ггчэ1ЧЗ
Э. Т. А. Г о ф м ;
Г. Джеймс

Вильгельм Гейнзе
АРДИНГЕЛЛО И БЛАЖЕННЫЕ
ОСТРОВА
Морис Ростан
ЛЮБОВЬ КАЗАНОВЫ
Эрнест Теодор Амадей Гофман
ДОЖ И ДОГАРЕССА
Генри Джеймс
ПИСЬМА АСПЕРНА

ВЕНЕЦИЯ,
город любви и смерти
Выпуск 1
Москва
РАНЛЕВУ-АМ
1999

Книжная серия "ЛИТЕРАТУРНАЯГАЛЕРЕЯ"
выходит при финансовой поддержке
КБ "ЩИТ-БАНК"
КБ "ЩИТ-БАНК"
Тел./факс: 288-58-88
Очередной выпуск серии "Литературная галерея", получивший
название "Венеция, город любви и смерти", состоящий из двух
томов, содержит произведения как классиков мировой литературы
(Э.Т.А.Гофман, Г.Джеймс, Т.Манн, Э.Хемингуэй), так и менее
известных писателей XVIII-XX веков (В.Гейнзе, М.Ростан, Р.Андре).
Действие произведений происходит в одном из прекраснейших
городов мира- Венеции. Из множества произведений мировой
литературы, связанных с Венецией, составитель включил романы, повести и
новеллы, объединенные темой романтической любви и смерти.

К выходу в свет первых книг серии "Литературная галерея ".
От Издателя
Цель издательского проекта, получившего название
"Литературная галерея",-выпуск серии изданий, в чем-то схожей с
выходившей тридцать лет назад "Библиотекой всемирной литературы"
("БВЛ").
Скажем сразу, что в основу отбора произведений положен
достаточно сложный компромисс между увлекательностью и
художественностью. Вам встретятся, и может быть не раз, такие имена как
Вирджиния Вульф и Натаниэль Готторн, Гертруда Стайн и Труман
Капоте, Дэвид Лоуренс и Джозеф Конрад, Проспер Мериме и
Марсель Пруст, Андре Моруа и Франсуа Мориак, Оскар Уайльд и
Уильям Фолкнер, Сергей Аксаков и Гайто Газданов, Иван Бунин и
Владимир Одоевский, и еще не один десяток других более или менее
известных имен, талант и мастерство которых и создали то, что мы
ныне, на рубеже второго и третьего тысячелетий, называем
художественной литературой. При составлении нашей серии издатель
ориентировался в основном на писателей "второго ряда", если так
можно сказать, - т.е. таких, чьи имена остались в истории
литературы благодаря одной-двум книгам из их зачастую многотомного
наследия и чьи произведения оказались, порой, изрядно
подзабытыми. Иные произведения будут переведены для наших публикаций заново.
Хотя некоторые книги "Литературной галереи" построены по
традиционным принципам - хронологическому ("Китайская
средневековая проза") или жанровому (иЭрос холодных стран"), - все-
таки большинство сборников будет включать произведения,
объединяемые неким абстрактным единством, как, например, сборник
"Странные люди", состоящий из произведений, главные герои
которых совершают поступки, зачастую очень сильно выходящие за
общепринятые стандарты.
Каждая книга серии сопровождена цветными иллюстрациями,
причем в подавляющем числе случаев иллюстрации отличаются
значительной оригинальностью и соответствуют тексту не "впрямую", а
весьма опосредствовано, как бы "по настроению", что требует от
читателя отказа от привычных стереотипов и перехода к более
сложному, так сказать, умозрительному осмыслению соответствия "текст-
образ".
Издательство, с одной стороны, очень надеется, что ему удастся
успешно осуществить намеченный двухлетний проект, а, с другой -
этот проект станет лишь, как это принято говорить в статистике,
"затравочным экспериментом", т.е. позволит оценить удачные и
неудачные стороны проекта, чтобы с 2001 года перейти к изданию
полноценной (в сто, а возможно, и большее число томов) серии книг, в
которую войдут произведения, являющиеся истинными
сокровищами мировой литературы, незнакомые широкому российскому
читателю.
5

Город, который всегда с тобой"
От составителя
Если однажды Судьба обернулась к вам своей светлой стороной,
и стеченье обстоятельств - деньги, время и прочее - позволило вам
хоть на несколько коротких дней попасть в Венецию, но вы этого не
сделали, то знайте - вы совершили одну из самых непростительных
ошибок в вашей жизни!
Потому - что вы не совершили путешествие, в которое
приглашал свою возлюбленную Шарль Бодлер:
Дитя, сестра моя,
Уедем в те края,
Где мы с тобой не расставаться сможем,
Где для любви - века,
Где даже смерь легка,
В краю желанном, на тебя похожем.
В каналах корабли
В дремотный дрейф легли,
Бродячий нрав их - голубого цвета.
Сюда пригнал их бриз,
Исполнить твой каприз
Они пришли с другого края света.
А солнечный закат
Соткал всему наряд,
Одел каналы, улицы и зданья,
И блеском золотым
Весь город одержим
В неистовом предсумрачном сиянье.
Там красота, там гармоничный строй,
Там сладострастье, роскошь и покой.
(Перевод Ирины Озеровой)]
потому еще - что вы не увидели собственными глазами то, что
увидели и запечатлели в своих творениях десятки художников,
писателей и поэтов нескольких поколений. Ограниченные размерами
настоящей статьи, обратимся только к литературе: Шекспир и Гольдо-
ни, Гете и Мюссе, Байрон и Шелли, Санд и Диккенс, Готье и Томас
Манн, Пруст и Хемингуэй. И это имена лишь из первой сотни истори-
6

ко-литературной иерархии. Одни из упомянутых нами писателей, как, О
например, Байрон, бывали в Венеции по много раз и жили в ней меся- ^
цами, другим судьба даровала это счастье лишь однажды в жизни. ^
Но и краткое посещение вдохновило, к слову, такого гения как Map- 3
сель Пруст на создание в романе "В поисках утраченного времени" g
образа Венеции, ставшего хрестоматийным шедевром субъективно- 3
психологической и импрессионистской прозы; g
потому еще - что этот город в мировой культурной традиции
стал до такой степени - сравнимой с обожествлением - эталоном
прекрасного, что когда Жан Както в своем эссе памяти Сары Бернар
захотел выразить превосходную степень восхищения современников
талантом актрисы, он написал: "Мы застали ее на вершине славы; гром
оваций встречал ее, прежде чем она успевала произнести хоть слово;
ее спектакли посещали, как посещают Венецию (курсив мой. - Л.К),
и она, словно дворец Дарио, склонялась над гондолами паломников";
потому еще, - что... А может быть, хватит аргументов и
попробуем достаточно кратко ответить на вопрос, что же, что определяет
столь притягательную и стимулирующую творческие порывы силу
Венеции.
Главное, что поражает и восхищает человека, впервые
подающего в Венецию, - это великолепие архитектурных ансамблей, красота
живописных творений прославленных художников, симфония
дворцов, мостов и каналов, в которой соединились величие природы и
сила человеческого гения. Где как не здесь и любить, и умирать?
В венецианцах неповторимо сочетание молодости и
жизнерадостности с глубоким, заложенным в крови уважением к
многовековой истории своего города; на формирование особого облика города
повлияли его географическое положение исторические условия
развития. Из-за недостатка пространства, ограниченности территории,
Венеция густо застроена, улицы узкие, площади очень небольшие.
Многочисленные каналы, как правило, не имеют набережных, и
фасады домов поднимаются прямо из воды. В здания можно попасть с
улицы или причалить на гондоле к ступеням парадного подъезда. В
центре города почти нет зелени, только на окраине раскинулись сады.
Пейзаж Венеции составляют камень, вода и небо. Но прихотливая
извилистость каналов и улиц, красота архитектурных ансамблей,
разнообразие красок и орнаментации зданий, игра солнечных бликов
на воде, густые тени под мостами и аркам домов - все это придает
Венеции неповторимую живописность, тот романтический флер, что
питает душу и влечет сердце...
Впрочем, эта статья не место, где следует вдаваться в описание
архитектурных и исторических памятников Венеции - оставим эту
возможность авторам путевых очерков и составителям путеводите-
7

лей. Цель предлагаемого издания иная: нам представилось
интересным, используя своеобразие проекта серии "Литературная галерея",
собрать под одной обложкой хотя бы небольшую часть
многочисленных литературных произведений, которые либо прямо
посвящены Венеции, либо действие которых в значительной степени с ней
связано.
Естественно, основным критерием отбора был высокий
художественный уровень произведений, что в какой-то степени
гарантировано именами их авторов, входящих, в основном, в элиту мировой
литературы.
Другая поставленная цель-дать панораму венецианской жизни
за сравнительно большой временной интервал: в представленных
произведениях читатель найдет описание Венеции начиная с XVI века и
кончая самыми последними годами текущего столетия.
И, наконец, последнее. При отборе произведений для сборника
в качестве главной темы были взяты темы любви и смерти. Именно в
романтике любви и противопоставленной ей драме смерти наиболее
ярко раскрываются как характер человека, так и взаимоотношения
между людьми, что в значительной степени определяет остроту
фабулы и занимательность сюжета.
Насколько успешно решены поставленные задачи - судить
читателю. Что можно сказать определенно, так это то, что подобный
сборник, насколько известно его составителю и издательству, не имеет
аналогий ни в отечественной, ни в мировой литературе. И
издательство, и составитель будут благодарны за любые замечания и отзывы
в адрес предложенного издания.
В завершение хочется повторить: если Судьба еще раз обернется
к вам своей светлой стороной и у вас появится возможность хоть на
несколько дней попасть в Венецию - не раздумывая отправляйтесь в
путешествие: и вы никогда впоследствии не пожалеете об этом.
Потому что Венеция, без сомнения, относится к той небольшой,
исключительной категории городов мира, о которых можно сказать
словами большого писателя: "это праздник, который всегда с тобой".
(Просим прощения у читателя за явную аллюзию некоторых мест
предисловия с хемингуэйевским романом "Праздник, который всегда с
тобой". Но не нами отмечено необычайное сходство манящей силы двух
таких разных, на первый взгляд, городов - Венеции и Парижа. То, что
такая раздвоенность влечения была характерна для Хемингуэя, каждый,
читавший "Праздник...", поймет, открыв его роман "За рекой, в тени
деревьев" во втором томе предлагаемого сборника.)
А.К, Р овеяна, апрель, 1999
8

Вильгельм Гсйнзс
Дрдингшо и блаженные острова
tee?*-

WILHELM HEINSE
ARDINGHELLO UND DIE GLUCKSEELIGEN INSELN
Перевод и комментарии Михаила Петровского
Иоган Якоб Випьгельм Гейнзе (Хейнзе) (15.02.1746-22.06.1803) - один
из значительнейших представителей периода ((бури и натиска " -
предшественников немецкого романтизма. Завоевал право на отдельную
главу в истории немецкого искусствознания тем, что нашел
литературные формы для передачи зрительных впечатлений, словесный эквивалент
зрительных образов. Гейнзе, в частности, положил начало изучения
Рубенса, им описаны сотни памятников искусства Италии. Непонятый
в своих литературных, менее известных, чем искусствоведческие,
исканиях ни читателями, ни критиками, Гейнзе долго считался
своеобразным "литературным эротоманом". В действительности по своему
психологическому складу он был импрессионистом до импрессионизма,
предшественником таких писателей, как, например, Петер Альтенберг.
Другие основные произведения: "Письма из Дюссельдорфской
картинной галереи " ( "Briefe am Dbsseldorfer Gema Idegallerie "), "Гильдегар-
да фон Хоэнталь" ("Hildegard von Hohenthal"), "Музыкальные
диалоги" ("Schiiddekopf").
Мы ограничиваемся, в рамках этой публикации, первой частью
романа, посвященной пребыванию героя в Венеции. Текст
приводится по изданию: Вильгельм Гейнзе. Ардингелло и блаженные
острова. М., "ACADEMIA", 1935.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Мы проплывали мимо турецкого корабля, они дали залп
из пушек: гондола, в которой выпрямившись я стоял, закачалась;
потеряв равновесие, я упал в море, запутался в плаще, тщетно
старался выбраться и пошел ко дну.
Когда я снова пришел в себя, я находился возле молодого
человека, который меня спас; мокрое платье облипло на нем, с
волос струилась вода. "Мы только немножко освежились!" -
приветливо ободрил он меня; я пожал ему руки.
Праздник был для нас испорчен. Мои прежние спутники
спешили теперь прочь. Мы предоставили Буцентавру среди
тысячи судов, под гром орудий со всех кораблей гавани, выплыть в
открытое море и дожу обручиться с пучиной, и вместе со своим
провожатым он доставил меня домой. Тут он простился со мною,
не пожелав назвать мне ни места своего жительства, ни своего
имени; лишь по его говору заметил я, что он был чужеземец; все
//

I же он обещал вскоре меня навестить. Мы обнялись, сердце у меня
'§ билось, и кровь в нем кипела. Он был в самом расцвете юности,
^ у рта и подбородка уже начинала густеть прелестная борода; его
^ свежие губы очаровывали во время его речи, а глаза источали
n свет и пламя; высокий и стройный с ног до головы, в смелой своей
§ необузданности, показался он мне некоим высшим существом.
^ Образ его целый день неотступно преследовал меня; я не
мог ни есть, ни пить и не находил себе места от нетерпения.
Вечером были состязания гондол, что на море то же, что бег
взапуски на суше; в них наш народ закаляется в смелых мореходов:
игра, где сила, ловкость и управление веслом получают награду, и
не хватает лишь Пиндара, чтобы прославить ее, как Олимпийские
игры. Весь Большой канал пенился и шумел красотой жизни: окна
дворцов блистали коврами, и заходящее солнце отраженно сияло
из них в бесчисленных ликующих образах.
Я причалил к площади Марка и бродил задумчиво по ней,
пока ночь не спустилась, распространяя прохладу; засветившиеся
лавки с драгоценностями, выставленными к базару, дали новую
пищу очам. Я заглядывал в разные кабачки под сводами галерей;
в одном из них показалось мне, будто я вижу юношу, столь
самоотверженно спасшего меня от опасности. Я тотчас повернул
и вошел в маске внутрь.
То было место сборища художников, и зрение не
обмануло меня. Видимо, между ними шел спор. Паоло Веронезе держал
речь; он говорил:
"Кто правильнее всего может судить о творенье искусства?
Думаю тот, кто лучше всего знаком с изображенной природой и
знает границы искусства. Презираю несчастных, которые от
умного и светского человека требуют, чтобы он стал маляром, как
они, прежде чем дерзнет судить о картине. Даже потешное Аррго-
batum, которое немецкие лошадники поставили на конях собора
Марка за собственной подписью, имеет для меня, например, здесь
большую ценность, чем весь тот вздор; родившись и выросши
на конских заводах, почувствовали они дивную живую природу
лошади и отличительный характер каждого из этой четверки
молодых бодрых жеребцов. Совершенство их голов и то, как они
храпят и бьются, сдерживаемые уздой, не изучишь никаким
царапаньем карандаша. Даже величайший живописец, живи он всегда
на суше, не может судить ни об одном изображении моря; и пер-
12

вый попавшийся султан, который любит и в жилах коего еще ^
клокочет кровь, с большим правом будет говорить из своего §"
сераля о какой-нибудь нагой Венере нашего старика, нежели Й
благочестивый фра Бартоломео". §
"Верно! - отозвался другой из собеседников, судя по к
четкому, звонкому и полнозвучному выговору римлянин, - но gx
вкус не приходит сам собой, надобно сначала знать, что такое |
искусство, и все наличие художественных творений изучить g
искушенным в природе глазом: не то поплетешься в хвосте про- 5
цессии с мадонной Чимабуэ и будешь восхвалять ее как поп plus ^
ultra. Люди думают, ничего лучшего нельзя и сделать, потому 3
что ничего лучшего они и не видали, и воображают, что бы они *§
только испытали, взявши кисть в руки. Отсюда все эти глупые §
суждения вообще очень умных и ученых людей о художниках
прежних времен; они готовы были болтать о Зевксисе и Апеллесе,
потому что решительно никакого живого представления у них с
этими именами не связывалось. Так будет и с чужеземцами, у
которых искусство лишь возникает и не имеется мастерских
произведений, по отношению к вам, Тициану и Рафаэлю; вас ждет
не лучшее обращение".
"И затем, конечно, нужно видеть не одно, а много
творений мастера, прежде чем узнаешь его действительно как
следует. Это относится и вообще к людям: выдающихся надо
изучать. Нет ничего пустее и глупее тех путешественников и
придворных любезников, которые сразу же при первом посещении
и разговоре хотят раскусить значительного человека".
"Но не будем отклоняться в сторону! Никто не может
понять в совершенстве часть, не имея вперед понятия о целом, и
обратно. Каждая отдельная картина, например, составляет,
следовательно, часть всей живописи в совокупности, как она
наличествует в данное время в мире; и нужно вообще знать хотя бы
лучшее из нее, прежде чем указывать отдельному произведению
его место".
Тут с жаром заговорил мой юноша:
"Не могу решить, насколько прав почтенный оратор.
Базарный шум вкруг нас препятствует вдумчивому обсуждению;
полагаю, мастер Паоло высказал свои слова затем, чтобы
обязать правомочного судью знать еще также и границы искусства".
"Однако, дорогие мои, каждая форма индивидуальна,
В

Й абстрактных не бывает; в чисто идеальном человеческом образе
*~ нельзя помыслить ни мужчины ни женщины, ни ребенка ни
^ старика. Юную Аспазию, Фрину можно возвысить до богини
2 любви или Паллады, преобразив их черты волшебной силой
Й фантазии, но абстрактная вполне совершенная женщина, на
5 которой не лежало бы никакого отпечатка ни страны, ни народ-
°з ности* есть и останется, по моему мнению, призраком
воображения почище самой фантастической героини романа, которая
по крайней мере всегда говорит на каком-то языке, слова
которого понятны".
"И эти невыносимо пустые фигуры и образы называют
жалкие людишки, которые обучились своему ремеслу лишь на гипсовых
слепках и так и застряли на том, истым высоким искусством; да
еще тщатся с презрением взирать на лучших людей, которые
пламенным сердцем восприняли цвет красоты своего века".
"Таков истинный путь, - заключил римлянин. - Нельзя
судить о том, идеала чего не носишь в себе; к идеалу же разум
приходит посредством отбора из многого".
Здесь общество стало расходиться; Паоло ушел, взяв
юношу под руку. Я последовал за ними. Они обошли несколько
раз площадь, останавливаясь тут и там послушать музыку и
шутки комедиантов. У входа в мерчерию Паоло, наконец, расстался
с ним; я снял маску и подошел к нему.
Он тотчас узнал меня и порадовался, что мое
приключение не имело дурных последствий. Я снова выразил ему свою
благодарность, прибавив, что желал бы иметь случай отплатить
ему услугой за его благородный поступок.
Это его смутило. "Разве с любым другим смертным, -
возразил он, - не поступил бы я так же? не должен бы был поступить
так? Мало ли какой мальчишка не достает монеты со дна, да еще
с высоты ныряет в пучину. Чрезмерная хвала за исполненный
долг делает людей малодушными и тщеславными. Жалкое
представление о геройстве у народа, который во славу каждого
пустяка готов воздвигнуть монумент. Что случилось, то
случилось!"
"Величие остается за вами, - возразил я; - и, конечно,
спаситель как таковой уже божественен. Думаю все же, что
благодарность есть и самая крепкая и самая нежная связь общества,
и даже излишества в ней делают нацию тем любезнее и жизнь
14

славных ее представителей тем светлее". ^
Тут взглянул он на меня по-новому сердечно, и наши от- ^
ношения стали доверчивее. Я настойчиво просил его провести S
этот вечер у меня, и мы переправились через канал у Брольо. §
Мы ели и пили, и застольная беседа наша оживлялась все к
больше и больше, особенно после того как слуги оставили нас g>
одних. Сначала разговор коснулся нынешнего дня. Он хвалил |
мудрость нашего сената, который сумел с такой славою выйти g
из злейшей войны после заключения Камбрейского союза, а 5
теперь справиться с натиском всех турецких сил, да еще совер- £
шить, сохраняя древнее свое достоинство, обряд обручения с §
морем. Одно только огорчало его: что отныне кипрское вино *§
станет реже и дороже в Италии. §
"Нас здесь никто не слышит, - заметил я, дабы устранить
возможное у него недоверие к нобилю; ибо я чувствовал
непреодолимое влечение к нему. - После того несчастного
союза только отчасти была исправлена жестокая государственная
ошибка, которую следовало бы раньше не допускать. И даже
теперь мы бы не потеряли сладостного королевства, острова
любви, если бы уступили султану по более дешевой цене несколько
бочек тамошнего нектара, пока Силен был еще правителем в
Киликии; и христианские пираты с похищенными ими красивыми
мальчиками и рабынями не очень надежную гавань имели бы в
соседней Фамагусте".
"Впрочем, наша невеста, по-видимому, не желает уже
оставаться по-прежнему верной нам, если придавать значение
предзнаменованиям. Вы знаете, что праздник должен был
справляться еще позавчера, но дикая богиня воспротивилась, восстала
и взбушевалась и загнала с дюжину утопленников с погибших
кораблей в Большой канал до самого дворца старого дожа. Папа
Александр III, умевший еще укрощать своенравную, к сожалению
давно уже умер; и Колумб, герой, которого Генуя не была
достойна, и другие итальянские мореходы разведали для
португальского Генриха и кастильских королей истинную Амфитриту,
против которой наша всего только нимфа. И вообще отдается
она лишь храбрым и умным, как всякая свободолюбивая
красавица, и тут не помогут никакие церемонии. Нам следовало бы
получше домогаться нашей невесты, а не плакаться слишком об
утраченной ее былой милости к нам".
15

Si "Быть может, это судьба, - отвечал он с насмешливой го-
*| речью; - ваш дож, верно, не напрасно так часто обручается и
^ носит испокон веков фригийскую рогатую шапку! да и на народ
2 хорошо действуют такие церемонии, поднимая его дух; и раз уж
% установился такой великолепный обычай, от него не так легко
5 отказаться. Быть может, вам, господа, удастся скоро и другой
^ улов сделать в Архипелаге и выудить новое королевство. Хватит
того, что вы спокойно владели одним целую сотню лет. Три сотни
тысяч цехинов к тому же недорогая цена за удовольствие;
резиденция самой Венеры стоила ежегодно три тысячи цехинов,
что и говорить. Ее завещала вам одна венецианка, когда король,
супруг ее, а вслед за ним и ее дети, один за другим, умерли в
вашем городе: теперь черед за вами, юноши, добыть себе в жены
какую-нибудь королеву на востоке"*.
Укол попал в цель и больно ранил мое, тогда еще слишком
патриотическое, сердце, Я почувствовал, что проявил
рассудительность не по годам, а вместе с тем мне чрезвычайно
понравилась его откровенность со мной. Острым взглядом своим он
сразу заметил, что мне стало не по себе, и продолжал: "Но все-таки
мы в Венеции, а у стен есть уши; потолкуем о чем-нибудь другом!"
Помолчав, он заговорил: "Я должен вам о себе
порассказать, чтобы вы знали, кто я таков и в каких я с кем отношениях".
*\Я живописец из Флоренции и нахожусь здесь, чтобы после
тосканских скелетов насытить взор венецианским телом, Тициан
владеет самым существом живописи, без чего нет искусства.
Конечно, есть и такое, но нездоровое и хилое, - будь оно даже
небесно-прекрасным, - или далекое от правды, как причуды
воображения. Кто не подходит как Тициан к художественной
работе, никогда не станет действительно великим живописцем.
Здесь решает не художник, но общий голос. Тициан захватывает
всех, кто и не трогал кисти, да и самих живописцев, правдой
колорита, что в конце концов есть главное в живописи, так же
как в рисунке существенная часть - рисунок. Живопись есть
живопись, рисование есть рисование. Без правды колорита не
может быть никакой живописи, и это важнее для нее, чем
рисунок".
* Заняло бы слишком много места передавать в связном изложении затронутые
здесь моменты истории Венеции; кому они еще не известны, тот может легко
почерпнуть сведения о них в другом месте.
16

"Ежели мне как профану позволено сказать и свое слово в ^
вашем авторитетном присутствии, - заметил я, - то венецианское 2х
тело после костей и сухожилий Микель-Анджело вам должно jS
прийтись особенно по вкусу". §
"Это чистая софистика,- ответил он. - Живописец занима- ^
ется поверхностью, а она обнаруживает себя только в красках, и Рч
ему нечего возиться с сущностью вещей в собственном смысле* Э
Кто запутался в таких фантазиях, не легко из них выберется, э
Рисунок - только неизбежное зло, пропорции же найти ничего |
не стоит: колорит - цель, начало и конец живописи. Само собой £
разумеется, что я говорю здесь о материальном. Смешно ведь 3
лесам придавать большее значение, чем самому зданию, и ри- *§
сунком, этим изобретением человеческого бессилия, заслонять §
самую вещь, если можно так выразиться. Полое и выпуклое,
темное и светлое, жесткое и мягкое, молодое и старое - чем все это
выявить, как не колоритом? Без него не может быть ни формы,
ни выражения. Самые резкие и строгие линии, даже у Микель-
Анджело, призрак и тень против полной жизни какой-нибудь ти-
цианской головы. Любой неуч начертит вам профиль с натуры,
- пусть только он как следует будет освещен, - правильнее, чем
сам Рафаэль рисует его на память; но передать самую жизнь со
всем переплетением ее тонких оттенков, со всеми ускользающими
очертаниями - для этого требуются глаз и чувство, что лишь
немногим даровано природою. Кто привык к легкому, тот редко
справится с настоящей трудностью14*.
"В основе вы, может быть, и правы, - возразил я на это, -
только при вашем подходе легко впасть в ту ошибку, что будешь
слишком держаться телесности, пренебрегая духовной стороной.
И тот римлянин, - как будто это был римлянин сегодня в кабачке?
- готов был резко оспаривать ваши слова".
"Много еще есть предрассудков в искусстве, которые будут
столь же упорно отстаиваться, - продолжал он. - Что касается
* Да II не смущаются этими юношескими выпадами против римской и
флорентийской школ; в дальнейшем изложении все это получит более ясное развитие.
Однако уже здесь в основе заключается истина. С нашим юношей случилось то
же, что со всеми, кто прошел слишком строгую школу: как только они вырвались
па свободу, они начинают гнушаться своим прежним ярмом. Только избранные
натуры постепенно опять подчиняются тому добру, которое оно несло с собой.
17

