем только на внутрен­
них основаниях.
II.

Идущее

древности обозначение нашего диалога
совершенно соответствует его действитель­
ному содержанию, которое дает нам не портрет одного образ­
цового софиста, — как например в Ионе мы имели такой пор­
трет одного типичного рапсода, — а целую картину, в которой
Протагор занимает срединное положение, не заслоняя однако
характерные образы других софистов. Изобразить в живых
чертах всю софистику — das ganze Sophistenwesen, это, очевидиз

Прштаубра^ у Ъофигта1

501


но, и было первою задачею для автора диалога. А достаточно
ясное — ив частностях, и в целом отрицательное отношение ко
всей софистике, и противупоставление ей всей одного Сократа,
как носителя положительной истины, несомненно доказывает,
что автором диалога был один из учеников Сократа. Бесспорно
высокие (хотя и преувеличенные некоторыми критиками, на­
пример тем же Гомперцем) достоинства исполнения показы­
вают в этом сократовом ученике значительного писателя с ху­
дожественным талантом, а общий мягкий тон разговора, его
изящная веселость и выдержанное до конца незлобие и взаим­
ное уважение между спорящими указывают, что этот писатель
был человек тонкого остроумия с широкими и просвещенными
взглядами, гуманный и общительный. Судя по содержанию
главных частей диалога, автор несомненно был философом по
призванию. Но то же содержание диалога заранее исключает
мысль об авторстве всех философов Сократовой школы кроме
двух: Платона и — Аристиппа. Остановимся сначала на вто­
ром, о котором, насколько мне известно, никогда еще не было
серьезной речи в критической литературе, как о сопернике Пла­
тона по авторским правам на Протагора.
Между тем тезис о наибольшем удовольствии, как истин­
ной цели и норме человечской жизни — тезис с твердою уве­
ренностью и особым одушевлением излагаемый Сократом в
Протагоре и охотно принимаемый всеми собеседниками (Prot.
351 В — 358 С, см. выше стр. 63 — 74) выражает собою сущ­
ность основанной Аристиппом евдемонической, гедонической,
или по месту — киренайской философии. А тот факт, что ав­
тор диалога без всяких оговорок и объяснений влагает это
довольно специфическое учение прямо в уста Сократу как его
собственное, — вызывает, я думаю, естественный вопрос: был
ли этим автором Платон, и если да, то какие основания мог он
иметь, чтобы представить учителя таким решительным после­
дователем одного из его учеников ?

Ш.
Прежде всего вспомним объективное отношение между
учениями Сократа и Аристиппа. Последний был еще молодым,
но уже зрелым и умственно самостоятельным человеком,
когда слава Сократа привлекла его в Афины, а личное обая­
ние великого совопросника заставило киренайского гостя на­
всегда примкнуть к Сократовой школе и, не отказываясь от
собственного образа мыслей, окрылить его нравственным
пафосом учителя. Обстоятельно рассмотревши все, что мы
знаем об Аристиппе и его взглядах, лучший доселе знаток гре­
ческой философии, Целлер, заключает, что этот философ
502


отклоняется от первоначального направления Сократова уче­
ния еще дальше, чем Антисфен. « Евдемонистическое воззре­
ние на жизнь, которое для Сократа было лишь вспомогатель­
ным представлением, чтобы оправдать нравственное стремле­
ние перед рефлексией, возводится у Аристиппа в принцип, и
сократовское знание должно поступить на службу этому прин­
ципу; философия становится, как у софистов, лишь средством
для особых целей единичного человека, вместо познания
истины имеется в виду лишь индивидуальная образованность,
состоящая собственно в житейской мудрости и в искусстве
наслаждения... И если более глубокое содержание Сократо­
вой философии и не совсем здесь пропадает, то оно подчиняется
тому, что у самого Сократа было лишь пристройкой
(Aussenwerk), противоречившей его настоящему принципу; так
что, хотя мы не можем прямо назвать Аристиппа лжесократовцем (Pseudosokratiker), как это делает Шлейермахер, однако
должны его обозначить не только вообще как одностороннего
сократовца, но и определеннее как того между односторонними
сократовцами, кто менее всех проник в средоточие Сократовой
философии (so miissen wir ihn doch nicht bios iiberhaupt als
einen einseitigen Sokratiker, sondern noch bestimmter als denjenigen unter den einseitigen Sokratikern bezeichnen, der am
wenigsten in den Mittelpunkt der sokratischen Philosophie eingedrungen ist). С другой стороны, продолжает Целлер, рядом с
этим не-сократическим содержанием аристиппова учения
нельзя не признать в нем и сократическое. Соединение этих-то
двух элементов и составляет особенность этой философии.
Один есть собственно учение о наслаждении, другой — бли­
жайшее его определение сократическим требованием научной
рассудительности, тот принцип, что разумение есть единствен­
ное средство истинного удовольствия » *.
В указанном месте нашего диалога весьма отчетливо
выступают оба составные элемента Аристиппова учения, осно­
вательно различенные Целлером. В этой беседе с Протагором
Сократ сжато, но точно и с видом глубокого убеждения изла­
гает .... сущность Киренайской философии. Протагор, как и
все софисты, занимался теорией нравственности не по сущест­
ву, а более со стороны различения и классификации доброде­
телей. Спорящий с ним Сократ настаивает на общей основе
нормальных действий, определяя ее со стороны субъективно­
материальной как стремление к удовольствию, а со стороны
формальной как сравнительный расчет познаваемых удоволь­
ствий по их величине, или силе. Это взгляд Аристиппа, а не
* Zeller, Die Philosophie der Griechen, 2 Theil, 1 Abth. (3 Aufl.),
стр. 322—3.
503


Сократа. Заметим, что хотя научный анализ позволяет и тре­
бует различать в Киренайской философии, как это делает
Целлер, не-сократовский и сократовский элементы, но что в
действительности это учение имеет цельный характер и что
сократовский элемент здесь всегда окрашен так сказать в
Аристиппов цвет, что видно и в мнимо-сократовом рассужде­
нии в нашем диалоге. Настоящий Сократ, сводя добродетель к
распознаванию истинного блага, никогда не разумел под этим
только измерение удовольствия, или оценку его со стороны
величины и силы. В сократовскую оценку благ входил объек­
тивный признак нравственного достоинства и недостоинства, в
силу которого известные блага, хоть бы они сделались самыми
сильными и прочными, не перестают быть ложными, или не­
достойными, и отречение от них по существу заслуживает нрав­
ственного одобрения. Этот чисто нравственный элемент, су­
щественный для Сократова учения, не вошел в философию
Аристиппа, и он отсутствует также в мнимо-сократовых речах
нашего диалога, так что мы имеем здесь изложение
сп^и^игески-киренайской, а не общесократовской точки
зрения. Но какие же основания мог иметь автор диалога для
того, чтобы делать из Сократа горячего последователя одного
из его учеников и притом именно того, который был наиболее
далек от главных воззрений учителя? Об основаниях объек­
тивных при совершенно-определенном и коренном различии
Сократовой этики от гедонизма, не может быть речи. Следова­
тельно нужно искать оснований психологических, или субъек­
тивных.
IV.
Если бы Платон был автором нашего диалога, то я нахо­
жу невозможным с какою-нибудь тенью вероятности дать
определенные психологические основании, по которым бы он
мог подставить Аристиппа вместо Сократа. Никаких указаний
на то, чтобы Платон когда-нибудь был в тесном единомыслии
с Аристиппом не существует, а можно, напротив найти ясные
следы их взаимной антипатии и антагонизма. Вся деятельность
Платона Достаточно говорит за то, как дорог ему был образ
учителя, возведенный им до идеального совершенства в таких
диалогах как Федон и Пиршество, и по какому побуждению
стал бы он рядить в этот дорогой образ такого постороннего и
чуждого, если не прямо враждебного ему человека, как
Аристипп ?
Эта внутренняя несообразность представляла бы во вся­
ком случае большую трудность для критики, — если бы она
ее замечала. Но и тут находит себе применение слово об отце­
живаемых комарах и проглатываемых верблюдах. Критика не
504


обратила даже достаточного внимания на тот любопытный
факт, что в нашем диалоге некоторые мысли, несомненно при­
надлежащие действительному Сократу, влагаются в уста не
ему, а его противнику в разговоре, оспариваемому им Протаго­
ру. Ср., например, Protag. 333—334 с Memorab. Xenoph. Ill, 8.
Между тем для возможности такого приема совершенно необ­
ходимо принять, что автор диалога имел в предмете не собст­
венное учение Сократа, а то особое видоизменение, какое оно
приняло у Аристиппа, спорящего здесь с Протагором; интерес
автора, очевидно, состоял здесь в том, чтобы прикрыть автори­
тетом учителя взгляды одного из его учеников, именно
Аристиппа, влагаемые для этого в уста Сократу. Но ясно, что
у Платона такого интереса никак не могло быть. И когда Про­
тагор в диалоге высказывает общую нравственную истину,
входившую в азбуку Сократовой этики, именно что приятные
вещи могут быть или хорошими, или дурными, смотря по
своему внутреннему достоинству, по какому побуждению мог
бы Платон заставить своего Сократа усердно, хоть и не убеди­
тельно опровергать это всегдашнее убеждение действительного
Сократа, как мы видим в диалоге, где такая странность плохо
сглаживается тем, что носителем истинно сократова воззрения
выступает не Сократ, а спорящий с Сократом Протагор. В
результате получается та новая странность, что этический
взгляд софиста, хотя и представляется ниспровергнутым по­
средством диалектических дистинкций Сократа, однако остает­
ся по существу на более высоком уровне, нежели (мнимый)
взгляд величайшего из моралистов, сведенный здесь к
расчетливому эгоизму, — тогда как Протагор, напротив, с
самого начала разговора стоит на почве альтруизма и соби­
рательного нравственного сознания. Уже в его прекрасном
мифе ярко выступает самостоятельность нравственного нача­
ла в двух своих определениях, как aW? и Мк^, причем оба эти
определения по существу своему выходят за пределы личного
блага, — tv’ dev ттоХесю кострос те кас $€04101 фьХсаъ avvaywyoc. И МОЖНО

ли поверить, что в ответ на этот твердый и величавый образ
мыслей знаменитого софиста « божественный Платон » заста­
вит « мудрейшего из эллинов » выступить с теорией измерения
приятных и неприятных ощущений !

Протагор в своей притче дает лишь возвышенное и весьма
изящное выражение общему нравственному сознанию, всегда
безусловно различающему постыдное от нерасчетливого и
неправедное от невыгодного. А против этого голоса общечело­
веческого разума Сократ нашего диалога выставляет частную
мысль, особую индивидуалистическую теорию. И это еще не
беда; но беда в том, что индивидуальность, высказывающаяся
505


в этой мысли, не есть ни Сократовская, ни Платоновская, а
только Аристипповская. Кто же был автор диалога ?

V.
Если не ошибаюсь, решительное основание, в силу ко­
торого единогласная совокупность критиков, ничто же сумняся,
приписывает Протагора Платону, заключается в художествен­
ном достоинстве этого диалога. Мы видели, как новейший
ученый Гомперц, говоря с восторгом о красоте Протагора^ не
допускает под этим впечатлением и мысли о возможности ка­
ких-нибудь подозрений насчет его платоновского происхожде­
ния. Что наш диалог с литературной стороны есть произведе­
ние незаурядное, и что местами изобразительный талант
достигает в нем истинного совершенства, — это несомненно;
Тем не менее это есть произведение в общем неровного достоин­
ства. Вследствие отсутствия должной перспективы отдельные
части производят больше впечатления чем целое, живость
•образов слишком перевешивает интерес рассуждения, которое
распадается на несколько отдельных тем, лишенных общего
средоточия и ясной связи и последовательности. Разбор
Симонидова стихотворения слишком длинен, чтобы служить
для перехода от одного рассуждения к другому и слишком
бессодержателен для самостоятельной темы. А заканчивается
диалог так небрежно, что и Протагор и Сократ и все общество
совсем забывают о настоящей причине беседы — о юном
Иппократе. Таким образом и со стороны художественной
формы было бы несправедливо ставить этот диалог наравне с
Фэдром и Фэдоном, Пиршеством и первою книгою Государства.
Но помимо этого, каковы бы ни были достоинства формы,
они сами по себе позволяли бы только заключить, что это
литературное произведение достойно такого писателя как
Платон, но действительное авторство нашего философа, раз
есть серьезное основание возбудить о нем вопрос, должно,
очевидно, опираться на другие основания: ведь Платон всетаки не был единственным мастером слова в эту эпоху.
Представим себе, что по случайным обстоятельствам изо
всех сочинений Лермонтова до нас дошел бы только Герой
Нашего Времени, с надписью неизвестной руки, приписывав­
шей это произведение Пушкину, все сочинения которого
сохранились. Разумеется по своему языку, яркости образов,
живости положений этот роман вполне достоин такого писа­
теля, как Пушкин, за которым огромное большинство крити­
ков утвердило бы авторское право без всяких сомнений и по­
дозрений, создавши таким образом историко-литературную
традицию. И тем не менее, если бы впоследствии явился кри506


тик, который не оспаривая художественных достоинств формы
в Герое Нашего Времени, стал бы утверждать, что по содер­
жанию, по внутренним признакам этот роман не мог быть
написан Пушкиным, а принадлежит тому Лермонтову, которо­
го все другие сочинения хотя и потеряны, но личный харак­
тер и взгляды, достаточно засвидетельствованные современни­
ками, совершенно подходят к внутренним признакам Героя
Нашего Времени, — то этот критик хотя может быть не нашел
бы поддержки, однако был бы прав.
Вероятно иным читателям покажется странным, что
оставляя за Платоном авторство мелких сократических диа­
логов (не исключая даже Феага), я отнимаю у него Протагора,
— этот блестящий « венец » всех сократических его произве­
дений (по мнению Гомперца). И в самом деле Протагор
настолько же важнее Феага, насколько например Отцы и
Дети значительнее Барышни-Крестзянки, которая однако,
несмотря на свою маловажность несомненно написана великим
Пушкиным, а то, более значительное, произведение столь же
несомненно принадлежит другому, менее великому, но тоже в
своем роде превосходному автору. Было бы нелепо переносить
авторство Протагора с Платона на какого-нибудь темного и
ничтожного писаку, но характер и достоинство Аристиппа, как
нельзя более соответствуют и содержанию и достоинствам это­
го диалога, который не мог быть написан Платоном не потому,
чтобы литературно был его недостоин, а потому, что Платон
не мог делать из Сократа решительного гедоника, учителя или
ученика Киренайской школы.
VI.

Если некоторые новейшие критики значительно упро­
щают свою задачу тем, что просто не замечают главной труд­
ности, то их заслуженные предшественники хорошо ее ви­
дели, но не желая отказываться от укоренившейся традиции,
прибегали к разным более или менее правдоподобным со­
ображениям, которые я должен подвергнуть краткому разбору.
По мнению Шлейермахера, Штейнгарта и других Сокра­
това защита гедонизма в нашем диалоге была только иронией:
Сократ издевается здесь над Протагором, показывая как
легко сбить с толку знаменитого софиста самыми несостоятель­
ными рассуждениями. Такое мнение не подтверждается тек­
стом. В диалоге есть места, где Сократ иронизирует, но они
не принадлежат к рассуждению о гедонизме, где Сократ гово­
рит с совершенно серьезным убеждением. Следует заметить, что
в речи Сократа специально гедоническое положение (тож­
дество добра с приятным и зла с неприятным) стоит в тесней507


шеи связи с истинно-сократовским положением о зависимости
добрюдетеля от знания, — обе мысли высказываются с совер­
шенно одинаковым отношением к ним говорящего, и если это
отношение есть ирония, то спрашивается, над кем иронизирует
Сократ ? — Предметом иронии здесь мог быть, конечно, не
Протагор, — стоящий в этом случае на другой точке зрения и
притом близкой к истинно-сократовскому образу мыслей, — а
только Аристипп, полу-сократовские идеи которого вложены
в уста Сократу. И если бы автором диалога был Платон, то
отчего бы ему в самом деле и не смеяться над своим соучени­
ком, но не единомышленником ? Удобно ли ему было застав­
лять Сократа смеяться над преданным ему учеником, — это
другой вопрос, не требующий впрочем разрешения, так как
ни малейшего намека или признака не только Сократовской
или Платоновской, но и вообще какой-нибудь иронии, или
насмешки при изложении гедонического принципа в нашем
диалоге нельзя усмотреть, а излагается он тоном убеждения
и внушения, причем совершенно ясно, что излагать его та­
ким 'образом может не Сократ, рожденный Софрониском, а
также и не Сократ созданный Платоном, а лишь Сократ,
придуманный автором, стоящим на точке зрения Аристиппа.
В отличие от Шлейермахера и Штейнгарта, более объек­
тивный Целлер, не находя в нашем диалоге никакого ирони­
ческого отношения к гедонизму, а вместе с тем понимая невоз­
можность серьезной проповеди этого учения со стороны Со­
крата и Платона, утверждает, что Сократ здесь высказывает
гедонические положения, хотя серьезно, но не в качестве
своих действительных убеждений, а лишь гипотетически, для
целей аргументации опираясь на мнение толпы, или многих
— tw TroXXw. Но — странным образом — Целлер впал здесь
в явную ошибку: его указание прямо противоречит тексту,
где гедоническое воззрение мнимого Сократа справедливо
представлено как несогласное с общим мнением, и здесь Со­
крат упрекает своего противника Протагора за то, что он,
Протагор, разделяет мнение толпы, отвергаемое Сократом:
Tt 8^, w Лрытаубра*, paj Kai <rv, Виттер ot iroXXoL ^Зеа атта каХач кака Kai
апара ayatid; И в самом деле точка зрения защищаемая Сокра­
том этого диалога, никогда не была общим мнением: она была
лишь учением школы, — именно школы Киренайской. Чуждое
общему сознанию, это учение никогда не исповедовалось с
другой стороны и историческим Сократом, который наверное
иначе бы жил и иначе бы умер, если бы был расчетливым
гедоником; а навязывать ему эту чуждую доктрину мог, ко­
нечно, лишь ее убежденный сторонник между его учениками.
Любопытно, что в своем гедонистическом рассуждении,
сводящем добродетель к расчетливому предпочтению больших
508


удовольствий меньшим, Сократ нашего диалога останавли­
вается как раз перед тем пунктом, по которому Аристиппу
нечего было сказать, тогда как исторический Сократ и тем
более Платон могли говорить дальше и действительно гово­
рили — разумею отношение между добродетелью и смертью.
Объясняя гедонистически добродетель мужества, Сократ диа­
лога говорит, что разумный человек правильно расчитывает,
что сумма прочных удовольствий, происходящих для него от
его мужества — почет и уважение сограждан, укрепление и
увеличение общественного благосостояния, делающие и его
жизнь более приятною и т. д. — превышает сумму кратковре­
менных тягостей и лишений, сопряженных с военною службою.
Но при этом забывается необходимая для действительного му­
жества решимость рисковать самою жизнью, а следовательно
и всеми ее мнимо прочными удовольствиями. Ясно, что ни­
какого расчета сравнительной величины удовольствий, как
окончательного основания поступков, не может здесь быть,
так как все возможные величины удовольствия, входящие в
счет, при несуществовании действительного субъекта, испыты­
вающего удовольствие, одинаково равняются нулю. Всякое
субъективное мерило необходимо упраздняется с упраздне­
нием субъекта в смерти. Эта истина выяснилась под конец и
в школе Аристиппа (Гегезий тг^Оауаточ), но ему самому она
еще не была ясна. Что Платон и исторический Сократ пони­
мали несостоятельность субъективного принципа удовольствия,
как основания этики — не может быть сомнения, и следует
только удивляться силе предвзятого убеждения, заставляющей
К. Ф. Германа для спасения платоновской подлинности нашего
диалога утверждать, что гедонизм выведенного в нем Сократа
был действительным убеждением исторического Сократа и
Платона в самые ранние его годы, к которым Герман по нужде
относит сочинение Протагора.
Джордж Грот, напротив, относит наш диалог к наиболее
зрелым произведениям Платона (The Protagoras belongs, in my
opinion, to Plato’s most perfect and mature period. Grote, Plato
etc. 2 ed. 1867. II, 88). Несоответствие между гедонистическою
проповедью Сократа в Протагоре и тем, что он выказывает
в других диалогах, вполне признается английским историком,
но он по своему обычаю не разрешает узел вопроса, а разру­
бает его. Приписать Платону и даже в « наиболее совершенный
и зрелый его период » самые противоречивые и несовместимые
взгляды легче для консервативного историка, нежели хоть
раз усомниться в непогрешимости Фразилла и его каталога.
Впрочем в настоящем случае этот главный аргумент под­
крепляется (и чрез то ослабляется) у Грота робким указанием
на то, что гедонистическое рассуждение мнимого Сократа, —
509


очень высоко оцененное другом Милля, — не выставляется
в самом диалоге, как окончательное решение вопроса. Это
обстоятельство, не важное для Грота, достаточно обеспечен­
ного своею непоколебимою верою в Фразилла, было бы важно
для нас, как открывающее единственную возможность ра­
зумно стоять за авторство Платона. Итак мы должны в
точности разобрать, что именно говорит здесь текст диалога.

vn.
Во многих Платоновых, или приписанных Платону диа­
логах главный собеседник, Сократ, разбирая какой-нибудь
спорный философский вопрос не приходит ни к какому опре­
деленному и положительному решению, так как все предло­
женные другими собеседниками и им самим решения или
определения, по тщательному разбору оказываются несостоя­
тельными одно вслед за другим. И если бы в нашем диалоге
Сократ, изложивши гедонистическое решение нравственного
вопроса, или давши то определение добродетели, что она в
сущности есть расчетливое предпочтение большего удоволь­
ствия меньшему, — затем показал несостоятельность, или
недостаточность такого взгляда, хотя бы и не заменяя его
никаким другим, то разумеется мы не имели бы никакого
повода с этой стороны сомневаться в авторстве Платона, не
говоря уже о возможности предполагать авторство Аристиппа.
Но в нашем диалоге мы видим нечто совсем другое.
Сократ в конце произносит длинную и прерываемую лишь
знаками согласия речь, в которой развивает учение гедонизма,
выражая при этом свою полную уверенность в бесспорной
истине этого учения. И он особенно подчеркивает именно не­
оспоримость СВОИХ Заключений: ру тп/ аХА^ е^ь фаицу av, ravra, &
аувритгос', oiS" otl оик ay е^силу аЛА co? Хлуау. (356С). И ПО ОКОНЧаНИИ ЭТОЙ
длинной речи (ракрб? Aoyos), с содержанием которой прочие

собеседники охотно и безусловно соглашались, а Протагор,
хотя и неохотно, однако должен был согласиться, — Сократ
указывает лишь на одно обстоятельство, касающееся не су­
щества дела, (тут же им определяемого — thus тго/ ^ ™ ^Р^ ^
apery? кал ri тгот Early avrb у apery) ^ а ЛИШЬ ПраКТИЧеСКОГО Вопроса

об изучаемости, или преподаваемости добродетели. По этому
вопросу неожиданно произошел обмен ролей между собесед­
никами: Сократ, сначала утверждавший, что добродетели нель­
зя научить, теперь на основании своего теоретического разбора
самой добродетели, как зависящей от знания, должен заклю­
чать к ее изучимости, а Протагор, сначала стоявший за эту
изучимость, затем незаметно для самого себя защищал такое
положение, из которого логически следовала невозможность
510


научиться добродетели. Указав на эту неожиданную перемену
ролей, Сократ высказывает свою всегдашнюю готовность вер­
нуться при случае к новому рассмотрению этих предметов. Без
этого заявления диалог пришлось бы кончить простым тор­
жеством Сократа, победившего в споре знаменитого софиста
при единодушном согласии прочих собеседников. Такое окон­
чание было бы и не художественно и не соответствовало бы
тому тону благородной общительности, которым проникнута
вся беседа. Заключительная речь Сократа не указывает ни­
каких объективных логических оснований для пересмотра
вопроса о добродетели. Ведь прежде высказанное мнение
Сократа, что нельзя научить добродетели, опиралось на такие
аргументы, которые Протагор убедительно опроверг, и Сократ,
не продолжая тогда с ним спора по этому предмету, перешел
к другому, — к вопросу о сущности добродетели, причем к
внешним соображениям своего собеседника присоединил внут­
ренние, по которым из самого существа добродетели, как из­
мерительного знания (рЕтр^ти^) больших и меньших удоволь­
ствий, вытекало ее свойство — быть предметом изучения. По
этому последнему, прикладному вопросу Сократ переменил
таким образом свое мнение на совершенно достаточных осно­
ваниях, против которых затем ни с какой стороны не было
предъявлено никаких возражений и сомнений, так что он по
праву мог полагать, что путем правильного рассуждения
достиг истинного определения добродетели, и прежний ошибоч­
ный взгляд не мог сам по себе его смущать, или требовать
нового исследования вопроса. С другой стороны у Протагора
не было собственно перемены мнения, а только обнаружилось,
что его верное и по мысли Сократа положение 6™ Фактор ^ aperf
не было им самим до конца продумано, и когда его собе­
седник раскрыл логические основания этого положения, то
Протагору оставалось только с ним согласиться и признать,
что Сократ сильнее его в диалектике. Но Сократ, верно изобра­
женный в своем характере, хотя и не в учении, автором нашего
диалога, должен был в своих словах смягчить это заключение,
и так слишком ясное, должен был пощадить самолюбие зна­
менитого софиста и свою собственную скромность. И он это
прекрасно делает в такой безобидной и ни к чему не обязы­
вающей фразе: epb ovy, <5 Шрытауора, тгаута таута каворшу ауы каты
таратторлуа Sewws, iraauv тгроОурлау е^ы катафауу avra уЕУЕаОас, кал /Зоу^оьруу
ay таута &£&.\06утая Tjpa? е^еХОесу кал етгс туу арЕтуу о тс eutl кал тгаХсу
епсаКЕфааОас vEpl оутоу, cite 8с8акт6у3 eIte рл] 8с8актоу ктХ.

Заключительная речь Сократа в нашем диалоге есть
только акт учтивости по отношению к Протагору, который,
отлично это поняв и оценив, поспешил отплатить тем же:
511


Kxu о Ирштаубрач, суш /иг, ^Фу> & ^Kpar&s, enuww cov rqv TrpoOvptav Kai
ryv Sle£o8ov tw Xdy<ov kt\.

vni.

Кроме главного, внутреннего основания предпочесть ав­
торство Аристиппа Платоновскому есть еще второстепенное
обстоятельство, которое само по себе не могло бы иметь ре­
шающего значения, но при наличности главного аргумента
может служить ему подтверждением. Отношение к софистам
в нашем диалоге иное, чем в прочих и притом более соответ­
ствующее характеру Аристиппа, нежели Платона. Тут нет ни
глубокой вражды, ни гнева, ни издевательства, ни резкой каррикатуры, а только легкая усмешка и безобидное подчеркива­
ние типичных особенностей. И Протагор и Продик и Гиттий
изображены здесь прежде всего как разумные и порядочные
люди, тогда как в Платоновом Евтидеме, например, два раз­
говаривающие там знаменитые софиста выставлены какими-то
распущенными школьниками, или шутами гороховыми. В
нашем диалоге ни один из софистов не говорит никаких глу­
постей, а первая речь Протагора настолько хороша, что апо­
логет древней софистики, историк Грот, приписывающий,
разумеется, этот диалог Платону, утверждает, что речь вложен­
ная автором в уста Протагору есть одна из лучших частей Пла­
тоновых писаний (I think it one of the best parts of Platonic
writings), а изложение здесь (324 В, С) карательного принципа
— атготротп)^ yovv суека коКа^ы — ОН Признает ОДНИМ ИЗ СЯМЫХ

замечательных мест не только у Платона, но и у какого бы то
ни было древнего писателя (This clear and striking exposition of
the theory of punishment is one of the most memorable passages
in Plato, or in any ancient author). Такую же высокую оценку
делает и Штейнгарт. Но можно ли признать правдоподобным,
чтобы Платон, заставивши Сократа проповедовать если не
враждебное, то во всяком случае чуждое ему учение гедониз­
ма, лучшую речь в диалоге предоставил софисту Протагору ?
Если бы это был Платоновский диалог, то роль Сократа в нем
была бы совершенно' непонятна. Он и его главный собеседник
проповедуют два лжеучения (с точки зрения предполагаемого
автора), прочие с ними соглашаются, а истина если не в
смысле исповедания, то в смысле серьезного искания, — пред­
ставляемого обыкновенно Сократом, остается в|овсе без пред­
ставителя и без всякого ясного указания на нее. При авторстве
Платона в этом диалоге нет смысла в целом и много бессмы­
слицы в частях, и никакого удовлетворительного объяснения
этому произведению я пока не вижу.
Иначе станет дело, если только допустить авторство Аристиппа.
512


С точки зрения этого философа гедонизм есть истина, и значит
учитель, Сократ является в достойной его роли исповедника
и проповедника истины. С другой стороны отсутствие всякой
полемической остроты отношения к софистам, разумные и пре­
красные речи, вложенные в уста Протагора — не могут вызы­
вать при авторстве Аристиппа никакого недоумения, так как
этот философ должен был иначе относиться к софистам и в
особенности к Протагору, нежели Платон. В теоретической
философии Аристипп усвоил себе сенсуалистическую точку
зрения Протагора: подлинным основанием истины и для него
была субъективная и относительная действительность единич­
ных ощущений. Аристотель прямо причисляет Аристиппа к
софистам; сам же он считал себя учеником Сократа. При этом
одинаково естественно для него было бы и вложить своё уче­
ние гедонизма в уста Сократу, и представить Протагора, хотя
и не учителем истины, но все-таки говорящим прекрасные и
здравомысленные речи. Автор диалога относится к первенст­
вующему софисту именно так, как должен бы был относиться
к нему Аристипп. Черты определенного комизма оставлены на
долю других софистов, Продика и Гиппия, с которыми Ари­
стипп не имел близкого соотношения, а тесно связанный с ним
в теоретическом образе мыслей Протагор изображен с мини­
мальною долею иронии и с большою долей уважения, — про­
возвестником же главной истины — гедонизма, является все
таки Сократ, которому принадлежит и первое и последнее
слово диалога.
Во веяном случае можно сказать, что в содержании
Протагора нет ни одной сколько-нибудь значительной черты,
которую нельзя было бы приписать Аристиппу, как автору,
тогда как некоторые весьма существенные особенности этого
диалога прямо несовместимы с авторством Платона. Всесторон­
ней и обстоятельной защиты этого авторства я не нашел в
литературе « платоновского вопроса», и теперь мне остается
по этому предмету указать на одно свидетельство древности,
которое, хотя и не содержит, я уверен, прямого и достоверного
факта, однако показывает, до какой степени авторство
Аристиппа было в порядке вещей на взгляд ближайших
современников.
IX.
Младший современник Аристиппа Феопомп, обвинял Пла­
тона в плагиате из Аристипповых дгатриб (^larpL^at). Это обви­
нение (сообщаемое Афинеем — XI, 508 с.) было без сомнения
ложно, но самый факт обвинения доказывает не только писа­
тельство Аристиппа (в чем некоторые критики напрасно сом­
невались), но и однородность и приблизительную равноцен513


ность некоторых его писаний с некоторыми произведениями
Платона. Иначе обвинение — будь то злонамеренное, или толь­
ко ошибочное — было бы немыслимо: никто ни по ошибке, ни
по дурному умыслу не обвинил бы Жуковского, например, в
плагиатах из Баркова. А если современник обоих древних
философов, Феопомп, мог без явной нелепости приписывать
Платону присвоение Аристиппова произведения, то тем более
позднейшие читатели и переписчики могли сами приписать
действительное произведение Аристиппа — Платону — безо
всякой вины и повода со стороны великого философа. Есть
известие, что сочинения Аристиппа не были распространены в
Афинах, что их известность ограничивалась его родиною
Киреною, где осталась его школа. Есть указание, что и напи­
саны были эти согинения уже по возвращении философа
из Афин на родину. Малая распространенность сочинений
Аристиппа вне его местной школы объясняет и факт их
исчезновения и вместе с тем дает некоторую вероятность тому
предположению, что какой-нибудь случайно попавший в
Афины список одного из этих редких сочинений мог быть по
общим признакам приписан Платону (on ne prete qu’aux
riches), соответственно надписан и затем, многократно пе­
реписываемый уже в качестве Платонова диалога, попасть в
каталог Фразилла и таким образом приобрести традиционный
авторитет. Это тем более вероятно, что несовместимость гедони­
стических рассуждений этого диалога с авторством Платона
бросается в глаза лишь в конце диалога, а по началу всякий
легко может принять его за Платоновский особенно в виду
подкупающего мастерства с каким изображены живые лица и
положения.
Но ведь и Аристипп, бывший по всему, что о нем сообщает­
ся человеком весьма остроумным и талантливым, проявлял,
конечно, эти свойства и в своих, довольно многочисленных,
сочинениях, о которых Диоген Лаэртий сообщает краткие и
бессвязные, но довольно определенные сведения, не исклю­
чающие возможности нашего предположения. Рядом с тремя
книгами историческими Диоген указывает одну, содержавшую
двадцать пять диалогов, написанных одни на аттигеском,
ДРУГИ^ На ДОрИИСКОМ ДИалеКТе: Тог Зе курт/уаскоу фсХоаофоу феретас
flcflXca, трса ply loToptas тыу ката Асру^у, атгеатаХрЕуа Асоууасш, су Зе,
еу ф 8саХоуос тгеутс кас икоасу, oi ply Ат0с8с, ос Зе Аырс8с 8саХектю yeypappevoL

(Diog. Laert. lib. П, cap. УШ, sect. 6). Очевидно каждый из
этих диалогов был очен небольших размеров, но бросающееся
в глаза отсутствие строгого единства и цельности в нашем
Протагоре, разнопредметность этого произведения именно на­
водит на мысль, что оно составилось из нескольких, повидимому, шести — связанных между собою маленьких диалогов.
514


В конце своего библиографического известия Диоген при­
водит список Аристипповых произведений по Сотиону и по
Панэтию, и во главе этого списка стоят два сочинения: об
образованности И О добродетели (Перс TratSetas И Перс арет^); Я В
другом месте (lib. X, cap. I, sect. 3) упоминается еще сочинение
об удовольствии (Перс т^ т^оуф). ВОЗМОЖНО ДОПуСТИТЬ, ЧТО ЭТИ
три сочинения, не упоминаемые Диогеном в его собственном
списке, были тремя главными из тех двадцати пяти диалогов,
о которых он говорит, не передавая ни их заглавия ни их
предмета. А эти три сочинения по предмету своему прямо со­
ответствуют трем из шести отделов, на которые естественно
распадается диалог Протагор.

X.
Что наш Протагор сложился из шести маленьких диало­
гов — это есть, конечно, лишь вероятное предположение, ко­
торое было бы необходимо лишь в том случае, если бы были
прямые и положительные указания, что это сочинение входи­
ло в ту книгу 25 диалогов, о которой говорит Диоген Лаэртий.
Но так как подобных указаний нет, то можно предположить и
то, что Протагор был обнародован Аристиппом приблизительно
в теперешнем своем виде как одно целое сочинение, которое
вовсе не вошло в Диогенов список Аристипповых творений по­
тому, что гораздо ранее Диогена уже было приписано
Платону в Афинах. Что касается до каталога Сотиона и Панэтия, то если отказаться от предположения, что Протагор на­
ходится там своими главными частями в виде сочинения
ILept TratSttas и Hept dpery^ — его отсутствие в этом каталоге не
представило бы серьезного затруднения. Во-первых за полноту
и точность воспроизведения Диогеном старого списка Аристип­
повых сочинений нет никакого ручательства да и никакого
вероятия: так как ко времени Диогена принадлежность
Протагора Платону успела стать твердым преданием, то если
бы Диоген и нашел этот диалог в списке Аристипповых произ­
ведений, он, конечно, не задумался бы исправить такую
« ошибку »; а во-вторых весьма вероятно, что и подлинный ка­
талог Сотиона и Панэтия не содержал в себе Протагора, как
уже в их время приписанного Платону.
Но, спрашивается, каким образом самый факт этого
qui pro quo мог произойти на глазах прямых учеников Аристип­
па, которые, конечно, не могли быть равнодушными к тому,
чтобы у их учителя похищались авторские права на такое во
всяком случае значительное произведение, как Протагор? С
какими однако ограничениями можно сказать, что совершав­
шееся в Афинах происходило на глазах у Киринейцев ? Ни
515


философских журналов, ни съездов ведь не было, и все было
предоставлено случайностям личных сношении. Тем не менее
дошедшее до нас известие о Феопомповом обвинении Платона
в плагиате именно из Аристипповых сочинении показывает,
что были какие-то слухи и толки о литературных недоразуме­
ниях около Имен этих двух философов. Точного расследования
и разъяснения дела мы не в праве ожидать вообще по усло­
виям того времени, да если бы это и было произведено, то ко­
нечно лишь теми, кто был тут прямо заинтересован, то есть
учениками Аристиппа, но ничего из написанного ими, — ни в
целом виде, ни в отрывках, — до нас не дошло. Вообще же при
имеющихся у нас данных, находить какую-нибудь непреодоли­
мую историческую трудность в предположении, что Аристип­
пов диалог был ошибочно приписан Платону, можно только
забывая о существенно различных условиях писательской
деятельности и книжного обращения в теперешние и тогдаш­
ние времена.
Следует заметить, что ни малейшего намека на какуюнибудь отличительно Платоновскую мысль, или точку зрения
мы в этом диалоге не находим. Здесь неть ни одной фразы
и ни одного сл|ова, которое бы требовало Платона как автора,
и есть многие страницы к ряду, притом наиболее опреде­
ленные и существенные по содержанию, которые наталкивают
на мысль об авторстве Аристиппа. И если принять это пред­
положение, то образ Платоновой философии освободится от
такой прибавки, которая совершенно несовместима с его
цельностью и единством. Я по крайней мере решительно от­
казываюсь представить хотя бы только генетическое построе­
ние Платоновой философии как чего-то осмысленного, если
нужно включить туда гедонизм, навязанный Сократу автором
Протагора. Этот диалог написан не мальчиком, а взрослый
Платон не был гедонистом и не мог навязывать этого учения
Сократу *.

♦ После того, как этот очерк был мною представлен на обсуждение
нескольких уважаемых специалистов по филологии и философии (в за­
крытом заседании Петербургского Философского Общества), высказан­
ные ими возражения хотя не заставляют меня отказаться от моего взгляда,
однако требуют от меня дополнительного рассмотрения некоторых частей
вопроса, что я и прилагаю в конце этого тома.

516


РАССУЖДЕНИЕ ОБ ИППИЕ БОЛЬШЕМ

I.

Этот диалог бесспорно не принадлежит к числу зна­
чительных по содержанию и блестящих по форме творении
Платона. Но признать его вовсе недостойным Платона и на
этом основании отвергать его подлинность я считаю вдвойне
неосновательным: во-первых это произведение не так уже
плохо, а во-вторых у большей части великих писателей можно
найти произведения их недостойные и однако несомненно им
принадлежащие, — за примером ходить не далеко. Рядом с
Иппием большим^ подлинность которого заподозрена, поме­
щается Иппий меньший (см. ниже), которого принадлежность
Платону общепризнана на том основании, что Аристотель
мимоходом упоминает об этом диалоге по поводу его осо­
бой темы (нравственная оценка лжи). Между тем сам по
себе этот диалог м!ог бы быть основательнее признан не­
достойным Платона, так как, не имея большого преимуще­
ства со стороны формы, он и философски малосодержателен,
представляя лишь обычное диалектическое упражнение на случайн|о взятую тему. Тем не менее свидетельство Аристотеля,
конечно, достаточно для утверждения подлинности этого диа­
лога независимо от его внутреннего достоинства, или недостоинства. Но простое отсутствие такого свидетельства о другом
диалоге, разумеется, еще ничего не говорить против его под­
линности: Аристотель никогда не занимался каталогом Пла­
тоновых творений, а лишь мимоходом упоминал о тех из них,
которые ему приходили на ум по своему (иногда не существен­
ному) отношению к предметам его собственных рассуждений.
Как бы то ни было, если Платон мог написать Иппия мень­
шего (а это признано), то тем более мог он написать Иппия
большего, — произведение хотя и третьестепенное, однако не
лишенное в содержании своем не только интереса вообще,
но и некоторых специально платоновских черт.
По форме это есть разговор в теснейшем смысле, то есть
непрерывная беседа двух лиц без всякой сценической обстанов­
ки и драматического движения. Таким способом главный ин­
терес сосредоточивается на внутреннем характере беседующих
и на предмете беседы, и этою простотою интереса до некоторой
степени выкупается недостаток художественных подробностей.
Общий замысел — изобразить противуположность между
философией в лице Сократа, ничего не знающего и думающего
только о едином, что на потребу, — и софистикой в лице зна­
менитого Иппия знатока всех вещей, пекущегося и молвящего
о многом. Это изображение необходимо становится сатирой на
517


софистику. Образ Иппия очерчен резкими и крупными чертами.
Знаменитый софист глуп и смешон. При своих самодовольных
притязаниях на исключительно высокую образованность и
энциклопедическое всезнание он умственно бесспомощен и не
только не может следить за диалектическими переходами
Сократовой мысли, но еле-еле понимает, о чем тот спрашивает.
Собственное его мышление рудиментарно и нечленораздельно,
он мыслит лишь конкретными образами, как дети, или дикари.
С этой стороны Платон очевидно сгустил краски и написал каррикатуру на Иппия. Однако и тут он удержался в известных
границах. Смех, возбуждаемый Иппием не соединяется ни­
сколько с нравственным негодованием. Издеваясь над знамени­
тым софистом, Платон не хотел на него клеветать и не причи­
слял его к тому весьма распространенному типу умственных
бездельников и негодяев, с которым мы встретимся в
Евтидеме. Хотя исполненный мелких слабостей, беспощадно
подчеркиваемых Платоном, Иппий был в сущности честным
тружеником в своей области полигистора и универсального на­
ставника, и мы видим в диалоге его прямодушные хотя и
тщетные попытки добросовестно философствовать вместе с
Сократом, и если тут он не говорит ничего кроме глупостей, то
без всякого дурного умысла. Заметим что в начале диалога
Платон, выставляя его низменное тщеславие й корыстолюбие,
когда он хвастает большим количеством денег, заработанных
им в Сицилии, не скрывает однако смягчающего обстоятельст­
ва: эти деньги он принес обратно на родину и отдал своему
отцу к изумлению всех сограждан.
Но если иной софист может быть в некоторых отно­
шениях почтенным человеком, то софистика во всяком
случае есть пустое дело. Иронические похвалы Сократа дея­
тельности Иппия подчеркивают его невысокое мнение об этой
деятельности, а затем эту отрицательную оценку наглядно
подтверждает убийственное для знаменитого софиста, хотя и
недостаточно им замеченное указание на то, что самые дель­
ные и счастливые изо всех эллинов — лакедемоняне, у которых
он всего больше усердствовал, никогда не заплатили ему ни
одного обола за его труды. То, как говорится в диалоге о
спартанцах и об их внутренней политике, совершенно со­
ответствует всегдашней лакономании Платона, и эта черта,
хотя сама по себе, конечно, ничего не доказывает, но вместе
с другими может подтверждать подлинность нашего диалога.
П.
В Иппие Большем вовсе нет тех творческих подъемов
мысли и слова, тех молний вдохновения, которые мы нахо518


дим не только в лучших диалогах Платона, но даже и в такой
маленькой вещице, как Ион. Нет здесь и равномерной тон­
кости отделки. Зато диалог отличается особенною обдуман­
ностью и твердостью замысла. Имея в намерении наглядно и
убедительно показать крайнюю несостоятельность софистики
на одном из ее знаменитейших представителей, совершенно
беспомощном при объяснении такого коренного и многообъем­
лющего понятия как прекрасное, автор нигде не упускает
этого предмета из виду. Прекрасный Иппий — ‘Ттпгс'а? 6 каХб? —
так начинается наш диалог, а оканчивается напоминанием
ПОСЛОВИЦЫ О ТРУДНОСТИ ПрекраСНОЗО туу yap irapoipAay 6 ti kote XiyEi,
то ^аЛетга та каХа, Зокш poi d^lvai.

И в предварительной части диалога обильное употребление
слова каХбч в разных видах уже подготовляет читателя к
главному предмету беседы: к аХ ы ? ye av^ (Ь 'Ттгтгш, vop/t&y тс Kai
8iayoovpiEyos -• OvSev yap, <Ь ^шкрате^. olada тшу к a X ы у ^Epi tovto--каХоу ye, oj 'Хтттиа. XeyEis Kai реуа тЕкр^рюу аофьа^--- tovto ply ovv poi
Boke^ к a X о у ТЕкрурюу атгофалуЕс -.. к а X X i а т 9 avOpwnvw еплЕГтаоы- • •
каХХктт* ETTiaTapLEyos-• • каХХюгта еллатаош-- • TTEpi ус entTrflevpaTwy
каХшу-^ am yap рлн тгЕр! аутшу тгаукаХюч Хоуоч ^w/KEipEyos -• ttoiu
eitti к а X а етитт^Еурата- • • тгарлоХХа
уорлрлл Kai тг а у к а X а . -- Не

настаивая на этой микрологии, обратимся к постановке глав­
ного вопроса в диалоге. Ближайший повод к ней дается
хвастливым сообщением Иппия, что он приготовил на уди­
вление афинян прекраснейшую речь: по взятии Трои Неоптолем спрашивает Нестора, какие бывают прекрасные занятия,
и Нестор излагает ему в ответ великое множество прекрас­
нейших наставлений, которые Иппий и поднесет после завтра
афинской публике. Такая перспектива прекрасного словесного
потопа не особенно прельщает Сократа, но она дает ему прек­
расный повод заговорить о самом прекрасном. — Кстати, го­
ворит ОН, ТЫ МНе НаПОМНИЛ

(кас у ар рл

eIs

к а X 6 у УттЕ-рут^а^ —

букв, ибо ты меня на прекрасное напомнил). Есть несносней­
ший неотвязчивый человек (сам Сократ, как потом окажется)
который, как только Сократу случится осудить что-нибудь
как дурное, или похвалить как прекрасное, сейчас же при­
станет с вопросом: да ты-то откуда знаешь, что прекрасно п
чтд дурно ? ведь для этого нужно сперва сказать, гтб есть
прекрасное. И так досаждает этот человек Сократу, что ре­
шил он, как только встретит кого из мудрецов, хорошенько
разузнать у него об этом предмете, — и вот как нельзя более
кстати приходит Иппий, чтобы точнейшим образом научить
Сократа, что это такое — само прекрасное (vvv ovy, о ХЕую, els
каХоу 7)KEis, ка! pie 8i8a£ov 1кау^ ауто то каХоу о ti Early) — 286 СЕ,
Постановка вопроса сократовская, но как сейчас увидим,
вбивая ее в голову Иппия, Сократ нашего диалога пользуется
519


и такими разъяснениями, которые имеют кроме общесокра­
товского значения и особый чисто платоновский оттенок. Сна­
чала Сократ старается втолковать своему непонятливому со­
беседнику что если все справедливые справедливы именно
справедливостью, или в силу справедливости (а не чего-нибудь
другого), то значить справедливость есть негто (ар3 ov SbKacoervvy
Исками ecacv ol 81каи>с^ ...Ovkovv tart ti tovto, г] 8скасегиуг]\ TO Же Самое
И относительно мудрости И добра: Sw. Ovkovv Kat сгофса ol егофос сил,
аофос ка1 тф ауавф iravra тауава ауава, — 1тг. IIws 3’ov; Soj. Overt ус тсас tovtols.
ov yap 8y irov ph] oven, ye. — Itt. Overt реутос. ТОЧНО Так Же ДОЛЖНО ПО­

нимать и прекрасное; и оно, делая другое прекрасным, т.е.
сообщая известное качество: очевидно само есть нечто: So. "Ар
ovv ov кас та кака ггаута тф каХф сатс каХа', 1тг. Nat, ты каХф. — So). ’Ovn

ye rtyt тойоты} — Tit. ’Ofti — 287 CD.
Признавая таким образом прекрасное за нечто сущее,
мы должны отвечать на вопрос: что же такое есть прекрасное?
— тс еатс tovto то каХоу; — причем Сократ старается втолковать
Иппию, что спрашивается не о том, что прекрасно, то есть
не о тех предметах, которые бывают прекрасными, а о самом
прекрасном как таком т 6 каХы, das Schone, 1 е beau : срыта
yap ere ov тс сегтс каХоу, аХХ* о тс сатс то каХоу 287 Е.
Уже здесь, настойчиво указывая на существенный ха­
рактер красоты, как и других идеальных качеств, Сократ на­
шего диалога выходит за пределы общего понятия и вступает
в область платоновской идеи; это становится вполне ясно далее,
где говорится о самом прекрасном, которым и прочее все кра­
сится и является прекрасным, как только привзойдет эта идея
(ауто то каХоу, ы Kat таХХа ттаута коарсстас кас каХа фа'устаь, етгесЗау ты тгроауеуутас екесуо то «Зо? 289 D. Из КОНТеКСТЯ ЯВСТВувТ ЧТО СЛОВО etSos

— вид имеет здесь именно смысл платоновской идеи*, соот­
ветственно чему несколько далее кроме обычного прилага­
тельного прекрасное (тб каХбу) мы встречаем существительное
красота (тб KaXXos): аЪто yap еуыуе. ы ауврытге. каХХоч срыты 6 тс сегтсу
292 D.

Диалог проходит через ряд недостаточных определений
прекрасного. От предлагаемых Иппием совершенно диких,
как то, что прекрасное есть прекрасная девушка, а затем —
золото, собеседники переходят, благодаря Сократу, к более
приличным и пригодным понятиям о прекрасном как прилич­
ном (то тгрстгоу) и пригодном (то xpw^X и после курьезного
уклонения Иппия в сторону « конкретного » (« всего прекрас­
нее для мужа при богатстве, здоровье, почете от эллинов,
достигнув старости и прекрасно похоронив своих родителей,
♦ В 297 В встречается и слово 18са, но не в специально-платонов­
ском, а в общем житейском своем значении.

520


быть прекрасно и великолепно похороненным своими потом­
ками ») долго останавливаются на таком определении прекрас­
ного, которое недалеко и от теперешних ходячих понятии в
эстетической области, а именно прекрасное определяется как
то, что приятно для ощущения двух высших чувств — зрения
и слуха. Обстоятельным и тонким разбором, — слишком тон­
ким для другого собеседника, — Сократ разрушает и это опре­
деление и заканчивает беседу сознанием, что «прекрасное
трудно ». Прямая цель разговора — показать несостоятель­
ность и безотчетность софистической мудрости — достигнута
вполне. К последней части Иппия я еще буду иметь случай
вернуться в рассуждениях о Фэдре, Пиршестве и Филэбе, а
пока замечу только, что сквозь отрицательную аргументацию
Сократа здесь ясно просвечивает положительное убеждение в
действительности бытия и знанчении Платоновских идей.

Ш.
Не находя пока достаточных оснований отрицать подлин­
ность этого диалога, я должен упомянуть и о времени его
написания и о месте его среди других творений Платона. За
отсутствием внешних указаний руководясь одними внутрен­
ними признаками, я полагаю, что Иппий Больший написан при
жизни Сократа. В тоне диалога вовсе нет признаков того
удрученного состояния, в каком находился Платон в первое
время после процесса и смерти Сократа, а в содержании диало­
га ничто не указывает на ту важную перемену общего миро­
созерцания, которая произошла в Платоне под влиянием тех
же трагических событий. С другой стороны пробивающаяся в
диалоге струя самостоятельной, сверхсократовской мысли не
позволяет отнести Иппия к самым ранним произведениям Пла­
тона. Если этот диалог написан нашим философом, то в послед­
ние годы жизни Сократа не задолго до начала катастрофы.
По замыслу Иппий принадлежит к отделу « Сократовской
борьбы », так как всецело посвящен одному из главных (в
принципиальном, хотя не в практическом смысле) дви­
гателей этой борьбы — софистике. Не софисты погубили Сокра­
та, но то непримиримое противоборство между его духом и
его жизненной средой, которое житейски погубило и истори­
чески прославило его, — это противобороство было бы непонят­
но без существенного противоположения между его образом
мыслей и софистикой. А отношение между ними нигде не пред­
ставляется в более простом и ясном виде, чем в этом диалоге,
к которому я еще вернусь и с этой стороны в заключительном
рассуждении этого тома « О сократовской борьбе ».

521


РАССУЖДЕНИЕ ОБ ИППИЕ МЕНЬШЕМ

I.
В конце пятой книги Метафизики Аристотель ссылается
на этот диалог, по обычаю своему не называя автора. Мнение
Аста, что в Иппие Меньшем содержится многое, противное
Сократову и Платонову учению, имело бы смысл если бы не
было заключительного заявления Сократа, что он сам несо­
гласен с тем, что говорил в этой беседе. На слова Иппия:
Ovk е^у отгик crot (нгух^руо'а), ы ^шкратЕ^, тамта — Сократ Отвечает:
о Ж у ар суш що^ <5 Чтпгса. Без всякого сомнения разговор имеет
характер диалектического упражнения с целью обличить ум­
ственную несостоятельность знаменитого и самоуверенного
софиста. Это есть новая сатира на софистику в лице Иппия,
дополняющая одноименный диалог. Никаких серьезных внут­
ренних оснований отрицать авторство Платона здесь не видно,
если не признать заранее аксиомой, что Платон мог писать
только во всех отношениях превосходные и значительные
произведения.
Иппий Меньший имеет значение лишь для Платоновой
характеристики софистов в их противоположности Сократу, и
этому диалогу принадлежит заметное место в отделе « Сокра­
товская борьба ». Тема разговора — о предумышленной и не­
предумышленной лжи логически связана с чисто сократовским
вопросом об отношении между знанием и добродетелью, но в
самом диалоге нет не только сократовского решения этого во­
проса, но и сократовского освещения его, и даже прямой поста­
новки. Это ничего не говорит против авторства Платона, так
как цель диалога была полемическая и сатирическая: он весь
направлен на обличение и осмеяние софистики е лице Иппия.
Образ этого « мудреца на все руки » производит одинаковое
впечатление в обоих диалогах, обозначенных его именем. Но во
втором из них есть одно обстоятельство, которое должно оста­
новить внимательного читателя. По тому принятому представ­
лению о софистах, от которого большинство историков филосо­
фии не отказалось и после Гегеля и Джорджа Грота, отличи­
тельная черта софистики — умышленная игра словами и
понятиями с целию сбить с толку собеседника и доказать ему
то, что выгодно для софиста по его личным соображениям
безо всякого отношения к объективной истине и к общему
благу. Такое представление о софистике, оставшееся навсегда
связанным с этим словом, не лишено конечно, твердого осно­
вания. Несомненно, что теоретические принципы, утверждаемые
главнейшими софистами, именно Горгием и Протагором, по
своему чисто отрицательному характеру оставляли двери широ522


ко открытыми для всякой безнравственной практики, хотя
сам Протагор, как и сам Горгий никогда ничему безнравствен­
ному не учили. Но когда эти несомненно добродетельные мужи
настаивали на полной непознаваемости истины (Горгий) и на
полной относительности и условности всего существующего
(Протагор), то всякий желающий мог отсюда вывести свое
неограниченное право доказывать и делать все, что угодно, не
оглядываясь на несуществующую истину и на какие-нибудь
произвольно принятые положения. Скептический принцип пер­
вых великих софистов никого ни к чему не обязывал, но он,
при логической последовательности, разрешал дурным дурное,
а так как и между софистами дурных и нравственно слабых
было больше чем по природе хороших и крепких, то весьма
скоро преобладающим направлением софистики оказалось то
намеренное и своекорыстное злоупотребление формами мышле­
ния, которое увековечилось в сознании человечества как
исторический и вместе как родовой тип умственного зла.
II.

Но как было бы ошибочно наводить одну черную краску
на все историческое явление, обозначаемое словом софистика,
— это лучше всего видно из нашего маленького диалога. Хотя
ко времени Платона исход софистики достаточно выяснился
для проницательного философа, и нравственная негодность
учеников невольно бросала тень на умственную односторон­
ность учителей, — характер такого, даже не старшего, а
среднего софиста, как Иппий, хотя и представленный в яркой и
злой каррикатуре, не содержит и в Иппие Меньшем^ как и
в большем диалоге того же названия, ничего прямо безнрав­
ственного. Более того, в нашем меньшем диалоге — и это есть
та его особенность, о которой я выше упомянул, — софист
Иппий не только свободен от некоторых дурных типичных
черт, вюшедших в традиционный образ всякого софиста, но
прямо выказывает основную черту так сказать антисофистигескую, — простодушие и чистосердечие, непоколебимую, хотя
и беспомощную, преданность требованиям здравого смысла.
Благодаря этому Иппий не только не способен кого-нибудь
обманывать намеренными измышлениями и умственными
фокусами, но сам становится беззащитною жертвою Сократа,
нарочно сбивающего его с толку, — и однако же не успеваю­
щего окончательно навязать ему того, что Иппий по свидетель­
ству совести и общего сознания считает ложным.
Во все время беседы Сократ исполняет ремесло софиста
в общепринятом смысле этого слова, а софист Иппий играет
ту роль, которая — с меньшею наивностью и большим успе523


хом — должна бы принадлежать настоящему Сократу. Эта
кажущаяся странность достаточно объясняется тем, что раз­
ные видоизменения, степени развития и индивидуальные осо­
бенности в сложном историческом составе софистики были
живее и яснее для Платона, чем для позднейших писателей,
и осуждая всю софистику в виду ее выяснившихся нравствен­
ных результатов, он проводил явственные границы между
различными типами самих софистов. Легко различить три
главных: 1) софисты мыслители, как Протагор и Горгий,
2) софисты филологи и полигисторы, как Продик и Гиппий и
3) софисты улицы, люди с прожженною совестью, каких мы
увидим в следующем диалоге Евтидем. Только в последнем
типе нравственная негодность и злоупотребление мышлением
для низменных целей становится существенным признаком
софистики, и ее обличителю остается только брать яркие
образчики этой негодности и этих злоупотреблений и как бы
указывая на них пальцем смеяться и возбуждать смех.
Отношение к Иппию должно быть другое, хотя и не ли­
шенное насмешки. Многоученый муж страдает лишь грубо­
ватостью, элементарностью ума и слабостями характера. Ни­
какого отрицательного отношения к истинному, доброму и
прекрасному здесь нет. В Менъшем Иппие Сократ нарогно
(как потом и сам признается), чтобы испытать софиста и
показать его умственную беспомощность, подробно доказы­
вает заведомо ложное положение, что умышленное злодеяние
лучше нечаянной ошибки, а его собеседник хочет, но не умеет
защитить обратное, истинное положение, утверждаемое и об­
щим сознанием и здравою нравственною философией: что не­
вольный грех есть меньшее зло, чем умышленный.
Если бы даже в нашем диалоге и не было заключительных
слов Сократа с заявлением, что он сам с собою несогласен,
то и тогда было бы несомненно, что его аргументация не
выражает его настоящей мысли — ни в нашем диалоге, ни у
Ксенофонта (Memorab. IV, 2; 19-22). Основа Сократовой этики
— теснейшая связь между добродетелью и знанием, в силу
чего только знающий может быть добродетельным (но вместе
с тем только добродетельный — действительно знающим). С
этой точки зрения рассуждение о мудром и правдивом чело­
веке, который заведомо лжет или совершает всякие другие
злодеяния, — может иметь смысл лишь как способ « доведения
до нелепости ». Сократ с своей точки зрения должен вообще
отрицать самую возможность того, чтобы истинно добродетель­
ный человек, производил что-нибудь дурное, и его аргумент
в этом пункте мог сводиться лишь к следующему: доброде­
тельный человек есть по преимуществу человек знающий,
следовательно если бы он вообще мог делать зло, то он дол524


жен бы его был делать заведомо и по своей воле; но так как
заведомо и по собственной воле (акшу) никто зла не делает
(всегдашняя аксиома Сократа) то значит добродетельный че­
ловек вообще зла делать не может. Такой сократовский смысл
должно иметь плохо переданное у Ксенофонта рассуждение
учителя. Самая постановка вопроса о превосходстве вольного
или невольного зла есть бессмыслица с точки зрения Сократа,
что просвечивает и в изложении Ксенофонта: тшу 8е 8т/ гои? ^lXovs
Е^атгатыутыу ель fiXaflij Lya рл^Е
TEpOS ECFTLV О ЕКМУ, у о ак^у',

tovto

тгараХЕьтгырьЕу аакетгтоу) тготЕроъ

oSlko)-

ш.

Что касается до нашего диалога, то здесь уже сначала
чувствуется намерение Сократа «подвести» своего собесед­
ника, и нельзя не испытывать некоторого чувства сострадания
при чистосердечной жалобе Иппия: аЛХа ^шкрат^^ & EvSiKt, act таpaTTEL EV TOLS XoyOLS КОЛ EOLKEV WHTEp KOLKOVpyovvTL. ЙЗ-За Ч6ГО же однако
он это делает ? Ставя знание коренным условием добра для
человека, Сократ не мог мириться с безотчетным, непроду­
манным, или хотя бы не до конца продуманным присутствием
в уме истинных положений. Он требовал, чтобы они присут­
ствовали во всеоружии. Показать необходимость этой умствен­
ной паноплии — и есть задача сократовской полемики против
софистов того среднего типа, к которому принадлежал Иппий.
Эти люди были далеки и от заведомой лжи, и от каких-нибудь
по существу неверных утверждений. То, чему они учили, была
правда, но лишенные могучего теоретического интереса к фи­
лософии, свободные от философского пафоса^ они не старались
до конца продумать свои истинные положения. Лично они
были тверды в своей совести и в своем здравом смысле, но
уже их ученики (софисты третьего типа) показали на себе,
что личная добропорядочность не наследственна, и что ее
пример не может заменить идеального оправдания нравствен­
ных правил.
В трагической судьбе Сократа софистика не играла бы
никакой роли, если бы она закончилась такими типами как
Протагор и Горгий, Иппий и Продик. Но за ними выступали
Евтидем и Дионисодор. С этими естественными союзниками
Анита и Мелита нас теперь и познакомит Платон в одной из
своих мастерских сатир.

525


ЛЕКЦИЯ ОТ 14 ЯНВАРЯ 1875 г.
На высших женских курсах В. И. Герье в записи
Е. М. Поливановой
« Между многими характеристичными особенностями че­
ловеческой природы только одна, исключительно принадле­
жащая человеку, составляет его безусловное отличие от других
существующих животных. Эта характеристическая особен­
ность не есть общественность, как это определяет Аристотель,
который говорит, что человек есть животное общественное Ч
Это определение неосновательно, потому-что общественность
не только свойственна другим животным, но играет у них го­
раздо большую роль, чем у человека. У человека мы видим
особенное развитие индивидуальной, личной жизни. Тоже ха­
рактеристическая особенность человека заключается в том,
что один человек имеет способность смеяться. Эта способность
чрезвычайно важна и лежит в самом существе человеческой
природы, а потому я определяю человека, как животное смеюгцееся2. Все животные исключительно поглощают данными
1 М. Филиппов, в одной из статей своих, рассматривающих философ­
ские труды Соловьева, оспаривает, между прочим, принимаемый Соло­
вьевым, «вслед за многими другими авторами», перевод выражения :
fwoy ttoAltlkov через: «животное общественное» (см. Оправдание добра;
Соч., VII, 273). «Аристотелю», говорит М. Филиппов, «никогда и на
ум не приходило определять человека, как « общественное животное » .. .
Аристотель. . определил человека не как общественное, а как полити­
ческое, т. е. гражданское животное. Точно ли это определение — другой
вопрос, но оно, во всяком случае, не приводит к таким несообразностям,
какие получатся, если исключительным признаком человека мы признаем
общественность». М. Филиппов, Судьба русской философии; Научное
Обозрение, 1898 г., Na 8, стр. 1351-1368; No 9, стр. 1548-1571; Ns 10, стр.
1793-1812; № 10, стр. 1797-1798. — С. А. Жебелев соответствующее место
у Аристотеля переводит так: « Из всего сказанного следует, что государ­
ство — продукт естественного развития, и что человек, по природе своей,
— существо политическое; кто живет, в силу своей природы, а не вслед­
ствие случайных обстоятельств, вне государства, тот или сверхчеловек,
или существо, недоразвитое в нравственном отношении.. . ». Политика
Аристотеля; перевод С. А. Жебелева; С.-Петербург, 1911 г.; стр. 7.
з А. Бергсон выражается так: — «Il n’y a pas de comique en dehors
de ce qui est proprement humain. Un paysage pourra etre beau, gracieux,
sublime, insignifiant ou laid; il ne sera jamais risible. On rira d’un animal,
mais parce qu’on aura surpris chez lui une attitude d’homme ou une expres­
sion humaine. On rira d’un chapeau; mais ce qu’on raille, alors, ce n’est pas
le morceau de feutre ou de paille, e’est la forme que des hommes lui ont
donnee, e’est le caprice humain dont il a pris le moule. Je me demande
comment un fait aussi important, dans sa simplicite, n’a pas fixe davantage
1’attention des philosophes. Flusieurs ont defini 1’homme « un animal qui salt
rire ». Ils auraient aussi bien pu le definir un animal qui fait rire car si
quelque autre animal у parvient, ou quelque objet inanime, e’est toujours

526


им чувствами состояния своей физической природы; эти со­
стояния имеют для них значение безусловной действитель­
ности, — поэтому животные не смеются. Мир человеческого
познания и воли простирается бесконечно далее всяких физи­
ческих явлений и представлений. Человек имеет способность
стать выше всякого явления физического или предмета, он
относится к нему критически. Человек рассматривает факт, и
если этот факт не соответствует его идеальным представле­
ниям, он смеется. В этой-же характеристической особенности
лежит корень поэзии и метафизики. Так как поэзия и мета­
физика свойственны только одному человеку, то человек мо­
жет быть также определен, как животное поэтизирующее и
метафизирующее. Поэзия вовсе не есть воспроизведение дей­
ствительности, —она есть насмешка над действительностью.
Сущность метафизики заключается в следующем. В то время,
как все животные, исключая человека, с наивным и серьезным
довольством берут все, что им дает видимая природа, не спра­
шивая: отчего ? откуда ? — человек имеет свойство делать
всевозможные и бесконечные запросы природе. Так, напр.,
животное, пользуясь теплотой и светом, не спрашивает: что
они и откуда ? — для человека же свет и теплота не есть
одно физическое представление, он спрашивает: что такое
свет и теплота ? Физика отвечает на это, что свет и теплота
есть эфирное колебание атомов 3. Но и этим человек не доволь­
ствуется, — он спрашивает: а атом что такое ? и т.д. С подоб­
ными запросами человек обращается ко всякому предмету.
Всякое данное физическое явление природы есть для него
личина сущего. Если бы для человека истинная действитель­
ность была чем-то сущим, то он удовлетворялся бы ею и не
искал бы ничего более. Животные принимают мир таким,
каков он есть, для человека же, напротив, всякое явление
есть только маска, за которою он ищет неведомую богиню. Он
вполне уверен, что то чувство воспроизведения, которое ему
дает физический мир, есть только повязка, скрывающая от
него действительно сущее. Итак, для человека этот реальный
физический мир, изменяющийся во времени и пространстве,
есть только относительное явление, а не истинно-существующее: за ним он ищет что-то другое, которое он признает за
действительное, а не призрачное бытие. Это признание до не­
которой степени свойственно и положительным наукам. По­
ложительные науки отличаются от метафизики тем, что они
par une ressemblance avec 1’homme, par la marque que I’homme у imprime
ou par 1’usage que I’homme en fait». Henri Bergson, Le rire; essai sur la
signification du comique; Paris, 1912; pp. 3, 4.
з Это « эфирное колебание атомов » есть, невидимому, плод какого-то
недоразумения со стороны слушательниц Соловьева. ..
527


в своих объяснениях не договариваются до последнего без­
условного начала. Так, напр., геометрия изучает формы про­
странства, — квадрат, треугольник, круг, — не существующие
в действительности. Таким образом, геометр заходит за пре­
делы действительности, но он не заходит слишком далеко и
не спрашивает: что такое пространство ? — Метафизик же
ищет начала безусловного и останавливается лишь на том,
что может дать окончательное удовлетворение мысли. Вслед­
ствие своей метафизической особенности (способности ?) че­
ловек принадлежит двум мирам: миру физическому, который
к нему ближайший и который он считает призрачным, и миру
истинно-сущему, безусловному, который не есть данный, но
только требуемый и желаемый. Таким образом, метафизи­
ческая способность человека переходит в метафизическую
потребность войти глубже в этот желаемый мир. Эта метафи­
зическая потребность находила и находит себе удовлетворение
в ряде метафизических учений, как философской, так и рели­
гиозной форм. — Правда, бывают известные эпохи в жизни
человека, когда он начинает почти тяготиться своим челове­
ческим достоинством и умственным превосходством и желает
вполне сравняться с остальными животными. В эти эпохи ме­
тафизика вполне исключается, история философии и религии
признается какою-то органическою болезнью, умопомешатель­
ством. Если б это и было так, то, по примеру одного нашего
недавно умершего писателя, мы могли бы сказать, что лучше
быть несчастным Сократом, чем счастливой свиньей4. А я
скажу лучше быть больным человеком, чем здоровой скоти­
ной ». (Текст взят из книги Лукьянова: О Вл. Соловьеве в его
молодые годы. Пб 1921, стр. 248-255).

4 Повидимому, здесь нужно иметь в виду не « одного нашего недавно
умершего писателя», а Джона-Стюарта Милля, умершего в 1873 г. (ро­
дился в 1806 г.). В рассуждении об утилитарианизме, широко распростра­
ненном тогда у нас в русском переводе А. Н. Неведомского, Милль выра­
жается, между прочим, так: — «Лучше быть недовольным человеком,
чем довольною свиньей, — недовольным Сократом, чем довольным ду­
раком. Дурак и свинья думают об этом иначе единственно потому, что
для них открыта только одна сторона вопроса, тогда как другим открыты
для сравнения обе стороны». Джон-Стюарт Милль, Утилитарианизм. О
свободе. Петербург, 1866-1869; стр. 23 (из отдела первого: Утилитариа­
низм; стр. 1-148). — Указанием па Утилитарианизм Милля мы обязаны
в настоящем случае Э. Л. Радлову.