$ духа искусства, то тут ни научиться, ни разучиться нельзя, - все
>g дело в верном чутье, даруемом от рожденья, и в постижении
^ совершенных образов внешнего мира. Указать и направить
л можно, конечно, но ежели нет настоящего внутреннего влечения,
Й возникает только манерность, которая человеку, желающему
§ утолить свою жажду, не дает ровно ничего, кроме напрасного
°з труда, ибо он охотится за пустыми призраками".
"Римлянин многое понимает, только живописью не
должен он заниматься: ему бы надо было стать писателем; ну, а
теперь он идет по избитой дороге и предается болтовне. Он
подражает некоей природе, которая существует разве только в
камнях, природе без красок, красками воспроизводя ее, и думает
обмануть нас! некоему застывшему, оцепеневшему движению
миллионов живых существ, которые все время вокруг нас
возникают! ибо, разумеется, каждому легче, а смертельно усталому
домоседу и удобнее, стрелять в оленье чучело, а не в живого оленя,
мчащегося по лесам и прыгающего через кусты и рвы, тем более
что в наши дни охота нередко запрещена".
"Он долго и пространно критиковал Свадьбу в Сан-Джор-
джо-Маджоре нашего восхитительного Паоло. Христос с
апостолами, конечно, занимает довольно незначительное место за
столом в середине картины, и они только потому находятся там,
что должны там находится, ибо мы, люди, никакого
чувственного представления о дивных их обликах не можем себе
составить".
"Главное же содержание всегда есть и будет пиршество,
праздник и бесподобнейшее вино, первое отрадное утверждение
нашей религии по Иоанну. И в этом отношении картина полна
настроения и рассказывает о событиях, как какая-нибудь
испанская романтическая новелла. Главные фигуры здесь - это стол с
музыкантами, которые играют на сладкозвучных инструментах.
Сам Паоло играет на виоле, Тициан - на поддерживающем всю
гармонию басе, Бассано, Тинторетто - на других инструментах.
Они мастерски написаны, у них превосходные лица с
подобающим выражением, на них красивые одежды. У стола невесты
собрались первые люди того времени, все проникнуто исторической
правдой и настроением; они должны дать перед ней представление.
Воздух заднего фона легкий и ясный. Архитектура, сосуды и
кушанья служат отличным украшением. Освещение придает простор
18

целому и вполне естественно. Любо-дорого посмотреть, глаз не ^
отведешь от такого зрелища!" %
"Он же выражал крайнюю досаду на неверность костюмов £
в Семействе Дарил перед Александром и сожалеет, что столько 2
прекрасного тем испорчено". ^
"Вы достаточно хорошо знаете эту вещь, так как она нахо- g\
дится у ваших родственников. Ее можно назвать торжеством кра- §
сок; большей гармонии, большей пышности, большей прелести 2
нельзя и представить себе. Да кроме того все лица, по большей 5
части портреты, поражают правдой своего выражения. Ежели ^
забыть о древней истории и думать, что это действительно на- 3
сквозь мастерское произведение. Архитектура заднего плана за- "2
дает тон всему, и надо было иметь в глазу такое глубокое чув- §
ство краски, пышности и гармонии, как у Паоло, чтобы на
подобном белом фоне так выделить и оживить лица и ткани. Группа
из четырех женских фигур, которую старик строит в виде
пирамиды, совершенно восхитительна, лица живы и дивно свежи. У
Александра красивая юношеская голова, которая, конечно,
скорее покорит сердца женщин, нежели мир. Правда* то, что он
весь с головы до ног одет в пурпур, создает большое красное
пятно при более длительном созерцании, но зато это выделяет
его как главную фигуру. Вы видите, что в вине - истина! но Паоло
может обойтись и без него. Прекрасная голова и волшебное
желтое одеяние у Пармениона, красиво заплетены белокурые
косы царевен. И какое множество фигур, как и на Браке в Кане
Галилейской, почти все в человеческий рост! Смело можно
назвать это самой великолепной и волшебной по краскам картиной,
- каждый взгляд впивает новое наслаждение из нее, - после еще
более дивного и роскошного Тицианова Введения во храм в Scuola
della Carita, этого высшего торжества живописи. Они долго
останутся непревзойденными и единственными в мире".
"Пренебрежение верностью костюма есть, собственно,
погрешность для антикваров, ибо широкая публика тут ничего не понимает
и не замечает. Конечно, художникам, желающим передать
натуральность и красочную пышность в одеяниях, лучше не брать
своих тем из древней истории; греческие фигуры и легкие одежды
вовсе нам чужды. О, как стремится мое сердце увидеть еще теперь те
блаженные острова и берега по обе стороны Архипелага, увидеть,
как и поныне ясный и мягкий климат ваяет там все живое! Ах, мы так
19

далеко отошли от природы и от истинного искусства, что почти все
мы одетого человека считаем красивее, чем нагого! Самое
драгоценное, самое роскошное, самое красивое и изящное одеяние для
истого философа, как и для всякого существа, влекущегося к чистому,
полнокровному наслаждению, есть лишь пятно, лишь шелуха, которая
стесняет и мешает ему".
"Ежели бы мы с вами были знакомы уже в то время, -
сказал я ему на это, - когда я предпринял это путешествие, ваше
желание было бы исполнено! Я, которого вы здесь перед собой
видите, объездил уже все эти земли; жаль, слишком рано. Отец
мой взял меня с собою в Грецию* куда был послан республикой,
и я оставался с ним там три года. Лучшее, что я вывез оттуда, -
знание греческого языка; по-древнегречески я читаю довольно
бегло и пишу и говорю по-новогречески".
Тут он вскочил вне себя от радости, так что бокалы
полетели со стола, и воскликнул: "О счастливый, необычайный,
чудесный случай! столь молод и красив \\ так умен и образован! мы
должны стать друзьями навеки, и ничто нас не разлучит, ты
любимец души моей".
Он бросился мне на шею. Слова замерли у нас на устах, и
мы слились в поцелуях, взглядах и объятиях.
Наконец он снова заговорил: "Здесь нет никого кроме нас!
и все другое в мире существует, только чтобы служить нам".
Я был потрясен, сожжен его огнем, его порывом. Мы боль*
ше почти ни о чем и не говорили, кроме несвязных речей,
исполненных лирического упоения, говора природы. Оба мы пылали
от вина и страсти; была уже поздняя ночь, когда он вырвался от
меня со словами: "Завтра мы опять будем вместе!"
Я лег в постель. Сердце, душа, все во мне превратилось в
какой-то пчелиный рой, жужжащий, жалящий и беспокойный; я
спал недолго и часто вскакивал во сне.
На другое утро он был у меня уже спозаранку. Когда я
встретил его взгляд, по мне пробежал легкий трепет при
воспоминании о вчерашнем неистовстве, но он вновь показался мне
столь обаятельным, что я все забыл и отдался непреоборимому
к нему влечению.
Я еще не знал человека, который был бы так созвучен мне
в своих впечатлениях и действиях; только был он богаче одарен
и сильнее по природе, нежели я, а душа его полнее, но также и
20

необузданнее; с рожденья брошен он был в иную обстановку, в ^
иную людскую среду, на иное поприще. Кто хочет найти себе ^
друга без недостатков, уйди из этого мира и замкнись в себе: S
совершенство здесь на земле является лишь на мгновенья, и §
только в них наслаждение наше. Высокий дух, благородное серд- к
це уравновешивают многие пороки, к которым толкает нас не- g>
годность гражданского строя. 8
"Вчера мы расстались как в опьянении, - сказал он входя. - g
Счастье есть величайший дар, какой дается в удел смертным, надо 5
только пользоваться им разумно". ^
Мы молча прошлись несколько раз взад и вперед по 3
комнате, после чего он спросил меня: "Вы никогда не занима- "§
лись искусством?" Я отвечал, что по обычаю здешнего воспита- §
ния учился рисовать по образцам глаза, рты, носы, уши, лица,
руки и ноги, то есть в сущности почти ничему, ибо до настоящей
живой натуры я так и никогда и не добрался, что причиняет мне
такое горе! Она ведь влечет меня бесконечно, и я бы очень хотел
для своего собственного удовольствия достигнуть хоть
некоторой степени мастерства. Ныне же я иногда лишь делаю
набросок красивых местностей на память о них.
"Ну, еще ничего не потеряно, - продолжал он, - мы
поможем друг другу. Все искусства родственны между собой; они
вместе и возвышают и упрочивают счастье человека,
воспитывают в нем чувство красот природы больше чем что-либо и
поднимают его над животным. С чего нам лучше всего начать,
чтобы вы приобрели как можно скорее это мастерство? Я думаю,
- добавил он шутливо, - что сам послужу вам моделью после
краткого повторения того, что вы уже знаете; равно как и вы
мне потом при моей работе".
"По-гречески я занимался главным образом поэтами,
Гомером, Пиндаром, Софоклом, Еврипидом, потому что
учитель мой сам был поэт, а из историков читал лишь описания
блестящих побед над персами. Сокровища мудрости Аристотеля,
Платона, Ксенофонта знакомы мне по большей части лишь из
бесед и рассказов, а из самих источников я мало испил. Мы могли
бы дивно насладиться ими не раз в эти чудные летние вечера,
ежели у вас будет досуг".
"Но самое мое горячее желание научиться от вас еще
живому наречию этого языка богов, новогреческому, чтобы я
21

£ мог уже вскоре со всем удобством и с тем большей пользой и
>$ удовольствием предпринять паломничество в эту подлинную
^ классическую страну4'.
2 "Вы довольствуетесь рисованием, как человек, который,
^ не собираясь сам стать поэтом и желая только постичь во всем
| их совершенстве мастерские произведения древних и новых твор-
"5 цов, довольствуется поэтикой Аристотеля, Достижение конечных
целей в любом искусстве - иное дело и требует всей человеческой
жизни целиком. Для вас это должно быть лишь игрой; вы
предназначены к высшему и должны блистать, как утренняя звезда, в
вашей республике. Это будет придавать всегда новую прелесть
нашей дружбе, и мы будем жить жизнью в природе в полную
меру дозволенного нашим чувствам, фантазии и разуму",
"Ты преисполнил меня надеждой и радостью, - отвечал я
ему. - Отец мой теперь в Далмации, и я живу один с матерью.
Вскоре она уезжает в деревню, может быть на этой неделе.
Местность наша одна из прелестнейших во всей Ломбардии.
Имение, куда мы собираемся, лежит на Lago di Garda, где Катулл,
перед которым преклонялся Цезарь, любил отдыхать от римской
суеты. Он воспел это место:
Peninsularum, Sirmio, insularumque
Ocelle, quascunque in liquemibus stagnis
Marique vastofert liter que Neptunus.*
"Хочешь сопровождать меня, тогда, согласно Пиндару,
мы достигнем града Кроноса, овеваемые свежими дуновеньями
озера, где в тенистых садах сверкают золотистые цветы: одни
растут из земли и на прелестных деревьях, другие же питает
светлый родник. Мы оплетем их стеблями и венками себе руки и
обовьем чело".
"Но прежде я должен представить тебя моей матери;
только тебе надлежит быть очень благоразумным. Она славная
женщина и нежно любит меня. Она уже знает, что один молодой
человек спас меня из канала, и ей будет приятно, что это ты. Она
очень ценит красивых мадонн, и ежели ты напишешь какой-
* Сирмион, око всех полуостровов и островов, которые бог водного мира держит
в лоне сладостных озер и огромного моря.
22

нибудь образ мадонны для ее капеллы и будешь набожен, она ^
примет тебя как родного сына". Э-
Я заметил в нем странное волнение при этом, причина %
коего мне стала ясна лишь гораздо позднее; он взглянул на меня g
испытующим и горящим взором и спросил: "Итак, недалеко от ~
устья Минчо ваше имение?" р*
"Неподалеку'*, - ответил я. Он задумчиво прошелся нес- §
колько раз со мной по комнате. Наконец он заговорил: "Хорошо; §
я еду с вами и пишу для твоей матери мадонну, ежели придусь ей §
по нраву. В благоразумии моем, надеюсь, можно не сомневаться". £
Было решено представить его в тот же вечер, я думал все 3
наладить за столом. *§
Тут он простился со мной. Я изложил дело, и моя мать §
тотчас выразила свою радость, даже не видя еще его, из одного
только расположения ко мне.
А сердце мое все сильнее билось от нового моего
знакомства; молодого живописца такого рода я еще не знавал. Я
был захвачен; все шло так быстро, и у меня не оставалось досуга
для размышлений.
Он с первого взгляда и с первых слов понравился моей
матери, как не нравился ей еще ни один чужой человек. Тут
узнал я, что звал он себя Ардингелло', весь переполненный им, я и
не подумал снова спросить его об имени. Впоследствии он еще
разные имена давал себе, все же это имя должно остаться за ним.
На следующее утро я увидел несколько начатых им
картин. Живая природа у него со всей свежестью и мастерством
воплощалась в работе и очень близка была тициановской; но то
была не манера, а собственное его своеобразие, по существу иное:
мало одежд, все большей частью нагое тело; этюды девических
голов, живые и привлекательные, груди и торсы, спины, бедра и
ноги, нагие мальчики во время купанья, бега, борьбы. За плату,
сказал он, и по просьбе других он еще ничего не делал.
"Дальнейшее, - прибавил он как бы вскользь, - расскажу тебе как-нибудь
после, когда нам будет поспокойнее".
В следующие дни он посетил еще раз старика Тициана и
своих друзей, и в конце недели мы двинулись в путь. Моя мать с
людьми поехала вперед, мы же позднее, так как намеревались
задержаться на день в Выченце ради строений Палладио. Для
занятий греческим языком взял я с собой несколько книг, кото-
23

^ рых не имелось в нашей деревенской библиотеке, а он - необ-
>§ ходимые принадлежности для живописи и рисования.
к, Когда мы уже порядочно отъехали от Большого канала,
J Ардингелло уселся на палубе и, глубоко взволнованный, не отры-
2 вал взгляда от удалявшегося города; слезы подступили ему к гор-
§ лу, и сердце его размягчилось. Душа его, казалось, предчувство-
oq вала, что он никогда больше не увидит Венеции. Так волны
судьбы уносят человека, как волны моря слабую щепку! Солнце
только что взошло, и башни, церкви, дворцы и острова были окутаны
тонкой дымкой.
Я уезжал с удовольствием. Венеция приятна зимою, когда
люди живут таким тесным кругом и все, городской строй и
управление, способствует увеселениям; но летом она - нездоровое и
опасное место. Здешний уроженец лучше знаком с этой истиной,
чем неаполитанский поэт. По природе совсем иное различие
между Римом и Венецией, хотя и великолепно звучит стих:
Illam homines dices, hanc posuisse deos.*
Ты скажешь, тот создали люди, эту же боги.
Ежели, зная ее историю и поживши там, взглянуть на нее
с берегов устья Бренты, то она представится в более правильном
свете, как верное наконец прибежище спугнутых и гонимых с
земли робких зайцев, которые затем выросли и превратились в
крылатых львов, когда враги не могли достать до них через воду,
и они издали должны были глядеть уверенно. Крепость она,
конечно, неприступная, так как со стороны прибрежных болот к
ней могут причалить лишь малые суденышки; со стороны же
моря, чтобы проникнуть в ее гавани, требуется нить Ариадны; и
вот потому что она неприступна и недоступна иначе как чрез
предательство, величественно царит она, окруженная морем. Но
боги не укрываются в болотах. Все же Саннацаро заслужил
прелестным стихотворением свои шесть тысяч дукатов. Истина
редко так хорошо оплачивается.
Великий дож Пъетро Дзиани ясно ее сознавал, когда
принял смелое решение еще в начале тринадцатого столетия
устроить новое переселение народов. Константинополь, бес-
* Ты скажешь, тот создали люди, эту же боги.
24

^ спорно, благодатное местечко здесь на земле. Венецианцы вместе
,§ с франками захватили его, и в ту пору мы владели большим кус-
Ц ком Греции, нежели ныне. Он превзошел Демосфена в красно-
2 речии, убеждая нас покинуть здешние лагуны и обосноваться там:
2 Дидона и Эней рядом с этим были воздушными призраками. "Ко-
5 гда луна своими приливами и отливами уводит воду из наших
с$ каналов, - говорил он в Большом совете, - показывается ил,
испускающий зловонные испарения: чей добрый нос выдержит
тогда это испытание? Не переполнены ли всегда наши больницы
и не уподобляются ли узникам те, кто из года в год не уплывает
отсюда на кораблях? Сверх того мы обладаем такою прелестью,
как землетрясения, да вдобавок еще разбушевавшееся море
нередко разрушает наши цистерны и товарные склады. Пригодно
ли для жизни такое место, где почва не родит ни хлеба, ни вина и
елея, где пищей служит лишь скверная рыба, где не растет
деревьев и не течет воды, годной для питья, где все стихии отравлены -
вода, воздух, земля и огонь ~ и со всех сторон окружает нас
вражда? А там мы также в своих владениях, и какие виды на будущее!"
Однако прокуратор Сан-Марко, старец Андзоло Фальеро,
взял верх над ним одним голосом при пятистах голосовавших,
утверждая, ссылаясь на Аристотеля, что крепость столицы, при всех
прочих ее недостатках, следует предпочесть счастливому
местоположению, даже без сих недостатков, и что как раз неплодородие
почвы понуждает народ к отваге и возвышает над всеми другими.
Таково было содержание нашей беседы вплоть до Падуи;
и Ардингелло заключил ее следующими словами: "Не может быть
хорошего государственного устройства там, где не управляют
мудрые; однако с той разницей, что, например, при миллионе
граждан в какой-нибудь демократической республике пятьсот
тысяч с лишним дураков имеют решающий перевес над четыреста
тысяч девятьюстами разумных людей, а в какой-нибудь монархии
один дурак может изничтожить девятьсот тысяч девятьсот
девяносто девять философов, ежели только они, согласно школьному
государственному праву, вовремя не взбунтуются.
Уехав из Выченцьи много говорили мы о венецианских
зданиях и о Палладио. Ардингелло считал Венецию одним из
замечательнейших мест по архитектуре и сказал: здесь не только
есть стиль, но в нем видишь всю историю стилей последних веков,
и никогда не выходит из сознания, что тут правил сенат, состо-
26

явший из многих особ, а не один какой-нибудь, часто ничтожный, ^
человек, лишенный таланта и вкуса, ибо среди публичных зданий g^
не встретишь здесь ни одного совсем никуда не годного, не в ^
пример другим резиденциям. g
Палчадыо он любил более всех остальных новых зодчих; ^
называл его ясной душой, полной античного великолепия; гово- р>
рил, что из унаследованного им от древности, равно как из своего §
собственного творческого богатства, он делится с современни- ^
ками в меру того, сколько им подобает. 5
В Виченце, к сожалению, ничего им до конца не отстро- ^
ено, и здания имеют вид разве лишь первоначальных моделей §
его идей, но что за дивное творение дворец Корнаро у канала! как *§
красивы церкви S.Giorgio и al redemtore в Венеции! и мост в Вн- |
ченце через Бакильоне, такой легкий, пленительный и
уверенный в своем изгибе, как смелый прыжок амазонки! Как приятны
отверстия в балюстраде, через которые видишь весело
утекающую воду!
Однако ратуша не понравилась Ардингелло, хотя сам
Палладио относит ее к прекраснейшим созданиям нового
искусства. Фасад, сам по себе стройный и красивый, подобен все же
румянам на лице старой матроны; арки его не соответствуют
стилю готического здания, которое отовсюду косится на зрителя. Цжу-
яио Романа, бывший и старше и опытнее в ту пору, выказал
больше вкуса в своем мастерском готическом проекте. Одно дело -
смотреть чертеж на бумаге, и другое - видеть здание, воздвигнутое
в воздухе; этого не ведали городские старшины, отдавшие
предпочтение работе Палладио, как и многие высокие особы,
руководящие строительством.
Наша беседа перешла, наконец, на общие вопросы
архитектуры, и вот что, насколько мне вспоминается, он сказал:
ktO красоте в зодчестве я имею мало понятия, потому что
оно представляется мне лежащим совершенно вне живой
природы. Прелесть его проистекает исключительно из метафизики,
если так можно выразится, а не из действительности; отсюда его
различия у разных народов, которые друг другу не подражают.
Строгая его теория теряется во мраке творения. Красота есть то,
что производит наслаждение; то, что должно только утишать и
предупреждать страдание, не нуждается собственно ни в какой
красоте самой по себе. Так обстоит дело и со зданиями; они лишь
27

£ предотвращают разные неудобства. В хорошую погоду я не оста-
,§ нусь в доме* а буду искать простора. Все здесь должно учиты-
С вать всякие неудобства, болезни, враждебные отношения, а также
2 потребность в людском общении; это и определяет совершенство
2 постройки. Гармония, соразмерность частей, всяческая целесо-
£ образность образуют ее красоту, ежели то, что не воспроизводит
с5 ничего живого, можно вообще так назвать*; на что нужны нам
все эти лишние, бессмысленные украшения? Здание есть одежда,
ограждающая людей и животных от дурной погоды, и с этой
точки зрения должно судить о нем".
''Углубимся в первобытную дикость: мы найдем там
пещеры, лесные заросли и свергнутые скалы, служащие для
перехода через речные бездны. Все это спервоначала уже стал
воспроизводить культурный человек, и поныне еще видны следы
того под тысячью вновь созданных потребностей; мы подражаем
первобытным формам скалы и дерева в одном и том же, сплошь
каменном здании. Но камень неподатлив, и применять к нему
технику резьбы по мягкому дереву, особенно в нижних частях,
где он прямо перед глазами, безвкусно и смешно. У дерева свои
естественные формы в его стволе и ветвях: отсюда форма колонн
и отчасти сводов. Чем меньше отступают от природной формы,
тем чище ее красота; так, колонна всегда превосходит пилястр.
В большинстве же случаев все определяется целью и почти не
связано ни с каким подражанием природе. Красота
архитектурных масс возникает из счастливого бессознательного чувства,
которое должно было перед тем долго питаться созерцанием
гармонии человеческого тела, великих явлений природы и
вообще всего живого; и наслаждение этой красотой опять-таки
связано с таким же чувством. Тут нельзя указать никаких
определенных законов творческого изобретения; совсем иное, когда
подражают лишь тому, что нравилось грекам и римлянам".
"И это остается, пожалуй, самым надежным путем,-вставил
я, - поскольку они до конца изучили человеческую природу и
воспроизвели ее с наивысшим совершенством, какое мы знаем".
ььО, если бы земной климат был повсюду таков же, -
возразил он на это, - как в их стране, если бы у людей всюду были те
* В дальнейшем понятие красоты применяется в более общем и правильном
смысле и уже не столь по-юношески чувственно.
28

же потребности, те же нравы и обычаи, та же идея блаженства,
те же празднества и игры! Вообще же человек стремится к новому;
и без того ему слишком приходится страдать от закона, иго
которого он не может сбросить; зачем же ему добровольно
навьючивать себе на шею еще то, что ему не по вкусу?"
"Искусство пробуждается в человеке, помимо богатства
прекрасных форм и явлений природы, уже превосходными
изобразительными средствами, которые она представляет. Обелиски,
пирамиды, храмы Египта обязаны были своим возникновением
мраморным, гранитным, порфировым и яшмовым горным
породам у Красного моря. Любое явление природы побуждало
к тому; в Сиене, например, возникло стремление определить
обращение солнца и число дней в году. Так, паросский мрамор
дал грекам возможность воспроизвести формы человеческого
тела; так, их язык породил разнообразные стихотворные метры и
поэмы. Так, наш язык влечет нас к пению, а богатство строительного
материала - к строительству. Разнообразные средства, как дерево,
кирпич и мрамор, уже вызывают разнообразные формы".
"Одно какое-нибудь обстоятельство изменяет часто все
целое. У греков и римлян храм по большей части посвящался
только одному из множества богов; он был домом, как бы
приготовленным для него, когда он сходил с Олимпа на землю,
словно король, приезжающий из своей резиденции в замок какой-
нибудь из подвластных ему областей".
"Размеры его поэтому бывали не слишком велики, и в той
же пропорции воздвигались колонны. Каждый гражданин либо
один приносил жертву, либо бывало всеобщее торжество; жрец
или жрица входили внутрь храма, народ же толпился вокруг,
внутри и снаружи. Подобным же образом обстояло дело и с
оракулами"»
"Наши церкви, напротив, представляют собой помещения,
рассчитанные на большое скопление народа, так чтобы население
целого города могло подолгу пребывать в них. Торжественный
готический собор со своим огромным свободным пространством, -
создание разумных варваров, где голос священнослужителя
гремит, как гром, а хор народа гудит, как буря, прославляя
вседержителя н потрясая душу неверных, в то время как властитель
музыки, орган, как ураган, ревет и катит глубинные волны, - в
глазах человека с неиспорченным вкусом всегда посрамит жалкое
29

g> воспроизведение в увеличенных размерах, будь то даже изящ-
,5 нейшего, венерина храма даровитейшего афинянина!"
^ "Уж лучше, думается мне, нам брать за образец их театры,
2 как самую естественную форму здания, рассчитанную на
2 большую толпу народа, где каждый как бы занимает свое место,
5 как в государстве, в демократической республике, и все образует
<S прекрасное целое. Да разве мы не равны перед лицом творца
всего творения? Царь и нищий, философ и мужичонка, разве не
жалкие мы, слепые червяки, не знающие ничего, посаженные
сюда на землю, как преданные и проданные рабы, напрасно
задирающие вверх голову из окутывающей нас тьмы и тумана?"
"Кое-где в монастырских садах я все же наблюдал, как
милая природа даже в великой простоте своей живет своею жизнью.
Брат проповедник сидел под старыми тенистыми деревьями, а
перед ним братия на дерновом холме расположилась
амфитеатром; и так сидели они один над другим и слушали. Вверху же с
обеих сторон молитвенное местечко это замыкалось опять
деревьями, и ветер шевелил нежными ветвями, и листва
шелестела, словно ангелы играли в ней, радуясь их благочестию",
"В наших церквах с их длинным плоским полом
невозможно подобающим образом совершать богослужение; находящиеся
позади не видят из-за впереди стоящих действий священника и
теснятся в беспорядке, как стадо в прямом смысле слова".
"Но главная беда всякого зодчего, что для лсга и длл зимы
он должен делать одно и то же здание, одно платье для великой
жары и для великого холода. И так как на юге они сообразуются
с летом, то зимою в них почти всегда мерзнут; на севере же они
сообразуются с зимой, и там летом в них почти всегда потеют,
хотя естественный порядок должен бы быть как раз обратный".
Местоположение Виченцы необычайно ему понравилось,
особенно же прелестное загородное гулянье Campo Marzo с
заново им прочувствованными Триумфальными воротами
Палладио, образующими вход туда. Действительно, красиво
поросшие окружные холмы расположены очаровательно, а
тирольские горы в голубой дали ласкают взор.
Но еще больше понравилась ему Верона со своим Эчем,
этим сыном Альп, который, бурно выбившись из скал, как змея
извивается по городу, а над ним смелой аркой высится мост
Скалигерач который и длиннее, и героичнее, и художественнее.
30

чем даже мост Rialto, это чудо Венеции, представляющий собой ^
со своими шестьюдесятью ступенями вверх и вниз скорее <^
лестницу, чем удобную дорогу, *
Последнюю часть пути сделали мы в несравненную ночь, 2
когда почти полная луна следовала все время за нами и сопро- °
вождала нас сквозь прекрасные вязы, которые нежно сплетались оч
своими венками из густолиственных виноградных лоз, а дальние а
зарницы полыхали над ними в ясном воздухе. Луна, Вечерняя £
звезда, Сириус и Орион, как духи-хранители нашей сферы, каза- а
лось, парили совсем близко от нас. "О боги, - воскликнул Ардин- ^
гелло, - зачем даровали вы нам на усладу столь малый клочок ^
вселенной, предоставив нам мечтать и томиться по бесконечным ^
мирам! Мы словно заживо погребены". §
Уже повеяло утренней свежестью, и легкий ветерок
зашелестел в листве, уже восток закурился лучезарным паром, когда
мы достигли нашего имения и перед нами раскинулось озеро с
шумно набегавшими на берег волнами. Они весело разбивались
друг о друга и пенились, и мы нашли, что описание Вергилия:
Fiuctibus et fremitu assurgens marino /...как море, вздымающееся
ревущими волнами / сделано прямо с природы. Я улегся в
постель, потому что не спал весь предыдущий день. Но Ардин-
гелло не захотел и отправился знакомиться с местностью.
Комнаты для нас были приготовлены; после полудня мы
уже вполне устроились. Ардингелло получил комнату на север,
как и желал, для занятий живописью, светлую, с широким
окном, имевшую кроме того отдельный выход наружу.
В первые дни мы объехали на лодке берега, высаживались
в разных местах и исходили все кругом вплоть до Брешии. Затем
Ардингелло сделал для моей матери эскиз мадонны, намереваясь
работать над ней, когда будет расположен к тому.
В греческом языке мы уже столковались с ним касательно
ударения, или акцента, и выговора; тут мы всецело
сообразовались с одичавшими, правда, потомками древних, тем более, что
преследовали двоякую цель. Мы достигаем знания мертвых
языков не только путем логических выводов и сопоставлений, но и
путем исследования их генеалогии; и тому народу, чей язык является
старшим сыном умершего отца, а лучше сказать -даже самим этим
отцом, только изменившимся от времени, прежде всего
принадлежит право толкования прежнего языка. Ни один чужеземный
31

S книжный червь никогда не сравнится своим рабским следованием
>g букве с полнозвучным и живым голосом, произносящим дошед-
^ шие до нас древние тексты.
л Можно смело сказать, что мы не обладаем другим столь
£} великим и совершенным целостным образом человеческой жиз-
§ ни, как греческий язык в его совокупности от Гомера до нашего
°з времени.
Уже у Гомера возвышается он как крепкое, молодое,
сочное, многоветвистое и широколиственное дерево; у трагиков
и комиков Афин, их философов и ораторов, оно достигает
высшей красоты и плодоносности, не имеющей равной себе в
истории человечества, а у новогреков оно уже скрючилось, захирело,
обломало ветви, испытало разные инородные прививки и все еще
остается величавым и пышным - а ведь ему уже три тысячи лет.
Тонкая разработка форм, гибкость в передаче всего
многообразия природы, равно как и сама живая действительность
Греции, погибли во времена варварства. Новогреки не имеют
дательного падежа в склонении, а их глаголы закостенели. Будущее
время образуется посредством вспомогательного глагола хотеть,
богатый перфект исчез, и его заменил первый аорист. У них нет
больше ни двойственного числа, ни среднего залога, ни глаголов на ми,
ни даже неопределенного наклонения. Причастия искажены;
предлоги почти не управляют падежами: их только восемь, и за
всеми ними следует бесцветный винительный; частицы же
утратили свою гибкость.
И все-таки их язык обладает еще благозвучием и звуковым
разнообразием; он сохранил первоначальную красоту формы,
но стал менее подвижен. В преобразованной латыни
итальянского языка гораздо больше жизни и духа; новогреческий далеко не
в такой степени претворил древний язык. Многое в нем
представляется как бы раздробленными и смещенными обломками,
кое-что все еще полностью таково же, как и в древнем.
Вскоре я обучил Ардингелло всему имеющему отношение к
повседневной жизни; хотя самые обычные вещи при нашествии
различных народностей по большей части изменили свои
наименования. Так, например, ныне хлеб называется псоми, вода -
нерон, вино - красы, тело - корми, дверь - порта, дорога - страта,
дом - спити, а хризафи, азими - золото и серебро.
Вообще новогреки любят это и, и часто обнаруживаешь
старое слово, если его откинуть, как в маты - глаз, авти - ухо.
32

Евангелия и послания в общем еще понимают на греческом ^
языке Нового завета; но из Ксенофонта и Платона - мало. Духо- §"
венство, знать и купечество говорят на своего рода литературном ?5
языке. Наибольшее одичание наблюдается собственно на ос- §
тровах, потому что они больше, чем твердая земля, заполнялись ^
чужеземцами; также и нравы здесь больше отошли от древности. g>
Наречий, пожалуй, больше, чем у древних, и так же 8
обстоит дело с выговором. Нынешние спартанцы выговаривают, g
например, ch как французы. 5
Вообще же выговор уже у древних разнообразился в зави- ^
симости от места и от времени, как и у нас и повсюду. Первые 3
пелазги, вероятно, говорили на своем греческом языке иначе, чем *§
афиняне при Перикле; также и Гомер и его современники. Платон §
в диалоге Кратил, вскоре после того, как оба долгих ионийских
гласных вошли в общее употребление в Афинах при архонте
Евклиде на второй год девяносто четвертой олимпиады, жалуется
на то, что слово, которое обозначает день, уже не выговаривается
по-прежнему как химера, либо хемера, либо по-новому, и тем
самым более не чувствуется прекрасное его происхождение от
химерос - желание, ибо во мраке ночи человек желает света и
восхода солнца.
Из этого примера следует, заключить, что новые греки в
некоторых отношениях снова вернулись к выговору древних и
даже Гомера и что здесь так же, как и всюду в мире, все идет
круговым движением.
Самое лучшее сообразоваться всегда с живым
произношением и с народной толпой, ежели желаешь быть понятным*.
* Это не относится, однако, к нашим немецким переводам, и мы вправе
передавать, например, отдельные имена, точно согласуя их с древнегреческим
звучанием, насколько мы в состоянии его установить Между тем, звук п трудно
установить совершенно правильно, потому что уже древние, вероятно, по разному
его выговаривали, именно поскольку он выражал два гласных. Новые греки
постепенно поступили с ним, как англичане с их ее и еа , и в конце концов заняли
определенную позицию. Да и переход от ее и еа к и для органов речи легче и
естественнее, чем это имеет вид на бумаге.
Для новогрека кроме того Хира или Хири, Афродиты и т.д. звучат столь же
нежно, женственно и светло, как для нас Цидли, Сияли и т.п. Подобным же образом
видоизменяют сицилианцы тосканское наречие. О большем благозвучии одного
гласного перед другим нельзя, вообще говоря, вынести твердого суждения: каждое
слово подобает произносить как того требуют обычай и ухо данного народа
Что для нас чуждо звучит у других народностей, для них звучит не чуждо.
2-669
33

^ Из древних мы читали по вечерам то отрывок из Платона,
>§ то из Аристотеля или из Ксенофонта; но часто возвращались от
к остроты и благородства их ума, от чистоты их душевных движе-
2 ний и высоты их полета назад в гущу афинского народа к Демос-
§ фену и Аристофану.
§ Последнего Ардингелло знал только по имени и теперь упи-
а; вался им с живейшим восторгом. Он с увлечением рассуждал о его
остроумии, его неожиданных выходках, его смелой фантазии и
называл его комедии несравненным памятником свободы
человеческого духа, оставляющим далеко позади любое из миллионов других
подобных произведений. Кто хочет соревноваться с греками,
должен вжиться в них обоих. Тут человек появляется таким, каков он
есть, со всеми природными качествами и недостатками. Тут
выбиваются наружу и струятся чистейшие ключи жизни.
Мой друг заразил меня своим мнением, и оратор и поэт
оказали на нас сильнейшее влияние: мы сами стали свободнее в
обращении, а наши познания в языке пышно расцвели. Мы
оторваться не могли от Афин, начиная с эпохи Фемистокла и до
смерти Александра, все глубже проникали в их государственное
устройство, законы, суды, отдыхали в тени у мшистых корней
прекрасного, полного жизни дерева, что над всей Грецией
распростерло свои ветви, и редко выступали за пределы этого круга
и всего, что с ним было связано.
Попутно я описывал ему современное состояние
островов и твердой земли, общество, нравы и обычаи, празднества и
игры, климат, времена года, ветры и погоду, растения и плоды и
все, что еще осталось от древних.
Невзирая на свое увлечение Аристофаном, блестящей
сатирой Облаков и демона Сократа и едкими нападками на его
учение о том, что детская любовь и почитание родителей и
родственников должны отступать перед разумом, считал он тем не
менее Ксенофонтовы Воспоминания драгоценнейшей
сокровищницей всяческой мудрости и моралью всех моралей.
Вообще же мы согласились, что следует судить об
Облаках с точки зрения их современников, а не с нашей. Тогдашние
люди привыкли видеть друг друга обнаженными, и
вышучивание чужих изъянов и недостатков доставляло им минутное
развлечение, и они так же быстро о них забывали. Аристофан был
столь же мало виновен в смерти Сократа, последовавшей гораздо
34

позже, когда уже все забыли его озорные насмешки, сколь ив ^
смерти Еврипида; и по существу оба они почитались не меньше, ^
несмотря на все его издевательство над ними. Какую шутовскую •*
роль заставляет он разыгрывать этого последнего мудреца на 2
празднике Цереры и Прозерпины! У нас это равнялось бы, пожа- ^
луй, смертоубийству. И кроме того тогда было в обычае, что ^
философы и поэты, а из поэтов в свою очередь трагики и ко- а
мики, шутили друг над другом на потеху толпе. Кто знает, сколь ^
сурово обошлись перед тем Сократ и Еврипид с Аристофаном! ^
Лучшее подтверждение моих слов то, что Платон не переставал ^
чтить нашего комического поэта. ^
3
Высокий его гений, представлялось нам, охватывал вооб- ^
ще гораздо более широкий кругозор, нежели Ксенофонт, и даже §
превосходил в этом отношении своего учителя. Мы полагали,
что не мало его диалогов должны стать излюбленными
произведениями для всякого человека с головой, который может
свободно их читать на волшебном языке подлинника, и главным
образом оттого, что он редко исчерпывает свое содержание, но
мощной рукой ведет читателя в бездонные глубины своей
премудрости. Мы часто восхищались в нем: сегодня несравненным
аттическим изяществом и благородством, каких никогда не
достигал, насколько нам было известно, ни один писатель из его
нации, ни любой другой, а завтра снова - возвышенностью его
мыслей, выраженных столь смелым языком.
Конечно, Демосфен против него, как правильно говорит
слишком строгий по молодости лет Дионисий Галикарнасский,
выходит победителем там, где речь идет о жизни и смерти и
каждый удар наносит раны. Но одно дело поле битвы, а другое -
Академия, где под прохладной листвой иногда услаждает даже
просто приятная болтовня, а лирические восторги сладостного
опьянения в сияющую звездами ночь доставляют высшее блаженство.
Среди этого духовного пиршества я ревностно занимался
рисованием. Я сызнова принялся за рисование от руки
всевозможных математических фигур, стараясь дойти до совершенства
в уверенности штриха. Засим Ардингелло помучил меня, правда
недолго, работой над человеческим скелетом и сейчас же перешел
к очертаниям отдельных частей и их взаимоотношениям; и
наконец добрался я до живого тела, как из безводной пустыни
до тенистых свежих источников. От спокойной красоты мы уже
2*
35

^ подошли к красоте страстной, когда произошло ужасное
,§ событие, которое надолго нас разлучило.
кн О соотношениях частей человеческого тела мы изучили
J еще, кроме указаний обоих великих флорентинцев, трактат Алъ-
§ брехта Дюрера. Он говорил, что мало кто из новых живописцев
е* и ваятелей в таком совершенстве владел теорией своего искусства,
cq как этот немец; познания его в этой области изумительны, но
настоящей возвышенности и красоты он не достиг, как не мог их
достигнуть никто из его соотечественников и современников.
Кроме внутреннего дарования здесь слишком многое зависит от
счастия и случая. Мы можем воспроизводить живую природу
только тогда, когда мы либо сами ее пережили, либо восприняли
ее нашими чувствами во всей ощутимой ее действительности. Без
Перикла и Аспазии, Алкивиада, Фрины и всех их - молодых ли,
старых ли - современников не было бы ни Фидия, ни Праксителя,
ни Апеллеса. Следы нюренбергского золотых дел подмастерья
так и остались в нем на всю жизнь; во всех своих работах он -
раб своего прилежания, которое так и не открыло перед ним всей
широты кругозора высокого искусства; и лишь по этой причине
так ненавидел его Микель-Анджело. Большинство его
композиций это - страсти Христовы, ведьмы и черти. Его блудный сын
у свиного корыта с помоями, Прозерпина на спине Плутонова
козла, Диана, которая бьет дубинкой нимфу, застав ее с сатиром,
достаточно характеризуют его извращенную фантазию. Вообще
же он отличный мастер, крепкий и сильный, и человек с головой
и со вкусом может многому от него научиться.
В нашей деревенской жизни мы взяли за правило ни в чем
не мешать друг другу; вместе бывали мы всегда по обоюдному
свободному желанию. Ежели кому-нибудь из нас хотелось
побыть одному, он прямо говорил о том другому или запирал
свою дверь. Иногда гуляли мы вместе, иногда порознь;
Ардингелло нередко отлучался на целый день или на целую ночь
из дому, не предупреждая меня, и это ничуть не казалось мне
странным. Вечно зеленые луга, окаймленные высокими
деревьями, и многочисленные прозрачные реки, омытые чистыми
водами озер, бесконечно радовали его в Ломбардии; такая
природа была незнакома тосканцу. Он останавливался пожить в
красивейших из окрестных деревень и заводил знакомство с
местными жителями.
36

Несколько раз возвращался он вечером на веселой ^
лодочке, держа в руках цитру и распевая дифирамбы, подобно ^
юному Вакху, обвитый листвой винограда и плюща, или в каком- g
нибудь другом обличье, и всегда возбуждал общее ликование, 2
ибо все были расположены к нему. Он сходился с каждым °
человеком и умел проникнуть ему в самую душу, помочь или о>
утешить и развеселить. Он обладал одним из тех редких задушев- а
ных голосов, которые влекут к себе сердца, голосом мужествен- £
ным и звучным, мягким и нежным в любви и стремительно взле- а:
тавшим ввысь, как бурный порыв ветра, в борьбе страстей. Он S
превосходно играл и на лютне, однако для аккомпанемента цитру §
предпочитал всем другим инструментам. Он редко пел на чужие ъ
слова, но почти всегда на свои собственные, как они изливались §
из его души, по большей части нерифмованные; или на чужие,
если они подходили к случаю. Пленительно было слушать юного
мечтателя, невольно заража-ясь пламенем его веселой дерзости.
Как часто в ясные ночи бросались мы затем в озеро! Ибо он
вскоре обучил меня плаванью, и свободно, как боги, качались на
волнах усеянной звездами необъятной стихии.
Еще обязан я ему приобретением большей сноровки в
фехтовании, в котором он был великим мастером, обладая
вообще чрезвычайно ловким и развитым телом.
Так божественно легко летела наша жизнь меж игр,
праздников и очаровательных занятий.
Мадонну свою он закончил уже в августе. Он избрал
эпизод бегства в Египет. С младенцем на руках она сидела под
кленом, широко распростершим свои ветви и бросавшим на
землю слабую тень; вблизи и вдали, привлекательными группами
или отдельно тут и там, стояли пинии и кипарисы. Местность
представляла собой горы, из которых стремился бурный поток,
вдали пенившийся и искрившийся серебристой пылью, затем
протекавший по небольшой равнине и спокойно впадавший в
тихое озеро. Самая волшебная стороны романтической глуши
нашего lago была передана с полной точностью; отблеск
заходящего солнца сверкал на скалах и на озере и отливал на зелени
деревьев. Чрезвычайно смелый замысел!
Мадонна была изображена прелестной молодой
женщиной, которая держит на руках своего первенца и с
восхитительной грацией задумывается над его будущей судьбой; ее
37

g> голова, прямо с натуры, только возвышенная и просветленная,
,§ должна оказывать невыразимое действие на всякого
восприимчивей вого человека. И на лице мальчика, рожденного в такой любви,
Л лежала печать полного блаженства бытия; он держался одной
§ ручкой за правую грудь, полуприкрытую красноватой одеждой,
^ и улыбаясь отвернул свою белокурую головку от обнаженной
cq полной и тугой молодой левой груди, глядя на прекрасную
природу. Каштановые волосы мадонны были собраны в
красноватую сетку, из-под которой несколько прядей выбивались на чело
и на щеки; синий плащ раздвинулся, и ноги и нежные ступни
покоились в очаровательной позе. Ясные очи обоих, особенно
же мадонны, прелестно сияют, проникнутые чувством. В ветвях
клена парят ангелы, как юные божества любви; в стороне пасется
осел, а Иосиф стоит, опершись на свой посох, как старый верный
страж, который благополучно вывел за пределы опасности
доверенных ему людей.
Форма, экспрессия и колорит всех деталей живого тела,
одежд, освещения и всей сцены образуют в своей совокупности
сладостную гармонию. Картина была большая, и фигуры
первого плана в две трети натуральной величины; все же работа
пошла у него быстро, потому что он привез с собой эскизы
мадонны и младенца и только Иосифа и ангелов написал с одного
старика и некоторых детей из округи.
Моя мать не могла нарадоваться на произведение Ардин-
гелло и привязывалась к нему все больше и больше.
Тем временем я стал примечать в нем при всем его веселом
и открытом характере какую-то страстную порывистость и что-
то затаенное в выражении лица; да и его отлучки наконец
показались мне странными. Правда, он говорил: "Я ведь бродяга и не
могу долго оставаться на одном месте", однако он все-таки
слишком редко стал брать меня с собой. Мне хотелось знать, что
происходит с ним, и вдруг все выяснилось однажды в тихий
полночный час, когда все ветры замолкли и не было слышно ни звука.
Мы сидели в самом прохладном уголке нашего сада, на
холме, в беседке из лавров и миртовых кустов, окруженной
старой рощей из зеленых дубов; мы уже не раз осушили бокалы,
пели и беседовали; много говорили и о людях и о мировых
событиях, по-юношески непринужденно, и о том, что знали по опыту
и чего не знали. Сердце мое раскрылось, и я поведал ему о своих
38

последних любовных приключениях, которыми я не хочу пере- ^
бивать здесь ход рассказа; при этом я признался ему, что все еще ^
не нашел того, к чему стремился. "Ты мог бы быть мне здесь *
хорошим учителем, - добавил я; - ибо при твоих познаниях в 2
живописи и телесных и душевных качествах ты должен быть °
героем в любовных боях". ^
Он ответил на это: "Я неохотно говорю об этих вещах, ибо они а
делают людей завистливыми, и друзей и врагов. Впрочем, раз уже ты £
заговорил об этом, то отвечу тебе тоже признанием. Но перед тем за- х
ключим новый и торжественный союз вечной дружбы до самой смерти: ^
мы знаем теперь друг друга в совершенстве". ?
Тут вынул он кинжал, засучил левую руку, кольнул ееи ^
дал стечь крови в бокал; передал мне кинжал, и я с жаром и вол- §
нением, как бы одержимый некоей странной силой, проделал то
же самое. "Как кровь нас обоих смешана в этом вине, - воскликнул
он, - и вливается в нашу жизнь, так наши сердца и души должны
быть вместе в этом мире; в этом клянемся мы тебе, природа! и твоей
божественности! Кто разлучит нас, да погибнет!"
Мы выпили, обнялись еще крепче и сердечнее и
остановили кровь, с серьезными улыбками перевязав друг другу раны.
После того как это произошло и мы снова пришли в себя
и наше возбуждение улеглось, он заговорил: "Прелестное
создание, которое я люблю, увенчивает, как жрица, наш союз!
Цецилия имя ей, имя святой, имя небесной музыки. О ты,
пребывающая там, в горных высях, блюди нас! И наш весь праздник -
музыка и пенье, и разве мы не столь же благочестивы, как ты,
как могут быть только избранные! Ведь наша любовь свята, ибо
она - сама природа и не имеет ничего общего ни с каким
мещанством. Моя Цецилия живет в часе ходьбы отсюда, она
единственная дочь, у нее двое братьев, отец ее, увы, великий
К ***, и вскоре она должна быть повенчана с богатым Марком
Антонием', все это тебе уже известно". Я онемел от изумления и
весь обратился в слух.
"Благодаря чистой случайности познакомились мы ближе
друг с другом, - продолжал он; - ибо уже ранее не раз я рисовал
украдкою в церквах ее голову, красивейшую из всех женских
головок Венеции, и раза два встречал ее в обществе. Но мне
никогда не удавалось ни получить доступ в ее дом, ни поговорить
с ней с глазу на глаз. Это произошло, наконец, в конце последнего
39

^ карнавала на площади Марка в углу новоотстроенной церкви
>§ Сан-Дземиниано, когда спускались сумерки. На мне была почти
к, такая же маска, как на одном из ее братьев; в сутолоке она приня-
| ла меня за него, подошла ко мне, схватила меня за руку и что-то
§ прошептала мне на ухо. Ты можешь представить, как крепко сжал
^ я ее; я уже раньше заметил, как она входила на площадь, да и ее
cq милое лицо было не очень скрыто. Мужчины и дамы,
сопровождавшие ее, верно были в таком же заблуждении, как и она, ибо
они предоставили нас друг другу, продолжали паясничать на этой
малой сцене пестрого мирового театра и не возымели никакого
подозрения. Я воспользовался быстрым случаем, как мог. Она
должна была также узнать меня с одного взгляда: наши очи уже
не раз встречались любовно. Я хотел непременно выяснить, и
приподнял немного свою маску, а она, зардевшись от круглых
щечек своих до белоснежной шеи, сделала движение прочь от
меня, только я крепко держал ее теплую ручку".
"Я быстро осмотрелся, она - также; сумерки мешали
наблюдению за нами, да к тому же какой-то фокусник приковал
к себе все взгляды; и я сказал ей - но могу ли я точно повторить
мои слова! - что я ее люблю, благоговею перед ней, что буду
мертв как камень, как стена, что никогда не похвалюсь ни единой
малейшей милостью ее ко мне, что покорюсь ей во всем, что силы
моего разума употреблю на служение ей, что мы созданы друг
для друга и никакие отношения с другими людьми не должны
никогда нас разлучить. Все это, и не только это, струилось из
моих уст с молниеносной быстротой властным шепотом. Она
сделала, было, шаг прочь от меня и приостановилась, рука ее
судорожно вздрогнула и снова отдалась горячим биениям
клокотавшего любовью моего пульса. Наконец она вырвалась
от меня, прошептав мне, однако, робким, трепещущим голосом
медвяные слова, которые, как ледяная прохлада и сладостный
пламень живительного бальзама, пробежали по моим жилам:
"Завтра утром у Santi Giovanni e Paolo".
"Как молния исчез я с глаз в знак первого испытания своего
поведения, всю ночь так и не заснул и чувствовал такую бодрость
и живость, словно никогда не спал и не буду спать. Все во мне горело
и неистовствовало. Каких только планов я не строил!"
"Уже спозаранку стал я на страже около церкви, и как
только двери ее отворились, я первый был внутри. Я ждал и ждал,
40

исходя от нетерпения; такой томительной мне никогда еще не ^
казалась церковная служба. Чтобы скоротать время, я попросил <^
откинуть занавес с картины божественного Тициана, где раз- g
бойник убивает Петра-мученика, спутник его бежит прочь, а два §
прелестных мальчугана в виде ангелочков парят в древесных °
ветвях среди восхитительного ландшафта". ^
"Что за мастерское произведение! уже с внешней стороны а
вся сцена необычайно жизненна; какими только красками не ^
играют стройные стволы высоких каштанов! как дивно растворя- §
ется пейзаж в синеве далеких скал! Все в убийце, весь облик и ^
поза его, каждое телодвижение, вплоть до одежды и колорита, ^
говорит о разбойничьей его натуре! Черты святого выражают Ц
ужас доброго и кроткого человека, который прощается с жизнью, §
подвергшись внезапному нападению: его лицо побледнело от
смертельного страха; и с какой естественностью лежит он,
повергнутый ниц! Тот, что спасается бегством, изображен с не меньшей
иллюзией действительности во всех деталях. Эти три фигуры
великолепно контрастируют друг другу своими позами,
характерами и колоритом, монашескими и разбойническими
одеждами. Как превосходно выдержан общий тон и как
объединяется он всем освещением!"
"Это несколько отвлекло меня, но не надолго, я места не
находил от нетерпения. Наконец все же она появилась, и,
бедный Тициан, как скоро ты был забыт! О искусство, каково бы ты
ни было, склонись перед природой! Она вошла во врата храма, с
головой, скрытой легкой тканью, как восходящее в облачной
дымке солнце; в ее сиянии все исчезало или же, напротив,
приобретало вид, бытие преображалось в целостную гармонию".
"Она пришла со своей матерью. Обе они преклонили
колена пред алтарем, где должна была совершаться месса, а затем
уселись на места, и она откинула покрывало с головы. Стоя на
коленях, она несколько раз воздымала очи к небесам и вздыхала;
ничто от меня не ускользнуло. Затем, усевшись, она тотчас же
меня заметила и, с виду спокойная в ангельской своей красоте,
смерила меня с головы до ног в глубокой задумчивости. Словами
не передать, какая душа глядела из ее огромных черных глаз, а
ее губы трепетали под наплывом робкого чувства, переходившего
все же в улыбку. Ах, почему я не мог заговорить с ней тогда же!"
"Я сидел неподалеку, наискось, справа от нее и не сводил
с нее взгляда, насколько это могло остаться незамеченным. Затем
41

g> она опустила глаза в молитвенник и вынула закладку, указав мне
»§ знаком на нее".
к, "Месса окончилась, и народ стал расходиться; я следовал
J за ней по пятам. В толкотне у церковных дверей изумительно
§ ловким движением она незаметно вложила мне в руку записку.
§ Сгорая от нетерпения, я бросился в укромный угол и прочел: "В
oq два часа после полуночи у двери на улицу позади канала". Больше
ничего не было написано, но этого было довольно".
"Целый день все мои думы и чувства были сосредоточены
на ней и на ее записке. Под вечер я уже несколько раз прошелся
по назначенному месту взад и вперед и в точности знал все двери
и окна и все прочее, что могло понадобиться. Затем я вернулся
домой и на всякий случай надел оружие; мой гондольер был
всегда у меня наготове".
"После полуночи я был на площади у Maria Formosa. Как
долго тянулось время! Надежда уносила меня от земли на седьмое
небо, природа же, напротив, не хотела двигаться с места; Орион,
Орел, Лебедь и Колесница, казалось, посмеивались надо мной;
от нетерпения я готов был спихнуть их с неба и часто глупейшим
образом подпрыгивал, чтобы достать до них".
"Наконец пробило последние четверть часа, и я поспешил
на условленное место. Все было тихо по пути; я бегом промчался
через мосты и стал ждать в углу близко от двери, завернувшись в
плащ и весь обратившись в зрение и слух".
"Не прошло и минуты, как она появилась на пороге. Я
двинулся к ней и услышал ее шепот: "Входите!" Я проскользнул
и очутился в темноте. "Снимите обувь! - прошептала она, -
ступайте за мной вверх по лестнице!" И тихо-тихо, держа ее за
руку, восхитительно нежную, теплую и крепко сжимавшую мою
руку, ощупью прошел я с ней в комнату, выходившую на канал,
и снова замкнулись на засов небесные врата. Цецилия была в
легком ночном одеянии, с обнаженной головой и связанными
лишь простым узлом длинными косами, которые, ниспадая по
сторонам, мягко прикасались к моим пальцам".
"Я держал ее в объятиях и сорвал первый поцелуй,
пронизавший меня, как сладостная молния; она же сказала, вздохнув:
"О, на что я отваживаюсь, чтобы ближе познакомиться с вами!
Я знаю, что вы флорентинец и здесь занимаетесь живописью, но
что это не призвание ваше, а побочное занятие, и у вас есть сокро-
42