528


В. С. Соловьев и Д. Н. Цертелев

ВЕЧЕРА В КАИРЕ *
Действующие лица: хозяин, доктор, господин Н.Н., две
дамы, духи. Разговор, который завязывается между перечис­
ленными лицами, и составляет содержание уцелевшего отрыв­
ка. Прислушаемся же к этой беседе, происходившей свыше
40 лет тому назад в Каире — при несомненном участии мос­
ковского « доцента и магистра » ...
« Доктор — к. видели вы октябрскую книжку Русского
Вестника ? Каков Вагнер, опять отличился.
Хозяин — А что такое ?
Доктор — Да все о спиритизме, еще хуже прежнего.1
Дама2 — А, по-моему, напротив, прекрасно. Давно пора
вам, ученым, покаяться.
Доктор — Ну, это еще позвольте. Во-первых, ученые не
отвечают за г. Вагнера, а во-вторых, для публики и для него
самого было бы лучше, если бы он весь этот вздор при себе
оставил.
Дама — То есть, по-вашему, лучше было бы, если бы он,
убедившись, что спириты правы, продолжал молчать; ради
чего же это ?
Доктор — Мало ли, в чем и как можно убедиться ? Но,
оставляя в стороне вопрос, на чем основал г. Вагнер свои
убеждения, для меня несомненно то обстоятельство, что от
таких убеждений никому никакой пользы от этого не бывает.3
Я не раз имел случай убедиться в этом и в моей собственной
практике.
Дама — Ну, вы опять за свое. С ума сойти от всего
можно. Но вы забываете, каким утешением служит вера в
самые тяжелые минуты.
Доктор — Утешения, видите, бывают разные. Вот здесь,
напр., арабы гашиш курят — утешение, а у нас тянут горькую
— тоже утешение; только жаль, что от всех этих утешений
голова потом трещит, а иной и совсем с ума сходит.
Дама — Мало ли что этак сравнивать можно ! Вы готовы
назвать сумасшествием все, что относится к высшему лучше♦ В книге: С. М. Лукьянов. О Владимире Соловьеве в его молодые
годы. Пб 1921, стр. 248-255.
1 Речь идет о статье Н.П. Вагнера, указанной выше, в главе двад­
цатой (прим. 1362).
2 Судя по дальнейшему, тут нужно иметь в виду «1-ую даму ». То-же
справедливо и в отношении других надписаний: «Дама».
з Шероховатость языка, зависящая, очевидно, от необработанности
текста.

629


му миру, все, что удовлетворяет высшим стремлениям и
целям.
Хозяин — Ну, этого, положим, я не вижу: большой поль­
зы в этом отношении спиритизм еще не принес.
Дама — Как ? А разве уверенность в будущей жизни вы
ставите ни во что ?
2-ая дама — Помилуйте, да разве можно эту уверенность
ставить в зависимость от каких-нибудь стуков или вертящихся
столов ?
ИИ. — Так-то так. Только чувство это не у всех бывает
развито. Вы сами знаете, что в Наше время оно есть явление
исключительное; чтобы поверить, теперь требуют фактов и
спиритизм дает их. Вот в этом его главное значение.
Доктор — Только факты эти всегда оказываются или
одним шарлатанством, или болезненною фантазией.
1-ая дама — Какая фантазия ! Прочтите хоть у того-же
Вагнера разсказы Олькотта о том; что делается у братьев
Эдди: ведь все это документами засвидетельствовано.
Доктор — Ну, для меня еще подлежит сомнению, не от­
носится-ли сам Олькотт со всеми своими документами к
области фантазии. 4 Замечательно, что когда дело идет о по­
добных предметах, каждый ссылается на чье-нибудь свиде­
тельство и никто сам ничего не видал, и чем убедительнее
явления, тем дальше от нас происходят. Что до меня, то я
в подобных случаях привык больше верить простому здра­
вому смыслу, чем свидетельству всяких авторитетов, и не
поверю, пока сам не увижу.
Хозяин — Однако, для того, чтобы видеть, ведь надо за­
хотеть этого, надо поискать случая; часто, для решения, повидимому, неважных вопросов снаряжаются целые ученые
экспедиции, а спиритические явления совсем не так редки и
видеть их не трудно.
1-ая дама — Да вместо того, чтобы тратить время на по­
добные споры, не лучше-ли попробовать сейчас-же устроить
сеанс. Может быть, и удастся.
Доктор — Пожалуй, все равно делать нечего. В прокля­
том Каире, кроме Жирофле-Жирофля \ которую я уже видел
раз десять, и в театре смотреть нечего.
4 Подробности, сообщаемые в статье Н.П. Вагнера (прим. 1362),
поражають, действительно, своей крайней невероятностью.
5 Оперетка А.-Ш. Лекока. «Лекок (Lecocq), Александр-Шарль, —
известный композитор опереток (род. в 1832 г.). Учился в Парижской
консерватории. Получил вместе с Т. Бизе премию за оперетку Le Docteur
Miracle (1857). Всего им написано более 40 опереток и мало отличающихся
от них комических опер и водевилей. Из них особенно известны: Fleur
de the, Les 100 vierges (Зеленый остров), La fille de madame Angot (Дочь
рынка), Girofle-Girofla, La petite mariee, Le petit due (Скороспелка) и
530


(Все садятся за стол; в нем раздаются стуки, сначала сла­
бые, потом отчетливее, и складывается имя Сократа. Дальней­
шие сообщения происходят также посредством стуков).
1-ая дама — К кому ты пришел ?
Дух — К многоученому служителю Эскулапа.
Доктор — А ! Ты до сих пор помнишь о нем ?
Дух — Да. Я, умирая, пожертвовал ему петуха, да и те­
перь благодарен ему, что он позволил мне умереть по воле
народа Афинского, а не от искусной руки одного из жрецов
своих.0
Доктор — Видно, классическое образование начинает
приносить плоды и в дамах. Но не лучше ли оставить в покое
тех, кто две тысячи лет назад прекратил свое существование?
Дух — Много при жизни терпел я от софистов, но и они
даже, споря со мною, не решались отвергать моего бытия.
Впрочем, я всегда преклонялся перед разумными доводами,
и теперь, если ты мне докажешь, что это не я говорю с тобою,
то я принужден буду согласиться. Итак, скажи мне, друг мой,
какие-же твои основания ?
Доктор — Забавно, что я буду спорить с несуществующим
Сократом. Но, господа, развлечение в Каире полезно, и пото­
му, если это может вам доставит удовольствие, я готов и на это.
Дух — Итак, друг мой, почему же ты не веришь, что это
я, Сократ, говорю с тобой ?
Доктор — А потому, почтеннейший, что в речах твоих ни­
чего сократического не вижу, а главное потому, что для того,
чтобы говорить, нужно, по крайней мере, существование, а ты,
по воле народа Афинского, давно уже окончил его.
Дух — Неужели же мне тебе нужно повторять то, что
говорил я ученикам своим перед смертью,7 чтобы они не смеCamargo. Музыка Лекока представляет известные достоинства; сравни­
тельно с произведениями Оффенбаха и Герве фактура ее тщательнее и
корректурнее. Ему принадлежат еще балет Le Cygne (1899), балетная
пантомима для фортепиано La fantoccini, фортепианные пиесы, романсы,
церковные песнопения для женских голосов и фортепианное переложение
оперы Рамо Castor et Pollux (1877)». Новый Энциклопедический Словарь,
т. XXIV, Петроград; стр. 296 (статейка без подписи).
с Ср. диалогь Платона Федон. Сочинения Платона, переведенные с
греческого и объясненные проф. Карповым; изд. 2, ч. II, С.-Петербург,
1863г.; стр. 37-144; стр. 144.
т Ibidem. — Напомним попутно прекрасное произведение Ламартина:
La mort de Socrate, основанное на Платоновских диалогах. Oeuvres de
М. A. de Lamartine, t. V, Paris, MDCCCL; pp. 9-50 (текст поэмы), pp. 51-78
(примечания). — Соловьев, повидимому, интересовался поэзий Ламартина.
В предписловии к 3-му изданию своих стихотворений он цитирует, между
прочим, один стих из Le lac Ламартина, не называя, впрочем, автора.
Стих., XIV.
531


шивали Сократа с тем телом, от которого освобождает его
прием цикуты.8
Доктор — Неужели же мне нужно повторять тебе, что со
дня твоей смерти прошло две тысячи лет, и что теперь всякому
школьнику известно, что существование человеческого созна­
ния и мысли обуславливается мозгом, и что с разрушением
физического организма смертью прекращается всякое личное
бытие.
Дух — Допускаю, что все это знают уже школьники, но я,
как тебе известно, давно оставил школу и потому до сих пор
никак не могу понять, почему это сознание и мысль необхо­
димо обуславливаются существованием мозга, и потому я буду
многим тебе обязан, если ты объяснишь мне это. Ты, я думаю,
и сам согласишься, что мозг и мысль вещи весьма разнородные.
Доктор — Да, конечно, разнородные; в том же смысле,
как всякая функция разнородна со своим органом. Но ты
тоже согласишься, что хотя зрение и глаз разнородны, нельзя
однако видеть без глаза.
Дух — Вот уже более двух тысяч лет, как я слышал это
возражение, но как тогда оно казалось мне неубедительным,
так и теперь продолжаю я сомневаться в его силе.9 Конечно,
функция невозможна без органа, так же, как музыка невоз­
можна без музыкального инструмента, но из отсутствия та­
кого инструмента и музыки на нем не следует несуществова­
ние музыканта. Он не только может продолжать свое суще­
ствование, но может исполнять так же, а может быть, и лучше,
свои произведения с помощью нового инструмента. Во всяком
случае, пример твой едва ли годится, так как и сам ты во
сне каждый раз видишь без глаза и слышишь без ушей.
Доктор — Эти софизмы я тоже слыхал; но для меня
факты убедительнее. Стоит мозгу повредиться, искажается
мысль, ты сходишь с ума, а парализуется он совсем, и соз­
нание совсем исчезает.
Дух — Ты, как я вижу, меня не понял, иначе в словах
моих нашел бы ответ на свое возражение. Оно опять-таки от­
носится только к проявлению, к инструменту, к музыке, а не
к музыканту. Мозг есть центр, в котором сосредотачиваются
все твои восприятия и через который проходят все твои мысли,
прежде чем проявятся во внешнем мире; если он поврежден,
тогда, конечно, это повреждение отражается на всех предста­
влениях и действиях; но, очевидно, все это касается только
s Омег, болиголов, водяной болиголов.
» Ср., между прочим, рассуждения Сократа о созерцании душою,
а не глазами, в Федоне (прим. 1622), стр. 71.

532


проявления сознательной личности, а не ее самой и ее духов­
ного существа.
Доктор — Заладил свою музыку. Да притом же все это
метафизика, а положительная наука ничего не знает о какомто духовном существе человека. Она изучает только явления,
и потому мне нет никакой надобности оспаривать существо­
вание каких-то духовных существ.
Дух — Итак, ты допускаешь возможность существования
Духов ?
Доктор — Нет, я этого не говорил.
Дух — Но если положительная наука, как ты говоришь,
совсем не занимается этим предметом и ничего не знает о ду­
ховном существе человека, ни при жизни его, ни после смерти,
тогда, конечно, она не может доказывать его несуществования
и невозможности; значит — оно возможно.
Доктор — Делать всякие предположения каждый может,
сколько душе угодно, но они не имеют никакого значения; до­
казать их невозможно, так как в нашем материальном мире
бесплотные духи проявляться не могут.
Дух — Хорошо, мой друг, только и это следовало бы
доказать.
Доктор — Ну, извини, это доказывать незачем, потому
что такие допущения противоречат всем законам природы.
Дух — Я просил бы тебя указать мне, в чем именно со­
стоит это противоречие, и определить точнее, что ты называешь
законом природы.
Доктор — Это пустое словопрение. Каждому известно, что
нет явлений случайных, что все они находятся в связи и сле­
дуют одно за другим в правильно определенном порядке; этот
порядок мы и называем законом.
Дух — Но скажи мне теперь, друг мой, как узнаете вы
этот порядок: из опыта, или каким-нибудь иным способом ?
Доктор — Конечно, из опыта. Единственный источник
положительного знания есть наблюдение.
Дух — Значит, то, что вы называете законом, есть обоб­
щение из наблюдаемых фактов. Но если встретятся новые
факты, нарушающие тот порядок вещей, который вы наблю­
дали до сих пор, что же следует по-твоему: признать ли преж­
нее обобщение неверным или отрицать новые факты ?
Доктор — Фактов таких не может быть, потому что зако­
ны природы везде одни и те же и всегда действуют одинаково.
Дух — Но, милый мой, ты забываешь, что ты считаешь
такие явления невозможными только на основании своего
закона, а между-тем закон твой основан на обобщении таких
же частных явлений. Чем же ты руководствуешься, отдавая
преимущество одним из них перед другими ?
533


Доктор — Мне нет надобности отдавать преимущество ни
тем, ни другим, потому что явлений, противоречащих законам
природы, не только не может быть, но и действительно не
бывает.
Дух — Я вижу, почтеннейший, что мы не можем сдви­
нуться с места и все вертимся около того же. Ты говоришь,
этого не может быть и потому не бывает, а я утверждаю, что
это бывает и потому может быть. Объясни же мне, пожалуйста,
хотя бы примером, что ты называешь невозможным.
Доктор — Что я называю невозможным ? Да то, что, по
словам спиритов, случается чуть не на каждом сеансе: руки,
появляющийся без предплечий, столы, поднимающиеся на
воздух, противно законам тяжести, и проч., и проч.
Дух — Но скажи мне теперь, можно ли приписать такие
явления действию кого-нибудь из присутствующих в кружке;
может ли он заставить стол двигаться и колебаться таким
образом ?
Доктор — Еще бы не может.
Дух —Значит, когда ты сам, или кто-нибудь другой под­
нимает стол на воздух, ты не находишь, чтобы это противо­
речило законам тяжести ?
Доктор — Нисколько. Потому-что тяжесть в таком случае
преодолевается сокращением мышц.
Дух — Следовательно, ты такого подъема не считаешь
невозможным потому, что он имеет достаточно основания в
силе твоих мышц, действующих в противоположном напра­
влении и преодолевающих силу тяжести; но почему же ты
знаешь, что не может быть другой причины, производящей
сходное явление ?
Доктор — А потому, что я ее не вижу. Когда стол под­
нимает кто-нибудь из присутствующих, причина тут налицо;
одна физическая сила преодолевает другую.
Дух — Положим, так; но где же та физическая сила, ко­
торая поднимает твою собственную руку ?
Доктор — Причина сокращения мускулов заключается в
нервных токах, обусловленных, в свою очередь, вибрациями
мозговых молекул.
Дух — Пусть так. Но ты согласишься, однако, что ви­
браций этих мы никогда не видали, и потому первое возра­
жение твое не годится, так как даже видимое движение руки
и стола происходит от невидимых вибраций мозга; так как
я в простоте своей никогда не видал мозговых вибраций, да и
от других не слыхал, чтобы они видели, то я приписывал
движения свои собственной воле. Прошу тебя заметить, друг
мой, что в настоящем случае я уже являюсь эмпириком, а
ты вдаешься в метафизику; я объясняю движение тела из
534


такой причины, которая всяким наблюдается и всякому до­
ступна, а ты из такой, до которой можно дойти разве только
посредством длинной цепи умозаключений; но положим, что
ты и прав, — почему-же не хочешь ты допустить такой же
гипотезы о каких-нибудь невидимых вибрациях для объясне­
ния подъема стола и стуков во время спиритических сеансов ?
Доктор — Я, пожалуй, готов допустить такую гипотезу,
но как же ты не видишь, что в ней вовсе не заключается
признание духовной причины спиритических явлений; дей­
ствительная причина их будет чисто механического свойства,
хотя и невидимая, так же как явление света или электричества
имеют механическую причину в колебании эфирных атомов,
хотя мы и не видим этих колебаний.
Дух — Хорошо; но ты забьпваешь, что в спиритических
явлениях механическая сторона — поднятие столов, стуки и
т.п. — служит только средством для разумных сообщений.
Конечно, действие эфирных токов или какая-нибудь другая
причина в этом роде достаточна для того, чтобы поднять
стол или произвести стук, но ты согласишься, что она не
может вести связного разговора и еще менее отвечать на
мысленные вопросы.
Доктор — Что же ты, кстати, не согласился на материали­
зацию Кэти Кинг и на явления старух в чепчиках и на пля­
шущих индейцев у братьев Эдди ? Кто-же станет говорить
серьезно о таких глупых фокусах, нелепостах и вздоре ?
Дух — Ты с такою горячностью, чтобы не сказать —
ожесточением, отвергаешь эти явления, что ...»

(На этих словах рукопись обрывается)

535


УМНОЕ ДЕЛАНИЕ*

Умное делание есть существенное и ощутительное вос­
приятие божественной благодати или внутреннее соединение
человека с небесною телесностью Христовой.
Хотя каждый человек как член Христов причастен и Его
духовного тела, или имеет в себе элемент небесной телесности,
— но в обыкновенном состоянии человека этот элемент суще­
ствует лишь скрытно (потенциально) и есть лишь «залог
Святого Духа », а не действительное обладание оным.
По учению христианских мистиков этот зародыш благо­
дати или духовной телесности получаемый каждым христиа­
нином в таинстве крещения, впоследствии питается и возрастает
чрез причащение тела и крови Христовых в таинстве евха­
ристии, — ибо здесь небесная тинктура (духовная телесность
Христа) соединяется с хлебом и вином, под оболочкою которых
и входит в организм человека. Но такое соединение с небесною
сущностью, установленное ради немощи человеческой, есть
чисто страдательное и не имеет внутренней ощутительности
для духа. Поэтому для людей достигших более высоких сте­
пеней духовной жизни, должен существовать другой более
прямой и деятельный способ соединения с божественною сущ­
ностью или восприятия небесной телесности. Этот способ и есть
умное делание. Чтобы понять, в чем оно состоит, должно узнать
во 1-х, что такое небесная телесность (натура Божия) сама по
себе и во 2-х, в каком отношении находится к ней естество чело­
веческое.
1) Нельзя предполагать, чтобы Бог был без тела, ибо в
таком случае он не имел бы полноты действительного бытия,
но с другой стороны нельзя признать телом Божиим наш види­
мый вещественный мир, ибо сей последний подлежит измене­
нию и тлению, что противоречит понятию Божества. Итак необ­
ходимо допустить, что помимо наших вещественных стихий
есть особое вечное и нетленное тело — небесная сущность
(essentia). Это тело как нетленное не может быть мертвым и
косным веществом, то есть механическим аггрегатом частей, —
оно необходимо должно иметь в самом себе силу жизни, т. е.
быть динамическим. Небесное тело есть не что иное как ощу­
тительная жизнь божества; жизнь же есть огонь и свет вместе.
Огонь есть вечное начало жизни, свет есть вечный результат
♦ Этот текст впервые напечатан в статье прот. Г. Флоровского
Ein unveroffentlicher Aufsatz von VI. Solovjov (Zeitschrift fur slav.
Philologie, 1965, pp. 16-26). Написан он по просьбе А.Ф. Писемского в
марте 1879 г. и находится в «Материалах для романа «Масоны» в
Лит. инет. Акад. Наук в Ленинграде (стр. 105-109). Статья очевидно
не была закончена — пишет прот. Г. Флоровский.
536


жизни. Огонь есть стремление и движение, свет есть удовлет­
ворение и покой; огонь есть хотение и желание, свет есть
ощущение и познание. Ощутительная жизнь Божества пребы­
вает нераздельно в обоих этих видах — огня и света. Но хотя
эти виды в божественной сущности нераздельны, должно одна­
ко различать в разуме: силу жизни, которая есть огонь, от
самого тела жизни, которое есть свет. —
Существование небесной телесности не только всегда ут­
верждалось богомудрствующим разумом как необходимое для
действительности Божества, но и познавалось опытно в раз­
личных теофаниях, из коих величайшее есть воплощение Бога
Слова. Хотя здесь небесное тело и было сначала скрыто зем­
ным однако постоянно проявляло свою чудотворную и цели­
тельную силу, а во время преображения на горе Фаворе яви­
лось и видимо во всей своей славе. По смерти же и воскресении
Христа оно окончательно претворило в себя его земную приро­
ду, а затем сделает то же и с земною природою всего человечест­
ва после его смерти и воскресения, т. е. после страшного суда и
восстановления всех вещей. —
2) В природе Божией огонь и свет всегда соединены нераз­
дельно, огонь всегда проникнут светом, всегда покоится в све­
те; так же было и в природе человеческой до ее отделения от
Божества, т.е. до грехопадения, в котором огненная основа жиз­
ни захотела быть сама по себе и отделилась от вечного света
(реальное начало отделилось от своей идеи), вследствие чего
светлая сущность и перестала сиять в мире человеческом; она
удалилась от него в божественную сферу, где и пребывает как
небесное тело Божие. Человек же, направивши огонь своего
хотения на внешность, тем самым подпал под власть внешних
созвездий, т. е. под власть звездного (астрального) духа, а за­
тем и под власть вещественных стихий. Воображаясь в них он
дал и им возможность сообразиться в нем, т. е. создать ему
внешний образ или тело по роду их, а именно звездный дух
внешнего мира образовал звездную или магическую телес­
ность в человеке называемую также жизненным духом или ар­
хеем, а вещественные стихии образовали видимую матерьялную
оболочку человека. Таким образом человек стал страдателен,
подпав внешней жизни, т. е. рабству суеты, изменчивости и
тлению. Чтобы избавиться от них, он должен вновь родиться,
т. е. снова получить утраченный им светлый вид (идею) или
небесное тело, а так как причиною утраты сего последнего
было возжение внутреннего огня самости и воображение во
внешность, то человек и должен вывести свою волю из самости
и свое воображение из внешнего мира. Должно собрать во
едино все рассеянные силы духа и очистить их от всякой
посторонней примеси, чтобы дать в себе место небесной сущ537


ности, сделать свое существо вполне проницаемым для ее
света. Чтобы войти в сферу Божественной жизни человек дол­
жен сначала выступить из жизни внешней; необходимостью
этого выступления или экстаза и объясняются все предвари­
тельные приемы умного делания.
Теперь довольно сказать об этих предварительных прие­
мах, а затем и о самом процессе умного делания.

РЕЧЬ НА ТРАДИЦИОННОМ УНИВЕРСИТЕТСКОМ ОБЕДЕ
8 февр. 1890 г.
(Биржевые ведомости. СПб 1915, 21 июня)

Господствующая идея настоящего времени есть идея на­
циональная. В этом, конечно, нет ничего дурного. Но нацио­
нальная идея, как и всякая другая, может пониматься весьма
различно. У нас довольно распространено такое ее понимание,
которое напоминает известный ответ готтентота миссионеру,
спрашивавшему его, знает ли он различие между добром и
злом ? « Конечно, знаю, — отвечал готтентот, — добро — это
когда я украду чужой скот и чужих жен, а зло — когда у
меня украдут. » Подобным образом многие наши националисты
восхваляют любовь к своему народу как высшую добродетель,
а чужой патриотизм признают за измену.
Несмотря на распространенность такого взгляда, я всетаки думаю, что русская национальная идея не может быть
основана на готтентотских нравственных понятиях, что она
не может исключать принцип справедливости и всечелове­
ческой солидарности. Считаю своевременным пожелать осу­
ществления истинно-русской идеи и того, что в ней заклю­
чается: автономии Польши, равноправности евреев и свобод­
ного развития всех национальных элементов, входящих в
состав Российской империи.

538


ЧТЕНИЯ ПО ФИЛОСОФИИ РЕЛИГИИ
МАГИСТРА ФИЛОСОФИИ В. С. СОЛОВЬЕВА

В начале 1878 г. Владимир Соловьев прогел в Петербурге
12 лекций « по философии религии ». Лекции эти появились
затем в пегати под заглавием: «Чтения о Богогеловегестве »
(т. III, 1-181).
В статье, посвященной этой теме прот. Г. Флоровский (см.
Orbis Scriptus, 1965, стр. 221-236) приводит полностью про­
грамму гтений, « составленную, конегно, самим Соловьевым »
и напегатанную в « Церковном Вестнике » (выходившем еже­
недельно при Петербургской Духовной Академии) в №4, за
1878 г., а также и в других изданиях. Перепегатываем здесь
эту программу. За ней следуют пространные цитаты из выгиеупомянутой статьи, в которой автор объясняет погему пегатный текст « Чтений о Богогеловегестве » несколько расхо­
дится с предварительной программой « Чтений по философии
религии ». Желающим ближе ознакомиться с этим вопросом
рекомендуем прогестъ всю статью прот. Г. Флоровского.

От С.-Петербургского Отдела Общества Любителей
Духовного Просвещения.
В большой Аудитории Музея Прикладных знаний, начи­
ная с 29-го января, по воскресеньям и пятницам (8 1/2 часов
вечера) будут происходить чтения магистра философии В.С.
Соловьева по философии религии.
Задача чтений г. Соловьева будет: показать разумность
положительной религии. Показать, что истина веры, во всей
полноте ее конкретного содержания есть вместе с тем и истина
разума.
Центральная мысль чтений: идея Богочеловечности или
живого Бога.
Из двенадцати чтений, первые шесть будут представлять
необходимый переход от природного содержания человечес­
кого сознания к той центральной идее, впервые получившей
историческую действительность в христианстве. При этом бу­
дут иметься в виду главные ступени этого перехода, как они
выразились в умственной истории до-христианского челове­
чества, а именно: буддийский пессимизм, идеализм Платона,
ветхозаветный монотеизм.
Остальные шесть чтений будут заняты положительным
развитием самой религиозной идеи, в них будет говориться
об осуществлении Богочеловечества в вечности и во времени,
о мире божественном, о грехопадении духовных существ, о
происхождении и значении природного мира, о земном во539


площении Христа и об искуплении, о видимой и невидимой
церкви, о конце мирового процесса и полном откровении Богочеловечества.
Программа чтений В. С. Соловьева.
Чтение первое. Общее состояние современной культуры.
Раздробленность и разлад в жизни и сознании. Откровение
безусловного начала и средоточия. Социализм и позитивизм.
Их действительное и мнимое значение. Религия как единствен­
ная область безусловного. Римское католичество. Правда его
стремлений и неправда его действительности. Религиозное
призвание России. Общее определение религии. Понятие истин­
ной религии как всецелой и ее центральное отношение ко
всем частным областям человеческой жизни и сознания.
Второе. Божественное начало в человеке. Человеческое Я,
его безусловное значение и его ничтожество. Свобода и необ­
ходимость. Данная природа человека — внутренняя и внеш­
няя. Искомое содержание, сущность, или идея человеческой
жизни. Смешение этого содержания с природой внешней и
внутренней. Природная религия (мифология).
Третье. Сознание превосходства человеческого Я над дан­
ной природой и природными богами. Первое систематическое
выражение этого сознания в индейской теософии и философии.
Отвержение всякого данного бытия как призрачного. Мир как
обман, зло и страдание. Отрицательное определение безуслов­
ного содержания как нирваны. Общее значение буддийского
нигилизма в религиозном сознании.
Четвертое. Определение безусловного содержания как
царства идей. Платонизм. Божество как всецелая идея или
идеальное все.
Пятое. Бог как безусловное единое или Сущий (чистое
Я). Религия закона и пророков.
Шестое. Отношение Бога как субъекта или сущего к бо­
жественному содержанию или сущности. Психологическое
объяснение этого отношения. Необходимость троичности лиц
в одном Божестве. Учение Филона о слове (Логосе) и неопла­
тоников о трех ипостасях.
Седьмое. Бог как цельное (конкретное) существо или
единое и все. Богочеловек (Мессия или Христос), в немже
обитает вся полнота Божества телесно. Христос как слово и
мудрость (Логос и София). Божественный или небесный (веч­
ный) мир. Его основные сферы.
Восьмое. Человек как конец божественного и начало при­
родного мира. Половая двойственность. Человек и челове­
чество. Грехопадение.
540


Девятое. Объяснение основных форм и элементов природ­
ного мира. Пространство и время, вещество и движение. Три
основные силы мирового процесса.
Десятое. Личное воплощение Христа в природном мире.
Искупление природного человека чрез воссоединение с чело­
веком божественным.
Одиннадцатое. Церковь как богочеловеческий организм
или Тело Христово. Видимая и невидимая церковь. Возростание человека в полноту возраста Христова.
Двенадцатое. Второе явление Христа и воскресение мерт­
вых (искупление или восстановление природного мира). Цар­
ство Духа Святого или полное откровение Богочеловечества.
« Программа чтений — пишет о. Г. Флоровский — крат­
кий, но ясный конспект всего курса. В целом это должен был
быть полный обзор « теогонического процесса » или « осуще­
ствления Богочеловечества в вечности и во времени », от его ос­
нования в самой природе Божества до полного раскрытия в
грядущем Царстве Духа Святого. По этому плану « чтения »
заканчивались в эсхатологическом измерении, на теме « вос­
становления природного мира» или, иначе сказать, « апокатастазиса» (стр. 228).
В «Церковном Вестнике» с самого начала печатался
стенографический отчет о лекциях (по записи студента Дух.
Академии Гавриила Соболева). Печатание отчета прекрати­
лось на 6-й лекции. Редакция объяснила, что, начиная с мар­
товской книжки, «чтения печатаются по собственной руко­
писи автора, в « Православном Обозрении », а в стенографи­
ческой записи легко могут оказаться « неточности ».
При печатании « Чтений » в « Православном Обозрении »
возникли, повидимому, цензурные трудности, как можно су­
дить по сохранившимся письмам Соловьева к редактору, о.
Петру Преображенскому. Цензором «Православного Обозре­
ния » был в это время протоиерей Стефан Зернов, относив­
шийся к Соловьеву скорее доброжелательно. Сомнения воз­
никли относительно второй части «Чтений», где Соловьев
обращается к изложению христианского учения. 27 окт. 1878 г.
Соловьев писал о. Преображенскому: «Яс удовольствием
готов сделать объяснительное примечание ко второй половине
чтений; изменять же текст не считаю возможным. Впрочем,
прежде чем принять какое-нибудь решение, поговорю с Вел.
Кн. Конст. Ник., с Васильевым и другими. О результате на­
пишу Вам, а может быть и сам скоро приеду в Москву ». О по­
следующих переговорах нам ничего не известно. 16 февр.
1879 г. Соловьев сообщал Цертелеву: «Путем некоторых по­
жертвований мне удалось спасти свои лекции и они будут
541


продолжаться в «Православном Обозрении». Несмотря на
« пожертвования », продолжение « Чтений » в « Православном
Обозрении » было задержано на целый год. Седьмое и восьмое
«Чтения» появились в октябрьской книжке за 1879 год.
Вместо « объяснительного примечания » самого Соловьева пе­
ред статьей было помещено пространное « примечание от ре­
дакции ». Оно весьма характерно. В « Собрании Сочинений »
Соловьева оно не было воспроизведено.
Приводим его полностью:
„ Печатая на страницах « Православного Обозрения » чте­
ния В.С. Соловьева, мы в устранение всяких недоразумений
считаем нужным просить читателей обратить внимание на то,
что эти чтения имеют философский, а не богословский ха­
рактер, что автор идет в разъяснении религиозных истин,
как философ — путем самостоятельного исследования, а не
как богослов на основании церковного авторитета. Неудиви­
тельно поэтому, если у автора при раскрытии христианских
истин встречаются оригинальные формулы, каких нет в дог­
матических системах богословия и некоторые своеобразные
воззрения, не совсем совпадающие с общепринятыми мне­
ниями. Но мы, православные богословы, не можем не от­
нестись с живым сочувствием к такому направлению фило­
софии, которое не только поднимает общественную мысль в
сФеРУ высших духовных идей, где философия и богословие
соприкасаются между собою, не только дает свободное, с
точки зрения самостоятельного философского мышления, под­
тверждение основным христианским истинам, но и разъяс­
нению многих частных вопросов христианского богословия
проливает много света. Такое направление тем более должно
быть сочувственно нам, чем реже мы можем встретить его в
новейшей философии вообще и между нашими русскими пред­
ставителями философского мышления в частности. Поэтому
с особенным удовольствием даем в нашем журнале место фи­
лософским чтениям В. С. Соловьева. Что касается вообще по­
пыток к философскому обоснованию и раскрытию религиоз­
ных истин, — богословие к опытам такого рода относится,
как к опытам, не связывая себя ими, но и не становясь во
враждебное или пренебрежительное отношение ко всему тому,
что сколько-нибудь служит к раскрытию и уяснению истины.
Своеобразные воззрения В. С. Соловьева, за которые отвечает
его глубоко-оригинальная мысль, во всяком случае остаются
открытыми для свободной критики и всестороннего разъясне­
ния. И вероятно никому так, как самому автору и людям со­
чувствующим его философскому направлению, не было бы
желательно, чтобы его оригинальные мысли были подвергну­
ты разносторонним обсуждениям, возражениям, замечаниям
542


и т.д. При этом считаем не лишним указать на то, что редак­
ция издаваемого при С.-Петербургской Духовной Академии
« Христианского Чтения » и « Церковного Вестника », поме­
щавшая в последнем журнале стенографическую запись пер­
вых чтений В. С. Соловьева, приостановилась печатанием их,
имея в виду познакомить с содержанием дальнейших лекций
и подвергнуть их критическому разбору по напечатании их в
« Православном Обозрении »”.1
Девятое и десятое « Чтения » были напечатаны еще через
год — в ноябре 1880 и в феврале 1881 года. Два последних
« Чтения », одиннадцатое и двенадцатое, вообще не появились
в печати в их первоначальном виде, т.е. — как они были
действительно прочтены в 1878 году. Вместо них Соловьев
дал новый текст. По этому поводу он писал отцу Преображен­
скому в 1881 году: «Вот Вам наконец, окончание « Чтений о
Богогеловегестве ». Этим конником я доволен гораздо больше,
гем всем предыдущим; и во всяком слугае это есть лугшее
из всего написанного мною до сих пор. Поэтому рекомендую
это свое порождение Вашему особенному вниманию и прошу
напечатать его в ближайшей книжке « Православного Обоз­
рения » (не разделяя). Того, гто я читал три года тому назад
о « последних вещах », я решил совсем не касаться, ибо это
завело бы слишком далеко. Думаю так кончить будет лучше ».2
Согласно его желанию, последние « Чтения » под общим заго­
ловком «одиннадцатое и двенадцатое » были напечатаны в
новой редакции, в сентябрьской книжке «Православного
Обозрения » за 1881 год. Отдельного издания « Чтений », не­
видимому, не было. В «Собрании Сочинений» перепечатан
текст « Православного Обозрения ».
За три года интересы Соловьева переменились. В том же
1881 году появилась его статья « О духовной власти в Россшт »,
в « Руси » И. С. Аксакова, № 56. Его занимали теперь новые
темы, темы «Христианской политики». От тем эсхатологи­
ческих, от «последних вещей», его внимание поворотилось
теперь к историческим задачам Церкви, и Церкви Русской
прежде всего.

Любопытно, что значительная часть нового и двойного
заключительного « чтения » повторена почти дословно в « Ре­
лигиозных Основах Жизни ». Сам по себе этот « кончик » весь­
ма интересен. Здесь у Соловьева появляется новая тема —
тема Искушений, Искушений Христа и исторических иску1 «Православное Обозрение», 1879, октября, с. 223-224.

2 Письма, IV, с. 234 — письмо без даты, но, очевидно, между февра­

лем и сентябрем 1881 года.
543


шений человечества. Здесь Соловьев встречается с Достоев­
ским.
В задачу настоящей статьи не входило дать историко­
философский или богословский анализ « Чтений о Богочеловечестве ». Мы ограничиваемся нам сделать некоторые важные
заключения о движении мысли Соловьева. « Чтения по фи­
лософии религии» были задуманы в эсхатологической пер­
спективе. В печатном тексте « Чтений » эта перспектива и вся
конструкция системы остаются неясными. Последние «чте­
ния », насколько мы о них можем судить по «программе»,
должны были быть больше, чем своего рода « эпилогом ». Это
был, напротив, кульминационный пункт, к которому все изло­
жение тяготело, и было к нему динамически устремлено и на­
правлено. « Кончик », совсем искусственно прилаженный Со­
ловьевым и взятый из другого идеологического контекста, —
т.е. последние два « чтения » по печатному тексту, — еще более
затемняют перспективу и первоначальную структуру целого.
Круг «теогонического процесса» оказывается разомкнутым.
Целостность замысла нарушена. Восстановить утраченные
звенья мы, конечно, не можем. Но, изучая теперь « Чтения о
Богочеловечестве», мы должны помнить о первоначальном
замысле Соловьева, как он был им самим намечен в его пер­
воначальной «программе», которой он следовал, излагая
свои воззрения в 1878-м году.
Прот. Г. ФлорОВСКШ!.

644


НАШИ НИКОДИМЫ *
(Конец 1890 - х гг.)
Всякий, читавший Евангелие, удивлялся, конечно, про­
стодушию того Никодима, который, будучи « учителем Израи­
левым » и « начальником иудеев » никак не мог понять, что
значит духовное возрождение. С искренним недоумением он
спрашивал: «Как может человек родиться, будучи стар ?
Нельзя же ему вторично войти в утробу матери своей и родить­
ся ? » (Ин 3.4).
Такая наивность перестанет нас удивлять, если мы послу­
шаем тех учителей, которые через столько веков после Никоди­
ма в нынешнее время и среди нашего христианского мира рас­
суждают о царствии Божием. Они знают, что человечество долж­
но духовно переродиться, но понимают это так, что оно должно
опять войти в доисторическую утробу матери-природы, отбро­
сивши от себя все, что выработалось в нем за многие тысяче­
летия умственного и культурного роста — все многообразие
исторических форм, всю сложность жизненных отношений. Во
всем этом есть или может быть зло — значит ничего этого не
нужно. Не нужно церкви, потому что церковники бывают фа­
натичны, лицемерны и своекорыстны; не нужно государства,
потому что оно связано с принуждением, а принуждение есть
зло; на фабриках рабочие бывают подавлены чрезмерною ме­
ханическою работою — значит, не нужно фабрик и заводов;
деньги развивают стяжательство и мошенничество, значит не
нужно денег, — отчего прямо не менять пирог на лапти ?
Ученые часто занимаются пустяками, значит не нужно науки
и университетов. Художники и музыканты действуют своими
произведениями на чувственность, значит не нужно искусства;
купцы живут обманом, как видно уже из пословицы: « Не об­
манешь — не продашь », — значит не нужно торговли; в го­
родах много соблазнов — да погибнут города; люди, лег­
комысленно вступившие в брак, не ладят между собою, —
значит семья есть разврат, и так далее, все по тому же шаблону.
Как, однако, низко упали в умственном отношении наши
Никодимы сравнительно с евангельским ! Тот, понявши идею
возрождения в нелепом смысле, сейчас же и увидал эту неле­
пость и указал на нее с недоумением: разве жизнь возвращается
назад, разве может человек войти в утробу матери своей и
родиться. Почему не может ? — сказали бы наши учители
* Труды по Русской и Славянской Филологии. IX Литературоведение
(Ученые записки Тартуского государственного университета) Тарту, 1966,
стр. 109-110.
545


почтенному раввину, если бы он жил в нынешние времена, —
очень может, стоит только захотеть ! — Но ведь человек вырос,
у него развился сложный организм . . .' — Какой такой орга­
низм ! Есть только душа, а организм профессора выдумали,
чтобы жалованье получать. — Но как же быть, например, с но­
гами ? Ведь они нужны, чтобы стоять и ходить ? — Зачем
ноги ? Зачем стоять на земле ? Человек должен возноситься ду­
хом . .. Ногами человек идет на убийство и всякое злодеяние,
ногами маршируют солдаты, ноги — корень зла ! — Ну, а
руки... — Зачем руки ? Руками человек, вместо того, чтобы
работать, совершает всевозможные мерзости. — Но ведь
руками же человек и работает. — Тем хуже: работать совсем не
надо, полезно только неделание, нужно одуматься. — Но во
всяком случае нужна, по крайней мере, голова, — ее-то уж
никак нельзя сократить.
— Это почему ? Да голова всего вреднее ! Откуда проис­
ходят злые дела, как не от дурных мыслей, которые являются
в голове, голову должно сократить, это самое безнравст­
венное, самое ужасное изобретение !
К такому радикальному упрощению сводится окончатель­
но эта проповедь нового Евангелия. А старое и вечное Евангедие на все это дает один невозмутимый ответ: « Не затем
послал Бог Сына Своего в мир, чтобы судить мир, а чтобы
спасен был мир чрез Него » (Ин 3.17).

546


СТАТЬИ

из
ЭНЦИКЛОПЕДИЧЕСКОГО СЛОВАРЯ
Брокгауза - Эфрона


Статьи, написанные В. Соловьевым для Энциклопедичес­
кого словаря частью напечатаны в т. X Собрания сочинений
(в алфавитном указателе статей указан в таком случае том
и стр.), частью — в т. XII (тогда указана только страница).
Знак * указывает, что статья была написана, но не напечатана.
Заглавие статьи помещено в скобки в алфавитном указателе
статей, когда В. С. редактировал статью, написанную другим
автором и сделал в ней некоторые изменения. Когда есть осно­
вания сомневаться в авторстве Соловьева, в алфавитном ука­
зателе стоит «(?)» после названия статьи. Все эти подробности
установлены по письмам В. С. к К. К. Арсеньеву.
Статьи напечатаны в алфавитном порядке, соответствую­
щем новой орфографии, тогда как в Энц. словаре алфавит
соответствовал старой орфографии.


ВАЛЛА (Лоренцо Valla), известный итальянский гуманист, род. в Риме
или Пьяченце в 1407 г., f в Риме 1457. Детство и раннюю молодость
В. провел при курии Мартина V, потом был профессором в Павии, стран­
ствовал по другим городам Италии, жил в Неаполе при дворе Альфонса
Аррагонского, в 1448 году получил место апостольского секретаря при
Николае V и был сделан каноником при церкви св. Иоанна в Латеране
и сохранил обе должности до смерти. В. стоял в центре гуманистического
движения своего времени. Его сочинение «De linguae latinae elegantia»
— выяснение точного значения латинских слов и их правильного и
изящного употребления — имело большой успех у современников и в
ближайшем потомстве; кроме массы рукописей, существует более 30 пе­
чатных изданий только XV века. Затем Валла комментировал латинских
писателей Ливия, Саллюстия, Квинтилиана; перевел Геродота, Фукидида,
а также часть Илиады и некоторые басни Эзопа; писал философские
трактаты и исторические произведения. Характерные черты учено-лите­
ратурной деятельности В. — резкий критицизм по отношению к церков­
ным и гуманистическим авторитетам и ожесточенная борьба против аске­
тизма. Кроме «De falso credita et ementita Constantini donatione declamatio », где была доказана подложность « Константинова дара », В. опро­
вергал церковное учение о происхождении апостольского символа и издал
трактат: «De libero arbitrio» против Боэция. Против средневековых
юристов он написал резкую инвективу: «In Bartoli de insigniis et armis
libellum epistola», и в то же время подверг резкой критике Цицерона,
«бога гуманистов», и поставил вьппе его Квинтилиана; в трактате
«De dialectica» внес поправки к Аристотелю; в «Disputatio adversus
Livium, duo Tarquinii Lucius ac Aruns, Prisci Tarquinii filii ne an nepotes
fuerint » выступил против мнения Ливия. Этот критицизм вызвал со всех
сторон резкие нападки на В.: он едва спасся от инквизиции за мнение
об апостольском символе и должен был вести ожесточенную полемику с
Поджио, Фацио и другими гуманистами. Против аскетизма В. выступил
в двух трактатах: « De volupate ас vero bono », где он пытался примирить
крайний эпикуреизм с христианством и «De professione religiosorum»,
где он резко восстает против монашеского института. Но В. не был
враждебен христианству и интересовался церковно-богословскими вопро­
сами: он составил филологические поправки к принятому переводу Но­
вого Завета, написал «Sermo de mysterio Eucharistiae» и потерянное
теперь сочинение об исхождении св. Духа. Заслуги В. в историографии
сводятся главным образом к тому же критицизму, а его «Historiarum
Ferdinandi (отца Альфонса) libri III» представляют интерес более по той
полемике, которую вызвала эта книга « (In Bartholomaeum Facium recriminationum libri IV) », Сочинения В. изданы (далеко не все) еще в
XVI веке (L. Vallae, «Opera omnia», Basileae, 1540); см. также « Opuscula
tria ed. Vahlen » (Вена, 1869). Лучшая характеристика В.: «Vahlen, L.V. »
(Берл., 1870). Ср. Zumpt, «Leben und Verdienste d. L.V.» (Берлин 1845)
и Monrad, «L.V. und das Konzil zu Florenz» (перев. с датского, Гота, 1881).
ВАЛЬТЕР (Walter) — приор монастыря св. Виктора в Париже, жил
в XII в. и выступил ярым противником аристотелевой диалектики. В
своем сочинении « Contra quatuor labyrinthos Galliae » (существует только
в рукописи в Париже), он, как последователь мистического богословия,
нападает на четырех представителей рассудочной схоластики: Петра Лом­
барда, Абеляра, Петра Пиктавийского и Гильберта Порретанского.

ВАЛЬТЕР из Мортани или Мортэни (Gualterus de Mauritania) — учи­
тель знаменитого схоластика 1оанна Сольсбёрийского, род. в начале XII
века в названном фламандском местечке, преподавал философию в
Париже одновременно с Абеляром, потом богословие в Реймсе и Лане
(Laon). Умер епископом ланским в 1174 г. Придерживался Платоновой

549


философии, с оттенком пантеизма; учил, что Бог всему соприсутствует
в мире не только своим действием, но и самым существом.

ВАРДЕСАН — гностик, один из представителей сирийской (дуалисти­
ческой) школы и ближайший предшественник манихейства. Родился
близ Эдессы в 154 г., умер в 225 г. Был современником знаменитого
царя Авгаря, введшего христианство в Эдессу. Благодаря проходившему
через этот город индийскому посольству к императору Гелиогабалу
(в 218 г.), В. познакомился с верованиями и учениями Индии. Много­
численные сочинения В., религиозно-философские, исторические и поэти­
ческие, были очень распространены и восточные церковные писатели
широко ими пользовались; но в подлинном виде сохранилась только
«Книга законов» (на сирийском языке), изданная в «Cureton’s Spicilegium Syriacum » (Лондон, 1855). Эта книга приписывалась самому В-ну,
но, вероятно, принадлежит его ученику Филиппу. В. первый изобрел
стихосложение для сирийского языка и сочинил по образцу псалтири 150
гимнов, которые даже употреблялись при церковном богослужении, пока
не были заменены православными гимнами св. Ефрема Сирина. — Сын
В. Гармоний был продолжателем его поэтической и учительской деятель­
ности; он развил систему своего отца, внеся в нее элементы греческой
философии. Учение В. не имеет значительной оригинальности; это в
сущности та же валентинова система, отчасти упрощенная, а отчасти
испорченная иранским дуализмом. В Плэроме Вардесана вместо 30 Ва­
лентиновых эонов только 7 и один «Небесный Христос, Сын Жизни»,
происходящий от первого абсолютного и вечного сочетания (сизигии)
активного и пассивного начала — «Отца Жизни и Матери Жизни».
Женский коррелат Христа — «Хакмут» (София), долженствующая
составить с ним второе производное или обусловленное мировым про­
цессом сочетание (сизигию), по немощи своей пассивной природы па­
дает в область темного хаоса или бесформенной материи, от века про­
тивостоящую небесному свету плэромы. Из этой материи Хакмут, следуя
тайным внушениям Небесного Христа, создает Димиурга, а чрез него
весь видимый мир, который, таким образом, происходит не из психи­
ческих состояний Софии (как у Валентина), а имеет свое особое начало
и внешний субстрат. За исключением этого основного метафизического
пункта, космология Вардесана, а также его христология и эсхатология,
не отличаются существенно от Валентиновых. Более характерна его
дуалистическая психология. В каждом человеке он признавал две души
—высшую, пневматическую и низшую, матерьяльную. Но последняя с
безусловною необходимостью подчинена судьбе, действующей чрез
астральное начало в семи светилах, изображающих эонов. Пневмати­
ческая же душа, как прямое порождение Хакмут, нисколько не зависит
от судьбы и звезд; она свободна на добро и зло. В заключение мирового
и исторического процесса все духовные существа, очищенные земными
испытаниями, соединяются с ангелами и участвуют в брачном пире
Христа и Софии-Хакмут, достигающих своего окончательного и полного
сочетания (сизигии).
Литература : Hahn, « Bardesanes gnosticus syrorum primus hymnologus » (1819); Merx, « Bardesanes von Edessa » (1863); Hilgenfeld, « Bar­
desanes, der letzte Gnosticus» (1864).

ВАРСАНОФИИ (иначе Варсануфий, или Варсонуфий Ве­
ликий ) отшельник, весьма почитавшийся на христианском Востоке.
Род. в Египте в конце V века, переселился в монастырь св. Серида около
Газы (в Палестине), где упражнялся в иноческих подвигах вместе с
аввою Досифеем и аввою Дорофеем. Около 540 г. удалился в пустыню
и жил в полном уединении. Написал сочинение против монахов-оригенистов. Скончался в глубокой старости в конце VI века. В IX веке
550


мощи его были перенесены в южную Италию в гор. Ориа (в Отрантской
области). О жизни В. достоверных подробностей не сохранилось. « Ejus
vita», говорит один известный специалист по агиографии, «partim
fabulosa, partim incerta expenditur in Actis SS., ad XI Apr. pag. 23»
(Martinov, «Annus ecclesiasticus graeco-slavicus » p. 64). Под названным
днем память св. Варсанофия празднуется в Западной церкви, а в Во­
сточной — 6 февраля. В 1803 году издана была афонскими монахами
греческая книга, содержащая ответы В. на вопросы учеников, по
древней и, как говорится в предисловии, единственной рукописи, на­
ходящейся на Св. горе. Русский перевод этой книги издан московскою
духовною академией в 1855 г. («Преподобных отцев Варсанофия Вели­
кого и Тоанна, руководство к духовной. жизни, в ответах на вопрошения
учеников». М. 1855). Разрешаемые в этой книге вопросы имеют исклю­
чительно нравственно-аскетический характер. Книге предпослано крат­
кое сказание о жизни преподобных отцев В а р с а нуфия и Иоанна, составленное Никоди?;мом, монахом
св. Афонской горы. « Время, которое все сокрушает — читаем мы
здесь — и доброе покрывает мглою забвения, не оставило нам повество­
вания о жизни сих богоносных светил, Варсануфия и Иоанна: а потому
я, немощный, постарался выбрать из предлагаемой здесь собственной
их книги некоторые частные свидетельства о их жизни». Из этих
свидетельств видно, что В. приписывались особые духовные дары и
чудотворная сила, доходившая до неоднократного воскрешения мертвых.

ВАРСАНОФИИ — еретик VI века, принадлежавший к секте акефалов или
декакератистов (отрасль Монофизитской ереси), внесен в список еретиков
св. Софрония, патриарха иерусалимского. Акефалами (безголовыми) и
декакератистами (десятирожниками) эти еретики назывались вследствие
анархического состояния, в котором они находились, не имея определен­
ного главы своей секты.

ВАРФОЛОМЕИ Глэнвильский — английский францисканец XIII
в., составил (около 1260 г.) сочинение «De proprietatibus rerum», в 19
книгах (было потом напечатано в Страсбурге в 1488 г. и в Нюрнберге
в 1492 г.), представляющее энциклопедию из отцов церкви и философов.
Был знаком с некоторыми сочинениями Аристотеля, помимо арабских
переводов.

ВАСИЛИИ БОГОМИЛ, родом болгарин, всю жизнь свою посвятил распро­
странению этого учения (см. Богомилы). В 1110 г. при императоре Алек­
сии Комнине, когда был произведен розыск о Богомильской ереси, не­
которые из обвиненных на пытке указали на Василия, как на главу
их секты, имеющего при себе двенадцать ближайших последователей
под именем апостолов. Когда они были схвачены, император пожелал
лично познакомиться с Василием, тогда уже глубоким старцем. Заметив
в нем непреклонную самоуверенность, император избавил его от пытки
и решился изобличить его хитростью. Он сделал вид, что поверил в
его пророческое достоинство и желает ближе познакомиться с богомиль­
ским учением. В. долго не поддавался, наконец императору удалось
овладеть его доверием. Он пригласил ересиарха в отдельный покой двор­
ца, чтобы там вместе с братом своим, севастократором Исааком, выслу­
шать самые заветные тайны Богомильства; за ширмой был спрятан
секретарь-скорописец, а в соседней зале собралось духовенство, с па­
триархом Николаем во главе, и царский синклит. Когда В. кончил свои
откровения, император отворил дверь патриарху и всему собору, стражи
схватили В., а секретарь выйдя из-за ширм, • прочел все им записанное
со слов ересиарха. В. был судим, духовным судом, а затем сожжен с
большою торжественностью после того, как и в виду костра не отказался
551


от своих заблуждений. Обо всем этом подробно рассказывается в истории
Алексия Комнина, написанной ученою дочерью его, Анною.
ВАСКЕС (Гавриил Vasquez) — испанский иезуит, род. в 1551 г., пре­
подавал богословие и философию в Алкале и других высших училищах.
Написал сочинение: «Disquisitiones metaphysicae» и комментарий к
«Summa» Фомы Аквинского. Умер в Риме, в 1604 г. Собрание его
сочин. изд. в Лионе в 1620 г. (10 т.).

ВАСКЕС (Марсилий Vasquez), род. в Толедо, ум. во Флоренции в 1611
г., цистерцианский монах, преподавал богословие и философию в духе
томизма в Риме, Ферраре и Флоренции. Издал комментарий ко всей
философии Аристотеля в 8 томах и сверх того особый комментарий к
этике.
ВАТТЕ ЛЬ (Эмерих фон-Vattel) — знаменитый юрист. Сын протестант­
ского священника, Ваттель родился в 1714 г. в Невшательском княжестве,
изучал в Базеле и Женеве гуманитарные науки и философию, последнюю
преимущественно по Лейбницу и Вольфу. Возбудив внимание своим
остроумным сочинением: «Defense du systSme Leibnitien etc.» (Лейден,
1741), он, как прусский подданный, поехал в Берлин искать места по
дипломатической части, но не имел успеха, и в 1743 г. отправился в
Дрезден, где граф Брюль назначил его саксонским посланником в Берн.
В этой должности В. подготовил к изданию знаменитое свое сочинение:
«Droits des gens ou principes de la loi naturelle appliquee й la conduite
et aux affaires des nations et des souverains » (Невшатель, 2 т., 1758 и др.
изд. в Париже и Лондоне; 4-е изд., пополненное и с заметкой о Ваттеле,
Амстердам, 1775; последнее издание, Париж, 3 т., 1863). В. является
здесь последователем Христиана Вольфа, В. имел в виду дать диплома­
там легко читаемую и настольную книгу. Цели своей он достиг вполне.
Труд его выдержал несколько изданий, имел нескольких комментаторов
и до сих пор служит практическою настольною книгою дипломатов и
государственных людей. В этом труде автор отстаивает начала просве­
щения и разума против политики патримониального государства, гуман­
ность и национальную самостоятельность — против варварства прежних
времен и чужеземной власти. Во время своего пребывания в Швейцарии
он издал несколько мелких брошюр: « Melanges de littSrature, de morale
et de politique», « Loisirs philosophiques » (Дрезден, 1747), «La poliergie »
(Париж, 1757) и пр. Его последнее сочинение: «Questions de droit naturel,
ou observations sur le trait6 du droit de la nature par Wolf» (Берн, 1762)
заключает в себе остроумную критику метода и демонстраций знамени­
того философа, f 1767 г.

ВЕГЕ ЛИН (Яков), род. в С.-Галлене в 1721 г., умер в Берлине в 1791
году, занимался преимущественно философией истории. Издал на фран­
цузском языке: «Histolre Universelie» (3 тома, 1776 г.) и на немецком
«Briefe iiber den Wert der Geschichte» (1783). Известный гегельянец
Розенкранц признал заслуживающими внимания его «Memoires sur la
philosophic de 1’histoire», помещенные в записках берлинской академии
(1770-1774).
‘

ВЕГЕЛИН или БЕГЕЛИН (Николай), ученый и философский писатель
прошлого века, род. в Швейцарии в 1714 г., умер в Берлине в 1789 г. В
записках берлинской академии, которой он был членом, В. поместил,
кроме естественно-исторических и математических работ, несколько фи­
лософских трактатов, в которых является эклектиком. Он пытался соеди­
нить психологию Локка и Лейбница, а в основных философских прин­
ципах приближается к точке зрения Канта.
552


ВЕГЕЦИИ или ВЕКЦИИ, по прозванию Претекстат, римский сенатор IV
в. по Р. X., перевел на латинский язык Фемистиеву парафразу обеих
аристотелевых аналитик. Цитируется Боэцием.

ВЕРА (филос.) означает признание чего-либо истинным с такою ре­
шительностью, которая превышает силу внешних фактических и фор­
мально-логических доказательств. Это не значит, что истины веры не
подлежат никаким доказательствам, а значит только, что сила веры
зависит от особого самостоятельного психического акта, не определяемого
всецело эмпирическими и логическими основаниями. Так напр., мы бе­
зусловно верим в существование внешнего мира самого в себе (незави­
симо от его явления для нас), признаем такое его существование бес­
спорною истиною, тогда как рациональные доказательства этой истины,
представленные доселе философами, строгой критики не выдерживают
и во всяком случае спорны и не разрешают всех сомнений.
Если вера утверждает более того, что содержится в данных чувственного
опыта, она имеет свой корень вне области теоретического познания и
ясного сознания вообще. Основания веры лежат глубже знания и мышле­
ния, она по отношению к ним есть факт первоначальный, а потому и
сильнее их. Она, есть более или менее прямое или косвенное, простое или
осложненное выражение в сознании досознательной связи субъекта с
объектом. Чем проще, общее и неизбежнее эта связь, тем сильнее соот­
ветствующая ей вера. Так, всего сильнее мы верим в бытие внешнего
мира, потому что эта вера лишь отражает в нашем сознании тот перво­
начальный, простой и неустранимый факт, что мы, т. е. данный субъект,
есть часть общего бытия, член всемирного целого. Так как этот факт
предшествует всякому мышлению и познанию, то и определяемая им
вера не может быть устранена никаким мыслительным и познавательным
процессом. От веры в собственном смысле следует различать уверенность
и доверие (см. это слово).
ВЕРЗОР (Иоанн), доминиканец и томист XV-ro века (ум. в 1480 г.),
преподавал философию в Кельне и написал множество комментариев к
логическим, метафизическим, естественно-историческим, этическим и по­
литическим сочинениям Аристотеля; сверх того: « Quaestiones in veterem
artem Aristotelis»; «Quaestiones super Thomae Aquinatis de ente et
essentia et super omnes libros novae logicae»; «Expositio in summulas
logicae Petri Hispani».

ВЕРНИАС (Николетто) — итальянский философ времен Возрождения.
Был сначала авероистом и проповедовал (в качестве профессора падуан­
ского университета в 1471-1499 гг.) учение о едином для всего челове­
чества бессмертном уме. Впоследствии изменил свой взгляд и признал
бессмертие каждой отдельной души.

ВЕРОЯТНОСТЬ, в общем смысле, есть возможность, допускающая коли)чественное определение. Когда мы находим, что основания для того,
чтобы какой-нибудь возможный факт произошел в действительности,
перевешивают противуположные основания, мы считаем этот факт ве­
роятным, в противном случае — невероятным. Этот перевес положитель­
ных оснований над отрицательными и наоборот может представлять
неопределенное множество степеней, вследствие чего В. (и невероятность)
бывает большею или меньшею. Сложные единичные факты не допускают
точного вычисления степеней своей В., но и здесь важно бывает уста­
новить некоторые крупные подразделения. Так например, в области
юридической, когда подлежащий суду личный факт устанавливается
на основании свидетельских показаний, он всегда остается, строго го­
воря, лишь вероятным, и необходимо знать, насколько эта В. значительна;
553


в римском праве здесь принималось четверное деление: probatio plena
(где В. практически переходит в достоверность), далее probatio minus
plena, затем probatio semiplena major и, наконец, probatio semiplena minor.
Кроме вопроса о вероятности факта, может возникать, как в области
права, так и в области нравственной (при известной этической точке
зрения), вопрос о том, насколько вероятно, что данный частный факт
составляет нарушение общего закона. Этот вопрос, служащий основным
мотивом в религиозной юриспруденции Талмуда, вызвал и в римскокатолическом нравственном богословии (особенно с конца XVI века)
весьма сложные систематические построения и огромную литературу,
догматическую и полемическую (см. Пробабилизм). Понятие вероятности
допускает определенное численное выражение в применении лишь к
таким фактам, которые входят в состав определенных однородных ря­
дов. Так (в самом простом примере) когда кто-нибудь бросает сто раз
к ряду монету, мы находим здесь один общий или большой ряд (сумма
всех падений монеты), слагающийся из двух частных или меньших, в
данном случае численно равных, рядов (падения орлом и падения ре­
шеткой) ; В., что в данный раз монета упадет решеткой, т. е. что этот
новый член общего ряда будет принадлежать к этому из двух меньших
рядов, равняется дроби, выражающей численное отношение между этим
мальш рядом и большим, именно Уг, т. е. одинаковая В. принадлежит
к тому или другому из двух частных рядов. В менее простых примерах
заключение не моясет быть выведено прямо из данных самой задачи,
а требует предварительной индукции. Так, например, спрашивается:
какая В. существует для данного новорожденного дожить до 80 лет ?
Здесь должно составить общий или большой ряд из известного числа
людей, рожденных в подобных же условиях и умирающих в различном
возрасте (это число должно быть достаточно велико, чтобы устранить
случайные отклонения, и достаточно мало, чтобы сохранялась однород­
ность ряда, ибо для человека, рожденного, например, в Петербурге в
обеспеченном культурном семействе, все миллионное население столицы,
значительная часть которого состоит из лиц по профессии умирающих
раньше времени — солдат, публичных женщин, фабричных рабочих, —
представляет группу слишком разнородную для настоящего определения
вероятности); пусть этот общий ряд состоит из десяти тысяч челове­
ческих жизней; в него входят меньшие ряды, представляющие число
доживающих до того или другого возраста; один из этих меньших рядов
представляет число доживающих до 80 лет. Но определить численность
этого меньшего ряда, как и всех других, невозможно a priori: это делается
чисто индуктивным путем, посредством статистики. Положим, стати­
стические исследования установили, что из 100000 петербургжцев сред­
него круга до 80 лет доживают только 45; таким образом этот меньший
ряд относится к большому, как 45 к 10000, и В. для данного лица при­
надлежать к этому меньшему ряду, т. е. дожить до 80 лет, выражается
дробью 0,0045. Исследование вероятности с математической точки зрения
составляет особую дисциплину — теорию вероятностей (см. это сл.).

ВЕЩЕСТВО. — Хотя весьма обыкновенно это слово употребляется как
равносильное слову материя, однако между этими двумя терминами
можно установить определенное различие. Материя в метафизическом
смысле, в каком она является у пифагорейцев, Платона и Аристотеля,
именно как потенциальное начало раздвоения, раздробления и измен­
чивости, как возможность множественных форм — такая материя
еще не есть вещество. Под этим последним разумеется не первоначаль­
ная потенция чувственного бытия, а его ближайший реальный субстрат,
— то из чего состоят тела, действительная основа и среда всех ощутимых
явлений. Вещество есть материя не сама по себе, а уже оформленная,
актуально-определенная, многообразно дифференцированная, обнаружи-

554


вающая известные свойства по известным законам. Эти частные свойства
и законы вещества изучаются физикою и химией (см. ниже, статью Д.И.
Менделеева); философия же со времен Демокрита ставит вопрос: что
есть вещество вообще, т. е. из чего состоит всякий вещественный предает ?
Ближайший ответ на этот вопрос (со времен того же Демокрита) дается
атомизмом, т. е. теорией раздельной множественности неделимых телец,
из сложения и разложения которых образуются все предметы и явления
(см. статьи Материя, Материализм, Атомы, Механическое мировоззрение).
ВЕЩЬ (философск.) — В общем и широком смысле под этим словом
разумеется все, что имеет действительное и самостоятельное (физически
или метафизически) существование. В этом смысле и духовное существо
определяется как вещь, именно как В. мыслящая (по Декарту — res
cogitans, chose pensante), а также и подлинная сущность всякого бытия,
безотносительная к познающему субъекту и к условиям его познания,
называется вещью, именно вещью в себе или о себе (Ding an sich, по
Канту). В этом своем значении понятие вещи противополагается, с од­
ной стороны, тому, что не имеет действительного бытия, а только мни­
мое или воображаемое, а с другой стороны — тому, что хотя и су­
ществует, но лишь в другом или при другом, как его свойство, атри­
бут и т. п. В более тесном смысле вещами называются только предметы
бездушные и страдательные, в противоположность существам одуше­
вленным и деятельным. Наконец, в третьем, специальном значении по­
нятие вещи противополагается понятию свободного лица, и к вещам
причисляются предметы хотя бы и одушевленные, но не имеющие нрав­
ственной свободы по существу (каковы животные), или же только ли­
шенные юридической самостоятельности (каковы рабы или невольни­
ки) ; здесь под вещью разумеется все, что может быть чьею нибудь
собственностью. Оставляя в стороне этот последний смысл, как принад­
лежащий более к области юридической, должно заметить, что фило­
софский смысл слова вещь сводится к одному из двух понятий: или к
понятию метафизической субстанции (см. это слово), или к по­
нятию физического тела (см. это слово). А так как между этими двумя
понятиями есть существенная разница, — ибо физическое тело есть
только явление, а не субстанция, — то общий термин вещь, относимый
одинаково и к той и к другой категории бытия (и к сущностям, и к
явлениям), теряет всякий определенный смысл и совпадает с неопреде­
ленным местоимением что-то, что-нибудь (как это особенно ясно выра­
жается в английском и французском языках: something, quelque chose).

ВИД (ejg0^ species, Art, espece). В логике видом называется поня­
тие, подчиненное более общему — роду и занимающее (по объему и
содержанию) среднее место между родовым и индивидуальными поня­
тиями. В этом смысле вид не имеет постоянного содержания, а есть
лишь условное обозначение известной относительной степени отвлечения.
Одно и то же понятие может быть и не быть видом, смотря по тому,
что принимается за крайний термин общности в данном случае. Так, в
ряду понятий: животное, человек, Цицерон — среднее понятие человек
есть вид, но в другом ряду: человек, римлянин, Цицерон — человек
есть уже род, а значение вида принадлежит другому среднему по­
нятию — римлянин. Но со времени Платона и Аристотеля мы находим в
философии стремление фиксировать понятие вида и придать ему мета­
физическое или онтологическое значение. Несмотря на резкую полемику
Аристотеля против Платонова учения об идеях, и для него, как для
Платона, €/§О9 есть истинная сущность всякой вещи: «видом», говорит
он, «называю то в каждом, что оно (собственно) есть и первую сущность»
(eiSos 8е Хеую то tl ^v eivac екаатоу кас туу тгрытг^ ovatav). Другими сло­
вами, это есть несводимая ни на что другое особенность, делающая
555


вещь тем, чем она есть. Трудность отграничить определенным образом
эти существенные виды от общих родовых понятий, с одной стороны, и
от конкретного индивидуального бытия, с другой, остается у Аристо­
теля та же самая, как и в Платоновом учении об идеях (см. Идеи и
Платон). Особенное развитие получило понятие вида в средневековой
схоластике в связи с учением о материи и форме. Форма, как начало
актуальное и определяющее, соединяясь с потенциальным и неопреде­
ленным бытием материи, сообщает ей вид и производит действительное
многообразие вещей. «Вещи», говорит св. Фома Аквинский », различны
чрез то, что имеют различные формы, от которых получают вид»
(Res autem per hoc diversae sunt, quod formas habent diversas, a quibus
speciem sortiuntur).
В теории познания у схоластиков-томистов особое значение имеет
термин: вид умопостигаемый (species intelligibilis). Так называется по­
знавательная форма во всякой вещи, или то в ней, что сродно или
подобно уму, а потому и может им отвлекаться от чувственного вос­
приятия и соединяться в один акт с его собственной внутренней фор­
мой, в чем собственно и состоит познавательная деятельность. Так напр.,
геометрическая форма круга есть species intelligibilis круглых предме­
тов и чрез нее они познаются умом.
Видами в специально-богословском смысле называются хлеб и вино
по превращении их в тело и кровь Христовы (см. Евхаристия).
ВИДЕНИЯ — в тесном смысле суть непроизвольно воспринимаемые на
яву зрительные образы и картины, производящие более или менее полное
впечатление объективной действительности, но не имеющие внешнего
материального субстрата. От обыкновенных представлений фантазии
видения, кроме большей яркости, конкретности и более определенной
объективации, отличаются главным образом тем, что не могут быть
вызываемы, удерживаемы по произволу, как бывает с образами фан­
тазии, особенно у лиц, одаренных живым воображением; видения, на­
против, возникают и поддерживаются независимо от собственных соз­
нательных актов субъекта, а потому и воспринимаются им как внешняя
реальность. Впрочем, эта реальность (за исключением прямо болезненных
галлюцинаций) не ощущается как совершенно тождественная с обычною
действительностью окружающего мира: В. как бы приносят с собою свою
особую среду, одинаково отличную как от области нашей внутренней
психической жизни, так и от области вещественных явлений. Вот почему
субъекты, подверженные В., признают обыкновенно за ними особую
объективную действительность; усматривают в них действие высших
сил и существ, что и служит одною из опор супранатуралистического
миросозерцания. Хотя, как показывает самое слово, под В. разумеются
преимущественно явления зрительного характера, но с ними нередко
соединяются неразрывно и восприятия других чувств, в особенности
слуха. Слуховые явления этого рода, большею частью сопровождающие
В., иногда происходят независимо от зрительных образов (так назы­
ваемые голоса).
Независимо от той или другой точки зрения на предмет, можно a priori
быть уверенным, что способность иметь В. всегда связана с какими-ни­
будь особенностями в организации нервной системы или в ее отправле­
ниях. Тем не менее, необходимо различать галлюцинации помешанных
от В. в собственном смысле, т. е. от таких, где вся аномалия субъекта
исчерпывается его визионерством, не сопровождаясь никакими другими
патологическими явлениями. Многие знаменитые визионеры были в
других отношениях совершенно здоровыми людьми. То же должно ска­
зать о населении местностей, известных так называемым вторым или
двойным зрением (см. Двойное зрение). Обильные и интересные образ­
чики видения можно найти в сочинениях Сведенборга (из них одно есть

556


на русском языке, именно « О небе и воде », в переводе А. Н. Аксакова)
и в книге Юстина Кернера, « Die Seherin von Prevorst».
См. также соответствующие отделы у Герреса, «Die Mystik» и Перти,
«Die Mystischen Erscheinungen der menschlichen Natur». Критическому
научному исследованию принадлежащие сюда факты доселе не подвер­
гались в широких размерах. Лишь в последние годы лондонское об­
щество для психических исследований предприняло обработку материала
специально по отделу присмертных призраков и издало результаты
своих трудов в 20 томах (« The phantasms of the living »).
ВИДИМОСТЬ — понятие, противоположное подлинному бытию или тому,

что есть на самом деле. Противоположение это имеет характер лишь
относительный, определяясь более или менее глубоким анализом действи­
тельности. Так, для обыкновенного, ненаучного мнения данное веществен­
ное тело во всей своей чувственной конкретности есть нечто подлинное,
само по себе существующее, а отраженный образ того же тела в воде
или в зеркале есть видимость. Но для физика и физиолога все данные
в нашем чувственном опыте конкретные предметы суть лишь видимость,
производимая сложными процессами отражения внешней действитель­
ности в наших органах чувств и нервных центрах. Подлинное бытие, с
этой точки зрения, принадлежит лишь различным комбинациям и дви­
жениям невидимых атомов, составляющих реальный субстрат всех тел
и явлений. Для философа-идеалиста этот механизм атомов, в свою оче­
редь, есть лишь видимость, призрачный продукт рассудочного мышле­
ния, а настоящее бытие принадлежит только мыслящему уму и его внут­
ренним актам. Наконец, для метафизика-мониста или пантеиста и чело­
веческий ум, как отдельный самостоятельный субъект, оказывается лишь
видимостью, а воистину есть лишь единая абсолютная субстанция или
всеединый дух. Как бы то ни было, различение между видимостью и
истинно-сущим всегда было и остается коренным нервом не только фи­
лософского, но и вообще научного мышления. Определяемое более точно,
понятие видимости совпадает с понятием явления (см. это сл.).
ВИКЕНТИИ из Бовэ (Vincentius Bellovacensis) — доминиканец, чтец

при Людовике св. После первого своего сочинения: « Tractatus de eruditione filiorum regalium» (1245) обнародовал огромную энциклопедию
Speculum quadruplex, первая часть (1250), Speculum naturale в 33 книгах;
вторая — «Speculum doctrinale»: в 18 кн.; третья — «Speculum historiale»,
в 32 книгах. Четвертая часть: «Speculum morale » была прибавлена
впоследствии другими авторами. Напечатано было сочинение Викентия
в Страсбурге в 1473 г. и в Венеции в 1494 г. Относительно главного
вопроса схоластической философии — об универсалиях, Викентий зани­
мает среднее положение между реалистами и номиналистами, признавая
общие идеи необходимыми и постоянными, но существующими только
в индивидах materialiter и в мышлении ума formaliter. В 1260 г. Ви­
кентий обнародовал свое последнее сочинение: « Tractatus consolatorius ».
Умер в 1264 г. См. Fr. Chr. Schlosser. «Vincent von Beauvais, Hand und
Lehrbuch fiir konigliche Prinzen» (1819); A. Vogel, «Ueber Vincent von
Beauvais» (Frbg. 1843); Bourgeat, «Etudes sur Vincent de Beauvais,
theologien philosophe, encyclopediste» (1856).
ВИЛЬМАНДИ (Pierre de Villemandy) — философ XVII в., умеренный

картезианец и сторонник «здравого смысла»; был профессором в Сомюре, потом ректором коллегии в Лейдене. Два главные сочинения В.:
«Manuductio ad philosophiae Aristoteleae, Epicureae et Cartesianae parallelismum» (1683) и «Scepticismus debellatus sive humanae cognitionis
ratio ab imis radicibus explicata (1697). К скептикам В. относит, между
прочим, Маккиавелли и Спинозу.