венная более высокая цель. Одна подруга вашей тетки моя, ко- ^
торая нежно любит вас, как вторая мать, и оплачивает через нее ^
ваши векселя, поведала мне это, взяв слово, что я буду молчать. *
Ваш благородный облик, ваша юность и - не могу не признаться - 2
какая-то неотразимая душевная черта, которую мне еще не при- °
ходилось встречать ни у кого, соблазнили меня". ^
"Поверяйте женщинам только такие тайны, - подумал я, §
- которые касаются их! и вот я в лабиринте". ^
"О наших обстоятельствах - в другой раз, - отвечал я. - ^
О, неужели ты со мной наконец, ты, гордость Венеции и краса ^
мира! Забудем обо всем, ведь мы одни сейчас! и насладимся юно- ^
шеской пламенной любовью в эти быстротекущие мгновения, ^
душа моей души, дух и свет моей жизни!" §
Тут я поднял ее в мощных объятиях и в непреоборимом
порыве перенес ее на софу, стоявшую в углу у окна".
"Несчастный, что ты хочешь сделать? - сказала она и,
напрягши все силы, оттолкнула мое лицо, прильнувшее к ее
груди. - Я не шучу! достаточно мне крикнуть, и мои братья
услышат, тогда ты погиб, а я навеки несчастна!" Это было
сказано таким твердым и уверенным тоном, что как удар меча
ошеломило меня, и я должен был уступить; все мое существо
точно раздиралось на части, когда теплое тело этого небесного
создания выскользнуло из моих объятий".
"Умерьте ваши порывы, милый безумец! вы меня не так
поняли!" - заговорила она после недолгого молчания, ласково
поглаживая мои щеки, сирена!"
"В полном исступлении я сжал ее с новой силой. Но тут
уж она дала волю своему гневу и, схватив меня за волосы,
вырвалась от меня: "Не думай, что я ребенок, - сказала она, - и
не понимаю, на что способен беснующийся человек". Я ничего
не мог возразить, и мое бессилие, любовь и восхищение
заставили меня сдержать свои страсти".
"Мы уселись. Я был во власти волн бушующего моря.
Странная сцена! Она обняла правой рукой мою шею, я же моей
левой ее талию, а обе других руки сомкнулись у нее на коленях;
на столике перед нами горел ночник. Ах, как она сияла! цветущий
розовый куст свежим майским утром в весеннем блеске неба и
хоры соловьев кругом. Ее юные крепкие груди вздымались и
трепетали, и в сетях ее спутавшихся белокурых волос билась
бедная моя душа, как пойманная птица".
43

Й "Я припал молящим лицом к ее груди и томно прошеп-
>а тал: "Чего же ты хочешь, поступая так со мной, волшебница?"
^ "Любви! не тревожься! - отвечала она: - иначе я бы не
1 сделала того, что я сделала; сладостной близости, когда двое,
^ созданные друг для друга, делают жизнь себе радостной".
| "Слова наши иссякли, и мы долго сидели - болезненно
°Q блаженная тишина, - слившись друг с другом в горячем чувстве".
"Бушующая борьба в моей душе разрешилась наконец
неудержимым потоком слез".
"О, я вижу, что ты любишь", проговорила она и
приподняла мое лицо, которым я, коленопреклоненный, припал, как
ребенок, к ее ногам; после того как я в немногих словах рассказал
ей о моей судьбе, она заставила меня встать, обняв меня, и нежно,
трепеща всем телом, поцеловала мне глаза и обнаженную грудь,
отдернув с нее рубашку. "Ну уходи, - сказала она; - теперь мы
не можем говорить и дольше оставаться вместе. Обещай быть
сдержанней, а через неделю приходи опять пораньше к Santi
Giovanni e Paolo; если я подам тебе знак, мы проведем эти ночные
часы опять вдвоем".
"Мне было даже слишком сладостно и горько на душе, и
среди пламенных поцелуев и жарких объятий она снова тихо
отстранила меня от себя. Таково было наше первое свидание.
Завтра, Бенедикт, остальное, ежели будет у нас настроение",
закончил тут свой рассказ Ардингелло.
В каком-то опьянении направились мы в наши комнаты. "О
дружба и любовь, - воскликнул он, пожелав мне спокойной ночи,
- что мир без вас! груда бессмыслицы для всякого философа".
То, что рассказал мне Ардингелло, и предварение к его
рассказу повергли меня в крайнее беспокойство; мой кругозор,
правда, раздвинулся, но и расплылся в непроницаемом тумане,
и меня страшило будущее. Страстные его чувства огорчали меня.
Все же я опять положился на его светлый ум и благородное сердце
и снова дал ему клятву в вечной своей верности и готовности
поддержать его всюду, где понадобится мужская помощь. Я
требовал, чтобы он тут же продолжал свой рассказ, но он не
захотел, сказав: "У нас еще достаточно времени впереди, а сейчас у
меня голова кругом идет".
На следующий день нас посетили гости, и кто же? жених
Цецилии и ее братья, выехавшие верхом встретить его в Вероне,
44

где у него было маленькое дело. Сама она несколько раз была у ^
нас со своей матерью, и я решительно ничего не заметил: так <^
умело они все скрывали. Правда, однажды он признался мне, *
плутишка, что красивее женщины он не встречал и по чертам 2
лица, и по стройности фигуры, и по изяществу рук и ног; ежели °
сокровенные ее прелести равны наружным, то он не знал даже, ^
не померкнет ли перед ней то чудо красоты, что воплощено в §
греческой Венере во Флоренции, и сожалел, что такое тело не- £
доступно для искусства. Но ведь как раз сокровенной красотой §
превзошла Фрина всех других девушек; совершенство сложения I
ее членов, близких к зрелости, без чрезмерной полноты и худобы, ^
частые и вместе с тем крепкие биения жизни в чистейших формах, >•§
при всем своем пленительном многообразии объединенных в §
величайшую гармонию, не нарушаемую никакой одеждой,
никакой комнатной обстановкой, все время сохраняющую
присущее ей оживленное движение, одушевленную высоким и святым
и сладострастным духом, немного полноты там, где надлежит,
пышная мягкая округлость при общих тугих очертаниях - все
это сочетается крайне редко, есть чудо природы, и когда оно
встретится, можно его рассматривать как самое божественное
явление, какое только может быть в здешнем мире. Конечно, от
меня не укрылось, что щеки его рдели сильнее, когда он издали в
полумраке начинал играть на лютне или пел своим чарующим
голосом под аккомпанемент цитры; и она сама воплощала тот
образ, какой он рисовал передо мной.
Меньшему из ее братьев - она же была младшим ребенком
в семье - он также нравился. Они рассматривали его картину и
выражали ему свое восхищение; только один жених, противная
физиономия в чопорном парике, раскритиковал кое-что без
знания дела, дабы, по обычному приему вельмож, придать себе вид
знатока, на что, однако, Ардингелло вежливо указал в свое
оправдание, что живопись - искусство очень трудное, и редко кому
удается во всех деталях быть на высоте; при этом он воздал
должное его большому пониманию. Это пришлось тому по вкусу,
и он спросил его, как какого-нибудь новичка в живописи, не хочет
ли он попробовать сделать портрет его и его невесты. Ардингелло
отвесил поклон и отвечал, что это послужило бы ему к большей
чести, если бы работа его вышла удачной. Тот решил вызвать
его, как только это будет удобно. Затем они уехали после почти
двухчасового пребывания.
45

£ Вечер мы провели у моей матери. Она радовалась успеху
>§ его картины и тому, что благодаря этому случаю, особенно если
к еще и портреты его понравятся, он может получить много работы
Л в новом дворце жениха. Денег там достаточно, а в них нуждаются
2 художники. Добрая женщина была далеко от каких-либо
^ подозрений, но и Ардингелло разыграл невинность! Мы засиде-
cq лись у нее до поздней ночи, и чтобы убить время, он рассказал
несколько трогательных историй.
Перед тем как идти спать, мы порешили следующим утром
поехать в горы на тот берег озера, захватив с собой провизии на
обед; я сгорал от желания все до конца узнать от него.
Птицы многоголосно приветствовали наступающий день.
Солнце взошло в дивном ореоле из-за края гребня Monte Baldo
и бодро шествовало по горам у Вероны, пламенея золотом;
величия его воздетого чела не выдерживал взор, и чем полнее
оно выступало, тем чаще ослепленные очи должны были
отворачиваться от божественного сияния, которое, однако, было столь
восхитительно после слепого мрака, что они все с большей
жаждой упивались драгоценными лучами.
Широко простиралось озеро в утренней дымке и холмы в
прозрачном тумане; легкое дуновение рябило воды посредине,
как бы пробуждая их красоту и оживляя их. Только неподвижные
домики среди прибрежных деревьев, казалось, все еще дремали,
и люди еще не появлялись из них.
Наша лодка с надутым парусом тихо покачивалась на
влажной тропе своей. Ясный этот день в начале октября остался
незабвенным для меня. Сирмион нежился под лучами солнца, а
за ним - необозримые цепи скал, как некий девственный мир,
словно предназначенный лишь для титанов. "Нежно-румяная
дымка облекала сияющее небо на востоке, и курчавые тучки
счастья даете вы вашим детям, когда сами они не отравляют себе
жизни!" - воскликнул наконец Ардингелло и вскочил на ноги. Я
также не заставил себя ждать: воздух, увлажненный свежестью
струящегося ручья, возбуждал удвоенную бодрость во всем теле.
Я взял его под руку и, прохаживаясь с ним между деревьев,
говорил: "Как-то не вяжется с нашей долгой совместной жизнью
и с моей любовью к тебе, как к своему второму я, что ты ничего
еще не поведал мне о своих жизненных обстоятельствах и все
время утаивал что-то от меня! Как только заходила речь о твоей
семье, ты уклонялся от разговора, словно ты появился на свет,
46

как трава растет; что касается Цецилии, я еще это допускаю, и ^
твое оправдание имело бы силу для всякого другого человека". ^
"Милый! - возрази он на это, - мой добрый гений удержи- ^
вал меня. Я верю, что у каждого человека, а не только у Сократа, ^
есть свой демон, который говорит ему, как должен он поступать; °
и мы должны прислушиваться к его голосу и не быть опрометчи- о\
выми. В каждом человеке живет божество, и кто блюдет чистоту g
своего внутреннего чувства, понимает без слов и знаков его про- г*
рицания; он постигает свое собственное высокое происхожде- g
ние, свою духовную отчизну и полную свою независимость". ^
"Я принадлежу к знатному флорентийскому роду: отцом 2
моим был Асторре Фрескобалъди, а моя мать Мария принадле- *§
жала к гонимой фамилии Алъбици\ Обоих уже нет, и я один на §
свете, их первое и последнее дитя. Отец мой воспылал страстью
к Изабелле, третьей дочери Козимо, бывшей замужем за
римлянином Павлом Орсини, и она не осталась к нему равнодушной; он
был еще молод, хорошо сложен и обладал всем, чтобы пленить
ее сердце. Она также влюбилась в него; и отсутствие ее мужа,
который почти разошелся с ней и жил большей частью в Риме,
дало им желанную возможность предаться любовным ласкам.
Так родила она двух дочерей, из коих одна во всяком случае
является моей сводной сестрой. Многим потом она дарила свою
любовь и вряд ли даже знала, от кого у нее остальные дети; юная
и превосходящая красотой всех других женщин, живая,
остроумная и всесторонне образованная, - достаточно сказать,
что она говорит по-испански, по-французски и даже по-латыни,
играет на различных инструментах, поет, как сирена, и слагает
стихи, нередко даже экспромтом, - царила она при дворе, как
богиня, и делала все, что хотела. Еще и поныне она сохраняет
влияние, хотя и лишилась скипетра своего отца*. Ее любовники
преследовали друг друга, а она, проказница, светила, как солнце,
невозмутимо взирая на борьбу вокруг нее; помышляя лишь о
новых и новых удовольствиях, предоставляла она гибнуть своим
возлюбленным и оставалась к тому беззаботной. Божественно -
прекрасное существо, но только для настоящего! огонь,
пожирающий все, что к нему приближается".
* Fu amata dal Cosmo suo padre di maniera che era voce per la citta, che egli avesse
commercio carnale seco, - говорит о ней флорентийская рукопись того времени.
47

^ "Мой отец был первой ее жертвой; герцог заточил его в
>а тюрьму. Ему удалось бежать в Венецию и оттуда на Левант. У
к, него отняли все имущество под предлогом его участия в заговоре
J и государственной измены; моя мать умерла от тоски. Меня
2 приютила моя тетка Лукреция. О добрый мой друг, тебе еще неве-
^ домо, на что способен умный тиран! Издали красивым кажется
oq тигр своей силой и ловкостью. Если Козимо уподобляется
Августу своим деспотизмом и сладострастием к дочерям своего
государства, а также и своими Юлиями, то жестокостью он далеко
превосходит свой образец".
"Благодаря чистой случайности я получил наилучшее
образование. Мальчиком я большей частью следовал своим
склонностям, а затем, когда домашний мир был нарушен
увлечением моего отца Изабеллой, мне мало пришлось страдать от
приставленных ко мне учителей. Я знался с детьми различных
классов общества и способнейших из них выбирал товарищами
своих игр; я старался их превзойти в беге, в борьбе, в плавании в
Арно, в шаловливых проделках. Не мало, конечно, синяков напо-
лучал я в драках и падая, но не превратился в калеку и остался
жив. Отец мой, бодрый, отважный человек, не раз брал меня еще
ребенком с собой на море, где он в качестве начальника галер
охранял берега от корсаров, и величие вечной нетронутой
природы, с которой я встретился тут, захватило всю мою душу,
возбудив в ней могучее стремление к вольной и благородной жизни".
"Достигнув юношеского возраста, я стал испытывать
сильнейшее влечение к пластическим искусствам и высшим
гимнастическим упражнениям, а затем к греческому и латинскому языку
и к истории этих славных народов древности; здесь также я хотел
всех превзойти, и счастливая звезда моя послала мне лучших
учителей".
"Что касается рисования и живописи, то тут попал я в
конце концов в руки Цжорджо Назары, который, правда, не
создал ни одного подлинно творческого произведения, но
обладал огромными знаниями и вкусом при всех своих
предрассудках. Старый болтун как полнощекий Борей раздувал мой
энтузиазм. Хотя отец мой, который души во мне не чаял, по
свойственной ему легкости характера, а также потому, что Джорджо
сулил мне блестящую будущность, не препятствовал мне
затмевать все вокруг своим блеском, все же незадолго перед
48

своим заточением и бегством он свел меня с несколькими мудры- ^
ми людьми, общение с которыми мало-помалу дало иное <^
направление моему уму. Но первое мое влечение осталось ^
навсегда самым сильным". 2
"Полагаю, что главное правило хорошего воспитания со- °
стоит в том, чтобы давать детям досуг развиваться самостоятель- <^
но. Лучшее, что можно здесь сделать, это всячески поощрять и а
возбуждать стремление стать настоящим прекрасным человеком £
и елико возможно облегчать им при этом собственную работу, а
Все в природе, для того чтобы стать могучим и прекрасным, ^
должно дышать свободно. Разумеется, основа этому должна быть ^
заложена в прирожденных силах; и хороший воспитатель должен ъ
был бы поэтому быть несколько осведомленным в успешном про- §
израстании растений. Всякий могучий дух уже в детстве, хотя
еще в хаосе и тумане, отбрасывает светлые лучи от себя. Алкивиад
ребенком забавляется тем, что, ложась на пути проезжающей
телеги, вынуждает погонщика остановить волов; Сципион узрел
будущего Мария в молодом солдате. Одна какая-нибудь мысль,
один поступок, порожденные острым глубоким чувством или
многообразными размышлениями, хотя бы еще незрелые в
разных отношениях, являются счастливым предвещанием; и
точно также быстрота схватывания и удерживания в памяти.
Напротив, чрезмерное послушание благонравие маменькиных
сынков, столь ценимые педантами, не предвещают ничего хорошего,
ибо в них нет ни мужества, ни силы. Все, что вдалбливается в
детские души, а не усваивается по собственному влечению,
непрочно и показывает всю бесплодность школьного педантизма.
Чего ребенок не понимает своим умом, в чем он не видит для
себя ни пользы, ни удовольствия, то разлетается, как мякина по
ветру. Такова природа всего живого, начиная с деревьев и трав,
и человек не составляет исключения. Пусть каждый оглянется
на свою жизнь и посмотрит, осталось ли в ней что-либо из
усвоенного преждевременно, а если осталось, то не в ущерб ли
радости жизни? Побольше природы и поменьше книг, больше живого
опыта, а не книжной учености, - таковы всегда и всюду были
условия воспитания истинно прекрасного человека".
Ребенок должен знать почву, на которой родился, ее
растения, животных и людей, раньше чем он усвоит что-либо
иноземное, иначе выйдет из него попугай. "Ни одна книга, -
49

^ справедливо говорит Платон, - пусть она будет написана даже
>§ самым подлинным Трисмегистом, не дает больше, чем воспо-
к, минание о вещах, которые уже знаешь", и для того, кто их не
Л знает, она столь же бессмысленна, как для римлян иероглифы на
5 великолепных их обелисках. А от чувственной природы восходят
§ уже затем в мир духовный и с восторгом знакомятся с великими
«5 греками и римлянами и со всеми исключительными существами,
что озаряют нашу ночь".
"Прошло несколько лет со времени бегства моего отца, -
продолжал он, - и меня охватила такая по нем тоска, что больше
я не мог оставаться на месте. Я впервые со всей живостью
почувствовал несправедливость великого герцога из-за его развратной
дочери; видя опасность своего собственного положения, я,
несмотря на доводы тетки, собрался в путь и последовал за отцом,
толком не зная, где он собственно находится. Под другим именем
я направился в Венецию, чтобы там одновременно со своими
разведками о нем изучить произведения Тициана и позаниматься у
Паоло Веронезе и Тинторетто; тетка же посылала мне из
материнского наследства, сколько мне было нужно. Паоло скоро
привязался ко мне, равно как и старик Тициан, которого в последние
дни его жизни я часто развлекал пением и игрой, и они посвятили
меня в разные свои тайны, находя, что я обладаю глазом. Мне
было отрадно, что, кроме испытанного удовольствия, я еще кое-
чему и научился, с чем всегда могу пробить себе дорогу в жизни".
"В ту осень, которая предшествовала моему знакомству с
тобой, узнал я наконец, что отец мой находится на Кандии, где
состоит капитаном на службе вашей республики под начальством
флорентинца генерала Малатесты; его сын по приказанию
Козимо был убит там на руках своего отца, за то, что находился
в связи с его старшей дочерью Марией, которую этот
бессердечный варвар отравил в свою очередь. Я уже был готов к отъезду и
ждал только попутного корабля, когда моя тетка сообщила мне
новое горестное известие: что и отец мой, как и молодой Мала-
теста, уже давно, до войны с турками, пал от руки подосланного
убийцы. Меня как громом поразило; я затаил клятву мести в
своем сердце и весь кипел от бешенства. Еще и сейчас я не могу
успокоится, пока не пролью свою молодую кровь за его
старческую кровь; но гибель нависла над их головами".
Тут слезы выступили на глазах этого благородного
50

человека, он бросился ничком на землю у ручья; тяжесть давила ^
ему грудь, он не мог говорить и скрежетал зубами. с^
Я схватил его за руку и стал увещевать: "Меня удручает *
твоя судьба, и гнев твой справедлив. Но мир полон несчастными! g
и ты можешь еще гордиться; где ты найдешь людей, равных тебе °
по внутренней жизни и всегдашней готовности к борьбе? Радость оч
и горе, чередуясь, водят хоровод вокруг каждого человека, и нету а
здесь разницы между царем и рабом". £
"О вам, венецианцам, и вам, генуэзцам, хорошо так го- а
ворить! - воскликнул он с запальчивостью. - Вам ни от кого не ^
пришлось испытывать такого гнусного гнета, как нам от дома ^
Медичи, и вы озаряете восток и запад Италии лучами вашей чз
славы, как звезды-близнецы на небе; Тоскана, былая гордость g
романской земли, лежит в грязи и в трауре, закованная в цепи
своими собственными сынами".
Наш разговор перешел затем на историю этих трех
государств, и излагать его здесь было бы слишком долго и
отвлекло бы меня в сторону.
Время близилось уже к полудню, и туман от горячего
солнца заслонял всякий вид; внизу озеро словно кипело и казалось
огромной сковородой из расплавленного серебра; ящерицы,
жуки, мошки и бесчисленные насекомые справляли общий
праздник в знойном воздухе, а кузнечики оглушали своим
треском, как шумящее море. Мы перешли поближе к нашему ручью
в зеленый прохладный сумрак, где непроницаемые своды дубов
и буков и скалы ограждали от жарких испарений.
Мы подкрепились едой, и свежий пурпурный сок
винограда вновь возбудил неукротимую радость в каждом нерве.
Словно два юных бога лежали мы там в тени, и наши очи и уста
улыбались отошедшей печали, как весенние цветы сладкой
вечерней росе. О юность, блаженная юность! ах, зачем покидаешь ты
нас так быстро!
Мы молчали, отдавшись новому блаженному чувству, и,
сняв кафтаны и чулки, плескались ногами и руками в прозрачной
воде, которая неохотно струилась во внешний зной и пенилась
по камням. Каждый из нас предчувствовал свой собственный
жизненный путь.
После того как мы уже долго лежали в этом блаженном
состоянии, играя водой и гальками, травами и молодыми
51

^ побегами, я первый прервал молчание и тихо спросил: "А
>§ Цецилия?"
к, "Ах, Цецилия, - быстро ответил он, - для меня потеряна,
| мрачное чудовище похищает ее у меня. Блаженные минуты, когда
§ все земное во мне одухотворялось в ее присутствии, когда в
§ полном самозабвении я тонул в море нетленной чистоты и
cq прозрачности! Бедная, мне жаль ее; но нет спасения там, где бог
не приходит на помощь".
"Я никогда не думал, чтобы женщина могла так
завладеть мной, как это чудное создание. Наши ночные встречи в
Венеции были, к сожалению, редки, и мы могли видеться, только
соблюдая величайшую осторожность. В то время многие
добивались ее руки, как то бывало уже не раз и раньше, особенно
же молодой Бартоломео ф***, влюбленный в нее до безумия,
человек, не лишенный прекрасных качеств, как тебе известно,
только ограниченный в средствах. Но ни одна партия не казалась
ее родителям и братьям достаточно хорошей, да и ее сердце не
покорил ни один из ее героев. Ко мне она все больше и больше
привязывалась и душою и телом, отказывая мне только в
последней милости; тут воля ее оставалась тверда и
непоколебима: ни красноречием, ни силой, ни утонченной хитростью
нельзя было ничего добиться. Она дала мне хорошие
доказательства тому, что женщине не может грозить обольщение, ежели
она не желает быть обольщена. Ты можешь сколько угодно
смеяться, но она это доказала. Вижу, ты мысленно задаешь вопрос,
что же мы делали вместе. То, что Адам и Ева, милый друг, до
изгнания их из рая. Мы жили и продолжали жить, пребывая
невинными; конечно, не сразу мы высвободились от условностей
света, где всякая греховная нагота дважды и трижды
прикрывается. Мы открыли друг другу наши души, как бы лицом к лицу.
Ты можешь сколько угодно называть меня в ту эпоху милым
наивным пастушком, но скажу тебе, что без такой подготовки
ты никогда не достигнешь ни восьмого, ни девятого круга неба,
а самое большее попадешь на зеленый лужок, где, как говорят,
пребывают те, кто и блаженства не удостоен и на муки не
осужден. Кто прошел все небесные сферы и в каждой вкусил и
наслаждений и страданий для вознесения в высшую сферу, тот
только может говорить о царстве любви. Не думай, что я
предаюсь грезам, как Петрарка; он был бедный грешник и влекся
52

лишь к призракам, а не к действительности; своими оханьями и ^
стенаниями он чуть было не сгубил всю нашу поэзию. Глупцы ^
вторили его вздохам целые столетия, и нашлись такие, что *
воспевали в продажной девке жестокость славной провансалки 2
невыносимо пресными стихами, вместо того, чтобы восчувство- °
вать, подобно радостным грекам, прелести земных дочерей во о\
всем их живом многообразии. Он сам вынудил умную женщину а
быть неумолимо строгой; ей ведь грозила очевидная опасность, £
что при первой милости с ее стороны он сочинит новый том сонетов а
и од во славу чего-нибудь другого, а не ее прекрасных глаз". <*
"Сначала мы усиленно строили планы ее похищения и на- ^
шего соединения навеки; но так как мы были не воздушными чз
созданиями и обладали здравым смыслом, а она ни за что не §
хотела бросить свою семью, которую любила слишком нежно,
особенно же боялась причинить смертельную боль матери, они
откладывались все дальше и дальше. Мы слишком ясно видели
все дурные последствия этого шага при великих препятствиях на
нашем пути, - и в то же время сознавали в глубине души, что
каковы бы ни были общественные условия, а природа всегда
проложит себе дорогу, противу всех законов, у людей, обладающих
чистотой чувства и ясным умом. Пусть внешне они сообразуются
с общим укладом быта, но в сокровенной жизни они ведают свое
собственное счастье, без которого ничье существование не имеет
ценности. Так проходили наши блаженные дни, и мы предоставили
все воле богов".
"Весной по заключению мира примчался наконец Марк
Антоний Г*** из Греции, с новым золотом и сокровищами. Его
жена и две маленькие дочери умерли там от чумы; и жаркие лучи,
которыми озаряла всех красота Цецилии, казалось, уже при
первом посещении ее родителей очаровали его настолько, что
он присоединился к числу других претендентов на ее приданое.
Не много недель прошло с его появления, как он стал просить ее
руки; согласие было дано, и она должна была покориться; хотя
ему уже за сорок, она же только достигла совершеннолетия и не
может выносить его; но, и без того большое, свое состояние он
еще значительно увеличил жестокими вымогательствами во
время своего наместничества на Кандии, равно как лихоимством
при переговорах с турками; он пользуется большим почетом, и
ее семья, хотя и зажиточная, нуждается в таком родстве ради ее
53

^ братьев. Узел нашей любви затянулся от этого только крепче,
»§ однако надвигавшаяся гроза уже громыхала вдали, угрожая
к, побить все цветы нашего счастия".
^ "Уже до моего знакомства с тобой было решено, что этим
§ летом я буду посещать здешнее озеро в короткие увеселительные
^ поездки из Венеции, и твое приглашение погостить у тебя вначале
оз меня смутило; однако я не видел иного выхода. Также и Цецилия,
которая крайне озабочена всем этим, была не мало испугана; но
все уладилось к лучшему".
"Здесь мы стали встречаться гораздо чаще. Ее дом стоит в
саду как раз против древесного питомника, неподалеку от
широкого мраморного водоема, окруженного высокими кленами,
по которым очень удобно перелезать через стену. Она входит к
себе через дверь с другой стороны стены; а кроме того и в одно
из окон ее комнаты легко взобраться по решетке для винограда;
на последнее, однако, из опасения быть замеченным, я несколько
раз отваживался, чтобы избежать лишнего обхода, только в
последние темные ночи, когда не светили ни луна, ни звезды. И
тут я каждый раз восходил на все девять небесных кругов. При
известии о приезде жениха на свадьбу я наконец завоевал - ах,
после стольких ласк, красноречивых просьб, горячих поцелуев
и насилий! - священный палладиум, весь объятый светом и
пламенем, трепеща всеми фибрами в сладостном исступлении".
При последних словах Ардингелло отвернулся от меня и
погрузил в прозрачные воды ручья свое пылающее лицо, чтобы
охладить его свежею влагой.
Мы снова глотнули вина, и я дал ему совет не писать
портретов ни с нее, ни с него, а лучше заблаговременно
удалиться: дело представлялось мне слишком опасным.
"Обращайся ты в бегство, - ответил он, - раз у тебя нет воли
и ноги у тебя связаны! Да, я хотел бы бежать, но с ней; однако куда?"
Уже день клонился к вечеру; мы взобрались еще выше и
окинули взором просторы веселой Ломбардии. На возвратном
пути мы зарисовали несколько очаровательных уголков и
видов; отыскали затем нашего лодочника, поджидавшего нас, и
расстались с ручьем и рощицей с их легким бодрящим воздухом;
снова спустились вниз и под парусом поплыли домой, любуясь
волшебной игрой вечерней зари и слушая доносившиеся с берега
песни веселых виноградарей, прославлявшие осень.
54

Ардингелло отважился еще в эту же ночь повидаться с ^
Цецилией. Посоветовавшись друг с другом, решили они, что он ^
должен писать портреты, ибо его отказ был бы невежлив и мог ^
бы даже возбудить подозрения. Кроме того они положились на §
свое самообладание и искусство притворяться и условились о всех °
мерах предосторожности. <^
Спустя три дня заехал ее младший брат, и он последовал а
за ним, взяв с собой все необходимые принадлежности; жених £
хотел иметь ее портрет еще девушкой. а
Ей не было никакой необходимости ему позировать, но ^
он медлил с работой и, казалось, весь сосредоточился лишь на ^
том, чтобы правильно уловить самые существенные и значитель- чз
ные ее черты. Он просил ее, словно вовсе незнакомый с ней худож- §
ник, оставаться совершенно непринужденной и держаться так,
как она привыкла в обществе, или как если бы она была совсем
одна, а он уже сам схватит ее характер, наблюдая отражение ее
душевных движений на телесной поверхности, и творческой
фантазией создаст целостный ее образ. Хороший портрет ведь
вовсе не есть простая копия и требует глубочайшего изучения
человека, от чего, к сожалению, он еще очень далек, да и слишком
еще молод для этого; но постарается сделать все, что в его силах.
Ее мать всегда присутствовала при этом, а жених и
некоторые из его и ее родственников то приходили, то уходили.
Цецилия была очень весела, разговорчива и шутлива и издевалась
над живописью; хотя она, казалось, и благосклонно взирала на
работу славного юноши и даже откровенно любовалась его
красотой, но все время относилась к нему, как к незнакомцу,
которого она видит впервые; и в ее словах звучало некоторое
высокомерие, как у заказчика, платящего за работу.
Первый сеанс состоялся под вечер. Наметив общий
контур и набросав несколько штрихов, начал он сразу писать
голову. На следующее утро в час завтрака она позировала еще раз,
после чего он больше не пожелал ее беспокоить до завершения
всей работы, когда могла понадобится проверка отдельных
деталей. Послеобеденное время, а также весь третий день и утро
четвертого дня работал он почти в полном одиночестве, и - не
удивительно ли? - она вышла, как живая. Все до единого
восхищались необычайным сходством. Он изобразил ее в
легком летнем утреннем наряде, главным образом из зеленого шел-
55

£ ка, сквозь который пленительно просвечивали совершенные
>§ формы ее полного молодого тела. Написанная в натуральную
к, величину, задумчиво, как бы с волнением взирая на будущее,
J опершись головой на левую руку, покоившуюся на пюпитре, она
2 стояла в комнате, а в отворенное настежь окно открывался вид на
§ озеро, на близкий Сирмион и голубеющие горы вдали. Ардингелло
cq удалось уловить в ее лице те черты ее характера, которые впервые
обнаружились в полной силе лишь впоследствии.
На пятый день в послеобеденное время приступил он к
портрету жениха. После первых набросков он сразу же
признался, что голова его дается ему с большим трудом и что в его
воображении не сложилось еще правильной идеи о его характере в
целом. Художник должен быть в долгом общении с великим
человеком, чтобы суметь схватить и запечатлеть с полной иллюзией
действительности хотя бы одну значительную черту его
наружности; да и вообще почти невозможно правдиво изобразить кого-
либо, не превосходя его в известной мере духовной силой.
При этих словах Марк Антоний резко изменился в лице,
густо покраснел, потом снова побледнел и даже принужден был
встать и отойти к окну, а Ардингелло - прервать работу.
Стараясь не терять самообладания и прождав не малое
время, пока тот вернулся и уселся на место, Ардингелло принялся
снова за рисование. Встречаясь глазами, они странно глядели
друг на друга: взоры Ардингелло, ясные и проницательные, при
всей его сердечной взволнованности, пламенели в его глазах, как
блуждающие огоньки в темной ночи.
Марк Антоний спросил его наконец, давно ли он
находится в Венеции и в этих местах.
Ардингелло ответил спокойно: "Не очень давно; меня
привлекли туда произведения Тициана, Паоло Веронезе и Тинторет-
то; также мне предстоит еще изучить Джованни Беллини и
других, особенно же их превосходную передачу колорита
человеческого тела".
"Сами вы из Флоренции?" - продолжал он расспрашивать.
- "Да", - был ответ. "А отец ваш?" - "Мой отец умер, и моя мать
умерла, братьев и сестер у меня нет, и я один остался".
"Кто он был, чем занимался?" Этот вопрос вывел наконец
из себя Ардингелло, он отбросил кисть и отвечал: "Он был
оружейник и ковал хорошие клинки".
56

При этих словах вошла Цецилия и прервала разговор, а ^
до тех пор они были одни. "Ну что, идет хорошо?" - спросила ^
она с улыбкой. - "Шло бы лучше, - отвечал Ардингелло, - если . *
бы я имел счастие дольше быть знакомым с его превос- 2
ходительством". - "Я не придаю этому большого значения, - °
возразил жених, - знаете что, оставьте сейчас как это есть и доде- о\
лайте до конца портрет синьоры. Мы познакомимся ближе и g
будущей зимой найдем как-нибудь лучшее время". £
"Как вы прикажете", - отвечал Ардингелло и отодвинул а
мольберт. <*
"О нет, - быстро заговорила Цецилия, - зимою все время ^
дожди и туманы и не бывает хорошего освещения для живописи". ^
Ну, хорошо, - согласился жених, - тогда это можно осу- §
ществить еще здесь после нашей свадьбы. Теперь я и без того
слишком занят и не могу быть таким спокойным, как вы, моя
дорогая".
Она взяла его за руку и, нежно взглянув на него, увела его
из комнаты. Ардингелло дал щелчок по носу портрета и вернулся
ко мне домой.
Он рассказал мне, что произошло, и меня прямо в жар
бросило. Я был уверен, что Марк Антоний почуял опасность, и
предостерегал и заклинал Ардингелло держаться крайне осторожно
и ближайшее время ничем себя не проявлять. Он же был того
мнения, что покраснел и побледнел тот вовсе не от ревности; и
по собственному опыту и по наблюдениям над другими он знает,
что ревность проявляется по-иному. Правда, конечно, что люди
бывают разные, и могут быть самые неожиданные отклонения.
И все же он ручается, что тут было все что угодно, только не
ревность; да это не согласуется и с его характером, насколько он
знает его из разговоров и по собственному краткому знакомству
с ним. О том, что он будет соблюдать осторожность, я могу и не
беспокоиться, но только трус бежит от опасности. Нужно
держаться твердо, не теряя мужества, пока гибель не разразится
неминуемо; лишь в этом спасение и счастие человека.
Его подозрения были иного рода; некое ясновидение
внушило ему, что наместник Кандии не был непричастен к
убийству его отца и сходство их лиц поразило его.
Мне тут припомнилось, что Марк Антоний перед своим
наместничеством был послан республикой во Флоренцию, где
57

^ жил некоторое время и настолько сблизился с великим герцогом,
>§ что мог счастливо выполнить свое трудное поручение; я, однако,
к умолчал об этом, чтобы не подливать масла в огонь, и заявил,
J напротив, что это представляется мне маловероятным и он
§ ничего не должен забирать себе в голову.
^ На следующее утро съездил он за портретом, чтобы
oq вставить его в раму, и получил за работу в подарок от самой
Цецилии прекрасный золотой перстень с драгоценным рубином,
который как раз пришелся ему на палец сердца левой руки. Он
был доволен и радовался и смеялся тому, как удивительно
происходит все в этом мире. На третий день после этого должно
было состояться бракосочетание, все приготовления уже были
сделаны и соседи приглашены на бал.
Ардингелло между тем бродил в глубокой задумчивости,
ел мало, а пил много, и дольше не мог скрывать печати любви
на своем челе; он избегал всякого общества. Ни утром, ни
вечером, ни ночью - никогда его не было в комнате, и спал он
только среди дня. Мне больно было за бедняжку, но что тут было
делать: разве советами успокоишь морскую бурю? В начале ночи
накануне свадьбы внезапно ворвался он ко мне в комнату,
бледный и страшный; в эту минуту я был занят письмом. Но при
его появлении перо выпало у меня из рук, и я вскочил с места:
"Что случилось, что с тобой?"
"Мои подозрения были слишком основательны; слушай!"
- произнес он и отошел со мной в самую глубину комнаты.
"Ты знаешь то красивое уединенное место, где большие
вавилонские ивы с высоких скал нависают над озером и все
погружено в тихую глубокую меланхолию; последнее время оно
было любимым местом моих прогулок, а с тобой мы и раньше
там бывали. И сегодня вечером направился туда, захватив с собой
инструмент. Начинало смеркаться, когда я еще сидел на
оголенном корне передней ивы над обрывом и пел о моих муках.
Содержание моей песни было таково: "Ах! отец мой мертв, моя
мать мертва, услада жизни моей в чужой власти! Как не разбиться
от этого юному сердцу? Струны плачьте со мной!" И при словах,
вызванных видом трепещущих листьев и ощущением движения
воздуха: "Нашептываешь ли ты мне утешение, ветерок?" мне
почудилось, будто стоит передо мной мой отец и кивает мне.
"Зачем явился ты? Чего ты хочешь от меня?", - вскричал я, быстро
58

вскочив. В ту же минуту увидел я невдалеке какого-то парня с ^
ножом в руке, который тут же пошел прочь со словами: "Беги, ^
юноша: мне жаль тебя: я должен был тебя убить. Беги как можно ^
скорее, как можно дальше и не встречайся с Марком Антонием! |
От него уже погиб твой отец. Избегай владений великого °
герцога!" <^
"У меня сердце перевернулось, но я недолго задумывался: а
выхватив пистолет (он никогда не расставался с оружием на своих £
прогулках), я пустил пулю ему вдогонку и уложил его на месте, а
"Умри, негодяй, смертью, достойной тебя, и приготовь в аду £
квартиру своему хозяину!", - успел он еще услышать мой ответ. ^
Для верности я всадил в него еще его собственный нож и скатил ^
труп сквозь колючий кустарник вниз со скалы. Уже давно ни души §
не было вокруг, и уже стемнело, да и место это, как тебе известно,
совсем пустынное. Парня я узнал, посмотрев на него вблизи;
незадолго перед тем в кабачке я как-то, чтобы убить время, играл
с ним a la Mora и не только подарил ему его проигрыш, но еще и
расплатился за него вдобавок".
Его рассказ привел меня в трепет; я предвидел ужасные
последствия, зная его отвагу и решительность, и мог только
произнести: "Это чудовищно!"
"Ты не должен ничего делать и ни за что отвечать, -
продолжал он; - только заклинаю тебя небесами и последней
каплей твоей любви ко мне, не препятствуй мне отправить на тот
свет одного лишнего гнусного политического убийцу. О
верховный разум, просвети меня твоим ясным эфиром, дабы я обрел в
себе достаточно хладнокровия для выполнения моего дела! Ежели
он завтра на свадьбе заговорил бы с тобой обо мне, скажи только,
что за последние дни ты меня не видал, ведь я так часто брожу
по окрестностям в поисках красоты в природе и в людях; и
наблюдай за всем происходящим, особенно же за ночным балом".
Я был ошеломлен всем этим и решительно не знал, как
тут быть. Одним из этих двух людей, Ардингелло или Марком
Антонием, надо было пожертвовать - иного выхода не было; но
от первой мысли содрогалась моя душа, как от мысли о
собственном уничтожении; пожертвовать ли царственным юношей,
вооруженным мстительной рукой природы, полным духовного
богатства, которое он непрерывно излучает, или безобразным злодеем,
который из мелкой страсти готов стереть с лица земли совершен-
59

^ нейшее создание? - тут выбора не было и сомнению не было
>§ места.
к, Поразмыслив, я дал ему такой ответ: "Ты знаешь всю мою
j§ дружбу к тебе; да и в твоем мужестве и благоразумии я не сомне-
§ ваюсь. Но подумай вперед, на что ты идешь и какой опасности
^ подвергаешь ты свою жизнь".
oq "Что мне жизнь, которая страждет от рабства и терпит
несправедливость, - возразил он, - позорную, жестокую
несправедливость! О, я знаю, что вечно живет то, что во мне живет, и
никакая сила не уничтожит этого! Я был, каков я есть, и буду
таким: благородным духом, который во все времена будет
освобождать свою божественную изначальную природу от гнета
низменных пут. О, если бы много было таких, как я, - наше
поколение скоро ослабило бы ту тиранию, что тяготеет над нами.
Но все дрожат при слове "смерть" и думают, что они могут быть
тем хладным и бледным трупом, что застыл распростертым,
тогда как то лишь призрак подземного мира, что терзает их
низменную сущность, пекущуюся о своих жалких потребностях,
а всякая чистая душа гласом апостольским позорит того, кто не
имеет мужества умереть и избавиться от всех бедствий".
Мне казалось, что бог говорит со мною; так вырос этот
человек в моих глазах; я прижал его к своему сердцу.
Однако главную трудность во всем этом деле
представляла Цецилия; это заботило его больше всего; и он обдумывал
это со всех сторон. Он полагал, что в конце концов и здесь дело
наладится; он уверен в своей власти над ее волей, к тому же она
сама замешана в игру, и при исключительной гибкости ее духа и
других ее способностях ей нетрудно будет сыграть свою роль.
Он должен во что бы то ни стало поговорить с ней в эту же ночь:
необходимо, чтобы она вперед ко всему подготовилась.
Ход событий становился для нас все более и более ясным.
Вовсе не из простой вежливости заехал к нам в дом Марк
Антоний в последний свой приезд, ибо он не делал этого при прежних
посещениях своей невесты; великий герцог, вероятно, почуял, что
молодой Фрескобальди подрастает и в нем скрывается не только
живописец, за что его флорентийское дворянство в известной
мере даже презирало, и захотел своевременно свернуть шею
опасному птенцу. Убийца отца выследил сына в Венеции,
подстрекаемый к тому собственной злою волей. Остальное
60

вытекало само собой: он пригласил его писать портреты, чтобы ^
лучше узнать, каков он и действительно ли опасен, а Ардингелло ^
сам подлил масла в огонь безо всякой задней мысли произнесен- g
ными словами "он был оружейник и ковал хорошие клинки", §
словами, быть может, внушенными ему небесным гневом, как °
смертный приговор преступнику, и тем приблизил час своей о\
гибели, если бы только судьба не решила иначе. а
Истинная причина этих событий была, однако, нам в то g
время неизвестна, и Ардингелло узнал ее впервые, когда впослед- *
ствии вернулся во Флоренцию. Марк Антоний в свою очередь ^
влюбился там в Изабеллу и так преуспел, благодаря своему g
богатству и новому для нее и приятному венецианскому своему ъ
наречию, что также и ему, ради курьеза, было обещано свидание. §
Только вместо предмета своих вожделений нашел он в ее комнате
старую тощую козу, что тайно подстроил отец Ардингелло, и
ему ничего не оставалось, как незаметно ретироваться. Став тем
самым ее посмешищем, он уже не мог возобновить своих
домогательств, и роман его на том и окончился. Хотя Марк
Антоний и не отнесся к этому безобидно, как к обычной в таких
случаях проделке, однако он не мог тотчас же привести в
исполнение свою месть и предпочел затаить ее до поры до времени.
Осведомленный впоследствии об этом великий герцог
использовал его в своих целях, как человека, знавшего окружавших его
людей. Ардингелло в то время был еще мальчиком и не обращал
внимания на такие дела. Так всегда из пустяков проистекают
серьезнейшие последствия.
Затем я пошел к матери, а он заперся в своей комнате.
Около полуночи он незаметно ушел и пробрался в сад Цецилии.
С самого начала своей любви они придумали себе условные знаки
для зрения и слуха, которые никому другому не были известны и
не могли возбуждать подозрения. Поняв, что это он, она
перепугалась, - ведь все это время они больше не должны были
видеться, - и задумалась, выходить или не выходить к нему. Когда
же затем последовал другой сигнал, обозначавший, что надо на
все решиться, - ибо и это было у них предусмотрено на случай
крайней опасности, могущей угрожать им, - то она дрожа
направилась к двери, и колени у нее подгибались.
"Цецилия, - обратился он к ней, когда они сошлись в
скрытом кустарником месте у стены, - я погиб, ежели не опережу
61

£ твоего жениха"; и тут он рассказал ей вечернее происшествие с
>g бандитом и вкратце все остальное, чего она еще не знала. "Завтра
^ ночью, во что бы то ни стали, я отправлю его на тот свет, и наде-
л юсь, в праздничной суматохе не будет недостатка в удобном для
Й того случае, ежели ты не предпочитаешь, чтобы я был казнен".
§ Каждое слово было для нее как удар грома.
°^ "О, что за буря бушует вокруг меня! - воскликнула она в
ужасе после долгого оцепенения; - уже разъяренные волны
бросают меня из бездны в бездну, и ветры свирепеют. Ах, если
бы спастись нам от кораблекрушения хоть на каком-нибудь
пустынном необитаемом острове! Но дикие валы нахлынули и гонят
нас в пучину".
"Сердце мне говорит, - ответил он, - что мы благополучно
выйдем из опасности. Мужайся, божественное создание! Ярость
волн не наносит ущерба звездам, и они только ярче выступают
из-за туч, сияя вечным светом".
"Никто не знает о нашей любви (благородный Ардингел-
ло хотел устранить всякую опасность от своего друга). Никто не
знает о гнусном замысле Марка Антония против меня; его шпион
и убийца моего отца уже гниет в колючих кустарниках скал: таких
вещей не доверяют никому кроме тех, кому необходимо их
доверить. Великий герцог далеко отсюда, меня не легко ему
изловить. Забудь обо мне на краткое время свадебной суеты, сделай
вид, что ты обо мне ничего не знаешь, и будь спокойна.
Провидение хранит меня, иначе бы я не избегнул смерти и оно не
указало бы мне моего пути".
"О, как могу я хоть на миг забыть о тебе, возлюбленный
мой? Как можешь ты забыть о моем блаженстве и моем
страдании?" и она плача припала к его трепетавшему сердцу, но сейчас
же стремительно поднялась и, решительно отстранив его, сжала
ему руку: "Прочь! беги отсюда! оставь меня! О, никогда бы мне
тебя не видеть, о, я несчастная! Заклинаю тебя всем нашим
блаженством, нашей общей любовью, -тут бросилась она к его ногам
и охватила его колени, - превозмоги себя ради меня, ради покоя
моей семьи: хотя бы отсрочь свою месть! Жестокая судьба
железными цепями приковала меня к моему горю, и я не могу
избегнуть ее. Но ты иди в другую сторону, твое совершенство
принесет тебе счастье, и оставь меня. О, боже, - зарыдала она, - кто
знает, когда и где и как увидимся мы снова, да и увидимся ли!"
62

Ардингелло крепко сжал ее в своих объятиях и прошеп- ^
тал ей голосом, проникнутым самым горячим чувством: "Что за §"
рабский страх овладел тобою! Приди же в себя и одумайся. Да S
победит любовь, царящая надо всем в природе, да победит §
правда! Неужели не прозреваешь ты будущего? Неужели готова s
ты прилепиться к этому злейшему чудовищу и дать ему обес- g\
честить твою сияющую красоту, повергнув себя в горе и позор, |
когда благороднейшие юноши, полные рвения и огня, томятся g
по тебе? Неужели в сердце, столь мощно бьющемся в твоей груди, J
столь мало собственной силы, что оно ничего не может сделать ^
само для себя, но подчиняет свои естественнейшие порывы чужой Э
воле? О Цецилия, возвышенное создание, познай свою ценность! "§
ведь для твоего собственного блага и потому, что я знал тебя, §
доверил я тебе всю тайну!"
"Что, я должен подать жалобу на мерзавца или вызвать
его на поединок? Что за вздор! Сидеть сложа руки, когда грозит
величайшая опасность, безумие! Оставить его в покое, терпеть,
страдать, молчать и бежать отсюда? О, тогда я был бы недостоин
дышать в этом мире, глубоко-глубоко под землю должен был
бы я закопаться, жалкий, полураздавленный червь".
"Время дорого, мы не должны тратить ни одного
лишнего слова; говорю тебе то, что начертано в книге вечных судеб:
Марк Антоний, этот подлый убийца, должен погибнуть от
мстительной моей руки за все свои злодейства; не то ты должна
предать и меня и себя смерти и публичному позору. Тут выбора
нет, и мне достаточно ведомы ясный твой дух и высокие твои
чувства. Обо мне ты можешь совершенно не беспокоиться; что
же касается тебя, то проницательный твой взгляд легко найдет
надлежащий выход, а твоя ловкость позволит тебе ускользнуть
безболезненно и безопасно".
"Ну, так бойся всего, неумолимое каменное сердце! -
запальчиво ответила она; - и ежели ты хочешь действовать
наверняка, то обнажи свой меч прежде всего против меня. О, словно
по воздуху перенесенная, стою я у жерла огнедышащей горы, все
рушится кругом, и я теряю сознание. О, если б я могла дать
почувствовать невинным сердцам всю мою беспредельную скорбь
и тем предостеречь их от первого ложного шага!"
Ардингелло не мог более ничего возразить, так быстро
вырвалась она от него и устремилась в свою комнату; все же она
63

S оглянулась несколько раз, но в исступлении своем так и не
>g вернулась назад.
^ Вначале он мне передал из этого разговора только то, что
S она приняла приблизительно то решение, какого он и ожидал.
S} На другой день рано утром произошло бракосочетание.
§ В полдень, когда назначен был свадебный пир, Цецилия по-
^ явилась очаровательнее, чем когда-либо; бессонница и
непрерывные размышления о предстоящем способствовали ее
возбуждению и вызывали на ее лице прелестный румянец.
Ардингелло весь день готовился к действиям. На всякий
случай он соорудил себе маску, сделал себе другую прическу,
переменил шляпу и одежду, приняв вид местного крестьянина, и
постарался примириться с мыслью о возможном бегстве. Мы с
матерью были на празднестве.
Собралось многочисленное общество. Стол был убран с
изысканной роскошью и уставлен обильными яствами, в залах и
комнатах царили блеск и веселье. Невеста казалась совершенно
ошеломленной новыми ощущениями, но легко парировала
двусмысленные шутки, сохраняя все время девическую скромность;
не было мужчины, кто не завидовал бы счастливцу, которому
она досталась, и не питал бы в сердце сладострастного желания
поменяться с ним любовным ложем, чтобы сорвать цветок этой
нежной красоты.
К вечеру начался бал. Когда запылали свечи, вдруг
хватились жениха и невесты, что вызвало улыбки. Немного времени
спустя первым появился жених, и его невоздержность и
воздержность шаловливая молодежь громогласно приветствовала со
всей беззастенчивостью. Но в его оправдание откуда-то
послышалась дерзкая фесценнинская шутка: искушенный рыцарь,
верно, уже утром решительным приступом взял крепость и
водрузил на ней свое знамя. Он засмеялся, - однако смех его не
показался мне торжествующим смехом завоеванной любви, - и
указал рукою на окна. И вот ракеты взвились в воздухе,
скрестились над озером и, разорвавшись с треском, пали вниз красивыми
кругами. Вслед за тем появилась и невеста, встреченная
поздравлениями матерей и жен и сиявшая как роза.
Ее провели на лучшее место на балконе, и сразу же шипя
поднялась к небу жирандоль, словно огромная огненная пальма.
За ней последовали разные новоизобретенные фейерверки. Их
64

пускали с высокого скалистого берега невдалеке от дворца; све- ^
дущий в этом искусстве и распоряжавшийся всем жених само- §"
лично устремился вниз, чтобы поощрить усердие людей, при- S
ставленных к этому делу, так как произошло несколько дли- §
тельных перерывов. Не успел он спуститься с последних ступеней ^
лестницы, как рука Ардингелло крепко сжала ему горло и смер- g>
тельный удар кинжалом поразил его в самое сердце. Наклонив- |
шись к его уху, быстро проговорил Ардингелло: "Я - молодой g
Фрескобальди! Твоя невеста была моей возлюбленной, плод люб- 5
ви нашей наследует твои владения взамен владений отца моего". ^
Он лежал недвижимо, Ардингелло исчез. Никто не заметил §
его: слуги внизу, вдали от дворца, глазели, разинув рты, на "§
фейерверк, шумели и веселились, также и общество наверху §
непринужденно болтало, любуясь зрелищем.
Он лежал там в течение всего фейерверка. Но вот
фейерверк окончился, слуги стали расходиться, и тут раздался
крик ужаса. Все бросились к дверям. Жених убит\ передавалось
из уст в уста. Со стоном Цецилия выбежала наружу, и, когда
явственно услышала: убит ударом кинжала в грудь на нижних
ступенях лестницы, ноги у нее подкосились, руки повисли, краска
исчезла с лица, голова откинулась назад, и она упала без памяти.
Ее подняли, усадили, обрызгали водой; суматоха и шум
поднялись в доме.
Покойник был перенесен в одну из нижних комнат; с него
сняли платье и осмотрели рану; удар пришелся в самое сердце, о
спасении не могло быть и речи. Цецилия пришла в себя. "Что со
мной? где я? - проговорила она, стеная, с блуждающим взором.
- Ах, он мертв, мертв! Кто убил его? О, горе мнеГ и она разметала
свои дивные золотистые косы, сорвала с себя одежды и
неистовствовала, как вакханка.
Должен сказать, что при всей моей тоске и заботе об
Ардингелло поведение ее меня восхищало. О женщины, далеко
мужчине до вашего притворства! Она рвалась к нему, но ее не
пускали. "О боже, что же это за свадебный пир!" рыдала она, и
слезы градом лились из ее очей. Ежели бы я все знал в то время,
я сострадал бы ей от всей глубины сердца.
Родственники Марка Антония, среди которых находилась
его замужняя сестра, молчали с подобающими случаю
физиономиями и не знали что предпринять; но родители и братья