557


ВЛАСТЬ в общем и широком смысле есть господство одного над другим
или другими. Это господство может принадлежать известному существу
или: 1) на основании его абсолютного превосходства перед всеми дру­
гими — такова есть власть Божия; или 2) на основании относительного
преимущества, вытекающего, однако, из естественной необходимости или
по закону природы — такова власть родителей над малолетними детьми;
или наконец 3) на основании относительного преимущества, вытекающего
из узаконения случайного факта — такова власть господина над куплен­
ным или взятым в плен невольником. Власть политическая или госу­
дарственная, неизбежно возникающая на известной степени развития,
принадлежит ко второй из указанных категорий, выражая естественное
право общественного целого на подчинение частей. Государственная
власть, единоличная или коллективная, представляет единство и целость
данной общественной группы. Следовательно значение власти связано
с тем положением, что права и интересы целого должны быть определен­
ным образом представляемы в отличие от частных прав и интересов по­
скольку простая сумма сих последних еще не составляет общественного
целого. Этот привходящий особый элемент единства может различным
образом пониматься и допускаться в различной мере, но необходимое
его существование едва ли подлежит серьезному спору. Практический
вопрос здесь только в том, кем и как должна быть представлена вер­
ховная власть, носительница идей и интересов общественного целого.
По наиболее распространенному в человечестве убеждению, политическая
В. должна иметь высшую религиозную санкцию. Самое ясное и опре­
деленное представление о способе сообщения этой санкции состоит в
признании реальной естественной связи между носителями политического
верховенства и богами, т. е. в признании действительного происхождения
одних от других. Так, в Японии еще и теперь верховный государь (на­
зываемый европейцами микадо) признается прямым потомком (через
непрерывный ряд поколений) солнечной богини Аматера-су-оо-ками. В
Китае первоначально было то же самое, но вследствие частых династи­
ческих перемен император мог являться « Сыном Неба» лишь по усы­
новлению, о котором свидетельствовали фактический успех и молчаливое
согласие земли. Властители признавались сынами богов и у всех прочих
народов, не исключая греков и римлян (божеское происхождение Ромула,
возобновленное — менее искренно — для Юлия Цезаря). У евреев связь
властителя с высшей волей устанавливалась чрез посредство особых
боговдохновенных людей — пророков, которые помазывали на царство
родоначальников династии.
Где и когда именно впервые секуляризировалась идея государственной
власти — сказать трудно. Философский почин принадлежал, по всей
вероятности, софистам. По Платону верховная власть в государстве
должна принадлежать мудрецам, а по Аристотелю в ней должны (по
крайней мере в принципе) участвовать все свободные граждане. Хри­
стианство вернуло государственной власти религиозное значение (на
новых основаниях), но вместе с тем осложнило дело созданием незави­
симого общественного целого — церкви с своею собственною верховною
властью. На Востоке (в Византии) отношение двух властей фактически
определилось так, что особая власть церкви осталась (с VIII века) в
потенциальном, скрытом состоянии, так как ее представительство — и
прежде лишь временное — более не созывалось (см. Вселенские соборы).
На Западе самостоятельная духовная власть организовалась в виде
постоянной папской монархии, имевшей притязание на абсолютное вер­
ховенство и потому неизбежно вступавшей в столкновение с монархией
светской. Теоретические взгляды на отношение духовной власти к свет­
ской определялись в Средние века общими воззрениями на церковь и
государство. Освобождение светской власти от духовной, подготовленное
королевскими легистами, стало совершившимся фактом к концу Средних
558


веков и было закреплено публицистами и философами XVI, XVII и
XVIII вв.
*

ВНЕШНОСТЬ, ВНЕВЫТИЕ — термин играющий большую роль в ге­
гельянской философии — см. Гегель.

ВНИМАНИЕ. — С некоторыми из входящих в сознание явлений соз­
нающий субъект связывается особым актом, которым эти явления вы­
деляются из остального содержания сознания. Этот акт, называемый
вниманием, обусловливается частью извне, объективными свойствами
самого явления (яркость, интенсивность, внезапность), частью же извнутри субьективным интересом, связывающим нашу волю и чувство
с тем или другим явлением или идеею преимущественно перед прочими.
В первом случае говорится, что внимание невольно обращается на дан­
ный предмет (В. непроизвольное), во втором — что мы направляем на
него свое внимание (В. произвольное). Большая способность к произволь­
ному вниманию — или сосредоточению духовных сил на одном пред­
мете — составляет необходимое условие всякой значительной деятель­
ности, что дало повод Бюффону видеть даже в гении лишь сильную
степень внимания. Будучи зараз и волевым, и умственным актом, В.
(произвольное) теснейшим образом связывает теоретическую и практи­
ческую области нашего духа и актуально выражает его единство (см
Воля и Мышление).
ВОЗМОЖНОСТЬ — Когда нет на лицо полноты условий для действитель­
ного существования какого-нибудь явления, про него говорится, что оно
существует в возможности (Mjuei. potentia). Нужно различать произ­
вольно предполагаемую возможность, имеющую лишь отвлеченно-ло­
гическое значение (напр., я могу переселиться в Америку, сделаться
математиком, Берлин может провалиться и т. д. п.) от возможности, на­
ходящейся в природе вещей, напр., жолудь имеет возможность стать
дубом, или есть дуб в возможности, ум имеет возможность мыслить, или
есть возможность мышления. Понятие возможности первого рода связано
с вопросом о случайном и необходимом, а также о свободе воли и предокпредел ения; понятие возможности второго рода (жолудь и дуб) зависит
от понятия развития; а возможность в третьем смысле (ум и мышление)
сводится к вопросу о пребывающем субъекте психической действитель­
ности (см. под соответствующими словами). Помимо частных отношений
между возможностью и действительностью, или потенциальным и ак­
туальным бытием в различных явлениях физического и психического
мира, некоторые метафизические системы признают такое же отношение
как общую основу вселенной, утверждая идею единой всеобщей мировой
потенции, из которой происходит все разнообразие действительных
явлений. Понятие этой потенции принимает различный характер в раз­
личных метафизических системах, совпадая то с понятием материального
начала или субстрата (prima materia схоластиков), то с понятием живой
природы или души мира (см. под соотв. сл.).
ВОЗНИКНОВЕНИЕ. — Главный мотив древнейшей философии (как ин­
дийской, так и греческой) состоит в противуположности между неиз­
менным, вечным существом вещей и изменчивым миром явлений, воз­
никающих и исчезающих. Во всяком факте изменения возникает нечто
новое, несуществующее становится существующим. Это возникновение,
повидимому, противоречит основному логическому закону тождества
(А = А), которого отрицательное выражение есть аксиома: из ничего
ничего не бывает (ex nihilo nihil). Отделаться от этого противоречия
составляло главную задачу первобытной философской мысли (см. в
особенности под словами Элейцы, Гераклит, Демокрит, Платон). В но559


вейшее время понятие возникновения (das Werden) легло в основу диа­
лектической философии Гегеля (см. Гегель).
avayevyqavs, тгаХьууыеша,, (regeneratio, Wiedergeburt) —
широкое по смыслу и значению богословское понятие. Догматика обозна­
чает словом возрождение, в тесном смысле, плоды и благодатные действия
в человеке крещения. В крещении подается человеку не только освобож­
дение от грехов, в смысле прощения и невменения их, но действительное
внутреннее очищение и сообщение новой жизни, действием даров св.
Духа. Крещение — новое рождение (Ин 3) и крещеный — новая тварь
(Гал. 6.15; 2 Кор 5.17). Поэтому крещение называется крещением во
оставление грехов (Деян 2.38; 22.16), очищением банею водною (Еф 5.26)
и; спасением через баню паки бытия — возрождения Sia Xovrpov
iraXcyyeveaLas (Тит 3.5). Отцы церкви, называя крещение — банею воз­
рождения (XovTpov тгаХьуу€уе<т1сх),
банею обновления и перерождения
(амакамсарюр к. avay сюжеты)?), точно также указывают на подаяние новой
жизни, на возрождение в крещении. Таким образом, возрождение есть
подаяние в крещении новой жизни — такой, через которую человек
становится чадом Божиим (Гал 3.26,28), членом тела Христова или
Церкви (1 Кор 12.13) и наследником вечной жизни (Тит 3.7). Развитие
и точнейшее определение понятия о возрождении в богословской системе
имело сложную историю. Особенной обработке поддавалось это понятие
со времен Реформации и возбудило сильные споры. Лютер резко разгра­
ничил в крещении два момента: прощение грехов и сообщение новой
жизни. Первый момент — оправдание чрез веру в Христа Искупителя,
взявшего на себя весь грех мира, освобождает человека от прежнего
греха и объявляет его праведным, но еще не делает праведным. Делается
человек праведным, на основе оправдания, чрез освящение: это — второй
момент. Во второй половине XVI ст. кенигсбергский проф. А. Озиандер
поднял спор об оправдании, утверждая, что оправдание есть не только
объявление праведным, а сообщение при этом праведности, не судебный
только акт, но и медицинский. Позже понятия об оправдании, освящении
и возрождении подвергались тщательному обсуждению в споре между
пиэтистами и лютеранскими ортодоксалами.
ВОЗРОЖДЕНИЕ

ВОЛЬНОДУМСТВО — скептическое и легкое отношение к господствую­

щим идеям и верованиям, преимущественно религиозным. Типичным
представителем вольнодумства в XVIII веке (главная эпоха его распро­
странения в Европе) считался Вольтер, так что слова вольтерьянство
и вольнодумство употреблялись как равнозначущие.

ВОЛЯ. — На всякое живое существо известные предметы действуют

привлекательным, другие отталкивающим образом: первых оно хочет и
стремится к ним, вторых не хочет и удаляется. Но для того, чтобы
хотеть или не хотеть именно этого предмета, хотящее существо, очевид­
но, должно различать его от других, так или иначе воспринимать его.
Всякое волевое отношение непременно связано с некоторым познава­
тельным. Ignoti nulla cupido. Поэтому спор о первенстве воли над умом
или наоборот, разделявший некогда томистов и скотистов, а ныне во­
зобновленный Шопенгауером, лишен реального основания. Хотение или
воля в широком смысле имеет различные степени соответственно сте­
пеням развития познавательной сферы. Существа, для которых познание
останавливается на смутных ощущениях, — которые воспринимают лишь
наличность окружающих чувственных явлений (как это бывает у низ­
ших животных, а также, вероятно, и растений), — имеют и волю лишь
в виде непосредственного безотчетного влечения или стремления, воз­
буждаемого данною реальностью. Там, где познание, кроме ощутитель560


ных впечатлений от наличной феноменальной действительности содержит
в себе воспоминание прошедших, пережитых, состояний и представления
предметов отсутствующих, там и волевое отношение возвышается над
простым чувственным влечением или стремлением и переходит в более
идеальное состояние, называемое желанием. Ближайший, непосредствен­
ный предмет желания, как такового, есть не реальное, а идеальное явле­
ние, не чувственно-воспринимаемое, а умо-представляемое. Желается то,
чего нет в действительности, что мыслится. У птиц и других высших
животных самцы и самки тоскуют в разлуке друг с другом; собака
тоскует по умершем, или уехавшем хозяине: она его желает, и это же­
лание, относясь к отсутствующему, предполагает у животного опреде­
ленное умственное представление, которое собственно и есть прямой
объект желания и вытекающих из него действий (собака ищет неви­
димого ею, но умопредставляемого хозяина, отправляется на его могилу
и т.п.). Наконец, у человека, мыслящего не только в индивидуальных
представлениях, но и в универсальных понятиях, и волевое отношение
может определяться этими понятиями, как общими и постоянными прави­
лами и принципами действия. Если уже в мире животном мотивы чув­
ственного влечения подчиняются высшим мотивам желания (так тос­
кующая собака отказывается от пищи; сюда же относятся более обык­
новенные случаи, когда то или другое чувственное влечение побеждает­
ся страхом умопредставляемого наказания — мотив высший, если не в
этическом, то в психологическом смысле), — то человек может под­
чинять не только чувственные влечения, но и все свои желания высшей
нравственной идее, может из многих предстоящих действий выбирать
то, которое соответствует принятому или решенному принципу деятель­
ности. Способность к такому выбору и принципиальному решению есть
бесспорный психологический факт, но с этим фактом связан самый
трудный и сложный метафизический вопрос о свободе воли. Спраши­
вается: в каждом данном случае зависит ли выбор одного мотива воли
предпочительно перед другими от того, что именно этот мотив оказы­
вается при данных условиях наиболее сильным или действительным
для данного субъекта с его данным, унаследованным и воспитанным
характером, или же выбор может зависеть окончательно от особого,
простого и внезапного ничем с необходимостью не обусловленного ре­
шения самого субъекта ? Такова простейшая постановка этого вопроса
(различные его решения будут изложены и оценены в ст. Свобода
воли).
Хотение и познание, воля и ум, отвлеченно противополагаемые друг
ДРУГУ, в действительности неразрывно между собою связаны. Если, как
было сказано, воля невозможна без познания, то и это последнее не­
возможно без воли. Чтобы познать или понять какой-нибудь предмет
или отношение, необходимо прежде всего на нем остановить свою мысль,
выделить его умственно изо всей совокупности предметов и отношений.
Такая остановка и выделение есть волевой акт, называемый произволь­
ным вниманием. Но необходимость волевого элемента в происхождении
(генезисе) познания нисколько не сообщает субъективно-произвольного
характера результатам познавательного процесса. Участие воли в соз­
дании истинной науки состоит не в том, что мы познаем только то, чего
нам хочется, а в том, что мы хотим познавать те или другие существен­
ные стороны действительных предметов.
ВОСПРИЯТИЕ (чувственное). Это слово (perceptio, Wahrnehmung)
употреблялось различными философами в разном смысле. Так, Лейб­
ниц понимал под В. смутное мышление, или мышление на низшей зача­
точной степени развития. Давид Юм употребляет слово В. (perception)
как равнозначущее с словом ощущение (sensation); по Канту В. пред­
метов обусловлено действием рассудка, связывающего определенным
561


способом разнообразный извне данный материал ощущений. Этот по­
следний взгляд в тех или других видоизменениях сделался господ­
ствующим в новейшей психологии и гносеологии, которая под В. ра­
зумеет собственно узнавание того, что дано в ощущении. В этом узна­
вании следует различать три степени. Во-первых, при всяком данном
ощущении вспоминаются прежние такие же ощущения, и чрез это на­
стоящее ощущение узнается или различается в своем определенном чув­
ственном качестве, так напр., в данном зрительном ощущении я узнаю
или различаю оранжевый цвет. Это есть акт (сравнительно) простого
В. Во-вторых, ощущая и узнавая при этом кроме оранжевого цвета еще
другие чувственные качества, напр. особый запах и круглую фигуру,
и вспоминая прежние случаи такой же связи и дополняя ее представле­
нием о других чувственных качествах, не воспринимаемых действительно
в данном случае, но воспринимавшихся прежде в постоянной связи с
данными, как-то: шероховатость, известная структура, особый вкус, —
мы узнаем определенный предмет, именно апельсин. Но чтобы этому
акту сложного В. сообщить полноту объективной действительности, не­
обходимо ввести его в общий состав нашего опыта, что и делается, в
третьих, когда мы вспоминаем в данном случае, что этот апельсин был
положен нами на стол вчера вечером при таких-то и таких-то обстоя­
тельствах. Только чрез этот акт заключительного В. данное чувственное
явление принимается нами как истинное (wird wahrgenommen, т. е. als
wahr genommen, откуда и Wahrnehmung), а без него не только отдель­
ное впечатление, напр. цвет, но и целый образ отдельного предмета мо­
жет оказаться лишь субъективною иллюзией или галлюцинациею. Из
сказанного ясно, что В. на всех трех степенях своих основано главным
образом на деятельности воспоминания (см. Память). Те случаи, когда
(как напр., при внезапном пробуждении или при возвращении зрения
у слепого) субъект не может сразу узнать окружающей его действи­
тельности, наглядно показывают, что В. есть сложный и постепенный
процесс, хотя обыкновенно мы не сознаем раздельно его моментов.
О восприятии времени и пространства — см. Время и Пространство.

ВПЕЧАТЛЕНИЕ. — Это слово, также как соответствующие латин, impressio и немецкое Eindruck, связано с наивным представлением перво­
бытного мышления (сохранившимся отчасти и в древней философии),
будто внешние предметы действуют на душу, как печать на мягкий
воск, вдавливая туда свои изображения, сохраняющиеся там более или
менее долгое время. При таком представлении истинность чувственного
познания не составляла проблемы: за эту истинность отвечали сами
предметы, оставлявшие в познающем свои точные изображения. В науч­
ной психологии, давно бросившей такое представление, и слово В. не
употребляется более в каком-нибудь определенном значении. Здесь дело
представляется иначе: внешняя действительность, большею частью в
виде различных колебательных движений эфирной и воздушной среды,
производит раздражение чувствительных нервов, которое передается
мозгу, вызывая в той или другой его части молекулярные движения;
если этот нервномозговой процесс достигает известной силы, он вызы­
вает в сознании соответствующие ощущения и восприятия, которые ста­
новятся затем материалом для дальнейших познавательных и мысли­
тельных процессов. Таким образом то, что слитно понималось под впе­
чатлением, разлагается на два особых факта: объективно-физиологи­
ческий — нервное раздражение, и субъективно-психологический — ощу­
щение и восприятие, при чем их разнородность и несводимость одного к
другому, замаскированная метафорическим словом В., выступает с пол­
ною силою, ставя для мысли весьма трудные гносеологические задачи,
доселе неполучившие удовлетворительного решения. В психологии чув­
ствований впечатлением обыкновенно называется общий результат воз562


действия на данный субъект известного сложного явления или совокуп­
ности явлений (напр., картины, вида природы, лица, события); способ­
ность к особенно быстрому интенсивному восприятию таких воздействий
называется впечатлительностью.

ВСЕЛЕННАЯ — церковно-славянский перевод греческого слова oIkov^vq
(подразум, у^)» т.е. населенная, обитаемая часть земли. Независимо от
этой этимологии, слово В. принято употреблять для обозначения сово­
купности всех вещей.
ВСЕМИРНАЯ МОНАРХИЯ. — Человечество, хотя и разделенное на мно­
жество отчужденных враждующих между собою племен и народов, ни­
когда не теряло сознания своего внутреннего единства и стремления
осуществить это единство реальным образом. Одним из способов осуще­
ствления этой задачи издревле представлялась всемирная монархия, т.е.
объединение (первоначально — посредством завоевания) возможно боль­
шего числа (по идеалу — всех) народов под общею государственною
монархическою властью, для установления мира и законного порядка
в возможно широких пределах (по идеалу — на всей земле). Такое
объединение человечества чрез превращение его в одно политическое
тело хотя никогда еще не было достигнуто, но история знает не­
сколько приблизительных всемирных монархий, между которыми не
без основания отмечают четыре главных : Ассиро - Вавилонскую,
Мидо - Персидскую, Македоно - эллинскую и
Римскую. Открытые
в нынешнем веке надписи ассирийских и персидских царей не
оставляют сомнения, что эти завоеватели считали своим высшим
призванием покорять все народы для установления мира и порядка
на земле, хотя представления их об этой задаче и о средствах к ее
исполнению были слишком просты. Более сложными и плодотворными
являются всемирно-исторические замыслы Македонской монархии, ко­
торая опиралась на высшую силу эллинской образованности, глубоко
и прочно проникшей в покоренный восточный мир. Полной ясности идея
всемирной монархии достигает у римлян, твердо веривших в свое призва­
ние покорить вселенную под власть одного закона и права. Эта идея
увековечена в особенности Вергилием, который, помимо слишком из­
вестного tu regere imperio etc., возвращается к ней при всяком случае в
своей Энеиде, как к высшему вдохновляющему мотиву всей поэмы. Сам
Юпитер говорит Венере про « римлян, вселенной владык, народ одеянный тогой »:
Этих власти уже ни границ, ни времен я не ставлю;
Царство им дал без конца.
Тут с устранением войн времена укротятся крутые.
Верность седая и Веста и Рем при брате Квирине
Будут законы давать; железом затворов запрутся
Грозные двери войны (Эн. I, 278, 279, 282, 291—4).
Тот же верховный бог говорит Меркурию про призвание родона­
чальника римлян Энея:
. . . быть ему тем, кто б Италию полную мощи
И что трепещет войной, покорил и от крови высокой
Тевкров род водворил и всю землю подвел под законы (Эн. IV, 229—
31). См. также VI, 782, 851-3; VII, 258.
Рассматривая историческое образование четырех древних всемирных
монархий, мы находим одно общее условие этого образования. Все они
произошли чрез соединение двух элементов: одного — высоко-культур­
ного, но политически бессильного, пассивного, и другого — малокуль­
турного, но хорошо дисциплинированного в военном и политическом от563


ношениях, деятельного, наступательного национального элемента. Из
оплодотворения первого вторым происходит новое, более могущественное
культурно-политическое целое, которое затем распространяется, захваты­
вая в свою сферу другие прежде сложившиеся национально-культурные
группы. Так первая монархия вышла из оплодотворения древней хал­
дейской культуры грубым, но крепким ядром Ассура; для образования
второй полудикое горное племя персов должно было овладеть древне­
культурною страною Мидии и Элама; при создании третьей монархии в
таком же отношении находились высоко-образованная Эллада и македон­
ские варвары, а при первоначальном возникновении четвертого мирового
царства, такая же роль принадлежала этрусскому и латинскому элемен­
там. Лишь после такого укрепляющего и восполняющего удвоения каж­
дая из этих держав получала силу дальнейшего распространения, погло­
щала свою историческую предшественницу и становилась, если не все­
мирною, то многонародною или международною монархией. Сравнивая
эти четыре государства в их преемственности, мы находим, как со сто­
роны внешнего объема, так и со стороны внутренних основ, постепенное
приближение к идеям всемирной монархии. Ассиро-Вавилонское царство
не выходило из пределов Передней Азии, поддерживалось непрерывными
опустошительными походами и законодательствовало лишь военными
приказами. Царство Кира и Ахеменидов к Передней Азии присоединило
значительную часть Средней, с одной стороны, и Египет, с другой; из­
нутри оно опиралось на светлую религию Ормузда, узаконявшую нрав­
ственность и правосудие. В третьей монархии с историческим Востоком
впервые соединяется исторический Запад и оба элемента спаиваются
идеальными началами эллинской культуры. Наконец, прогресс, пред­
ставляемый римлянами, состоит не только в том, что они расширили
прежнее единство до Атлантического океана, но и в том, что они дали
ему крепкое политическое средоточие и твердую правовую форму.
С появлением христианства сознание единства человеческого рода
углубилось и одухотворилось; возникла новая огромная задача — объ­
единить человечество изнутри, в духе и истине. В виду отдаленности
осуществления этой задачи и продолжающейся между народами розни
и вражды, интерес к внешнему политическому единству не мог исчезнуть
и в христианском мире. Новые попытки всемирной монархии, основан­
ные на внешнем механическом соединении христианских начал с древ­
неримскими, не могли иметь прочного успеха; даже по внешнему объему
они далеко отстали от Римской имерии. Тем не менее, начинал от
Данте-Аллигиери (в его сочин. «De monarchia») и кончая новейшими
пангерманистами и панславистами, идея всемирной монархии не пере­
ставала иметь приверженцев. Действительный же прогресс объединения
совершается пока не в политическом, а в чисто-культурном направлении:
европейская цивилизация, захватившая большую половину земного ша­
ра, и объемом, и содержанием несравненно превосходит Римскую им­
перию. Миллионные армии под ружьем и постоянный страх новых истре­
бительных войн доказывают, однако, что одного культурного сближения
и объединения еще не достаточно. Можно, поэтому, думать, что идея
всемирной политической власти, хотя бы в совершенно новых формах,
еще имеет будущность.

ВУЛКАН (Vulcanus он же Mulciber, т. е. плавильщик) . — божество
огня и металлургии, по мнению Варрона, перешедшее к римлянам от
сабинцев. Слово Vulcanus не имеет бесспорной этимологии в латинском
языке. Культ В. первоначально был связан с человеческими жертвоприно­
шениями. На это указывает известие Варрона, подтверждаемое другими
писателями, что во время празднества вулканалий (см. это сл.) народ
бросал живых рыб и других животных в огонь, принося их в жертву,
вместо человеческих душ. На антропофагический характер культа ука564


зывает также миф о сыне В., огнедышащем людоеде Каку се, который
жил на Авентинской горе, в пещере, окруженной остатками пожранных
им человеческих тел (см. слова Какус и Кака). — Древние римские пи­
сатели упоминают о супруге В., называя ее одни — Майей, другие —
Майестой. Поэты золотого века, отождествляя В. с греческим Гефестом,
сочетают его с Венерой. — Сынами В. от смертных женщин почитались
римский царь Сервий Туллий и основатель города Пренесты Цекул
(см, эти имена). — В Риме у Вулкана был очень древний храм, около
которого собирались народные собрания. Жрец (flamen) В. принадлежал
к низшему разряду жрецов и был из плебеев. Кроме упомянутых вулканалий В. было посвящено празднество 23 мая, тубилустрий (очищение
труб, т. е. духовных инструментов, которые, как металлические, относи­
лись к его искусству), а также ему приносили жертвы на празднике
тибрских рыбаков, 7 июня.
ВУНДТ (Вильгельм-Макс Wundt) — знаменитый немецкий психолог
и физиолог, один из основателей экспериментальной психологии (назы­
ваемой также психофизикой и физиологической психологией), родился
в 1832 году в Баденском великом герцогстве, изучал медицину в Тю­
бингене, Берлине и Гейдельберге, где и выступил приват-доцентом фи­
зиологии, а в 1864 г. сделался профессором. Затем он перешел в Цю­
рих, откуда был приглашен в Лейпциг для занятия кафедры философии.
Психофизика, которой посвящены важнейшие ученые работы В., имеет
своей задачей определить, точнейшим образом, путем экспериментов, со­
отношение между изменением элементарных психических состояний и
соответствующим изменением физиологических раздражений. Постоян­
ство и правильность этого соотношения, при невозможности вывести фи­
зическое бытие из психического, или наоборот, навели В. на философский
взгляд (высказанный им еще в раннем его сочинении о душе человека
и животных), что психические и физические процессы суть две стороны
одного и того же действительного бытия, которое изнутри является как
душа, а извне как тело. Это в сущности есть взгляд Спинозы, который
в основном духовном бытии — мышлении, и в основном телесном —
протяжении, видел лишь два параллельных атрибута одной и той же
субстанции. К сожалению. В. не остановился на развитии этого взгляда,
а присоединил к нему в дальнейших своих философских трудах и другие
разнородные точки зрения. В его капитальном философском сочинении
«System der Philosophic» мы находим следующие основные мысли:
1) упомянутый спинозический взгляд: элементарным данным истинного
познания В. признает представление, которое есть вместе с тем и пред­
мет представления (Vorstellungsobject), т. е. такой модус действительного
бытия, в котором атрибут мышления неразывно связан с атрибутом
протяжения; 2) спинозист В. оказывается вместе с тем кантианцем. На­
шему познанию ничто недоступно, кроме наших собственных субъектив­
ных состояний; существование внешнего мира есть лишь заключение ума,
а не что-нибудь данное. По-кантовски построяется Вундтом и вся трех­
частная или трехстепенная система познания: сначала чувственное или
восприятельное познание (Wahrnehmungserkenntniss), в котором В., по
следам Канта, различает материальное содержание, данное в ощущениях,
и форму, представляемую пространством и временем; этою низшею сту­
пенью познания ограничивается практическая жизнь; вторая средняя
ступень — рассудочное познание (Verstandeserkenntniss), свойственное
отдельным наукам, которые обрабатывают материал восприятий, следуя
двум основным законам мышления: расчленяя данные комплексы явле­
ний на отдельные части и определяя зависимость этих частей друг от
друга; наконец, на третьей и высшей ступени — в разумном познании
(Vernunfterkenntniss) наше мышление переходит за пределы всякого
опыта, пытаясь завершить его в двух направлениях — абсолютной це565


лости (Totalitat) и абсолютной (элементарной) единичности; отсюда
происходят космологические, онтологические и психические идеи, кото­
рые В. частью признает, как гипотезы, долженствующие всегда остаться
гипотезами (абсолютное всеобъемлющее существо), частью же осуждает,
как пустые фикции (душа в смысле субстанции). 3) Этот ультракантийский элемент в миросозерцаии В. переходит иногда в позитивистический эмпиризм: философия признается лишь как общий свод отдель­
ных научных знаний, согласованный между собою (освобожденных от
противоречий); забывая допущенное им различие между формой и ма­
терией познания, В. объявляет, что нельзя ничего знать, кроме того, что
дано в реальном опыте. 4) В заключение ко всему этому присоеди­
няется в системе В. весьма заметный гегельянский элемент: отрицается
идея субстанции, пребывающего субъекта, признаются только процессы;
действительным бытием в конце концов оказывается только духовная
деятельность, частью индивидуальная, частью коллективная, создающая
духовные продукты безотносительной ценности, каковы: наука, искус­
ство, религия, в особенности же государство. Указанные разнородные
элементы не сведены в системе В. к внутреннему единству; никакой
центральной мысли мы здесь не находим. Выгодное впечатление произ­
водит только высокий этический дух, веющий над всеми рассуждениями
автора: бескорыстное служение общим духовным целям человечества
составляет для В. единственное истинное благо. Значение В., как фило­
софа, весьма относительно: в ряду современных (довольно многочислен­
ных) авторов философских систем В. беспорно занимает одно из первых
мест. Заслуживает внимания последний труд В. — большая весьма об­
стоятельная и (сравнительно) хорошо написанная статья о гипнотизме
и внушении, в издаваемом им сборнике философских этюдов. Признавая
факты гипнотического внушения, автор старается освободить их от вся­
ких мнимых, как ему кажется, мистических объяснений, от всякой связи
с так называемым оккультизмом, к которому он относится безусловно
отрицательно; в заключение он предостерегает от практических занятий
гипнотизмом, как физически и психически вредных, и советует предо­
ставить эти опыты исключительно врачам-специалистам, для терапевти­
ческих целей.
Сочинения Вундта: « Beitrage zur Theorie der Sinneswahrnehmungen »
(Лейпц., 1862); « Vorlesungen fiber die Menschen- und Thierseele » (Лейпц.,
руск. перев. E. Кемница, Спб., 1865); «Lehrbuch d. Physiologic d. Men­
schen» (1865, 4 изд., 1878): «Die physikalischen Axiome und ihre Beziehung zum Causalprincip» (Эрланген, 1866); «Untersuchungen zur
Mechanik d. Nerven und Nervencentren » (1871); « Grundziige der physiologischen Psychologic» (Лейпц., 1873-74; 3-е изд. 1887; франц, перев.
E. Ronvier, Пар., 1887; русск. перев. Кандинскаго, Москва, 1880);
«Ueber die Aufgabe der Philosophic in der Gegenwart» (Лейпц., 1874;
русск. перевод в « Знании », 1876, 10); « Einfluss der Philosophic auf die
Erfahrungswissenschaften » (Лейпц., 1876); «Der Spiritismus» (Лейпц.
1879); «Logik» Штутг., 1880-83); «Essays» (Лейпц., 1885); «Ethik»
(Штутг., 1886, русск. перев. в «Русск. Богат.», 1887-88); «System der
Philosophic» (Лейпц., 1889); « Philosophische Studien » (с 1881 — сборник
статей Вундта и его учеников).
Литература о В.: Henri Lachelier, «La Th6orie de connaissance
de Wundt» («Revue philosophique », 1880, X); J. Baumann, «Wundt’s
Lehre vom Willen u. sein animistischer Monismus » («Philosoph. Monatsh. »
1881); O. Fliigel, «Ueber Wundt’s Erkenntnisslehre » («Z. f. exacte Phil.»
ХП, 1883); H. Lachelier, «Les lois psychologiques dans I’ecole de Wundt»
(«Revue phil. » XIX, 1885); Achelis, «Wundt’s Philosophie» («Z. f. Phil,
u. philos. Kritik», 1887); его же, «W. Wundt» («Nord u. Slid», 1887);
А. Бао, «Нравственные воззрения Вундта» (вьт. I, Воронеж, 1889);
566


«Идеал новейшей этики» («Вопросы филологии и психологии», кн. 7);
«Логическая теория Вундта» («Русское Богатство», 1884); Л. Оболен­
ский, «Система философии В.» («Русское Богатство», 1889); А Волын­
ский, «Заметка об этике Вундта» («Северный Вестник», 1889); его же,
« Наука и философия, критический обзор главнейших произведений В. »
(«Северный Вестник», 1890); Г. Челпанов, «Общие результаты психо­
метрических исследований лейпцигской психологической лаборатории и
их значение для психологии» («Русская Мысль», 1889); Я. Колубовский,
«Психологическая лаборатория В.» («Русское Богатство», 1890).

ГАБЛЕР (Георг Андр. Gabler) — философ, род. в 1786 г. служил в
Баварии преподавателем и директором гимназии. Горячий последователь
философии Гегеля, Г. старался сделать доступными для общего пони­
мания, посредством возможно ясного изложения принципы и основной
взгляд гегелевской системы, для чего издал: « Lehrbuch der philos.
Propadeutik » (т. 1, « Kritik des Bewusstseins », Эрланген, 1827). По смерти
Гегеля, Г. был приглашен в 1835 г. занять его кафедру в Берлине; здесь
он издал сочинения: « De verae philosophiae erga religionem christianam
pietate» (Берлин, 1836), в котором доказывает согласие гегелевск.
философии с догматами христианской веры, и «Die Hegelsche Philosophie» (вып. 1, Берлин, 1843), в котором защищает учение Гегеля
против нападок Тренделенбурга. Умер в 1853 г.
ГАЗЕНКЛЕВЕР (Рихард Hasenclever), медик, музыкант, филантроп и
член первого германского имперского сейма, занимался также религиоз­
ными и философскими предметами (1813-1876). В рейхстаге ратовал
против « центра » и деятельно поддерживал « старо-католиков ». По смер­
ти изданы два его философские трактата: « Zur Analysis der Raumvorstellung » и « Philosophische Skizzen ». В этих последних он спорит, глав­
ным образом, против механического монизма, проповедуемого Эрнстом
Геккелем, и доказывает несводимость сознания на материальные дви­
жения, законность основного стремления человеческого духа к сверх­
чувственному и необходимость признать « реальное бесконечное », т. е. аб­
солютное существо или Бога, как первую причину всего существующего.

ГАМАН (Johann-Georg Hamann), из Кенигсберга (1730-1788), предста­
вляет вместе с Гердером и Якоби реакцию против школьного рациона­
лизма и догматизма во имя свободного религиозного чувства и живой
веры. Получив в Кенигсберге основательное филологическое образование,
Г. жил домашним учителем в Риге, а затем отправился в Лондон. Он вел
беспорядочную жизнь, расстроил свои и чужие дела и впал в глубокое
уньшие, из которого был выведен чтением Библии. Вторую половину
своей жизни Г. провел в родном городе, сначала на службе, потом в
отставке, живя на средства одного из своих почитателей. Главный ма­
териал для биографии и характеристики Г. дают его «Gedanken uber
meinen Lebenslauf » и многочисленные письма (между прочим к Гердеру,
к Канту). Г. никогда не излагал систематически своих мыслей, и все его
сочинения состоят из мелких статей, заметок и полемических выходок,
под вычурными заглавиями и странными псевдонимами: северного мага,
северного дикаря, экс-мандарина Миен-ман-гоама, рыцаря розового крес­
та, телонарха; одна статья написана от лица немецкой буквы h; другая
вместо эпиграфа, но без всякого отношения к содержанию, украшена
следующим billet-doux a Fediteur: « Je suis femme, c’est par curiosity et
par depit, que je trahis un drole, que je ne reconnais plus... Catin». —
Все эти писания испещрены греческими и латинскими текстами, непонят­
ными намеками и неожиданными отступлениями. Неспособность Г. к спо­
койному и связному рассуждению и странности стиля, граничащие с
умопомешательством, объясняются, вероятно, некоторыми особыми па567


тологическими обстоятельствами, о которых он упоминает в своих ме­
муарах. По философскому содержанию своих мыслей Г. примыкает к
Джордано Бруно с его principium coinciclentiae oppositorum и может счи­
таться предвестником Гегеля. Все ходячие противуположности между
божественным и человеческим, идеальным и реальным, духом и приро­
дой, разумом и чувственностью, естественным светом и откровением суть
лишь произведения отвлеченного рассудка школьных философов, не
соответствующие истине. Если Бог есть действительное начало всего,
то все божественно; но, с другой стороны, поскольку Божество сооб­
щается или открывается нам, оно неизбежно входит в формы нашего
бытия, и следовательно все божественное есть вместе с тем человеческое.
«Естествоведение и история суть два столба, на которых покоится ис­
тинная религия. Неверие и суеверие основываются на поверхностной фи­
зике и поверхностной истории ». — Восставая против отвлеченных и ис­
кусственных категорий, изобретаемых школьными философами (между
прочим, Кантом), Г. находил истинное выражение разума в языке. —
В вере Г. видел непосредственное личное состояние души, не подлежа­
щее доказательствам и не нуждающееся в них. Божественный смысл
Библии, скрывающийся под человеческой оболочкой ее буквы, присут­
ствие Бога в природе и истории, Его воплощение в И. X., провиденциаль­
ное действие в личной жизни христианина и, наконец, бессмертие души —
вот настоящие предметы живой веры; все прочее есть суеверие — другая
форма неверия. Традиционный догматизм школьных теологов, также
как и рационалистический теизм школьных философов, есть для Г. лишь
замаскированный атеизм; папизм, с его иерархией — то же самое. Со­
чинения Г. изд. Friedrich Roth, потом Gildemeister. См. также: Rink,
«Mancherly»; Cramer, «Sibyllinische Blatter des Magus im Norden»;
Petri, «J. G. Hamann’s Schriften u. Briefe»; Poel, «J. G. Hamann, der
Magus im Norden».
ГАРТЛЕИ (David Hartley, 1705-1757) — изучал в Кембридже фило­

софию и медицину, которую и сделал своею профессией. Философскую
известность Г. приобрел своим двухтомным сочинением: «Observations
on man, his frame, his duty and his expectation» (1-е изд. 1749 г.).
Всякая психическая деятельность зависит, по Г., от колебательных дви­
жений нервов и мозговых частиц. Разнообразное содержание душевной
жизни происходит частью от различия самых этих движений по ин­
тенсивности или скорости, по амплитуде колебания и по локализации
в мозгу, частью же от различных сочетаний нескольких местных моз­
говых колебаний между собою. Этим различным сочетаниям соответ­
ствуют различные ассоциации представлений, к которым сводятся все
прочие духовные деятельности. С таким психологическим материализ­
мом, которому, впрочем, он придавал лишь гипотетическое значение, Г.
соединял веру в Бога и личное бессмертие и возбудил негодование теоло­
гов только тем, что отвергал вечность адских мучений.
ГЕГЕЗИИ ('Hyaenas) Киринейский, последователь Аристиппа. Исходя

из главного положения Киринейской школы, что истинное благо и цель
жизни есть удовольствие, и исследуя с этой точки зрения действительные
условия человеческого существования, Г. приходил к отрицательным
результатам. Удовольствие или недостижимо, или обманчиво, и решитель­
но перевешивается страданием. Благоразумие не может обеспечить счас­
тья, потому что мы не имеем истинного познания о вещах и легко
можем обманываться во всех своих расчетах. Если же счастье недости­
жимо, то безумно к нему стремиться; нужно ограничиться свободою от
зла, т.е. от страдания, а это всего лучше достигается равнодушным
отношением ко всему айтфорса между прочим — к чужим проступкам
и злодеяниям. Так как высшее благо есть удовольствие, и все его желают,

568


то никто намеренно не бывает злым, и негодовать на зло значит только
понапрасну нарушать свое душевное спокойствие. Когда же невозможно
бывает достигнуть равнодушия, когда страдание оказывается нестер­
пимым, то есть действительное лекарство — смерть. Г., преподававший
свое учение в Александрии во время Птоломея (Лаги), так красноречиво
доказывал бедственность жизни и утешительность смерти, что его проз­
вали 7гесаМуаточ и Птоломей запретил его чтения. Те же идеи Г. изложил
в своем сочинении атгокартерыу, которое до нас не дошло. О Г. и его
учении сообщают: Цицерон (в Тускуланах), Валерий Максим, Плутарх
и Диоген Лаэрций. Г. имел значение в истории греческой филос., пред­
ставляя собою момент самоотрицания гедонической этики (учения об
удовольствии, как высшем благе) и переход ее частью в крайний пес­
симизм, частью в цинический и стоический принцип безмятежности
(атараксия).
ГЕЛЛЕНБАХ (L. В. von Gellenbach — оригинальный современный
философ из австрийских немцев. Главные его сочинения: «Der Individualismus» «Die Vorurtheile der Menschheit»; «Eine Philosophic des
gesunden Menschenverstandes ». Два первые изданы в русском переводе
А. Н. Аксаковым. Принимая, вместе с Шопенгауэром, наш обусловлен­
ный формами трехмерного пространства и времени мир за предста­
вление субъекта, Г. видит в индивидуальной душе независимую от
этих форм реальную субстанцию или метаорганизм, связывал с этим
взглядом признание и истолкование различных спорных явлений, не­
объяснимых с механической точки зрения.
ГЕНИИ (в общем см. — Гениальность) — лат. genius (от genus —
род), первоначально — дух умершего родоначальника, которому воз­
давалось религиозное почитание. Современное словоупотребление сохра­
няет некоторую связь с этим первоначальным смыслом. Г. теперь назы­
вается человек: 1) который живет повышенною, потенцированною внут­
реннею жизнью и 2) которого деятельность имеет не личное только, а
общее родовое значение (для народа или для всего рода человеческо­
го). Гениальность, как высшая степень одаренности, сравнительно с та­
лантом, как низшею, не подлежит точному определению; самое разли­
чие условно, попытки строгого разграничения произвольны и приме­
нение их спорно. В разных языках слово Г. употребляется в разной
мере и с различными оттенками; всего расточительнее на него фран­
цузы, у которых, кроме особого личного свойства, им обозначается так­
же дух сложных и собирательных явлений (напр., le g6nie de la langue,
le genie du Christianisme); приблизительно так же, но менее щедро,
употребляют это слово англичане; немцы склонны ограничивать его
областью художественного творчества и умозрения; особого внимания
заслуживает взгляд Шопенгауэра (см. это имя); у немцев, а также
у русских Г. более разграничивается с талантом, нежели у французов
и англичан.
ГЕНОТИКОН (Iv(j>tlk6v) — указ, изданный императором Зеноном в
482 г. После того как халкидонский собор (вселенский IV*) осудил (в
451 г.), в лице Евтихия и Диоекора, монофизитскую ересь (учившую,
что в Христе, после воплощения, человеческое естество поглощено бо­
жеским, которое и остается одно), монофизиты продолжали сопроти­
вляться православию в различных странах, особенно в Египте. Постоян­
ные, вследствие этого, смуты побудили имп. Зенона издать примири­
тельный или объединительный указ, который, не касаясь вопроса по
существу, предписывал всем держаться тех прежних веро-определений,
в которых были согласны обе спорящие стороны, именно определений
трех первых вселенских соборов, запрещая всякие дальнейшие споры и
569


догматическия определения, чем implicite осуждался халкидонский со­
бор и его догматический оро^ об отношении двух естеств. Указ этот не
только не объединил спорящих, но произвел еще другое разделение
— между римскою и византийскою церквами. Папа Феликс III, осудив
Г., отлучил вместе с тем от церкви благоприятствовавшего ему патриар­
ха константинопольского Акакия, а последующие патриархи, согла­
шаясь на осуждение Г., не желали, по требованию папы, исключить
ичя их предшественника из церковных диптихов (поминаний). Это раз­
деление. называемое у западных писателей «схизмою Акакия», про­
должалось 35 лет, до времени имп. Юстина и папы Ормизды.
ГЕРМЕС ТРИСМЕГИСТ (т. е. трижды величайший) — вымышленный
автор теософского учения, излагаемого в нескольких книгах и отрыв­
ках египетско-греческого происхождения, известных под его именем.
Хотя это имя не случайно взято у греческого бога Гермеса (лат. Мер­
курия, соответствующего египетскому Тоту, Тауту или Теуту), путево­
дителя душ (психопомпа) и покровителя тайных знаний, тем не менее
в герметических книгах Г. Трисмегист является не богом, а мудрым
мужем, получающим высшее божественное откровение и сообщаю­
щим его людям чрез своих сьшовей Тота, Асклепия и Амона.
I. Герметические книги. Время их происхождения определяется
двумя фактами: 1) Климент Алекс., процветавший во второй половине
П-го и начале П1-го в. (последнее известие о нем относится к 211 г.) и
часто цитировавший тогдашних гностиков, не цитирует наших герме­
тических книг и не упоминает вовсе о самом Г. Трисмегисте, а гово­
рит только о 42 древних священных книгах Гермеса, т. е. Тота, на еги­
петском языке, обнимавших всю иератическую мудрость Египта, от
гимнов богам до медицины и физиологии женщин (Clem. Alex., « Stromatum» lib. VI, с. IV); 2) Лактанций, живший во второй половине
III-го и первой трети IV в., уже цитирует Г. книги, как высокий ав­
торитет; следовательно главные из них (за исключением «Асклепия»,
см. ниже) должны быть отнесены к эпохе между писательскою дея­
тельностью Климента и Лактанция, т. е. к средине III в. по Р. X. Воз­
можна, но мало вероятна более ранняя эпоха. Отдельные фрагменты
принадлежат к более позднему времени; так в одном есть, повидимому,
намеки на имп. Валента (конец IV в.), как на царствующего государя.
Много цитат из Г. книг находится у Кирилла Алекс. (V века) и у
Стобея. — Г. книги написаны прямо на плохом греческом яз., а не
переведены с египетского, как видно из встречающейся игры грече­
скими словами; египетский элемент виден в некоторых основных идеях
и представлениях и в именах богов; прямых заимствований из тех
42-х священных книг древнего Египта, о которых говорит Климент, с
уверенностью указать нельзя. Из дошедших до нас Г. книг четырнад­
цать трактатов соединяются обыкновенно вместе под общим назва­
нием Пзмандра, принадлежащим собственно лишь первому из них
(По1/шг8/э7/$ — пастырь мужей — под этим названием является го­
ворящий с Гермесом Трисмегистом божественный Ум). Вот заглавия
этих трактатов: 1) Пэмандр, 2) Вселенское слово Гермеса Асклепию,
3) Священное слово Г. Трисмегиста, 4) Кратир или Монада, 5) Невиди­
мый Бог весьма явен, 6) Благо в одном Боге и нигде больше, 7) Вели­
чайшее зло для людей неведение Бога, 8) Ничто не исчезает, 9) О
мысли и ощущении, 10) Ключ, 11) Ум к Гермесу, 12) О всеобщем Уме,
13) О возрождении и о правиле молчания, тайная проповедь на горе, и
14) Мудрость. Затем мы имеем книгу: Посвятительная речь или Аскле­
пий (эта книга, состоящая из 15 глав, дошла до нас только в старом
латинском переводе, приписанном Апулею, жившему во II в.; если бы
ото было справедливо, то «Асклепия» нужно было бы признать за
570


самую раннюю из наших герметических кн.; по другим, более верным
признакам этот трактат следует отнести к началу IV в.); далее три
больших отрывка книги: Дева мира (или * Зрачок мира»
кору кбароу) ;
десять отрывков из разговора Г. с сыном его Тотом; восемь отрывков
из книг Г. к Аммону; девять кратких отрывков без названия и, на­
конец, три «определени е» Асклепия царю Аммону: о солнце и демо­
нах, о телесных страстях и похвала царю. Средневековые алхимики
приписывали Г. Трисмегисту так называемую Изумрудную таблицу —
отрывок загадочного содержания и неизвестного происхождения; на­
ходя здесь аллегорическое описание философского камня, они призна­
вали этот отрывок основным текстом своего учения, которое и назы­
вали поэтому Герметическою философией (см. Алхимия). 14 вышеупо­
мянутых герметических трактатов, под общим заглавием Пэмандр, бы­
ли переведены на латинский язык Марсилием Фицином, напечатавшим
этот перевод в 1471 г. Греческий текст (вместе с Фициновым переводом)
впервые напечатал Andreas Turnebus в Париже в 1554 г. Немецкий
перевод Тидемана 1781 г. Французский перевод всех герметических
книг и фрагментов издал Louis Menard (2 изд. П., 1867); по-английски
в самое последнее время издала Г. Трисмегиста Anna Crawford. См.
также: Baumgarten-Crusius, «De librorum Hermeticorum origine ас in­
dole» (1827).
'
II. Учение Г. T. представляет своеобразное сочетание трех элемен­
тов: египетского многобожия, иудейско-христианского монотеизма и гре­
ческого философского идеализма. В первом трактате Пэмандра Бог опре­
деляется как Ум (Nofc). в образе света, противуположный влажной
натуре, происходящей из тьмы. Ум порождает из себя слово (Aoyos),
как свет от света. Ум есть Бог отец, Логос — сын Божий. « Откуда,
спрашивает Г., произошли стихии природы ? » — Пэмандр отвечает:
« из воли Бога, который, взяв свой Логос и созерцая в нем порядок и
красоту, создал мир по этому прототипу». И далее: «Ум — Бог мужский и женский — жизнь и свет, рождает чрез Логос еще другой твор­
ческий ум — Божество огня и духа, — который в свою очередь обра­
зует семь служебных духов, обнимающих своими кругами чувственный
мир и управляющих им посредством так называемой судьбы». В учении
о человеке и его судьбе смешана библейская идея образа Божия и вла­
дыки всех тварей с египетско-гностической идеей падшего эона-андро­
гина. Цель человека — посредством совершенного знания соединиться с
Божеством и стать Богом. Под знанием разумеется не дискурсивно-науч­
ное познание отдельных предметов (которое, напротив, резко осуждает­
ся), а сосредоточенное погружение во всеединую истину, при безмол­
вии мыслей и желаний, что называется также «разумною жертвою
души и сердца» (?/ Хоуьку вусгса туч ^у\^ KaL т^ каркая). В других
местах Г. книг к этому религиозно-гностическому стволу прививаются
метафизические умозрения, тождественные с теми, которые более об­
стоятельно и последовательно были развиты неоплатониками. Рядом
с религиозным понятием о Боге, как творческом Уме, явном в своих
творениях, и как о любвеобильном Отце, мы находим трансценденталь­
ную идею абсолютного, как неизреченного сверхсущего, которое не есть
ум, а начало ума и т. д.; вместе с чисто-египетским религиозным отно­
шением к телу и телесной жизни встречается отвлеченно-спиритуали­
стическое отрицание всего материального и чувственного. Психологи­
ческий взгляд, излагаемый в VI — VIII отрывках из книг Г. к Аммону
(у Стобея, «Eclog. phys.» LII, 4 — 6), довольно остроумно объединяет
мысли Платона и Аристотеля. Особенно любопытны по своему ориги­
нально-египетскому характеру апология идолов и апофеоз царя. Как
верховное Божество творит богов на небе, так человек имеет власть
творить богов в храмах, именно доставлять соответственную материю
571


и форму для чудотворных и пророческих проявлений ближайших к
нам божественных сил. Царь же есть живой образ верховного Бога, по­
следний в богах и первый в людях. В верхних небесах обитают боги,
и ими правит Творец вселенной; в эфире движутся звезды, и ими упра­
вляет первое из светил — солнце; в воздухе носятся души и демоны,
под владычеством луны; на земле живут люди и прочие животные,
которыми правит великий царь. Царские души божественны по при­
роде и неизменны в своем достоинстве; государи, являющиеся неспра­
ведливыми или жестокими, таковы не сами по себе, а лишь по навождению дурных демонов. Кроме указанных элементов, в Г. учении за­
мечается еще воззрение близкое к пантеизму стоической школы, с
которым также были сходны некоторые стороны египетского миросо­
зерцания. Божество является как душа мира, содержащая в себе семена
всех прочих душ; самый мир есть второй бог — сын и вещественный
образ первого; третьим богом называется человек, соединяющий в се­
бе высшую и низшую природу.
ГЕТЧЕСОН (Francis Hutcheson, 1694-1747) — сын протестантского пас­
тора в Северной Ирландии, был профессором нравственной философии
в глазговском университете. Примыкая к Локку и Шефтсбёри, Гётчесон является вместе с тем предшественником Шотландской школы —
«здравого смысла» (common sense). Сочинения его: «Enquiry into the
original of our ideas of beauty and virtue, 170» (анонимное); «Essay
on the nature and conduct of the passions and affections, with illustration
of the moral sense»; «А system of moral philosophy» 1755, поем. изд.).
Эти три сочинения были в свое время переведены на немец, язык. Не­
задолго до смерти Г. издал по-латыни: « Philosophiae moralis institutio
compendiaria» (1745). Нравственность, по Г., основывается на данных
человеческой природы. Способность суждения и умозаключения прису­
ща нашему уму как его первоначальное данное, так точно и нрав­
ственное чувство или нравственный смысл (moral sense) есть постоян­
ная и первоначальная способность в нашей душевной природе. Это одно
из трех независимых от воли высших чувств, посредством которых мы
оцениваем вещи и явления. Два другие суть чувство красоты и гармо­
нии и чувство чести и стыда, относящиеся к тем или другим внешним
качествам и действиям. Оценка по нравственному чувству имеет безу­
словное преимущество перед двумя другими, так как она относится к
внутренним основаниям действий и явлений, именно к движениям воли.
Из них нравственное чувство одобряет те, которые имеют характер
бескорыстного благоволения к другим и ко всем, а также те, которые
имеют в виду собственное совершенство данного лица. Нравственное
чувство не порицает, впрочем, и себялюбивых стремлений воли, по­
скольку свое благо имеется в виду как часть целого.

(от vXy — материя и £а)ту — жизнь) — воззрение, ожи­
вотворяющее материальную природу. Так как понятие о материальной
основе мира как о бездушном, лишь механически движимом веществе,
есть плод рассудочного анализа конкретных явлений, совершаемого
лишь на известной степени развития создания, то первобытные воз­
зрения народов, а равно и умозрения древнейших мыслителей, носят
характер непосредственного или наивного Г., еще не различающего с
ясностью и определсппостыо механических определений бытия от орга­
нических и психологических. Такое смешение мы находим в ионийской
школе так называемых физиологов или, по нынешнему, натурфилосо­
фов, которые прямо приписывали основным стихиям материального
мира (воде, воздуху, огню) жизнь, душу и даже разум. Из последую­
щих философов гилозоическим характером отличается в особенности
воззрение Эмпедокла, по которому весь природный мир жил борьбою

ГИЛОЗОИЗМ

572


двух противуположных сил любви и вражды. Хотя атомизм Левкиппа и
Демокрита пришел уже к современному механическому понятию о ве­
ществе, однако в метафизических воззрениях Платона и даже Аристо­
теля не исключен элемент Г. В схоластической философии решительный
удар этой точке зрения был в принципе нанесен односторонне-понятою
идеей творения из ничего и всемогущества Божия, вследствие которой
устанавливалось чисто-внешнее отношение между духовным началом и
вещественным миром, получавшим безусловно пассивный характер.
Впрочем, с полною последовательностью это воззрение не проводилось.
В эпоху Возрождения европейская мысль, воспроизводя, хотя и с боль­
шею рассудочною сознательностью, древние воззрения, вернулась меж­
ду прочим и к Г. Так, Бернардин Телезий (итальянский философ
XVI в.) видел одушевляющие вещество начала в теплоте и холоде,
которым приписывал даже ощущение их деятельных и страдательных
состояний. Исключающее всякий Г. чисто-механическое воззрение на
материальный мир установлено Декартом. От Г. отличают сродное ему
по содержанию, но имеющее другие основания воззрение пампсихизма,
которое в новой философии ведет свое начало от Лейбница и прини­
мается многими современными философами и натуралистами (см. Пампсихизм).
'
ГИПАТИЯ (Hypatia) — преподавательница философии в Александрии,

в конце IV и начале V в. по Р. X. Дочь александрийского математика
Теона, Г. преподавала математику и философию Платона и Аристотеля,
занималась вычислением астрономических таблиц и написала коммен­
тарии на сочинения Аполлония и Диофанта, которые до нас не дошли.
Отец ее, Теон приписывает ей также третью книгу составленных им
комментариев на Альмагест Птоломея. Ее красота, добродетель, красно­
речие и ученость доставили ей всеобщую любовь и уважение; ее учени­
ками были не только язычники, но и много христиан, напр., епископ Синезий. Тем не менее, она в 415 г. была во время уличных беспорядков звер­
ски убита фанатичной толпой, по подстрекательству епископа Кирилла,
считавшего ее виновницей направленных против него префектом Египта
мер. Ее судьба послужила Чарльзу Кингсли темой для культурно-истори­
ческого романа, названного ее именем. Ср. Meyer, «Н. v. Alexandria»
(1886).
ГОМЕОМЕРИИ или гомойомерии (броюреру). Анаксагор Клазоменский
полагал, что всем качественным различиям в телах, состоящих из одинаких частей, соответствуют особые элементарные начала, подобные,
по качеству, данному телу; он называл их семенами {атгерриата)? но
Аристотель ввел для них в употребление особый термин Г. Этих особых
начал такое же неопределенное множество, как и различных по качеству
тел. Так, Анаксагор допускал самостоятельные стихии для золота, де­
рева, камня и т. п. — См. Анаксагор.

ГОМОИУСИОС -ИЯ — см. Подобосущный, Подобосущие и Полуариане.

См. Семиариане.
ГОМОУСИОС -ИЯ — см. Единосущный, Единосущие.
ГРИГОРИИ св. — еп. нисский, младший брат Василия Великого, полу­

чил тщательное христианское воспитание под руководством бабки Макрины; изучал и светские науки и был одно время наставником красно­
речия. Лишившись этого звания при Юлиане, вступил в клир, в долж­
ности чтеца, потом возвратился к прежним занятиям, но не надолго.
Василий Вел., желая иметь искусных помощников в борьбе с арианством,

573


поставил Г., против его воли, епископом в Ниссу (372). В 375 г. он
лишился кафедры, по проискам ариан, и в качестве странствующего
проповедника с успехом действовал в пользу никейского православия.
По смерти имп. Валента он снова занял свою кафедру. По поручению
антиохийского собора путешествовал в Аравию, где так называемые
антидикомарианиты отрицали приснодевство Богоматери, а так назы­
ваемые коллиридиане неразумно чтили ее как божество. В 381 г. он
присутствовал на втором вселенском соборе.
t в 394 г. Много способствовал развитию учения о Троице и о вопло­
щении. Из учителей этого времени он ближе всех примыкает к Оригену,
которому подражает в методе толкования св. Писания и разделяет его
есхатологические идеи. Важнейшие его сочинения : «12 слов против
Евномия »; « Великое огласительное слово о душе »; « Шестоднев »;
« Беседы на Екклезиаст»; « Беседы на Песнь Песней »; «О молитве
Господней». Ср. Jul. Rupp, «G-s von Nyssa Leben und Meinungen»
(Лпц., 1834): W. Moller, « Gregorii Nuss, doctrina de hominis natura etc. »
(Галле, 1854).

ГРИГОРИИ св., издревле именуемый чудотворцем, родился в Неокеса­
рии, в знатной языческой семье; для занятий правом отправился в
Рим, но во время путешествия, в Кесарии Палестинской встретился с
Оригеном, около которого оставался восемь лет; изучил с христианской
точки зрения философию, а также св. Писание, и крестился. По воз­
вращении на родину он избран был, против своей воли, в еп. Неокесарии.
В его пастве было сначала только семнадцать христиан; ко времени его
смерти осталось, по преданию, столько же язычников. В Дециево го­
нение он со всею своей паствою удалился в пустыню. Впоследствии
участвовал в антиохийском соборе, осудившем Павла самосатского.
t ок. 270 г. Написал: «Символ веры», по древнему преданию чудесно
сообщенный ему Богородицей и св. евангелистом Иоанном; «Канони­
ческое правило» — указание как поступать с христианами в случае
разных погрешений; «Перифраз Екклезиаста» и «Похвальное слово
Оригену». Ему приписываются и некоторые другие сочинения, подлин­
ность которых сомнительна или совершенно отвергается.

ГУГО ВИКТОРИНЕЦ (Hugo de Sancto Victore, 1097-1141) — главный
представитель того направления средневековой философии, которое ре­
лигиозную мистику соединяло с умозрительным мышлением. Благород­
ного происхождения; национальность и место рождения неизвестны.
Из Гаммерслебенского монастыря (близ Гальберштадта), где получил
первоначальное образование, перешел в монастырь св. Виктора, близ
Парижа, и, сделавшись настоятелем тамошней школы, прославил ее
своим учением. Жил исключительно внутреннею жизнью; был дружен
с Бернардом Клервосским. Важнейшие сочинения Г.: «Eruditio didascalorum» — энциклопедия всех тогдашних наук; «De sacramentis fidei
christianae» — система умозрительной теологии; «De area Noe mystica ; « De area Noe morali » — Соч. Г. издавались несколько раз (лучшее
изд. Руан,1648) и вошли в собр. Migne.

Основные пункты учения Г. Человеческая душа в нормальном своем
состоянии занимает посредствующее положение между Богом и миром
(quasi in medio quodam, — habens extra se mundum, intra se Deum)
Соответственно этому, ей первоначально присущи три способа восприя­
тия: для внешнего мира — чувственный (oculus carnis); для само­
познания — разум (oculus rationis): для познания Бога и предметов
божественных — созерцание (oculus contemplationis). У души, потеряв574


шей свое нормальное положение (в грехопадении), око созерцания уга­
сает, око разума затемняется и дает лишь сомнительные показания;
в силе остается только око плоти, т.е. восприятие материальных пред­
метов через внешние чувства. Впрочем и падший человек не совершен­
но лишен всякой связи с Божеством; перестав быть для него предме­
том непосредственного созерцания, оно стало предметом веры, кото­
рая, по Г., выше мнения и ниже настоящего знания. В вере соединяются
умственный акт представления того, во что веришь, и аффект воли, ко­
торым этот реально отсутствующий, только отвлеченно представляемый
предмет утверждается как безусловно-истинный и несомненно-существующий. В силе такого аффекта — заслуга веры. Потемненный и
ослабевший разум становится способен к правильной деятельности, бла­
годаря вере: своим содержанием она дает ему истинную цель и напра­
вление, а своим аффектом избавляет его от сомнения. Но и разум, со
своей стороны, слулшт регулирующим началом для веры, прежде всего
различая, что требует и заслуживает веры и что — нет. В этом отно­
шении все утверждения разделяются на четыре рода: одни — из ра­
зума, другие — по разуму, третьи — свыше разума и четвертые —
против разума. Первые, как логически необходимые, не нуждаются в
вере, а последние, как невозможные, не заслуживают веры. Для нее
остается лишь то, что согласно с разумом (хотя и не вытекает из него
с необходимостью) и то, что выше разума (хотя и не противно ему):
в первом случае сам разум деятельно поддерживает веру, во втором он
ограничивается признанием ее права. Разум и вера, в различных кон­
кретных своих проявлениях, производят четыре способа познания со­
кровенного Божества: рассмотрение внешних вещей (creatura), само­
сознание или чистое мышление (ratio в тесном смысле), внутреннее
стремление души к Богу (aspiratio) и внешнее откровение, в чудесах
и учении (doctrina).
Этим органоном руководится Г. в построении своей системы, содер­
жание которой взято из христианского вероучения. Существование и
основные атрибуты Божии выводятся из свойств вещей и из требований
разума. Учение о св. Троице частью согласно с разумом, частью — выше
его. Согласно с разумом — признавать в Божестве внутреннюю жизнь
и, следовательно, саморазличение Первоначала, Проявления и Взаимо­
действия. Выше разума (хотя и не противно ему) — видеть в этих трех
моментах три самостоятельных субъекта или лица: Отца, Сына и Св.
Духа. Приписывая, как и большинство зап. учителей, первому лицу по
преимуществу атрибут Силы или Мощи, второму — Мудрости и третье­
му — Благости или Любви, Г. весьма оригинально объясняет такое
распределение божественных свойств. Полученные нами из положитель­
ного Откровения имена Отец, Сын и Дух могут подать повод к ложным
антропопатическим представлениям. В обычном словоупотреблении тер­
мин «отец» вызывает мысль о старости и умалении сил, для устра­
нения чего следует Вечному Отцу усвоять по преимуществу атрибут
Силы или Мощи; термин «сын» вызывает представление о юности
и связанной с нею неопытности и неведении, и чтобы удалить такую
мысль прилично называть Сына Божия по преимуществу Мудростью;
наконец термин «дух» по человеческим понятиям указывает как бы
на что-то высокомерное и рьяное (aliquid altum, superbum et impetuosum) — ив предотвращение этого подобает Духа Св. называть
Благостью.
В творении мира Г. различает первоначальное творческое действие
Божие и дальнейшее — устроительное. Материя мира создана вечным
Богом в одном нераздельном акте, согласно слову Писания: Qui vivit
in aeternum, creavit omnia simul. Здесь мир существует слитно и без­
различно — in forma confusionis; дальнейший зиждительный процесс
(шесть библейских дней) постепенно приводит все в определенный по575


рядок — in formam dispositionis. Существование зла в мире оправды­
вается тем, что более достойно Всемогуществу, Мудрости и Благости
Божией производить добро не только из добра, но и из зла. Зло не
есть объективное нарушение воли Божией (что невозможно), а лишь
субъективное состояние отдельных лиц, допускаемое Богом для об­
щего блага. Антропология Гуго отличается односторонним спиритуа­
лизмом: человек по существу есть только дух, тело — лишь accidens.
Такой взгляд, не позволяя Г. осмыслить учение о воскресении плоти,
заставляет его ограничиться внешними и искусственными выводами
и соображениями. — В учении о грехопадении и искуплении есть у Г.
оригинальные частности, но в общем он не отступает от обычных воз­
зрений схоластиков. Плодом искупления для человека Г. признает воз­
можность достигнуть отчасти восстановления « ока созерцания », которое
потеряно в грехопадении. Это восстановление или восхождение к Богу
описывается, как углубление в себя и затем оставление себя в Боге.
Об учении Г. см. монографию Liebner’a (Лиц. 1832), о сочинениях Г.
— исследование Horeau (Р. 1886).
ГЮНТЕР (Anton Gunther, 1783-1863) — австр. богослов-философ. Прослу­

шав в Праге курс юридических наук, уже в зрелом возрасте обратился
к изучению богословия и, приняв сан священника, сделался иезуитом.
До 1848 г. занимал в Вене должность цензора. В 1828 г. появился его
главный труд: «Vorschule zur speculativen Theologie der positiven Christentums» (I ч.: «Die Kreationslehre», II ч.: «Die Inkarnationslehre »,
2 изд. 1848), в котором он изложил свою философскую систему. Создавая
ее, Г. имел в виду положить конец старому спору между религией и
философией. Он даказывал, что католической догматике не следует боять­
ся философской критики, а философия должна научно рассмотреть и
выяснить цель таинств. Шеллинго-гегелевскому пантеизму он противо­
поставил дуализм, сходный с картезианским. Он сам и называл себя
часто «Cartesius correctus». Мир создан Богом, как его противоположение.
В нем два совершенно противоположных принципа: душа — принцип
природы, и дух, понимаемый Г. как самостоятельное существо, не свя­
занное с телом. Синтезом их обоих является человек, в котором осущест­
вляется единство духовной и природной жизни, ибо духовное и душевное
мышление и хотение оказывает друг на друга влияние. Учение Г. или
гюнтерианство нашло скоро много приверженцев, особенно среди католи­
ческого духовенства Вюртемберга, Австрии, Рейнских провинций. В уни­
верситетах и епископских семинариях распространяли его учение ученики
его: Кноодт в Бонне, Мертен в Триесте, Леви и Эрлих в Праге и др.
Между тем Г. в своих остроумных и полных сарказма, напоминающих
Ж. Поля, сочинениях наносил удары гегелевской философии и против­
никам своего учения; доставалось и схоластикам средних и новых веков.
Укажем его: «Peregrins Gastmahl. Ein Idyll in elf Oktaven» (1830);
« Siid-u. Nordlichter am Horizont speculativer Theologie» (1832); « Januskopfe» (1834), изданное им вместе с горячим его приверженцем, врачом
Иоанном Пабстом, большим фантазером и мистиком; «Der letzte Symboliker» (1834); «Thomas a Scrupulis» (1836); «Justemilieus in der
deutschen Philosophie gegenwartiger Zeit» (1838): « Eurystheus u. Herakles.
Metalogische Kritiken u. Meditationen» (1843). Органом гюнтерианства
был журнал «Lydia», который Г. стал издавать после 1848 г., вместе
с Эммануилом Фейтом (Veith). Здесь Г. особенно выступил против Руге,
Фейербаха и др. радикалов. Католическая церковь отвергла учение Г.
Уже в 1852 г. епископ триестский Арнольда запретил в своей семинарии
преподавание его философии, а в 1857 г., после многих совещаний, ее
осудила римская курия. Этому решению Г. подчинился. Последние годы
Г. провел в глубоком уединении, в самых стесненных обстоятельствах.
Понимание его соч. сильно затрудняет их афористическая форма. Нов.

576


издание его соч. вышло в Вене в 1882 г. Его « Anti-Savarese », написанное
против папского прелата Саварезе, критиковавшего философию Г., как
логический антропоморфизм, изд. Кноодтом в 1883 г. Ср. Knoodt, « Anton
G., eine Biographie» (1881); J. Flegel, «Gunthers Dualismus von Geist
u. Natur» (1880).
ДЕЙСТВИЕ — логически противуполагается страдательному состоянию
•Grouty и Traj^fiv в категориях Аристотеля), также безразличному со­
стоянию (как движение — покою). Психологически понятие Д. осно­
вано на сознании внутреннего усилия, успешно направленного к из­
вестной цели. Те изменения, как в нашем собственном теле, так и во
внешнем мире, которые обусловлены таким усилием, мы признаем своими
Д. Аналогически обобщая это понятие (посредствующим звеном слу­
жат движения других живых существ), мы во всех наблюдаемых изме­
нениях видим Д. сил подобных нашей сознательной воле. Спор об ос­
новательности такого взгляда имеет весьма важное значение для гно­
сеологии и метафизики; см. Сила, Причинность. О Д. в смысле полноты
бытия или внутреннего самоопределения (Аристотелева ^Epqoyeta.
actus, actus purus схоластиков) см. Энергия.

(Sai/iwv) — вообще означает (в классич. литер.) деятеля,
обладающего сверхчеловеческою силой, принадлежащего к невидимому
миру и имеющего влияние на жизнь и судьбу людей; между Засрлуу и
^os приблизительно такое же отношение, как между лат. numen и deus.
Бесспорной этимологии слова Д. не существует. Три главные: 1) Пла­
тонова (в Кратиле) от глагола Saijvai — знать (отс фроусрос кас Зауром*
yaav} Засроуа^ avrovs шубpave) ; Д. — знающий. — 2) Известная древ­
ним грамматикам и усвоенная в новое время Поттом производит слово
Д. от корня общего с глаг. Засорас, Зааирс, Затеорас — раздаю, распре­
деляю (дары), — Д. — Sacrvpwy — раздаятель, распределитель (даров),
ср. эпитет Зевса ’ЕтпЗитт;^ Гадеса — ’laoSatT^ и богов вообще —
Зштуре^ eduv. — 3) Принимаемая Боппом, Бенфеем и Курциусом — от
корня Sty соотв. восточноарийск. d£va, daeva и daivas (с переходом
дигаммы в соотв. носовую и с суффиксом рму — man), Д. — блестящий,
светлое существо — бог.
Изречение первого греческого философа Фалеса, что все полно де­
монов (тгаута Засроушу ттХуру)} есть точное выражение в отвлеченном
сознании того взгляда, на котором основывалась первобытная религия
у всех народов. Эта религия лучше всего определяется как пандемо­
низм, что не мешает ей быть вместе с тем и культом умерших или
предков; ибо между демоническими силами природы и душами людей
первоначально не полагалось определенной границы: умерший предок
мог воплощаться в каком-нибудь священном камне, дереве, звезде
и т. п., а с другой стороны, всякий природный дух мог принимать че­
ловеческий образ, смешиваться с людьми и становиться демоном-родо­
начальником (см. Религия первобытных народов).
ДЕМОН

Внутренние перемены в идее Д. неразрывно связаны с общим хо­
дом развития античной религии. Мы находим здесь два соотноситель­
ных течения религиозной мысли: одно — в смысле дифференциации,
приводящее от первоначального смешанного пандемонизма к понятию
о демонах, как исключительно злых существах; другое — в смысле
интеграции религиозного миросозерцания, постепенно переходящего от
хаотической множественности божественных и демонических существ
к единобожию. Гомерический эпос есть памятник уже начавшегося
577


процесса; религиозное сознание только что вышло здесь из первобыт­
ного безразличия, верховные олимпийские боги выделены и поста­
влены над сонмом мифических существ низшего порядка; однако,
память о прежнем смешении еще свежа и различение нетвердо :
олимпийцы и самый Зевс еще называются иногда общим именем де­
монов : Аырат* е? dtyto^oto Дю? /лета Засроуач dAAov?. Это, впрочем, встре­
чается лишь как исключение; вообще же индивидуально-определившиеся и поэтически оформленные божества не называются у Гомера
демонами, и за этим словом (преимущ. в единств, числе) остается пре­
обладающий смысл какого-то неопределенного, таинственного воз­
действия или наития невидимого мира на человека. Д. называется
высшее решение, окончательно и непреложно определяющее судьбу дел
человеческих (напр. Ил. VII, 271, 377, 396); Д. поминается при клятве
(напр. Ил. XIX, 188); Д. — благое и мудрое внушение свыше (напр.
Од. III, 26). Д. приписывается также возбуждение в человеке необы­
чайного мужества и решимости: Оараоч ыстгусуаеу ply а йасрму. Чаще, од­
нако, Д. приписывается вредоносное воздействие на человека, так что
у Гомера уже находится зародыш будущего превращения Д. из бо­
жества в злого духа. Истребительный пожар, бешено устремляющийся
на убийство воин сравниваются с Д.: ^асроус сао^; насильственная смерть
называется Д.: тгароч гос Sacpoya Зозсга> ^ противный ветер — како^ Satpow.
Обманчивое и пагубное внушение есть дело Д.: руЗе а€ ^ at рму evravda
гретые', Satpoyos ataa каку. Встречается и прилагательное: Sacpoycos,
в смысле одержимого роковою губительною силой. Впрочем у Гомера и
олимпийские боги не лишены злых качеств и пагубного воздействия
на людей.
Более решительное обособление Д. от богов, но не по характеру их
действия, а по происхождению, находится у Гезиода: Д. суть умершие
люди золотого века. Когда земля сокрыла их в своем лоне, воля вели­
кого Зевса сделала их славными Д., рассеянными в земном мире, хра­
нителями смертных людей (Труды и дни). По словам Плутарха, Гезиод первый ясно установил четыре разряда одаренных разумом су­
ществ, обитающих во вселенной: на вершине боги, потом великое число
добрых Д., далее герои или полубоги и наконец люди. Так как герои
при жизни своей причислялись к людям, а по кончине смешивались с
Д. или богами, то эти 4 разряда легко сводились к 3 и получалось об­
щее определение Д., как существа среднего и посредствующего между
бессмертным божеством и смертным человеком — ркта^и Оуутоу кас
авауатоу.

По мере того, как с развитием культуры и гражданственности не­
посредственное общение человека с жизнью природы, определявшее со­
бою первобытную религию и получившее в поэтической теологии Го­
мера свою высшую художественную форму, отступало на задний план,
— и для религиозного сознания божества прекрасной природы утрачи­
вали свое жизненное значение, и главный интерес сосредоточивался на
мифических образах, связанных с культурным существованием чело­
века и с вопросами самостоятельной религиозной мысли. Геракл —
олицетворение человеческого труда и подвига побеждающего враждеб­
ную власть природы и обусловливающего цивилизацию; Деметра — ос­
новательница оседлой культурной жизни; Дионис — бог возрождения
и бессмертия, добрый Д. по преимуществу (ауаОо? Засрму) — вот глав­
ные предметы религиозного почитания этой эпохи, а с ними толпа
всевозможных демонических существ, окружающих человека и прини­
мающих самое близкое и прямое участие в его повседневном существо­
вании. Тесная связь этих Д. с интересами и нуждами человека видна
578


из их прозваний — 3atpovE$ атготрбтгаьоь, аХе^како^ peXl^lol, акеыы,
тгрбтгоХос; особым почтением продолжали пользоваться древние божества
домашнего очага — 3atpovEs ecftlov^ol. Так как все эти демонические су­

щества (или по крайней мере большинство) были сами первоначально
лишь душами умерших, то естественно, что развитие культа Д. шло
об руку с усиленным почитанием мертвых и могил.
Если человеческая жизнь управляется Д., то зло и бедствия этой
жизни указывают на существование дурных Д. К тому же приводит и
происхождение самих Д.: если умерший обращается в Д., то умерший
злодей естественно становится не добрым, а злым Д. Поэт Фокилид из
греч. писателей первый говорит прямо (по свид. Климента Алекс.) о
разряде дурных Д. (фауХос 8.) В самофракийских таинствах рядом с
благими кабирами играли какую-то роль и злые кобали. Относительно
дурных Д. вместо молитв употреблялись заклинания — атготгортгас.
Замечаемое в жизни отдельных людей преобладание благополучия
или несчастия привело религиозную мысль к новому видоизменению
идеи Д. — к представлению особого Д., который при самом рождении
дается человеку на всю его жизнь и своим характером определяет его
судьбу; это — Satpwv уЕуевХсоч (встреч, у Пиндара). Счастливый чело­
век есть тот, который получил при рождении доброго Д.; поэтому такой
человек и называется еиЗасршу, в противном случае — какоЗасрыг, 3v<jЗасрая, ftapv3atpwv. Представить нравственное оправдание этой противуположной судьбы было одною из задач греческих мистерий; ясный от­
голосок их учений мы находим у великих трагиков. У Эсхила большую
роль играет Д. мститель {аХаатшр — незабывающий); он имеет не лич­
ный, а родовой характер (8. yevvas), его действием потомки становятся
и жертвами, и мстителями за грехи предков, проявляя нравственную
солидарность поколений —тгатр60ЕУ ауХХтргтыр у evolt av аХаатыр (Агам.). Во
множ, числе аХааторЕ^ называются у того же поэта богини мщения и
искупления эриннии — эвмениды, рожденные (по Гезиоду) из крови
оскопленного своим сыном Кроноса. По реально-мистическому объяснению
Павзания аХаатшр есть призрак умершего от преступления, привязываю­
щийся к дому или роду виновных и неотступающий до умиротворения
или отмщения обиды. Эврипид (в Алькесте) олицетворенную смерть
(вауатоъ) называет господином демонов (Заьрбуая о курсов), при чем
схолиаст ссылается на общее мнение что мертвецы и Д. — одно и то же
(фасп, у ар rov<; vEKpovs Засроуач).

Философия греческая, с самого начала давшая свою санкцию по­
пулярной идее Д. (в вышеприведенном изречении Фалеса), много спо­
собствовала ее дальнейшему развитию. Для Гераклита, стоящего за
внутренний смысл и связь всего существующего и отрицательно отно­
сившегося ко всяким внешним разграничениям, демоническая сила по­
лучала имманентный характер, совпадая с этическим самоопределением
человека: tflo^ av@ротты Залрыу. В пифагорейской школе демоны отоже­
ствлялись с душами, не теряя, однако, своего специфического характера,
ибо души бывают разного рода: на небе они — боги, на земле — люди,
а в срединном пространстве — демоны. Эмпедокл, соответственно своему
основному дуализму, признавал добрых демонов, как порождение и слу­
жителей всемирной Любви (Ф^'а), и злых, как порождение и служи­
телей всемирной Вражды (Nttxos). С разных сторон индивидуальные
мифологические черты в идее Д. сглаживались, разрешаясь в общих
метафизических и этических понятиях. То же самое совершалось и с
богами Гомера и Гезиода (теософия Орфиков, полемика Ксенофана про­
тив мифологии), и в результате этого двойного процесса получилась
579


идея единого Божества, которому, вместе с собственным именем Зевса,
возвращено первобытное неопределенное название демона: ^Еу краток, ets
SalpMv у ever о ply as ap%os атгаутыу. Та же идея, вполне освобожденная
от мифологических воспоминаний, является в учении Анаксагора о еди­
ном Уме, зиждителе и управителе вселенной.
Удовлетворительный в смысле общей руководящей идеи, этот ра­
циональный монизм не давал, однако, достаточного объяснения всей
эмпирической действительности, со стороны как внешней (космической),
так и внутренней (религиозно-нравственной) жизни. Поэтому не только
софисты выступили за права иррационального факта против абсолют.ного разума, но и высший выразитель греческого духа, Сократ, с одной
стороны, смеялся над неудавшеюся рациональною космологиею своего
учителя Анаксагора, а с другой — подвергся обвинению в том, что вводит
новых демонов — Sacpcovca кама. Признавая, что мир и жизнь человеческая
управляются единым верховным, целесообразно-действующим разумом,
отожествляя добродетель с познанием истины, Сократ вместе с тем до­
пускал в широкой мере чисто-эмпирический, иррациональный (в смысле
недоступности человеческому рассудку) характер тех способов и частных
путей, посредством которых проявляется и осуществляется всемирная
разумность. Этим объясняется его осторожное отношение к народной ре­
лигии, а также его положительные показания об особых демонических
внушениях, которые он лично испытывал. Сводя общую сущность нрав­
ственности к разумным понятиям, Сократ, на основании собственного
опыта, в действительные условия для частных проявлений нравственной
жизни вводил, сверх рациональных мотивов, и мистический элемент.
Знаменитый «демон Сократа» (как он сам его понимал) был благо­
творное провиденциальное внушение, обращавшееся в единичных слу­
чаях к его разумной воле, но не в форме только внутреннего сознания,
а и внешним ощутительным образом: Платон и Ксенофонт согласно сви­
детельствуют, что Д. говорил Сократу с помощью звука и знака —
фигу кас сгцршоу. По содержанию этих внушений, всегда целесообразных
(в высшем нравственном смысле), их нельзя признать за простые бо­
лезненные галлюцинации, а по их ощутительной форме их нельзя ото­
жествить с голосом совести или категорическим императивом. С буквою
(но не со смыслом) Платонова и Ксенофонтова свидетельства согласно
приводимое Плутархом мнение, что Сократов Д. выражался в чихании,
которое было и фшутр и аурсесоу. Более внимания заслуживает объяснение
самого Плутарха: подобно тому как во сне, несмотря на бездействие
внешних органов чувств, впечатления и внушения изнутри души обле­
каются в форму внешних чувств — мы видим образы, слышим звуки,
— так у Сократа, и в бодрственном состоянии, внутренние внушения бо­
жества переходили во внешние ощущения. Другими словами, Плутарх
приписывает Сократу то, что теперь наз. правдивыми или вещими гал­
люцинациями. Д., существование которого Сократ признавал как эмпири­
ческий факт, у его учеников стал опять предметом теоретических взгля­
дов. Платон, с одной стороны, утверждает (в Тимее), что всякий мудрый
и добродетельный человек, живой или умерший, имеет в себе самом
нечто демоническое — Sacplycoy тс, и потому его справедливо называть
демоном, а с другой стороны (в Федре, Государстве, Федоне, Горгии),
говорит, что каждому человеку по его собственному выбору дается
Д. - руководитель, который, впрочем, отличается от руководимой души
не по природе, а только по степени достигнутого совершенства. Ибо
Платон признает сложную иерархию духовных существ, начиная от
простых душ предков или домашних демонов и кончая небесными бо­
гами, непосредственно созерцающими единое верховное благо. В этом
платоническом взгляде (систематически разработанном неоплатониками)
580


основное различие оказывается не между богами и демонами (оно здесь
второстепенно), а между единым абсолютным божеством и множествен­
ностью относительных, смешанной природы духовных существ, более
или менее причастных божеству. Но меньшее добро есть то же, что зло
— и так. образом возвращается чуждое первоначально платонизму пред­
ставление дурного Д. Некоторые из писателей после-сократовской эпохи
останавливаются на простом противуположении добрых и злых демонов
(Исократ, Ксенократ, Эвклид, утверждавший, что у каждого из нас
есть по два демона противуположного характера); у других писателей
является тенденция только злых называть демонами, а добрых — богами
(так, между прочим, у Плутарха). Но такое разграничение не могло быть
удержано; между мифологическими божествами не было ни одного сво­
бодного от дурных свойств и действий, и если существа такого рода суть
не боги, а демоны, то прав был Эврипид, когда называл Афродиту (в
Ипполите) худшим из демонов — каксату йасрбуыу. Когда развитая рели­
гиозно-философская мысль признала достойным поклонения едиственно
лишь абсолютно-доброе, весь эллинский пантеон должен был быть ис­
ключен из сферы истинного божества; все олимпийцы превращались в
демонов, в духов обмана и зла. Такой взгляд, окончательно утвердив­
шийся в философии патристической, был, таким образом, не случай­
ным и внешним для эллинизма, а его собственным последним словом
по этому предмету. Ср. Ukert, «uber Damonen, Heroem und Genien»
Лпц. 1850); Gerhardt, «tiber Wesen, Verwandschaft u. Ursprung der
Damonen u. Genien» (Б. 1852); Neuhauser, «De Graecorum demonibus»
(Берл. 1857); Lelut, «Du Demon de Socrate » (П. 1836); Nild, «Etude sur
les demons» (П. 1881).
ДЖАИМИНИ — индийский философ неизвестной эпохи, ученик Вьясы

(Vn, 609); считается основателем философской школы «Пурва ми­
манса », разыскивавшей способ толкования Вед и объяснявшей рели­
гиозные обязанности. Ему приписывают 2652 сутры или афоризма, из­
данных на санскритском яз. с англ, переводом (Мирзапур, 1851).
ДЮШЕН (Louis Duchesne) — аббат, наиболее значительный из совре­
менных франц, исследователей древней церковной жизни и литературы.
Род. в 1843 г.; занимался археологией в Риме, откуда был посылаем
в ученые экспедиции на Афон и в Малую Азию. По возвращении во
Францию получил профессуру в богословском факультете парижского
(свободного) университета и место директора в Ecole des Hautes Etudes.
Главные труды Д.: « Etudes sur le Liber Pontificalis » и образцовое из­
дание текста этой книги,« Origines du culte chr£tien », « Fastes 6piscopaux
de l’ancienne Gaule » в сотрудничестве с де Росси — критическое издание
Иеронимова мартиролога. Из многочисленных статей (memoires) Д. по
церковной истории и литературе, весьма ценимых и нем. специалистами,
замечателен, по смелости взглядов, этюд о догмате Троицы у до-никейских отцов церкви. Вызванная этим этюдом агитация против Д., с
целью лишить его богословской кафедры, не имела успеха.
ЕВНОМИИ (f 398 — ересиарх IV века, представитель (после Аэтия)
крайнего арианства, родом из Каппадокии, сын сельского учителя; учился
риторике в Константинополе; был сначала домашним наставником, по­
том, по нужде, портным; переселившись в Антиохию, сделался учеником
Аэтия, прославился красноречием, был посвящен в диаконы, а затем в
епископы города Кизика; обнаружил вполне свое арианство в царствова­
ние императора Валента и вызвал обстоятельные опровержения со сто­
роны Василия В. и Григория Нисского; был потом, при победе право­
славия, низложен и изгнан на родину, где и умер; оставил книгу
« А оу os aTroAoy^rucos ».

581


Признавая (в отличие от Ария и в согласии с Аэтием), что наш
разум может иметь совершенно верное понятие о природе Божества, Е.
полагал сущность этой природы в безусловной первоначальности, непроизведенности или нерожденности Божества; отсюда он выводил, что
2-е Лицо св. Троицы, как Рожденное, не может быть причастно Бо­
жественному Существу; природа Сына не только не тожественна, но даже
неподобна природе Отца (ако/гою?; отсюда аномэи); чтобы быть после­
довательным, Е. даже избегал самых терминов Отец и Сын, как указы­
вающих на единство природы, и предписывал крестить во имя Нерож­
денного. Единственною связью между нами и Богом Е. считал разум или
веру, основанную на рассуждении. Этому взгляду соответствует известие,
что при крещении евномиане окунали лишь верхнюю часть тела, пола­
гая, что нижняя не подлежит спасению и должна быть предоставлена
диаволу — черта сходства с манихейским дуализмом, не случайная, а
вытекающая из односторонне отрицательного понятия о божестве, об­
щего обеим ересям. Евномиане были особенно многочисленны в Антиохии
и Константинополе и набирались преимущественно из высшего класса.
Секта, процветавшая особенно в царствование Валента, потеряла прак­
тическое значение еще при жизни основателя. См. Klose. «Gesch. u.
Lehre des Eun.» (Киль, 1833); Newman, «The Arians of the IV century»,
(Оксф., 1834); Harnack, « Dogmengeschichte » (1 ч. Б. 1890).

ЖИЗНЬ, в философском смысле — такой способ существования, в
котором множественность частей и различие форм данного целого
связываются целесообразно известным единством, находящимся в самом
этом целом, а не полагаемым извне. Целесообразная связь и движение
частей еще не составляют Ж. (напр., часовой механизм); также не­
достаточно для нее и самого устойчивого единства или целости (напр.,
мумия). Сущность Ж. требует непременно, чтобы и единство частей, и
целесообразность движений имели внутреннее основание в самом живу­
щем, так что внешние воздействия могут только возбуждать Ж. или
способствовать ее проявлению, но не создавать ее. Об отношении Ж. к
психическому субъекту или душе см. Психология. Можно ли приписывать
Ж. в собственном смысле таким собирательным целым, как народ, чело­
вечество, земля, вселенная — см. Мир, Мировая душа.

ЗАПАДНИКИ, ЗАПАДНИЧЕСТВО — так назыв. вообще направление на­
шей общественной мысли и литературы, признающее духовную солидар­
ность России и Западной Европы, как нераздельных частей одного куль­
турноисторического целого, имеющего включить в себе все человечество.
Сложность состава и постепенность развития европейской культуры,
породившие на Западе множество разнообразных и противоборствую­
щих интересов, идей и стремлений, неизбежно отразились и в русском
сознании, при усвоении ими западной образованности. Помимо различия
национальных воздействий, в силу которых между нашими 3. явились
англоманы, галломаны и т. д., скоро обнаружились более глубокие раз­
личия принципов и направлений. Для начинателей русской культуры,
как Петр Великий и Ломоносов, всякие различия закрывались общею
противоположностью между западным образованием и домашнею ди­
костью, между «наукою» и невежеством; но уже в царствование Ека­
терины II среди приверженцев западного образования обозначилось
резкое разделение двух направлений: мистического и вольномыслящего
— «мартинистов» и «вольтерианцев». Лучшие представители обоих,
как Новиков и Радищев, сходились, однако, в любви к просвещению
и интересе к общественному благу. После великих общеевропейских
движений 1789-1815 гг. русские умы начинают с более полным созна­
нием относиться к принципам западного развития. В общем ходе этого
582


развития последовательно выступали на первый план, хотя и не упразд­
няли друг друга, три главные фазиса: 1) теократический, предста­
вляемый преимущественно римским католичеством, 2) гуманитарный,
определившийся теоретически как рационализм и практически как ли­
берализм, и 3) натуралистический, выразившийся в позитивном есте­
ственно-научном направлении мысли с одной стороны, и в преобладании
социально-экономических интересов — с другой (этим трем фазисам
более или менее аналогично отношение между религией, философией и
положительной наукой, а также между церковью, государством и об­
ществом). Последовательность этих фазисов, имеющих несомненно об­
щечеловеческое значение, повторилась в миниатюре и при развитии
русской сознательной мысли в настоящем столетии. Первый, католический
момент отразился в взглядах Чаадаева, второй, гуманитарный — у
Белинского и так называемых людей сороковых годов, третий позитив­
но-социальный — у Чернышевского и у людей шестидесятых годов.
Этот умственный процесс совершился у нас так быстро, что не только
некоторые его участники были свидетелями всех трех фазисов, но
иные и сами сознательно переживали, в зрелом возрасте, переход от
одного к другому (напр. Герцен — от второго к третьему). В настоящее
время, когда последний из трех фазисов европейского развития доста­
точно определился в своих положительных и отрицательных сторонах,
для всех проницательных и добросовестных умов как на Западе, так
и у нас стало ясно, что каждая из стадий этого процесса заключает
в себе нечто положительное и непреходящее, а напряженная вражда и
исключительность соответствующих начал имеет, напротив, лишь отри­
цательное и временное значение. Едва ли кто решится ныне серьезно
объявить, например, религиозную или метафизическую потребность про­
дуктом невежества, навсегда упраздненным успехами науки. Если же
все начала, последовательно выступавшие на первый план в западном
развитии, одинаково имеют право на существование, то задача истинной
культуры заключается в установлении между ними правильного, на
внутреннем их смысле основанного соотношения и взаимодействия. Эта
задача, поставленная западным развитием, не имеет в себе, однако, ни­
чего исключительно-западного. Вопросы об отношении веры и разума,
авторитета и свободы, о связи религии с философией и обеих с поло­
жительною наукой, далее вопросы о границах между личным и соби­
рательным началом, а также о взаимоотношении разнородных собира­
тельных целых между собою, вопросы об отношении народа к чело­
вечеству, церкви к государству, государства к экономическому обществу
— все эти и другие подобные вопросы одинаково значительны и на­
стоятельны как для Запада, так и для Востока. Удовлетворительного
их решения еще не дано ни там, ни здесь, и следовательно, работать
над ними должны вместе и солидарно друг с другом все деятельные
силы человечества, без различия стран света; а затем уже в резуль­
татах работы, в применении общечеловеческих принципов к частным
условиям местной среды, сами собою сказались бы все положительные
особенности племенных и народных характеров. Такая «западниче­
ская » точка зрения не только не исключает национальную самобытность,
но, напротив, требует, чтобы эта самобытность как можно полнее проя­
влялась па деле. От обязанности совместного культурного труда с про­
чими народами противники «западничества» отделывались произволь­
ным утверждением о «гниении Запада» и бессодержательными про­
рицаниями об исключительно великих судьбах России. Желать своему
народу величия и истинного превосходства (для блага всех) свойственно
каждому человеку, и в этом отношении не было различия между сла­
вянофилами и западниками. Последние стояли только на том, что
великие преимущества даром не даются, и что когда дело идет не
о внешнем только, но и о внутреннем, духовном и культурном превос-

583


ходстве, то оно может быть достигнуто только усиленною культурною
работой, при которой невозможно обойти общих, основных условий вся­
кой человеческой культуры, уже выработанных западным развитием.
3. желали действительно величия России, и их девизом в борьбе про­
тив славянофильских притязаний могли служить следующие слова
Бакона Веруламского, (в предисловии к «Instauratio magna»): «во­
ображаемое богатство есть главная причина бедности; довольство на­
стоящим препятствует заботиться о насущных потребностях будущего ».
После того, как «воображаемое богатство», т. е. идеальные представ­
ления и пророчества старого славянофильства, сами собою бесследно
испарились, уступив место безыдейному и низменному национализму,
взаимное отношение двух главных направлений нашей мысли значи­
тельно упростилось, вернувшись (на другой ступени сознания и при
иной обстановке) к тому же общему противоположению, которым ха­
рактеризовалась эпоха Петра Великого: к борьбе между дикостью и
образованием, между обскурантизмом и просвещением.
ЗДРАВЫЙ СМЫСЛ — термин неопределенный и большею частью упо­
требляемый во зло; должен означать нормальное состояние и правиль­
ное действие умственных сил человека. Нормальны, вообще, те суждения
и взгляды, которые соответствуют истинному значению вещей, логи­
чески выводимому из достоверных данных. Но так как действительные
мнения большинства людей определяются не столько разумением пред­
метной истины, сколько предрассудками, привычкой, внушениями стра­
стей и требованиями материальных интересов, и так как всякий че­
ловек, чувствуя и признавая свои физические слабости и недуги, не
сомневается, однако, в своем умственном здоровье и в правильности
своего образа мыслей, то в результате получается такое понятие здра­
вого смысла, которое не имеет прямого отношения к истинным нормам,
а выражает лишь средние мнения и обычные интересы людской толпы,
в данных условиях места и времени. Такой 3. смысл направлен во­
обще к охранению наличного состояния общественной жизни и мысли,
против всего, что двигает людей вперед и возвышает их духовный
уровень. Во имя такого 3. смысла осуждались, например, нравственное
учение Сократа, астрономическая система Коперника, предприятие Ко­
лумба; тем же 3. смыслом защищалось сожигание ведьм и еретиков,
употребление пыток и т. д. Этот неоспоримый исторический опыт вну­
шает законное недоверие к простым ссылкам на 3. смысл; всякую
такую ссылку следует проверять определенными нормами истины и
справедливости, и в случае противоречия с ними — решительно отвер­
гать, как самозванное притязание. Злоупотребление здравым смыслом
нередко встречается и в области философии, которая не застрахована
от рутины и самодовольной посредственности; сильные обличения та­
кого злоупотребления встречаются особенно у Канта и его преемников.
От изложенного понятия здравого смысла следует различать философ­
ские принципы общего смысла (common sense; см. Рид. Шотландская
философия и согласия всех людей (consensus gentium; см. Ламеннэ,
Традиционализм).

ЗЕНОН — основатель стоической школы, сын Мназея, род. в греко­
финикийском городе Китие, на остр. Кипре; занимался сначала морской
торговлей; около 320 г. (до Р. Хр.) переселился в Афины, где стал
учеником Кратеса, но, недовольный его « киническим бесстыдством », пе­
решел к Стильпону и к диалектику Диодору. Ставши сам учителем, 3.
собрал вокруг себя многочисленных учеников, которые сначала назы­
вались, по его имени, зенонеями, а потом, по месту преподавания
(Sroa тгоиаХу) — стоиками. Превосходные качества его характера за­
служили ему особенное уважение афинян и царя Антигона Гоната; на584


гражденный при жизни золотым венцом и статуей, он по смерти удо­
стоился почетного погребения в Кермаике. Живя крайне просто, без
семьи и рабов, он избегал, однако, цинической нищеты и грязи. Он про­
жил в Афинах около 60-ти лет и достиг глубокой старости; год его
смерти (как и рождения) в точности неизвестен (по предположению Цел­
лера он ум. в 270 г., по Дройзену — в 267 г. до Р. X.). Писания 3. по
этике, диалектике, физике и пиитике, перечень которых находится у
Диогена Лаэрция, отличались, по древним свидетельствам, краткостью
и отсутствием красноречия; от них сохранились лишь немногие и не­
значительные отрывки, сомнительной подлинности. В общем учении стои­
ков, как оно излагается у древних авторов, невозможно определить, что
собственно принадлежит 3. и что — его преемникам, Клеону и Хризиппу.
См. Стоическая философия.

ЗЕНОН, элеец (V в. до Р. Хр.) — сын Телевтагора, любимый ученик
Парменида, подтверждал его учение о единстве и неподвижности бытия
диалектическими аргументами, показывая, что противные ему обычные
представления о множественности и движении распадаются во внутрен­
них противоречиях. Аристотель называет его изобретателем диалектики.
Вот сущность главных аргументов 3.:
А) Против множественности: если все состоит из многого, или если
сущее реально делится на обособленные части, то каждая из этих частей
оказывается зараз и бесконечно-малой, и бесконечно-великой; ибо имея
вне себя бесконечное множество всех прочих частей, она составляет
бесконечно-малую частицу всего, но с другой стороны, слагаясь сама
из бесконечного множества частиц (будучи делима до бесконечности),
опа представляет величину бесконечно большую. Так выходит, если
признавать все частицы имеющими величину и делимыми, если же
признать, что многое, т. е. частицы всего, не имеют никакой величины
и потому неделимы, то выходит новое противоречие: все оказывается
равным ничему. В самом деле, то, что не имеет величины, не может,
присоединяясь к другому, его увеличивать (нуль не есть слагаемое);
поэтому и все, состоящее из неделимых, лишенных величины, само не
имеет никакой величины, или есть (материально) ничто. По словам
Гегеля, «Зенонова диалектика материи доныне не опровергнута» (см.
Материя).
Б) Против движения. Чтобы пройти известное пространство, движу­
щееся тело должно сперва пройти половину этого пространства, а для
этого — сначала еще половину этой половины и т.д. до бесконечности,
т.е. оно никогда не тронется с места; на этом основании быстроногий
Ахиллес никогда не может догнать медлительную черепаху. Другой ар­
гумент: движущееся тело, напр. летящая стрела, в каждый момент дви­
жения занимает определенное пространство, т.е. находится в покое и,
таким образом, все движение разлагается на моменты покоя, следова­
тельно, представляет внутреннее противоречие (так как из нулей дви­
жения нельзя составить положительную величину). Аргументы 3. не
суть софизмы, а указывают на действительные противоречия в понятии
вещества, пространства и времени, как состоящих из реально-раздель­
ных частей; именно это понятие и хотел опровергнуть 3. О положитель­
ном учении, которое он доказывал этим отрицательным путем, см. Пар­
менид, Элейская школа; там же литература.
ЗЕНОН из Сидона — ученик афинского эпикурейца Аполлодора (П в.
до Р. X.). Цицерон («De Nat. D.») называет его главою эпикурейцев и
остроумнейшим из них; по свидетельству Диогена Лаэрция, он много
писал (тгоХиурафо? avyp); Прокл говорит об одном его сочинении, в ко­
тором он нападал на достоверность математических доказательств. Соб­
ственные его сочинения до нас не дошли, но сохранившийся трактат
585


Филодема: тгерс o-tj/xcmov составлен по лекциям 3., у которого, вероятно,
заимствованы некоторые места в 1-й книге цицероновского « De Nat. D. ».
— О философе того же имени и из того же города Сидона упоминает
Диоген Лаэрций, как об ученике Зенона стоика; его иногда смешивают
с 3. Тарсийским (см. ниже).

ЗЕНОН Тарсийский — сын Диоскорида, последователь стоика Хризиппа, оставил мало книг, но много учеников; сомневался в общем стои­
ческом догмате об истреблении вселенной огнем; из его писаний не со­
хранилось ничего.
ЗЛО — В широком смысле этот термин относится ко всему, что по­
лучает от нас отрицательную оценку, или порицается нами с какойнибудь стороны; в этом смысле и ложь, и безобразие подходят под по­
нятие 3. В более тесном смысле 3. обозначает страдания живых су­
ществ и нарушения ими нравственного порядка. О нравственном 3.
см. Этика. Вопрос о преобладании 3. или добра в мире составляет
предмет спора между пессимистами и оптимистами. О том, возможно ли,
и каким способом, согласовать существование 3. с целесообразным ми­
ровым порядком, с благостью и мудростью Божией — см. Теодицея.

ЗНАНИЕ — самое общее выражение для обозначения теоретической
деятельности ума, имеющей притязание на объективную истину (в от­
личие, например, от мышления или мысли, которые могуть быть за­
ведомо фантастичны). Вопрос об условиях, при которых, и об основа­
ниях, по которым результаты нашей умственной деятельности могут
иметь объективное значение, или вопрос о достоверности нашего 3. по­
родил целую философскую дисциплину, выступившую на первый план
в новой философии (см. Учение о познании). Термины 3. и познание,
относясь в сущности к одному и тому же предмету, различаются неко­
торым оттенком: первый относится более к объективной стороне и резуль­
татам умственного процесса, второй — более к его субъективным ус­
ловиям. Впрочем, это различие, весьма относительное и нетвердое, редко
выдерживается; обыкновенно обоими терминами пользуются как синони­
мами. Об отношении между 3. и мнением см. Платон, между 3. и верой
— см. Религия.
ИДЕАЛИЗМ, ист (от греч.йеа через лат. idealis) — имеет много различ­
ных, но связанных между собою значений, которые могут быть расположе­
ны в последовательный ряд по мере углубления понятия. 1) В самом
обыкновенном и поверхностном смысле под И. разумеют наклонность к
более высокой, чем следует, оценке лиц и жизненных явлений, т. е. к
идеализации действительности; так идеалистом называют, напр., чело­
века, который верит в доброту и честность всех своих ближних и ста­
рается все их поступки объяснять достойньши или, по крайней мере, не­
винными побуждениями; в этом значении И. есть почти синоним опти­
мизма. 2) Далее И. называется преобладание у кого-либо общих инте­
ресов над частными, умственных и нравственных — над материальными.
3) Сродный с этим, но более глубокий смысл получает И., когда им
обозначается сознательное пренебрежение реальными практическими ус­
ловиями жизни вследствие веры в могущество и торжество высших на­
чал нравственного или духовного порядка. Указанные три вида при­
надлежат к И. психологическому, выражающему известное душевное
настроение и субъективное отношение к действительности практической.
Далее следуют различные типы И. собственно философского, предста­
вляющего некоторое теоретическое отношение ума к действительности,
как мыслимой. 4) И. Платоновского или дуалистического типа, осно­
ванный на резком противоположении двух областей бытия: мира умо586


созерцаемых идей, как вечных и истинных сущностей, и мира чувствен­
ных явлений, как бытия текущего неуловимого, только кажущегося, ли­
шенного внутренней силы и достоинства; при всей призрачности види­
мого бытия, оно имеет, однако, в этой системе самостоятельную основу,
независимую от мира идей, именно материю, представляющую нечто
среднее между бытием и небытием. 5) Этот осадок реализма окончатель­
но уничтожается в И. Берклеевского типа; здесь единственною основою
всего признается бытие духовное, представляемое божеством с одной
стороны и множеством тварных умов — с другой; действием первого
на последних возникают в них ряды и группы представлений или идей
(в англо-французском смысле этого слова; см. ниже), из коих некоторые
более яркие, определенные и сложные суть то, что называется телами
или вещественными предметами; таким образом, весь физический мир
существует только в идеях ума или умов, а материя есть только пустое
отвлечение, которому лишь по недоразумению философов приписывает­
ся самостоятельная реальность. Эти два вида И. (Платона и Берклея)
обозначаются иногда как И. догматический, так как он основан на из­
вестных положениях о сущности вещей, а не на критике наших позна­
вательных способностей. С такою критикою связан 6) И. англ, школы,
своеобразно сочетавшийся с эмпиризмом и сенсуализмом. Эта точка
зрения отличается от Берклеевской тем, что не признает никаких духов­
ных субстанций и никакого самостоятельного субъекта или носителя пси­
хических явлений; все существующее сводится здесь к рядам ассо­
циированных идей или состояний сознания без особых субъектов, как и
без реальных объектов. Этот взгляд, вполне развитый лишь в нашем
веке (Миллем), уже в прошлом (у Юма) обнаружил свою несовмести­
мость с каким бы то ни было достоверным познанием. Чтобы предотвра­
тить роковой для науки скептицизм Юма, Кант предпринял свою кри­
тику разума и основал 7) И. трансцендентальный, согласно которому
доступный нам мир явлений, кроме зависимости своей от эмпирического
материала ощущений, определяется, в своем качестве познаваемого,
внутренними априорными условиями всякого познания, именно формами
чувственности (пространством и временем), категориями рассудка и
идеями разума; таким образом, все предметы доступны нам лишь своею
идеальною сущностью, определямою функциями нашего познающего
субъекта, самостоятельная же, реальная основа явлений лежит за пре­
делами познания (мир вещи в себе, Ding an sich). Этот собственно Кан­
товский И. называется критическим; дальнейшее его развитие породило
три новые вида трансцендентального И.: 8) субъективный И. Фихте,
9) объективный И. Шеллинга и 10) абсолютный И. Гегеля. Основное
различие между этими четырьмя видами трансцендентального И. может
выясниться по отношению к главному вопросу о реальности внешнего
мира. По Канту, этот мир не только существует, но и обладает полнотою
содержания, которое, однако, по необходимости остается для нас неве­
домым. У Фихте внешняя реальность превращается в бессознательную
границу, толкающую трансцендентальный субъект, или я к постепен­
ному созиданию своего, вполне идеального, мира. У Шеллинга эта внеш­
няя граница вбирается внутрь или понимается как темная первооснова
(Urgrund и Ungrund) в самой творческой субстанции, которая не есть
ни субъект, ни объект, а тожество обоих. Наконец, у Гегеля упраздняется
последний остаток внешней реальности, и всемирный процесс, вне кото­
рого нет ничего, понимается как безусловно имманентное диалектическое
самораскрытие абсолютной идеи. Общее суждение о философском И.,
сказавшем свое последнее слово в гегельянстве, может ограничиться
указанием, что противоречие между идеальным и реальным, между
внутренним и внешним, мышлением и бытием и т.д. упразднено здесь
односторонне, в сфере чистого мышления, т. е. все примирено только
в отвлеченной мысли, а не на деле. Эта непреложная граница фило587


софского И. есть, впрочем, граница самой философии, которая в гегелев­
ской системе напрасно хотела стать на место всего. Для действительного
оправдания И. должно обратиться к деятельному, практическому осу­
ществлению абсолютной идеи, т.е. истины, в человеческой и мировой
жизни.
ИДЕАЛ — представление высшего совершенства в каком-нибудь от­

ношении. В этом широком смысле слово И. применяется одинаково и к
отвлеченным и конкретным предметам: И. добра, И. женской красоты,
И. государства, И. гражданина и т.д. В этом общем смысле И. обыкно­
венно противополагается действительности, как чему - то несовершенному.
Такое противоположение может приниматься в трояком смысле: 1) И.,
противоречащий действительности, может тем самым признаваться за
пустую фантазию ; 2) действительность, несоответствующая И., может
безусловно отвергаться как бытие ложное и призрачное и 3) противо­
речие между этими двумя терминами может пониматься как задача их
примирения, т.е. преобразования действительности по И., или вопло­
щения его в действительности. Первые два взгляда имеют частную, от­
носительную истинность, поскольку бывают И. по существу своему
фантастичные, а с другой стороны бывает действительность также по
существу негодная, неспособная к улучшению или пересозданию. Но
общая принципиальная истина принадлежит только третьему взгляду:
совокупность космического и исторического опыта указывает на И. осу­
ществимые и осуществляемые и на действительность преобразуемую,
усовершаемую; вся история мира и человечества есть лишь постепенное
воплощение И. и преобразование худшей действительности в лучшую, и
когда полагаются произвольные пределы этому процессу — это обыкно­
венно означает лишь тайное предпочтение дурного хорошему в силу
низших интересов и страстей. Особое значение имеет понятие И. в области
чистого искусства, имеющего своею задачей воплощение идей в чув­
ственных формах, т.е. создание конкретных И. (см. Эстетика). В общее
употребление слово И. стало входить с конца прошлого и начала ньцнешнего столетия, главным образом, благодаря Шиллеру. О философском
понятии Бога, как абсолютного И., или И. чистого разума см. Кант.
ИДЕОКРАТИЯ, -ТИЗМ — владычество идей, искусственный и малоупо­

требительный термин для обозначения общественного строя, основанного
не на предании и не на материальных интересах, а на сознательных
идеях.
ИДЕОЛОГИЯ — метафизическая философия, понимаемая как учение об

идеях. См. Destutt de Tracy, «Elements d’ideologie » (1801-15). К этому
направлению примыкает школа Кузена. Слово И. в этом значении не
сохранилось в философской терминологии. Более употребительно (осо­
бенно по Франции) другое значение, введенное Наполеоном I, который
называл идеологами всех тех, которые на каких-нибудь принципиаль­
ных основаниях противились практическим требованиям текущей по­
литики.
ИДЕЯ — В древней философии так обозначается умопостигаемая и

вечная сущность предмета в противоположность его чувственному, пре­
ходящему явлению (см. Платон, Неоплатонизм). У Канта И. есть апри­
орное понятие чистого разума, не отвечающее никакому внешнему пред­
мету, но выражающее функцию самого разума — завершать высшим
единством всякое рассудочное познание (см. Кант). У Гегеля своеобраз­
но соединяются оба эти главные смысла слова И. с упразднением их
ограниченности: его И. есть Платоновская сущность, но не вне процесса,
а в нем самом, и вместе с тем это Кантовское понятие чистого разума,
588


но не лишенное бытия, а создающее всякое бытие в себе и из себя.
— У английских и французских философов, не подчинившихся влиянию
кантианства и гегельянства, И. сохранила чисто психологическое зна­
чение: идеями называются здесь не только все общие отвлеченные по­
нятия, но и простые представления.

ИДОЛ (a'SoAop — букв, маленький вид, изображеньице) — так назы­
вались: 1) неуловимо тонкие, но точные изображения предметов, которые
по наивной гнозеологии некоторых древних философов (между прочим,
Демокрита) отделялись от самих предметов и входили в орган зрения,
чем и объяснялось чувственное восприятие; 2) вещественные предметы,
вмещавшие, или же только изображавшие богов. Почитание таких пред­
метов назыв. идолопоклонством. Первоначально И. в широком смысле
были естественные предметы: камни, небесные светила, реки, деревья
и животные, при чем божественная сила, представляемая таким пред­
метом, не отделялась и не различалась ясно от него самого. Когда же,
с развитием культа, явились искусственные (зооморфические, в особен­
ности же антропоморфические) изображения богов (И. в тесном смысле),
то связь их с божеством явилась сомнительной, и стало возникать отри­
цательное отношение к идолопоклонству: у евреев, у греческих филосо­
фов (Элеаты) и в особенности у первоначальных христиан. Третье при­
мирительное отношение к И., как орудиям и посредствам богопочитания,
является у неоплатоников, и особенно в некоторых отрывках так назыв.
герметических книг (см. Гермес Трисмегист); 3) в переносном смысле
слово И. употребляется для обозначения относительных и ограниченных
идей и принципов, которым ошибочно придается абсолютное значение;
4) с этим связан тот условный смысл, в котором термин И. употребляется
Бэконом Веруламским для обозначения различного рода предрассудков
и иррациональных склонностей, которые мешают истинному познанию
— idola tribus, i. specus, i. fori, i. theatri (см. Бакон).

ИММАНЕНТНОСТЬ, — ый — означает пребывание в чем-нибудь, внут­
реннюю связь в противоположность внешней. Для религиозной филосо­
фии важен вопрос об И. божества миру. Она решительно отвергается
деизмом (см.) и безусловно признается чистым пантеизмом (спинозического типа, см. Пантеизм, Спиноза); другие точки зрения признают
ее с различными ограничениями и различных смыслах (см. Монотеизм,
Теизм). — К иному значению этого слова относится поднятый Кантом
вопрос об имманентном и трансцендентном употреблении нашего разума,
т.е. об употреблении его в пределах, данного в опыте мира явлений, или
же вне пределов его и безотносительно к опыту. Только первое (им­
манентное) употребление признается законным (см. Кант).
ИММАТЕРИАЛИЗМ (филос.) — взгляд, отрицающий существование
материи. В древн. философии такое отрицание как определенная доктрина
встречается только у индийских мыслителей (особенно в буддийской
школе Мадьямиков), в новой философии главный систематический пред­
ставитель такого взгляда — Берклей (см.).

ИНДИВИДУАЛИЗМ: 1) теоретический (метафизический) — признание
самостоятельного и пребывающего существования индивидуальных пси­
хических единиц, не поглощаемых и не упраздняемых общим мировым
единством в той или другой его форме. Типичным представителем такого
воззрения в философии следует считать Лейбница, с его монадологией
(см. Лейбниц). 2) И. практический — вообще утверждение и отстаивание
человеческой индивидуальности против различных естественных и исто­
рических групп и учреждений, могущих ее подавлять (см. Индивидуаль­
ность). В более тесном смысле практический И. означает сознательное
стремление (возводимое в более или менее последовательную доктрину)

589


к тому, чтобы единичные человеческие существа стали безусловными
господами своей жизни, с освобождением их от всяких принудительных
общественных связей. В этом смысле И. противополагается с одной
стороны традиционному строю церковному, государств, и националь­
ному, а с другой стороны — тем коммунистическим учениям, которые
хотят заменить этот традиционный строй иным, более рациональным,
но столь же (а в иных сферах еще более) принудительным; относительно
же первого И. имеет относительное, историческое оправдание именно в
тех случаях, когда данная часть человечества духовно переросла нала­
гаемые на нее извне принудительные связи. Но в принципе отрицатель­
ный И. основан на недоразумении. Общественность есть неотъемлемое
свойство человека, как такого; люди никогда не существовали и не
могут существовать в виде отдельных изолированных единиц, а с другой
стороны прогресс человечества состоит в том, что первоначальные ин­
стинктивные связи (в диком или естественном состоянии), превратив­
шись сперва в принудительные учреждения (внешняя цивилизация),
затем все более приближаются к идеалу внутреннего единства по нормам
правды и добра (царство нравственного порядка). Таким образом, нет
никакого основания противополагать, в принципе, индивидуальный эле­
мент общественному, как два враждебные и исключающие друг друга
начала. Единичное лицо имеет, в меру своего собственного внутреннего
содержания, высшее право против общественной неправды, но не против
общества как такого, без которого само это лицо не могло бы существо­
вать и всякое его право лишено было бы смысла. В нормальном состоя­
нии человечества, к которому идет история, индивидуальный и общест­
венный элементы совмещаются в сознательной нравственной солидар­
ности, не ограничивая, а восполняя друг друга.

ИНДИВИДУАЛЬНОСТЬ, в самом широком смысле — отличительная
особенность какого-либо существа или предмета, свойственная ему од­
ному между всеми и делающая его тем, чем он есть; в более тесном
смысле термин относится к одним одушевленным существам, а в тесней­
шем — только к единичным людям. И. есть нечто положительное и
неисчерпываемое никаким отвлеченными определениями. Разум может
указывать только на значение этой стороны бытия в общем ходе косми­
ческого и исторического процесса. Всякое развитие есть выделение ин­
дивидуальных образований из первоначальной слитности и безразличия.
Новейшая наука (особенно со времен Канта и Лапласа) все более и более
стремится представить историю мира, как процесса такого развития или
постепенной индивидуализации бытия (см. Мировой процесс). В истории
человечества И. становится сознательною и самосознательною личностью
(см.).
ИНДИФФЕРЕНТИЗМ — постоянное равнодушие или безразличие в
отношении к чему-нибудь. Принципиальное значение имеет И. в
области высших вопросов жизни и знания — И. религиозный и фило­
софский. Противоположная И. крайность есть фанатизм, коего не чужда
и философия (avros ефа — сам сказал — пифагорейцев, jurare in verba
magistri). Обе крайности обусловлены психологически различием тем­
пераментов, но помимо этого И. всегда искал себе теоретического оправ­
дания, переходя таким образом в скептицизм (см). Кроме скептических
соображений философского характера, И. находит себе общедоступную
опору в фактическом существовании множества отрицающих друг друга
систем и учений. Для ума, вышедшего из состояния непосредственной
уверенности, но не имеющего возможности или охоты к самостоятельному
исследованию высших начал, И. представляется самым естественным
исходом. Не следует, однако, думать, что эта точка зрения непременно
совпадает с широким отношением к чужим убеждениям и верованиям,
590


т.е. с веротерпимостью. Признавая все учения теоретически ложными,
или по крайней мере недостоверными, можно некоторые из них считать
практически вредными и беспощадно преследовать (как преследовались,
напр., христиане неверующими римскими чиновниками или китайскими
мандаринами). Таким образом, веротерпимость, несовместимая с темным
фанатизмом, не всегда совмещается и с его противоположностью — полупросвещенным И.; она может быть действительно обеспечена лишь
во имя безусловного начала справедливости, при вере в превосходство
нравственной силы над физическою.

ИНСТИНКТ (философ., от лат. глаг. instinguere, то же что instigare —
побуждать; побуждение, точнее — побудок), означ. способность и стрем­
ление (у животных и людей) к таким действиям, которые соединяют
целесообразность с безотчетностью и приводят к результату полезному
не только для действующего индивида, но еще более для его рода. Ис­
ключая ясную сознательность и преднамеренность, понятие инстинктив­
ного действия не совпадает, однако, с понятием действия механического
или машинального, но требует известного внутреннего ощущения и стрем­
ления, хотя и безотчетного; поэтому, говоря, напр., о половом И. у жи­
вотных, мы не употребляем того же термина относительно высших рас­
тений, хотя и размножающихся тем же способом, именно потому, что вся
жизнь растений, а следовательно и функция размножения у них, пред­
ставляется как чисто физический процесс, не сопровождаемый никаким
внутренним чувством или стремлением в самом организме (насколько
основательно такое представление — другой вопрос). В мире животном
И. есть единственный способ внутреннего присутствия и действия об­
щего (рода) в единичном и целого в частях; в мире человеческом это
есть лишь основной элементарный способ, все более и более теряющий
свое преобладание. «Всеобщее» присутствует в человеке не только как
родовой И., но, нераздельно с тем, и как разумное сознание (так, напр.,
язык, основное средство общения между людьми, будучи порождением
инстинктивным, есть вместе с тем откровение разума и начатой сознания);
точно также связь целого, или взаимность частных существ выражается
в человеке не только как невольная симпатия, но и как нравственно­
обязательное сознание солидарности с другими. — Как род, человечество
отличается от животных тем, что оно прогрессирует, оставаясь самим
собою, т.е. не переходя в новые органические формы. Этот прогресс
существенно характеризуется тем, что И., первоначально общие у че­
ловека с животными, не теряя своей реальной силы, перестают быть
темными стихийными влечениями, просветляются сознанием и одухот­
воряются высшим идеальным содержанием. Так, И. самосохранения те­
ряет свой исключительно физический характер, переходя в охранение
человеческого достоинства; И. половой превращается в супружескую
любовь; И. родительский становится выражением нравственной связи и
преемственности поколений, началом предания; И. политический, на­
чатки которого встречаются у общественных и стадных животных, по­
лучает новое и огромное значение, переходя в чувство гражданского
долга, в патриотизм и, наконец, в начало всеобщей солидарности или
братства. — Уже в животном царстве различные И. находятся в отноше­
нии подчинения между собою; так, И. самосохранения приносится в
жертву половому и родительскому (самцы, гибнущие в бою за обла­
дание самкой, матери — при защите детеньшей); у муравьев и пчел
И. политический господствует над всеми другими, и частное прино­
сится в жертву общественной организации целого. Тем более в мире
человеческом следует признать такое подчинение низших инстиктивных
требований высшим, имеющим здесь характер нравственных обязан­
ностей; и если непозволительно, напр., оправдывать инстинктом само­
сохранения какое-нибудь отступление от патриотического долга, то нель591


зя опираться и на этот последний против высшего требования всече­
ловеческой солидарности. С другой стороны, по мере духовного развития
человечества взаимоотношение различных групп и элементов в нем те­
ряет свойство внешней исключительности и несовместимости; единство
целого понимается все более и более как внутренняя нравственная соли­
дарность всех, предполагающая и требующая самостоятельного бытия
и свободного развития каждого. Когда, таким образом, все истинное
содержание многоразличных инстинктов примет форму разумного соз­
нания, тогда осуществится всеобщий нравственный порядок, вне кото­
рого останутся только слепые разрушительные страсти, лишенные вся­
кого оправдания, а потому бессильные.
ИНТУИЦИЯ (от лат. intuere — глядеть) — непосредственное усмотрение

чего-либо в качестве истинного, целесообразного, нравственно доброго
или прекрасного. Противополагается рефлексии. Отрицать И., как факт,
невозможно, но было бы неосновательно искать в ней высшую норму
философского познания, перед которою рефлектирующее мышление теря­
ло бы свои права. Такая точка зрения (интуитивизм) в сущности отни­
мает raison d’etre у самой философии, задача которой — все данное во
внешнем и внутреннем восприятии проводить отчетливо через рефлексию
разума, отбрасывая случайные и исключительные свойства явлений и
оставляя в результате смысл всего, т.е. всеобщее и необходимое содер­
жание целого опыта. Интуитивность или интуитивное отношение к пред­
метам занимает преобладающее, хотя и не исключительное место в
художественном творчестве (см. Эстетика). Об отношении И. к нрав­
ственному созерцанию см. последнее.
ИРРАЦИОНАЛИЗМ в метафизике — воззрение, полагающее в основу

мира неразумное, слепое начало, как напр. « случай » древних материали­
стов, или безумная « воля к жизни » у Шопенгауэра. В учении о позна­
нии характер И. принадлежит в особенности английской психологической
школе, которая все истины разума, даже математические, считает про­
дуктом случайных опытов и фактической ассоциации представлений
(см. Милль).
ИСТИНА сама по себе — то, что есть, в формальном отношении —

соответствие между нашею мыслью и действительностью. Оба эти опре­
деления представляют И. только как искомое. Ибо во 1-х спрашивается,
в чем состоит и чем обусловлено соответствие между нашею мыслью
и ее предметом, а во 2-х, спрашивается, что же в самом деле есть ?
Первым вопросом — о критерии И., или об основаниях достоверности,
занимается гносеология, или учение о познании (см.); исследование вто­
рого — о существе И. — принадлежит метафизике (см.). О постепен­
ном внутреннем развитии понятия И. или сущего от простого факта
ощущения до идей абсолютного всеединого существа см. «Критику отвлеченньтх начал» Вл. Соловьева (вторая половина).
КАЛЛИЗЕН (Christ. - Friedr. Callisen, 1777 - 1861) — проф. философии

в Киле, потом пастор и генеральный суперинтендант в Шлезвиге, издал
руководства по различным философским дисциплинам. В философии
религии примыкал к Якоби, в метафизике и психологии — к Вольфу,
относясь отрицательно к Канту.
КАЛЬКЕР (Friedr. van Calker, 1790-1870) — проф. филос. в Берлине и

Бонне. Примыкая к Фризу, он определял философию, как научное са­
мопознание человеческого духа или как теорию разума. Главн. его соч.:
«Urgesetzlehre des Wahren, Guten und Sch6nen. Darstellung der sogen.
Metaphysik » (1820).
592


КАНОН (правило) чистого разума — технический термин Кантовой
философии. Так как разум (в тесном смысле), т.е. способность образо­
вания безусловных идей, не имеет теоретического или познавательного
употребления (принадлежащего всецело рассудку, ограниченному опы­
том), то К., т.е. совокупность основоположений или принципов разума,
может определять только практическое его употребление (в сфере нрав­
ственной).
КАРПОКРАТ (Картгократт^) — гностик первой половины П-го в., алек­
сандриец, учил, что мир создан низшими звездными духами, возмутив­
шимися против истинного всеблагого божества или безначального Отца.
Его сфере причастны души человеческие, но чрез воображение и хотение
внешних предметов они пленяются низшими космогоническими силами и
впадают в рабство материальной природе. Душа Иисуса освободилась
от этого рабства и указала путь другим. Этот путь состоит в отрешении
от мира или в презрении к создавшим его начальным духам (катафроv^uaL rwv кос^отго^у аруоутая). Ученики К., появившиеся в Риме около
160 г., основали здесь, при участии некоей Марцеллины, особую секту,
отличавшуюся безнравственным характером. По их учению, лучший
способ презирать материальный мир — это совершать все возможные
плотские грехи, сохраняя свободу духа или бесстрастие, не привязываясь
ни к какому отдельному бытию, или вещам, и внешнюю законность за­
меняя внутреннею силою веры и любви. Заключение евангельской прит­
чи: «ты не выйдешь оттуда (из темницы), пока не заплатишь последней
полушки», они объясняли так, что необходимо изведать на собственном
опыте все возможности греха, чтобы отделаться ото всех и получить
свободу. Такая огромная задача требовала для каждой души целого ряда
существований. Истинные гностики или пневматики суть те, которые в
прежних существованиях уже прошли через большую часть грехов и,
довершая остальные в настоящей жизни, уже не подлежат после
смерти дальнейшим воплощениям, а переходят прямо в царство безна­
чального Отца. Свободная любовь или общность жен составляла главное
практическое применение этой доктрины. Карпократиане имели органи­
зованное богослужение и почитали образа, происхождение которых они
приписывали Пилату, пожелавшему, будто бы, воспроизвести лик Хри­
ста. Распространены были также изображения умершего в юности сына
К., Эпифанэса. Свою власть над мировыми силами (архонтами) карпо­
кратиане думали проявлять посредством волшебства и гадания, которы­
ми они усердно занимались. — Учение секты излагается Иринеем (« С.
haer.» I, 24, 25) с его слов писали Ипполит (VII, 32) и прочие ересеологи.

КАФЕНОТЕИЗМ или генотеизм — термин, введенный в употребление
Максом Мюллером для обозначения того состояния религиозного созна­
ния, когда единичные божества еще не имеют определенности и устой­
чивости и каждое может заменять всех. Данный бог (напр. Индра, Агни,
Сурья), к которому поклонник обращается с молитвой, совмещает для
него атрибуты всех прочих и представляет (в этот момент) единое
верховное божество. Такой способ религиозного отношения, замеченный
сначала в религии ведийской, свойствен также и другим, напр. древне­
египетской (см. Lepage-Renouf, « Relig. of Eg.», в «Hibbert’s Lectures»).
С К. не следует смешивать религиозно-философское слияние всех богов
в одном определенном, какое мы находим напр. в (позднейших) орфи­
ческих гимнах к Зевсу.

КЕРИНФ — один из первых по времени гностиков, по древним пре­
даниям жил в век апостольский. Ириней и Ипполит приписывают ему еги­
петское образование (avros Асуутгтшу тгсийаа аак^де^). К. различал Хри593


ста и Иисуса как две особые индивидуальности. Иисус был простой,
обыкновенным способом рожденный человек, достигший высокой степени
добродетели. При крещении в Иордане с ним соединилось небесное су­
щество — Христос, сошедшее в виде голубя. Его силою Иисус творил
чудеса, а перед крестною смертью Христос, будучи бесстрастным по
естеству, отделился от человека Иисуса (Ириней I; 26; Ипполит VII, 33).

КИЛЬВОРДБИ (Robert Kilwardeby, Robertas de Valle Verbi) — англий­
ский схоластик XIII в., архиеп. кентерберийский и кардинал, автор
многих сочинений по логике, которые хранятся в рукописях в Париже,
Кембридже и Оксфорде.
КЛЕАНФ (КХеар^?) — стоик, ученик Зенона и преемник его в управле­
нии школой, родом из Троады в Мал. Азии, жил в середине III в. до
Р. Хр., был сначала кулачным бойцом; придя в Афины с 4 драхмами,
уплатил их Зенону за право слушать его чтение, а по ночам носил воду
и месил муку. Об учении К. см. Стоики. Из многочисленных его сочи­
нений, кроме мелких отрывков, сохранен Стобеем «Гимн к Зевсу»,
изданный Sturz (1785), Schwabe (1819), Petersen (1825) и Merzdorf (1835)
и несколько раз перев. на нем. язык.

КЛИТОМАХ (KXetro/za^os) — философ II и I в. до Р. Хр., ученик
Карнеада и преемник его в управлении новой академией; родом из Кар­
фагена, где носил пунийское имя Аздрубал; переселился на 28 году в
Афины, где, под конец долгой жизни, познакомился с молодым Цице­
роном. Из многочисленных его сочинений не сохранилось ничего; Цице­
рон называет одно из них — «О воздержании от суждения ».
КОНЕЧНАЯ ПРИЧИНА — то, ради чего что-нибудь совершается
(oZ evEpa causa finalis); то же, что цель, одно из четырех первоначал в
метафизике Аристотеля. См. Причинность, Целесообразность.

КОНТРАСТ — противоположность между двумя идеальными или реаль­
ными предметами (а также двумя свойствами одного и того же предмета)
в известном определенном отношении. К. может быт двойным или уси­
ленным, когда предметы, сами по себе противоположные, испытывают,
нечто обратное тому, что соответствовало бы их отличительным свойст­
вам, напр.
Нет великого Патрокла,
Жив презрительный Терсит.
Английская школа психологии, полагающая в основу умственной деятель­
ности ассоциацию идей (см. II, 331), одним из ее главных видов приз­
нает ассоциацию по К., в силу которой данное представление или идея
имеет свойство вызывать в уме прямо противуположную ей идею, по­
добно тому, как ощущение одного из цветов спектра стремится вызвать
ощущение дополнительного цвета. Логически К. или противоположность
есть первоначальный вид категорий различия, ибо всякое различие,
мыслимое в первом своем возникновении, есть прямая противоположность
тому, из чего оно возникает — например двойственность и единство,
другое и одно, изменение и пребывание, движение и покой. Психологи­
чески К. есть один из многих способов, посредством которых наш ум
соединяет представления и идеи, при чем применение этого способа
преимущественно перед другими зависит от индивидуальных свойств
ума, от содержания и направления данного мыслительного процесса и
от других конкретных условий. У некоторых людей замечается особенная
склонность к К. или антитезе; таковы между знаменитыми писателями
блаж. Августин, В. Гюго, Достоевский.

594


КРАНТОР (Краутсор) — из Киликии, прибыл в Афины около 320 г. до
Р. Хр. и поступил в школу Кренократа и Полемона (старейшая академия).
Сочинения его, из которых сохранились значительные фрагменты —
комментарии на Платонова Тимея и книга О печали. Он различал в
душе, кроме чувственного и умопостигаемого начала, еще «само» и
«другое». Нравственность требует разумного ограничения душевных
движений и страстей, а не упразднения их. Высшее благо жизни есть
добродетель, за нею следует здоровье, потом наслаждение и на последнем
месте богатство.

КРЕСКАС (Chasdai ben Abraham Crecas, или Kreskas) — ученый еврей,
живший в Барселоне и Сарагоссе (1340-1410). В главном его соч.: « ОгAdonai» (Свет Господень) излагается теологическая система с оттенком
пантеизма. Об этой книге упоминает Спиноза в письме к Л. Мейеру. —
О К. монография М. Joel, 1866.
КРИТИКА. За последние десятилетия библейская К. как ветхозаветная,
так и новозаветная, развила огромную научную деятельность. Относи­
тельно Ветхого Завета основателем новой исторической школы явился
Вельгаузеп (Wellhausen). Главный тезис этой школы состоит в том, что
жреческий (ритуальный) устав Моисеева Пятикнижия (так наз. Priestercodex) есть позднейшее произведение (во время и после вавилонского
пленения). Этот тезис, извращающий порядок Библии и всей еврейской
истории, был убедительно опровергаем, между прочим, Дильманом и
Деличем. Из единомышленников и последователей Вельгаузена особенно
замечательны Kuenen и автор новейшей ветхозаветной истории Smend
(литературу см. у Cornill, «Einleitung in das alte Testament» Фрейб. и
Лпц., 2 изд. 1893). В К. новозаветной, начиная с талантливого Вейцзэкера,
обозначился решительный поворот в положительную сторону. Важное
значение ев. от Иоанна и принадлежность всех 4-х евангелий к I веку
признается ныне всеми серьезными авторами (следуя движениям не­
мецкой науки, и Ренан в «Appendice» к 13 изд. своей «Vie de Jesus »
признал подлинность ев. от Иоанна). Литературу новозаветной К. см. у
Holtzmann «Lehrbuch. der Hist. - Krit. Einleitung in d. Neue Testament ^
(3 изд., 1892).

КСЕНОКРАТ Зеуократуч — из Халкидона Вифинского (396-314 до Р.
Хр.), был учеником Платона и после непосредственного преемника Пла­
тонова, Сневзиппа, стоял во главе академии (339-314). В учении своем
он, если судить по свидетельствам различных авторов (из собственных
его сочинений не сохранилось ничего), напирал особенно на пифагорей­
ские элементы в философии Платона, содержащиеся в диалоге « Тимей »:
единство и двойственность признавал началом всех вещей, душу опре­
делял как самодвижущееся число, много занимался демоническими и
божественными существами, находя их и в стихиях, числу которых,
вместе с Филолаем, присоединял «пятое тело» — эфир.
КУНРАТ (Heinrich Kuhnrath) — мистический писатель XVI и начала
XVII века; с библейской теософией соединял идеи каббалы и гермети­
ческой философии или алхимии. Главное его соч.: Amphitheatrum aeternae
Sapientiae (1609) пользовалось большим авторитетом среди алхимиков
и адептов тайных знаний, между проч, у наших масонов и мартинистов,
в кругу которых появился и русский перевод этой книги, сохранившийся
в нескольких рукописных экземплярах.

ЛЕОНГАРДИ (Herman, Karl Freiherr von Leonhardi, 1809-75) — зять,
издатель и ревностный последователь Краузе (см.), проф. философии в
Праге, где в 1868 г. собрал первый философский конгресс. Л., как и его
учитель, предлагал обширные религиозно-общественные преобразования,

595


направление которых он обозначал как охранительно - радикальное. Пи­
сал главным образом в основанном им журнале «Die neue Zeit». За­
мечателен более как энтузиаст высоких нравственных идеалов, нежели
как философ в тесном смысле.