Й Цецилии не потеряли головы, и старший из них, уже женатый,
Jg взяв ее за руку, сказал ей: "Приди в себя; того, что случилось, не
^ изменить, не теряй разума в этот критический момент твоей
л жизни! Отвечай и говори громко: действительно Марк Антоний
Й завершил на деле свой союз с тобой, или нет? остальное будет
§ затем строжайше расследовано, насколько это в человеческих
°з средствах". Она порывисто закрыла лицо руками и произнесла,
вздыхая и плача: "Ах, ежели бы этого не произошло и я осталась
бы тем, чем была!"
Ее золовка ответила на это: "В странное мы попали
положение и едва ли разойдемся столь же мирно, как сошлись здесь".
"Дабы вы знали, что мы не требуем ничего
несправедливого, - возразил ей отец Цецилии, - моя дочь должна быть
тотчас же помещена под верную охрану, и кто-либо из ваших
родственников и моих сыновей могут ее сопровождать. Случай этот
небывалый. Мы передадим затем дело на решение верховного
суда. А тем временем учиним строжайший допрос и розыск".
Старейшие и виднейшие граждане республики,
присутствовавшие здесь, немедленно собрались на совещание,
уединившись в одной из комнат; родственники остались поблизости,
прочие гости в бальном зале, а нижние двери были заперты. Сначала
были допрошены поодиночке все слуги. Никто из них ничего не
знал, и не удалось напасть ни на малейший след. Гостей было
много и самые разнородные. Двое-трое из них могли, правда,
возбудить подозрение, как домогавшиеся еще прежде убитого
руки Цецилии и питавшие к нему затаенную вражду, все же одно
это не давало еще оснований для открытого их обвинения;
ограничились только тщательным тайным опросом о том, где
они находились в момент преступления. Надежные свидетели
заявили, однако, что они были у них на глазах в это время.
Итак, следствие покуда не привело ни к чему. Тогда
разослали людей по окрестностям с приказом задерживать всех
подозрительных лиц, что, конечно, надо было бы сделать раньше,
но в суматохе никто не подумал об этом, и Ардингелло, один из
быстрейших ходоков, находился в то время уже в безопасности.
Что касается Цецилии, то вопрос о ней не представлялось
возможным расследовать со всей строгостью ввиду богатства и
видного положения ее родителей и братьев, которые оба при
победе над турецким флотом заслужили имя героев; все кроме
66

того слишком симпатизировали очаровательной невесте, и никто ^
не был расположен к жениху. Многие или надеялись на полное §"
обладание ею, - ныне одной из богатейших партий Венеции, - S
во всей свежести ее цветущей красоты, или рассчитывали хотя §
бы на какой-нибудь успех у нее, возможный при таких обсто- к
ятельствах. Раз человек умер, скоро о нем забывают, и у остав- g\
шихся в живых всегда все преимущества. Таков закон природы; |
мертвому уже ничем не поможешь, думают люди, и ничего из g
этого не выйдет. Так было дело в Венеции, куда Цецилия еще в J
ту же ночь должна была выехать в сопровождении своих братьев ^
и родственников жениха, вместе с несколькими членами Совета, 3
чтобы дожидаться там, покуда вполне обнаружится ее беремен- ^
ность. Соблюдая все формальности, ее держали под надзором и §
подвергали допросам, но так как не оказалось никаких данных
даже для малейшего подозрения, адвокат же совмещал в своем
лице и Бартола и Бальда, то в конце концов она была совершенно
оправдана; да и сама она мастерски владела искусством
привлекать себе сердца и разыгрывала свою роль в совершенстве: за
кратковременную близость с Ардингелло ее незаурядные
природные дарования еще более развились и изощрились.
В начале девятого месяца она, в присутствии судебных
свидетелей, разрешилась здоровым крепким сыном, который при
крещении получил имена S. Marco Giovanni e Paolo, и никто не
ведал их тайного значения. Тем самым она вступила в законное
владение всеми имениями Марка Антония, коему братья ее
соорудили великолепный надгробный памятник, заказав его
знаменитейшему ваятелю и подобрав для него из лучшего
латинского поэта содержательную надпись; она долго носила траур и
держалась вдали от всяких увеселений.
Ардингелло после благополучно завершенного своего
деяния окольными путями поспешил к себе в комнату и быстро
переоделся; уверенный в том, что никем не был замечен, он не
желал долее стеснять себя чужою одеждой. В нашем доме входы
и выходы были для него открыты, так как в его распоряжении
был ключ от одной из наружных дверей его флигеля. Кроме
того все обитатели нашего дворца сбежались к озеру смотреть на
волшебное зрелище фейерверка. Тем временем он все же спешно
собрался на всякий случай и стал с нетерпением дожидаться в
саду вблизи от своей комнаты, покуда мы с матерью не вернулись
з*
67

^ домой и я не подал ему благоприятный знак; праздник был
>§ совершенно расстроен, и я оставался там лишь столько времени,
к, сколько нужно было, чтобы ничего не упустить.
| На него не пало ни малейшего подозрения ни здесь, ни в
5 Венеции. Там было наряжено строгое следствие над несколькими
§ молодыми людьми, которые ранее страстно добивались руки
cq Цецилии; но ничего обнаружено не было, и убийство так и
осталось загадкой.

КОММЕНТАРИИ
\\*.Буценгпавр (итал. Bucentoro) - название корабля
венецианского дожа, на котором он выплывал для совершения обряда
"обручения с морем", установленного в 1311 году в знак
владычества Венецианской республики над Адриатикой.
12. Пиндар (522 - 442 до н.э.) особенно прославился своими
эпиникиями, или одами в честь победителей на состязаниях, в
частности на Олимпийских играх.
- Большой канал (Canal Grande) - главный канал Венеции.
- Площадь Марка (Piazza San Marco) - главная площадь
Венеции перед собором святого Марка.
- ... вошел в маске - дело происходит во время карнавала.
- Approdatum (лат.) - "одобряется".
- Кони собора Марка - четыре античных вызолоченных
бронзовых статуи над главным порталом собора св. Марка;
* Цифры при примечаниях обозначают страницы
69

вывезены из Константинополя в Венецию дожем Энрико Дандоло
в 1204 году; предполагают, что они украшали триумфальную арку
Нерона, а затем Траяна в Риме и перенесены были в
Константинополь императором Константином I.
13.... нашего старика- т.е. Тициана; в 1573 году, к которому
относится начало романа, он был почти столетним стариком.
- Nonplusultra (лат.) - предел, дальше которого идти некуда.
14. Аспазия - любовница, а потом жена Перикла; одна из
блестящих представительниц греческого общества V века до н.э.,
славившаяся умом, красноречием и красотою. Фрина - славившаяся
красотой афинская гетера IV века до н.э.; послужила моделью
Праксителю для его Афродиты Книдской и Аппелесу для его
Анадиомены.
14. Паллада Афина - в греческой мифологии богиня
мудрости и деятельной силы, покровительница искусств, ремесел
и науки.
14. Мерчерия (итал. merceria) - галантерейная лавка.
15. Бролъо (Broglio) - так назывался выходивший на
набережную угол галл ерей дворца дожей по бывшему здесь в старину саду.
15. Камбрейский союз (Cambrai - город во Франции) был
заключен в 1508 году папой Юлием II, императором Максимилианом
I, французским королем Людовиком XII и испанским королем
Фердинандом Католиком против Венецианской республики.
- Нобили - высшее дворянство в Венецианской республике,
державшее в своих руках государственное управление.
15. ... мы бы не потеряли сладостного королевства, острова
любви-разумеется остров Кипр, которым Венецианская республика
владела с 1485 по 1571 год, когда он был завоеван турками; Кипр
славился своим вином. Силен - в греческой мифологии полубог,
сын Гермеса или, по другим представлениям, Пана и нимфы;
воспитатель и спутник Вакха, олицетворяющий пьяное веселье и
вместе с тем мудрость; изображался обычно в виде добродушного
старого толстяка. Киликия - приморская область Малой Азии,
лежащая к северу от Кипра. Фамагуста - город на Кипре.
15. Колумб, герой, которого Генуя не была достойна - Колумб
(1451-1506), уроженец Генуи, не найдя себе заработка на родине,
уже в молодости переселился в Португалию и затем в Испанию.
15.... португальский Генрих - кардинал Генрих Бургундский
в эпоху, к которой относится действие романа, бывший регентом
70

(1562-1578), а после смерти молодого короля Себастьяна - королем
португальским (1578-1580).
15. Амфитрита - в греческой мифологии богиня моря, жена
бога моря Посейдона.
16. Фригийская рогатая шапка - головной убор дожей с
загнутым позади верхом в виде рога; напоминал шапки, в которых
изображались жители древней Фригии, области в Малой Азии.
16. резиденция самой Венеры - разумеется остров Кипр, в
древности главное место культа богини любви и красоты
Афродиты, или Венеры.
18. Свадьба в Сан-Джорджо-Маджоре -картина Паоло Ве-
ронезе, изображающая один из эпизодов, рассказываемых в
Евангелии - брак в Кане Галилейской (Евангелие от Иоанна, гл.2); ныне
находится не в венецианской церкви Сан-Джорджо-Маджоре, а в
Париже, в Лувре.
- ... вино, первое отрадное утверждение нашей религии по
Иоанну - первым "чудом" Иисуса, по Евангелию от Иоанна, было
превращение воды в вино на браке в Кане Галилейской.
- Виола и бас - старинные струнные инструменты,
приблизительно соответствующие современным альту и контрабасу.
19. Семейство Дария перед Александром - картина Паоло
Веронезе, ныне находящаяся в Лондонской национальной галерее.
Дарий III, царь персидский, был побежден Александром
Македонским в 330 г. до н.э.
- Парменион - полководец Александра Македонского.
- Scuola della Carita - ныне в ее здании помещается
Академия художеств, где по-прежнему находится упомянутое Введение
во храм Тициана.
22. Lago di Gar da - Гардское озеро в северной Италии, близ
Вероны, родины римского лирического поэта Катулла; на
полуострове Сирмионе в южной части озера находилась его вилла. Цитата
- начало XXXI стихотворения Катулла; перевод в подстрочном
примечании воспроизводит не совсем точный прозаический
перевод Гейнзе.
- ... согласно Пиндару, мы достигнем града Кроноса - ср. II
Олимпийский эпиникий (ода в честь победителя на состязании)
Пиндара: "Кто трикратно возмог, пребывая в обоих мирах,
воздержать душу от всякой неправды, те совершают путь Зевсов ко
граду Кронову, где тихие ветры океана овевают остров блаженных;
71

блистают цветы златые, из коих одни из земли, другие на древах
прекрасных, иные в воде произрастают: сплетенными из них венками
праведники украшают руки и чело по правым решениям Радаманта"и
т.д. (по переводу Ив. Мартынова, Спб. 1827, ч. 1. стр.29 ел.); Кронос -
в греческой мифологии отец Зевса, низвергнутый им, но впоследствии
воцарившийся на островах блаженных; в Риме был отождествлен с
Сатурном.
23. Минчо - река, впадающая в Гардское озеро с южной его
стороны.
- Виченца - город на полпути от Венеции к Гардскому озеру;
место рождения архитектора Палладио (1518-1580).
24. Iliarn hornins dices, hanc posuisse deos - последний стих из
латинского стихотворения неаполитанского поэта Саннацаро,
прославляющего Венецию ("De mirabili urbe Venetiis". Sannazaro,
Opera 1535, fol. 38 b). Саннацаро получил за свое маленькое
стихотворение, всего из шести стихов, не грандиозную сумму в шесть
тысяч дукатов, как ошибочно говорит Гейнзе, а шестьсот дукатов,
что, впрочем, составляло несколько тысяч золотых рублей.
- Брента - река, впадающая в Адриатическое море около
Венеции.
- Ариадна - в греческой мифологии дочь критского царя
Миноса, полюбившая афинского царя Тезея и давшая ему нить,
при помощи которой он выбрался из лабиринта, убив жившее там
чудовище Минотавра.
- Пьетро Дзиани (Ziani) был избран дожем после смерти
основателя венецианского могущества на Востоке дожа Энрико
Дандоло (1192-1205), участника четвертого крестового похода и
завоевателя Константинополя; успешно продолжавшуюся в
долголетнее его правление (1205-1229) экспансию Венеции на Восток он
решил завершить перенесением столицы республики и
Константинополь, что, однако, встретило сильную оппозицию в Большом
совете и привело к отречению Дэиани от власти дожа.
26. Цидона и Эней - действующие лица "Энеиды"Вергилия
упоминаются здесь как мифические колонизаторы, основатели
новых государств.
- Прокуратор Сан-Марка - управитель всеми имуществами
капитула собора св. Марка, одна из важнейших должностей в
Венецианской республике.
72

- Падуя - город приблизительно на полпути между
Венецией и Виченцей.
27. Дворец Корнаро у канала - дворец знатной венецианской
фамилии Корнаро (или Корнер) на правом берегу Большого
канала; выстроен в 1532 году архитектором Якопо Сансовино.
- S. Giorgio - св. Георгия; al redemtore - искупителя.
- Бакилъоне - река в Виченце.
29. Сиена (Syene) - прежнее название Ассуана, древнего
города в Верхнем Египте. Речь здесь идет о сделанном уже в
древности наблюдении, что в Сиене во время летнего солнцестояния
лучи солнца, падая отвесно, не отбрасывают тени и освещают до
дна самые глубокие колодцы; на основании этого была определена
продолжительность годового обращения солнца и произведены
другие календарные и географические вычисления.
30. Сатро Marzo (правильнее Marzio) - Марсово поле;
триумфальные ворота Палладио построены лишь после смерти
Палладио (1518-1580), вероятно по его чертежам; таким образом
упоминание их в 1573 году, к которому относится начало романа,
является анахронизмом.
- Верона - второй по значению после Венеции город
Венецианской области, к востоку от южной части Гардского озера, в
предгорье Альп, на реке Эч (по-итальянски Adige).
- Мост Скалигера - крепостной мост XVI века при старом
замке (Castel Vecchio) одного из веронских властителей Скалигеров
(Can Grande II della Scala).
31. Мост Rialto - анахронизм, ибо мост этот был возведен
архитектором Джованни да Понте на месте старого деревянного в
1588-1592 гг. Прежний деревянный разводной мост изображен на
картине Карпаччо "Чудо креста"(П miracolo della Croce),
находящейся в Венеции, в Академии.
- Описание Вергилия - Гейнзе приводит не полностью стих из его
поэмы "Георгики"(11, 160): fluctibus et remitu adsurgens Benace marino -
"Бенак, что, волну вздымая, бушуешь, как море" (перевод С.
Шервинского. См. Вергилий, "Сельские поэмы". М. -Л., Academia 1933).
Бенак -древнее название Гардского озера (см. примеч. к стр. 16).
- Брешиа - город к востоку от южной части Гардского озера.
32. Перфект - глагольная форма, в древнегреческом языке
обозначавшая прошедшее совершенное, действие которого
продолжается в настоящем. Аорист - прошедшее совершенное; первый
73

и второй аористы в греческом языке различались только
формально. Глаголы на ми (\х) - особый класс глаголов в
древнегреческом языке.
- Псоми, нерон и другие новогреческие слова мы передаем
русскими буквами в соответствии с тем, что Гейнзе приводит их в
транскрипции готическим шрифтом.
33. Пелазги - древнейшее население Греции; при Перикле -
то есть в эпоху высшего культурного расцвета афинской
демократии в V в. до н.э.
- Платон в диалоге Кратил - упоминаемое место находится
в диалоге Платона "Кратил", С. 418; оба долгих ионийских гласных
- (т.е. долгое "е") и долгое "о".
- Архонт - правитель, высшее должностное лицо Афинской
республики. Олимпиада - промежуток в четыре года между
Олимпийскими играми; олимпиадами велось летоисчисление в древней
Греции.
34. ...с эпохи Фемистокла и до смерти Александра - то есть с
начала V и до последней четверти IV века до н.э. - период
политического и культурного расцвета Афин.
- "Облака" - комедия Аристофана; демон Сократа -
внутренний голос, который по убеждению Сократа, руководил им в
жизни и казался ему вещим, божественным.
- Ксенофонтовы Воспоминания - в своих "Воспомина-
ниях"Ксенофонт, бывший учеником Сократа, дал характеристику
его взглядов и личности в духе своего собственного утилитаризма
и трезвой гражданственности.
- ... в смерти Сократа - Сократ был осужден на смерть по
обвинению в отступничестве от государственной религии и в
совращении юношества.
35. ... несмотря на все его издевательства над ними -
Аристофан высмеивал Сократа как моралиста, ставившего в центр
своей философии человека и равнодушного к богам, Еврипида -
как драматурга, сделавшего внутренний мир человека главной
темой своих трагедий и окончательно эмансипировавшего трагедию
от культа; с обоими Аристофан борется как представитель старой,
помещичьей Греции, противящийся ее обуржуазиванию.
- Какую шутовскую роль заставляет он разыгрывать этого
последнего мудреца на празднике Цереры и Прозерпины!'- Аристофан
74

высмеивает Еврипида в комедии "Лягушки", большая часть
действия которой происходит в царстве мертвых: Церера и
Прозерпина (греч. Деметра и Персефона) - богини подземного
мира.
- Высокий его гений - гений Платона;... своего учителя - Сократа.
- Академия - роща на северо-запад от Афин, обнесенная
стенами, где учил Платон.
36. ... обоих великих флорентинцев - Леонардо да Винчи и
Микель-Анджел о.
- Трактат Альбрехта Дюрера - трактат "О пропорциях
человеческого тела"(Уоп menschlicher Proportion) вышел в 1528 году.
- Следы нюренбергского золотых дел подмастерья так и
остались в нем на всю жизнь - прежде чем стать художником,
Альбрехт Дюрер обучался у своего отца золотых дел мастерству.
- Плутон - в греко-римской мифологии бог подземного
мира.
-Диана - римская богиня луны, охоты и девственности (греч.
Артемида).
37.... держа в руках цитру - цитрой (нем. Zither) назывался
ранее струнный инструмент, сходный с гитарой; к той же группе
инструментов относится и лютня (нем. Laute), о которой говорится
ниже; распространенное ныне приурочение названия цитры к
иного типа многострунному инструменту, в виде ящика, который
при игре кладется на стол или на колени, вытеснило первое
значение не ранее второй половины XIX века (см. Curt Sachs, Real-
Lexikon der Musikinstrumente zugleich ein Polyglossar fur das gesamte
Instrumentalgebiet. Berlin 1913). В переводе неизбежно было
применить здесь и в дальнейшем слово "цитра"в виду точной
дифференциации автором названий музыкальных инструментов.
- Вакх (также Дионис) - в греческой мифологии бог вина.
- ...эпизод бегства в Египет - один из распространенных в
живописи эпохи Возрождения евангельских сюжетов (евангелие
от Матфея, гл. 2).
- ... романтической глуши нашего Lago (озера) - эпитет "ро-
мантический"является здесь стилистическим анахронизмом: ранее
половины XVII века он не засвидетельствован. Об истории понятия
романтического см. СВ. Соловьев, "Из истории романтической
поэтики во Франции"(в книге "Очерки из истории новой
75

французской и провансальской литературы". Сиб. 1914, стр.1); см.
также статью "romantic"B A new english dictionary on historical
principles, edited by James A.H. Muray, vol. VII, Oxford 1914.
39. Цецилия имя ей, имя святой, имя небесной музыки -
христианская мученица Цецилия считается у католиков
покровительницей музыки; в живописи (у Рафаэля и др.) изображалась
играющей на музык. инстр.
40. Sant Giovanni e Paolo - церковь святого Иоанна и Павла
в Венеции.
41. Картина... Тициана, где разбойник убивает Петра-
мученика - сгорела в 1867 году; ныне на ее месте в той же церкви
находится старинная копия.
42. Maria Formosa - ''Мария Прекрасная", церковь в
Венеции.
- Орион, Орел, Лебедь и Колесница - созвездия; Колесница -
другое название Большой Медведицы.
44. Бенедикт - здесь первый раз в романе сообщается имя
повествующего лица.
45. Греческая Венера во Флоренции - так называемая Венера
Медицейская.
46. Monte Baldo - горный гребень, который тянется на
протяжении сорока километров по восточному берегу Гардского озера.
47. Fu amata dal Cosmo... - "Была любима Козимо, своим
отцом, так, что молва шла по городу об их плотской связи". Козимо
Медичи - правитель Флоренции (1519-1574).
48. Левант - итальянское слово, обозначающее страны,
лежащие на восточных берегах и островах Средиземного моря; в
тесном смысле - побережье Малой Азии, Сирии и Египта.
- Юлия - имя дочери римского императора Августа (63 до
н.э. - 14 н.э.), известной своим развратом; здесь намек на
развратных дочерей Козимо
- Арно - река, на которой стоит Флоренция.
- Борей - в греческой мифологии олицетворение северного ветра.
49. Сципион узрел будущего Мария... -римский полководец
Марий (156 - 86 до н.э.) в молодости участвовал под начальством
Сципиона Младшего (ок. 185 - 132 до н.э.) в осаде Нуманции в
Испании.
- Ни одна книга... пусть она будет написана даже самым
подлинным Трисмегистом - искаженная цитата из Платона, у ко-
76

торого имени Трисмегиста нигде не встречается; ближе всего
подходит сюда то место из "Федра"(274 С, D, Е, 275 А, В), где говорится
о египетском божестве Февфе, изобретателе письмен, под которым
следует разуметь египетского Тота, отождествленного
впоследствии с Гермесом Трисмегистом.
50. Кандия - итальянское название острова Крита.
52. ... не достигнешь ни восьмого, ни девятого круга неба... -
пародический намек на построение рая из девяти небесных кругов
в "Божественной комедии" Данте; зеленый лужок -так называемый
"лимб", или первый круг дантовского ада, загробное
местопребывание душ, не осужденных на вечные муки, но и не приобщенных
к блаженству, поскольку, не будучи грешными, они умерли вне
христианской религии.
53. Славная провансалка - Лаура, которую воспевал
Петрарка.
54. Палладиум - в древней Греции название изваяний
Афины-Паллады, считавшихся святынею, ограждавшей от
бедствий; в переносном смысле: залог благополучия, счастья,
благоденствия.
55. ... схватит ее характер, наблюдая отражение ее
душевных движений на телесной поверхности... - Высказываемые
здесь мысли о портрете близки к известным словам Сократа в
беседе с ваятелем Клитоном, передаваемым Ксенофонтом в его
"Воспоминаниях": "Ваятель должен во внешнем образе выражать
душевную деятельность"(кн. III, гл.10). Знакомство Гейнзе с этим
текстом Ксенофонта не только очень вероятно, как думает
сделавший это сопоставление Утиц (см. Emil Utitz, "J.J.W. Heinse
und die Asthetik zur Zeit der deutschen Aufklarung", Halle 1906,
стр.60), но совершенно очевидно, в виду той высокой оценки
"Воспоминаний", какую вкладывает Гейнзе в уста Ардингелло
незадолго перед тем; а несколько далее, когда Ардингелло уходит
странствовать, он берет с собой в дорогу рукопись
"Воспоминаний".
58. Палец сердца (Herzensfinger) - безым. палец.
59. a la Mora - итальянская игра в пальцы, состоящая в
отгадывании пальца, какой в следующее мгновение выбросит из
кулака противник.
64. Фесценнинская шутка - так (по южно-этрусскому
местечку Фесценниуму) в древнем Риме назывались стихотворные
77

экспромты насмешливого и нескромного содержания, певшиеся
главным образом на свадьбах.
-Жирандоль (итал. girandola) - огненный фонтан.
67. Бартол и Бальд - знаменитые итальянские юристы
XIV века.

Норне Ростан
Любовь Казановы

MAURICE ROSTAN
LA VIE AMOUREUSE DE CASANOVA
Перевод с французского Т. Л. Щепкиной-Куперник
Морис Ростан( 1891-J968) - французский поэт и прозаик, весьма
популярный в России в 20-е годы, автор романа "Позорный столб" ('Le
pilori").
"Любовь Казановы "является литературной обработкой
многотомных и местами крайне растянутых и многословных мемуаров "Великого
венецианца ".

К читателю
Мои "Бессонницы" читая ввечеру,
Что жизнь мою тебе слезами рассказали,
Подслушивая в них слова моей печали -
Ты удивляешься что я его беру?
Мюссе - увы - уже к другому отошел,
Душа, где грусть дала поэзии основу...
Так - кудри темные, малиновый камзол,
Фигура яркая! Я выбрал - Казанову
Гребца, с улыбкою ведущего ладью,
Загадку дней былых, - я воскрешал уж как-то:
Я написал о нем (освистанных) три акта...
Вновь предпочтение ему я отдаю:
И с завистью причуд сверканье вспоминаю...
В любви он видел жизнь... Смерть от
любви - я знаю!
Морис Ростан

...По свету странником блуждал неутомимо!
Флоренция, Мадрид, Париж, Неаполь... Мимо!
Вельможа - во дворцах, на перекрестках - вор.
Без счета расточал дни, ночи и червонцы,
Учился песенкам у встречного на солнце,
И нужен был тебе, чтоб жизнь любить - простор:
Просторный горизонт, - простор любви свободный.
А. де Мюссе
ДОЧЬ ПРИВРАТНИКА В ПАЗЕАНЕ
Когда Лючия вошла с кофеем в комнату господина
аббата, ставни были еще закрыты и он крепко спал.
Она подошла к самой постели, не разбудив его, чтобы
хорошенько рассмотреть его, пока он еще не проснулся, потому что
накануне вечером - когда он приехал в почтовой карете во
владения графини де Монреаль, было уже поздно, и она его не видела.
83

§ Лючия была еще очень молода, но в свои четырнадцать
5 лет была развита как семнадцатилетняя девушка. Со странным
а, женским инстинктом - этой интуицией, которая является раньше,
^ чем заговорит чувственность и даже сердце - она смутно
§< чувствовала, что этот спящий незнакомец не похож на других. С
^ самого утра она была взволнована сознанием, что тут, так близко,
этот приезжий из Венеции, по догадкам ее - красивый и даже
наверно очаровательный. Она думала о нем, приготовляя кофе в
тоненьких китайских чашках, которые привез графине ее брат из
дальних стран. И вот он - перед ее глазами, этот очаровательный
гость, внезапно нарушивший и преобразивший уединение
Пазеана. Луч солнца, падавший на подушку через отверстие
ставни, позволял ей разглядеть это неведомое лицо. Хотя Лючия
не говорила по-французски и не читала Ла-Брюйера, ей бы
следовало воскликнуть вместе с ним:
- Людям случалось желать - быть девушкой, красивой
девушкой, с тринадцати до двадцати двух лет, а затем
превратиться в мужчину! - Потому что юноша, сладко спавший в этой
красивой комнате нижнего этажа, похож был на хорошенькую
девушку. В нем еще ничего не было от того Авантюриста,
которого впоследствии описал без прикрас принц де Линь.
Юность его смягчала тот африканский цвет лица, который позже
пленял женщин, но пока был еще только легким золотистым
солнечным загаром. Сон растрепал его темные кудри, но так
ласково и красиво, что казалось, будто это сделали ласки любви,
и самый его сон - в детской непринужденности своей - таил в
себе что-то сладострастное.
Он не проснулся, несмотря на стук открывшейся двери,
продолжая спать, а может быть и, притворяясь спящим, чтобы в
свою очередь рассмотреть на свободе вошедшую. Но все равно:
она приостановилась и начала его разглядывать.
Он спал, положив голову на руку, другая рука
свешивалась с кровати. В эту эпоху ему шел пятнадцатый год - тот
возраст, когда пол как будто еще не решается окончательно
высказаться на лице юноши, и когда женщин волнует в подростке
какое-то странное сходство с ними. Прелестный возраст, следы
которого, сожаление о котором на всю жизнь остаются у тех, кто
знал его... Так Дон-Жуан - начавший с того, что был Керубино -
по своему собственному лицу привыкал к той красоте, которую
потом преследовал в женщине...
84