ЛИЧНОСТЬ (философ.) — внутреннее определение единичного сущест­
ва в его самостоятельности, как обладающего разумом, волей и свое­
образным характером, при единстве самосознания. Так как разум и воля
суть (в возможности) формы бесконечного содержания (ибо мы можем
все полнее и полнее понимать истину и стремиться к осуществлению
все более и более совершенного блага), то Л. человеческая имеет, в
принципе, безусловное достоинство, на чем основаны ее неотъемлемые
права, все более и более за нею признаваемые по мере исторического
прогресса. Бесконечное содержание, потенциально заключающееся в Л.,
действительно осуществляется в обществе, которое есть расширенная,
или восполненная Л., так же как Л. есть сосредоточенное или сжатое
общество. Развитие лично-общественной жизни проходит исторически три
главные ступени: родовую, национально-государственную и универсаль­
ную, при чем высшая не упраздняет низшую, а только видоизменяет ее;
так, с установлением государственного порядка вместо родового быта
кровная родственная связь лиц не теряет своего значения, а только пе­
рестает быть принципом самостоятельных и обособленных групп (родов),
ограничиваясь лишь частным или домашним союзом семейных, не име­
ющим уже ни внутренней юрисдикции, ни права кровавой мести. На­
чалом прогресса от низших форм общественности к высшим является
Л., в силу присущего ей неограниченного стремления к большему и луч­
шему. Л. в истории есть начало движения (динамический элемент), тогда
как данная общественная среда представляет консервативную (стати­
ческую) сторону человеческой жизни. Когда Л. чувствует данное общест­
венное состояние в его консерватизме как внешнее ограничение своих
положительных стремлений, тогда она становится носительницею выс­
шего общественного сознания, которое рано или поздно упраздняет дан­
ные ограничения и воплощается в новых формах жизни, более ему со­
ответствующих. Разумеется не всякое столкновение Л. съ обществом
имеет такое значение; есть существенное различие между преступником,
восстающим против общественного порядка в силу своих злых страстей,
и историческим героем, как Петр Великий, сознающим и создающим в
замен старого новый порядок жизни, хотя между такими крайними про­
явлениями личной силы есть точки соприкосновения и промежуточные
звенья, вследствие чего коренное различие ие всегда ясно представляется
обеим сторонам и возникают трагические положения в истории.
В родовом быту за Л. признается действительное достоинство и
права лишь в силу принадлежности ее к данному роду. Те лица, ко­
торые впервые замечают несоответствие этого положения внутреннему
значению Л., становятся носителями сверхродового сознания, которое
сейчас же стремится к воплощению в новых общественных формах: эти
лица собирают вольные дружины, основывают города и целые госу­
дарства. В пределах государственного порядка, при котором человеческая
жизнь разделяется на частную или домашнюю и всенародную или пу­
бличную, Л. имеет более свободы в первой и более широкое поприще
во второй (сравнительно с родовым бытом, где эти две сферы нахо­
дятся в слитном состоянии). Тем не менее и государство, как союз на­
ционально-политический, не может представлять собою окончательное осу­
ществление и удовлетворение Л. в ее безусловном значении. Совершенным
восполнением Л. может быть только общество неограниченное или уни­
версальное. Впервые носительницею универсального сознания Л. чело­
веческая выступает в буддизме — первой религии, возвысившейся над
национально-политическими разделениями и обращавшейся ко всем лю596


дям; вместо национальных богов абсолютное значение приписывается
святому мудрецу, собственным личным подвигом освободившемуся от
всех условий действительного бытия и проповедующему такое освобож­
дение всем тварям. Здесь, таким образом, безусловное значение Л. пони­
мается отрицательно, как полное упразднение всякой объективной среды
(Нирвана). Развитие гуманитарной культуры в классическом мире (осо­
бенно греческая философия) создает для Л. новую, чисто-идеальную
среду; высший представитель человечества — философ — сознает свое
безусловное значение, поскольку он живет в истинносущем умопостигае­
мом мире идей (платонизм) или всеобъемлющей разумности (стоицизм),
презирая кажущийся мир преходящих явлений. Но это ограничение ис­
тинной жизни одною идеальною сферой требует практически такого же
самоотрицания действительного живого человека, какое проповедуется
буддизмом. Положительное утверждение своего безусловного значения Л.
находит в христианстве, как откровении совершенного Лица — богоче­
ловека Христа — и обетовании совершенного общества — Царства Божия.
Задачу христианской истории составляло и составляет воспитание чело­
вечества для перерождения его в совершенное общество, в котором каж­
дая Л. находит свое положительное восполнение или действительное
осуществление своего безусловного значения, а не внешнюю границу для
своих стремлений. Изначала с возникновением универсального сознания
Л. мы находим в истории стремление к созданию сверхнародных орга­
низаций, ей соответствующих (всемирные монархии древности — см.
Всемирная монархия, — затем средневековая католическая теократия, на­
конец, различные международные братства и союзы в новые времена).
Но это лишь попытки более или менее далекие от идеала истинного
лично-общественного универсализма, т.е. безусловной внутренней и
внешней солидарности каждого со всеми и всех с каждым; осуществление
этого идеала очевидно может совпасть только с концом истории, которая
есть ничто иное как взаимное трение между Л. и обществом.
Вопрос о личном или безличном характере абсолютного первоначала
см. Метафизика, Пантеизм; о единстве Л. и ее раздвоении см. Психо­
логия, Самосознание.
ЛОЖЬ — в отличие от заблуждения и ошибки — обозначает сознатель­
ное и потому нравственно предосудительное противоречие истине. Из
прилагательных от этого слова безусловно дурное значение сохраняет
лишь форма лживый, тогда как ложный употребляется также в смысле
объективного несовпадения данного положения с истиною, хотя бы без
намерения и вины субъекта; так лживый вывод есть тот, который
делается с намерением обмануть других, тогда как ложным выводом
может быть и такой, который, делается по ошибке, вводя в обман самого
ошибающегося. В нравственной философии имеет значение вопрос о Л.
необходимой, т.е. о том, позволительно или непозволительно делать соз­
нательно несогласные с фактическою действительностью заявления в
крайних случаях, напр. для спасения чьей-нибудь жизни. Этот вопрос
неосновательно смешивается иногда с вопросом о позволительности
худых средств для хороших целей, с которым он имеет только кажу­
щуюся связь. Вопрос о необходимости Л. может быть правильно решен
на следующем основании. Нравственность не есть механический свод
различных предписаний, безотносительно обязательных в своей отдель­
ности. С материальной стороны нравственность есть проявление доброй
природы; но человек, по природе добрый, не может колебаться между
нравственным интересом спасти ближнего и нравственным интересом со­
блюдать фактическую точность в своих показаниях; добрая натура
исключает склонность ко Л. или лживость, но в данном случае лживость
не играет никакой роли. Со стороны формальной, нравственность есть
выражение чистой воли; но соблюдение внешнего соответствия между
597


словом и фактом в каждом единичном случае, независимо от его жиз­
ненного смысла и с пожертвованием действительных нравственных обя­
занностей, вытекающих из данного положения — есть выражение не
чистой воли, а только бездушного буквализма. Наконец, со стороны
окончательной цели нравственность есть путь к истинной жизни, и ее
предписания даются человеку для того, «чтобы он жив был ими»;
следовательно, жертвовать человеческою жизнью для точного испол­
нения отдельного предписания — есть внутреннее противоречие и не
может быть нравственным. Подр. см. в статье «О добродетелях» («Во­
просы философии и психологии», май, 1895).
МАЙМОН (Соломон, 1753-1800) — критик Канта, еврей из Несвижа,
изучивший в Берлине философию под руководством Моисея Мендель­
сона. Свое критическое отношение к философии Канта он изложил в соч.
« Versuch tiber die Transcendentalphilosophie, nebst einem Anhang uber die
symbolische Erkenntniss »; издал еще часть философского словаря (1791),
полемику с Рейнгольдом (1793), « Ueber die Progresse der Phil.» (1793),
«Die Kategorien des Aristoteles» (1794), «Versuch einer neuen Logik
Oder Theorie des Denkens » (1794) и « Kritische Untersuchungen tiber den
menschlichen Geist Oder das hohere Erkenntniss- und Willensvermdgen»
(1797). В своих возражениях против Канта, которые высоко ценили
Фихте и Шеллинг, а сперва и сам Кант, М. указывает на действительно
слабейшие пункты критического идеализма, в особенности на приме­
нение категории причинности к « вещам в себе». Самые эти « вещи » он
признает за фикцию, ни на чем не основанную. Теоретическую досто­
верность М. приписывает исключительно математике, скептически от­
носясь к « опыту» в смысле научного познания. Кантовские « идеи ра­
зума» М. считает произведениями вообразительной способности (Einbildungskraft) и в «антиномиях» видит не противоречие разума с са­
мим собою, а борьбу разума с воображением. Как высший принцип
практической философии, он выставляет приятное чувство собственного
достоинства. Автобиография М., представляющая интерес для бытовой
истории русско-польских евреев, частью переведена на русский яз. в
«Еврейской Библиотеке» (т. I-П, СПб., 1871-72).

МАКСИМ Исповедник — знаменитый деятель и учитель церковный
(582-662), самый сильный, после Оригена, философский ум на христиан­
ском Бостоке, глубокий знаток Платона, Аристотеля и неоплатоников,
прославился в истории церкви своею неустанною и энергичною борьбой
против ереси монофелитской, изобретенной константинопольским патри­
архом Сергием и императором Гераклием и поддерживаемой их преем­
никами, а также всею тогдашнею иерархией на Востоке (за исключением
иерусалимского патриарха Софрония). Происходя от знатных родителей,
М. получил превосходное образование и был секретарем императора Гераклия, но, когда тот издал благоприятный для новой ереси указ
(еквеста). удалился от двора, постригся в монахи и скоро был избран в
игумены. Для борьбы с распространившимся монофелитством он ездил
в Египет, северную Африку и долгое время провел в Риме. После того
как папа св. Мартин за исповедание православия был взят под стражу,
увезен в Константинополь и замучен в ссылке, М. также был судим
за государственную измену, подвергся (вместе с двумя своими учени­
ками) урезанию языка и отсечению правой руки (в 659 г.) и был сослан
в страну лазов (близ Кавказа), где и скончался. Монофелитская (единовольческая) ересь была смягченным видоизменением ереси монофизитов
(единоестественников), которые более или менее последовательно стре­
мились к устранению из понятия о Христе Его человеческого начала,
упраздняя таким обравом самую сущность христианства, как религии
богочеловеческой. Осужденное на халкидонском (IV вселенском) соборе
598


(в 451 г.), это направление не утратило своей силы на Востоке — в
Сирии, Армении и особенно Египте. Религиозное разделение, более или
менее связанное с национального враждою, грозило государственному
единству империи; отсюда постоянное, но безуспешное стремление импе­
раторов к примирению религиозных партий посредством компромиссов:
генотикон (см.) имп. Зенона в конце V в., в следующем веке старания
имп. Юстиниана привлечь монофизитов чрез осуждение ненавистных
им «трех глав» (см.), наконец в VII в. более глубокий компромисс
монофелитский. Это новое учение, соглашаясь с православием, что в
Христе пребывают два естества — божеское и человеческое — утверж­
дало в Нем существование только одной воли (^Хуиа) и одного действования (evepyaa, operatio). Против этого М. — единственный в то время
значительный философ во всем христианском мире —доказывал, что
воля и действование присущи естеству или природе: следовательно, если
в Христе пребывает самостоятельное по своим свойствам человеческое
естество (не поглощенное божеским), то в Нем необходимо должна пре­
бывать и самостоятельная человеческая воля или естественное хотение,
с соответствующим ему действованием. Для личного или ипостасного
единства достаточно нравственного согласия или гармонического соче­
тания двух волений, без слияния их в один физический (и метафизи­
ческий) акт. Это православное учение восторжествовало через 18 лет
после смерти М., на VI вселенском соборе в Константинополе. В общем
своем миросозерцании св. М. примыкал к идеям так наз. Дионисия Ареопагита, но с большим равновесием между мистическим и рациональным
направлением умозрения. Комментариями М. на Ареопагита воспользо­
вался впоследствии Иоанн Скот Эригена, так что М. представляет собою
посредствующее звено между греко-христианскою теософией и средне­
вековою философией Запада. Главные сочинения М.: «Недоуменные
вопросы к Фалассию о Св. Писании », « Спор с Пирром », « Главы о люб­
ви », «Диалоги о св. Троице», «Мистагогия». Полное собрание соч. М.,
изданное Комбефизом, перепечатано у Миня (ХС и XCI тт. « Patrol, curs,
compl.», series graeca). Память преподобного M. Исповедника празднуется
православною восточною церковью 21 января.
МАНДЕИ — сохранившийся доныне остаток религиозно^гностической
секты сабиев или крестильников, известных также под названием субба
и « христиан св. Иоанна ». Живут в Месопотамии, на нижнем Евфрате и
Каруне, числом около 20000 душ; имеют своих духовных лиц, называе­
мых тармидами (учители), и священные книги древнего происхождения
(вероятно I или II в., но нынешняя редакция принадлежит уже послемусульманской эпохе), на особом сирийском наречии, названном мандейским яз. Главные из этих писаний: сидра-рабба (большая книга) или
гинза (сокровище); сидра-ди-яхъя (книга Иоанна); коласта (свод молитв
и гимнов). Учение обще-гностического типа, содержащееся в этих книгах,
темно и запутанно, в нем заметно смешение халдейского язычества с
библейскими представлениями. Божество является дифференцированным
в длинном ряде светлых сил или эонов, частью метафизического, частью
мифологического характера, каковы: великий ум (манарабба), жизнь,
тихое веяние, солнечный бог Сам-Семир, небесный (грозовой) бог Юшамин, живущий при хранилищах вод и великих источниках света, далее
небесный Иордан, целитель душ, затем знание жизни (манда-дихайя),
вероятно соответствующее Софии других гностиков, представляемое
иногда в виде всеобъемлющего дерева, совмещающего в себе значение
обоих райских дерев в Библии: древо жизни и древо познания добра
и зла. Начальные эоны называются также первая жизнь, вторая жизнь,
третья жизнь. Человеческие души суть эманации первой жизни, пленен­
ные тьмою материального бытия. Для избавления их небесные эоны
вселяются в избранников, каковы в особенности Сиф (Ситиль) и Иоанн
599


Креститель (Яхъя), установивший религиозные омовения и погружения,
как символ очищения душ в небесном Иордане. Условие этого очищения
для посвященных — воздержание от мяса, вина и половых сношений.
Практический путь спасения для обыкновенных М. состоит в предан­
ности своей секте, отделяющей их от нечистого мира, и в послушании
тармидам, знающим тайну, но тщательно скрывающим ее от непосвя­
щенных. Кроме крещения, существует еще другое таинство, приравни­
ваемое к евхаристии, В священных книгах М. многие места проникнуты
крайнею враждою к Христу и христианству. Ср. Siouffi, « Etudes sur la
religion de Soubbas»; Brandt. «Mandaische Religion» (1889) его же,
«Mandaische Schriften » (1893). Место M. в религиозной истории и их
отношение к другим сектам крестильников представляет еще спорные
вопросы. См. Сабии.
МЕССИАНИЗМ. -— Вне богословской сферы, хотя в связи с религиоз­

ными представлениями, у всех народов, игравших важную роль в ис­
тории, при возбуждении национального самосознания возникало убеж­
дение в особом преимуществе данного народа, как избранного носителя
и совершителя исторических судеб человечества. Такое значение иногда
связывается с тем или другим историческим героем, и М. национальный
получает индивидуальное воплощение. Отчетливое выражение М. мы на­
ходим (кроме иудейства) только в новейшие времена; это учение пред­
полагает понятие истории как целесообразного процесса, осуществляю­
щего некоторую общую задачу, в исполнении которой должен первен­
ствовать данный народ. Античному миру было чуждо такое понимание
истории; оно остается чуждым и азиатскому Востоку, где, притом, вся­
кий народ слишком мало знает и слишком презирает все другие, чтобы
считать себя орудием, хотя бы и избранным, для их общего блага.
Когда в новой Европе образовались самостоятельные народности, жи­
вущие общею жизнью, у каждой из них сознание своего превосходства и
стремление к первенству приняли характер М. Таковы: учение о высшем
призвании немецкого народа к осуществлению свободной разумности в
мире, изложенное Фихте (см.) в его «Речах к немецкому народу»; М.
французский, связанный частью с идеалами 1789 г. (Кинэ, Мишлэ),
частью с личностью Наполеона, наконец с личностью Жанны д’Арк; М.
польский Андрея Товянского (см.), образовавшего целую школу последо­
вателей; М. русский, представляемый славянофильством (см.). Однород­
ные явления находим у итальянцев, англичан, скандинавов. В М. на­
родов, лишенных политической самостоятельности (как немцы при
господстве Наполеона, итальянцы до 1859 г., поляки), преобладает ха­
рактер нравственный и героический, высшее призвание понимается как
обязанность и подвиг; у народов торжествующих и могущественных М.
принимает противоположный характер — призвание берется здесь как
готовое преимущество или привилегия. Первого рода М. может быть
важным двигателем национального обновления, как это было в Италии
и особенно в Германии; М. другого характера вырождается в исключи­
тельный и безыдейный национализм (см.), препятствующий совершен­
ствованию народа.
(кост^о^ mundus, Welt), в собственно философском смысле —
связная совокупность множественного бытия, в отличение от единого на­
чала бытия (отсюда противуположение: Бог и М.). Далее название М.
переносится на всякую частную область бытия, в каком-нибудь отноше­
нии однородного, так что говорится о различных М.: М. умопостигаемый
и М. чувственный, М. идеальный и М. реальный, М. божественный и М.
природный, М. небесный и М. земной и т.д. В обычном словоупотреблении
всякое обобщение и собрание однородного называется М.: М. красоты, М.
искусства, М. театральный и т. п. В первом, философском значении, как

МИР

600


совокупность всей существующей множественности, понятие М. тоже­
ственно с понятием вселенной (или универса); принимаемое некоторыми
писателями существенное различие между этими двумя понятиями не
имеет достаточного основания.
МОНТАНИЗМ — религиозное движение в христианстве II века. Бывший
языческий жрец Монтан, из Фригии (на границе с Мизией), обратившись
в христианство (около 156 г.), не захотел войти в слагавшиеся в то вре­
мя церковные рамки и стал проповедывать живое духовное общение с
Божеством, свободное от иерархии и обрядов и проявляющееся в инди­
видуальных харизмах, т. е. особых дарах Св. Духа, преимущественно в
даре пророческом. Последователи Монтана, между которыми выдавались
особенно две пророчицы, Приска (или Присцилла) и Максимилла, при­
знали своего учителя за Параклета (Духа-Утешителя), обещанного в
Евангелии от Иоанна. Движение распространилось из Малой Азии во
Фракии; отголоски его достигли Карфагена, Рима и южной Галлии. М.,
полагая сущность христианства исключительно в религиозном энтузиаз­
ме, своим отрицанием всякой иерархической и богослужебной формы
сталкивался с церковью, а своим пренебрежением к умственной стороне
религии представлял противоположность гностицизму, с которым, одна­
ко, последователи Монтана сходились в том, что настоящими духовными
христианами и « святыми» считали только себя, а большинство верую­
щих признавали за низший род людей — душевных. Пророческий дар
у монтанистов выражался в экстатических припадках, а со стороны со­
держания пророчества сводились главн. образом к возвещению скорого
второго пришествия Христа, при чем фригийское мст. Пепуза объявлялось
Новым Иерусалимом. Так как монтанисты оставляли неприкосновенными
основные христианские догматы и восставали против церкви только в
отношении дисциплины и нравов, заявляя себя здесь крайними риго­
ристами, — то многие важные предстоятели церковные (Ириней лион­
ский, Элевфер римский) смотрели сначала на это движение снисходи­
тельно; более строго отнесся к нему папа Виктор, а впоследствии Монтанова или катафригийская ересь была окончательно осуждена первым
вселенским собором в Никее (325). О первоначальной истории М. сохра­
нилось так мало положительных сведений, что в новейшее время не­
которые слишком скептические историки склонялись к признанию самого
Монтана и его двух пророчиц за мифы. Религиозные идеи М. известны
главным образом из книг обратившегося в эту секту Тертуллиана (см.).
Ср. Schwegler, «Der М. u. die christl. Kirche» (Тюбинген, 1841; Stroelin,
«Essai sur le M.» (Страсбург, 1877); De Soyres, «Montanism a. the
primitive Church» Кембридж, 1878); Bonwetsch, «Die Geschichte des M.»
(Эрланген, 1881).

МОРМОНСТВО, МОРМОНЫ, или, как они сами себя называют, святые
последних дней (Latter-Day-Saints) — американская секта полуязыческого характера, основанная Джозефом Смитом ок., 1830 г. и вновь ор­
ганизованная Брайамом Йонгом (Brigham Young) ок. 1848 г. Бывший
проповедник одной из протестантских сект, Саломон Сполдинг, напи­
сал около 1812 г. фантастический роман, под названием « Найденная ру­
копись » (The manuscript found), в котором рассказывалась вымы­
шленная история двух еврейских колоний, будто бы основанных в
Америке в древнейшие времена и оставивших вырожденное потомство
в виде краснокожих племен. Роман, не напечатанный, был хорошо из­
вестен родным и знакомым автора; после его смерти один список попал
в руки баптистского проповедника Сиднея Ригдона в штате Огайо, кото­
рый в это время (конец 20-х гг.) был близок к временно проживавшему
в его соседстве молодому человеку, необразованному, сыну ремесленника,
Джозефу Смиту (род. ок. 1800 г., в шт. Вермонт), известному своею

601


дурною жизнью и многими мошенническими проделками. Вскоре после
ознакомления Ригдона с романом Сполдинга, Смит, давно уже выдавав­
шей себя за колдуна и открывателя кладов, объявил, что он имел откро­
вение свыше, будто в одной пещере горы Кюмора (штат Нью-Йорк)
хранится древняя священная летопись американских израильтян, напи­
санная одним из их вождей, Мормоном. Отправившись в указанное место,
он, по возвращении, уверял, что после многих препятствий и жестокой
борьбы с дьяволом, высшие существа вручили ему книгу, состоящую из
золотых пластинок, исчерченных неведомыми письменами на особом но­
во-египетском язьше. При книге находился, оптический инструмент, в
котором он признал Урим и Туммим (прорицательный снаряд древних
еврейских первосвященников). Читая золотую книгу с помощью этого
снаряда, он понимал ее смысл, и мог, сидя за занавеской, диктовать
англ, ее перевод. Этот перевод был издан в Пальмире (штат Нью-Йорк)
в 1830 г. Многие лица, знакомые с романом умершего Сполдинга, стали
заявлять, что «Книга Мормона» есть ничто иное, как воспроизведение
этого романа. Так как Сидней Ригдон, несомненно имевший список ро­
мана, оказался не только другом, но и горячим приверженцем Смита,
то дело объяснялось просто. Впрочем лица, утверждавшие плагиат, не
успели предъявить подлинной рукописи Сполдинга, которая была искус­
но выкрадена у наследников автора и истреблена мормонами. С другой
стороны, золотая книга, открытая Смитом, оставалась невидимою, и
хотя несколько человек заявляли в общих выражениях, что видели ее,
но эти лица, в качестве воров-рецидивистов и фальшивых монетчиков,
не могли быть признаны достоверными свидетелями. Впоследствии зо­
лотой подлинник мормонской библии был совсем скрыт ангелами оста­
ваясь предметом религиозной веры для приверженцев Смита. Преступ­
ные антецеденты «пророка», в которых он потом сам каялся, делают
обман более чем вероятным. Тем не менее сотни, а скоро и тысячи
людей уверовали в Смита, как в посланника Божия, призванного со­
брать новый американский Израиль и приготовить его к тысячелетнему
царству, имеющему скоро открыться именно в Америке. Произошло дви­
жение по образцу обычных в этой стране revivals. Толпы народа при­
ходили в религиозное возбуждение, слушая исступленных мужчин и
женщин, произносивших дикие прорицания, кривлявшихся и вопивших
на неведомых языках. Это движение скоро приняло такие безобразные
формы, что сам Смит реЩил ограничить энтузиазм своих последователей.
Он объявил, что ему являлся Иоанн Креститель, велел принять кре­
щение через погружение и рукоположил в священники по чину Ааронову,
а потом и по чину Мельхиседекову, с полномочием сообщать оба звания
и другим достойным лицам. С помощью учрежденной таким образом
иерархии (впоследствии значительно осложнившейся) Смит ввел поря­
док и дисциплину в свою секту. Большинство его последователей сосре­
доточились в местечке Индепенденс, в шт. Миссури, сам же он с не­
многими оставался в мст. Кёртланд (штат Огайо), где занялся банко­
выми предприятиями, но, обанкротившись, бежал в Индепенденс. Здесь,
между тем, окрестное население было враждебно возбуждено высокоме­
рием мормонов, признававших себя единственными святыми, а во всех
прочих исповеданиях и сектах видевших только пагубные заблуждения;
кроме этого мормонов обвиняли и в преступлениях против общего права,
и, после многих насилий, заставили их выселиться из штата Миссури
(1838). Поселившись в штате Иллинойс, они превратили ничтожное ме­
стечко Коммерс в цветущий город, названный ими Нову (Nauvoo), с
обширным и оригинальным по архитектуре храмом. Население штата
отнеслось к ним сначала благосклонно, а с правительством они за­
ключили договор, предоставлявший им значительную автономию. Через
пять лет в Нову считалось около 40 000 жит.; многочисленные миссио­
неры были посланы в Европу и Австралию, н Смит выступил канди602


датом (хотя и безнадежным) в президенты Соединенных Штатов. Скоро
началась реакция, особенно когда обнаружилось стремление М. ввести
у себя многоженство, как религиозный закон. В 1843 г. было секретно
сообщено ближайшим друзьям Смита полученное им свыше откровение,
разрешавшее «святым», по примеру ветхозаветных патриархов и ца­
рей, иметь по нескольку жен. Хотя дозволялось брать жен только
между девицами и вдовами, но фактически Смит и его избранные уче­
ники покушались также на честь замужних женщин. Несколько обижен­
ных мужей восстали против такого злоупотребления и стали издавать
обличительный листок. Смит, с толпой приверженцев, разрушил и сжег
типографию этой газеты. Потерпевшие обратились к судебной власти
графства. После неудачной попытки бегства, Джозеф Смит и его брат,
« патриарх » Гирем, были арестованы в мст. Картэдж. Возбужденная про­
тив мормонов народная толпа окружила тюрьму и оба брата были
застрелены (27 июня 1844 г.). Деморализованные М., несмотря на свою
многочисленность, не решились сопротивляться движению и заключили
с правительством штата договор, обязывавший их в определенный срок
покинуть штат, продав свои имущества. Часть их немедленно двинулась
на дальний запад, разведать места для нового Сиона; оставшиеся уси­
ленно занялись достройкою храма, который и был торжественно освя­
щен (1845). Новые столкновения с окрестным населением вызвали по­
ход милиции против города; после слабого сопротивления М. положили
оружие и окончательно покинули Нову (1846), под предводительством
Брайама Ионга, который вскоре после смерти Смита был признан, как
его преемник, в качестве Провидца (Seer), и устранил своего единствен­
ного соперника, Сиднея Ригдона, отлученного, с немногими привержен­
цами, от мормонской церкви. Сын Джозефа Смита, того же имени, ос­
тался во внутренних штатах, где около него образовалась партия « Джозефитов», скоро объявивших себя против полигамии. В 1847 г. Ионг, с
небольшим передовым отрядом, достиг пустынной тогда долины Соле­
ного оз., в индейской территории Юта (Utah), которая и была избрана
местом поселения. В 1848 г. сюда прибыла, после трудного странствова­
ния по прериям, и главная масса М. и был основан Новый Иерусалим
или Дезерет (что на мнимом ново-египетском яз. значит, будто бы,
«медовая пчела» — принятый мормонами герб), в просторечии город
Соленого оз. (Salt Lake City). В 33-летнее управление Брайама Ионга
(1844-77) секта росла и процветала; природные условия обширной тер­
ритории были довольно благоприятны, а М., одушевленные верою в
свое призвание, крепко сплоченные и дисциплинированные оказались
усердными и умелыми работниками, скоро превратившими пустыню в
область высшей культуры; в то же время, приняв деятельное участие в
в открытии и разработке рудников соседней Калифорнии, они успели
воздержаться от нездоровых спекуляций. В настоящее время в городе
более 100000 жит. а общее число М. доходить до 1/2 милл. Широко
организованное миссионерство привлекало десятки тысяч обращенных
из Великобритании (особенно из Валлиса); некоторый успех мормонская
проповедь имела также в Скандинавских странах. Часть обращенных ос­
тавалась на местах, но большинство стремилось к Соленому оз., где
« святые последних дней» устроили автономную теократию, лишь слабо
связанную с правительством Соед. Штатов. Обособленному существова­
нию М. был нанесен сильный удар постройкою Тихоокеанской жел. дор.
С 1870 г. начинаются серьезные попытки центрального правительства
уничтожить главную бытовую основу М. — полигамию. При жизни Ионга
эти попытки не имели успеха, но при его преемнике Джоне Тэлоре
(1877-87) был издан конгрессом закон, запрещающий многоженство
(Edmunds Bill, 1882 г.), а когда он оказался недостаточно действитель­
ным, то новым законодательным актом карательные меры были значи­
тельно усилены (1887). Преемник Тэлора, Вильфред Вудрёф (Woodruff),
603


открыто подчинился закону. Около 2000 фанатических многоженцев пе­
реселились в Мексику; большинство оставшихся смотрят на свое под­
чинение как на невольное отступничество и приняли для себя название
« новых язычников »; секретно вожди мормонства продолжают держать­
ся полигамии. Составляет ли происшедшая перемена начало разложения
и исчезновения секты, или же только ее преобразование — остается по­
ка открытым вопросом. Учение М., основания которому положены в пи­
саниях, оставленных первым «пророком» (кроме «Книги Мормона», сю­
да принадлежат «Книга учения и заветов» — Book of doctrine and
covenants — периодический сборник речей и откровений — Millenial
Star), развилось на Соленом оз. в обширную систему, эклектическую в
частностях, но в главных пунктах весьма определенную и, в данной
связи, оригинальную. Учители мормонской церкви (из них самый обра­
зованный — Орсон Пратт) настаивают прежде всего на том, что дей­
ствительное существование принадлежит исключительно материи, со­
стоящей из вечных атомов; «нематериальное» — значит несуществую­
щее, « чистый дух » есть чистое ничто; христиане, поклоняющиеся Богу,
как духу, суть атеисты-идолопоклонники. Материя имеет различные
состояния; то, что называется духовным и божественным, есть, насколько
оно действительно, особое состояние утонченной материи или эфира.
Богов много; они хотя бессмертны, но не существуют от века: вечна
одна материя. Процессом сложного взаимодействия атомных сил (объяс­
нение которого в мормонских книгах крайне запутано) явилось во вре­
мени верховное божество, андрогин, пребывающий в центре мира на
светиле Колоб. Это божество последовательно породило всех прочих бо­
гов и богинь, управляющих солнцами и планетами. Тот бог, которому
поклоняются мормоны, не есть верховное божество, а специальный бог
планеты земли. Он — существо материальное, телесный организм, су­
ществующий в пространстве и времени и не могущий быть зараз в
двух местах и в двух моментах. Он подвержен всем физическим потреб­
ностям и душевным страстям: все антропоморфизмы и антропопатизмы
Библии * М. понимают буквально. Хотя в кратких символах веры М.
употребляют христианскую формулу Троицы, но в вероучительных кни­
гах разъясняется, что действительно существуют в боге земли два бо­
жественных лица - отец и сын, а третье есть лишь безличная энергия,
исходящая из обоих, поскольку они согласны между собою. У бога зем­
ли, от сочетания его с богинею планеты Венеры или Денницы, был
еще другой сын, Люцифер, но он потерял свое божеское достоинство и
стал злым духом. Когда бог-отец решил населить свою планету, землю,
людьми и предвидел все их будущие грехи и неправды, он стал советываться со своими двумя сьшовьями. Люцифер сказал: «воздай мне
честь, пошли меня, чтобы научить и исправить людей, чтобы ни одна
душа не пропала», а Христос сказал отцу: «да будет воля твоя, и тебе
слава вовеки». Бог поручил дело спасения Христу, что вызвало вос­
стание со стороны завистливого Люцифера, увлекшего за собою третью
часть всех богов и богинь. Родоначальником человеческого рода был
бог Михаил, названный в своем воплощении Адамом. Дальнейшая свя­
щенная история Ветхого и Нового Завета принимается мормонами без
существенных изменений, а будущие судьбы мира излагаются с допол­
нениями, вытекающими из особой роли М. и Америки, не предусмотрен­
ной автором христианского апокалипсиса. Важное значение в доктрине
М. имеет теория ангелов и духов, которых не следует смешивать с бо­
гами. Духи — это предсуществующие люди, имеющие воплотиться на

* На ряду со своими особыми священными книгами мормоны прини­
мают и общую еврейско-христианскую Библию, уверяя только, что в
некоторых местах текст ее искажен.
604


земле и чрез то получить полноту бытия, а ангелы — это души таких
умерших людей, которые хотя имели правую веру и вели добрую жизнь,
но не исполнили главного назначения человека: иметь жен и детей, что­
бы содействовать воплощению возможно большего числа духов, буду­
щих богов. Одинокие люди не воскреснут в настоящих материальных
телах, а останутся эфирными ангелами, и хотя войдут в будущее царство
Божие, но лишь в качестве домашней прислуги при святых — что по­
нимается М. в самом реальном смысле. Этика М. очень проста: един­
ственная добродетель, делающая ненужными все остальные, есть бе­
зусловная вера и послушание священному начальству, т. е. в последней
инстанции — пророку или провидцу, получающему непосредственные
откровения свьппе. Единственный важный грех — недоверие и ослу­
шание пророку. М. признают четыре главные священнодействия или та­
инства: крещение (лишь по достижении 8-лети его возраста и чрез пол­
ное погружение), рукоположение во священные должности, брак и при­
чащение (хлебом и водою). Замечательно у М. заместительное крещение
для мертвых, основанное на известном тексте ап. Павла. М., у которых
близкие им и дорогие лица умерли « язычниками », т. е. вне секты, после
собственного крещения крестятся еще во имя таких лиц (за каждого в
отдельности) и тем доставляют им возможность уча.стия во всех благах,
обещанных верным. Брак или запечатление (sealing) у М. двоякий: или
для земной жизни только, или же небесный, не упраздняемый смертью.
Женщины могут, сверх своих мужей, сочетаться с умершими мужчинами
чрез заместительство: заместителями (со всеми реальными правами)
являются или главные начальники секты, или лица, ими назначенные,
так что полигамия принимает форму полиандрии (многомужества).
Независимо от правильного богослужения, секта настаивает на обладании
особыми дарами Св. Духа или харизмами, какие были в христианской
церкви во времена апостольские (в особенности дар прорицания, речи
на неведомых языках, дар изгнания бесов и исцеления болезней воз­
ложением рук). Не доказано взводимое на М. обвинение в человече­
ских жертвоприношениях или кровавых искуплениях (bloody atonement),
в их главном храме; это обвинение опирается однако, на тот необъясненный самими М. факт, что вход в этот храм строго возбраняется не только
лицам, не принадлежащим к секте, но и большинству М. и даже членам
иерархии, за исключением самых высших и ближайших к пророку. Об­
щественный строй М. — деспотическая теократия. Пророк или провидец,
как получающий непосредственно откровение от божества, имеет власть
безусловно неограниченную. Верховный совет трех (один из членов имеет
почетный титул патриарха) помогает ему в обсуждении дел, но нисколько
не связывает его решений. Орудием пророка в управлении и распростра­
нении секты служат коллегии: 12 апостолов или «странствующий вер­
ховный совет» и 70 учеников или миссионеров; число последних может,
по мере надобности, умножаться, но лишь в виде групп по 70 человек
каждая. Помимо этих специальных органов управления, все священство
разделяется на два чина: высший или внутренний — Мельхиседеков
(с двумя степенями: первосвященники и старейшины) и низший или
внешний — Ааронов (с тремя степенями: священники, учители и диа­
коны). Судебные функции исполняются епископами, назначаемыми из
числа первосвященников чина Мельхиседекова. Для исполнения тайных
смертных приговоров существует, еще со времени Смита, отряд такназываемых данитов или ангелов-мстителей (avenger angels). — Хо­
зяйство поддерживается сбором десятины со всех, а также экстраорди­
нарными повинностями, денежными и натуральными, по назначению
пророка, который, по соглашению с центральным правительством Соед.
Шт., есть вместе с тем и губернатор территории Юта. Несмотря на ма­
териальное благосостояние и внешнюю культурность, быт секты, осно­
ванный, на безграничном деспотизме и на полигамии, не отличается
£05


существенно от быта варварских наций: люди, близко изучавшие М. на
Соленом озере, единогласно свидетельствуют о нравственном одичании
этого общества, где народ держится в страхе тайными убийствами, а
запертые в гаремах, как уверяют, женщины — телесными наказаниями.
Главною причиной усиления и разростания М. было неправильное отно­
шение к секте со стороны народа и правительства Соед. Шт. Вместо
точного исследования и энергичного преследования действительных пре­
ступлений, совершаемых вождями М., сначала вся секта подвергалась
огульным и произвольным насилиям, от которых страдало множество
невинных людей, а затем, после долгого невмешательства, были изданы
законы, несогласные с федеральной конституцией и противные не только
американским, но и европейским понятиям о свободе, так как ни в
Англии, ни во Франции, ни в России правительство никогда не решалось
запрещать многоженство своим мусульманским и языческим поддан­
ным. Между тем, мормонская полигамия, не имея твердой религиозно­
традиционной и национально-исторической основы, держится только своею
связью с тою системою преступных насилий и обманов, которая господ­
ствует в секте и которая могла бы быть справедливо и успешно подор­
вана на почве общеуголовных законов. — Ненормальное положение М.
в Соед. Шт. достаточно характеризуется известным избиением эмигран­
тов. В 1857 г. большой караван в несколько сот переселенцев из Аркан­
заса в Калифорнию, с женщинами и детьми, проходя через территорию
Юта, не согласился остаться на Соленом озере. Посланный Брайамом
Йонгом майор Ли, с хорошо вооруженным отрядом территориальной
милиции, напал на эмигрантов и отрезал их от воды. После четырехднев­
ных напрасных попыток прорваться, эмигранты вступили в переговоры.
Ли потребовал, чтобы они положили оружие, обещая свободный пропуск;
когда же они исполнили требование, он велел своим людям перестрелять
безоружных, при чем оказалось убитых 120 человек, между ними жен­
щины и дети, не считая погибших прежде. Выданный по требованию
вашингтонского правительства, майор Ли был поспешно судим и казнен,
хотя всем было известно, что он был только слепым исполнителем при­
казаний мормонского владыки, которого не тронули. Через 2 года аме­
риканский генерал Карльтон похоронил скелеты погибших и поставил
каменный памятник, с неприятной для мормонов надписью. Брайам Ионг
велел этот памятник разрушить, ясно свидетельствуя этим о своей ви­
новности. Ср. Kane, « The Mormons » (Филадельфия, 1850); Moritz Busch,
«Gesch. der M.» Лпц., 1870); Schlagintweit, «Die M.» (Лпц. 1878);
Schmucker, «Hist, of the Mormons», (Нью-Йорк, 1881); Kennedy, «Early
days of Mormons» (Лонд., 1888); Mrs. Dickinson, «New Light on Mor­
monism» (Нью-Йорк, 1885; мало известное в Европе, соч., написанное
внучкою Саломона Сполдинга, настоящего автора мормонской Библии;
содержит много интересных сведений и документов).

НАУКА — в широком смысле совокупность всяких сведений, под­
вергнутых некоторой умственной проверке или отчету и приведенных в
известный систематический порядок, начиная от теологии, метафизики,
чистой математики и кончая геральдикой, нумизматикой, учением о ко­
пыте кавалерийских лошадей. В более тесном смысле из области Н.
исключаются, с одной стороны, все чисто-фактические и технические
сведения и указания, а с другой стороны — все чистоумозрительные
построения, и она определяется как объективно-достоверное и системати­
ческое знание о действительных явлениях со стороны их закономерности
или неизменного порядка. Хотя на деле существуют только особые науки,
но это не мешает говорить о Н. в единственном числе, разумея под этим
общее свойство всех наук или самую научность, в неравной степени при­
надлежащую различным результатам познавательной деятельности чело­
веческого ума. Существенные признаки Н., как такой, или свойства
60$»


научности сводятся к двум условиям: 1) наибольшей проверенности или
доказательности со стороны содержания, и 2) наибольшей систематич­
ности со стороны формы. Оба эти условия ставят Н. в неизбежную связь
с философией, как такою областью, в которой 1) окончательно прове­
ряются понятия и принципы, безотчетно предполагаемые различными
науками, и 2) сводятся к всеобъемлющему единству все частные обобще­
ния этих наук. В самом деле, математика, в высшей степени точно и
доказательно определяющая всевозможные пространственные и числовые
отношения, принимает самые понятия пространства и числа, как го­
товые, без отчета и проверки; подобным образом естественные науки
без доказательств принимают бытие материи и физического мира и
постоянство естественных законов. С другой стороны, если между обла­
стями всех частных наук существует связь, не входящая ни в одну из
научных специальностей, то эта связь не может быть определена и
простым их сложением. Следовательно, если Н. в целом не хочет терять
своего научного характера, оставаясь без полной доказательности своего
содержания и без полной систематичности своей формы, она должна
ждать от философии окончательных принципов своей достоверности и
своего единства. Исторически несомненно, что Н. и после того, как вы­
делилась и стала самостоятельно развиваться, всегда получала из той
или другой философской системы обосновывающие и объединяющие
начала. В XVII и XVIII вв. такое значение для Н. имели картезианство
и Лейбнице-Вольфова философия, а под конец — кантовский критицизм.
В XIX в., после разочарования в натурфилософии Шеллинга и панло­
гизме Гегеля, большинство прогрессивных научных деятелей подпало
влиянию материалистической метафизики, которой невольно подчинялись
и приверженцы французского позитивизма. В последние десятилетия
замечается поворот к более глубокому и многостороннему объединению
философии и науки, результат которого еще не выяснился. О попытках
более или менее внешней классификации наук, по некоторым общим ло­
гическим признакам (простота и сложность, абстрактность и конкрет­
ность) — см. Конт, Спенсер.
НАЦИОНАЛИЗМ — превращение живого народного самосознания в от­
влеченный принцип, утверждающий « национальное » — как безусловную
противоположность « универсального », и « свое родное » — как безуслов­
ную противоположность «чужеземного». Первоначально слово Н. не
имело этого смысла, принадлежа к английской политической термино­
логии, где оно обозначало стремления ирландцев к автономии. В общем
значении оно стало употребляться преимущественно в русской литературе,
с начала 80-х годов. Как отвлечений принцип, Н. основан на ложном
разделении того, что в действительности неразрывно соединено. Все,
что производилось ценного в истории, имело всегда троякий характер:
1) личный, 2) национальный и 3) универсальный. Всякое историческое
творчество коренится в личных силах и дарованиях, обусловливается
национальною средою и приводит к результатам всечеловеческого значе­
ния. Так, еврейская библия, индийский буддизм, греческая философия,
римское право, арабское мусульманство, латинская теократия, итальян­
ский гуманизм, немецкая реформация — создавали всеобщее из личного
чрез национальное. Даже в таких более внешних и местных явлениях,
как реформа Петра Вел. или французская революция, ясно обозначается
присутствие этих трех элементов. Поэтому национализм, как исключи­
тельное утверждение одного из них в ущерб двум другим, есть воззрение
прежде всего анти-историческое. С другой стороны, обособление каждого
народа в смысле отрицательном, то есть его отчуждение от всех других
и замкнутость в себе, будучи делом безнравственным по существу (как
отрицание альтруизма и человеческой солидарности), является, при со­
временном прогрессе внешней культуры, физическою невозможностью.
607


Последовательного теоретического оправдания Н., как и все отвлечен­
ные начала, не допускает. Практическое значение он отчасти имеет как
знамя дурных народных страстей, особенно в странах с пестрым много­
народным населением. Основание некоторой популярности, которою еще
пользуется Н., есть ошибочное его смешение с патриотизмом (см.).
НЕИСПРАВИМЫЕ ПРЕСТУПНИКИ — опасный класс преступного насе­

ления не поддающийся действию пенитенциарных мер и обративший на
себя особенное внимание криминалистов, тюрьмоведов и государственных
людей. За последнее, в особенности, время успехи психиатрии обнаружили
существование обширного класса лиц, в силу своей телесной организации
неспособных испытывать влияние педагогических и пенитенциарных меропроприятий и остающихся неизменными в своих антисоциальных свой­
ствах. Н. преступники сделались предметом всестороннего исследования,
преимущественно со стороны представителей позитивного направления на­
уки угол, права. Итальянские антропологи-криминалисты, как Ломброзо,
Гарофало и Ферри, связали понятие о Н. с выдвинутым ими учением о
типе преступного человека, как особи, отмеченной, на почве атавизма,
эпилепсии и нравственного помешательства, особыми признаками физи­
ческой и духовной организации. С точки зрения этого воззрения неис­
правимость является роковым и естественным продуктом наследственной
почвы, создающей преступного человека с такою же неизбежностью, с
которою на той же почве из поколения в поколение передаются зачатки
чахотки, рака и других болезней. Профессиональный вор, говорит Маудсли, рождается, а не делается. Вопрос о неисправимых преступниках
занял видное место в трудах международного союза криминалистов. В
состоявшемся в Брюсселе (1889) заседании этого общества установлено
было, что современная система законодательных постановлений, относя­
щихся до рецидива — этого обычного спутника неисправимости — оказы­
вается несостоятельною; в Берне (1890) обществом сделана попытка опре­
делить, в его существенных элементах, понятие о Н. пр.: в Христиании
(1891) общество вошло в ближайшее исследование самого понятия о Н.
пр. и указало те роды преступных посягательств, которые наиболее ха­
рактеризуют эту категорию преступников. Уголовно-антропологические
конгрессы (в особенности 2-й и 3-й), а также международные тюремные
конгрессы, также занимались вопросом о Н. пр.; спб. междун. тюремный
конгресс (1890) пришел к заключению, что в принципе нельзя допустить
существование вполне Н. пр., но, в виду обращения некоторыми из пре­
ступников нарушений закона в привычку, желательно применение к ним
особых мер, а именно: а) заключению на достаточный срок в исправи­
тельных заведениях или работных домах (напр. для профессиональных
нищих, бродяг и др.) и б) долгосрочного заключения или ссылки, с
обязательными работами, по системе условного освобождения. Несмотря
на все высокое уголовно-политическое значение вопроса о Н. пр. и
массу потраченных на него усилий, нельзя сказать, чтобы он по­
лучил в литературе достаточное ясное освещение, позволяющее присту­
пить к законодательным мероприятиям для борьбы с Н. пр. По мере
развития социальной жизни и изменения живущего в обществе право­
сознания неизбежно меняется и самое понятие о неисправимости. На­
глядным тому примером может служить перемена во взглядах на не­
исправимость, происшедшая вслед за отменою у нас крепостного права.
«Мы все помним, говорит Салтыков, как секли и истязали, и вслед за
тем заставляли целовать истязующую руку». Это называлось «благо­
дарностью за науку », а недовольный ученьем рисковал навсегда посту­
пить в разряд « нераскаянных и Н. ». В настоящее время можно указать
на два главных взгляда на Н. пр. Одни понимают неисправимость в
смысле безусловном, как факт, основывающийся на физиологических и
психо-физических свойствах преступника, никогда и ни при каких усло608


виях неспособного измениться и приноровиться к требованиям социаль­
ной жизни. Другие смотрят на неисправимость как на понятие относи­
тельное и видят в фактах, которыми она подтверждается, не неспособ­
ность субъекта к исправлению, а лишь недостижение, в каждом дан­
ном случае, исправления действием уголовной кары. Этот последний
взгляд в сущности приводит к отрицанию существования Н. пр., пред­
полагая, что неисправление наказанного произошло от неудовлетвори­
тельности принятых по отношению к нему пенитенциарных мер, а не
от личных его свойств. На место биологического критерия неисправи­
мости, защитники второго взгляда выдвигают критерий юридический,
заключающийся в рецидиве. Этот признак, однако, не служит надежным
показателем к распознанию неисправимости. Неудовлетворительность его
заключается в том, что на повторяемость преступных деяний влияют
социальные факторы, стоящие вне личности осужденного, а также в
том, что под один и тот же критерий подводятся самые разнообразные
классы преступного населения, в том числе и многочисленные рециди­
висты, совершившие неважные преступные деяния (petite criminalit6);
с другой стороны, сюда не подходят те опасные для правовой жизни
общества лица, преступность которых высказалась сразу в форме тяж­
ких единичных посягательств. Отсюда разнообразные попытки класси­
фикации неисправимости одновременно и по объективным признакам
деяния, заключающимся в свойствах его, и по субъективному признаку
рецидива. Признание или отрицание класса Н. пр. оказывает громадное
влияние на все направление уголовной политики государства. Если су­
ществуют Н. пр., то в отношении к ним наказание должно задаваться
целями не исправления, а охранения от них общества, вследствие чего
ссылка, пожизненное заключение и смертная казнь представляются на­
иболее целесообразными карательными мерами. Французский закон 27
мая 1885 г. о релегации (см.) является выражением такого направления
законодательной практики. Наоборот, отрицание существования Н. пр.,
приводит к поднятию значения пенитенциарных средств воздействия на
личность преступников, в видах приурочения их к условиям социальной
жизни; получившие в особенности в последнее время большое значение
институты условного осуждения (см.) и условного освобождения (см.)
являются неизбежным последствием этого взгляда. Ср. проф. Вульферт
«Антрополого-позитивная школа уголовного права в Италии» (1887 и
1893); « Mitteilungen der internationalen criminalistischen Vereinigung »;
«Actes du congres international a St. Petersbourg» (1890); «Actes du
second et troisieme congres d’anthropologie criminelle ».
ОБЪЕКТИВИЗМ — стремление к оценке вещей, лиц и событий на осно­
вании их точного изучения, независимо от собственных пристрастий и
предвзятых мнений, когда они не могут быть удовлетворительно оправ­
даны разумом. В этом смысле О. обязателен для всякого ученого и кри­
тика, который должен быть прежде всего освобожден от баконовских
«идолов» (см. Бакон). Но если под О. разуметь полное и безусловное
отделение изучаемых предметов от душевной природы изучающего, то
такой абсолютный О. должен быть признан невозможным. Независимо
от общей гносеологической соотносительности между познаваемым и поз­
нающим (см. Познание), врожденные и в основе своей бессознательные
свойства личной и национальной души не могут быть лишены своего
естественного влияния чрез одно намерение быть объективным. Самый
факт преобладающего стремления к О. в том или другом ученом или
критике основан, на его субъективных психологических свойствах — на
холодности темперамента, на равнодушии к известным сторонам жизни
и т. д. Эти свойства, соответствующие одним областям знания (напр. ма­
тематике, формальной логике), могут быть совсем неуместны для других
(напр., для истории или для богословия, где имеет силу изречение
609


pectus facit theologum). Если чьи-нибудь личные чувства и мнения со­
гласны с высшими идеальными требованиями, то нет причины от них
отрешаться. Поскольку данная действительность находится в процессе
изменения и совершенствования и поскольку в этом процессе играют
роль чувства, мысли и стремления человека, абсолютный О., если бы
даже он был возможен, не был бы желателен, как равносильный оста­
новке развития. Истинный, разумный О. требует, чтобы, кроме фактов
действительности, принималось во внимание и ее достоинство — а это
связано с тою или другою высотою субъективного мерила. Во всяком
случае должно помнить, что самая противоположность между субъектом
и объектом не есть что-нибудь безусловное и окончательное и что полная
правда не может быть ни только объективною, ни исключительно су­
бъективною.

ОБЪЕКТ (предмет) — соотносительно с понятием субъекта (подлежа­
щее) означает вообще то, что дано в познании, или на что направлена
познавательная деятельность. Противоположение между О. и субъектом
есть чисто относительное и диалектическое, поскольку сам субъект ста­
новится О., когда обращает на себя познавательную деятельность (в
самосознании), а с другой стороны то, что является для нас как внешний
О., может иметь субъективное бытие для себя. Хотя слово О., кроме
познания употребляется также и относительно других душевных деятель­
ностей, но определенный О. дается воле, чувству и т. д. лишь посред­
ством познания. В средневековой схоластической философии термин
субъективный означал внутреннюю действительность существа, а объек­
тивный — лишь бытие в представлении или идее. В обыкновенном слово­
употреблении, напротив, объективный значит имеющий основания в при­
роде вещей, независимо от познающего субъекта. Для наивного реализма
все, что дано в чувственном опыте, имеет такую независимую от субъ­
екта реальность и признается в этом смысле объективным. Критический
идеализм возвращается отчасти, хотя другим путем, к терминологии
схоластической. Так как с точки зрения Канта все, что мы находим в
познаваемом, заранее вложено туда познающим субъектом, в виде при­
сущих ему априорных способов или форм познавательной деятельности,
то все данные О. суть, по содержанию своему, лишь представления субъ­
екта, хотя и обусловленные чем-то вне его (см. Кант). Особое значение
имеет вопрос о независимом от субъекта и в этом смысле объективном
характере идей, определяющих достоинство бытия, каковы добро, истина,
красота (см. Познание, Эстетика, Этика).

ОККАМ (Вильгельм из О. — местечка в английском графстве Сэрре)
— схоластик XIV века, главный представитель номинализма; слушал в
Оксфорде Дунса Скота, потом преподавал теологию и философию в
Париже. Выступил противником папской власти, признавая папу подчи­
ненным в мирских делах — государям, а в духовных — всей церкви, и
отрицая светскую власть папы. Призванный, за публичное распростра­
нение этих мнений, к папскому суду в Авиньон (в 1322 г.), он был за­
ключен под стражу, но в 1328 г. бежал в Германию, под покровительство
имп. Людвига Баварского. Умер около 1350 г., по одним известиям — в
Мюнхене, по другим —• в Неаполитанской области. Подобно другим зна­
менитым схоластикам, О. получил от своих учеников почетные названия
Doctor invincibilis, D. singularis, Inceptor venerabilis. Основное его учение,
кроме общего названия номинализма, обозначалось еще в особенности
как терминизм, так как в образовании нашего познания он различал
двоякого рода «термины»: 1) представления или мыслительные акты,
вызываемые непроизвольно данными внешнего и внутреннего опыта —
естественные знаки (signa) и следы (vestigia) существующего в поз­
нающем, и 2) произвольные обозначения предметов в том или другом
610


отношении (nomina, voces), для правильного и отчетливого распорядка
наших познаний. О. признавал действительно существующим только
единичное (particularia). Родовые и видовые понятия имеют реальность
только в своих индивидуальных представителях, напр. понятие «чело­
век » — только в отдельных людях. Аристотелевы категории и Порфириевы предикабилии О. признавал лишь словесным, а не реальным рас­
порядком. Сущность познания, с точки зрения О., состоит в фактической
связи между нашими представлениями и понятиями (termini первого
рода) и теми действительными впечатлениями, которыми непроизвольно
вызывается наша умственная деятельность: самые акты нашего мышле­
ния, поскольку они обусловлены известною реальностью (в интуитивном
познании), действительно извещают нас об этой реальности или обозна­
чают ее, хотя это обозначение не должно быть принимаемо за изобра­
жение. Так как о Божестве мы не имеем наглядного (интуитивного) поз­
нания, т. е. никакого реального основания для дальнейшей абстракции,
то значит о Боге невозможно и отвлеченное, следовательно вообще ни­
какое познание: Он есть исключительно предмет практической веры,
порождаемой актом воли, и в этой непознаваемости и недоказуемости
Божества состоит главная заслуга веры в Него. Сам О. не видел в
Божестве ничего, кроме безусловного произвола и всемогущества, и в
своем теологическом волунтаризме шел еще дальше Дунса Скота (см.),
вместе с которым он и в философии, несмотря на их разногласие в не­
которых пунктах, заложил основы позднейшего английского эмпиризма.
Из сочинений О., напечатанных уже в конце XV в., важнейшие суть:
« Summa totius logicae », « Quodlibeta septem », « Quaestiones super IV libr.
Sententiarum», «Expositio aurea super artem veterem v. 1. in Porphyrii
praedicabilia et Aristotelis praedicamenta », « Centiloquium theologicum » и
«Quaestiones in libros physicorum». — Из многочисленных учеников и
последователей О. особую известность приобрели Иоанн Буридан и Петр
de Alliaco.
ОНТОЛОГИЯ (ovroAoyta) — вообще учение о сущем; в особенности
так обозначается основная, формальная часть философии в системе Хри­
стиана Вольфа, который, следуя Аристотелю, называет ее также « первою
философией ». Здесь рассматриваются понятия нечто и ничто, возможное
и невозможное, определенное (или действительное) и неопределенное,
количество и мера, качество, порядок и истина (определяемая формально,
как единство многообразного или согласие различного), свойства и
условия действительного бытия — пространство, время, движение, форма,
происхождение из другого и переход в другое; наконец, излагается
учение о простых единицах реального бытия или монадах (обладающих
силою сопротивления, но без способности представления).

ОСОБЬ (индивид) — реальная единица или существо, имеющее соб­
ственную действительность, в отличие от общих понятий, существующих
только в мысли, и от групп, имеющих действительность только в своих
слагаемых (согласно господствующему мнению). О. определяется, таким
образом, с двух сторон: как реальный экземпляр (образчик известного
вида, ею представляемого) и как реальный член известной группы, ее
обнимающей. Этот куст, напр., есть образчик установленного в ботанике
вида «садовая малина»; но это выражение, кроме видового понятия,
имеющего определенные качественные признаки, может также обозначать
реальную совокупность всех кустов этого вида, существующих в данной
местности или на всем земном шаре — и тогда этот куст будет О. в
смысле единичного члена определенной группы. Остается вопрос: что
именно принимать за настоящую О. или реальную единицу ? Так, в
нашем примере имеет ли такое значение весь куст, или отдельная ягода,
или, наконец, каждое отдельное зерно ? Этот вопрос о пределах индиви611


дуальности затрудняет естествоиспытателей в области растительных и
низших животных организмов, но для философии он имеет всеобъемлю­
щее значение. Не следует ли и у всякого высшего животного, и у чело­
века отнять значение настоящей О. или реальной единицы в пользу
простейших органических элементов (клеточек), из которых слагаются
все эти существа ? С той точки зрения, в силу которой всякая группа
имеет действительное бытие только в своих слагаемых, нельзя логически
избегнуть такого заключения (при чем само собою разумеется, что для
последовательных приверженцев механического материализма настоящи­
ми О. могут быть окончательно только атомы, т. е. такие предполагаемые
единицы бытия, самое существование которых остается пока недоказан­
ным). Перенесение вопроса на почву психологическую не подвигает его
решения, ибо единство сознания может быть эмпирически представлено
(и действительно представляется) как производное явление — результат
взаимодействия частичных сознаний принадлежащих множеству невропсихических центров. С другой стороны, если неизбежное признание вся­
кого живого существа — например, данного человека — за группу, со­
стоящую из реальных единиц, не мешает большинству ученых и мысли­
телей признавать такое существо, вместе, с тем, и за настояшую О. или
индивид, то по какому логическому праву можно заранее отнимать такое
значение у других сложных существ или групп, каковы: народ, государ­
ство, человечество, земной шар и т. д. ? Во всяком случае, не только
то или другое частное разграничение, но и общая противоположность
между О. и группой, между бытием единичным и собирательным, требует
принципиальной проверки, которая и составляет одну из основных задач
философии.
ОТВЛЕЧЕНИЕ (абстракция) — акт мысли, которым общие или сходные

в том или другом отношении признаки многих представлений отделяются
от них и полагаются особо, с значением логических и грамматических
подлежащих. Такие мысленные продукты подвергаются дальнейшим
процессам О. — ив результате получаются отвлеченные (абстрактные)
представления и понятия различной степени. Так, напр., общий многим
синим предметам признак образует отвлеченное представление синевы,
оть которого, в соединении с подобными же отвлеченными представле­
ниями желтизны, красноты и т. д. отвлекается уже на новой ступени
общности представление цвета, а от него, в соединении с представлениями
очертания, размера и т.п., новое, более общее представление зритель­
ного свойства, далее, чрез сопоставление с слуховым, осязательным и
т. д. — понятие чувственного свойства, которое, будучи сопоставлено с
другого рода свойствами, дает понятие качества вообще, а от него, в
сопоставлении с понятием количеств, получается отвлеченнейшее поня­
тие бытия. Хотя все мыслимое нами может быть представлено отвлечен­
но или в форме общего понятия, но далеко не все, по происхождению и
значению своему, может быть сведено всецело к О. Несводимыми к
нему следует признать, во 1-х, категории ума, составляющие его соб­
ственную природу, а не продукты его деятельности, во 2-х, идеи нормаль­
ного характера, не отвлекаемые от того, что дано в действительности, а
выражающие то, что должно быть, что требуется или предполагается
нашим духом (см. Философия, Эстетика, Этика).
ОТКРОВЕНИЕ — проявление Высшего Существа в нашем мире, с

целью сообщить нам более или менее полную истину о себе и о том,
чего оно от нас требует. В О. совмещаются, таким образом: 1) факт
богоявления (теофании), посредством которого открывается нам Божест­
во, и 2) религиозно-нравственное содержание этого факта, т.е. то, что в
нем открывается. Присутствием первого элемента О. отличается от
чисточеловеческих учений и систем, а присутствием второго — от тех
612


иррациональных проявлений предполагаемых божественных или демони­
ческих сил, какими полна история всех религий. Различение О. личного
от всенародного не может быть выдержано, так как вообще О. получается
отдельными лицами, но не для них исключительно, а для более или
менее широкого распространения. Более определенным образом разли­
чается в учении церкви О. в собственном смысле, формально признанное
вселенским церковным авторитетом и обязательное для всякого верую­
щего, от частных О., не имеющих такого обязательного характера, но
допускаемых по причине их назидательности (таковы, напр., популярные
на всем христианском Востоке О. св. Феодоры относительно будущей
жизни). Как историческое явление, О. ограничивается областью религий
Моисея и христианства и, как продукта совместного влияния обоих —
ислама. В других религиях понятие высшего существа таково, что не
допускает действительного О. или по своей излишней отвлеченности
(браманизм, буддизм, даосизм), или, напротив, по своей излишней ма­
териальности (все религии натуралистические или мифологические).
Исключение, представляемое маздеизмом или парсизмом — только ка­
жущееся, ибо о первоначальном виде этой религии (во времена Ахеменидов) нам почти ничего положительного не известно, а позднейший или
восстановленный парсизм (времен Арсакидов и Сассанидов), равно как
и его обособившаяся отрасль — манихейство, образовались несомненно
под влиянием еврейских и христианских идей. Во всяком случае, самый
ясный и полный тип О. представляет нам развитие еврейско-христианской
религии. Здесь (с христианской точки зрения) различаются три главные
степени или фазиса: подготовительное О., памятник которого есть Ветхий
Завет, центральное, содержащееся в Новом Завете, и окончательное,
имеющее совпасть с исходом мирового процесса. В христианстве откры­
лась совершенная истина о Боге и дана совершенная нравственная за­
поведь или норма жизни, но о будущих судьбах человечества даны только
предварительные общие указания. «Не открылось, что будем», говорит
ап. Иоанн, а ап. Павел указывает на будущее « О. славы сынов Божиих »,
которого с томлением ожидает вся тварь. Новый Завет оканчивается
пророческою книгою, которая под именем О. (Апокалипсис) содержит
символические картины будущего. В средние века нетерпеливое ожидание
конца мира породило, при произвольных толкованиях Апокалипсиса,
ложное учение о наступлении третьего окончательного О., относящегося
к Новому Завету так же, как тот относится к Ветхому. Это лжеучение
первоначально связанное с именем южноитальянского аббата Иоахима
De Floris (ХШ в.) и с мифическим « Вечным Евангелием », продержалось,
в разных видоизменениях, до начала новых времен и далее (см. Спиритуалы).
офс? — змея) — гностическая секта, или группа сект,
чтивших в змее образ, принятый верховною Премудростью, или небесным
эоном Софией (см. Гностицизм), чтобы сообщить истинное знание пер­
вым людям, которых ограниченный Димиург хотел держать в детском
неведении. В одной из открытых в половине XIX в. книг обширного
сочинения *ЕХеу^о$ ката тгасгыу тыу alpea&w (Обличение против всех
ересей), приписываемого теперь св. Ипполиту, епископу Римского Порта
(прежде известный отрывок под именем QiXoao$ovp*va ошибочно припи­
сывался Оригену), подробно излагается учение секты наасенов (поеврейски Nahash — змей), вероятно тожественной с О. других церковных
писателей; но с полною несомненностью считать это учение обще-офитским нельзя. Культ змеи, связанный с фаллизмом (см.), есть один из
самых распространенных во всех народных религиях; по всей вероят­
ности, офитский гнозис заключал в себе традиционные мистерии этого
культа и скрытое учение, с ним связанное и представлявшее различные

ОФИТЫ (от

613


видоизменения по племенам и эпохам. Между неграми на Антильских
островах доселе хранится под именем Води таинственный культ змей,
принесенный их предками из Африки. Еретический офитский гнозис,
повидимому, был особенно распространен в Египте в связи с древним
почитанием того божественного змея, которого греки называли (благим
богом » (’Ауавобалрму).
(метаф.) или начало (principium, арху) — то, чем объеди­
няется в мысли и в действительности известная совокупность фактов.
Указанием П. начинается философия у греков. Первоначально одна из
данных в опыте реальностей выделялась как основная и обозначалась
как П. всего существующего: вода — у Фалеса, воздух — у Анаксимена.
Но в таком понятии обнаруживается противоречие: вода = П. или воз­
дух = П. не могут быть тем, что обыкновенно называется водою или
воздухом, и уже один из древнейших философов, Анаксимандр, приходит
к пониманию всемирного П. как чего-то беспредельного. Найти такой П.,
который действительно содержал бы в себе основания для всего сущест­
вующего, составляет главную задачу философии (см.). При всех ее
успехах со стороны формального развития умственной деятельности, П.
бытия доселе получает в различных системах лишь те или другие од­
носторонние определения, не представляющие существенного прогресса
сравнительно с воззрениями древних мыслителей. Идеальные требования
или нормы метафизического П. сводятся к трем: такой П. должен обла­
дать наибольшим внутренним единством и наибольшею полнотою содер­
жания, и связь его с тем, что из него объясняется, должна быть наиболее
ясною и внутренней обязательностью. Неудовлетворительность в этом
смысле выставляемых в новейшее время П. доказывает, что философия
еще имеет перед собою будущность. Помимо всеобщего метафизического
П., этот термин употребляется также и для обозначения известных особых
точек зрения на ту или другую сторону мышления и бытия: П. доста­
точного основания, П. индивидуации (см. Логика. Философия).

ПРИНЦИП

ПРОТАГОР из Аб деры (480-411) один из главнейших софистов. Для

успешности практических занятий реторикой, составлявшей для него,
как и для всех софистов, главную задачу, он считал необходимым и
теоретическое изучение языка, и мышления. В своих не дошедших до нас
книгах по грамматике он разбирал вопросы о надлежащем употреблении
различных элементов и форм речи, а в соч. по логике, если верить со­
общению Диогена Лаэртия (IX кн.), он первый исследовал способы
доказательств (та? тгрб? та? Secret? Ьихирфг^). Впрочем, по свидетельству
Аристотеля (Rhetor II) цель всех этих изучений состояла в том, чтобы
«худшее рассуждение сделать лучшим» (тог утты Хбуоу крестты irately).
Такая цель имела принципиальное оправдание в субъективизме П., вы­
раженном в его знаменитой формуле, что «человек (в смысле каждого
лица) есть мера всех вещей — сущих в их бытии и не-сущих в их
не-бытии» (тгаутшу хР'ЦР&тыу ретроу ауврытгоъ, r^v pev бутшу со? cart тму бе
ру бутшу со? ovk еапу). Для обоснования такого принципа П. примыкает
к философии Гераклита (см.), указывавшего на непрерывную подвиж­
ность или текучесть всего существующего. В действительности нет ни­
каких пребывающих вещей и постоянных определенных свойств, а только
безостановочное движение и изменение. Те ощущения, в которых нам
дается все для нас существующее и вне которых мы ничего не знаем,
суть лишь моменты встречи двух движений: от ощущаемого и от ощу­
щающего. Из различия в скорости этих движений происходят различия
и в качествах ощущений, а следовательно, и все разнообразное содер-

614


жание душевной жизни и внешнего мира, ибо как душа сводится всецело
к ощущениям (рл^еу ziyac т^у ^v^v тгара та? асав^аЕс^, так и все вещи
дают нам о себе знать лишь в ощущении как действительном соотноше­
нии внешнего движения с внутренним. Если таким образом ничто нам
доступное не существует само по себе, то нет смысла говорить и о том,
что хорошо, или справедливо само по себе. Противоречащее этому ука­
зание П., что правда и стыд (8ску кас ас8о^) суть общий дар богов, кото­
рым снабжены все люди, имело, очевидно, лишь риторический характер.
Более серьезно и согласно с точкою зрения П. его заявление, что он
ничего не знает о богах, — приводимая же им причина этого незнания:
«по неясности предмета и краткости человеческой жизни» — имеет
опять житейски-разговорный, а не философский характер. Учение П.
вдвойне неудовлетворительно: принципиальное отрицание всего, кроме
единичных или моментальных чувственных состояний в их данной на­
личности, во-первых, не проведено до конца теоретически, оставлены не­
согласные с принципом догматические понятия внешнего движения, как
чего-то объективно-существующего, затем — воспринимающего, или
ощущающего субъекта, а также тех чувственных органов, от которых
идет другое движение навстречу внешнему, — все это величины постоян­
ные, обусловливающие собою данные наличные чувственные состояния,
но не сводимые на них без логического остатка; а с другой стороны
принцип чувственной наличности, очевидно, не дает основания и объясне­
ния ни для какой связной и систематической деятельности, хотя бы такой,
которою занимались софисты, ибо всякая такая деятельность, кроме
пребывающего единства сознания, заключает в себе еще свойства пре­
дусмотрительности и целесообразности, не сводимые к наличности чув­
ственных процессов. П., занимаясь за плату публичным и частным пре­
подаванием всякой «мудрости», разъезжал по всем греческим городам
Европы и Азии и много раз был в Афинах, где в 411 г., во время реак­
ционного правления «четырехсот», был обвинен в атеизме; из опасения
уголовного приговора спеша удалиться в Сицилию, он дорогою случайно
утонул. Все его многочисленные сочинения потеряны. См. Harpf, «Die
Ethik des P.» (Гейдельберг, 1884); Halbfass, «Die Berichte des Platon
und Aristoteles fiber P.» (Страсб., 1882); Vitringa, «De P. vita et philosophia » (Грёнинген, 1851); Frei, « Quaestiones Protagoreae » (Бонн, 1845).

РАЗУМ (Aoyos, ratio). — Кроме значения P. как особого вида мысли­
тельной деятельности по соотношению с рассудком (см. Рассудок —
разум), под Р. в более широком смысле понимается существенная для
человека, как такого, способность мыслить всеобщее, в отличие от непо­
средственно данных единичных фактов, какими исключительно занято
мышление прочих животных. Такая способность отвлечения и обобщения,
очевидно, включает в себя и рассудок, в силу чего в некоторых языках,
напр. французском, коренного различия между Р. и рассудком вовсе не
полагается (raison — raisonnement) Действие Р., как мышление всеоб­
щего, теснейшим образом связано с человеческою речью, закрепляющею
одним словесным значком неопределенное множество действительных и
возможных (прошедших, настоящих и будущих) явлений подобных или
однородных между собою. Если брать слово в его целости, нераздельно
с тем, что им выражается или изрекается, то должно признать, что в
слове и словах дана действительная сущность разумного мышления
(греч. Aoyos — слово = Р.), из которой рассудочный анализ выделяет
его различные формы, элементы и законы (см. Философия). В древней
философии, после того, как Аристотель, определивший Божество как
самомышление — тръ уо^сге^ убуас?) и стоики (учившие о мировом Р.)
признали за разумным мышлением абсолютную ценность, скептическая
реакция разрешилась в неоплатонизме, ставившем Р. и умственную дея-

615


тельность на второй план и признававшем высшее значение со стороны
объективной — за сверхразумным Благом или безразличным Единством,
а со стороны субъекта — за умоисступленным восторгом (скатаете).
Более определенное и умеренное выражение такая точка зрения получила
в общепризнанном средневековом различении между Р. как светом естест­
венным (lux naturae) и высшим божественным или благодатным про­
свещением (illuminatio divina s. lux gratiae). Когда это различение пе­
реходит в прямое и враждебное противоположение (как это бывало и в
средние века, и в раннем лютеранстве, и во многих позднейших сектах),
оно становится логически нелепым, потому что божественное просвещение
для принимающих его дано в действительных душевных состояниях, на­
полняющих сознание определенным содержанием, тогда как Р. (вопреки
Гегелю) не есть источник действительного содержания для нашего мы­
шления, а дает лишь общую форму для всякого возможного содержания,
какова бы ни была его существенная ценность. Поэтому противополагать
высшее просвещение Р., как чему-то ложному, так же бессмысленно, как
противополагать высший сорт вина сосуду вообще. Столь же неоснова­
тельно противоположение, делаемое в новой философии между Р. и ес­
тественным опытом или эмпирией. Оно имело-бы смысл лишь при ото­
жествлении Р. с панлогизмом Гегеля (см.) утверждавшего, что наше
разумное мышление создает из самого себя, т. е. из себя как формы, все
свое содержание. Но так как это учение, единственное по смелости за­
мысла и по остроумию исполнения, в принципе неверно, так как наш
Р. получает свое содержание из опыта, то прямого противоположения
между ними не может быть допущено. Еще менее логично обратное
стремление — выводить самый Р. или самую идею всеобщности из еди­
ничных фактов опыта (см. Эмпиризм). О Р. в других отношениях см.
Рационализм и Философия.
РАССУДОК — разум (в тесном смысле) — два вида мыслительной
деятельности человека, которых различие и взаимное отношение пони­
малось неодинаково в тех или других философских учениях. Независимо
от этого, необходимо установить точный основной смысл терминов, что
без произвола может быть сделано лишь на почве этимологии и общего
сознания. Так как наши понятия в самостоятельной форме существи­
тельных легко поддаются нежелательному гипостазированию, т. е. неволь­
ному представлению действий и функций человеческого мышления как
особых сил или сущностей, то следует более держаться форм глагольных
и отглагольных. Существенное различие двух рассматриваемых понятий
видно уже из того, что разумение бывает и без рассуждения; можно
прямо воспринимать (vernehmen, откуда Vernunft) смысл чего-нибудь,
как это бывает, напр., с истинными поэтами, интуитивное разумение
которых не только не предполагает, но и исключает рассуждение (в
качестве основы их деятельности): о поэтическом произведении, сочи­
ненном по рассудку, говорится только в смысле порицания, как и о
научном трактате, внушенном фантазией. С другой стороны, несомненно,
что можно рассуждать без разумения. Вообще мы рассуждаем о какомнибудь предмете для того, чтобы уразуметь его истинный смысл; сле­
довательно, такое разумение, как действительное состояние мысли, явля­
ется лишь в конце, а не в начале рассуждения. Различается таким обра­
зом двоякое разумение: интуитивное (присущее непосредственному соз­
нанию и возвышаемое поэтическим и всяким другим вдохновением), не
основанное на рассуждении, но могущее, а для полноты и ясности дол­
женствующее им сопровождаться — разумение дискурсивное, добываемое
посредством рассуждения. Нормальный мыслительный процесс исходит,
таким образом, из данного в той или другой форме (во всяком случае
— в форме человеческого слова) прямого разумения, где некоторое мыс616


ленное содержание берется в своей слитности, — проходит затем через
рассуждение, т. е. намеренное разделение и противопоставление мыслен­
ных элементов, и приходит к их сознательному и отчетливому соеди­
нению или внутреннему сложению (синтезу). Отношение рассуждения к
разумению всего точнее и полнее представлено в философии Гегеля,
тогда как у Канта оно затемнено его односторонним субъективизмом и
разными искусственными построениями, а у Шеллинга недостаточно
выяснено и оценено значение рассудочной стороны мышления. Шопен­
гауэр придает терминам Vernunft и Verstand значение обратное общепри­
нятому. О Р. и разуме, как способах познавания истины, см. Философия.
РАЦИОНАЛИЗМ — признание за человеческим разумом высшего и

решающего значения: 1) в практической жизни людей и народов, 2) в
науке и 3) в религии. В первом отношении Р. сталкивается с житейским
консерватизмом и с « историческим воззрением», во втором — с эмпи­
ризмом, в третьем — с традиционализмом, супранатурализмом и мисти­
кою. Во всех этих столкновениях необходимо с обеих сторон различать
право от притязаний. Несомненно, что в известном смысле разуму при­
надлежит решающий голос относительно всякого явления и в жизни, и
в науке, и в религии. Пределы верховных прав разума зависят от самой
его природы, поскольку он есть сила контролирующая, а не творческая.
Ни в жизни, ни в науке, ни в религии разум не рождает и не перерож­
дает из самого себя никакого действительного содержания, а только
обусловливает формально своими логическими требованиями самосозна­
ние и самооценку данной действительности, а чрез это делает ее способ­
ною к переходу в новые лучшие образы бытия. Когда против Р. утвер­
ждается, что жизнь получает свои высшие начала не из разума, а из
истории, то следует решить, приписывается ли здесь истории определен­
ный смысл, или нет; если приписывается, то этот действительный смысл
в своем развитии составляет столько же рациональное, сколько и исто­
рическое основание человеческой жизни; если же никакого определен­
ного смысла за ходом истории не предполагается, то нет мерила для
различения между случайными и необходимыми историческими явле­
ниями, и против Р. выставляется только слепой произвол. Верховньге
права разума в области науки оспариваются во имя опыта; но и тут есть
недоразумение. Мы все познаем из опыта, но самый опыт обусловлен
природою разумного мышления, так как если бы мы не мыслили по
принципу тожества, противоречия, достаточного основания, то эмпири­
ческие данные не могли бы сохраняться и слагаться в определенное
умственное целое. Принципиальное противоречие между Р. и традицио­
нализмом возникает тогда, когда с одной стороны известные предания
заранее признаются неприкосновенными для всякой разумной критики,
а с другой стороны всякое предание заранее отвергается как неразумное.
Не будучи источником какого-нибудь предания, разум является необхо­
димым условием для оценки достоинства и значения всяких преданий.
Если в каком-нибудь обществе стала раскрыта множественность проти­
воречащих преданий, подлежащих сравнению друг с другом, то выбор
между ними необходимо требует рассуждения, зависящего от разумных
условий достоверности. Таким образом безусловное противоположение
между Р. и традиционализмом не может быть последовательно удержано.
Столкновение Р. с супранатурализмом происходит от недоразумений в
понятии чуда (см.). Р., как безусловный принцип, доходит до крайнего
утверждения и самоопровержения в панлогизме Гегеля (см.), по которому
разумное отчетливое мышление (включающее в себя и рассудок, как
главный служебный момент) признается не только формальным условием
всякого человеческого познания (это значение принадлежит ему в дейст­
вительности) , а настоящей причиной самого бытия, всецелой и себе
довлеющей. Возведенный в это абсолютное значение, человеческий раG17


зум не обнаружил, однако, положительной творческой силы, и философ­
ский Р., после двусмысленного сближения с материализмом (см. Фейер­
бах), не поддерживает более своих абсолютных притязаний в области
знания и бытия. В специальном смысле Р. обозначает направление в
протестантском германском богословии, возникшее сначала (в XVIII в.)
под влиянием английского деизма, а потом развившееся преимущественно
на почве критического изучения Свящ. Писания.. См. Христианство.

СИМОН волхв (6 рАуоъ) — из самарийского мст. Гиттон, современник
апостолов, основатель существовавшей еще в III в. гностической секты
симониан или елениаи (по имени его спутницы Елены). По общему
мнению древних христианских писателей (Иустин, Ириней, Ипполит,
Тертуллиан и пр.), С. был родоначальником гностицизма и всех ересей
в церкви. Главные известия его жизни и учении имеют исторический
характер. Первое свидетельство о нем находится в кн. Деян. Апост.
(VIII, 9-24), где рассказывается, что Филипп (архидиакон), успешно
проповедуя евангелие в Самарии, крестил там, между прочим, и одного
волхва, С., считавшего себя « чем-то великим », сотворившего всякие чу­
деса и имевшего многих последователей, которые видели в нем явление
«великой силы Божией». Когда из Иерусалима прибыли апп. Петр и
Иоанн, чтобы посредством возложения рук низвести дары Духа Святого
на крещеных, С. предложил им денег за сообщение им « секрета » и был
строго обличен и отвергнут ап. Петром. Дальнейшая судьба С. известна
из других источников (главным образом чрез Иринея и Ипполита, поль­
зовавшихся недошедшею до нас «синтагмой» св. Иустина, земляка С.).
Из Самарии прибыл в Тир, где на деньги, отвергнутые апостолами, вы­
купил из блудилища пребывавшую там 10 лет женщину Елену и объявил
ее творческою мыслию (mvota) верховного Божества, родившего через
нее архангелов и ангелов, сотворивших наш мир. Самого себя он выдавал
за этого верховного Бога, как являемого в прошедшем, настоящем и
будущем (6 earoj^ сгтая, атуаорьвио^) применяясь к христианским терминам,
С. объявил, что он есть «отец», «сьш» и «дух св.» — три явления
единого сверхнебесного (virepovpavLos) Бога: как отец, он явился в Са­
марии в собственном лице С.; как сьш — в Иудее, в лице Иисуса, кото­
рого оставил перед распятием; как дух св. он будет просвещать язычни­
ков во всей вселенной. О нераздельной с ним мысли Божией он рас­
сказывал, что созданные ею космические духи, движимые властолюбием
и неведением, не захотели признавать ее верховенства и, заключив ее
в оковы чувственно телесного бытия, заставили последовательно пере­
ходить из одного женского тела в другое. Она явилась как гомеровская
Елена виновницей троянской войны, а через 1000 лет очутилась прости­
туткой в Тире, где С., следивший за всеми ее превращениями, подобрал
ее, как добрый пастырь потерянную овцу. Известие о путешествии С.
в Рим и его успехах там совершенно правдоподобно, но эти успехи ко­
нечно не доходили до публичных почестей со стороны императора и
сената, как сообщают церковные писатели, введенные в заблуждение
ошибочным чтением надписи на одной статуе, посвященной латинизиро­
ванному семитическому божеству Semo Sancus — Псевдо-Клементины
(тенденциозный сборник рассказов II в., ложно приписанных Клименту
римскому) содержат много подробных, но недостоверных сведений о С.
— о его долгом противоборстве с ап. Петром в Кесарии и в Риме, о его
неудачной попытке вознестись на небо и еще более неудачной — воскрес­
нуть из гроба, куда, по его требованию, ученики положили его живым,
а через три дня нашли мертвым. Основная тенденция при вымышленном
изображении С. в Клементинах — отожествление его с ап. Павлом, как
« врагом Моисеева закона и лукавым извратителем истинного христиан­
ства». У исторического С., как родоначальника гностики, и ап. Павла
618


была лишь та общая черта, что оба они, хотя в различных направлениях,
решительно вывели религиозную мысль христиан из пределов современ­
ного им ортодоксального иудейства. Хотя С. несомненно был причастен
элленистическому образованию, но прямая принадлежность ему теософ­
ского сочинения «Великое изъяснение» (реуаХу атгофааг?). откуда зна­
чительные отрывки приводятся у Ипполита, подвергается сомнению; во
всяком случае достоверно, что это любопытное сочинение, при религиоз­
но-мистическом содержании пропитанное философскими понятиями Ге­
раклита, Эмпедокла, Аристотеля и стоиков, вышло из среды ближайших
последователей С. Абсолютное начало всего возможного и действитель­
ного автор^. атгбф обозначает как двойственный огонь — скрытый и
явный (тгйр SlttXovv — то tl реу тс крутттоу, то Зе тс фауербу) ; первый скры­
вается во втором, второй возникает из первого; помимо метафорического
названия сверхнебесного огня (то тгтр гтгероурауьоу), абсолютное начало
С. обозначается и философски посредством Аристотелевых понятий
8vvapcs И еуеруеса (потенция и акт). Первый акт абсолютного начала есть
всеобъемлющая мысль (етгсуоса), мысленно рождая которую абсолютное
определяется как ум и отец. Первая чета (av^vyca) — ум и мысль, обра­
щаясь внутренно на себя, развиваются в две другие: звук и название
рассудок и вожделение. Скрывающееся в этих «шести корнях бытия»
единое абсолютное первоначало само по себе есть невидимая сила, не­
постижимое молчание bvvapcs снуу абраточ акатаХутгто^; в своей чистой
потенциальности, как нераскрывшийся зачаток, или точки бытия, оно
есть по преимуществу малое (то рскроу); но, будучи таковым лишь для
видимости, оно становится великим, определяясь в себе как ум и мысль
и вечно выводя из себя все дальнейшие определения мира умопости­
гаемого — а это мысленно великое становится беспредельным в явлениях
реального мира, который развивается по той же схеме активно-пассивных,
мужеско-женских сочетаний как и мир умопостигаемый. Первой сизигии
(уму и мысли) соответствует здесь небо и земля, второй (звуку и назва­
нию) — солнце и луна, третьей (рассудку и вожделению) — воздух и
вода. Единый подлинный деятель и двигатель всего этого логического
и физического процесса есть то же самое абсолютное начало в своей
являемости, или «явный огонь», великая творческая сила, «изобра­
жающаяся » во всем видимом и невидимом — тот есгтыъ, crras, атуаореуоч
с которьш отожествлял себя С. В/ле/. ФФоф. этот актуальный сущий (wv)
бог представлен говорящим предвечной или предсуществующей тгроутгарXovaa силе божества (абсолютному первоначалу как такому); «я и ты
— одно, прежде меня — ты, то что за тобою — я ». Этот « второй бог » —
или всецелая действительность абсолютного — называется также седь­
мою силою, как завершение всех дел, исходящих из семи корней бытия
в горнем и дольнем мире. Между этим умозрением и мистическим рома­
ном ума и мысли, С. и Елены, нельзя установить прямой связи, вероятно
потому, что реу. атгофаас^ не дошла до нас в полном виде. Из последо­
вателей С. и Елены церковные историки не называют крупных имен;
непосредственно за С. выступает Менандр, близкий к нему, но самостоя­
тельный гностик. Главные источники: Ипполит и Ириней (последний
есть в русск. пер. свящ. Преображенского, М., изд. ред. «Правосл.
Обозр. »). В новейшей лит. главное соч. — Adolf Hilgenfeld, «Die Ketzergeschichte des Urchristentums » (JI., 1884).

619


ПРИМЕЧАНИЯ

Валла — статья написана С. М. Карелиным под редакцией В. С., добавив­
шего к ней 2 фразы (письмо к К. К. Арсеньеву без даты (ноябрь 1891 г.).
Ваттель — статья написана другим автором под редакцией В. С. (см. то
же письмо).
Византизм — статья была написана, но не напечатана: «Сохраните,
пожалуйста, рукопись «Византизма»: может мне пригодиться как про­
грамма статей» из письма В. С. к К. А. (1892 г.).
Возрождение — статья написана П.В. (Васильевым), но отредактирована
Соловьевым, который «поправил формулирование Лютерова учения об
оправдании » (П. от 17 мая 1892 г.). Следовательно в этот период Соловьев
редактировал не только философские статьи, но и богословские: обе
статьи — Возрождение и Воздвижение (Креста Господня), о которых
говорится в этом письме — не имеют отношения к философии. Проф.
Л. Мюллер в немец, изд. Соловьева (прим, к статьям Энц. слов., стр. 632)
замечает по поводу этой статьи: «Видно, что Соловьев интересовался
Лютеровым богословием и изучил его по первоисточникам».
Габлер — см. П. от 6 сент. 1892 г. Статья составлена по указаниям В. С.;
представляет собой сокращенный перевод статьи из немец, изд. Брокгауза.
Внешность, внебытие — краткое указание без подписи; принадлежит по
всей вероятности В. С., написавшему статью о Гегеле, на которую дана
ссылка.
Григорий — Нисский и Г. чудотворец — статьи не подписаны, но 30
ноября 1892 г. Соловьев пишет Арсеньеву, что передаст ему лично « раз­
ных (восточных) Григориев ». В одном из след, писем б.д. он «от Гри­
гориев отказывается », чтобы не пришлось умолчать о важных с его точки
зрения вопросах, напр., о «Филиокве» и об отрицании Григорием Нис­
ским вечности адских мучений. Статья о Г. Назианзине была написана
П. Васильевым, а статьи о Г. Нисском и Г. чудотворце появились в
печати без подписи. В первой из них есть косвенное указание на « Фи}лиокве » — Г. много способствовал развитию учения о Св. Троице и на
вопрос о вечности адских мучений — Г. «разделяет эсхатологические
идеи Оригена. Итак, вполне возможно, что В. С. все-таки написал эти
статьи.
Гипатия — статья не подписана, но, судя по письму от 30 ноября 1892 г.,
по всей вероятности принадлежит Соловьеву.
Гомойусиос и Гомоусиос — в П. б. д. [1893] Соловьев просит К. А.
«обратить внимание, чтобы в типографии не перепутали Гомоусиос и
Гомойусиос». Статьи, на которые даны указания: Подобосущный и Се­
миариане, не подписаны.
Гюнтер — см. П. к К. К. Арсеньеву б.д. [начало 1893 г.].
Идеократия и идеология — статьи подписаны: Вс. С., но принимая во
внимание, что таких инициалов нет в списке сотрудников этого тома и,
с другой стороны, что Соловьеву принадлежат статьи близкие по смыслу:
Идея, Идеализм и Идеал, нет особых оснований сомневаться в том, что
Соловьев — автор этих кратких статей, и в данном случае мы имеем
просто дело с опечаткой.
Неисправимые преступники — статья подписана инициалами Соловьева:
Вл. С. Однако, тот факт, что статья носит юридический характер, что
автор не выражает протеста против смертной казни, (против которой
обычно восставал Соловьев), и приводит мнение, что смертную казнь
можно рассматривать как «целесообразную карательную меру», ставит
под сомнение принадлежность этой статьи Соловьеву. Укажем еще на то,
что в списке сотрудников словаря фигурирует юрист Владимир Случев­
ский и что одна статья написанная им была по ошибке приписана
Соловьеву (см. его письмо от 30 авг. 1895 г.).
620


f ВЛАДИМИР СЕРГЕЕВИЧ СОЛОВЬЕВ

Краткий некролог в Энциклопедическом словаре
Невознаградимая потеря, понесенная русским: обществом, русской
литературой и наукой в лице В. С. Соловьева, особенно тяжело чувствует­
ся редакцией) Словаря. В продолжение девяти лет В. С. стоял во главе
философского его отдела, внося в него то соединение глубокой мысли,
всесторонней эрудиции и общедоступной, изящной формы, которое было
отличительною чертою покойного писателя. Большая часть главных,
руководящих статей философского отдела составлена самим В. С.; им
написаны статьи о Гегеле, Канте, Конте, Платоне (этим четырем этюдам
он сам придавал наибольшее значение), Гартмане, Горгии, Дунс Скоте,
Кампанелле, Люллии, Мальбранше, Мэн де-Биране, Плотине, Прокле,
о Веданте, времени, вечности, действительности, индийской философии,
метафизике, мировом процессе, оптимизме, пессимизме, природе, причине,
пространстве, свободе воли. В истории религий его особенно занимали
люди и вопросы, более или менее связанные с философией — и он
дал Словарю статьи о гностицизме и некоторых выдающихся гностиках
(напр. Валентине, Василиде), о каббале, манихействе, мистицизме, монофизитстве и монофелитстве, о Нестории, Оригене, Пелагии, Сведенборге.
И с философией, и с религией близко соприкасались Жозеф де-Мэстр,
Н. Я. Данилевский, К. Н. Леонтьев: оценку их взял на себя В. С. — и
страницы, им посвященные, принадлежат к числу самых оригинальных,
вышедших из-под его пера. Образцом свойственного В. С. Соловьеву
искусства сказать многое в немногих словах являются статьи о всемир­
ной монархии и о патриотизме. Украшением Словаря служат, наконец,
статьи В. С. о любимых его современных русских поэтах — А. М. Жем­
чужникове, А. Н. Майкове и Я. П. Полонском. И в словарных работах
В. С., таким образом, бросается в глаза необыкновенное разнообразие
знаний, изучений, интересов, столь характерное для покойного. Наш
Словарь приближается к концу — но впереди еще не мало предметов,
разработки которых мы ожидали от В. С. Соловьева. В ближайшем бу­
дущем им были обещаны статьи о Сократе, софистах, Спинозе, спири­
тизме, стоиках, схоластике; затем оставались бы еще такие темы, как
философия, эстетика, этика, Фихте, Шопенгауер. Трудно примириться с
мыслью, что мы не услышим о всем этом веского слова В. С. Соловьева...

Биографический очерк покойного, вместе с перечнем и характеристи­
кой его трудов, будет дан в следующем полутоме Словаря.

СТАТЬЯ О В. С. СОЛОВЬЕВЕ
(Энциклопедический словарь^ XXX)
а) Краткая Биография
б) О философских трудах Соловьева
в) Публицистические статьи и поэзия

СОЛОВЬЕВ (Владимир Сергеевич) — знаменитый философ и публи­
цист. Род. 16 января 1853 г. Отец его — знаменитый историк; мать
происходит из малороссийской дворянской семьи Романовых. Двоюрод­
ным прадедом С. с материнской стороны был известный украинский фи­
лософ Сковорода. Учился С. в первой московской гимназии в параллель621


ном ее отделении. Окончив курс в 1869 г. с золотой медалью, поступил
на физико-математ. факульт. моек, унив., по отделению естественных
наук; с 3-го курса перешел в вольнослушающие историко-филологическ.
факультета; в 1873 г. выдержал кандидатский экзамен, после чего
пробыл один учебный год вольнослушающим в московской духовной
академии. Из числа своих профессоров С. с особенною благодарностью
вспоминал о философе Юркевиче. В 1874 г. защитил в с.-петербургском
университете на степень магистра философии: « Кризис западной фило­
софии», вызвавшую между прочим возражение К.Д. Кавелина («Априор­
ная философия или положительная наука»?, и был избран штатным
доцентом философии в моек, унив.; читал также на высших женских
курсах проф. В.И. Герье. В 1875-76 гг. совершил путешествие в Англию,
Францию, Италию и Египет. В 1877 г. оставил моек. унив. и был
назначен членом ученого комитета м-ва нар. проев. В 1878 г. читал в
Соляном городке публичные лекции о философии религии. В 1880 г.
получил степень доктора философии за диссертацию: «Критика отвле­
ченных начал». В том же году стал читать лекции в спб. унив. в
качестве приват-доцента и на высших женских курсах. В 1881 г. произ­
нес, в виде заключения к публичным лекциям о литературном движении
XIX-го в., известную речь против смертной казни. В том же году
оставил службу в м-ве народи, просвещения, но чтение лекций оконча­
тельно прекратил лишь в 1882 г. Вновь появляться перед публикой в
качестве лектора С., после долгого перерыва, стал только в конце 90-х
годов. С сент. 1891 г. он состоял редактором философского отдела в
настоящем Словаре (см. редакционную заметку во главе XXX-го тома).
Исключительно отдавшись науке и литературе, он жил то в Москве,
то в Петербурге, то в имениях своих друзей (в последнее время всего
чаще в Пустыньке, близ Петербурга), то в Финляндии на Иматре, то
за границей. В Хорватии он завязал тесные дружеские отношения с
известным славянским епископом Штросмайером, с каноником Рачки
и др. Вещи и книги его, по словам близко знавшего его лица (Л. 3.
Слонимского в «Вестнике Европы» 1900 г., №9), «обыкновенно нахо­
дились в разных местах; иногда в холодную осень он выезжал в
летней разлетайке, потому что зимнее платье было им где-нибудь оста­
влено или забыто. Пренебрежение к физической стороне существования,
к житейским благам (на сколько они касались его лично), сказывалось
во всем строе или, вернее, неустройстве его жизни: он иногда прово­
дил целые месяцы в совершенном одиночестве, обходясь без чьих бы
то ни было услуг, сам таскал дрова и топил печку, ставил себе самовар ».
Работал он неутомимо, проводя за письменным столом иногда по не­
скольку ночей сряду, не переставая трудиться даже во время физи­
ческих страданий, не предпринимая правильного леченья. Все это
постепенно подрывало его организм, никогда не отличавшийся крепостью:
врачи, лечившие его во время последней его болезни, нашли у него
несколько тяжких недугов. Он скончался 31-го июля 1900 г., в под­
московном имении (с. Узкое) кн. П. Н. Трубецкого, с братом которого,
Сергеем Николаевичем (профессором философии в московском универси­
тете), он был связан тесною дружбой.
К. Арсеньев.
В мышлении В. С. С. философия и богословие теснейшим образом свя­
заны: хотя он и определяет философию как свободное исследование
основ человеческого знания, бытия и деятельности, но, в сущности, для
него философия есть ancilla theologiae и имеет лишь пропэдевтический
характер. Поэтому-то сочинение, которое он считает важнейшим из
всего им написанного, начинается словами: «оправдать веру наших
отцов, возведя ее на новую ступень разумного сознания, показать как
эта древняя вера, освобожденная от оков местного обособления и на­
родного самолюбия, совпадает с вечною и вселенскою истиною — вот
общая задача моего труда». С другой стороны вера С. проникнута

622


философской рефлексией; это ие слепая вера, а обоснованная опреде­
ленным философским миросозерцанием. Миросозерцание, которое вы­
ражало коренные убеждения С., уживаясь и обосновывая религиозные
верования — это неоплатонизм. Само собой разумеется, что С., прошед­
ший школу немецких идеалистов — Шеллинга, Гегеля, в особенности
Баадера, говоривший, что он некоторое время находился под преобла­
дающим влиянием Канта и Шопенгауера (см. «Оправдание добра»),
не мог не применить диалектических приемов к неоплатонизму, но
немецкий идеализм положил свой отпечаток только на внешнюю сторону
философии С.; сущность же ее оставалась тою, какою была в эпоху,
когда это миросозерцание сложилось. Отпечаток поэзии, чего то далекого,
нисколько не связанного с интересами современности, лежить на фило­
софии С., почему она и служит выразительницей мистического настроения,
глубоко коренящегося в русской душе.
Богословские и философские произведения С. носят следующие заглавия;
« Кризис западной философии против позитивистов » (М., 1874, магистер­
ская диссертация), «Философские начала цельного знания» («Журн.
Мин. Нар. Пр.», 1877, 4 статьи, незакончено), «Критика отвлеченных
начал» (докторская диссертация, М., 1880), «Чтение о Богочеловечестве» (из «Правосл. Обозрения», М., 1881), «Религиозные основы
жизни» (М., 1884), в третьем издании названо «Духовные основы
жизни», «Догматическое развитие церкви в связи с вопросом о соеди­
нении церквей» (М. 1886), «История и будущность теоократии» (1-й т.,
больше не выходило. (Загреб, 1887), « L’idee russe » (П., 1888, ed. Didier),
«La Russie et 1’eglise universelie» (П. 1889, ed. Savine), «Магомет, его
жизнь и религиозное учение» (СПб., 1897; 2-е издание, М., 1899). Пере­
воды: С. - И. Кант, «Пролегомены ко всякой будущей метафизике, мо­
гущей возникнуть в смысле науки» («Тр. Моск. Псих. Общ.», вып. II,
М., 1889), «Творения Платона» (т. I, М., 1889). Много переводов вышло
под редакцией С., из них отметим: «Историю этики» Иодля (2 т., М.,
1896-98); «Историю материализма» Ланге (СПб., 1894). Из журналь­
ных статей назовем главнейшие; по эстетике: «Красота в природе»
(«Вопр. Философии», I), «Общий смысл искусства» («Вопр. Филос.»,
№5), «Смысл любви» (ib. №№ 14, 15, 16, 17, 21), «Первый шаг к по­
ложительной эстестике» («Вести. Европы», №1, 1894), «О лирической
поэзии («Русское Обоз.», 1890, №12); по гносеологии: «Первое начало
теоретической философии» («Вопр. Филос.», №40), «Достоверность
разума» (№ 43, ib.), «Форма разумности и разум истины» (ib., №50).
По истории религий: «Китай и Европа» («Русск. Обозр., 1890, 2, 3, 4),
«Первобытное язычество; его живые и мертвые остатки» (ib., №8 и 10).
Наконец, следует еще упомянуть о двух статьях о Конте (1898-99), по­
мещенных в «Космополисе», и статью «О философских трудах П. Д.
Юркевича» («Ж. М. Н. Пр.» 1874). В «Кризисе западной философии»
С. высказывает убеждение, что философия как умозрительная, так и
эмпирическая, в смысле отвлеченного знания, окончила свое развитие;
С. старается определить положительные результаты всего развития зазадной философии; свою задачу автор облегчил себе тем, что в « Фило­
софии бессознательного » Гартмана видить законый и необходимый ре­
зультат этого развития, потому критика главным образом этой фило­
софской системы и дает ему возможность формулировать следующие
три положения: 1) в учении о познании западная философия пришла
к признанию односторонности, а потому неистинности обоих направлений
философского познания, а именно, чисто рационалистического, дающего
только возможное познание, и направления чисто эмпирического, не
дающего никакого познания. 2) В метафизике развитие западной фи­
лософии пришло к признанию в качестве абсолютного всеначала, вместо
прежних абстрактных сущностей и гипостасей — конкретного всеединого
духа. 3) В этике развитие западной философии пришло к признанию,

623


что последняя цель и высшее благо достигается только совокупностью
существ и посредством необходимого и целесообразного хода мирового
развития, конец которого есть уничтожение исключительного самоутвер­
ждения частных существ в их вещественной розни и восстановление их
как царства духов, объемлемых всеобщностью духа абсолютного». Об­
щая точка зрения автора видна в заключительных словах его: « Оказы­
вается, что последние результаты философского развития утверждают в
форме рационального познания те самые черты, которые в форме веры
и духовного созерцания утверждались великими теологическими уче­
ниями Востока; таким образом, новейшая философия с логическим совер­
шенством западной формы стремится соединить полноту содержания
духовных созерцаний Востока; философия подает руку религии». Кри­
тику этого сочинения С. написал М. И. Владиславлев (« Ж. М. Н. Пр. »,
1875, №1). Точка зрения С., таким образом, ясно, выразилась уже в
первом его философском труде; но она была обоснована на истори­
ческом материале; философская критика основ знания и этики была
дана автором в его докторской диссертации: «Критика отвлеченных
начал». Это сочинение представляет прямое дополнение первого; оно
стоит на той же точке зрения положительного всеединства и обосновы­
вает его путем критики, заключая таким образом лишь предварительное
обоснование положительных начал. Превосходная книга С. имеет цен­
ность независимо от той цели, которой она служит, и нужно сожалеть,
что С. не дал критики эстетических начал; философу, не признающему
значения мистицизма, все-таки приходится считаться с критикой С., ко­
торая в результате сводится к следующим положениям: «Нравственная
деятельность, теоретическое познание и художественное творчество че­
ловека необходимо требуют безусловных норм или критериев, которыми
бы определялось внутреннее достоинство их произведений, как выра­
жающих собою благо, истину и красоту. Верховный нравственный прин­
цип, долженствующий определять практическую деятельность человека,
не исчерпывается ни отвлеченно эмпирическими понятиями удовольствия,
счастия, пользы, симпатии, ни отвлеченно национальным понятием
долга или категорического императива. Все эти понятия входят в высший
нравственный принцип как его признаки материальные, или формальные,
но не составляют его собственной сущности. Нравственная деятельность
должна не только представлять известные качества, а именно доставлять
наслаждение, иметь в виду общую пользу, вытекать из чувства сим­
патии или альтруизма, иметь форму долга или категорического импе­
ратива, но она необходимо должна сверх того иметь некоторый опре­
деленный предмет; таким предметом может быть только нормальное
общество, определяемое характером свободной общности или практи­
ческого всеединства, в силу которого все составляют цель деятельности
для каждого и каждый для всех. Такой нравственно-нормальный ха­
рактер общества не может зависеть ни от правильности экономических
отношений отдельно взятых, ибо экономические отношения сами по себе
определяются материальным интересом, безразличным к нравственным
и безнравственным мотивам; он не может определяться также и пра­
вомерностью или формальною справедливостью, осуществляемою право­
вым государством, ибо право полагает только границу, а не цели и
содержание деятельности. Нравственное значение общества, независящее
таким образом ни от материального или природного начала в человеке,
практически выражающегося в отношениях экономических, ни от его
рационального начала, выражающегося в отношениях юридических и
государственных, определяется религиозным или мистическим началом
в человеке, в силу которого все члены общества составляют не границы
друг для друга, а внутренно восполняют друг друга в свободном един­
стве духовной любви, которая должна иметь непосредственное осуще­
ствление в обществе духовном или церкви. Таким образом в основе

624


нормального общества должен лежать духовный союз или церковь, опре­
деляющая собой безусловные цели общества; сферы же государственная
и экономическая должны служить формальною и материальною средой
для осутцествления божественного начала, представляемого церковью.
Так как в силу принципа всеединства или свободной общинности это
осуществление божественного начала в обществе человеческом должно
быть свободно и сознательно, а не основываться на внешнем авторитете
и слепой вере, как того требует исключительный клерикализм, то
истинное нормальное общество должно быть определено как свободная
теократия. Но для свободного и сознательного осуществления боже­
ственного начала в практике необходимо убеждение в его безусловной
истине, а это зависит от разрешения общего вопроса об истине и истин­
ном знании. Исследуя этот вопрос, предполагаем как необходимые
признаки истины безусловную реальность и безусловную разумность
(рациональность). Этого безусловного характера истины мы не находим
ни в отвлеченно эмпирическом, ни в отвлеченно—рациональном познании,
ни в отвлеченной науке, ни в отвлеченной философии; первая дает нам
только относительную реальность, вторая только относительную разум­
ность. Опыт показывает нам, что бывает, разум определяеть, что
должно необходимо быть при известных условиях и, следовательно,
чего может и не быть, если этих условий нет. Но это условное бытие
предполагает то, что есть безусловно, что и составляет собственный
предмет истинного знания. Этот предмет не может быть определен ни
как факт, ни как вещь, ни как природа вещей, ни как материя, ни
как мир явлений, ни, наконец, как система логически развивающихся
понятий; все эти отвлеченно-эмпирические и отвлеченно-рациональные
определения входять в состав истины, как ее материальные и фор­
мальные признаки, но не составляют ее собственного существа. Это
последнее не может быть ни данным опыта, ни понятием разума, оно не
может быть сведено ни к фактическому ощущению, ни к логическому
мышлению — оно есть сущее всеединое. Как такое, оно познается первее
чувственного опыта и рационального мышления в тройственном акте
веры, воображения и творчества, который предполагается всяким
действительным познанием. Таким образом, в основе истинного знания
естественного, т.е., будучи сознательно усвояема человеческим разумом
и человеческими чувствами, она вводится в формы логического мышления
и реализуется в данных опыта. Этим образуется система истинного
знания, или свободной теософии, основанной на мистическом знании
вещей божественных, которое она посредством рационального мышления
связывает с эмпирическим познанием вещей природных, представляя,
таким образом, всесторонний синтез теологии, рациональной философии
и положительной науки ». Обратимся теперь к положительным взглядам
С. Мы будем иметь в виду при этом три его сочинения: «Философские
начала цельного знания», «Чтения о Богочеловечестве» и 3-ью часть
«La Russie et I’eglise universelle», носящую заглавие: «le principe trinitaire
et son application sociale»; остальных богословских произведений Со­
ловьева мы вправе в этом кратком очерке не касаться, ибо « Духовные
основы жизни» представляют прекрасное изложение основ христиан­
ской религии, имеющее практическую цель; первый том «Истории и
будущности теократии » представляет философию библейской истории, т.е.
исторический труд, в котором положительные воззрения автора приме­
нены к определенному историческому материалу; наконец, «Догмати­
ческое развитие церкви» — весьма важное для понимания С. сочинение
— рассматривает вопрос о различии католической и православной церквей
и необходимости их соединения, и таким образом относится к сфере
церковной политики. Остаются 3 вышеназванные сочинения, в которых
трактуется об одном и том же предмете. Взгляды, проводимые в этих
трех сочинениях, тождественны, хотя обоснование их и несколько расхо-

625


дится, напр.: в лекциях 'о Богочеловечестве С. охотно прибегает к пси­
хологическому обоснованию, а в «La Russie et Feglise universelle»
те же мысли схвачены более с их метафизической стороны. «Фило­
софские начала цельного знания» — это юношеское, незаконченное
произведение, в котором С. впервые постарался охрактеризовать с по­
ложительной стороны свой принцип всеединого сущего; мы заимствуем
главное содержание положительных воззрений из « La Russie et Feglise
universelie », как наиболее зрелого и краткого произведения.
Характер положительного единства, в отличие от отрицательного
или того, что у Гегеля называлось дурной бесконечностью, принадле­
жит всему, что абсолютно или должно быть мыслимо как абсолютное;
этот характер единства присущ Богу, в идее присущ человеческому ра­
зуму, долженствующему охватить все существующее, и вселенской
церкви, объединяющей в живое целое человечество и весь мир. Это
единство, в применении к истине, нужно понимать в том смысле, что
не может быть двух противоположных истин, но единая истина, именно
в силу своего единства, не заключает в себе ограниченности, произвола
и исключения, а должна содержать в себе в форме логической системы
основы всего существующего; точно также и истинная церковь должна
содержать в реальной системе всю полноту нашего бытия, должна опре­
делять все наши обязанности, отвечать на все запросы рода челове­
ческого. В церкви мы должны видеть не только отражение имманентной
полноты Божественного бытия, но также и средство к соединению всего
бытия человека с полнотою Божественной жизни.
Когда мы живому существу приписываем бытие, то вместе с тем мы по
необходимости приписываем ему единство, двойственность и триединство.
Единство поскольку мы говорим о бытии, двойственность, потому что
мы не можем существу приписать бытие, не приписав ему в то же время
определенной объективности. Итак, две первоначальные категории вся­
кого существа суть: бытие его как реального субъекта и его объективная
сущность или идея (sa raison d’etre). Но в каждом живом существе есть
и триединство: реальный субъект тремя различными способами связан
со своею объективною сущностью: во-первых, он ею обладает в силу
самого бытия, как внутреннею субстанцией, во-вторых — в силу
действия, которое является необходимым обнаружением субстанции; и в
— третьих, он ею обладает в чувстве наслаждения своим бытием и
деятельностью. Присутствие этих трех видов бытия, если не одновре­
менное, то последовательное, совершенно необходимо мыслится в идее
живого существа. В природе, в конечных существах эти три вида пол­
ного бытия не встречаются в чистоте; положительный их характер на­
рушается известными ограничениями и отрицаниями. Бытие не принад­
лежит конечному существу как факт безусловный и первоначальный,
ибо оно зависит от внешней причины; точно также и действие твари
не служит чистым выражением его внутренней природы, а всегда за­
висит от внешних условий; наконец, и самочувствие твари не зависит ни
относительно количества, ни относительно качества и продолжительности
от нее самой. Итак, конечное существо постоянно нуждается во внешнем
дополнении, т.е. никогда не имеет основания своего бытия в самом себе;
таким образом оправдание его бытия заключается в безусловном бытии
или Боге. Но утверждая, бытие Бога, мы по необходимости должны
приписать и Ему перечисленные три категории, определяющие бытие,
устраняя при этом из понятия бытия все то, что в нем случайно. Таким
образом бытие Бога есть факт первичный и несводимый ни к чему
иному. Реальность Бога чисто внутренняя, Он есть безусловная субстан­
ция. Действия Бога, не будучи определены внешними причинами, пред­
ставляют чистое и полное воспроизведение собственного бытия единой
субстанции; это действие Бога существует из века, есть чистая ак-

626


туальность. Бог в качестве абсолютного бытия не может иметь ничего
вне себя, своим внутренним действием он проявляет лишь свое же
внутреннее содержание, различая его от себя как сущего. Путем внутрен­
него действия Бог достигает наслаждения самим собою, своею безуслов­
ной сущностью, поскольку она не только существует, но и проявилась.
Эти три акта или состояния, или же отношения, нераздельные между
собой, суть различные и в то же самое время тожественные выражения
всего Божества. Не будучи раздельными частями безусловной субстанции,
эти три акта не могут быть тремя постепенными фазами Божественного
существования. Идея части предполагает пространство, идея ступени
развития предполагает время; устраняя из Божественного бытия пред­
ставление пространства и времени, приходится предположить в безуслов­
ном единстве три относительно различных и вечных субъекта или три
ипостаси, из коих второй, непосредственно порождаясь первым, есть
прямой образ ипостаси его, выражает своей действительностью суще­
ственное содержание первого, служит ему вечным выражением или
словом, а третий, исходя из первого, как уже имеющего свое про­
явление во втором, утверждает его как выраженного или в его вы­
ражении. Обозначение трех ипостасей именами Отца, Сына и Святого
Духа вовсе не представляет метафоры, а выражает собою действитель­
ную полноту Божественного содержания. Каждый из них есть истинный
Бог, но именно потому, что каждый неразделен с двумя другими. Бог
Отец по самому существу своему не может быть без Слова, Его выра­
жающего, и без Духа, Его утверждающего. Таким образом общая идея
триединства Божия есть настолько же истина умозрительного разума,
сколько и откровения. Итак, исходя из аксиомы бытия Бога, мы раз­
личили в Боге триединый субъект, предполагаемый полнотой бытия и
объективную сущность или абсолютную субстанцию, которой триединый
субъект владеет в трех различных отношениях, в первичном или
чистом акте, во вторичном акте или в проявлении и в наслаждении
самим собою. Теперь необходимо определить и назвать самую безуслов­
ную объективность, единую субстанцию божественной Троицы. Эта единая
субстанция есть всеединство (tout dans Tunite), это абсолютное единство
есть мудрость, София Божества. Это «все» в противоположность Богу,
как безусловно единому, есть множественность, но множественность, как
содержание безусловно единого, как осиленная единым, как сведенная
к единству. Множественность, сведенная к единству, есть целое, живой
организм; в вечном Боге и это объединение множественности вечно;
однако, если вечное актуальное состояние абсолютной субстанции есть
бытие всего в единстве, то напротив потенциальное состояние ее, вне
Бога, есть бытие всего в разделении. Это неопределенная множествен­
ность, хаос греков (атгбс/эор). Эта антитеза Божественного бытия из века
подчинена, низведена к состоянию простой возможности первым актом
Божественного бытия. Абсолютная субстанция принадлежить фактически
Богу, он вечен и един и этого одного достаточно, чтобы хаоса не было.
Но этого недостаточно самому Богу, который есть не только бытие, но
и совершенное бытие. Недостаточно утверждать бытие Бога, нужно
сказать, почему он существует, Бог не может довольствоваться тем,
чтобы фактически быть сильнее хаоса, он должен быть сильнейшим и
по праву, и, чтобы иметь право победы над хаосом, Бог должен быть
истиннее его. Он проявляет свою истину тем, что противопоставляет
хаосу не только акт всемогущества, но и основание акта или идею.
Сильный Бог должен быть в то же время истинным Богом, т.е. вер­
ховным разумом. Претензиям хаоса он должен противупоставить не
только чистое и простое бытие свое, но и цельную систему идей, осно­
ваний или вечных истин, из которых каждая, связанная с другими
неразрывной логической связью, представляет победу определенного
единства над анархической множественностью, над дурною бесконеч627


ностью. Но победы разума над иррациональным принципом недостаточно
для Бога. Ему необходима возможность охватить в своем единстве
противный ему принцип, явить себя высшим по отношению к нему не
только в смысле истины и справедливости, но и в смысле добра; Бог
дарует хаосу больше того, что он заслуживает, давая ему возможность
участвовать в полноте безусловного бытия и показывая превосходство
Божественной полноты, над пустой множественностью дурной беско­
нечности. Итак, внутреннее проявление вечной субстанции и существен­
ной мудрости, Софии, по отношению к хаосу трояко: она, во-первых,
актом всемогущества подавляет принцип ей противоположный; во-вторых,
идеей или основою исключает хаос из истинного бытия, показав лож­
ность хаоса; в-третьих, актом милости, благодати проникает хаос и
свободно возвращает его к единству. Итак, София или мудрость Божия
постоянно вызывает к бытию бесчисленное множество возможностей
из недр вне-божественного существования и вновь поглощает их во все­
могуществе, истине и благодати Божией. Однако, ежели всемогущество и
истина Бога могут довольствоваться тем, чтобы Бог был всем, то бла­
гость его требует, чтобы «все стало Богом». Бог хочет, чтобы вне
его была бы природа, которая постепенно стала бы тем, чем он есть
в вечности — т.е. абсолютным всеединством. Чтобы достичь этого,
чтобы вступить с Богом в свободный и взаимный союз, для этого при­
рода должна быть отделена от Бога и в то же время соединена с ним,
отделена реальною своею основою, которую представляет земля, и
соединена идеальною вершиною, которая есть человек. Итак, Бог уде­
ляет хаосу свободу, и таким путем мир возникает из небытия; но это
Ене-божествснное бытие есть ничто иное как божество переставленное
или обратное (transpose ou renverse) и, действительно, природа нахо­
дится вне Бога, благодаря формам протяжения, времени и механической
причинности. Эти три условия не представляют собой ничего реального
и положительного, они имеют лишь отрицательный характер и служат
выражением перестановки Божественного бытия в его главнейших
категориях. Мы различили в Боге : 1) его абослютную объективность
или сущность, которая есть все в нераздельном единстве; 2) Его
субъективность или внутреннее бытие, представленное тремя ипоста­
сями; и 3) Его свободную относительность, выраженную Божествен­
ною мудростью и творением. Общий характер Божественного бытия в
этих трех категориях — его автономия или полное отсутствие внешнего
принуждения. Три вышеупомянутые категории суть лишь различные
выражения его автономии. В природе, т.е. в обратном изображении
(image renversee) Божества, мы находим три соответственных гетероном­
ных категории: пространство, время и механическая причинность.
Пространство — это закон разделения, время — закон разъединения
(disjonction), механическая причинность — это закон чисто внешного
и случайного отношения явлений. Итак, все три категории выражают
стремление —усилие к раздроблению и расчленению мирового тела, —
в этом и состоит истинная тенденция природы хаоса. Но стремление
предполагает волю, а воля душу, и эта душа мира представляет прямую
антитезу мудрости Бога. Душа мира есть тварь и при том первая из
всех тварей, materia prima и субстрат сотворенного мира. Наш мир есть
только обратное изображение, иллюзорное представление полноты Бо­
жества, но и для этого иллюзорного существования необходим субъект,
который с ложной точки зрения производит в себе извращенный образ
истины. Душа мира, будущая потенциальная мать мира, существующего
вне Бога, соответствует, как идеальное дополнение, вечно актуальному
Отцу триединого Бога. Мировая душа имеет двойственный характер, она
может становиться на ложную точку хаоса, но в то же время она может
и преклониться перед Богом, свободно примкнуть к Логосу, привести к
единству все сотворенное и отождествиться с Премудростью Божией.

628


Будучи влекома слепыми силами в различные стороны, раздроблена на
бесчисленное множество атомов, мировая душа испытывает смутное, но
глубокое желание единства. Это желание привлекает действие Логоса,
который первоначально проявляется в неопределенной идее единого и
неделимого мира. Это идеальное единство принимает форму беспредель­
ного пространства или бесконечности; но внешняя бесконечность не
удовлетворяет мировую душу, она желает внутренней целости, полноты,
исключающей простую неопределенную преемственность событий, и
Логос, отвечая желанию мировой души, создает отблеск высшего
триединства в трех формах неопределенной продолжительности, в
форме прошедшего, настоящего и будущего времени. Таким же образом
Логос, на основе механической причинности, обнаруживает всеединство
в законе всемирного тяготения, дабы внутренняя сила соединила раз­
розненные частицы хаоса и создала бы единое компактное тело, первую
материализацию мировой души, первую основу для действия Премуд­
рости Божией.
Первая ипостась Троицы, Бог Отец воздержался от воздействия на хаос
и это было причиною творения; для того, чтобы иметь возможность
определить сферу воздействия Божества на хаос, мы должны рас­
смотреть отношение двух других ипостасей на хаос; здесь мы имеем:
1) воздействие Логоса, который создает мир идей или интеллигибельный
мир, т.е. сферу чистых умов, объективных идей и божественных по­
мыслов; и 2) систему воздействий Св. Духа, более конкретных, живых
и субъективных, составляющих сферу чистых духов или ангелов. Сфера
Отца — это абсолютный свет, сфера Логоса — это проявившийся свет,
отраженный на поверхности внешних предметов, сфера Св. Духа —
это луч света, преломленный в природной среде. Чистые умы, соста­
вляющие мир идей — представляют собой существа чисто созерца­
тельные, бесстрастные и неподвижные. Ангелы имеют более конкретное
и полное бытие, им доступны состояния аффективные и волевые, они
обладают движением и свободою. Но свобода их различна от свободы
человека и гораздо более полная. Они могут признать себя за или
против Бога, но именно, в силу полноты их свободы, они исчерпывают
ее в одном решительном действии. Ангел, решившийся восстать против
Божества, не может более изменить своего решения. Эта враждебность
Богу, не могущая иметь мотивов в самом Божестве, есть акт чистый
и простой, поэтому он неизменен, вечен. Падший ангел, отвергнувший
Бога, имеет поле действия в мировой душе, начале двойственном, на­
ходящемся как бы посередине между Богом и враждебным ему на­
чалом. Мир идей и мир низший или природы, созданы вместе всеединым началом. Соединение этих двух миров, поставленное в прин­
ципе как основа творения, составляет космогонический процесс и в
результате имеет полное осуществление всеединства, царства Божия.
Бог не сразу создал различные проявления физической жизни. Он
лишь с самого начала определил и направил продуктивную силу при­
родного начала, мировой души. Самый процесс представляет собой,
сообразно двойственной природе мировой души, борьбу двух начал —
неба и земли, Бога, и диавола. Космическая история представляет собою
медленные и трудные роды; Библия, философия и наука в одинаковой
мерс утверждают, что в этом процессе было несколько ступеней. Главней­
ших ступеней в этом процессе соединения с Богом можно отметить три:
1) всемирное тяготение, создающее тело мира или механическое единство,
первое проявление космического альтруизма; 2) эфир, охватывающий
космическое тело, создающий динамическое единство, реализованное в
свете, электричестве и других нев сомых. Характер этого агента —
чистый альтруизм; 3) живая душа, создающая органическое единство,
проявляющаяся в живых существах, главнейше в человеке. Только в
человеке тварь соединяется совершенным образом с Богом, т.е. свободно

629


и взаимно; премудрость Бога только в человеке, а не в ангелах, находит
усладу, ибо ограниченный и условный характер человеческой свободы
дозволяет человеку сохранять и проявлять постоянную свободу выбора
и оставаться, даже после падения, сотрудником Божества. Смысл су­
ществования человека — это внутреннее и свободное объединение земной
силы и божественного действия, души и Логоса и, во-вторых, свободное
соединение вне божественного начала с всеединым сущим. И это со­
единение в человеке земного и божественного должно быть двояким,
во-первых, в индивидуальном человеке, в лице, и в коллективном или в
человечестве. В индивидууме, который представляет соединение Логоса,
разума, и земного начала, тела, должно начаться это соединение с
внешнего разделения: чтобы познать свое единство, человек должен
различить в себе субъекты познания и действия (мужчина), от себя,
как объекта познания и страдания (женщина). Итак, для человека
противоположность Логоса и земного начала представляется в разли­
чении полов. Сущность человека представлена в полноте в каждом ин­
дивидуальном человеке, но для актуального осуществления того, что
потенциально заключено в человеке, необходимо коллективное чело­
вечество, в котором и может совершиться всеобщая интеграция всего
вне-божественного бытия. Существенное единство человеческого бытия в
мужчине, женщине и в обществе определяет невидимое единство бо­
жественного воплощения в человечестве. Мужчина уже потенциально
содержит в себе всю сущность человека, для актуальности ее ему не­
обходимо: 1) раздвоиться или объективировать свое материальное бытие
в женщине, 2) размножиться или объективировать универсальность своего
разумного бытия во множестве индивидуумов, т.е. в человеческом об­
ществе. В сущности, мы имеем дело только с одной формой человече­
ского бытия, ибо женщина есть только дополнение мужчины, а об­
щество — его распространение. И соединение человечества с Богом,
будучи по необходимости трояким, в сущности создает только одно су­
щество, Богочеловека, воплощение Логоса, центральное проявление ко­
торого, притом вполне личное, и есть Христос, а женское дополнение
его — Св. Дева, всемирное распространение — церковь. Церковь соеди­
нена с Богом не непосредственно, а благодаря воплощению Христа;
только Христос есть по истине Богочеловек, человек непосредственно
соединившийся с Божеством. Таким образом С. подошел к центру хри­
стианской религии, которая и была его живой верой. Одну статью (« О
подделках», «Вопр. философии», № 8) он заканчивает следующими
словами: «Своего учения не имею; но в виду распространения вредных
подделок христианства, считаю своим долгом с разных сторон, в разных
формах и по разным поводам выяснять основную идею христианства —
идею царства Божия, как полноты человеческой жизни не только инди­
видуальной, но и социальной и политической, воссоединяемой чрез
Христа с полнотою Божества, а что касается до союзов, то безусловно
избегаю только союза с бесами, которые веруют и трепещут».
В «Оправдании добра» мы имеем применение вышеизложенных принципов
к сфере практической жизни; отрицательное обоснование нравственности
или критика ложных нравственных принципов находится в «Критике
отвлеченных начал». Хотя С. и утверждает, что «нравственная фило­
софия имеет собственный предмет (нравственные нормы), независимый
от положительных религий » и даже в известном смысле их обусловли­
вающий, но это не следует понимать в смысле учения «независимой
морали», ибо С. поясняет свою мысль на стр. 625 (1 изд.). «От есте­
ственной религии получают свою разумную санкцию все требования
нравственности ». Под естественной религией автор разумеет свое учение
о всеедином целом. «Оправдание добра» есть таким образом система
этики религиозной; вторая характерная черта «Оправдания добра», вы­
текающая из основных воззрений С., это тесная связь нравственности

630


и истории, которая необходима для осуществления нравственной цели
жизни. Содержание «Оправдания добра» сводится к следующему.
Наша жизнь получает нравственный смысл и достоинство, когда
между нею и совершенным Добром устанавливается совершенствующая
связь. Совершенное добро должно содержать в себе норму нашего нравстенного отношения ко всему; все, что существует, исчерпывается в нрав­
ственном отношении тремя категориями, т.е. то, что выше нас, что нам
равно и что ниже нас. Выше нас безусловное Добро или Бог; равно с нами
все то, что способно к самодеятельному нравственному совершенствованию,
ниже нас материальная природа. Действительное начало нравственного
совершенствования заключается в трех основных чувствах, образующих
натуральную добродетель человека: стыда, жалости и религиозного
чувства. Обобщая чувство стыдливости, нравственный закон повелевает
нам господствовать над всеми чувственными влечениями, допуская их
только как подчиненный элемент в пределах разума, т.е. требует борьбы
с плотью (принцип аскетизма). В отношении к другим людям нрав­
ственный закон дает чувству жалости или симпатии форму справедли­
вости, требуя, чтобы мы признавали за каждым из наших ближних
такое же безусловное значение как за собою (принцип альтруизма)..
По отношению к божеству нравственный закон требует безусловного
признания Божественной воли. Исполнение нравственного закона не
может ограничиться личной жизнью, потому что человека в отдельности
вовсе не существует; поэтому процесс совершенствования мыслим толь­
ко как процесс собирательный, происходящий в семье, народе, челове­
честве. При постоянном взаимодействии личного нравственного подвига
и организованной нравственной работы собирательного человека, добро
получает свое окончательное оправдание, являясь в всей своей полноте
и силе. Умственное воспроизведение этого процесса в его совокупности,
следующее за историей в том, что уже достигнуто, и предваряющее ее
в том, что еще должно быть сделано, и составляет содержание третьей
части « Оправдания добра ». Совершенное добро окончательно определяет­
ся как нераздельная организация триединой любви: любви восходящей
по отношению к Богу, уравнивающей по отношению к людям, нисходя­
щей по отношению к материальной природе. Характерная особенность
воззрений С., связанная с его учением о всеедином, заключается в том, что
он видит свободу человека лишь в выборе зла, но не в подчинении идее
добра; полное обоснование истинности этических воззрений С. должно было
заключаться в его гносеологии, которую он, к сожалению, не закончил. Нам
остается указать на эстетические воззрения С. Красота, по мнению С. со­
гласному с Плотином, есть воплощение идеи; идея же есть полная свобода
составных частей в совершенном единстве целого. На каждой новой
ступени мирового развития, с каждым новым осложнением природного
существования открывается возможность новых, более совершенных во­
площений всеединой идеи. Красота живых существ вьппе, но вместе с
тем и реже красоты неодушевленной природы. Космический ум в явном
противоборстве с первобытным хаосом и в тайном соглашении с разди­
раемою этим хаосом мировою душою или природою, — которая все
более и более поддается мысленным внушениям зиждительного начала,
—• творит в ней и чрез нее сложное и великолепное тело нашей все­
ленной. Творение это есть процесс, имеющий две тесно между собой
связанные цели, общую и особенную. Общая есть воплощение реальной
идеи, т.е. света и жизни, в различных формах природной красоты.
Особенная же цель есть создание человека, т.е. той формы, которая
вместе с наибольшею телесною красотою представляет и высшее внут­
реннее потенцирование света и жизни, называемое самосознанием.
Мы привели главные мысли высокоталантливого философа, значение
которого для русского философского развития чрезвычайно велико, но
в настоящее время еще трудно определимо. Два его сочинения « Критика

631


отвлеченных начал» и «Оправдание добра» принадлежат к лучшему,
что имеет русская философская литература. Преждевременная смерть,
без сомнения, громадная утрата для русской философии, ибо он не
успел дать окончательной формы своей гносеологии и эстетике, но су­
щественные свои взгляды он высказал настолько полно, что в общих
чертах можно себе представить направление, в коем он развил бы свою
теорию познания и теорию красоты.
Э. Радлов.

Первые публицистические статьи С. были помещены в «Руси» Ак­
сакова, в начале 80-х годов, и касались преимущественно вопросов
церковных. Между редактором и его сотрудником скоро возникло раз­
номыслие, выразившееся сначала в примечаниях Аксакова к статьям
С., а потом в открытой полемике, главным поводом к которой послу­
жил напечатанный в «Известиях Славянского Общества» (февр. 1884)
этюд С.: «О народности и народных делах России». С. отвечал Ак­
сакову открытым письмом, озаглавленным: « Любовь к народу и русский
народный идеал» («Правосл. Обозрение», апр., 1884). Поводом к раз­
ладу послужило не только убеждение С. в возможности и необходимости
воссоединения церквей, но и общий взгляд С. на назначение русского
народа, все больше и больше отдалявшийся от славянофильской док­
трины. Еще на страницах «Руси» (в статье: «Нравственность и по­
литика », перепечатанной, вместе с двумя названными выше, в первом
томе «Национального вопроса»), С. определенно провозгласил принцип,
составляющий одну из основ его позднешей деятельности: «идея куль­
турного призвания может быть состоятельной и плодотворной только
тогда, когда, это призвание берется не как мнимая привилегия, а как
действительная обязанность, не как господство, а как служение...
Христианство сохраняет национальность, но упраздняет национализм».
Несколько позже С. преклоняется перед петровской реформой, как пе­
ред « смелым отречением от народной исключительности »; « националь­
ное самоотречение», во имя великой цели, он ставит выше националь­
ного самолюбия и самомнения». В статье: «Что требуется от русской
партии» («Моск. Сборник», 1887) он резко осуждает «анти-русский
подражательный патриотизм». «Было бы очень печально» — говорит
ои — «если-бы из подражания политике кн. Бисмарка мы поставили
вопрос о наших окраинах на почву принудительного и прямолинейного
обрусения... Как главною патриотическою заботою наших отцов было
освобождение крестьян, так нам нужно прежде всего заботиться о духов­
ном освобождении России». Придя к таким заключениям, С. не мог не
порвать последних связей, соединявших его с охранительною печатью —
и с начала 1888 г. стал работать преимущественно в « Вестнике Европы »
(где он уже с 1886 г. помещал иногда свои стихотворения). Его статьи
появлялись также в « Русской Мысли », « Книжках Недели », « Русских
Ведомостях », « Книжках Нивы » и « Руси » (газете В. П. Гайдебурова,
выходившей в 1897 г.). Открытым вызовом на бой была его статья:
«Россия и Европа» («Вести. Европы», 1888, февр. и апр.; переп. в I т.
«Национального вопроса»), направленная против известной книги Н.Я.
Данилевского, которую слишком усердные хватели только что перед
тем объявили « катехизисом и кодексом славянофильства». Впечатление,
произведенное этой статьей на друзей и врагов, было тем сильнее, что
миросозерцание С., в общем и главном, осталось без изменений. С обыч­
ными подозрениями и обвинениями нельзя было отнестись к философу,
начавшему с борьбы против позитивизма, к глубокому знатоку богослов­
ской науки, к верующему и открыто исповедующему свою веру сыну
церкви. Единственным результатом возражений, посыпавшихся на С.,
было обнаружение в полном блеске полемического его таланта. От книги
Данилевского С. перешел к славянофильству вообще, в его историческом
632


развитии, и дал, в «Очерках из истории русского сознания» («Вест.
Европы», 1889 г.; перепеч. во II т. «Национального вопроса», под
заглав.: «Славянофильство и его вырождение»), уничтожающую кри­
тику славянофильской доктрины и ее более или менее отдаленных от­
голосков. « Поклонение своему народу как преимущественному носителю
вселенской правды; затем поклонение ему как стихийной силе, незави­
симо от вселенской правды; наконец, поклонение тем национальным
односторонностям и историческим аномалиям, которые отделяют наш
народ от образованного человечества, т.е. поклонение своему народу с
прямым отрицанием вселенской правды» — вот, по словам С., «три
постепенные фазы нашего национализма, последовательно представля­
емые славянофилами, Катковым и новейшими обскурантами». Веру
Каткова в русское государство, как в абсолютное воплощение русской
народной силы, С. чрезвычайно метко называет «подлинно — мусуль­
манским фанатизмом ». От « языческого пути самодовольства, коснения и
смерти » он резко отличает христианский путь самосознания, неизбежно
ведущего к самоосуждению и жизни, немыслимой без изменения. С не­
обыкновенной яркостью и силой таже основная мысль выражена в
этюде: «Идолы и идеалы» («Вести. Европы», 1891, март и июнь;
перепеч. во II т. «Национального вопроса»); но параллельно с борьбой
против национализма и застоя здесь идет борьба против « народопоклонничества». Идолам «сословного обособления и простонародного безраз­
личия » С. противопоставляет идеал любви, правды и всеобщей солидар­
ности. Справедливо считая веротерпимость или религиозную свободу
« такою же важною и насущною потребностью для современной русской
жизни», какою в начале второй половины XIX в. была потребность в
освобождении крестьян, С. посвящает ее защите целый ряд блестящих
статей («Вести. Европы», 1893 г., май и июнь, 1894 г., февр. и апр.).
Он неутомимо преследует софизмы, с помощью которых свобода при­
знается на словах и отрицается на деле; он бичует лицемерное признание
права на мысль, но без права публичного выражения ложной мысли. По
истине Ювеналовскою мощью дышет ответь С. писателю, в которого
как бы вселился дух салтыковского Иудушки Головлева. «В хороших
монастырях» — так начинает С. свое возражение другому противнику
веротерпимости, — «никто из монахов не гнушается самыми неприят­
ными и нечистыми службами; всякая служба (вне богослужения) назы­
вается послушанием и исполняется с одинаковым усердием. Я за по­
следнее время взял на свою долю добровольное послушание: выметать
печатный сор и мусор, которым наши лжеправославные лжепатриоты
стараются завалить в общественном сознании великий и насущный
вопрос религиозной свободы». И это «послушание» С. исполнял до
конца, воздвигая на очищаемом им месте художественное здание, полное
воздуха и света... К политическим основам своего миросозерцания С.
возвращается еще раз в статьях: «Значение государства» («Вести.
Европы», 1895, дек.) и «Византизм и Россия» («Вест. Европы», 1896,
янв., апр.). За оригинальным разбором понятия о государстве, в связи
с различными его наименованиями, следует превосходная характеристика
главных моментов в истории Византии и наследовавшего ей русского
царства. «Прямые преемники римских кесарей забыли, что они вместе
с тем делегаты верховной власти Христовой. Вместо того, чтобы под­
нимать государство до высоты христианского царства, они христианское
царство понизили до уровня языческой самодовлеющей государствен­
ности ». Повторением противоречия, погубившего Византию, явилось у
нас правление 1оанна Грозного. Чтобы возвратиться на путь, указанный
нашими первыми князьями-христианами, Россия XVII в. должна была
сознать свою несостоятельность. Это сознание — огромная историческая
заслуга Петра Великого, сделавшаяся возможной благодаря полноте
его власти. Он чувствовал, однако, необходимость двоякого содействия:
633


со стороны религиозного авторитета независимого священства и со
стороны свободного голоса общественной совести. В тогдашней России
он не нашел ни того, ни другого... Освобождением крестьян и дру­
гими реформами того же направления Россия еще раз, в лице своего
государя, отказалась от византийского искажения христианства. Этим
устранены некоторые препятствия на пути к цели, но «самая цель не
ставилась ясно и во всем объеме », и вследствие этого « многие важные
условия для ее достижения не исполнялись и даже не сознавались».
Из этих предпосылок вытекает сам собою взгляд С. на современные
задачи русского самодержавия.
Когда, в начале 90-х гг., Россию постиг ряд стихийных бедствий, С.
был одним из первых, отозвавшихся на народное горе («Вести. Европы»,
1891, окт.; 1892, ноябрь). В страшной нужде, принесенной неурожаем
1891 г., он видел не случайное зло, а неотвратимый результат «полу­
культурности » нашего общества и «бескультурности» нашего народа.
Народу нужна помощь, но помощь культурная, не имеющая ничего
общего с патриархальною опекой. Осуществлению этой помощи ме­
шает отсутствие «общественной организации». Необходим «прочный
союз свободных индивидуальных сил, солидарно и сознательно действую­
щий для улучшения народной жизни ». Приступить к его созданию у нас
в России — задача тем более неотложная, что речь идет уже не об
улучшении, а о сохранении народной жизни. Настала пора «возратить
патриотизму его истинный смысл — понять его не как ненависть к
инородцам и иноверцам *, а как деятельную любовь к своему стражду­
щему народу». Опорами общества нельзя считать ни религию, ни
семью, ни собственность; единственная нравственная основа общества
— принцип человеческого достоинства. В обществе, достойном своего
призвания, «никакой человек, ни при каких условиях и ни по какой
причине не может рассматриваться только как средство для каких бы
то ни было посторонних целей.. . Общее благо или общая польза, чтобы
иметь значение нравственного принципа, должны быть в полном смысле
слова общими, т.е. относиться не ко многим только или к большинству,
а ко всем без исключения» («Вести. Евр.», 1894, ноябрь и декабрь).
Из тех же основных посылок вытекают взгляды С. на принцип нака­
зания, на экономический вопрос и на отношение между нравственностью
и правом («Вести. Евр.», 1895, март и ноябрь, 1896, дек. «Право и
нравственность », в « Юридической Библиотеке » Я. А. Канторовича, № 14).
В статье о наказании С. отнесся с суровым отрицанием к учению о не­
противлении злу. Он возвратился к этому предмету в одном из своих
последних произведений: «Три разговора» («Книжки Недели», 1899 и
1900, отд. 1900), направленном, вместе с тем, и против других основ
доктрины гр. Л. Н. Толстого. С полемической задачею «разговоров»
соединена положительная: автор хотел «представить вопрос о борьбе
против зла и о смысле истории с трех различных точек зрения —
религиозно-бытовой, культурно-прогрессивной и безусловно-религиозной ».
Представителем первой точки зрения служит генерал, представителем
второй ■— политик, представителем третьей — г. Z., устами которого
несомненно говорит сам автор. «Относительную правду», по собствен­
ному выражению С., он признает, впрочем, и за первыми двумя точками
зрения. «Безусловно неправо» — говорит он в предисловии к «Трем
разговорам» — «только само начало зла и лжи, а не такие способы
борьбы с ним, как меч воина или перо дипломата: эти орудия должны
оцениваться по своей действительной целесообразности в данных усло* Как сочувственно относился С., например, к евреям и как его возму­
щало антисемйтическое движение — об этом сообщены интересные сведения в
статье Ф. Г. («Восход», Na 63), вполне гармонирующие с рассказом кн;
Трубецкого о последних днях С.