Едва проснувшись, Казанова в свою очередь разглядывал ^
Лючию. Он восхищался ее семнадцатью годами, ее черными, как g\
смоль волосами, ее черными глазами, полными огня и чистоты, J
милой небрежностью ее прически и ее крохотной ножкой - меньше ><
всех, какие он видел. И взгляд его, удивленный ее красотой, g
покоился на Лючии как на старой знакомой. §
Лючия первая прервала молчание, уже начинавшее превра- §
щаться в смущение, и спросила его, хорошо ли он спал и доволен
ли своей кроватью. Он ответил ей, что - да, и что, наверное, это она
приготовляла ему постель. Потом спросил, как ее зовут.
- Я Лючия, дочка привратника, - ответила она. - Я одна:
у меня ни сестры, ни брата. Мне четырнадцать лет. Я очень рада,
что вы приехали без слуг: я вам буду прислуживать и уверена,
что вы останетесь довольны. С этими словами, Лючия присела
на краешек постели, засмеявшись в виде извинения, а у Казановы
только и глаз было, что для ее несравненной красоты. В первый
раз он встречал в одном личике такое соединение юности и
красоты. Правда, у него была в детстве в Венеции подруга,
племянница гондольера, у которой были такие же глаза, но с тех
пор как она умерла - он больше не видел столько глубокой лазури
в человеческом взгляде.
Тем временем вошли в комнату отец и мать Лючии,
которая и не подумала пошевельнуться с места, точно гордясь тем,
что она заняла его. Они ласково побранили ее, и она отправилась
по своим делам - с ее уходом красивая комната сразу опустела и
точно постарела. Как только она вышла, ее родители рассыпались
перед Казановой в любезностях, а кстати, и в похвалах своей дочке.
- Это настоящая жемчужина, - говорили они, - любит нас
и слушается, здорова, как рыбка - один недостаток - слишком
еще молода.
В разговорах о Лючии время пролетало быстро, как вдруг
она опять появилась - одетая, причесанная, обутая, - и словно
погасшая оттого, что не было видно ее голенькой ножки. Когда
она непринужденно уселась на колени к своему добряку-отцу,
Казанова предложил ей опять занять место на краю постели. Но
Лючия ответила с очаровательной скромностью, что такой чести
она не достойна, так как она одета.
С каждым днем Казанова чувствовал, как между ним и
Лючией устанавливается очаровательная интимность, которой
ужасно хочется превратиться в любовь. Смелая в своей невин-
85

§ ности, она спокойно приходила к нему и обращалась с ним про-
5 сто, словно не боясь зажечь его, но внезапно убегала когда, может
о^ быть, несознательно сама слишком зажигалась. Раз даже, когда
^ ей стало холодно, она проскользнула и приютилась рядом с ним,
§■< нисколько не опасаясь его стеснить, и вполне спокойная от соз-
^ нания, что он "умный" и, главное, аббат. Но при этом она не
подумала запереть двери - в убеждении, что предположить что-
нибудь дурное можно было бы не в том, что она улеглась рядом с
ним, а в том, если бы она заперла дверь на замок.
Немного же было нужно для спокойствия Лючии...
Конечно, Казанова был аббатом. Конечно, вскоре после его
возвращения в Венецию патриарх постриг его в духовное звание и
сделал сына Занетты Фарузи аббатом, однако этот титул,
удобный для него во всех смыслах, не запрещал ему не только
любви, но даже брака.
Воображаемая уверенность этого прелестного создания в
полной своей безопасности, слишком очевидная, чтобы быть
притворной, внушала Казанове такое почтение, что ему было бы
стыдно разочаровать ее, и он наложил на свои чувства
добровольную сдержанность. Он только выпросил у нее, чтобы она
пораньше приходила к нему по утрам, и таким образом, их
собеседования, продолжавшиеся прежде часа два, теперь длились - три часа.
Мать Лючии входила напомнить им о времени, и
замолкала при виде Лючии, усевшейся на краю его постели, восхищаясь
добротой г-на аббата, который терпел этого ребенка... Лючия
осыпала ее поцелуями, а мать просила Казанову поучить ее уму-
разуму, наставить ее на путь истинный. Но когда они оставались
опять одни - Лючия не становилась ни на минуту свободнее, чем
при матери, и сохраняла свою наивную простоту обращения.
Таким образом общество этого невинного ангела одновременно
доставляло юному аббату жесточайшие наслаждения и
сладчайшие муки. Ее личико - на расстоянии двух вершков от его уст -
точно напрашивалось на поцелуи, а от того голоска, каким она
называла его, шутя, "сестрица", он чуть не лишался чувств. Так
прошло двенадцать дней, когда кавалер Казанова решил воззвать
к ее состраданию. Побледнев от немой страсти, он собрал силы,
чтобы попросить ее больше не приходить к нему, - если так
должно было продолжаться. И когда она принесла ему утренний
кофе и хотела скользнуть к нему - он откровенно рассказал ей, в
какое состояние привели его их беседы. "Не показывайтесь боль-
86

ше мне на глаза - если мне суждено знать одно самоотречение..." ^
Искренность - хотя и эфемерная - его страсти помогала ему быть о^
красноречивым. g
По мере того, как кавалер говорил - прекрасные глаза ^
Лючии наполнялись невинной печалью. Он заплакал - она начала g
отирать его слезы, не обращая внимания на то, что при этом §
полуоткрылась ее полудетская грудь. Нежная, пленительной §
свежести и белизны грудь. Все, что она делала, чтобы успокоить
его - только больше его волновало. Она говорила: "Но если чтобы
вылечиться - вам надо перестать меня любить - делайте для этого
все, что вы можете - потому что мне лучше видеть вас живым без
любви, чем умершим от того, что вы слишком любили...44.
Однако, она прибавила, что мысль расстаться так внезапно
ей невыносима. Она умоляла его найти другой способ вылечиться
- не такой мучительный и жестокий.
Тогда аббат стал молить дать ему ее уста - эти уста
четырнадцатилетнего ребенка, такие свежие и чистые, что поцелуй ему
показался совершенно новой вещью, - что первый поцелуй ее уст
показался ему первым поцелуем мироздания. Так волшебная
невинность любви молодит самое любовь!
Их первый поцелуй длился час, - прерываемый со
стороны Лючии только прерывистыми вздохами и восклицаниями:
- О, боже мой... это не во сне?..
Однако кавалер Казанова ничем не осквернил этой
невинности - может быть потому, что эта невинность его всего больше
волновала в ней.
Вдруг Лючия высвободилась из его объятий: она промолвила
тревожно: "Мое сердце заговорило... пора мне уходить".
Теперь уже не аббат был бледен, а Лючия. Час, который
длился их поцелуй - больше научил ее любви, казалось, чем все
предыдущие две недели. Ручки у нее были ледяные. Аббат представлял
себе, как, должно быть, похолодели ее маленькие ножки... Через
несколько часов она вернулась к нему - придя от обедни.
- Если твое полное счастье, - сказала она ему, - зависит
от меня - делай, что хочешь. Я тебе ни в чем не откажу.
Теперь - убежденная поцелуем в важности любви - она не
хотела знать никаких преград. Она сама предлагала себя -
неискушенная невинность не умеет рассчитывать своих даров...
Казанова оставался в Пазеане до конца сентября месяца.
Одиннадцать последних ночей своего пребывания там - он провел
87

§ в объятиях Лючии, приходившей к нему каждую ночь. Лючия делала
1 все возможное, чтобы убедить его в том, что ему уже больше нечего
о, желать... Но аббат прошел, благодаря Беттине, слишком хорошую
^ школу, чтобы не знать, как обстоит дело...
§< В тот день, когда аббат уезжал из Пазеана, прощание было
^ нежное и грустное. Был ранний сентябрьский день, когда в лете
уже чувствуется истома осени. Что-то, какая-то незаконченность,
отличавшая эту любовь, именно в минуту ее умирания придавала
ей особую сладость, смешанную с сожалением... По своей
привычке, покидая служившую ему приютом комнату, он посмотрел в
Венецианское зеркальце, стоявшее на столе. Он увидел в зеркале
свое свежее лицо, свой рот, научивший Лючию науке поцелуев, -
а позади себя дверь, открывавшуюся по утрам для нее...
Во дворе уже ожидала почтовая карета, с фонарями, с
корзиной фруктов, сорванных самой Лючией ему на дорогу... Как бы
ему хотелось еще вернуться... не уезжать... Он оставлял ее в таком
смятении чувств... Кому-то суждено потушить в ней этот пожар...
Кто она была? Маленькая девочка у входа в целый сад
женщин... Как знать: может быть, для нее он был всем - был
единой любовью?..
В дремотном воздухе, пропитанном ароматом белых слив,
зазвучал благовест... Почтальон попросил его поторопиться,
чтобы не пришлось перепрягать ночью. Пробуждающаяся
жестокость пришла ему на помощь... Лючия следила за ним из своего
окна: следила за малейшим его движением. Быстро стучало
сердечко, которое еще так недавно билось рядом с его - под
кружевными простынями графини. Он не обернулся, чтобы
взглянуть на нее в последний раз. "В мире много прекрасных глаз
и свежих уст", пробормотал он, чтобы придать себе бодрости...
"А это только ребенок - четырнадцатилетний ребенок...".
Карета уже катилась по итальянской дороге, и быч
почтальона жужжал в воздухе словно большая пчела, привязанная к
ремню. Там в Пазеане - Лючия, вероятно, плакала, на коленях,
не в силах удержать рыданий... А он, удаляясь, повторял -
настоящий мужчина уже потому, что заставлял страдать: "Ведь
это только ребенок... четырнадцатилетний ребенок... Только
Лючия, дочка привратника...".
88

АНЖЕЛА И ДВЕ СЕСТРЫ ^
Возвратясь в Венецию, аббат решил добиться от Анжелы $
того же, чего он добился от Лючии. С этой очаровательной де- >^
вушкой вместе учились вышивать тамбуром две сестры. 8
Оставаясь иногда наедине с ними, он испытывал странное удо- §
вольствие, беседуя с ними об Анжеле. Учительнице рукоделия, |
сперва не обращавшей внимания на его увлечение Анжелой, в
конце концов, надоели его слишком частые посещения, и она
пожаловалась на них дядюшке красавицы - почтенному кюре.
Он попросил Казанову прекратить эти посещения, которые он
считал опасными для племянницы, и аббату пришлось склониться
перед его желанием. Но чем меньше он ее видел - тем больше он о
ней думал. Сердце его сгорало, когда он не видел ее три дня.
Конечно, он еще думал о Лючии, но близость этого другого
восхитительного личика затмевала воспоминание о маленькой девочке...
Вчера - он любил Лючию... Сегодня - его занимала Анжела. - Как
она была бледна, последний раз, когда он видел ее в церкви, точно
затененная своим молитвенником; и когда она вошла в гондолу,
чтобы ехать домой - в одну из тех раззолоченных гондол, в
которой, когда сидящая откинется на подушки, она уже кажется
мертвой... Да, Лючия была ребенком - самая невинность, с какой
она отдавала ему свои поцелуи, не стоила той печальной
небрежности, с какой Анжела ему отказывала в своих... Милое
дитя, чья наивность казалась ему соблазнительнее, когда он
предполагал в ней притворство - в ней не было никакой тайны...
тогда как Анжела была словно затуманена таинственностью. Так
всякая женщина - несмотря на пример других - всегда бывает
наказана за искренность и покинута за откровенность.
Когда прошли три дня - он решился опять отправиться к
учительнице рукоделия, якобы с визитом, и воспользоваться этим
для того, чтобы тайком передать старшей сестре записочку, в
которую вложил другую - для своей милой Анжелы. Нанетта
прекрасно справилась с поручением, потому что когда он через
два дня опять осмелился посетить их - она незаметно для других
передала ему ответ. Это была записка Нанетты, к которой было
приложено несколько слов от Анжелы: она не любила писать и
кратко отвечала ему, чтобы он поступил так, как написано в
письме ее подруги. Вот что писала Нанетта:
"На свете нет ничего, господин аббат, чего бы я не сделала
для моей подруги; она приходит к нам каждый праздник, ужинает
89

§ у нас и ночует. Посоветую вам способ познакомиться с нашей
| тетушкой, синьорой Орио; но если это удастся вам - предупреж-
^ даю вас, что вы не должны выказывать свое увлечение Анжелой,
^ потому что тетушке, наверно, не понравится, если она поймет,
§ч что вы бываете у нее только, чтобы облегчить себе свидание с
% кем-то, кто не принадлежим к ее семье. Так вот способ, который
я вам укажу и в котором всячески помогу. Синьора Орио, хотя и
принадлежит к хорошему обществу, не богата, и потому желала
бы быть вписанной в список благородных вдов, получающих пособие
от братства св. причастия, президентом которого состоит синьор
Малипьеро. В прошлое воскресенье Анжела рассказала ей, что этот
синьор очень хорошо относится к вам, и что верным средством
получить его протекцию - будет поручить вам ходатайствовать
об этом. Она неосмотрительно вздумала сказать ей, что вы
влюблены в меня и что ходите к нашей учительнице только за тем,
чтобы иметь возможность повидаться со мной, так что мне
будет очень легко заставить вас заинтересоваться ее делом.
Тетушка ответила, что так как вы священник, то опасного здесь
ничего нет, и что я могу написать вам, чтобы вы зашли к ней. Я
отказалась. Прокурор Росс - вторая душа моей тетушки -
присутствовал при нашем разговоре; он поспешил одобрить мой
отказ, сказав, что писать вам следовало не мне, а ей, что она
должна была попросить вас сделать ей честь зайти к ней по
интересующему ее делу, и, что если только правда, что вы
неравнодушны ко мне, то вы не преминете прийти. Тут моя
тетушка написала вам записку, которую вы найдете, вернувшись
домой. Если вы хотите застать Анжелу у нас, отложите ваше
посещение до воскресенья. Если вам удастся устроить так, чтобы
синьор Малипьеро оказал тетушке благосклонный прием - вы
станете ее любимчиком. Но вы должны будете мне простить
нелюбезное обращение - потому что я сказала тетушке, что не люблю
вас... Вы хорошо сделаете, если полюбезничаете с моей тетушкой
(которой 60 лет). Синьор Росс не ревнив, а вы приобретете
симпатии всего дома. Что до меня - то я доставлю вам
возможность повидать Анжелу наедине и поговорить с ней. Я все
сделаю, чтобы доказать вам свою дружбу.
Нанетта "
Но предвидя и не углубляя возможных последствий, видя
во всем этом, с поспешностью юности, только случай повидаться
с Анжелой и поговорить с ней наедине - Казанова спрятал записку
Нанетты на сердце... Ему казалось, что счастье улыбается ему.
90

Как раз и погода была великолепная. Он взял гондолу и поехал ^
на Лидо. В первый раз за три дня он почувствовал потребность о>
подышать воздухом, прокатиться. 5
Как только гондола выехала из лагуны, оставив за собой ><
двойные тесные ряды дворцов, и перед ним раскинулось про- 8
зрачное море, словно ласково поглаживаемое прикосновениями §
весел - он взял весла из рук гондольера, потому что любил грести g
сам. И тут, стоя во весь рост на носу темной гондолы, розовая
внутренняя обивка которой делала ее похожей на плавучий
ломоть какого-то гигантского арбуза, он особенно остро
почувствовал, что ему шестнадцать лет, что он получил сан аббата
и что он открыл любовь. Да, конечно, он любил в Пазеане. Но
любить в Венеции! Надежда скоро увидать Анжелу придавала
ему - и без того умевшему ощущать радость жизни - еще больше
этой радости. Ах! Что за чудная вещь - любовь! Ему казалось,
что любовь искупает все, что на земле есть печального или
преходящего.
Впрочем, он как будто не видел в жизни ничего грустного.
Он угадывал в себе одно из тех сердец, в которых вечно
возобновляющаяся любовь вспыхивает, не зная мучений, л оттого
он казался себе существом привилегированным, неуязвимым.
Пройдет несколько часов... Он победит последнее сопротивление
Анжелы и прижмет к своему сердцу это целомудренное и
страстное создание. Кто мог когда-нибудь подумать, что жизнь
не прекрасна! Кто мог бы сказать это?.. На часах Кьоджии
пробило пять. Он невольно подумал о доме умалишенных,
находящемся там, и его охватила огромная жалость к этим
изгнанникам из царства любви... "Они не знают, как жизнь
прекрасна", думал он.
Они были уже посреди моря - и он сам правил своей
гондолой, так же как управлял своим свободным, живым сердцем - с
юной уверенностью в завтрашнем дне.
В лилово дымке спускался вечерни потемневшие дворцы
словно развешивали в воздухе симметричные ряды звезд... Он
возвращался в Венецию. Один из гондольеров заснул внутри
гондолы. Как на всех счастливых людей, наступление вечера на минуту
навеяло на него печаль. Он не мог постичь, как это день соглашался
умереть... Не так, как познавшим горе сердцам - сумерки казались
ему чем-то вроде покорного самоумаления... Теперь его верная
гондола скользила между рядами дворцов. Его настигали другие
гондолы, из которых слышался женский смех, почти задевали за
91

§ его гондолу и удалялись... Его влечение к Анжеле не уменьшалось -
5 но несмотря на это, ему хотелось бы любить всех этих женщин, -
<£ быть на месте каждого счастливого любовника в этих гондолах...
^ Он чувствовал, что его хватило бы на это. Он предчувствовал,
§" что ему суждено быть не просто одним существом - не тысячью
^ существ, тысячью разных любовников под разными небесами...
Так объяснялась вся бушевавшая в нем жизненность, вся его
страстная изменчивость и неверность, которая не была
неверностью - а только неистощимой сложностью.
Среди всех этих гондол показалась одна - двигавшаяся
медленнее других. Ее неслышный лебединый ход таил в себе
особенную меланхолию, особенную плавность; казалось, что она
не может остановиться, что она обречена вечно скользить по этим
ночным водам...
Впереди гондолы, одетый в черное гондольер с какой-то
особенной торжественностью свершал свое обычное дело... К
волнам свешивалась длинная серебряная бахрома.
"...О город, дымкой текучей окруженный,
Где по водам скользит и поезд похоронный...".
Он вспомнил, действительно, что в его родном городе
сама смерть неслышно ускользала по водам, и те, кто уходил из
жизни - в последний раз свершали свою молчаливую прогулку
вокруг города. Другой перед подобным зрелищем наверно
испытал бы острый приступ меланхолии. Казанова не боялся смерти.
Его гармоничная натура относилась к смерти так же легко, как к
жизни. Он полюбопытствовал, кто из венецианцев уплывал к
спокойному кладбищу, облокотившемуся на море... Ему сказали, что
это была молодая девушка, покончившая с собой из-за несчастной
любви, и потому ее как самоубийцу хоронили ночью.
Умереть из-за любви! Возможно ли, чтобы из-за любви
умирали? Ему любовь не представлялась таким роковым
чувством. Он вспомнил свою молодую мать, танцовщицу, которая,
наверно, дала ему драгоценное наследство - легкомысленное
сердце... О! уж он-то никогда бы... Итак, в те самые минуты, когда
он стремился к Анжеле - самая ограниченность его сердца сулила
ему победу. Счастлив тот, кто умеет так любить! Как - это
чудесное чувство, эта многоцветная призма жизни, это волшебное
очарование, доставлявшее ему только радости, а если и горести,
то не менее сладкие, чем радости - вот куда оно могло завести
другие души? В том самом городе, где он увидел свет - суще-
92

ствовали люди, для которых разлука или измена - обозначали ^
смерть? "Но ведь мир полон прекрасных глаз, свежих уст", оч
прошептал он, - "как же это - умирать из-за кого-то одного?" И J
в то время, как гондола медленно удалялась, так нежно и ^
молитвенно убаюкивая на воде злополучную венецианку, - он g
подумал, что единственной причиной, которая могла бы его g
заставить искать смерти - могло бы быть только полное исчез- 5
новение любви на земле, а никак не измена одной женщины!..
На другой день, получив записку синьоры Орио, он
отправился по ее приглашению. Следуя советам Нанетты, он пообещал
похлопотать за нее у Малипьеро, очень мало разговаривал с
Анжелой и обратил всю свою любезность на прелестную Нанетту.
Вскоре после этого визита ему удалось, благодаря посредничеству
некой Терезы, добыть согласие сенатора на просьбу синьоры
Орио, и он сообщил об этом Нанетте, которая ответила ему
следующей запиской:
"Дорогой аббат, моя тетушка пригласит вас ужинать.
Откажитесь и уходите, когда мы станем садиться за стол. Марта
пойдет посветить вам. Но вы не уходите. Она сделает вид, что
запирает за вами двери, и все будут считать, что вы уже ушли. А
вы проберитесь ощупью в потемках на третий этаж:, и там
ждите нас. Как только синьор Росс уйдет, а тетушка уляжется
- мы поднимемся к себе. И тогда уже от Анжелы будет зависеть
остаться с вами наедине - хоть на всю ночь, и дать вам все то
счастье, которого я для вас желаю ".
Казанова все сделал, как ему предписывали, и в урочную
минуту пробрался в комнату девушек. В течение целого часа он
предавался там самым сладким мечтам... Наконец появились
Анжела и две сестрицы. Ничего не видя кроме нее, он привлекает ее к
себе и два часа пролетают в разговорах. Бьет полночь; его
жалеют - он, бедный, не ужинал... И, кроме того, сообщают ему, что
он - в плену: ключ от входной двери - у тетушки под подушкой, и
она откроет двери только тогда, когда будет отправляться к ранней
обедне! Казанова несказанно рад тому, что впереди у него пять
часов - которые он надеется провести со своим новым предметом.
Но тут его смущает взрыв смеха Нанетты, причину которого желает
знать и Анжела. Марта шепчет ей что-то на ушко - и после этого
все три принимаются хохотать. Нанетта, притворяясь
сконфуженной, признается ему, что у них нет больше свечи - и что когда
огарок, которым освещалась комната, потухнет - они очутятся в
полном мраке.
93

I - Что же мы будем делать в потемках? - спрашивает
5 Казанова, не выдавая своей радости.
сх, - Будем разговаривать, - ответила Нанетта. Освещая че-
^ тыре молодых лица, свеча догорала, - та свеча, что одна отделяла
§< их от мрака. С каждой минутой она горела слабее, потом начала
^ вспыхивать перед тем, чтобы окончательно погаснуть - Казанова
пользовался этими последними вспышками, чтобы следить за
личиком Анжелы, за тем впечатлением, которое производили на
нее слова любви и все возрастающего волнения, и надеялся, что
они принесут свои плоды - когда наступит полный мрак...
Как только желанная минута настала - он протянул
объятия, чтобы схватить в них предмет своей любви! Анжела в эту
минуту казалась ему не только одной Анжелой - но всеми теми
разными Анжелами, которых он любил, той, что была в церкви,
затененная своим молитвенником, - той, что, такая бледная, спала
последним сном в гондоле, - той, которую он знал маленькой
девочкой... Но объятия его встретили пустоту, и он услышал
взрыв смеха. Анжела воспользовалась его красноречием только
для того, чтобы подготовиться к нападению...
- Я слушаю вас, не проронив ни одного вашего слова, -
сказала она, - но вы должны понимать, что приличие не позволяет
мне оставаться так близко к вам - впотьмах!
- Ложитесь на кровать и усните...
- Удивляюсь, как вам это кажется возможным - в присутствии
сестриц. Давайте лучше вообразим, что мы играем в жмурки.
Тогда он вскочил и принялся ловить в темноте, - но все
было напрасно. Когда ему удавалось схватить одну из них - это
всегда были или Нанетта или Мартон, которые называли себя
как только он дотрагивался до них. И каждый раз Казанова
выпускал добычу - преследуя лишь одну из трех.
Так проходила ночь. С досады Казанова принялся
рассказывать им историю Рожера в "Ариосто", и как Анжелика исчезла
с помощью волшебного перстня, доверчиво отданного ей
влюбленным рыцарем. Наконец, ночи остался какой-нибудь час...
Тогда он дал волю своему гневу. Обращаясь к одной Анжеле, он
осыпал упреками "гордое чудовище", говоря, что ей не удалось
бы продержать его пять часов в жестоком отчаянии, не будь они
в полной темноте. Он не жалел страстных проклятий, он клялся
ей, что вся его любовь превратилась в ненависть, и кончил тем,
что посоветовал ей остерегаться его, так как он убьет ее, лишь
только увидит.
94

Вместе с ночным мраком прекратилось и его красноречие. ^
При первых проблесках рассвета, заслышав железный звук боль- <^
шого ключа в замке, означавший, что синьора Орио отперла две- £
ри, намереваясь идти к ранней обедне - Казанова схватил плащ ^
и шляпу и собрался бежать. Каково же было его удивление, когда, §
скользнув взглядом по молодым девушкам, он увидел, что их глаза g
полны слез. Пристыженный, огорченный Казанова на секунду |
почувствовал, что готов убить себя... он снова сел, и терзаясь своей
грубостью, жестоко упрекал себя, что довел до слез этих прелестных
девушек. Он убежал, не сказав больше ни слова, и полный стыда и
досады одновременно, бросился в постель - чтобы так и не уснуть.
Прошло два месяца, во время которых Казанова был в
Падуе и там выдержал экзамен на доктора богословия.
Возвратившись в Венецию, он почти помимо воли отправился к
синьоре Орио. Там он застал только Нанетту и Мартон, но когда он
прощался, Нанетта передала ему тайком письмо, в котором была
записка от Анжелы. "Если вы решитесь", писала она, "провести
у нас еще одну ночь - вам не придется раскаиваться, потому что
я люблю вас, и хочу из ваших уст услыхать, продолжали бы вы
меня любить, если бы я согласилась помочь вам стать презренным
человеком...". В сопровождавшем записку письме Нанетты, та
просила его, "если он еще любит Анжелу -рискнуть еще одну ночь".
Пылая жаждой мести, он принял приглашение и
отправился к милым дамам в первый же праздничный день, захватив с
собой две бутылки кипрского вина и копченый язык, но застал
только двух сестер. Они уверили его, что Анжела утром в церкви
сказала им, что непременно придет к ужину.
Но настал и час ужина - а Анжелы не было. С досады
Казанова остался ужинать с сестрицами, казавшимися ему более
податливыми, чем Анжела. Они накрыли три прибора, а кипрское
вино, к которому они не привыкли, придало им очаровательную
веселость.
- Допустите, - сказал он им, - что у меня к вам нежность
брата, и разделите ее так, как если бы вы были моими сестричками.
Дадим друг другу залог братской любви, в сердечной невинности,
и поклянемся друг другу в вечной верности.
За первым поцелуем братской нежности - последовали
другие, и притом такие, что он почувствовал себя безумно
влюбленным в этих прелестных девушек, причем не в одну из них, а в
обеих разом. Когда обе они непринужденно поднялись из-за
стола, он представил себе, чего он сможет от них добиться за долгую
95