634


виях, и каждый раз то из них лучше, которого приложение уместнее,
то есть успешнее служит добру». Прекращение войны С. считал не­
возможным уже потому, что не сомневался в неизбежности столкновения
христианских народов как с пробуждающимся исламом, так и с «панмонголизмом ». Последние события в Китае его не удивили: предчувствие
их слышится уже в статье, написанной им десятью годами раньше
(«Китай и Европа»), еще яснее — в стихотворении: «Панмонголизм »,
относящемся к 1894 г. (в печати оно появиться не могло, но было,
в свое время, сообщено некоторым друзьям С.). В письме на имя редакции
«Вестника Европы», напечатанном (в №9 этого журнала) уже после
смерти С., С. настаивает на крайней важности наступившего момента,
на громадной разнице между новыми условиями и теми, которые только^
что отошли в прошедшее, на поразительном быстром росте исторической
сцены. До самого конца, таким образом, мысль С. продолжала работать
над важнейшими задачами политики, в высшем и наиболее широком
смысле слова.
Стихотворения С. редко отзывались на злобу дня, но последнее из них,
« Дракон », вызвано речью Вильгельма II к немецким войскам, посланным
на театр войны. «Дракон» — это Китай, грозящий «неотразимою
бедой » и полагающий конец восхвалению « вечного мира»; император,
сознающий необходимость серьезной борьбы — это «наследник ме­
ченосной рати», понявший, что перед пастию дракона крест и меч —
одно». Занятие эстетикой, как частью философии, ввело С. в область
литературной критики. В особенности привлекала его русская лирическая
поэзия XIX в., о которой он готовил целое сочинение. Широко заду­
манный труд его о Пушкине остался неоконченным; в печати появилась
только первая его часть («Вести. Европы», 1899, деж.). О личной судьбе
поэта он говорил еще раньше в особой статье («Вести. Европы», 1897,
сент.), вызвавшей множество возражений. Очень высоко С. ставил поэтов,
оставшихся верными Пушкинским традициям, но расширившим содер­
жание его поэзии: Тютчева («Вести. Евр.» 1895, кн. 4), Алексея Толстого
(ib., 1895, кн. 5), Майкова (в настоящем Словаре), Фета («Р. Обозр.,
1890, кн. 12), Полонского («Нива», 1896, № 2 и 6) отчасти и гр. Го­
ленищева-Кутузова («Вести. Евр.», 1894, кн. 5 и 6). Посвященные им
этюды отличаются большим мастерством характеристики, соединением
глубины понимания с редким изяществом формы. Чувствуется, что о
поэтах ведет речь поэт. Только поэт мог угадать основную черту поэзии
Тютчева и выразить ее в гармоничном слиянии образов и рассуждений.
Только поэт мог показать в Алексее Толстом « посредника между миром
вечных идей и миром вещественных явлений ». И вместе с тем всегда и
везде оставаясь борцом за идеал, С. намечает черты, благодаря кото­
рым участниками этой борьбы являются не только «воинствующий»
гр. Ал. Толстой, но и Тютчев, «поэт созерцательной мысли». Первый
дорог критику как защитник « живой силы свободной личности », второй
— как проповедник « спаяния единства любовью ». При таком отношении
к поэзии и поэтам, С. не мог не быть противником теории «искусства
для искусства». Сторонники этой теории, по мнению С. («Первый шаг
к положительной эстетике», «Вести. Европы», 1894, янв.). были бы
правы, если бы ограничивались утверждением, что художественное твор­
чество есть особая деятельность человеческого духа, удовлетворяющая
особенной потребности и имеющая собственную область; но они оши­
баются, отрицая необходимое подчинение искусства общим жизненным
целям человечества, проповедуя, вместо законной автономии художе­
ственной области, естетический сепаратизм. Дар художественного из­
ложения, стирающего границу между поэзией и прозой, С. соединял в
себе с настоящим даром песен. Его стихотворения (3 изд., СПб., 1900)
ценны не только как материал для истории его внутренней жизни:
лучшие из них полны своеобразной прелести, то вызывая из глубины

635


души что-то полузабытое, подернутое дымкой безотчетной грусти, то
открывая мимолетный просвет в неопределенную даль будущего. Дека­
денты, над которыми в нескольких коротких заметках, мило и остроумно
посмеялся С. (эти заметки перепечатаны в виде приложения к послед­
нему изданию «Стихотворений» С.), пробовали отразить его удары
указанием на то, что он сам писал символические стихотворения. В
этом есть небольшая доля правды; но символизм С. не носит на себе
признаков вырождения. Он свободен и от претензий выразить невы­
разимое, воспроизвести неуловимое и от систематической погони за
новизною, хотя бы это была новизна бессмыслия и изломанности. Такие
пьесы, как: «Милый друг, иль ты не видишь», «Земля владычица»,
«Хоть мы на век незримыми цепями», «На поезде утром», «На том
же месте», «Белые колокольчики», «Вновь белые колокольчики»,
многие обращения к финдляндской природе (особенно к озеру Сайма),
могут быть названы символическими; но они прежде всего поэтичны,
их настроение передается читателю непосредственно и просто, а не
путем преднамеренно « суггестивных » звуков или красок. Из числа не­
многих стихотворений С. на современные мотивы выдается, по силе,
« Ex oriente lux», с своим вопросом, обращенным к России: «Каким ты
хочешь быть Востоком — Востоком Ксеркса иль Христа» ? . . Как глу­
боко понимал С. основные черты русской души — это видно из пре­
лестной «Родины русской поэзии», написанной под обаянием «Сель­
ского кладбища» Жуковского. Ему кажется, что русская поэзия «не
даром» явилась на свет «на сельском кладбище, на закате дня» не
даром «принял ее лес опавшею листвою и тихо шелестил печальный
свой привет »; « Хоть радугой мечты, хоть юной страсти жаром пленяла
после ты — но первым лучшим даром останется та грусть, что на клад­
бище старом тебе навеял Бог осеннею порой ». Чрезвычайно интересна
небольшая поэма: « Три свидания », далеко не везде удачная по форме,
но позволяющая заглянуть в глубину души философа-поэта. «Заранее
над смертью торжествуя и цепь времен любовью одолев, подруга вечная,
тебя не назову я, но ты почуешь трепетный напев ... Не веруя обман­
чивому миру, под грубою корою вещества, я осязал нетленную порфиру
и узнавал сиянье божества». Гораздо выше, в художественном отно­
шении, стихотворение: «В тумане утреннем неверными шагами», в ко­
тором отразилась, отчасти ретроспективно, отчасти в силу предчувствия,
вся жизнь С.
В последних произведениях С., начиная с лета 1899 г., много раз чув­
ствуется ожидание близкой смерти. Лично для него она не была страшна;
но мысль о ней отражалась на его настроении, заставляя его видеть
будущее все в более и более мрачном свете. Это заметно уже в повести
об антихристе, вошедшей в состав «Трех разговоров ». Глубоким песси­
мизмом проникнуто письмо С. о событиях в Китае, упомянутое выше.
«Историческая драма» таковы заключительный слова этого письма,
последние, написанные С. для печати, « сыграна », остался один « эпилог,
который, впрочем, как у Ибсена, может сам растянуться на пять актов.
Но содержание их в существе дела заранее известно». Та же мысль
выражена еще ярче в предсмертной беседе С. с кн. С. И. Трубецким
(«Вест. Европьи>, 1900, сент.): «магистраль всеобщей истории пришла к
концу. . . Кончено все ... Христианства нет, идей не больше, чем в эпоху
троянской войны: только тогда были молодые богатыри, а теперь старички
идуть». Этот вопль отчаяния и безнадежности не может считаться логи­
ческим выводом из всей деятельности С. Если все существующее быстры­
ми шагами идет к концу, если нет больше смысла в обновлении и совер­
шенствовании, стоит ли задаваться обширными замыслами, стоит ли бо­
роться за улучшение условий, среди которых живет тот или другой народ
или все человечество ? Между тем вся жизнь С., как публициста и общест­
венного деятеля, была посвящена именно такой борьбе — и она составляет

636


одно из лучших его прав на благодарную память современников и потом­
ства. Противопоставляя идолам христианский идеал любви и всеобщей
солидарности, он верил если не в осуществимость этого идеала на земле,
то в возможность постепенного к нему приближения. Он намечал не
только цели, но и средства к их достижению; он сходил с высот отвле­
ченной мысли в самый разгар столкновений между племенами и ис­
поведаниями, между партиями и сословиями, стараясь водворить мир
во имя « вселенской правды ». В этом соединении культа великих идей
с воинствующей их защитой заключался главный источник его силы.
На помощь силы приходило необыкновенное дарование. В области слова
не было такого орудия, которыми бы С. не владел в совершенстве.
Огромная эрудиция всегда была к его услугам: из запаса самых раз­
нообразных знаний он всегда извлекал именно то, что было нужно в
данную минуту. Ему одинаково удавалось спокойное изложение соб­
ственной мысли и страстное или насмешливое опровержение мысли про­
тивника. Меткие параллели, картинные образы рассыпаны у него всюду.
Приведем только один пример: поклонников «идола сословного обосо­
бления » он сравнивает с жрецами привилегированных богов Тира и
Карфагена, требовавшими чужой крови, поклонников «идола просто­
народного безразличия» — с служителями простонародных божеств
фригийских, которые сами лишали себя жизненной силы. Как чере­
дуются у С. злая ирония и безобидная шутка, пламенное красноречие
и тонкая диалектика — об этом всего лучше можно судить по «Трем
разговорам ».
Как человек, С. оставил самую светлую память. По словам Л. 3. Сло­
нимского, «готовность делать добро доходила у С. до самоотвержения;
он не только не умел отказывать в чем бы то ни было и кому бы то
ни было, но сам предлагал свои услуги и оказывал их с необыкновенным
вниманием. Не располагая другими средствами, кроме своего литератур­
ного заработка, он приобрел репутацию щедрого благотворителя». Вся
жизнь С. — пишет кн. С. Н. Трубецкой, — « была стремленьем оправ­
дать свою веру, оправдать добро, в которое он верил. Делу своему
он отдавался весь, не зная отдыха, беспощадный к себе, торопясь испол­
нить то, что считал своим призваньем. Его жизнь была жизнью под­
вижника, победившего темные, низкие силы, бившиеся в его груди.
Нелегко далась она ему: трудна работа Господня — говорил он на
смертном одре. Но в этой трудной работе он не изнемог духом, сохраняя
чистое сердце и душевную бодрость, тот высший, чуждый уныния
источник веселия и радости, в котором он сам видел подлинный признак
и преимущество искреннего христианина ».
К. Арсеньев.

637


КРАТКИЕ БИОГРАФИЧЕСКИЕ СВЕДЕНИЯ О ВЛАД. СОЛОВЬЕВЕ
1853, января 16 — рождение.
1866-1869 — период увлечения примитивно-материалистической идеоло­
гией шестидесятников.
1869 — знакомство с трудами Б. Спинозы. Начало отхода от радикалистских воззрений отрочества и ранней юности; переход к негативному
спиритуализму в духе Шопенгауэра.
1869 — окончание гимназического курса; поступление на физико-мате­
матический факультет Московского университета; с третьего курса —
переход на факультет историко-филологический.
1873 — сдача кандидатского экзамена.
1873, лето — пребывание в имении Н. И. Кареева Аносово (Гжатский
уезд Смоленской губ.) Работа над магистерской диссертацией
« Кризис западной философии ».
1873, июля 25 — впервые заявляет себя приверженцем « вечной Христовой
истины» (в письме к Е. К. Романовой).
1873-74 — Пребывание вольнослушателем в стенах Московской духовной
академии (Сергиев Посад). Занятия в академической библиотеке:
фундаментальное изучение античной философии (в частности, не­
оплатоников) и православного богословия.
1873, ноябрь — первая печатная работа: «Мифологический процесс в
древнем язычестве ».
1873-77 — работа над « Критикой отвлеченных начал».
1874, ноября 24 — защита магистерской диссертации « Кризис западной
философии, против позитивистов» в СПБ университете.
1874, 19 декабря — избран доцентом Московского Университета.
1875 — начало поэтического творчества Соловьева.
1875-76 — заграничное путешествие. Занятия в Лондоне (изучение трудов
по мистике, каббале и теософии в читальном зале Британского музея);
пребывание в Егите, в Италии и во Франции.
1875, ноября 11 - 1876 марта 12 (григ. стиль) — пребывание в Каире.
1877 — оставление кафедры в Моск, университете. Переезд в СПБ и
поступление на службу в Ученый комитет при Министерстве народ­
ного просвещения.
1877, января 29 — начало цикла «Чтений по философии религии»,
материал которых лег в основу « Чтений о Богочеловечестве », публи­
ковавшихся в «Православном Обозрении» в 1879-81 годах.
1877, март - ноябрь — публикация « Философских начал цельного знания ».
1878 (начало) — знакомство с К. Н. Леонтьевым.
1879, май — сближение с Ф. М. Достоевским.
1878, июня 23-29 — поездка с Достоевским в Оптину Пустынь. Беседы
о замышляемом Достоевским романе «Братья Карамазовы». Посе­
щение старца Амвросия.
1879 окт. 4 — смерть историка С. С. Соловьева, отца философа. Втор­
жение в миросозерцание Вл. Соловьева проблематики смерти и зла.
1880 — получение ученой степени доктора философии.
1880, ноября 20 — публичная лекция « Исторические дела философии »
в СПб университете.
1881, марта 28 — во время публичной лекции Соловьев обращается с
призывом к Александру III не допустить казни народовольцев-первомартовцев. Вскоре после лекции — прекращение официальной уче­
ной карьеры.
1881, февр. 1 — выступление на погребении Ф. М. Достоевского на Тихвин­
ском кладбище в СПб. Выступление это легло в основу первой из
« Трех речей о Достоевском ».
1881-83 — серия статей, посвященных « духовным делам » в России начи­
ная Никоновой реформой и кончая новейшими направлениями спири-

639


тизма). Кристаллизация основополагающих идей соловьевской экклезиологии. Начало публицистической карьеры Соловьева.
1882-34 — работа над « Духовными основами жизни ».
1883 — «Великий спор». С этого времени, по словам С. М. Соловьевамладшего, «... окончательно складывается миросозерцание В(ладимира) С Сергеевича) и талант его достигает высшей степени разви­
тия ... миросозерцание его делается чисто церковным, его философия
становится — ancilla theologiae, искание разума подчиняется церков­
ному авторитету. В это же время из славянофила он делается
западником, и таким образом вполне выходит на свой собственный
путь, освобождаясь от влияния славянофилов и германской фило­
софии» (из предисловия к книге: В. С. Соловьев. Стихотворения.
Изд. 7. М., — «Рус. книжник», 1921, стр. 13).
1883, ию1п> — изучение публицистического наследия Данте, повлиявшее
на дальнейшую эволюцию социально-утопических воззрений Соло­
вьева.
1884, февраль - апрель — печатная полемика А. А. Киреева и И. С. Акса­
кова против Соловьева. Начало разрыва со славянофильским лагерем.
1884, август - сентябрь — публикация «Еврейства и христианского во­
проса ».
1886, август-декабрь — поездка в Хорватию к еп. Штросомайеру, Подго­
товка к печати первого тома «Истории и будущности теократии».
1887, конец марта. — две лекции на тему « Славянофильство и русская
идея», прочитанные в пользу нуждающихся студентов; идеи этих
лекций легли в основу труда Соловьева «Владимир Святой и хри­
стианское государство». Окончательный разрыв с консервативно­
славянофильскими кругами и радикальное сближение с кругами либе­
рально-прогрессистскими.
1887, июль - сентябрь. — Соловьев проводит лето в имении А. А. Фета
Воробьевке, помогая ему в переводах римских поэтов.
1890, май. — участие в движении общественного протеста против анти­
семитизма.
1891 сентябрь 4. — «Неопалимая купина».
1891, сентябрь. — начало работы в « Энциклопедическом словаре » Брок­
гауза и Эфрона.
1891 — участие в общественном движении помощи голодающим.
1892 — « Милый друг, иль ты не видишь » .. .
1893 — « Если желанья бегут словно тени ...»
1894 — « Имману-Эль ».
1895, зима. — « Панмонголизм ».
1895, февраль. — « Сон наяву ».
1896, февраля 19 — тайное принятие Св. Причастия по греко-католи­
ческому обряду.
1896 — интенсивная разработка проблем, связанных с философскотеологическим истолкованием материи. Серия статей в « Энциклопедическиом словаре » Брокгауза и Эфрона (« Материя . . . », « Мировая
душа», «Мировой процесс» и др.), стихотворение «На поезде утром».
1897 — « На смерть А. Н. Майкова ».
1898, сентябрь 26-29 — «Три свидания».
1898, Декабря 14. — « Н. Г. Чернышевский ».
1899, апреля 3. — « Две сестры ».
1900 — публикация «Трех разговоров».
1900 — Соловьев замышляет комментированный перевод Св. Писания и
философский труд « Оправдание истины ».
1900, июнь, первая половина. — встреча с Вяч. Ивановым. Соловьев
благословляет первый сборник стихов Иванова «Кормчие звезды».
1900, июля 31. — смерть в селе Узком, подмосковном имении кн. С. Н.
Трубецкого.

640


БИБЛИОГРАФИЯ
СОЧИНЕНИЯ В. С. СОЛОВЬЕВА
Собрание сочинений Вл. С. Соловьева. Изд. Общественная польза СПб
1901-1907, 9 томов; 2-ое изд. под ред. С. М. Соловьева и Э. Л. Радлова
изд. Просвещение. СПб 1911-1914, 10 томов.
3-тье изд. Брюссель, 1966-1970. Изд. Жизнь с Богом, 12 томов.
Стихотворения В. С. Соловьева. Изд. 7-ое под ред. С. М. Соловьева,
Москва, 1921.
Фотокопия этого изд. и шуточных пьес (Москва 1922) Wilhelm Fink Vg
Munchen 1968.
8-ое дополненное изд. Изд. Жизнь с Богом, Брюссель 1970.
Письма В. С. Соловьева под ред. Э. Л. Радлова. Изд. Общественная польза
СПб 1908-1911; т. IV изд. Время Пб 1923.
L’id6e russe, Paris 1888.
Перевод с французского Г. А. Рачинского, изд. Путь, Москва 1911.
Переиздания: 1. Католический вестник. Харбин 1937. 48 стр.
2. и 3. изд. Брюссель 1952 и 1964, 32 стр. Вводная
статья М. Н. Гаврилова. Изд. Жизнь с Богом.
La Russie et FEglise Universelie. Paris 1889, 2-eme ed. Paris 1891.
Первый русский перевод «Россия и Вселенская Церковь» с фран­
цузского (первой и второй части) вышел в Кракове в 1904 г., II изд.
в 1908 г. Другой перевод того же произведения был издан Владимиром
Балашевым — СПБ 1912 г.
Лучший перевод Г. А. Рачинского в изд. Путь, Москва 1911. Пере­
печатан в 3-м изд. Т. XI.
Владимир Святой и христианское государство. Ответ на корреспонденцию
из Кракова. Перевод с франц. Г. А. Рачинского. Изд. Путь. М 1913
Духовные основы жизшк Брюссель 1958. Изд. Жизнь с Богом. 143 стр.
Три разговора. Нью Иорк 1954, 236 стр. Изд. имени Чехова.
Три речи в память Достоевского. В « Ф. М. Достоевский как проповедник
вселенского православия». Сокращенный оттиск из 1-го Собр. соч.,
стр. 172-200.
ПЕРЕВОДЫ СОЧИНЕНИИ В. С. СОЛОВЬЕВА
По-английски: Solovyev VI.: God, Man and the Church. The Spiritual Foun­
dations of Life. Transl. by Donald Attwater. 1938.
Solovyev VI. Plato. Transl. by Richard Gill with a Note on Solovyev
by Janko Lavrin and a portrait by Nora Lavrin. London 1935. 83 S.
Solovyev VI. Russia and the universal church. Transl. by Herbert Rees.
London: Verlag Geoffrey Bles. The Centenary Press 1948.
Lectures on Godmanhood. Trad, and introd, by Peter Zouboff. London:
D. Dobson 1948.
Poetries Obolensky, Dimitri: The Penguin Book of Russian Vers. — 1962.
S. 218-221.
Russian Philosophy. Volume III. Pre-Revolutionary Philosophy and
Theology Philosophers in Exile. Marxists and Communists. Edited by
M. Edie. P. Scanlan. Zeldin. Collabor. of G. L. Kline. Chicago: Quadrangle
Books 1965. S. 62-134.
По-голландски: Theunissen, W.P.: Wladimir Solovjev. De laatste paus en
de Antichrist. Met een epiloog: De grote russische christen Wladimir
Solovjev. — Nederlandse vertaling. Kommentaar en epiloog. Tweede druk.
Den Haag: Lannoo te Tielt 1959.

641


По-итальянски: La Russia e la Chiesa Universale. Traduzione di Valerio Lupo.
Prefazione di Jean Gauvain. Milano. Edizioni di Comunita. Rom 1947.
XXXII+ 309 S.
(Русский текст избранных стихотворений с итальянским переводом,
введением и примечаниями) Vladimir S. Solov’ev. Poesie. А сига di
Leone Pacini Savoj. Firenze 1949.
По-немецки: Ausgewahlte Werke, iib. von Harry Kohler:
Bd. I. Erster Teil, die geistigen Grundlagen des Lebens; XIX + 170 S.
Bd. I. Zweiter Teil, Sonntags- und Osterbriefe, Drei Gesprache, Drei
Krafte, 311 S.
Bd. II. Die Rechtfertigung des Guten, XXVII + 624 S.
Bd. III. Zwolf Vorlesungen fiber das Gottmenschentum, mit einer Ein­
leitung von Rudolf Steiner, XVI + 323 S.
Bd. IV. Nationale und Politische Betrachtungen, Russland und Europa,
1’idee russe (Russlands geistige Bestimmung), die nationale Frage
in Russland, uber den Verfall der mittelalterlichen Welt­
anschauung, 348 S.
« Der Kommende Tag » A. G. Vg, Stuttgart, in der Philosophisch-Anthropologischen Bibliothek 1922.
Idem — Vg Diederichs, Jena.
Deutsche Gesamtausgabe der Werke von Vladimir Solowjevv.
Herausgegeben von Wladimir Szylkarski unter Mitwirkung von Nikolai
Losskij, Wsewolod Setschkareff, Ludolf Muller, Johannes Strauch und
Margarethe Woltner. — Freiburg im Breisgau: Erich Wewel Verlag.
1. Gesamtausgaben und Teilsammlungen.
Monarchia Sancti Petri, die kirchliche Monarchic des hl. Petrus als freie
und universelie Theokratie im Lichte der Weisheit, aus den Werken
von Wladimir Solovieff, systematisch gesammelt, iib. und erklart dur ch
L. Kobilinski-Ellis, 1929, Mathias Grunewald Vg, Mainz, 632 S.
2. Einzelwerke.
W. Solowiew. Die religiosen Grundlagen des Lebens, Leipzig 1907.
Notzel Karl: Drei Gesprache. Luzern: Verlag Vita nuova. 1935.
Gedichte von Wladimir Solovieff, iib. von Marie Steiner, am Gotheanum,
Dornach 1942, 38.
Die Erzahlung vom Antichrist. Ub. und eingeleitet von Paul Viator.
Wien 1947. 79 S.
Drei Gesprache. Ub. Nachwort und Erlauterungen von Erich MiillerKamp. Bonn: Schwippert Vg 1947. 264 S.
Kurze Erzahlung vom Antichrist, Ub. und Nachwort von Erich Muller
Kamp. Bonn: Vg Gotz Schwippert 1947.
Kurze Erzahlung vom Antichrist, Ub. und erlautert von Ludolf Muller.
Mtinchen: Verlag H. Rinn 1947, 79 S. 2 Aufl. ibidem o. J.
Die Erzahlung vom Antichrist. — Tubingen: Vita Nuova V. 1946.
Luzern 1948.
Der Sinn der Liebe. Ub. von Alexej Krassowsky und Alfred Sellner.
Wien 1948. 102 S.
Die Erzahlung vom Antichrist. — Tubingen: Vita Nuova Vg 1950.
Solowjews Credo (aus R. et Egl. Univ.). — In: Catholica Unio 21. Nr 3.
1953. S. 34.
Voskresnyje pis’ma. Christus ist auferstanden. Ein Osterbrief. In: Der
Glockenturm. Russische Verse und Prosa. Ubertragen von Sigismund
von Radecki. Munchen: Kosel Vg 1953. S. 321-325.
Drei Gesprache. Ub. Nachwort und Erlauterungen von Erich MiillerKamp. Bonn. Vg Kurt Schroeder 1954. 268 S.
Die geistlichen Grundlagen des Lebens. Ub. von Ludolf Muller. Freiburg
im Breisgau: Erich Wewel Vg 1957.
642


Das Judentum und die christliche Frage. 1884. Ub. von Johannes Harder.
Wuppertal. Barmen: Jugenddienst-Verlag 1961. 32 S.
Drei Gesprache. Ub. von Erich Miiller-Kamp. Hamburg und Munchen
1961. 310 S.
Tri reci v pamjati Dostojevskogo. In: 66 russische Essays. Herausgegeben
und iib. von Erich Miiller-Kamp. Munchen: Vg H. Ellermann 1967. S.
219-243.
Kurze Erzahlung vom Antichrist. Vb. und erlautert von L. Muller.
2. Aufl. Munchen: Verlag H. Rinn o. J.
Erzahlung vom Antichrist. — Kamps Lesetexte fiir Schulen H. 72. Nach
der tib. von L. Muller fiir den Schulgebrauch bearb. von Rudolf Becker.
Bochum: Verlag F. Kamp, о J.
Gedichte von Wladimir Solovieff, ins Deutsche iib. von Kobilinski-Ellis
und Richard Knies, Mathias Griinewald-Vg, Mainz.
Drei Reden zum Andenken Dostojewsky’s, Stuttgart, Kommende Tag-Vg,
56 S.
По-французски: L’idee russe, 1888, Paris, Perrin, 61 S. (Original fran^ais).
La Russie et 1’Eglise Universelle, Paris, Savine, 1889 (original frangais).
2-me ed. Paris 1891.
Saint Vladimir et FEtat chrdtien. Reponse & une correspondance de
Krakovie. Univers (№ de 4, 11 et 19 aoOt, 18 et 22 sept. 1888).
(Original francais).
V. Soloviev. «La peine de mort», Revue Intern, de Sociologie, 1898,
p. 181-195.
«La question рёпа1е au point de vue ethique», ibid. 1898, p. 514-538.
Trois Entretiens, introduction (pp. I. - CIV) trad, du russe par E. Taver­
nier, Paris Pion 1916.
Les fondements spirituels de la vie, trad, par le R.P. Tzebricow, ParisBruxelles 1932.
La justification du bien. Paris Aubier 1939. XXII + 510 pp.
Le sens de l’amour. Trad, par T.D.M. Bibi, philosophique. Ed. AubierMontaigne 1946. 144 S.
Crise de la philosophie occidentale. Introd. (157 p.) et trad, par Maxime
Herman. Bibliothёque philos. 4. Paris: Edit. Montaigne 1947.
Herbigny Michel d’: Les fondements spirituels de la vie. 2. 6d. Tournai
1948.
La grande controverse et la politique chrdtienne (Orient-Occident). Trad,
par T.D.M. Paris 1953. 230 S.
По-хорватски: Solovjev V. S. Prida о Antihristu. Napisao VI. Sergejevid
Solovjev. Preveo Selim RakoSev (tj. Pavao Rako§).
U Sisku, Naklada knjizare J. Dujaka (bez god.) 8°, pg. 41.
Vladimir Solovjev, Rusija i Opda Crkva. Preveo prof. Ivan sturlan.
Sarajevo 1922, 16°, pg. 11 + 195.
По-чешски: Legenda о Antikristu. Olomouc 1936. Перевела Anna Teskova.
2idovstvi a kfest’anskd. ot^ka. Olomouc 1939. ХУЬ. Перевел Milo§ Matula.
ПЕРЕВОДЫ, СДЕЛАННЫЕ В. С. СОЛОВЬЕВЫМ

ВЕРГИЛИИ: Энеида — песни 7, 9 и 11-я.
ГАРТМАН Э., фон: Пессимизм и педагогика. Пер. с рукописи Русское
Обозрение, январь 1881.
ГОФМАН Е.Т.А.: Золотой горшок, с предисл. «Огонек» 1880, Ш.
КАНТ С.И.: Пролегомены ко всякой будущей метафизике, могущей
возникнуть в смысле науки. 2-ой вып. « Трудов Моск Псих. Общ. »,
М 1889.
ТВОРЕНИЯ ПЛАТОНА, т. I, М 1889. т. IIr М 1903 В. Соловьев перевел
диалоги Феаг, I и II Алкивиады, Ион и Хармид (1 том) и Протагор,
Меньший Иппий и Евтидем (II том).
643


ШИЛЛЕР: Философы. Собр. соч. Шиллера под ред. Венгерова СПб 1901,
т. I.
Из переводов под редакцией В. Соловьева:
1. ГЕРНЕИ, МАИЕР, ПОДМОР: Прижизненные признаки и другие
- телепатические явления. С предисловием В. Соловьева. СПб 1893.
ИОДЛЬ Ф.: История этики в новой философии. М 1896-8. Два тома.
ЛАНГЕ Ф. А.: История материализма и критика его значения в
’ настоящем. Киев-Харьков Том 1-ый без даты, 2-ой 1900.

КНИГИ, СТАТЬИ И БРОШЮРЫ, НАПИСАННЫЕ О СОЛОВЬЕВЕ
СОКРАЩЕНИЯ
БВ — Богословный Вестник.
БКЛН -— Бюллетени книжных и литературных новостей.
BE — Вестник Европы.
ВЖ — Вопросы Жизни.
ВР — Вера и Разум
ВРд — Вера и Родина
’
ВФП — Вопросы философии и психологии.
ГМ — Голос Москвы.
ЖМНП — Журнал Министерства Народного Просвещения.
ИВ — Исторический Вестник.И.СПбСБО — Известия СПб Славянского Благотворительного Общества.
КН —Книжки Недели.
МВ — Московские Ведомости.
ME — Московский еженедельник.
МО — Миссионерское Обозрение.
НВ — Новое Время.
НЖ — Новый Журнал.
НО — Научное Обозрение.
НП — Новый Путь.
ОН — Одесские Новости.
ПС — Православный Собеседник.
РБ — Русское Богатство.
РВ — Русский Вестник.
РВД — Русские ведомости.
РМ — Русская Мысль.
РО — Русское Обозрение.
PC — Русское слово.
СВ — Северный Вестник.
СЗ — Современные Записки.
СПбВ — СПб-ские Ведомости.
Ск — Странник.
ХЧ — Христианское Чтение.
ЦВ — Церковный Вестник.
ЭСБ — Энциклопедический словарь Брокгауза-Эфрона.

1875
ВЛАДИСЛАВЦЕВ М. В.: Кризис западной философии. Против позити­
вистов. Соч. Владимира Соловьева. ЖМНП, январь 1875.
КАВЕЛИН К.: Априорная философия или положительная наука ? По
поводу диссертации г. В. Соловьева. 1875.
КОЗЛОВ А. А.: Г. Вл. Соловьев как философ. Знание кн. 1 и 2, 1875.
ЛЕСЕВИЧ В.: Как иногда пишутся диссертации. Отечеств, записки,
янв.' 1875.

1877
СТАНКЕВИЧ А. В.: Три бессилия, три силы. Публичная лекция Вл.
Соловьева. BE, апр. 1877.

644


1880
ВОЛЬФЗОН В.Д.: Позитивизм и « критика отвлеченных начал ». СПб 1880.
ИВЕЦКИИ К. И.: На лекции Соловьева (впечатления студента). Неделя
№ 51, 1880.
•
* * * : Московский философ-реформатор. По поводу « Критики отвлечен­
ных начал », Неделя № 16, 1880.
.
ОБОЛЕНСКИЙ А. Е.: Опыт построения «научно-философской религии»,
Мысль 7, 8, 10, 11, 12, 1880.
ЧИЧЕРИН Б.: Мистицизм и наука. М 1880.

1881

*

АКСАКОВ И. С.: Об отношении современного прогресса к христианству
(по поводу статей В.С. Соловьева «О духовной власти в России»).
« Русь » 1881 и Сочинения т. IV
МИНСКИИ Н.: «Новое слово» Соловьева, Устои 1881, № 2.
СТРАХОВ Н. Н.: История и критика философии. ЖМНП янв. 1881.

1882
АКСАКОВ И.С.: По поводу статьи В.С. Соловьева «О Церкви и расколе».
« Русь » 1882 и Соч. Аксакова т. IV.
ПАЛИМПСЕСТОВ: Голос мирянина... О духовной власти в России.
Чтения в общ. дух. проев, т. II, стр. 71-122, 1882.

1883
А. К.: Письмо в редакцию по поводу статей В.С. Соловьева. Русь Ne 23,
1883.
АКСАКОВ А.Н.: По поводу статьи В.С. Соловьева «О наших светских
ересях ». Русь Ne 9, 1883.
' '
Е-СКАЯ гр. : Безумны ли цветы ? (в ответ на стихотворение В. С.
«Умные звезды»). Русь Ne 5, 1883.
ИВАНЦОВ-ПЛАТОНОВ: Примечания к VI статье (« Великого спора »)
В. С. Соловьева. Русь Ne 19, 1883. КИРЕЕВ А. А.: Несколько замечаний'на статью В. С. Соловьева « Великий
спор ». Русь Ne 21, 1883.

1884
АКСАКОВ И. С.: Против национального самоотречения и пантеистических
тенденций высказанных в . статьях В. С. Соловьева.. Русь 1884 и
Соч. Аксакова т. IV.
.
.
.
А. П.: Голос из юго-западного православного славянства о соединении
с Римом. ВР 1884, т. II, стр. 641-650.
БЕРЕЖКОВ М. Н.: Несколько слов на тему о «национальном самоотре­
чении », по поводу статьи г. В. Соловьева « О народности и народных
делах в России». И.СПбСБО Ne 5, 1884.
КИРЕЕВ А. А.: Замечания на статью В.С. Соловьева «О народности и
народных делах в России ». И.СПбСБО Ne 2, 1884.
КИРЕЕВ А.А.: Воссоединение церквей и славянство. И.СПбСБО Ne 7, 1884.
КИРЕЕВ А.А.: Письмо в редакцию (полемика с Соловьевым). И.СПбСБО
Ne 9, 1884.
МИЛЛЕР О. Ф.: Церковь и византийство. (Памяти Ф. А. Терновского и
по адресу В. С. Соловьева). Киевская старина, Ne 10, 1884, стр. 419-446.
Оттиск: Киев 1884, 28 стр.

1885
ДАНИЛЕВСКИИ Н. Я.: Г. Вл, Соловьев о католицизме и православии.
Известия Славянского Общества февр., март 1885.
645


КИРЕЕВ А. А.: Письмо в редакцию (полемика с В. Соловьевым о Н.
Данилевском). П. СПбСБО 1885, № 5-6.
СТОЯНОВ Т.: Несколько слов о « заметке » Соловьева на наш ответ ему.
ВР 1885, Отд. бог. II, 145 и 224.
Наши новые « философы и богословы ». ВР 1885, Отд. богосл. I, 46,
98, 171, 432, 688.
Несколько мыслей по поводу замечаний Вл. Соловьева на статью
«Наши новые философы и богословы». ВР 1885, Отд. Бог I, 592.

1886
♦♦♦ : В. Соловьев, ратующий против православия в заграничной печати.
Благовест, 1886, № 21.
ГЕТТЕ О.: Ответ на 9 вопросов В. Соловьева к Иванцову-Платонову.
Union chretienne, № 12, 1886.
ДЕБОЛЬСКИИ Н.: Высшее благо. Стр. 44-94 посвящены разбору эти­
ческих воззрений В. Соловьева. СПб 1886.
(КИРЕЕВ А. А.): Несколько замечаний на статью В. С. Соловьева о
догматическом развитии церкви в связи с вопросом о соединении
церквей. М 1886.
СТОЯНОВ Т.: Наши новые «богословы и философы». ВР 1886. Отд. бог.
I, 524, 670, 782; II, 523.
Суждения г. Соловьева в хорватской римско-католической газете
«KatoliSki List» о православной Восточной Церкви. ВР 1886. Отд.
богосл. II, 700.
ТАРЕЕВ М. М.: Два пророка. (Вл. Соловьев и гр. Л. Н. Толстой) НВ 1888,
№ 4524.
Ш(ОСТЬИН) А.: К вопросу о догматическом развитии церкви. ВР 1886.
Отд. бог. I, 547.
Ответ на « ответ » г. Вл. Соловьева. ВР 1886. Отд. бог. II, 429.

1887
КРИСТИ: Чему учит теория развития догматов ? ПО 1887, III, 460-470.
СТОЯНОВ Т.: Вопросы г. В. Соловьева о взаимных отношениях церкви
восточной и западной и ответы на них о. Вл. Гетте. ВР 1887. Отд.
бог. I, 803.
Из полемики о. Вл. Гетте с католическим журналом Revue de i’eglise
grecque unie по поводу вопросов г. Вл. Соловьева о соединении восточной
и западной церкви. ВР 1887. Отд. бог. II, 452.
ШОСТЬИН А.: Авторитеты и факты в вопросе о развитии церковных
догматов. ВР 1887. Отд. бог. II, 557.

1888
АБРАМОВ Я.: Г. Вл. Соловьев и Россия. Неделя № 16, 1888.
БЕЛОВ Е.: Русская идея. L’id6e russe Соловьева. Новости Ns 288, 1888.
ВВЕДЕНСКИЙ Ар.: Русская самобытность и Вл. Соловьев. НВ Ns 4529,
1888.
Е. АЛЕКСАНДР: Национальность по Вл. Соловьеву. Неделя Ns 36, 1888.
ЛЕОНТЬЕВ К. Н.: Записки отшельника. Вл. Соловьев против Данилев­
ского в « Гражданине» 1888. №№ 99, 102, 105, 107, 112, 115, 120, 128,
137, 140, 147, 152.
СКАБИЧЕВСКИИ А.: Нечто по поводу второй статьи В. Соловьева.
Новости № 109, 1888.
СТРАХОВ Н. Н.: Наша культура и всемирное единство. Замечания на
статью г. Вл. Соловьева «Россия и Европа». РВ, июнь 1888.
С-в: Суждения о. Вл. Гетте о новейшей деятельности г. В. Соловьева в
пользу единения церкви восточной и западной. ВР 1888. Отд. бог. II,
680 и 715.
646


ХОМЯКОВ Д.: По поводу исторических ошибок открытых Г. Соловьевым
в богословских сочинениях А. С. Хомякова». ПО 1888, т. II, стр.
611-615 (ср. В. В. Завитневич «А. С. Хомяков т. I кн. 2, прим. стр.
1123-1126).
ШОСТЬИН А.: Авторитеты и факты в вопросе о развитии церковных
догматов. ВР 1888. Отд. богословский II, стр. 32.

1889
БЕЛЯЕВ А.: По поводу статьи Вл. Соловьева «Россия и Европа».
ВР 1889. Отд. бог. I, 256.
МАЗЗЕЛЛА С. (кардинал): русский перевод его диссертации (изд. в Риме
в 1887 г.), у Гердера, Фрейбург в Бризгаве 1889.
ОКВИЧ маркиз: Красота. Новости № 321, 1889.
СТРАХОВ Н. Н.: Последний ответ г. Соловьеву. РВ февр. 1889.
Спор из-за книг Данилевского. РВ декабрь 1889.
ЯРОШ К.: Русские и иностранные критики о России. РВ янв. 1889.

1890
АНТОНИИ еп. (Храповицкий): Превосходство православия над учением
папизма в его изложении Вл. Соловьевым. ЦВ 1890 №№ 10-13;
перепеч. в Собр. соч. еп. А. т. III.
АСТАФЬЕВ П.: К спору с г. Вл. Соловьевым. РВ окт. 1890.
ИБЕРВЕГ-ГЕИНЦЕ: История новой философии, пер. Колубовского. Неск.
стр. повс. В. Соловьеву СПб 1890.
ЛИТЕРАТУРНАЯ ЗАМЕТКА. В. Соловьев и Чаадаев. МВ 1890, № 115.
Русское искусство перед судом В. Соловьева. МВ 1890, № 122, 129.
НИКОЛАЕВ Ю.: Всемирное единство и идея национальности. МВ 1890,
№ 101.
САМАРИН Д.: Поборник вселенской правды. СПб 1890.
СТРАХОВ Н. Н.: Новая выходка против книги Данилевского. НВ 1890
№ 5231.
Борьба с Западом в нашей литературе. Изд. 2-ое, т. II и III (по
поводу «Нац. вопроса», стр. 199-244).
ЯРОШ: Письмо в редакцию НВ 1890, № 5064, 6 IV.

1891
АНТОНИИ (Храповицкий): «Подделки» Вл. Соловьева МВ 1891 № 210;
перепеч. в Собр. Соч. еп. А. т. III.
Н. Н.: Теократические и иерократические воззрения Вл. Соловьева и
Ф. Достоевского. . . Чтения в Обществе любителей дух. просвещ.
1891, № 7, стр. 291-338.
С-в: Критический разбор сочинения г. В. Соловьева «Россия и Вселен­
ская Церковь», ВР 1891 №№ 1, 50-72; 4, 240^268; 11, 660-680.
Чему же учит В. Соловьев ? МВ 1891, № 33.
ЩЕГЛОВ Д. Ф.: Своеобразный журнальный конкурс РВ июнь 1891.

1892
БЕЛЯЕВ А. Д.: Истинное христианство и гуманизм. По поводу реферата
Вл. Соловьева « О причинах упадка Средневекового миросозерцания ».
БВ 1892 июнь-окт.; Сергиев-Посад 1898.
ТИХОМИРОВ Л.: Два слова по поводу г. В. Соловьева. МВ 1892, № 356.

1893
БЕЛЯЕВ А.Д.: Истинное христианство и гуманизм. БВ 1893, март.
ВВЕДЕНСКИЙ А. И.: Западная действительность и русские идеалы.
Письмо VII и VHI. БВ 1893, декабрь.
ГЕОРГИЕВСКИЙ Гр.: По поводу той же статьи Соловьева (Вопрос о

647


самочинном умствовании BE 1892, XII) Моск. Церк. Вед. 1898 Na 3,
стр. 37-41; ПВ ibid. Na 12, стр. 161-164 и Na 18, стр. 237.
ДУРНОВО И. С.: В. Соловьев в роли польского патриота. МВ 1893,
Na 169; нечто о либеральном слабосилии Na 178.
Заметки о полемике Вл. Соловьева с Л. А. Тихомировым и В. В. Розано­
вым. КН, СПб 1893, Na 9, стр. 184-207; 1894, Ne 5, стр. 209-210; Na 8,
стр. 212.
ИЛОВАИСКИИ Д.: Антинационалистические и лжехристианские теории.
МВ 1893 Na 157.
‘
МИЛЮКОВ П. Н.: По поводу «Замечаний » Вл. Соловьева. ВФП 1893,
кн. 19.
Разложение славянофильства. (Данилевский, Леонтьев, Вл. Соловьев).
ВФП 1893, май кн. 18.
ОБНИНСКИИ П.: Из области современной этики. О статье В. Соловьева
«Личная нравственность и общее дело». РБ 1893, XI, стр. 60-73.
ОБОЛЕНСКИЙ Л. Е.: Умственные шатания, КН IX, 1893, стр. 184-207.
ПРОЗОРОВ Л.: СВ 1893, Na VIII, стр. 35-39.
Славянофильство перед судом либеральной критики МВ 1893, Ne 143.
ТИХОМИРОВ Л.: Мой ответ г. Вл. Соловьеву РО 1893 Ne 1, 368-370.
Летопись печати. К вопросу о веротерпимости. РО 1893, июль.

1894
РОЗАНОВ В. В.: Свобода и вера. (По поводу религиозных толков нашего
времени). РВ 1894, янв.
Ответ г. Вл. Соловьеву. РВ 1894, апр.
ТИХОМИРОВ Л.: Существует ли свобода ? РО 1894, апр.
Два объяснения. РО 1894, май.

1895
АРДАШЕВ: Философия войны. РБ 1895, X.
ВОЛЫНСКИИ А.: Смысл войны. Из нравственной философии В. Соло­
вьева. СВ 1895, сент.
*** : Статья в Наст. Энд. Словаре Граната 1895 т. VIH.
ВВЕДЕНСКИЙ И.: Славянофильская формула А. А. Киреева. Наши
противники и наши союзники. БВ 1895, дек.
ТАРЕЕВ М. М.: По поводу взглядов гр. Толстого и Вл. Соловьева на
вопросы нравственности. ЦВ 1895.

1897
ВВЕДЕНСКИЙ А. И.: Отзыв об « Оправдании добра» ИВ май 1897.
ГРОТ Н. Я.: Рецензия на книгу В. Соловьева «Оправдание добра».
ВФП 1897, кн. 36.
МОКИЕВСКИИ П. В.: Добро г. Вл. Соловьева. РБ 1897, окт.
РАДЛОВ Э. Л.: Рецензия на «Оправдание добра». ЖМНП 1897, ноябрь.
СТРУВЕ П.: Философия идеального добра или апология реального зла.
По поводу статьи В. Соловьева « Экономический вопрос с нравствен­
ной точки зрения». Перепеч. в сб. «На разные темы» 1897.
СУВОРИН А.: (по поводу «Оправдания добра») НВ 1897, N2 7543,
26 II, № 7546 1 III, № 7548, 3 III и др.
ЧИЧЕРИН Б. Н.: О началах этики. (По поводу книги Вл. С. Соловьева
«Оправдание добра»). ВФП 1897, кн. 39.
ЧИЧЕРИН Б. Н.: Несколько слов по поводу ответа г. Соловьева. ВФП
1897, кн. 40.
ШЕРШЕНЕВИЧ Г. Ф.:По поводу книги Вл. С. Соловьева. «Оправдание
добра». ВФП 1897, кн. 38.
CARD ANUS : Оправдание добра г-на Соловьева. Новости N2N2 78 и 80,
1897.

648


1898
КЭРД : Гегель. М 1898 (статья Соловьева о Гегеле из ЭСВ была перепе­
чатана в несколько измененном самим Соловьевым виде в качестве
приложения к русскому переводу этой книги, стр. 271-306).
ФИЛИППОВ М.: Судьбы русской философии. Метафизическая реакция
80-х годов. НО 1898 № 8. В. Соловьев против эмпириков и рациона­
листов. Этика В. Соловьева в его позднейших трудах. НО № 9.
Возможна ли рациональная философия ? Вопрос уголовный, экономи­
ческий, международный. В. Соловьев в роли обличителя метафизики.
НО № 10.

1899
ГОРОДЕНСКИИ Н. Д.: Нравственная философия В. Соловьева. Оправ­
дание добра, 2-ое изд. БВ 1899, февр.
ЛОПАТИН Л. М.: Вопрос о реальном единстве сознания. ВФП 1899, кн. V,
т. 50, стр. 861-880.
МИХАИЛОВСКИИ Н. К.: О г. Соловьеве, как « моменталисте-трансфор­
мисте » и о развязном человеке вообще. РБ 1899, июль.
НИКОЛЬСКИЙ Б.: Развивается ли Церковь ? Ск 1899, № 12.
CARDANUS : В дебрях российской философии. Новости 1899.

1900
АЛЕКСАНДРОВ А.: Памяти В. С. Соловьева. НВ 1900, СПб 7 авг. № 8780,
стр. 2.
БАКСТ Н.: Памяти В. С. Соловьева. Речь, произнесенная в общем собрании
Общества распространения просвещения между евреями. Книжный
восход. 12 ноября 1900.
БРОНЗОВ А. А.: Памяти В. С. Соловьева (несколько слов об его этических
воззрениях). ХЧ 1900 ноябрь.
БРЮСОВ В. Я.: В. Соловьев. Смысл его поэзии. «Рус. Архив» М 1900,
№ 8, стр. 546-554.
ВВЕДЕНСКИЙ А. И.: Призыв к самоуглублению. Памяти В. С. Соловьева.
М. 1900.
КАМАРОВСКИИ Л. А.: К вопросу о философии войны. ВФП 1900, кн. 2,
т. 53, стр. 336-348.
КУЗЬМИН-КАРАВАЕВ В.: Из воспоминаний о В. С. Соловьеве. BE 1900,
ноябрь.
ЛЕОНОВИЧ М.: В. Соловьев о расколе и сектантстве. МО дек. 1900,
стр. 681-687.
МИРТОВ Д. П.: Философия» цельного знания» (к характеристике фило­
софских воззрений пок. В. С. Соловьева). ХЧ 1900, окт.-декабрь.
ПОТЕХИН С.: Памяти Вл. Соловьева, философа-богослова. МО 1900,
сент., стр. 248-250.
РАДЛОВ Э. Л.: В. Соловьев. Некролог. ЖМНП 1900, сент.
СЛОНИМСКИИ Л.: В. С. Соловьев. BE 1900, сент.
СПЕРАНСКИЙ И.: В. С. Соловьев как проповедник христианских идей
и отношение к нему в светской и духовной печати. ВР 1900, дек. II.
СТРУВЕ П. Г.: Памяти В. Соловьева. МБ 1900, сент. Перепеч. в сб.
« На разные темы » 1902.
ТАРЕЕВ М. М. Ежемесячные сочинения. 1900 № 56.
ТИХОМИРОВ П. В.: В. С. Соловьев. БВ 1900, авг.
ТРУБЕЦКОЙ С. Н.: Смерть В. С. Соловьева. BE 1900, сент. Перепеч.
в Собр. Соч. т. I.
ТРУБЕЦКОЙ С. Н.: Рец. на кн. В. С. Соловьева «Три разговора». ВФП
1900, кн. 53.
*** : Библиографический список сочинений и переводов почетного акаде649


мика (члена отделения русского языка и словесности) В. С. Соловьева
(1873-1900) СПб 1900. Изд. Ак. Наук.
Т. И.: Некролог. ЦВ 1900.
*** : В. С. Соловьев. Некролог. СК 1900, сент.
*** : В. С. Соловьев. Некролог. КН 1900, сент.
*** : В. С. Соловьев. Некролог. BE 1900, сент.
*** : В. С. Соловьев. Некролог. ЭСЕ т. 59.

1901
А. П.: Рецензия « Собрание сочинений Вл. Соловьева т. I и т. II ». BE 1901,
ноябрь.
ВВЕДЕНСКИЙ А. И.: Одинокий мыслитель (Вл. Соловьев). РО 1901,
кн. 1, 107-117. ’
ВВЕДЕНСКИЙ А. И.: О мистицизме и критицизме в теории познания
В. С. Соловьева. ВФП 1901, кн. 56, стр. 33, прим. 1; перепеч. в «Философ­
ские очерки» I, стр. 66-67.
« Вселенский христианин», Ск 1901, № 1, стр. 151-158.
ГЕЦ Ф.: Об отношении В. С. Соловьева к еврейскому вопросу. ВФП 1901,
кн. 56.
ДУБИНСКИИ Н.: (М. Полтавский), За дружескою беседою, СПб 1901
(ч. I «Где истина ? » — О Л. Толстом и Вл. Соловьеве).
ЛОПАТИН Л.: Философское воззрение В. С. Соловьева. ВФП 1901, кн. 56.
(Перепеч. в сб. статей «Философские характеристики и речи», М 1911).
ЛОПУХИН А. П.: Три письма покойного В. С. Соловьева к архимандриту
Антонию, ныне Митрополиту СПб-скому и Ладожскому, с предисло­
вием и примечаш^ями. Петроград, 1901.
ЛУКЬЯНОВ С. М.: Поэзия Вл. С. Соловьева. BE 1901, март.
НОВГОРОДЦЕВ П.: Идея права в философии В. С. Соловьева. ВФП 1901,
кн. 56.
ПЕТРОВСКИЙ А.: Памяти В. С. Соловьева. ВФП 1901, кн. 56.
ПОТЕХИН С.: Критика толстовства В. С. Соловьевым. МО 1901, янв.
I и II кн.
ПЯСКОВСКИИ Н. Я.: Как мыслил В. Соловьев о воскресении и значение
его философии для гигиены духа. 1901.
РАДЛОВ Э. Л.: О развитии философских воззрений Вл. С. Соловьева.
СПб 1901, Ведом. № 145.
РАЧИНСКИИ Г. А.: Взгляд В. С. Соловьева на красоту. ВФП 1901, кн. 56.
РОЖДЕСТВЕНСКИЙ В. Г.: О значении философско-культурной деятель­
ности В. С. Соловьева для христианского богословия. ХЧ 1901, февр.
РОЖДЕСТВИН: В. Соловьев как поэт. Казань 1901.
РОЗАНОВ В. В.: На панихиде по Вл. С. Соловьеве. 1901. Перепеч. в I т.
« Около церковных стен ».
САДОВСКИИ С.: В. Соловьев о гр. Толстом. Душеполезное чтение 1901,
т. II, май, стр. 146-156.
СИКОРСКИИ И.: Нравственное значение личности В. С. Соловьева.
Киев 1901.
‘
СОВОДНИК А.: Поэзия В. С. Соловьева. М 1901.
СПАСОВИЧ В. Д.: Вл. С. Соловьев, как публицист. BE 1901, янв.
СПЕРАНСКИЙ Ив.: Религиозно- философские воззрения Вл. С. Соло­
вьева. ВР 1901, февр.
СПЕРАНСКИЙ Ив.: Действительный список религиозно-философских
воззрений Вл. С. Соловьева. ВР 1901, март I и II кн.
СПЕРАНСКИЙ Ив.: Вопрос о происхождении и сущности философии
по сочинениям Вл. С. Соловьева. ВР 1901, сент. II.
ТРУБЕЦКОЙ С. Н.: Основное начало учения В. С. Соловьева. ВФП 1901,
кн. 56. Перепеч. в I т. Собр. соч. кн. С. Н. Трубецкого, М 1906.
ЦЕРТЕЛЕВ Д.: Памяти В. С. Соловьева. Стих. ВФП 1901, кн. 56.

650


1902
БУЛГАКОВ С. Н.: Параллели (Васнецов, Достоевский, Вл. Соловьев,
Толстой). Сборник «Литературное дело» СПб 1902.
ГЕЦ Ф.: Вл. Соловьев и евреи. М 1902.
ЕЛЕЦ Ю.: На пирамидах с Вл. С. Соловьевым. СПб Ведомости 1902,
№ 205.
ЛИВАНОВ И.: Мысли В.С. Соловьева о значении религиозных знаний
и богословской науки. ПС 1902, июнь.
ТАРЕЕВ М. М.: Противотолстовская литература. Православно-русское
слово 1902, Ns 10.
ЭНГЕЛЬГАРДТ Н.А.: Идеалы В. Соловьева, РВ 1902, XI, стр. 101-124.

1903
БУЛГАКОВ С.: Что дает современному сознанию философия В. Соло­
вьева. ВФП 1903, кн. I-П. Перепеч. в сб. От марксизма к идеализму.
ВОЛЖСКИЙ А. С.: Человек в философской системе В. Соловьева. РВ
31 июля № 209, 1903. Перепеч. в сб. «Из мира литературных
искании ».
3. С.: Философские воззрения В. Соловьева. Отчет о лекции проф. С. Н.
Булгакова в г. Киеве и стенографская запись прений. НИ. 1903, март.
КОНИ, А. Ф.: В.С. Соловьев. BE 1903, февр.
ПОПОВ В. И.: Православная церковь по учению наших светских писа­
телей А. Хомякова, Ф. Тернера и В. Соловьева. ВР 1903, июнь I и II кн.
РУМЫНСКИЙ К.: Памяти В.С. Соловьева. СПбВ 1903, № 15.
ТРУБЕЦКОЙ С. Н.: Протагор Платона в связи с развитием его нрав­
ственного учения — Творения Платона т. II, М 1903, стр. 374-395;
см. также предисловие, стр. III-VL
ЩУКИН П.: В.С. Соловьев, как религиозный мыслитель. Публичное
богословское чтение. Воронеж 1903.

1904
А. I.: В. С. Соловьев, как защитник папства по книге « La Russie et 1’eglise
universelie». BP 1904, июнь II, июль I.
ВЕЛИЧКО В.: В. Соловьев. Жизнь и творения. С рис. СПб 1904.
РОЗАНОВ В. В.: Об одной особенной заслуге В. Соловьева. Перепеч. во
II т. Около Церковных Стен, 1904.
СВЕТЛОВ П. Я.: Идея царства Божия в ее значении для христианского
миросозерцания. Сергиев Посад 1904-1906: целая гл. (стр. 401-467)
посвящена взглядам В. С. Соловьева на этот вопрос.
ТАУБЕ М. Ф.: Вл. Соловьев. Россия и Всемирная Церковь, Париж 1889.
МО 1904, июль, авг.

1905
БАБУШКИН С. Д.: Церковно-приходская община и земский собор. Ка­
зань 1905. Главы II-IV посвящены изложению этики Соловьева.
БЕЛЯВСКИИ Е. В.: Педагогические воспоминания, М 1905, стр. 56 сл.
БОДУЭН де КУРТЕНЭ: В марте 1881 г. (о лекции Соловьева против
смертной казни), Биржевые Ведомости 1905, ноябрь.
БУЛГАКОВ С. Н.: По поводу выхода в свет VI-го тома Собрания соч.
В. С. Соловьева. ВЖ 1905, февр.
О пути Соловьева. Ответ кн. Ё. Трубецкому. ВЖ 1905, март.
ВИССАРИОН ИЕРОМОНАХ: Соловьев как защитник папства. Почаев
1905.
ВОЛЖСКИЙ: Ст. Пшибишевский и В. Соловьев. ВЖ 1905, окт.-ноябрь.
КРУПОВСКИИ А.: Вл. Соловьев как мыслитель и человек. Вильна 1905.
М-ТОВ П.: Папство, его идея и историческое осуществление по воззрению
В. С. Соловьева. Ск 1905, окт.
ПЕРЕВЕРЗЕВ: Идея богочеловечества в богословско-философской системе

651


Вл. Соловьева. Учено-богословские и пропов. опыты студ. Киевской
Д. Академии, 1905, кн. II, стр. 1-131.
ПЕТРОВ Г. С.: Голос Церкви. Голоса мирян. В. Соловьев. PC 1905. Ns 35.
РАДЛОВ Э. Л.: Мистицизм В. Соловьева. BE 1905, ноябрь.
Собр. сочинений В. С. Соловьева, ЖМНП 1905, май.
РОЗАНОВ В. В.: Из старых писем. Письма В. Соловьева. ВЖ 1905,
окт*-ноябрь.
СОЛОВЬЕВ С. М. Ответ г. Чулкову по поводу его статьи «Поэзия В.
Соловьева». ВЖ 1905, авг.
СТЕПАНОВ А.: К вопросу о панмонголизме. ПС 1905, март-апр.
ТРУБЕЦКОЙ Е.: Памяти В. С. Соловьева. ВЖ 1905, февр.
ЧУЛКОВ Г.: Поэзия В. Соловьева. ВЖ 1905.
*** : Памяти В. Соловьева. СПбВ 1905, № 201.
ВОЛЖСКИЙ А. С.: Проблема зла у Соловьева. Вопросы религии, М 1906,
вып. I, стр. 221-297. Сб. «Из мира литературных исканий».

1906
ЛАЦШИН И. И.: Законы мышления и формы познания СПб 1906,
2-ое прилож. стр. 87-91. (в 1911 г. это прилож. вышло отдельно:
«Вселенское чувство, СПб изд. М. О. Вольф).
ЛОССКИИ Н. О.: Обоснование интуитивизма, СПб 1906, стр. 196-198.
ПЕТРОВ Г. С.: Панмонголизм и всечеловечество. Б кн.: Свящ. Г. С.
Петров. Война и мир. СПб 1906, стр. 36-48.
СНЕГИРЕВ А.: Вл. Соловьев и его религиозно-нравственные идеалы.
ВР 1906, сент., I и II кн.
ТРУБЕЦКОЙ Е. Н.: В. С. Соловьев (по личным воспоминаниям). ME
1906, Ns 5.
ФЕДОРОВ Н. Ф.: Статьи, мысли и письма, изд. под ред. В. Кожевникова
и Н.П. Петерсона, т. 1, стр. 479-491, Верный 1906.
ЩЕГОЛЕВ П.: Событие 1-го марта и Вл. Соловьев. Былое 1906, март,
стр. 49-52, запись лекции.

1907
БЕЛЫЙ А.: В. Соловьев. Из воспоминаний. PC 1907. Перепеч. в сб.
« Арабески» М 1911.
ЗАРИН С.: Аскетизм по православно-христианскому учению, т. I, кн. I
(стр. 342-372 посвящены этике. Соловьева СПб 1907.
РАДЛОВ Э. Л.: Эстетика В. Соловьева. BE 1907, янв.

1908
БЕЗОБРАЗОВА М. С.: Воспоминания о брате Вл. Соловьеве. Минувшие
годы 1908, май.
БУЛГАКОВ С. Н.: Загадочный мыслитель (Н.Ф. Федоров), ME 1908, 5 XII.
Перепечатало в « Два града », исследования о природе общественных
идеалов, М 1911 стр. 269-274.
ВОЛЖСКИЙ: Вл. Соловьев о христианской общественности, Р. М. 1908,
XI, стр. 20-28.
ГЕРШЕНЗОН М. О.: Рецензия «Письма В. С. Соловьева» под редакц.
Э. Радлова т. I, BE 1908, дек.
П. Я. Чаадаев. Жизнь и мышление СПб 1908, стр. 168-170.
МЕРЕЖКОВСКИЙ Д. С.: Немой поорок. Сборник статей « Тихий Омут »
1908.
‘
*
ПАНТЕЛЕЕВ Л. Ф.: К материалам для биографии Вл. Соловьева.
«Речь », СПб 1908^ 16 авг., Ns 195, стр. 1-2.
СЛОНИМСКИИ Л.: Лекция В. С. Соловьева о событии 1 марта 1881 г.
Былое 1908, март.

652


ТРУБЕЦКОЙ С. Н.: Владимир Соловьев (Три разговора). Собр. соч.
М 1908, т. 2, стр. 581-586.
ФЕДОРОВ Н.: Моск. Еженедельник 1908, 5 XII.

1909
А. К.: Рецензия: «Письма В. С. Соловьева» под редакц. Э. Радлова
т. II, BE 1909, ноябрь.
АПОСТОЛОВ Л. Я.: В. С. Соловьев, великий философ земли русской.
Прилож. к № 4 цирк, по упр. кавк. учебн. округом. Тифлис 1909, 53 стр.
ЛАПШИН И. И.: «Проблема ’чужого я’ в новейшей философии» ЖМНП
1909, стр. 71-72 и СПб 1910.
ЛУКЬЯНОВ С. М.: Заметки о теоретической философии Вл. Соловьева.
ЖМНП 1909, янв.
РАДЛОВ Э.Л.: Характер творчества В. С. Соловьева. ЖМНП 1909, окт.,
отдельно.
ТАРЕЕВ М.: Основы христианства, 1909 т. III, стр. 78-81 слл.; т. IV,
стр. 197-198; 336-382.

1910
БАТЮШКОВ Ф.: Памяти В. Соловьева. Речь 1910, № 344.
БУЛГАКОВ С. Н.: Апокалиптика и социализм. РМ 1910, VI-VII. См.
«Два града чч М 1911, стр. 125-127.
Природа в философии В. Соловьева. ВФП 1910, кн. 105.
Вехи, как знамение времени (сборник). М 1910. Юрьев Б. Научная фило­
софия и философствующая мистика, стр. 65-67; 81-87, Вечев Я. Пра­
вовые идеи в русской литературе, стр 183-184.
ДОРОФЕЕВ В.: В. С. Соловьев. ГМ 1910, № 175.
ЕШЕВСКАЯ А.: Это было в летний, прелестный вечер... Памяти В. С.
Соловьева. РС 1910, № 175.
КОЛОСОВ Н. А.: Мое знакомство с В. С. Соловьевым, Чтения в Общ.
любителей дух. Проев, октябрь 1910 и слл.
ЛОПАТИН Л. М.: Памяти В. С. Соловьева. ВФП 1910, кн. 105.
МАКШЕЕВА Н.: Воспоминания о В. С. Соловьеве. BE 1910, авг.
Н. А.: Вл. Соловьев. РВД 1910, № 175.
ПЕРЦОВ П.: Литературные заметки. В. Соловьев. НВ 1910, № 12350.
ПЕТРОВ Г.: Вл. Соловьев как католик. РС 1910, № 189.
ТОЛСТОЙ Н.: Вл. Соловьев — католик. Письмо в ред. РС 1910, № 192.
ТРУБЕЦКОЙ Е. Н.: В. Соловьев и его дело. ВФП 1910, кн. 105.
ФИЛОСОФОВ Д.: Католичество В. Соловьева. РС 1910, Ns 196.
ШИЛКАРСКИИ В.: Рецензия на книгу Severac’s о Соловьеве. ВФП 1910,
кн. 105.
Щ-Н П.: Памяти В. С. Соловьева. РС 1910, № 175.
ЯМПОЛЬСКИЙ П.: Слово произнесенное в субботу 14 окт. 1900 г.
Одесса 1910.
ЯНЖУЛА И. И.: Воспоминания о виденном и пережитом. 1886-1909 в
Р. Стар. 1910 — III, стр. 476-487 (О пребывании С-ва в Лондоне).
*** : Памяти В. Соловьева. ОН 1910, № 8178.
*** : Десятилетие смерти В. С. Соловьева. В. С. Соловьев и послеконституционная современность. В. С. Соловьев и смертная казнь. Из « Об­
щественной хроники» BE авг. 1910.

1911
БЕЛЫЙ А.: Вл. Соловьев. Из воспоминаний. В кн. А. Белый « Арабески »
М 1911, «Мусагет» 1911, стр. 387-394.
ВИНОГРАДОВ В. П.: Основные пункты христианского миросозерцания
в системе М. М. Тареева, Ск ноябрь 1911, стр. 550.

653


И. А.: Вл. Соловьев в переписке. PC 1911, № 55.
ЛОПАТИН Л. М.: Философское миросозерцание В. С. Соловьева. В кн.:
Философские характеристики и речи. М 1911, стр. 120-156.
Положительные задачи философии т. I, 2-ое изд. М, стр. XXIV-XXVI.
РАДЛОВ Э. Л.: Учение Вл. Соловьева о свободе воли. ЖМНП 1911,
февр. (и отдель. СПб).
РОЗАНОВ В. В.: Литературный род Соловьевых НВ 1911, 14 IV, № 12602.
Окончание «Писем» Соловьева: там же № 12619 (фельетоны).
Люди лунного света СПб 1911, стр. 109-111.
Французский труд о Вл. Соловьеве, НС 1911, июль, стр. 4-9 (о книге
Severac’a).
*** : В. С. Соловьев (к 10-летию кончины). БКЛН, № 9.
СБОРНИК О ВЛ. СОЛОВЬЕВЕ. Изд. « Путь ». М 1911. Статьи С.Н. Бул­
гакова, В. Иванова, Евг. Трубецкого, А. Блока, Н. Бердяева, Вл. Эрна.
СТЕПАНОВ О. М.: Некоторые характерные воззрения Влад. Соловьева,
Ск март 1911, стр. 355-385.
СТРАТИЕВСКАЯ-ГРОСМАН С.: «Из истории славянофильства», т. I,
вып. 2. Од. 1911 (стр. 47-49: идея русского мессианизма у Вл. С.).
ТОЛСТОЙ Н.: В. Соловьев и католик и православный. НВ 1911, № 12679.
ХРАПОВИЦКИИ А. (митрополит): Полное собр. соч. (три тома); 2-ое
изд. Киев 1911-1917 (см. 3 т. статьи против Вл. С.).

1912
АСКОЛЬДОВ С. А.: А. А. Козлов, М. «Путь» 1912, стр. 41, 216-218.
Русское « Богоискательство» и Владимир Соловьев, Русская Мысль,
март 1912, стр. 38-41.
БЕЛЫЙ А.: Воспоминания об Ал. Блоке, « Записки мечтателей», № 6,
1912, и «Эпопея», I, IV, Берл. 1922-23.
БЕРДЯЕВ Н. А.: А. С. Хомяков. «Путь» М 1912, стр. 9, 10, 17 37-39,
239, 240 passim.
БРЮСОВ В.: Статья о В. С. Соловьеве. Сборник «Далекие и близкие»
М 1912.
БУЛГАКОВ С. Н.: Человекобог и человекозверь. ВФП М 1912, март-апр.,
кн. 2 (112) стр. 55-105. К вопросу об этике С.
ВВЕДЕНСКИЙ А. И.: Логика, как часть теории познания, 2 изд. СПб
1912, стр. 284.
ЗАВИТНЕВИЧ В. 3.: Вопрос о народности в его научной постановке,
Труды Киевской Дух. Академии, Май 1912, стр. 91-107.
КИРЕЕВ А. А.: Собр. соч. СПб 1912. Статьи и заметки отн. к В. С-ву:
т. I стр. 103-204. Воссоединение Церквей и славянство (1884); стр.
233-239: « Несколько замечаний на статью В. С. « Догм, развитие ...»
(1886); 239-240: «Письмо в ред. М. В. (1897); 240-248: «Письмо в ред.
P.O. (1897); 248-249: Письмо в ред. «Русского Слова» и др.
КОЗЛОВ А. А.: «Беседы» 5 вып. XV-XVII. Объяснения с Вл. С. Соло­
вьевым. (См. С. Аскольдов. А. А. Козлов. М 1912, стр. 41).
ЛЕОНТЬЕВ К. Н.: Письма к В. С. Соловьеву (о национализме полити­
ческом и культурном). Собр. соч. М 1912, т. VI, стр. 271-359.
О В. Соловьеве и эстетике жизни .. . М 1912 «Творческая мысль »,
40 стр.
НИКИФОРОВ А.: Петербургское студенчество и В. Соловьев. BE СПб
1912, № 1, стр. 157-186.
РАДЛОВ Э. Л.: Очерк истории русской философии, т. II, СПб 1912,
стр. 238, 260, 261, 263-267.
РОЗАНОВ В.: Литературная новика. НВ 1912, No 12910, 20 II.
ТРУБЕЦКОЙ Е. Н.: Жизненная задача Соловьева и всемирный кризис
жизнепонимания. ВФП, М 1912, сент.-окт., кн. 4 (114), стр. 224-287.
Спор Толстого и Соловьева о государстве, в сборн.: О религии Л.
654


Толстого. М 1912, Путь, стр. 59-75.
Старый и новый национальный мессианизм, Русская Мысль, март
1912, стр. 82-102.
Крушение Теократии в философской системе В. Соловьева, РМ 1912,
I, стр. 1-35.
Возвращение к философии, философский сборник, Л. М. Лопатину,
М.П.О.М. 1912, стр. 1-7.
ФИЛОСОФОВ Д. В.: Правда В. Соловьева, сборн. Неугасимая лампада.
М 1912, стр. 39-49.
ФЛОРОВСКИИ Г. В.: Новые книги о В. Соловьеве. Известия Одесского
Библиографического О-ва, том I, вып. 7, 1912, стр. 237-255.
ЯЩЕНКО А.: Философия права В. Соловьева. ЖМНП СПб 1912, кн. 11,
отд. 2, стр. 112-152.

1913
БАЛАШЕВ В.: Вслед за Соловьевым. Слово Истины, Ns I, 1913.
ГОЛОВАНЕНКО С.: Рецензия на книгу Е. Н. Трубецкого «Миросозер­
цание В. С. » БВ 1913, июль-авг.
КОТЛЯРЕВСКИИ С.: Философия конца. ВФП М 1913, сент.окт., кн. 4
(119), стр. 313-338.
ЛЕОНТЬЕВ К. Н.: В. Соловьев против Данилевского. Собр. соч. СПб
1913, т. VII, стр. 285-379.
ЛОПАТИН Л. М.: В. С. Соловьев и князь Е. Н. Трубецкой. ВФП М 1913,
сент. окт., кн. 4 (119), стр. 339-374, ноябрь-дек., кн. 5 (120), стр.
375-420 и 123 (1914), стр. 477-526.
НИКИФОРОВ Л.: Из воспоминаний о В. С. Соловьеве. BE СПб 1913,
№ 11, стр. 140-144.
ПЕТЕРСОН Н. П.: Заметка по поводу статьи кн. Е. Трубецкого « Жизнен­
ная задача Соловьева...» ВФП М 1913, май-июнь, кн. 3 (118),
стр. 405-411.
РАДЛОВ Э. Л.: Гносеология В. Соловьева. «Логос», М 1912-13, кн. I
и II стр. 307-324.
В. Соловьев. Жизнь и учение. СПб 1913, « Образование » стр. 307-324.
ТРУБЕЦКОЙ Е. Н.: К вопросу о мировоззрении В. Соловьева. ВФП 120
(1913), стр. 439-457.
Миросозерцание В. С. Соловьева. М 1913, Путь т. I и II.
Несколько слов о Соловьеве и Федорове. (Ответ Н.П. Петерсону).
ВФП М 1913, май-июнь, кн. 3 (118), стр. 412-426.
Э. Л. Радлов о В. С. Соловьеве. РМ СПб 1913, № 11, стр. 43-52.
ФЕДОРОВ Н. Ф.: Философия общего дела. М 1913 т. II.
ГИЗЕТТИ А. А.: О миросозерцании В. Соловьева, Заветы, СПб 1914,
2. стр. 1-21. (ср. его же: В. Соловьев и его «школа» в «Русская
литература XX века», под ред. С. А. Венгерова).
ГОРНОСТАЕВ А. К.: Тяга земная. В. Соловьев и Н. Ф. Федоров. Вселен­
ское Дело 1914.
ДЕИБНЕР И.: Пророк св. Единства. Слово Истины, июнь 1914.
КОРОЛЕНКО В. Г.: «Декларация» В. С. Соловьева. (К истории евр.
вопроса в русской печати). П.с.с., Пг 1914, А. Ф. Маркс, т. IX,
стр. 257-260.
О борьбе Соловьева с антисемитизмом. Очерк 1909 г.
ЛУКЬЯНОВ С. М.: Юношеский роман В. Соловьева в двойном освещении.
Пг 1914, 49 стр.
Переписка Л. Н. Толстого с Н. Н. Страховым (1870-1894). Толстовский
Музей, т. II, Пб 1914 (Ср. Толстой и о Толстом, Сб. 2, М 1926).
ПЫПАНА-ЛЯЦКАЯ В.: В. Соловьев, (Страницы из воспоминаний),
655


«Голос минувшего », М 1914, N2 12, стр. 122^129.
ТОЛСТОЙ Н. А.: Исповедь бывшего священника. Голос минувшего 1914,
4. стр. 174-212 и 5, стр. 131-167.
ТРУБЕЦКОЙ Е.Н.: В. С. Соловьев и Л. М. Лопатин. ВФП 1914, 129,
стр. 527-579.
ФЛОРЕНСКИЙ П. П.: Столп и утверждение истины. М 1914.

1915
АНИЧКОВ Е. В.: Очерк развития эстетических учений. Вопросы теории
и психологии творчества, т. VI, Харьков 1915.
СОЛОВЬЕВ С. М.: Идея церкви в поэзии Влад. Соловьева, БВ 1915,
янв. и февр., перепеч. в его сборн.: Богословские и критические
очерки, М 1915. Его же: Биографический очерк в собр. «Стихотво­
рений В. С. Соловьева, 6 изд. М 1915.

1916
БЕРДЯЕВ Н. А.: Повесть о небесном роде. РМ 1916, 3.
ДАВЫДОВ Н.В.: Из воспоминаний (о В. Соловьеве). «Голос Минув­
шего », М 1916, Ns 12, стр. 192-202.
ЛУКЬЯНОВ С. М.: О В. Соловьеве в его молодые годы. Материалы к
биографии. Пг 1916. Кн. I. 1916, 439 стр. — кн. II. 1916, 191 стр.
кн. III. вып. 1. 1921, 367 стр.
РАДЛОВ Е. Л.: Теория знания славянофилов. ЖМНП 1916, февр., стр.
158 слл.
ТОЛСТОЙ Н. А.: Воспоминания о В. Соловьеве. МВ 1916, № 179.
ШМАКОВ В.: Священная книга Тота. Великие арканы Таро. М 1916.

1917
БАТЮШКОВ Ф.: Соловьев и Толстой перед судом французской критики.
« Речь», Пг 1917, 30 янв., № 28, стр. 3.
ФУДЕЛЬ И.: К Леонтьев и В. Соловьев в их взаимных отношениях.
РМ П 1917, ноябрь-дек., стр. 17-32.

1918
БУЛГАКОВ С. Н.: В. Соловьев и Анна Шмидт. В кн. С. Н. Булгаков.
Тихие думы. М 1918, стр. 71-114.
ЩЕГОЛЕВ П. Е. События 1 марта и В. Соловьев. (Новые документы).
« Былое», М 1918, № 4-5, стр. 330-336.

1920
РАДЛОВ Э. Л.: П. Лавров и В. Соловьев. В кн.: Вперед!.. Пг-М,
« Колос» 1920, стр. 32-35.

1921
ЛАВРОВ П. Л.: Социальная революция и задачи нравственности, старые
вопросы, (1885) с прим. П. Витязева, «Колос», Пгр 1921, стр. 98-99.
ПОПОВ П.: О рукописи В. Соловьева, перев. «Пролегомен» Канта.
В кн. Мысль и слово. Философский ежегодник, изд. под ред. Г. Шпета.
М 1918-21, т. 2 (1), стр. 195-197.
СЛОНИМСКИИ А.: Блок и Вл. Соловьев. Сборник «Картонный домик»,
Пб 1921.
СОЛОВЬЕВ С. М.: Биография В. С. Соловьева. В кн. В. С. Соловьев.
656


Стихотворения. Изд. 7. М, «Рус. книжник», 1921, стр. 1-58.
ТРУБЕЦКОЙ Е. Н.: Воспоминания. РМ 1921, март-апр., стр. 117-153;
май-июнь, стр. 188-208; авг.-сент., стр. 115-148.

1922
БЕЛЫЙ А. (Б. Бугаев): Воспоминания о Блоке. Эпопея. Берлин 1922, 1,
стр. 123-273; 2, стр. 105-299; 3, ст-р. 125-310; 4, стр. 61-305.
БЕЛЫЙ А.: Первое свидание. Берлин 1922.
ГИЗЕТТИ А. А.: П. Л. Лавров и В. Соловьев. Опыт сравнительной харак­
теристики. В сб. П. Л. Лавров. Статьи, воспоминания, материалы.
СПб 1922 « Колос», стр. 385-403.
КОВАЛЕВСКАЯ И. В.: Книга утешения и мудрости. Париж 1922.
ПОГОДИН А. Л.: Вл. Соловьев и еп. Штроссмайер, Р. Мысль, кн. 9-12,
1922-24.
РАДЛОВ Э.А.: Соловьев и Достоевский, сб. «Достоевский», под редак­
цией Долинина, I, 1922.
ЯКОВЕНКО Б.: Соловьев. В кн. Б. Яковенко. Очерки русской философии.
Берлин 1922, стр. 58-67.

1923
СБОРНИК: «К.П. Победоносцев и его корреспонденты» под ред. М.Н.
Покровского, т. I, 1 и 2, 1923.

1924
ВЛАДИСЛАВЛЕВ И. В.: Русские писатели. 4-ое изд. М-Л 1924, стр. 290
(библиограф, данные о Соловьеве).
ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ П.: Вл. Соловьев. Письма. (Рецензия). «Печать
и революция » 1924, Ne 1.

1925
БЛОК А.: Письма А. Блока. Л 1925.
БОСФОРОВ С. М.: Несколько слов о значении В. С. Соловьева. ВРд 1925,
№ 20-21, стр. 204-216.
ГРИВЕЦ Ф.: В. Соловьев и Епископ Штроссмайер. ВРд 1925, Ns 20-21,
стр. 177-203.
КЕИХЕЛ Е.: Жизненный подвиг В. Соловьева. В. Соловьев, Три речи
в память Достоевского. Берлин 1925, стр. 155-168.

1926
*** К переходу Соловьева в католичество. ВРд 1926, май, стр. 135-138.
ЖИЛИНСКИИ Н. П.: В защиту Соловьева. ВРд 1926, янв., стр. 6-13.
ЛОССКИИ Н. О.: В. Соловьев и его преемники в русской религиозной
философии. Путь N2 2 и 3, 1926, стр. 13-25.
СЕТНИЦКИИ Н. А.: Русские мыслители о Китае. В. Соловьев и Н.
Федоров. Харбин, 1926, стр. 39.
СПЕРАНСКИЙ В.: Четверть века назад (Памяти В. Соловьева). Путь
№ 2, 1926, стр. 105-108.
ФЕДОТОВ Г. П.: Об Антихристовом добре. Путь 1926, окт.-ноябрь,
стр 55-56.

1927
БЛОК А.: Письма А. Блока к родным. С пред, и прим. М. А. Бекетовой,
Л 1927.
*** : Вл. Соловьев и католичество. Китеж. Варшава 1927, дек. №№ 8-12,
стр. 42-46.
ПИСЬМА РУССКИХ ПИСАТЕЛЕН К А. С. СУВОРИНУ. Л 1927, стр. 173­
177: Письма Соловьева к Суворину.
657


1928
АПОСТОЛОВ Н.: Л. Н. Толстой и его спутники. М 1928, стр. 238.
ФЛОРОВСКИИ Г.В.: Молодые годы В. Соловьева. Путь 1928, № 9,
стр. 83-88.

1929
СКОБЦОВА Е. Ю.: Миросозерцание В. Соловьева. Париж 1929.

1930
БЕЛЫЙ А. (Б. Бугаев): На рубеже двух столетий. М 1930.
БЕРДЯЕВ Н.: О характере русской религиозной мысли XIX века. СЗ
1930, т. 42, стр. 309-343.
СТРУВЕ П.: Заметки писателя (Из воспоминаний о В. Соловьеве). Рос­
сия и славянство, 1930.
ЧУЛКОВ Г.: «Годы странствований». М 1930.

1931
ГЕССЕН С. И.: Борьба утопии и автономии добра в мировоззрении Ф. М.
Достоевского и Вл. С. Соловьева. СЗ 1931, 45, стр. 271-305; 46,
стр. 321-351.
ЛОССКИИ Н. О.: «Русская философия в XX веке. Записки Р. Научного
Института в Белграде», вьш. Ш, 1931:
МИЛЮКОВ П. Н.: Очерки по истории русской культуры, т. II, часть 1,
Париж 1931.

1933
КОЗЬМИН Б.: От 19-го февраля к 1-му марту, Очерки по истории народ­
ничества. М 1933, стр. 276-277.
ФЛОРОВСКИИ Г. В.: Тютчев и В. Соловьев. Путь 1933, № 41, стр. 3-24.

1934
САЛТЫКОВ: Белые колокольчики (воспоминания о В. С-ве). Встречи,
1934. 5, стр. 214-218.

1936
БЛОК А. А.: В. Соловьев в наши дни. Собр. соч. Л 1936 т. Vni, стр.
132-137.
ЗЕНЬКОВСКИИ В. В.: К. В. Мочульский. «Владимир Соловьев». Путь
1936-37, № 52, стр. 79.
МОЧУЛЬСКИИ К.В.: В. Соловьев, жизнь и учение. Париж 1936.

1937
ФЛОРОВСКИИ Г.: Пути русского богословия. Париж 1937.

1938
ТИМИРЯЗЕВ К. А.: Насущные задачи современного естествознания.
Предисл. ко втор. изд. (1904). Соч., М 1938, т. V, стр. 16-28. Стр. 21-22
— воспоминания о знакомстве с Соловьевым.

1939
ЧИЖЕВСКИИ Д.: Гегель в России. Париж 1939, стр. 355 (Русская На­
учная Библиотека, кн. П).
658


1946
АСМУС В. Ф.: Борьба философских течений в Московском университете
в 70-х годах XIX в. Вопросы Истории 1. 1946, стр. 56-85.
БЕРДЯЕВ Н.: Русская Идея. Париж. YMCA-Press 1946.
ЛЕВИЦКИЙ С.А.: Вл. Соловьев. Грани I, 2, 1946, стр. 30-39.

1947
АСМУС В. Ф.: Соловьев, В. С. (1853-1900). БСЭ изд. I, М 1947, т. 52,
столбцы 59-60.
ЭНЦИКЛОПЕДИЯ Большая Советская: Соловьев Владимир Сергеевич.
Т. 40, изд. 2-ое 1947, стр. 41.

1948
ГЕРМОГЕН еп.: О книге Вч С. Соловьева « Россия и Вселенская Церковь ».
См. Журнал Московской Патриархии 1948, № 4, стр. 38-47.

1950
АНДРЕЕВ И.: В. Соловьев — мистик в свете православия. Правосл.
Путь 1950, стр. 150-175.
ЗЕНЬКОВСКИИ В.В.: Идея всеединства в философии Владимира Со­
ловьева. Речь, произнесенная на акте Богословского Института в
1950 г. Напеч. в «Правосл. Мысли» Na 10, Париж 1955, стр. 45-59.
ЗЕНЬКОВСКИИ В. В.: История русской философии, т. П. Париж 1950,
стр. 11-72.

1951
МОЧУЛЬСКИИ К. В.: Владимир Соловьев. Жизнь и учение. Изд. 2-ое,
Париж 1951, 168 стр. YMCA Press.

1952
БОГОЛЕПОВ А. А.: Русская лирика от Жуковского до Бунина. НьюЙорк 1952.

1953
ЗАНКЕВИЧ Е.: В. Соловьев как публицист. НЖ 1953, Na 33, стр. 238.
ЛОССКИИ Н.: В защиту Соловьева. НЖ 1953, Na 33, стр. 226.

1954
ГАВРИЛОВ М. Н.: Был ли Соловьев католиком или православным ?
В журнале «Россия и Вселенская Церковь» Ns 5 (23), Брюссель 1954.
(весь Ns посвящен В. Соловьеву: О значении В. С. в деле сближения
христиан; В. С. и проблема христианского единства). Франц, текст
статьи М. Н. Гаврилова папечатан в Nouvelle Revue Th€ologique
(fevrier 1954).

1955
БЛОК А.: Рьщарь — монах. См. его Соч. в 2 томах. М 1955, стр. 163-171.
ЗЕНЬКОВСКИИ В.В.: В. Соловьев. В кн. В. Зеньковский. «Русские
мыслители и Европа», Париж 1955, стр. 249-262.
МАКОВСКИИ С.: «Портреты современников». Изд. Чехова Нью-Йорк

МОЧУЛЬСКИИ К. В.: Андрей Белый. Париж 1955, 292 стр.
659


ОРЛОВ В. Н.: Александр Блок. Сочинения в двух томах. Т. 1, стр. XI
сл. М 1955.

1956
ВАЛЕНТИНОВ-ЮРЬЕВ Н.: «Бодлер и Эллис» и «Эллис о символизме
и Вл. Соловьева ». « Новое Русское Слово » от 19-го и 26-го авг. 1956 г.
ЗЕНЬКОВСКИИ В. В.: Эстетические воззрения Вл. Соловьева. НЖ т. 47,
Ныо Иорк 1956, стр. 81-92.

1958
ВЕДЕРНИКОВ А.: Рецензия на немец, кн. Л. Мюллера: Система фило­
софии религии Владимира Соловьева, ЖМИ 1958, № 3, стр. 69-77.
МАКСИМОВ Д. Е.: Материалы из библиотеки А. Блока (К вопросу об
А. Блоке и В. Соловьеве). « Учен, записки ЛГПИ им. А. И. Герцена»,
1958, т. 184, вып. 6, стр. 351-386.
РУССКАЯ ЭПИГРАММА (XVII-XIX в.в.). Библиотека Поэта. Малая
серия. Изд. третье. Л 1958, стр. 261; 331.

1959
ИСТОРИЯ ФИЛОСОФИИ В 6-ТИ ТОМАХ. Т. IV, М 1959. О Соловьеве
стр. 77-88.
ИОВЧУК М. Т.: Диалектика Гегеля и русская домарксистская философия
XIX века. «Русская прогрессивная философская мысль XIX века»
(30-60 годы). М 1959.
КОГАН Л. А.: К критике философии Вл. Соловьева. «Вопросы филосо­
фии » № 3, М 1959, стр. 102-114.
НОВИКОВ П. С.: Вл. Соловьев и его западногерманские почитатели.
«Вопросы философии», М 1959, №4, стр. 104-114. В. Шилкарский,
Э. Бенц, И. Пипер, Г. Фальк и др.

1960
КАУФМАН И. М.: Русские Энциклопедии. Выпуск 1-ый. Библиография
и краткие очерки. М. 1960, стр. 54: о сотрудничестве Соловьева в
составлении и редактировании ЭСБ.
.
ОРЛОВ В. Н.: Александр Блок. Собрание Сочинений в восьми томах.
Т. 1. М-Л 1960, стр. XXI.
РУССКАЯ СТИХОТВОРНАЯ ПАРОДИЯ (XVIII-начало XX в.). Л 1960,
стр. 577-580; 611-612.
ШКУРИНОВ П. С.: К оценке идеализма Вл. Соловьева. Против современ­
ных фальсификаторов истории русской философии, М 1960, стр.
388-403.

1961
ГАЛАКТИОНОВ А. А. и НИКАНДРОВ П. Ф.: История русской филосо­
фии. М 1961, стр. 459.

196?/
БЕРЛИН П. А.: Русские мыслители и евреи. НЖ № 70, 1962, стр. 223-270
(о Соловьеве стр. 223-235).
МАКОВСКИИ С.: На Парнасе «Серебряного века». Мюнхен 1962. См.
стр. 35-62 «Последние годы В. Соловьева».
МУРАТОВА К. Д.: История русской литературы XIX в. Библиографи­
ческий указатель Л 1962, стр. 648.

1963
ГРОССМАН Л. П.: Достоевский. М 1963. 544 стр. Жизнь замечательных
людей — серия биографий.
660


МАЛИНИН В. А.: Основные проблемы критики идеалистической истории
русской философии. М 1963, стр. 169.
ФОНДЫ ЛИЧНЫЕ АРХИВНЫЕ в государственных хранилищах СССР,
I, II. М 1963 (см. данные о Соловьеве).

ш
БАСКИН М.П.: Краткий научно-атеистический словарь. М 1964, стр. 519 сл.
МИНЦ 3. Г.: Поэтический идеал молодого Блока. В кн. Блоковский
сборник. Тарту 1964, стр. 172-225. Проблемы, связанные с влиянием
философии и поэтики Соловьева на Блока.
ШЕСТОВ Л.: Умозрение и откровение. Религиозная философия Вл. Со­
ловьева. 1964, стр. 23-91. Париж.

1965
МИНЦ 3. Г.: Лирика Александра Блока (1898-1906). Спец. курс. Лекции
для студентов заочн. отд. Вып. 1, Тарту 1965. 128 стр. В частности —
проблемы, связанные с влиянием философии и поэтики Соловьева
на Блока.

1966
БЕЛЫЙ Андрей: Первое свидание. Поэма. Библиотека поэта, Большая
серия. М-Л 1966.
БУШУРОВ Г. К.: В. Соловьев как историк философии. В кн. Герценовские
чтения (Тезисы докладов). Л 1966, стр. 115-117.
МИНЦ 3. Г.: Две модели времени в лирике В. Соловьева. В кн. Тартуский
государственный университет. Тезисы докладов во второй летней
школе по вторичным знаковым системам. Тарту 1966, стр. 96-104.
Из истории полемики вокруг Льва Толстого (Л. Толстой и Вл. Соло­
вьев). — Ученые записки Тартуского гос. унив. Тарту, 1966, вып. 184,
стр. 89-110.
ФЛОРОВСКИИ Георгий: Чтения по философии религии магистра фило­
софии В. С. Соловьева. В «Orbis scriptus» К 70-ти летию со дня
рождения Д. Чижевского, стр. 221-236, Мюнхен 1966.

1967
БУШУРОВ К. Г.: К критике социальных воззрений В. Соловьева. —
«Ученые записки ЛГПИ им. А. И. Герцева», 1967, т. 284, (труды
кафедры философии и политэкономии), стр. 202-222.
БУШУРОВ К. Г.: К характеристике историко-философских взглядов В.
Соловьева. « Научные доклады высшей школы. Философские науки »,
М 1967, № 1, стр. 86-96.
БУШУРОВ К. Г.: К характеристике гносеологии В. Соловьева. В кн.
Герценовские чтения (Программа и краткое содержание докладов).
Философия. Л 1967, стр. 25-31.
ВИДНЭС Мария: Вл. Соловьев и символисты. В Scando-slavi 8. Copenhagen
1967, стр. 67-75.
Р А ЧУКОВСКИЙ Е.: О становлении двух тенденций культурной ориента­
ции русской либеральной интеллигенции в семидесятые годы XIX в.
(Н. И. Кареев и В. С. Соловьев). В кн. Тартуский государственный
университет. Материалы XXII научной студенческой конференцш!.
Поэтика, история литературы, лингвистика. Тарту 1967, стр. 76-84.

1968
БУШУРОВ К. Г.: К вопросу об оценке классовополитической поэзии В.
Соловьева. В кн. Герценовские чтения. Краткое содержание докладов.
Философия. Л 1968, стр. 75-76.
661


БУШУРОВ К. Г.: К критике идеализма В. Соловьева. «Ученые записки
ЛГПИ им. А. И. Герцена», 1968, т. 365 (философские исследования),
стр. 263-280.
КОГАН Л. А.: В. С. Соловьев. В кн. История философии в СССР в пяти
томах. М 1968, «Наука», т. 3, стр. 378-392. Раздел 3, гл. 10 коллек­
тивной монографии.
ЛЕВИЦКИЙ С. А.: Владимир Соловьев в «Очерках по истории русской
философской и общественной мысли» Е/М 1968, стр. 189-203.
РЫШКОВ Е. П.: Критика религиозно-нравственного учения’В. С. Соло­
вьева (Специальность 625 — научный атеизм). Автореферат дисе.
на соискание учен. степ. канд. филос. наук. М 1968. 18 стр.
РЫШКОВ Е. П.: Критика «христианского гуманизма» В. Соловьева.
«Научные доклады высшей школы. Философские науки», М 1968,
№ 5, стр. 101-109.
РЫШКОВ Е.П.: Смысл человеческого существования по В. Соловьеву.
«Наука и религия », М 1968, № 11, стр. 92-94.

1969
КУРОЧКИН И.: Эволюция современного русского православия. Наука
и религия 1969 № 2, стр. 21-23.
СЕМЕНКИН Н.: От анафемы к признанию. Наука и религия, 1969,
№ 8, стр. 33.

1970
СМИРНОВ Ник.: О Вл. Соловьеве. К 70-тилетию его смерти (1900-1970).
Москва, июль, 1970. «Русские Новости» № 1276, Париж, 14 авг. 1970.
СПИРОВ В.: В тисках христианской догматики. Наука и религия 1970
№ 5 стр. 39-45.
ТЕРАПИАНО Ю.: Владимир Соловьев. К семидесятилетию со дня смерти.
« Русская Мысль » № 2801, Париж, 30 июля 1970.
Без даты :
ВВЕДЕНСКИЙ А. И.: На современные темы (сбор.). Две статьи по
поводу книги Вл. Соловьева «Оправдание добра». — Призыв к
самоуглублению. Памяти Вл. Соловьева (1900).
ВОЛКОНСКИЙ С.: Мои воспоминания. Родина. Берлин (без даты).
ГОЛОВИН К. Ф. (Орловский): Русский роман и русское общество 2 изд.
СПб (бд) стр. 2, 516-520.
*
ГРУЦЕНБЕРГ С.: Еврейская Энциклопедия. Т. 14, СПб (без даты),
стр. 445-447.
КИРЕЕВ А. А.: Славянофильство и рационализм. Брошюра.
ЛОПАТИН Л. М.: Вопрос о реальном единстве сознания (без даты).
НИКОЛЬСКИЙ А.: Русский Ориген XIX века, Вл. С. Соловьев. ВР Май
II, июнь I и II, июль I и II, авг. I и II, сент. I и II, окт. I, дек. I и II.
ПАНКРАТОВ: Николай Толстой. Из истории униатства в России, в кн.
«Ищущие Бога» (без даты) стр. 112, 120, 121, 126, 127.
СЫРОМЯТНИКОВ Б.: Соловьев В. С. Энц. Словарь рус. библ. Института
Гранат, изд. 7, т. 40.

Стихотворения, посвященные В. С. Соловьеву
Л-НОВ С. М.: Памяти В. С. Соловьева. Стих. BE 1901, авг.
БЕЛЫЙ А.: Одиночество. Стих. поев. Вл. С. Соловьеву; Раздумье. Стих,
поев, памяти Вл. С. Соловьева. « Золото в лазури », 1901.
.
ЖЕМЧУЖНИКОВ Алексей: Памяти В С. Соловьева. Стих. BE 1900, окт.
ИВАНОВ Вячеслав: Сафо. В. С. С; Красота. В. С. Соловьеву. Стих.
« Кормчие звезды », 1903.
662


ИНОСТРАННАЯ БИБЛИОГРАФИЯ
СОКРАЩЕНИЯ

Or. Chr. (Per.) — Orientalia Christiana Periodica
P — Paris
RES — Revue des Etudes Slaves
s.d. — sine data; б.д. — без даты
VYsEHRAD : Listi pro krest’anskou kulturu. Rodnik prvni. cislo 25-27.
V Praze 1946. Velikonocni trojcislo к 50. vyroci kanonickeho vyznani
katolicke viry Vladimfra S. Soloveva. (Сборник о Соловьеве).
WAS — Welt der Slaven
ZslPh — Zeitschrift fur slawische Philologie
AMBROZAITIS Kazimieras : Die Staatslehre Solowjews, Paderborn 1927,
111 S.
ARSENIEW Nicolas: Das heilige Moskau. Paderborn 1940.
Holy Moscow. London 1940.
Ostkirche und Mystik. Munchen 1943.
BEGOUEN Ctc : Chez les Yougoslaves il у a trente deux ans, P. 1919.
BELY J Andrej: Vladimir Solovjev. Aus den Erinnerungen von A. Belyj.
In: E. Muller-Kamp: Drei Gesprache. 1961. S. 285-97.
BENZ, Ernst: Russische Eschatologie. Studien zur Einwirkung der deutschen
Erweckungsbewegung in Russland. — In: Kyrios 1. 1936. S. 102-129.
BENZ Ernst: Menschenwiirde und Menschenrecht in der Geistesgeschichte
der Ostkirche. — In: Die Ostkirche und die russische Christenheit.
Herausgegeben von Ernst Benz. Tubingen: Furche-Verlag 1949 S. 59-98.
BENZ Ernst: Die russische Kirche und das abendlandische Christentum.
Munchen: Nymphenburger Verlagshandlung 1966. 187 S.
BENZ Ernst: Gottfried Arnolds «Geheimnis der gottlichen Sophia» und
seine Stellung in der christlichen Sophienlehre. — In : Jahrbuch der
hessischen kirchengeschichtlichen Vercinigung Bd. 18. 1967. S. 51-82.
BILLSKI T.: Eklezjologia W. S. Solowjewa. In: Roczniki teologiczno-kanoniczne. Lublin 1961 t 7, 2, str. 71-88. .
BISTRAS Leo : Die Rechtfertigung des Guten oder die Moralphilosophie
W. Solovjoffs, Dissertation, Univ. Freiburg (Schweiz) Kaunas 1922, 94 S.
BOGDAN, Antun: Cudoredno pravilo kod Vladimira Solovjeva. Zagreb 1954,
4° pg. V + 171. Daktilogramm v arhive Katoliceskogo Bogoslovnogo
fakulteta v Zagrebe.
BOGDAN, Antun: Put Vladimira Solovjeva do pravila cudorednosti. (Izvadak
iz doktorske disertacije: «Pravilo Cudorednosti kod Vladimira Solov­
jeva»). Zagreb 1955, 4°, pg. 36 (ciklostilom).
BRIAN-CHANINOV Nicolas: La tragedie des lettres russes, Mercure de
France, 1938, 103-120 SS.
BROzlCEVIC, J(uraj) D. I.: Vladimir Solovjev — najveci slavenski filozof,
Zivot * 15 (1934) 257-274.
CHALUPNY E.: Pr^vni Filosofie V. S. Solovjeva, Vys. Myto, (s.d.).
CUUZEVILLE J.: Anthologie des Poetes russes, Paris 1914, p. 19-30.
CYZEVSKIJ, Dmitrij: Zu den Gedichten Vladimir Solovjevs. Literarische
Lesefruchte. Teil 3. — In: ZslPh 11. 1934. S. 30-32.
6Y2EVSKYJ D.: Hegel in Russland. In: Hegel bei den Slaven, Prague 1934.
S. auch unter Tschizewskij.
cYzEVSKIJ Dmitrij: Aus zwei Welten. Beitrage zur Geschichte der slavischwestlichen literarischen Beziehungen. ’S-Gravenhage: Mouton u. Co.
1956. 352 S.
,
DAHM Helmut: Vladimir Solov’jev und Max Scheier. Versuch einer vergleichenden Interpretation. Boppard 1953.
DANZAS Julie: Les reminiscences gnostiques dans la philosophie religieuse
russe moderne. — Revue des Sciences phil. et theol. 1936. S. 658-85.
663


DANZAS Julie: Saint Vladimir et les origines du Christianisme en Russie.
— Russie et Chretiente 1938/9.
DELLA SETA: Nazionalismo et cosmopolitismo nella Etica di Vladimiro
Soloviev, Conferenze e prolusioni, 1914.
DE VISSCHER Henri: Vladimir Soloviev et 1’Eglise Universelle. — Russie
et Chretiente. Nr. 1-2. 1949 p. 17-36.
DE VISSCHER Henri: Vladimir Soloviev et 1’Eglise Universelle, « Nouvelle
Revue Theologique » jan. 1953.
DOBELE Ernst: Zur Begegnung des Ostens mit dem Westen, (uber das
Buch von Muckermann « Solowjew. Zur Begegnung des Ostens mit dem
Abendland» Olten/Schweiz. 1945). — In: Stimmen der Zeit. 1947. S. 28.
DUBBING Jan Hendrik: Enige beschouwingen over de Russische Wijsbegeerte. Assen: Van Gorcum o. J. 16 S.
Het onzegbaar domein. Een theosofische analyse van de gedachtenwereld van VI. Solovjof en L. Sjestov. Amsterdam 1959. 17 S.
DUDDINGTON J. N.: The religious Philosophy of VI. Solovjev, The Hebbert
Journal, XV, 1916-17, p. 434-447.
DUNPHY William Henry: The religious philosophy of VI. Solovyev, Chicago
1939.
*
EHRET Joseph: Solowjow und galkauskis. — In: Studi in Onore di Ettore
Lo Gatto e Giovanni Maver. 1962. S. 223-233.
EHRET Joseph: Solovyev and Salkauskis, dans Lituanus, Chicago, sept.
1963, p. 74-81.
FALK Heinrich: Wladimir Solowjows Stellung zur katholischen Kirche. —
In: Stimmen der Zeit 74. Heft 11. Freiburg im Breisgau 1949, S. 421-435.
FLOROVSKIJ Georgij: Reason and Faith in the Philosophy of Solov’ev. —
In: Continuity and Change in Russian and Soviet Thought.
L’Oecumenisme au XIX-е siecle. — 1гёп1коп XXVII. 1954.
Vladimir Solov’jev and Dante: the Problem of Christian Empire. In:
For Roman Jacobson. The Hague 1956. S. 152-160.
Ein unveroffentlichter Aufsatz von Vladimir Solov’jov. — In: ZslPh 32.
1965. S. 16-26.
Some Forgotten Articles of Vladimir Soloviev. — In: Or. Chr. 32.
1. Roma 1966. S. 163-180.
FRANK S.: A Solovyov anthology. Arranged by S. L. Frank. London 1950.
256 S.
GAUVIN Jean: Vladimir Soloviev. Conscience de la Russie. Traduit et
presente par Jean Gauvin. Paris 1950.
GAVRILOFF Michel: Soloviev etait-il catholique ou orthodoxe ? — «Nou­
velle Revue Theologique », fevrier 1954.
J. A. GEORGES: VI. Soloviev et Eug. Tavernier d’apres des lettres inedites,
La vie intellectuelle, t X, 3, 1931.
GILLET, Dom L.: Vladimir Soloviev: 1. Le chretien, Irenikon, avril 1926.
« Roma et Amor» (VI. Soloviev) dans Irenikon, mai 1926.
VI. Soloviev: 1’Homme — Le Russe — Le Chretien, Irenikon, juin 1926.
La signification de Soloviev, « L’Eglise et les Eglises » 1054-1954 t. 2,
ёd. de Chevetogne 1955, p. 369-379.
GOLLWITZER Heinz: Die gelbe Gefahr. — Gottingen: Vandenhoeck und
Ruprecht 1962.
GOSSMANN Felix : Der Kirchenbegriff bei Wladimir Solovjeff. — In :
Das ostliche Christentum H. 1. Wurzburg 1936. 120 S.
GOSSMANN P. F.: Der Kirchenbegriff von Wl. Solovief, Dissertation
«Angelicum», Wurzburg 1934, 120 S.
GRIVEC Fr.: V. S. Solovjev, Zagreb 1918.
Pesnik Vladimir Solovjev, Ljubljana, 1931.
F. M. Dostojevskij in Vladimir Solovjev, Ljubljana 1931.
Wladimir Solowjew. — In: Lexikon fur Theologie und Kirche. Bd. 9.

664


Freiburg im. Breisgau 1937. Spalte 659 f.
Cerkev (passim). 2 izd. Ljubljana 1943.
GURVIC G.: « Die zwei grossten russischen Rechtsphilosophen Boris Tchitcherine und Wladimir Solowjew », Philosophie und Recht, 1922, 2.
« La philosophie russe du premier quart du XXе Siecle », Le Monde Slave,
1926, 3, pp. 254-272.
HAARDT Robert: Vladimir Solovjeffs Stellung zum Judentum. — In: Ju­
daica 1. Zurich: Zwingli-Verlag 1954.
HELMLE Erwin: Die allgemeinen Konzilien der Ostkirche. Dogmatische
Untersuchung fiber die Auffasung Wl. Solowjews und die Vertreter der
Ostkirche auf dem Theologenkongress zu Athen 1936. Roma: Libr.
dell’Apostolato cattolico 1946. 65 S.
HERBIGNY M. d’: Un Newman russe, Vladimir Soloviev, P. 1911, 3 ed. 1934.
Wladimir Soloviev. El Newman ruso. Santiago 1945.
Vladimir Solovjev (1853-1900). Napisao Michel d’Herbigny. S francuskoga preveo Dr Julije Adamovic. Zagreb 1919, 16°, pg. 228.
HERMAN Maxime: Le sens de la guerre d’apres VI. Soloviev. — RES 38.
p. 99-104.
HESSEN SJ: La lutte entre 1’utopie et 1’autonomie dans la philosophie de
Dostoievsky et de VI. Soloviev, « Le monde slave», 1930, 1. 224-250 SS;
2. 41-58 SS; 3. 19-38 & 181-196 SS.
HUMANUS: (J. H. Walgrave) Vrije Theocratie. In: Kultuurleven 28 (1961)
S. 485-495.
ILJIN WL: Die Lehre von Sophia der Weisheit Gottes in der neuesten
russischen Theologie, in «West-Oestlicher Weg», 1929, Nr. 7/8, 170-185 SS.
IVANCA E.: Zur Philosophie Wl. Solovjew’s, Russentum und Vatertheologie,
Or. Chr., v. XXXII (89), 1933, 159-167.
IZBAVLENSKY Ivan: List Solovevuv Lvu Tolstemu о zmrtvychvstani
Kristove. — In: Vysehrad 1946, S. 11-14.
JAKOVENKO B.: Dejiny ruske filosofie. Praha 1939. p. 235-252; 270-272.
JANKELEVITCH S.: Quelques tendances de la pensee philosophique russe,
VI. Soloviev, Revue des syntheses, 1912, 1, pp. 181-196.
JANKOWSKI J.: «Idea Rosyjska» Solowjewa a Poslannictwo polskie,
Varsovie, 1929.
JASINOWSKI B.: Wschodnie Chrzescijanstwo a Rosja, Wilno, 1933.
JEMELKA Frantisek: Solov6vovo pojimanf « Bogocelovecestva ». In: Vyse­
hrad. S. 40-42.
Jak se dival Vladimir S. Solovev na koreny reckeho rozkolu. In: Vy§ehrad. S. 52 f.
JINDRICH К.: V. S. Solovjev, jeho zivot a pusobeni, 1917 Praha. Kromeriz
1925.
JUGIE M.: Theologia Dogmatica Christianorum Orientalium, tt. I-IV, P.
1926-1931.
KADIC A.: VI. Soloviev and bishop Strossmayer. «Amer. Slavic and East
Europ. review » N. Y. 1961. Vol 20, N2 2, p. 163-188.
KARPOVICH Michael: Vladimir Solovyov on Nationalism. — In: The Review
of Politics 8. 1946.
KEMPF Rolf: F. I. Tjutcev. Personlichkeit und Dichtung. Basler Phil. Diss.
1954. Gottingen 1956. S. 102 f.
KIENITZ Erwin von: Solowjew und das Florentine!' Konzil. — In: Hochland 36. Munchen u. Kempten 1938/39. S. 265-277.
KLUM Edith: Natur, Kunst und Liebe in der Philosophie Vladimir Solov’evs.
Vorrede von Fedor Stepun. Munchen 1965. (Slavistische Beitrage Bd. 14).
KoBERLE Adolf: Gefahrdung und Verheissung des Menschen im planetarischen Zeitalter. — In: Terra Nova 4. Munchen - Basel. Verl. Ernst
Reinhardt. S. 145.
KOBILINSKI-ELLIS L.: Die Schonheitslehre Solowjews. — In: Schildgenossen 16. 1936. 10 S.
665


KOGAN L. A.: Deutsche ubersetzung des Aufsatzes «К kritike filosofii VI.
Solov’jeva» (gekiirzt), unter dem Titel: Solowjew und die materialistische
Alleinheit. In: Ost-Probleme 11 (1959) Nr. 11, S. 338-344.
KOJEVNIKOV A.: Die religiose Philosophie W. Solowiew’s (en manuscrit,
1926, Univ, de Heidelberg, Dis. W. 3651).
Die Geschichtsphilosophie Wl. Solowjew’s, Der Russische Gedanke, 1930,
Heft III, pp. 305-324.
La Metaphysique religieuse de Vladimir Soloviev, Revue d’Histoire et
de Philosophie religieuse, 1934, 6, pp. 534-554 & 1935, 1-2, pp. 110-152.
KOLOGRIWOW Ivan: Von Hellas zum Monchtum. 1948.
KOVALEVSKY Pierre: tiber apokalyptische Stromungen in Russland bis zu
Solov’jev. — In: Archives de sociologie des religions 5. 1958. S. 47-70.
KtiCHENHOFF O.: Wladimir Solowjew. In: Die Christliche Frau, Koln,
30 Jg 1932, pp. 371-75.
KtiHNE W.: Russland und der Athos. Ivan Kirejevskij und Wladimir
Solov’jev. — In: Goetheanum Jg. 4. S. 293.
LANGE E. M.: Wl. Solowjew. Eine Seelenschilderung. Mainz 1923, 83 SS.
LAVRINE J.: Vladimir Solovjev, His Teaching and Significance, The Sla­
vonic Revue, t. IX, (1930-31), pp. 403-410 et t. X, 1931-1932), pp. 42-49.
VI. Soloviev and Slavophilism — Russian review, Hanover 1961 vol 20
№ 1, p. 11-18.
LIEB Fritz: Die Selbsterfassung des russischen Menschen im Werke Solovjevs. — In: Russland unterwegs. Bern. 1945. S. 117-144.
«Der Geist der Zeit» als Antichrist. Spekulation und Offenbarung bei
Wladimir Solovjev. — In: Orient und Okzident 16. Leipzig u. Bern 1934.
Neudruck: LIEB, Fritz: Sophia und Historie. Zurich 1962.
Die Selbsterfassung des russischen Menschen im Werke Dostojewskijs
und Solowjews. In: For Roman Jakobson. Berlin: Chronos-Verlag 1947.
S 295-300.
LO GATTO Ettore: «Panmongolism» di V. Solov’ev, «I venienti Unni»
di V. Brjusov e « Gli Sciti» di A. Blok. — In: IIе Congres intern, des
Slavistes. Recueil des communications. Section II, Varsovie, 1934 p. 96-98.
LORD R.: Dostoyevsky and Vladimir Solov’yov «The Slavonic and East
Europ. Review L. 1964 XLII Ns 99, p. 419.
LOSSKI N. O.: « The Philosophy of Vladimir Solovyev », The Slavonic Review,
t. II (1923-1924), pp. 346-358.
«The Successors of VI. Solovyev», ibid, t. Ill (1924-25), pp. 92-109.
Die Lehre Wl. Solowjews von der Evolution: Fest schrift Th. G. Masaryk
zum 80 Geburstage t. I Bonn 1930 p. 203-208.
History of Russian Philosophy. — London 1952.
Histoire de la philosophie russe. Paris 1954.
Wladimir Solowjew und die katholische Kirche. Antwort auf die drei
offenen Briefe von Wladimir Szylkarski. — In: Ostkirchliche Studien 6.
H. 4. Wurzburg 1957. S. 282-285.
LOSSKY Nikolaj: History of Russian philosophy. New York und London 1951.
LOURIE Ossip: «Vladimir Soloviev», Revue Philosophique, 1914, (77),
pp. 189-193.
LUTHER Arthur: Wladimir Solowiew. — In: Eckart 13. 1937.
Wladimir Solowjow. — In: Neubau 2. Heft 7. 1947. S. 311-319.
MACEINA Antanas: Das Geheimnis des Bosheit. Versuch einer Geschichtstheologie des Widersachers Christi als Deutung der «Erzahlung vom
Antichrist» Solowjews. — Herder 1955.
M.: Hlavni data к ^ivotopisu VI. Soloveva. — In: VySehrad S. 58.
MAC MANUS: L’idee theandrique dans une philosophie existentielle (these
de doctorat Sorbonne, juin 1953).
MADEY Johannes: Wladimir Solowjew und seine Lehre von der Weltseele.
Phil. Diss. Munchen. Dusseldorf 1961, 233 S.

666


MARIANOV Ivan: NArodni otAzka u Vladimira Soloveva. — In: Vysehrad
S. 37-39.
MARTIN AntoS: Posl&nf ClovSka u Solovdva. In: VySehrad. S. 55-58.
MASLENIKOV O. A.: Ruskin, Belyj and the Solov’jevs. — In: Slav, and
East Eur. Rev. 35. Nr. 84. 1956. S. 15-23.
MASTYL’AK Ivan: Fuitne Vladimirus Soloviev catholicus? Romae 1942, 45 p.
Vyznam Vladimira Soloveva. In: Vysehrad. S. 4-7.
MATULA MiloS: Filosof — basnik. — In: VySehrad. S. 49-50.
MATZNEFF G.: L’image de 1’homme russe ou le mystere de la Divinohumanite. — « Tiers monde », P. 1968. t. 9. n° 35-36, p. 865-867.
MAYNE Ellen: The Cristian Philosophy of Vladimir Solovyov. 1957. Publ.
by New Atlantis Foundation Norfolk Lodge. Richmond Hill. Surrey. 18 p.
MAZZELLA C. CARD.: Rispota ad alcune questioni sopra il ritorno dei
Greci Scismatici alia Chiesa Cattolica. Roma 1887 (Диссертация. Разбор
9-ти вопросов Соловьева).
MICHAUD Louis: Erreurs et aveux de Wl. Solovev. Revue Internationale
de Theologie 1907, t. XV, p. 622-640.
MILIOUKOV P.: Le Mouvement intellectuel russe, trad. Bienstock, P. 1918.
MOROWSKJY: Vlodzimierz Solowjew, Przeglqd powszechny 1890, t. XXV,
p. 305-327, XXVI p. 21-39, 230-246.
MRAVOTNY (о. Мартынов): La question juive en Russie. Revue Frangaise
de I’etranger et des Colonies, sept.-oct. 1886.
MUCKERMANN F.: « W. S. Solowjew», Der Gral, 1928, 11, pp. 665-669.
W. Solowjew, Ring (Berlin) I, p. 618.
« Es spricht die russische Seele ». Aufsatz iiber Wladimir Solowiew. —
In: Apologetische Blatter Jg. 8. Nr. 4-7. Zurich 1944.
Wladimir Solowiew. Zur Begegnung zwischen Russland und dem Abend­
land. Olten/Schweiz 1945. 210 S.
MULLER Ludolf: Nietzsche und Solovjev. — In: Zeitschrift fiir Philosophische Forschung I. (1947) Nr. 4. S. 499-520.
Die eschatologische Geschichtsanschaung Vladimir Solovjevs. Marb. Phil.
Diss. Marburg 1947.
Die Kritik des Protestantismus in der russischen Theologie und Philo­
sophic. In: Die Ostkirche und die russische Christenheit. Tubingen:
Furche-Verlag 1949. S. 21-58. Herausgegeben von E. Benz.
Schellings Einfluss in Russland. Sergej A. Jurjev und Vladimir S. So­
lovjev. — In: Archiv fiir Philosophic 3. Nr. 1. Stuttgart 1949. S. 53-81.
Russischer Geist und Evangelisches Christentum. Die Kritik des Pro­
testantismus in der russischen religiosen Philosophic und Dichtung in 19.
und 20. Jahrhundert. — Witten/Ruhr: Luther-Verlag 1951. 178 S.
Solovjev und der Protestantismus. Mit einem Anhang: V. S. Solovjev
und das Judentum. Nachwort von Wladimir Szylkarski. — Freiburg:
Herder 1951. 182 S.
"
Offener Brief an Herrn Szylkarski als Erwiderung auf sein Nachwort
zu meinen Buch « Solovjev und der Protestantismus ». — Im Selbstverlag
vervielfaltigt 1951.
War Solovjev katholisch ? — In: Evangelische Theologie 11. Nr. 1.
Munchen 1951. S. 46-48.
Solowjew und Tolstoj. Eine Studie zur Komposition und Entstehungsgeschichte der « Drei Gesprache ». — In: Catholica Unio Jg. 21. Nr. 3.
Freiburg 1953.
Das religionsphilosophische System Vladimir Solovjevs. — Berlin: Evan­
gelische Verlagsanstalt 1956. 78 S. (= Quellen und Untersuchungen zur
Konfessionskunde der Orthodoxie). Bd. 1.
Solowjew. Ubermensch und Antichrist. Uber das Ende der Weltgeschichte. Aus dem Gesamtwerk Solowjews ausgewahlt und iibersetzt, ein667


geleitet und erlautert von Ludolf MULLER. — Freiburg: Herder Verlag
1958. 155 S.
Der Text der «Drei Gesprache » von Vladimir Solovjev. — In: WdS
Jg. 4. Nr. 3. 1959. S. 327-365.
Das Bild des tibermenschen in der Philosophie Solovjevs. — In: Der
tihermensch. Eine Diskussion. Herausgegeben von E. Benz. Zurich:
Rhein-Verlag AG 1961. S. 163-178.
MtiNZER Egbert: Solovyev, Prophet of Russia-Western Unity. New-York,
Philosophical Library 1954. London 1956. VI, 154 p.
MYKOLAITIS Vincas: L’Estetique de VI. Soloviev, these de 1’Univ. de Fri­
bourg; Munchen 1923.
MYSLIVEC Josef: Solovevova kritika ideologie Tfetiho Rima. In: Vysehrad.
S. 34-36.
NIVAT G.: Du « panmongolisme » au « mouvement eurasien», P. La Haye
1966, jl.-sept. vol 7, n° 3, p. 460-478.
NOETZEL Karl: Die Grundlagen des geistigen Russland, Jena 1917.
ONASCH Konrad: Geist und Geschichte der russischen Ostkirche. — Berlin
Evangelische Verlagsanstalt 1947.
PALMIERI A., O.S.A.: L’uomo, la natura ed il male nella filosofia di Wl.
Solov’ev — Bessarione III vol. II pp. 8-33. 1907.
La chiesa russa. Firenze 1908 r. 703-4 et passim.
Wl. Solov’ev, 1’apostolo dell’unione delle chiese in Russia, Rivista inter­
nazionale di scienze sociali, 1909 p. 153-170.
Theologia dogmatica orthodoxae ecclesiae graecorussicae ad lumen
catholicae doctrinae examinata et discussa, t. I, Florentiae 1911 pp.
801-805.
PAPLAUSKAS-RAMUNAS A.: Dialogue entre Rome et Moscou. Vladimir
Soloviev, porte-parole du mouvement oecumenique en Russie. Ed. Univ.
Ottawa 1966.
PASCAL P.: Russie (URSS) — Les glands courants de la pensee contemporaine P. Fischbacher et Marzorati 1964, vol. 2, p. 1095-1188.
PAWLOWSKI Antoni. Idea kosciola w uj^ciu rosyjskije teologi i historiozofji.
Warszawa 1935.
Sofiologia Wl. Solowiewa. Lwow 1937. 68. S.
PFALZGRAF Konrad: Die Politisierung und Radikalisierung des Problems
Russland und Europa bei N. J. Danilevskij. Berlin 1954. 204 S. (= Forschungen zur osteuropaischen Geschichte. Bd. 1).
PFLEGER Karl: Wl. Solovieff als Philosoph des Gottmenschentums und der
Unionsidee, «Hochland», Dez 1925, SS 225-237 und 407-421.
Geister, die um Christus ringen. 4. Aufl. Heidelberg 1946. 319 S.
Aux prises avec le Christ, Mulhouse 1949, ed. Salvator pp. 303-345.
Die verwegenen Christozentriker. Freiburg: Herder 1964. 173 S.
PLETI-PLETELIUS F.: « Solowjow und der abendlandische Geist», Die
Eiche, 20 Jg (1932) pp. 220-243.
PODSKALSKY Gerhard: Die Einheit der Kirche. Zur okumenischen BedeutOng Wladimir Solowjews. — In: Stimmen der Zeit 178. H. 8. Miinchen 1966. S. 122-133.
POGODINE A.: Russko-Srpska Bibliografija, Belgrade 1932, p. 185.
PORIZKA Vincenc: Solovjev a Cirkev. Uvod do eklesiologie prvnlho ruskcho
filosofa. — Olomouc 1935. XV + 114 S.
PORRET Eugene: La Philosophie Chretienne en Russie. Nicolas Berdiaeff.
— Neuchatel 1944.
Nikolaj Berdjajev und die christliche Philosophie in Russland. — Heidel­
berg 1950.
PROHASKA Dragutin F. M. Dostojewski, Zagreb 1921.
QUENET Ch.: Tchaadaev et les Lettres Philosophiques, P. 1931.
RACKI-STROSSMAYER. Korespondencija I-IV, Zagreb 1928-1931 (cm. Ill,
220, 223 и т.д.).
668


RAPOPORT SJ: The Russian Philosopher VI. Soloviev, The contemporary
Review, 1915, (108), pp. 635-642.
RITTIG Sv.: De relationibus Solovjevii ad Croatas, Acta II Conventus Velehradensis, Pr. Boh. 1910 (pyc. nep. 1911).
ROBIC Paul: Solovjevs Auffassung von der zentralen kirchlichen Autoritat.
Diss. Univ. Gregoriana. Roma 1944. 81 S.
ROMIN-PETROV J.: Unionismus u Vladimira Soloveva. In: Vysehrad.
S. 20-23.
ROSANOW Wassilij: Apokalypse unserer Zeit. — In: Bubnoff, Nicolai:
Russische Religionsphilosophen. Heidelberg: Verl. Lambert Schneider
1956.
RUPP Mgr Jean: «Message du peuple russe» dans «Accession a I’oecumenique» pp. 164-171. Presse Moderne, Paris 1961 (analyse de ITdee russe).
SACKE G.: W. S. Solowjews Geschichtsphilosophie, Berlin 1929, Bibliogra­
phic: S. 125-132; Besprechung von Dm. Cyzevskij in «Zeitschrift fur
slawische Philologie », Bd VIII, 1931, S. 270-275.
SALAJKA Antonin: V, S. Solovev a myslenka sjednocenf kfest’anskych
cirkvi. — In: VySehrad. S. 26-28.
SALKAUSKIS: L’Ame du Monde dans la philosophic de VI. Soloviev,
these de 1’Univ. de Fribourg, 1922, p. 121.
SARKISYANZ Emanuel: Russland und der Messianismus des Orients. Tubin­
gen 1955.
SAWICKY Franz: Geschichtsphilosophie, Kosel, Kempten, 1930, S. 24 ff.
SAYN WITTGENSTEIN, Princesse de: Souvenirs, 1825-1907, P. 1907, p. ISO182.
(Edie J., SCANLAN J., Zeldin, M.-B.) Vladimir Sergeyevich Solovyov (1853­
1900). — In: Russian Philosophy. Volume III. Pre-Revolutionary Philo­
sophy and Theology Philosophers. Edited by James M. Edie. James P.
Scalan. Mary-Barbara Zeldin. With the Collaboration of George L. Kline.
Chicago: Quadrangle Books 1965. S. 55-61.
SCHIEL Carl-Heinz: Die Staats- und Rechtsphilosophie des Wladimir Sergejewitsch Solowjew. — In: Schriften zur Rechtslehre und Politik Bd. 11.
Bonn 1958. 110 S.
SCHMITT B.: « Zum Meinungskampf um Lehre und Bedeutung Wl. Solow­
jews », West-Oestlicher Weg, 1928, 9, pp. 177-193.
Neuere Solowjewliteratur, West-Oestlicher Weg, 1929, 7/8, pp. 200-208.
SCHNEUWLY Joseph: Wladimir Solowjew. — In: Catholica Unio 21. Nr. 3.
Freiburg i. d. Schweiz 1953. S. 35-40.
Das Schamgefiihl in Wladimir Solovieffs « Rechtfertigung des Guten ».
Freiburg/Schweiz. 1954.
SCHUBART W.: Solowjews christliche Weltbetrachtung. — In: Schonere
Zukunft 14.
SCHULZE Bernhard: Ein unveroffentlicher Brief Wladimir Solowiews. —
In: Or. Chr. Per. I. Roma 1935. S. 93-99.
Ein Beitrag zur Sophiafrage. — In: Or. Chr. Per. V (1939). S. 223-229.
Solowjew und Dostojevskij. — In: Or. Chr. Per. 15. 1949. S. 202-207.
Pensatori russi di fronte a Cristo. Bd. 2-3. Firenze 1949. S. 168 ff.
La Russia, Roma et 1’Anticristo. In: Humanitas 4. Brescia 1949. S. 555­
567.
Soloviev e i tre principi nella Chiesa. — In: La Civilta Cattolica 3.
Roma 1950. S. 37-52.
Russische Denker. Ihre Stellung zu Christus, Kirche und Papsstum.
Wien 1950. 456 S.
Vladimiro Soloviev ed il Cattolicesimo. — In: Humanitas. Rivista Mensile. 5. Brescia 1950. S. 655-661.
Das Gewissen Russlands. Wladimir Solowjow heute. — In: Wort und
Wahrheit 5. Jg. H. 8. Wien 1950. S. 577-587.
Die Sozialprinzipien in der russischen Philosophic. — In: Zeitschr. fur
669


katholische Theologie 73. Innsbruck 1951. S. 385-423.
VI. Soloviev de immaculata conceptione B.M. Virginis. — In: Acta Congressus Mariologici-Mariani Romae Anno MCMLIV celebrati. Vol IV.
De immaculata conceptione apud SS. Patres et Scriptores Orientales.
Romae 1955 S. 223-246.
Il senso della storia nel pensiero russo. — In: La Civilta Cattolica. Bd. 3.
Rom 1955. S. 384-95.
Die Fundamentaltheologie Vladimir Solov’evs. — In: Or. Chr. Per. Bd. 24.
Nr. 1-2. Roma 1958. S. 17-82.
Der russische Messianismus. — In: Stimmen der Zeit 162. 1958. S. 414­
433.
Wladimir Solowiew und das Konzil. — In: Wort und Wahrheit 14.
Wien 1959. S. 468-469.
Christozentrik im russischen Gedanken. — In: Ostkirchliche Studien 8.
1959. S. 105-126.
Maria und die Kirche in der russischen Sophiatheologie. — In: Maria et
Ecclesia. Acta Congressus Mariologici-Mariani in civitate Lourdes anno
1958 celebrati. Bd. 10. Roma 1960.
SELIBER N.: La Philosophic russe contemporaine, Revue philosophique,
1912 (74), pp. 27-44.
La Pensee russe presente-t-elle des tendances originales en Philosophic ?
— ibid. 1914 (78), pp. 162-191.
"
SETSCHKAREFF Wsewolod: Schellings Einfluss in der russischen Literatur
der 20er und 30er Jahre des XIX Jahrhunderts. — Leipzig: Harrassowitz
1939. 106 S.
SEVERIAC J. В.: VI. Soloviev, Introduction et choix de textes, P. 1910.
Serie « Les grands philosophes ».
SIEGMUND-SCHULTZE E.: Wladimir Solowiew. — In: Die Eiche, 20. Jg.
S. 169.
SLENCZKA Reinhard: Ostkirche und Okumene. Die Einheit der Kirche
als dogmatisches Problem in der neueren ostkirchlichen Theologie.
Gottingen: Vandenhoeck und Ruprecht 1962. 316 S.
STAMMLER Heinrich: Vladimii Soloviev as a Literary Critic. — In: The
Russian Review. Vol. 22, Nr. 1. 1963. S. 68-81.
STEJN Sergije VI., Vladimir Solovjev. Isprekidane uspomene. Duhovni zivot
8 (1936) 102-111.
sTEJN, Sergije V.: Vladimir Solovjev. Crtice za njegovu karakteristiku.
Duhovni zivot 12 (1940) 43-49, 105-112.
STEJN, Sergije V.: Solovjev i Hrvati. Duhovni 2ivot 13 (1941) 57-61.
STEPUN Fedor: Mystische Weltschau. Funf Gestalten des russischen Symbolismus. Munchen 1964.
VI. Solowjew. — In: Merkur Jg. 11, Nr. 109, 1957. S. 214-230.
Der Bolschewismus und die christliche Existenz. — Munchen: KoselVerlag 1959. 298 S.
Macht und Wirklichkeit des Bosen. Munchen 1958.
STOHR A.: Randbemerkungen zu Solowiews Sophialehre, Zeitschrift fur
katholische Theologie, 1928 (52), pp. 532-540.
STREMOOUKHOFF D.: Vladimir Soloviev et son oeuvre messianique. —
Paris 1935. 351 p.
Vladimir Soloviev et son oeuvre messianique. Paris: Les belles lettres
1938. 251 S.
SZYLKARSKI Wladimir: Solowjews Philosophic der All-Einheit, Eine Einfiihrung in seine Weltanschauung und Dichtung, Comm, ordinis philologorum Univ. Vytauti Magni, Vol. IX, Kaunas 1932.
Solowjew und Dostojewskij. — In: Stimmen der Zeit. Jg. 73. H. 2. 1947.
S. 105-121.
Solowjew und Dostojewskij. Bonn: Verlag Gotz Schwippert 1948. 72 S.
670


Dostojewskij — So tow jew — Nietzsche. — Bonn: Universitatsverlag
1948. 6. S.
Wladimir Solowjew. Vollender und uberwinder des russischen Messianismus. — In: Blick 2. 1948. S. 330 f.
Solowjews Stellung zur katholischen Kirche. — In: Or. Chr. Per. XVI.
Nr. 1-2. Roma 1950. S. 5-38.
Das philosophische Werk von Wl. Solowiew. Zum 50. Todestag des
grossen russischen Philosophen am 12. August 1950. Krailling vor Mun­
chen: Verlag Erich Wewel. 1950. 17 S.
Der junge Solowjew. — In: Philosophisches Jahrbuch 1950/51. S. 39-63.
Solovjev und die Una Sancta der Zukunft. — In: Ludolf Muller. Solovjev
und der Protestantismus. Freiburg 1951. S. 145-182.
Muckermann und Solowjew. — In: Klerusblatt Nr. 13 u. 14. Eichstatt.
Bay. 1951. (Abdruck in: Begegnung Jg. 7. Ц.;2. 1952. S. 58-62 unter
dem Titel: Pater Friedrich Muckermanns Begegnung mit Solowjew).
Solowjew und Strossmayer. — In: Ostkirchliche Studien 1. 1952.
Messianismus und Apokalyptik bei Dostojewskij und Solowjew. — In:
A. Maceina: Der Grossinquisitor. Geschichtspilosophische Deutung der
Legende Dostojewskijs. Mit einem Nachwort von Wladimir Szylkarski.
Heidelberg: F. H. Kerle Verlag 1952. S. 247-334.
Dostojewskijs und Solowjews Stellung zur katholischen Kirche. — In:
Catholica Unio 21. Nr. 3. Freiburg/Schweiz 1953. S. 41-67.
Wladimir Solowjew (1853-1900). In: Miinchener Theologische Zeitschrift
5, H. 4. 1954. S. 302-313.
Wl. Solowjew und die okumenische Kirche. Drei offene Briefe an N. O.
Losskij. In: Ostkirchliche Studien 3. 1954. S. 89-132 und 257-286. Ostkichliche Studien 4. 1955. S. 43-60.
Wl. Solowjew’s philosophisches Werk. — In: Slavische Rundschau 1.
H. 3/4. 1956. S. 109-118.
Antwort an N. O. Losskij. Wl. Solowjew und die katholische Kirche . ..
In: Ostkirchliche Studien 6. H. 4. Wurzburg 1957. S. 285-296.
TAVERNIER E.: A Great Russian Philosopher, The Nineteenth Century,
1916 (80), pp. 841-852.
TILLOY Anselme: Les eglises chretiennes dissidentes et 1’Eglise romaine,
ou reponse aux neuf questions de Mr. Soloviev. Paris 1889.
TRUHLAR Karel Vladimir: Der Vergottlichungsprozess bei Vladimir Solov­
jev. Rom 1941. 51 S.
Teilhard und Solowjew. Dichtung und religiose Erfahrung. — Freiburg
u. Munchen: Verlag Karl Alber 1966. 115 S.
TRUKANAS K.: Die Geschichtsphilosophie Solowjews. Inaugural-Diss., Miinster 1924.
TSCHI2EWSKIJ Dmitrij: Hegel in Russland. — In: Hegel bei den Slaven.
2. Aufl. Darmstadt 1961. (Siehe auch cizevskij).
TUMARKIN Emilie: W. Solowiew als Philosoph. Diss. Halle 1904.
TYCIAK Julius: Wege ostlicher Theologie. Geistesgeschichtliche Durchblicke.
Bonn 1946.
M. J. Scheeben und Solowjew. — In: Der katholische Gedanke 10. 1937.
S. 113-123.
TYSZKIEWICZ S.: La theologie moehlerienne de runite et les theologiens
pravoslaves. Recueil: P. Chaillet. L’Eglise est une. Hommage a Moehler.
Paris 1939.
Die Eine Kirche. Paderborn 1939.
UEBERWEG: Grundriss der Geschichte der Philosophie, V. Teil, Berlin 1928.
URBAN J.: Wl. Solowiew i biskup Strossmayer, Przegled Powszechny 1909.
Katolicyzm a Prawoslawie, Cracovie 1912.
URS VON BALTASAR H.: Herrlichkeit T. 2, 1964. Einsiedeln Johannes
Verlag, 645-716 SS.
671


USNADSE, D.v.: Die metaphysische Weltanschauung Solovjevs mit orientierendem iiberblick seiner Erkenntnistheorie. Diss. Halle 1909.
UTECHIN S.V.: Solov’ev — Russian political thought... N.Y. & F.A. Praeger
1964 p. 169-177.
VAsICA Josef: Predchddce Solovevdv. — In: VySehrad S. 28-31.
VOGUE de E. M.: Sous 1’horizon. Hommes et choses d’hier. Paris 1905.
T. WESSELING: Eastern Churches Quaterly, avril 1937, p. 72.
WIDNAS Maria: Die Kindheit Vladimir Solovjovs. — In: ZslPh 17. 1941.
S. 59-69.
WILINSKIJ W.: Wladimir Solowjew. — In: Theologie und Glaube. Jg. 23.
S. 94.
WINTER Eduard: Byzanz und Rom im Kampf um die Ukraine. 995-1939.
Leipzig: Harrasowitz 1942. 227 S.
ZDZIECHOWSKY Marian: Die Grundprobleme Russland’s. Wien und Leipzig
1907.
Die gottliche Sophia, eine Studie fiber Wl. Solowjew als Dichter, « Hochland », 1911.
Le dualisme dans la Pensee religieuse russe II. — VI. Soloviev, Cahiers
de la Nouvelle Journee, № 8 (L’Ame Russe), P, 1927, p. 82-92.
Problem religijny w Rosji, Przegl^d Filozoficzny, 1934, № 37, p. 182-199.
ZENKOVSKY Vasily: A History of Russian Philosophy. 2 vol. New York
und London 1953.
ZEN’KOVSKIJ V.: Vladimir Solov’ev, Aus der Geschichte der asthetischen
Ideen in Russland im 19. und 20. Jahrhundert. ’S-Gravenhage Mouton,
1958. S. 34-46.
ZERNOV Nicholas: Three russian prophets. Khomiakov, Dostoevsky, Solo­
viev. 2 Aufl. London 1944. 171 S.
ZIZELKOV K.: Vladimir Solovjevs Lehre von der Offenbarung. — In:
In Deo omnia unum. Eine Sammlung von Aufsatzen F. Heiler zum 50.
Geburtstage dargebracht.

Les neuf questions et la Revue de 1’Union chretienne. Revue des Eglises
d’Orient 1886, t. Ill, p. 385-390.
Les neuf questions de Soloviev. Revue des Eglises d’Orient 1886, t. II, p. 231­
323, 337-339, 353-359, 369-372.

672


недостающий материал
(для полного Собрания сочинений)

В предисловии к IV-му тому писем Вл. Соловьева Э. Л.
Радлов выражал желание увидеть в печати приготовленный им
том статей В. С., не вошедших в собрание сочинений или вовсе
не появлявшихся в печати. Этого желания ему не удалось осу­
ществить. Просим наших читателей помочь нам завершить его
дело. Чтобы легге было разыскать недостающий материал^
приводим все найденные нами указания:
1. Э. Радлов в том же предисловии к т. IV писем писал, что ему
не удалось получить писем, хранящихся у разных лиц, напр. у наслед­
ников братьев Сергея и Евгения кн. Трубецких.
2. В примечании к письму Соловьева к А. А. Кирееву (П г. II, № 12,
стр. 113-114) он указал, что Соловьев написал о. Астромову пять больших
писем по вопросу о непорочном зачатии Св. Девы. Астромов любезно
предоставил ему право на печатание этих писем. К сожалению Радлову
не удалось их получить от Манусевича-Мануйлова, бывшего сотрудника
« Новостей ».

В. ЭРН составил список сочинений В. С. не вошедших в первое
Собрание сочинений. Из 25 №№ этого списка нам недостает
трех:
1. Письмо в редакцию «Русского Обозрения» июль 1897, стр. 472-473.
2. Письмо в редакцию. Известия СПб. Славян. Благотв. Общ. 1884, Na 7.
3. Заметка на ответ г. Стоянова. Вера и Разум. 1885 г. т. II, стр. 166.

О. ПРОТ. Г. ФЛОРОВСКИИ в статье «Новые книги о Вл.
Соловьеве» (Одесса 1912) указывает на:
1. Неизданную речь Соловьева в Пб-ском философском обществе 11
октября 1898 г. — О значении В. Гр. Белинского (см. извлечения из
« Протоколов общих собраний », Вопросы философии и психологии 1899,
кн. II, т. 46, стр. 98).
2. Две статьи в том же журнале: Из заметок о диалогах Платона
(О первом Алкивиаде и о Лахесе), ВПФ 1899, кн. II, т1. 47; Об авторе
диалога Протагор ВФП 1900, кн. III, т. 53.
3. Библиографическую заметку о книге Позитивная философия и
сверхчувственное бытие. Соч. еп. Никанора т. I (Прав. Обозрение 1876,
март, стр. 570-573).
4. Статью о Гегеле — приложение к русскому переводу книги Кэр да
— Гегель; Москва 1898, стр. 271-306.
5. Беседу в зале Люксембургского кружка в Париже 17 дек. 1893
О действительных основах франкорусского соглашения по сообщению
Нового Времени, повторявшего Nord N° 6396, 17 XII 1893 г. (отчет о ней
см. Философский ежегодник Я. Н. Колубовского за 1893 г., стр. 149 —
ВФП 1895, 3, кн. 28). Речь эта должна была быть напечатана в Марсель­
ском периодическом изд. XX-me Sidcle и выйти отдельной брошюрой

673


в Париже (П III, СПб 1911, стр. 179; I, стр. 82 и Н. Я. Грот в Очерках 1911,
стр. 276). Ни статьи в XX-me Siccle, ни отдельной брошюры нам не
удалось обнаружить.

Д. СТРЕМОУХОВ в библиогр. приложении к его франц, книге
о Соловьеве указывает еще на:
1. Писемский. Масоны. Полное собр. соч., изд. Маркса, СПб 1911,
т. VI, стр. 244-247 (в бумагах Писемского нашли масонскую речь, соста­
вленную Соловьевым — см. Голос минувшего 1913, II, стр. 309).
2. П. Щеголев Событие 1-го марта и Вл. Соловьев. Былое 1906, 3,
стр. 49-52 (записки слушательницы докладов Соловьева по случаю убий­
ства Александра II).

В библиогр. указателе, составленном МУРАТОВОЙ (История
русской литературы XIX века, Л. 1962, стр. 648) упоминаются
недостающие нам:
1. Письма в редакцию Вестника Европы (2) — BE 1889, № 3, стр. 431­
432; № 10, стр. 848-852.
2. Письма А. А. Кирееву (2) — Вступ. заметка и прим. С. Соловьева.
Русская Мысль 1917, № 7-8, отдел II, стр. 135-148.

ГОТОВИТСЯ К ПЕЧАТИ ТОМ XIII-XIV
СОБРАНИЯ СОЧИНЕНИИ В. С. СОЛОВЬЕВА
Содержание:
ПИСЬМА (тт. I-IV).
5 СТАТЕЙ из критико-биографического словаря С. Венгерова:
Алексий (Лавров), архиепископ виленский и литовский т. I; И. С.
Бердников т. Ill; Е. П. Блаватская т. Ill; Н. М. Богородский т. IV;
В. В. Болотов т. V.
Письмо Соловьева о социальном вопросе от 6 августа 1892 г. (оригинал
франц.; в русском переводе еще не появлялся).
Письма русских писателей к А. С. Суворину. Л. 1927, стр. 173-177, 215.
Переписка Толстого с В. С. Соловьевым. Публ. П. Попова. — В кн.
Литературное наследство. М 1939, т. 37-38, стр. 268-276. 1875-1894 гг.

Дополнения к Библиографии.
Depot legal 1970-0362-3.

674


ROSSEELS PRINTING C°
Vaartstraat 70-72
B-3000 LEUVEN Belgium