§ ночь, что им предстояло провести вместе, и соображал, на что
§ ему удастся заставить их согласиться... Когда они очутились в
с£ комнате сестер, они принялись говорить об Анжеле, как будто
§ ничего особенного не произошло, и Мартон наивно призналась
§< ему, что несмотря на поступок Анжелы - она вполне уверена в ее
^ любви к нему. v
- Когда Анжела у нас ночует, - прибавила Мартон как
доказательство своих слов, - она всегда нежно целует меня и
называет "своим миленьким аббатом../'.
...Час или два спустя, если бы вошла Анжела, она увидела
бы своего аббата в небрежной позе между двух сестриц,
ласкающим то одну, то другую... Образ Анжелы побледнел и стерся
перед этой восхитительной действительностью, и Казанова,
добивавшийся одной, - получил двух... Он любил больше то одну,
то другую - и сам не мог бы сказать, чьих уст поцелуи были ему слаще-
Уже на рассвете, почувствовав приятный голод от
волнения и любовных ласк, они со смехом и шутками принялись снова
ужинать - остатками от ужина.
Если бы Казанову спросили, которую из двух он
предпочитал, он затруднился бы ответом - так как предпочитал
поочередно то ту, то другую. Но когда они услыхали, что синьора
Орио уходит к ранней обедне, и поняли, что пора расстаться -
последнюю он поцеловал Нанетту - как будто бы бессознательно
он предпочитал ее, и как будто бы хотел на ней сосредоточить
красноречие своих сожалений по поводу разлуки.
ТАЙНА БЕЛЛИНО
В карете, которая катится по направлению к Римини,
Казанова - наедине с Беллино, и решил во что бы то ни стало
добиться разрешения этой волнующей его загадки. С тех пор как
он познакомился с этой необыкновенной семьей - его соседями
по комнате - он чувствовал потребность дознаться истины. Дон
Санчо Пинчио говорил ему про "первую актрису", а он видел
мальчика изумительной красоты, которому могло быть самое
большое семнадцать лет. Странное семейство! Он припоминал
все подробности: ленивая мать, единственным занятием которой
было поедание в огромном количестве сладостей, - две дочери,
96

VctieztCt m font* dm* Sospiri

I
Vene^tCt ~ Palazzo pisam'-Jtforetta

Марина и Чечилия, обе жрицы Терпсихоры, и два брата - млад- ^
ший Петроний, продолжавший серию трансформаций и заме- оч
щавший первую певицу, - и старший, Беллино, чья красота за- J
тмевала все кругом, тот самый Беллино, с которым он теперь ехал ><
к задумчивому Римини, - Беллино - бывший, может быть, мужчи- 5
ной, а может быть, и женщиной, и о котором он еще ничего не знал, g
Проникая через окошко почтовой кареты, лунный свет оза- g
рял лицо Беллино, в то время как Казанова раздумывал все об
этом же беспокоившем его существе. Он вспоминал все случаи,
когда он видел его - первое видение было так лучезарно, что он
был совершенно ослеплен. Это было вечером, за ужином у дома
Санчо: ужин с трюфелями, всевозможными ракушками, лучшей
рыбой Атлантики и вином Педро Хименес, - за которым Беллино,
одетый женщиной, так затмил красоту своих сестер, что они
смотрели на него с досадой. В этот вечер Казанова почувствовал,
что Беллино не может быть тем, за что его выдавали - кастратом -
и что эта редкостная и таинственная красота не может не принадле-
жать женщине. Он видел танцы Беллино, а после этого
лукуллового пиршества слушал его пение. Он вечно будет
помнить этот пленительный нервный голос, витавший над
золотой посудой, над наполовину осушенными кубками, над
увядшими цветами. Никогда никакой другой голос не казался ему
таким нежным и томным - ни голос маленькой Лючии,
распевавшей в Пазеане, ни голос Нанетты в Венеции. Все укрепляло в нем
уверенность, что Беллино принадлежит к тому полу, к которому
ему хотелось, однако даже этой ночью, когда они вдвоем в
почтовой карете ехали в Римини - он не знал истины. На все
расспросы, обращенные Казановой к Беллино, тот отвечал
молчанием. Он был кастрат, вот и все, и не обязан был никому
давать никаких доказательств этого... Но Казанова чувствовал,
что одно только могло бы избавить его от этой жгучей
неуверенности - это доказательство, что Беллино имел несчастье
быть мужчиной. -
По дороге в Римини, куда он взялся доставить Беллино,
его опять начало терзать любопытство. Не зная точно, мужчина
ли Беллино или женщина - он тем не менее перед его красотой
был охвачен таким волнением, какого не ощущал ни перед каким-
либо другим смертным существом. Он смотрел на этот чудесный
рот, с слегка опущенными уголками губ, словно оплакивавших
навсегда исчезнувшую улыбку, - на бледные руки, на одной из
которых был надет тонкий браслет из коралла, оправленного по
4-669
97

I греческой моде, - на изумительную нежность лица, такого
£ выразительного и вместе с тем такого правильного. Какое жен-
с^ ское лицо могло сиять такой красотой? Как! Неужели пола не
^ существовало? Неужели нет ни женской, ни мужской красоты, а
§< есть просто красота, по капризу случая даруемая человеческим
^ лицам? Не с ума ли он сошел, что не узнав правды, согласился
привезти Беллино в Римини этой влажной ночью, полной сияния
звезд и музыки колоколов, и вкрадчиво пробиравшейся к ним в
экипаж? Никогда еще он не испытывал такого сильного,
захватывающего волнения. Напротив - на лице Беллино
выражалась презрительная грусть - которая заставляла его казаться
еще прекраснее. Казанова не мог оторвать глаз от этого
очаровательного лица, такого печального и такого прекрасного, которое
не могло принадлежать никому, кроме женщины. Он дошел до
той степени волнения, когда молчать - невыносимо.
- Беллино, - воскликнул он, - то впечатление, которое вы
на меня производите - что-то вроде магнетизма, - ваш стан,
достойный Венеры, звук вашего голоса, все ваши манеры - все
мне говорит, что вы женщина. Дайте мне убедиться в этом, и если
я не ошибся - я отдам вам любовь мою. Но если я заблуждаюсь -
рассчитывайте на мою дружбу. Если же вы будете продолжать
упрямиться, если я вынужден буду поверить, что вы делаете себе
жестокое развлечение из того, чтобы мучить меня, если вы
поступаете как искусный врач, научившийся в самой проклятой из всех
школ тому, что лучшее средство сделать страсть неизлечимой -
это возбуждать ее беспрестанно, то должны же вы признать, что
так можно действовать только тогда, когда ненавидишь свою
жертву Тогда мне придется призвать на помощь весь свой
рассудок и возненавидеть вас в свою очередь.
Долго продолжал Казанова в таком духе, ответом ему было
молчание и красота. Но в конце концов, когда он воскликнул,
что упрямство Беллино доводит его до такого состояния, что ему
придется прибегнуть к самым крайним мерам, чтобы добиться
той уверенности, которой он, очевидно, без насилия не добьется
- Беллино ответил ему гневно:
- Вспомните, что вы мне не хозяин... что я в ваших руках,
доверившись вашему обещанию, и знайте, что совершив насилие
- вы совершите убийство. Прикажите почтальону остановиться,
я выйду... и никому ничего не скажу.
После этих слов Беллино расплакался, как будто усилие,
сделанное им над собой, стоило ему слишком много. Казанова
98

не произнес больше ни слова, пока они очутились на расстоянии ^
половины перегона от Синигальи, где они предполагали ужинать §^
и ночевать. Там, после долгой борьбы с самим собой, он сказал: ?
- Мы могли бы приехать в Римини добрыми друзьями будь >;
у вас хоть немного симпатии ко мне, потому что вам ничего не §
стоило бы вылечить меня от моей страсти. §
- Вы бы все равно не вылечились от нее, - возразил ему г
Беллино твердо, но вместе с тем таким тоном, нежность которого
удивила его, - нет, вы бы не вылечились... девушка я или мальчик
- все равно, вы влюбились бы в меня независимо от моего пола, и
уверившись в том, что я не женщина, вы только пришли бы в
отчаяние. В таком настроении, если бы вы встретили во мне
сопротивление - вы дошли бы до крайностей, от которых вам пришлось
бы только лить бесцельные слезы. Как вы, с вашим умом, -
продолжал Беллино, - можете льстить себя надеждой, что узнав,
что я мужчина - вы сейчас же разлюбите меня? Разве те прелести,
которые вы во мне нашли - перестали бы существовать, и та
красота, в которой вы меня уверяете, внезапно исчезла бы для
вас - будь я мужчина? Синьор - я останусь все тот же. А ваша
страсть будет изобретать тысячи софизмов, чтобы оправдать вашу
любовь, которую вы прикроете красивым именем - дружбы. Так
что желая излечить ваш недуг - я только усилю его.
Сердце Казановы билось с незнакомой ему силой. Каждое
слово, произнесенное прелестным голосом Беллино, увеличивало
его волнение. Правда ли было то, что он говорил? Неужели у
любви нет пола? Неужели он, преследователь женщин, мог быть
увлечен и взволнован этим существом, именно, как данным
существом - независимо от его пола? Казанова был материалист.
Несмотря на очарование, которым для него была овеяна любовь,
несмотря на волнение и соблазны, украшавшие живую
действительность - Казанова привык смотреть на вещи так, как его учили
прочитанные им философы: т. е., что первая причина любви -
это то утверждение, та передача жизни, которая, толкая мужчину
к женщине, уготовляет будущее существование, - довольно
неудовлетворительная точка зрения, которая, если и дает некоторое
объяснение желанию - не дает никакого пояснения чувству.
Любовь, эта удесятеренная жизнь, не могла ему представляться тем,
чем она может казаться душам страдальчески смелым: не
средством, но концом, не попыткой жизни, но страстным покушением
на смерть. Он не думал, что великая, истинная любовь - почти
4*
99

§ всегда бесплодна, ибо, презирая упрямое движение жизни, - она
5 создает себе вселенную из одного существа и останавливает мир
с£ кругом себя.
^ Поэтому он ответил Беллино:
§< - Ничего подобного не случится, решительно ничего. И я
•5 уверен, что вы преувеличиваете, не может быть, чтобы в вас были
такие опасения. Но я должен вам сказать, что если бы даже все
так случилось, как вы говорите - мне кажется, что лучше простить
природе заблуждение, на которое, в крайнем случае, можно
взглянуть, как на приступ безумия - чем действовать таким
образом, чтобы сделать неизлечимой болезнь души -
мимолетную, если вмешается в дело рассудок.
Беллино приумолк, и откинувшись на подушки кареты,
углубился в тень, словно для того, чтобы скрыть от взглядов
Казановы свою тревожащую красоту. Почему он говорил так?
Почему в его словах звучала какая-то печаль, какая-то странная
сладость? Какую тайну хранил Беллино? Может быть, он был
мужчиной, и, боясь, что увлечение Казановы относилось только к
иллюзорной женственности, которой сияло его лицо-хотел, в своей
нежности к кавалеру Казанове, до бесконечности отдалить ту
уверенность, благодаря которой тот надеялся успокоиться?
Может быть, женщина, и влюбленная до безумия, которая не
хотела быть обязанной его любовью только своему полу, а
бессознательно желала убедиться, что его любовь к ней не
остановится даже перед преступлением? Почему это молчание в
ответ на все его мольбы, этот убегающий взгляд - который
преследует его?
Они прибыли в Синигалью с наступлением ночи, Казанова
велел остановиться у лучшей гостиницы. Там он взял хорошую
комнату и заказал ужин. Так как в комнате была только одна
кровать, он самым спокойным тоном спросил у Беллино, не велеть
ли развести огонь в соседней комнате? Каково же было его
удивление, когда Беллино мягко ответил ему, что он не имеет
ничего против того, чтобы разделить с ним кровать. С радостью
увидел Казанова, что дело близится к развязке. Но не торопился
поздравлять себя с этим - не зная в сущности, выгодна ли будет
эта развязка для него...
Однако, он испытывал полное удовлетворение от своей
победы - уверенный в том, что он и себя сумеет победить, если
окажется, что его чувство и инстинкт обманули его, т. е. если
100

Беллино - мальчик. В противоположном же случае - он надеялся ^
на самые сладострастные доказательства благосклонности... оч
Они уселись за стол друг против друга, и за ужином все *
слова Беллино, его вид, выражение его больших глаз, сладкая и ><
страстная улыбка - все подсказывало Казанове, что он устал 8
играть ту роль, которая для него была так же неприятна, как для g
его кавалера. Э
Облегченный от тяжелого гнета, Казанова постарался, как
возможно, сократить ужин. Как только они встали из-за стола,
Беллино приказал подать лампу, и, раздевшись, улегся в постель
-стой разочарованной медлительностью, которую он вкладывал
во все свои действия...
Но он первый приблизился к Казанове, когда тот лег. Они
молча смешали поцелуи... И Казанова испытал высочайшее
наслаждение раньше, чем узнал, какому полу он им обязан...
Только через несколько минут он имел счастье убедиться, что
Беллино - женщина.
Воспитанная знаменитым музыкантом вместе с юным
кастратом, имя которого она приняла после его смерти, она, по
приказанию Салимбери, вынуждена была отказаться от своего
пола, потерять самое воспоминание о нем и стараться только о
том, чтобы никто не догадался, что она девушка...
Двусмысленное очарование связывается с образом
Беллино - существование которого остается для нас тайной. Да и
правда: что стоило этому великому фантазеру - Казанове -
прикоснувшись к пороку - не решиться сознаться в этом, и прибавить к
истории Беллино развязку, которой, может быть, и не было? Все
равно: нам негде взять точного указания на его поведение... И
мы - не бывшие той ночью в комнате Синигальской гостиницы -
имеем право сомневаться: был ли Беллино мужчиной или
женщиной.

МОНАХИНЯ ИЗ МУРАНО
"Поистине, если бы мне пришлось жить здесь -
я всего охотнее имел бы дело с монашками...".
Президент де-Бросс
(Интимная переписка)
В Болонье Казанова расстался с Беллино - якобы
превратившимся в Терезу - швырнул на все четыре стороны свою
священную рясу, и облекся в офицерский мундир. Вот он снова в
Венеции... Потом, неверный своей родине как и своим
любовницам - отправляется на Корфу - тогда принадлежавшей к
Венецианской республике - оттуда едет в Константинополь, опять
возвращается на Корфу и снова в Венецию - подчеркивая каждое
путешествие несколькими приключениями.
Чудесное существование - все время в странствиях!
Сердце - все время в движении! Но идет ли дело о военной службе? Он
не умеет быть верным родине так же, как и Богу. Он становится
просто бродягой и зарабатывает пропитание тем, что играет на
скрипке. В его смуглых африканских руках сердце скрипки поет,
как будто не о страданиях его сердца - не способного на страдания
- а о страданиях всех тех, которых он узнавал лишь для того,
чтобы их покинуть, - находил лишь для того, чтобы потерять.
Скрипка поет о страданиях Лючии, которой он открыл магию
любви, - Нанетты - в которой он любил только сопротивление
Анжелы, - может быть, глупенькой новобрачной, любовью
которой он был обязан налетевшей во время прогулки грозе, - о
страданиях двуликого Беллино... У придорожной канавы, где он
играет на скрипке, полунищий, но непринужденно веселый, его
подбирает тот самый Брагадин, который в течение долгих лет
относился к нему как к родному сыну.
Третьего дня еще священник, вчера - еще солдат, сегодня
он уже эфемерный аристократ в высшем свете Венеции. Он
отправляется в Париж, возвращается оттуда через Вену.
Готовый на все ради своей прихоти - он все же сохраняет в самых
двусмысленных положениях какое-то странное чувство чести -
особенной чести, больше похожей на смелость. Он никогда не
удивляется своим успехам, но не удивляется и поражениям; у него
102
а:
S
о

свой легкомысленный взгляд на жизнь, в котором есть какая-то ^
бессознательная значительность - этот вечный странник не о\
придает серьезного значения тем вершинам, на которые иногда £
возносит его каприз судьбы, но и не относится трагически к тем ><
канавам, куда она его иногда толкает. Во время своего торжества 5
он очарователен, но таким же очаровательным он остается ив g
бездне падения - доказательство души, хотя и поверхностной, но g
черпающей силы в себе самой - так как она не зависит от внешних
событий. Вот он на венецианском карнавале, ухаживая под
маской за прелестной С. - Он перепробовал все призвания: ему 28
лет, и он понимает, что его настоящее призвание - любовь.
Почему же на этом и не остановиться? Почему не остаться на
всю жизнь тем, чем обычно бывают раз в жизни - в 16 лет?
Керубино умирает в битве с испанцами, шепча имя Розины...
Ловелас попадает в книгу... Дон Жуан уходит в монастырь... Но
почему же не остаться во всех веках тем чудесным героем любви,
который, как все ему подобные, не встретил ни разу в жизни
настоящей любви - такой, что могла бы остановить его
стремление вперед?.. Но это я говорю: он даже не задает себе
такого вопроса. Его приключения - бесчисленные как розы на
некоторых сортах розовых кустов, совершенно не
предумышленны. Вот в чем его различие с Ришелье: когда, возвращаясь с
Лидо в гондоле с двойными веслами, он встречает печальный
кортеж - черную гондолу с серебряной бахромой, увозящую
останки юной девушки, покончившей с собой из-за любви - он с
чистой совестью может глядеть на этот трагический образ: он
никогда не будет знать истинного страдания, но он и никогда не
заставит истинно страдать. На страницах его танцующих
воспоминаний мы не встречаем ни одной мадам Мишлен, которая
бы нашептывала нам свою парижскую элегию: но даже если бы
она и нашлась там - если бы Лючия или Нанетта действительно
страдали из-за него - он не имел бы времени заметить это. Всегда
наготове почтальон, увозящий его на следующую станцию... И
раненые им, может быть, умирают вдали от его взглядов.
Более беззаботный, чем французский соблазнитель, он не
мог бы остановиться надолго на том страдании, которое вызвано
им. Когда Ришелье встречается с Мишленом, в глубоком трауре
возвращающимся с похорон женщины, умершей из-за него - он
отмечает это четырьмя строками в своем дневнике, и в этих
четырех строках больше сознательной жестокости, чем во всей
легкомысленной жизни кавалера Казановы.
103

I Если мадам Мишлен умерла из-за него - Казанова как-
£ нибудь да устроился бы так, чтобы не знать этого и не встре-
с2 чаться с мужем. И на всех его приключениях, которые могли бы
^ быть трагическими, веет как извинение розовый лоскуток
§н фантазии. Бесконечная и иногда по своему величественная фреска
^ - написанная Лонги, а никак не Ватто!
***
Венеция в 1753 г.: вот город, вот эпоха, когда хотелось бы
жить! Вот самый подходящий фон для этой страстной, подвижной
фигуры. Эпоха, когда танцовщица Фрискарини танцует - даже
не останавливаясь для того, чтобы поднять рассыпавшиеся
жемчужины своего ожерелья... Сколько фантазии разлито в
воздухе! Каждая маска - это новое лицо, которое себе прибавляют.
Так и кажется, что на этом огромном балу, в котором принимает
участие весь город - у кавалера де Сейнгальт наряду с коллекцией
масок есть еще и коллекция сердец! Этот необыкновенный город,
созданный для сумерек и для карнавала, где маскированный бал
как будто бы ни когда не прекращается - все позволяет и все
извиняет. Любовь в нем имеет право меняться с необыкновенной
быстротой, и повязка маленького божка там сохраняет некоторое
сходство с черной повязкой Арлекина. Когда молоденькую К.,
за которой он ухаживает, отец запирает в монастырь в Мурано -
нас ничто не должно удивлять: ни то, что юная затворница
находит средство переписываться со своим поклонником через
посредство монастырской прислужницы Лауры, - ни то, что
Казанова - сгорая желанием увидеть предмет своей страсти,
посещает монастырь по случаю чьего-то пострига, и часто бывает
в церкви, где, невидимые, присутствуют монахини. Ни даже то,
что, появившись в монастыре ради одной - он возвращается туда
ради другой!
В день всех святых, в L753 году, в ту минуту, когда Казанова
после обедни собирался сесть в гондолу, чтобы возвратиться в
Венецию он заметил у римского моста женщину, которая, пройдя
мимо него, взглянула на него и выронила письмо. Казанова
поднял его: письмо было без адреса, но несомненно адресовано
ему, печать изображала затяжную петлю. Он поторопился войти
в гондолу и, как только отъехали, прочел письмо.
104

Письмо это было от одной из монахинь Муранского мо- ^
настыря, которая в продолжении двух с половиной месяцев ви- оч
дела его ежедневно в монастырской церкви и желала позна- £
комиться с ним. >г
Она предлагала ему для этого три способа: первый - это 8
явиться в монастырскую приемную с одной незнакомой ему да- g
мой, которая, таким образом, не сможет представить его ей, - или 5
указать ей какое-нибудь укромное место в Мурано, где он найдет
ее одну вечером в любой назначенный им день, - или же, наконец,
если это ему приятнее - ужин в Венеции. Она просила его
пригласить ее туда, назначив вечер час и место, куда ей приехать.
"Будьте на берегу, в маске и с фонарем в руках, и я выйду к вам из
гондолы".
Он выбрал первый способ и предупредил ее утром в
назначенный день, через посланную. Это было воскресенье, он не
преминул отстоять обедню, одетый и причесанный очень
элегантно и в воображении уже неверный той, кого он называл
своей дорогой К. - После обедни он надевает маску и в указанное
время является к графине, ожидавшей его, чтобы отвезти к
монахине из Мурано.
В гондоле с двойными веслами они говорят только о
погоде, о том, как хорош день, раскинувший над Венецией свой
лазурный зонтик - и доезжают до монастыря, не обменявшись
ни единым словом о той, к кому они едут.
Подойдя к решетке, графиня вызывает М. М. Это имя
удивляет, так как та, кто носит его - знаменитость в Венеции. Потом
их впускают в маленькую приемную, где через несколько минут
появляется монахиня и, приблизившись к решетке, нажимает
кнопку, причем открывается четвероугольное отверстие,
позволяющее двум подругам поцеловаться на свободе. Когда в
отверстии решетки, как в рамке, показалось лицо монахини, оно
словно выглянуло в прорыв огромной кружевной маски. После
Беллино - Казанова в первый раз встречал подобную красоту в
человеческом лице - как будто бы капризная красота забавлялась
тем, что то пряталась в монастырских стенах, то появлялась в
лице мужчины.
Две подруги беседовали, но монахиня даже мельком не
взглянула на Казанову.
Вдруг они понизили голос, и из деликатности ему пришлось
отойти в сторону. Беседа длилась около четверти часа, в
продолжении которых Казанова делал вид, что внимательно
105

§ рассматривает какую-то картину. Потом они опять расце-
5 ловались, как в начале разговора, и монахиня исчезла, не кинув
с^ и взгляда на Казанову и заперев подвижную решетку. Возвра-
^ щаясь в Венецию, графиня, которой, вероятно, надоело молчание
§< Казановы, сказала ему с улыбкой:
^ - М. М. красива и очень умна.
- Первое я видел, второму я верю, - ответил Казанова. - В
самом деле, она не сказала мне ни слова, делая вид, что не замечает
моего присутствия, для того чтобы отомстить мне, что я не захотел
быть ей представленным.
Молчание прекрасной монахини только разожгло
увлечение Казановы. Однако, ему трудно было объяснить себе ее
смелость, и он не постигал, каким образом она могла пользоваться
такой свободой, как она утверждала. Домик в Мурано, ужин в
Венеции вдвоем с молодым человеком? Все это смущало его, и он
мысленно решил, что у нее, должно быть, есть покровитель,
который удовлетворяет все ее прихоти, желая сделать ее
счастливой. Он надевает маску и отправляется в Мурано в
послеобеденный час. В монастыре он звонит и спрашивает М. М. от
имени графини де С. - Маленький салон заперт. Привратница
указывает ему другой, куда он входит, снимает маску и усаживается
ожидать свою богиню. Ждет он с нетерпением - и тем не менее в
ожидании этом для него есть и приятность - так как он боится
минуты встречи. Час проходит довольно быстро... Но затем время
ожидания начинает ему казаться уж слишком долгим, и, думая,
что сестра-привратница не поняла его, он опять звонит и
спрашивает, сказали ли М. М. о его приходе. Голос отвечает ему,
что да. Он опять возвращается на свое место - и через несколько
минут входит... старая беззубая монахиня, которая кратко говорит
ему: "Сестра М. М. занята на весь день", и выходит, не давши ему
промолвить ни слова.
Унижение и обида Казановы безграничны. Мысль, что над
ним посмеялись, удваивает его огорчение. Он помышляет о мести,
решает отослать ей ее письма, но при этом и дать ей понять, что
попади эти письма в руки более нескромного человека - их было
бы достаточно чтобы опозорить ее.
Но красноречивой защитой красавицы вставало в его
памяти божественное лицо, обрамленное сквозной решеткой, точно
кружевной маской, - он видел нежный голубой взор, вместе и
смелый и небесный, уста, движения которых он видел, не угадывая
106

слов; он вновь видел эту красоту, вдвойне могущественную - ^
оттого что она цвела у подножья креста... о>
- Прелестное лицо, - восклицал он, - слишком прелест- J
ное лицо, чтобы его могло стереть из памяти что-либо, кроме >j
времени - "самого могущественного из отвлеченных понятий...,\ 8
Наконец, он решил написать письмо - окончательно по- §
рывающее все отношения с ней - присоединил его к двум письмам, §
полученным от нее, и отправил это все с посыльным, который не
знал его, и которому он дал полцехина и обещал дать вторую
половину, когда он придет к нему удостоверить, точно ли он
передал письмо в монастырь Мурано. Он дал ему все необходимые
указания и приказал уйти немедленно, как только передаст
письмо сестре-привратнице, даже если ему будет сказано
дожидаться ответа.
Дни проходили, и время - "самая могущественная из всех
отвлеченностей", как он изящно называл его - начинало делать
свое дело и стирать из его памяти лицо монахини из Мурано,
когда - дней через десять - выходя из Оперы, он увидел того же
самого посыльного, со своим фонарем в руках. Он машинально
подозвал его, и не снимая маски, спросил: узнает ли он его. На
его отрицательный ответ, Казанова спросил его, исполнил ли он
его поручение в Мурано.
При этих словах лицо посыльного просияло, и он заявил
Казанове, что он его повсюду ищет вот уже десять дней.
- Я отнес ваше письмо, - сказал он, - и передав его, как
вы мне приказали, ушел сейчас же, как только отдал его
привратнице, хотя она и велела мне дожидаться. По возвращении я
вас уже не нашел, но все равно: на другое утро один из моих
товарищей, который видел, как я передавал письмо в монастыре,
разбудил меня и сказал, чтобы я скорее ехал в Мурано, так как
сестра-привратница хочет меня видеть. Я отправился туда. Там
мне пришлось немного подождать, а потом привратница меня ввела
в приемную, где меня встретила монахиня, прекрасная как день, и
держала целый час, засыпая вопросами: главным образом - о том,
как вас разыскать. Она дала мне для вас письмо, и сказала, что если
мне удастся вам передать его - то она щедро вознаградит меня.
Письмо монахини из Мурано вновь зажгло в Казанове то
пламя, которое готово было угаснуть... Она объясняла ему, каким
образом привратница по недоразумению сказала ему, что она
была занята, вместо того, чтобы сказать, что она больна, - какое
это было роковое стечение обстоятельств. Она просила у него
107

§ прощения, умоляла его вернуться и ожидала от него приговора:
S смерть или жизнь.
с2 Снова увидал он прелестное лицо в сквозной, как круже-
^ во, решетке... И наконец услыхал голос. С каким изумлением он
§* встретил в этой таинственной затворнице вольность, не
^ уступающую его собственной. Она опять предложила ему ужин в
Венеции, причем призналась, что у нее богатый любовник, от
которого она ничего не скрывает, и рассталась с ним после очень
красноречивого поцелуя.
Через два дня, как она и обещала, она передала ему через
отверстие решетки, ключ от "казино'' - маленького домика - где
они будут ужинать. "Там будут люди", предупредила она,
"потому что надо же чтобы нам кто-нибудь прислуживал: но никто не
посмеет разговаривать с вами, и вы не говорите ни с кем.
Приходите в маске, и не раньше половины второго. Вы подниметесь
по лестнице с улицы и войдете в зеленую дверь. Во второй комнате
вы меня найдете... А если меня еще не будет - подождите несколько
минут. Снимите маску, располагайтесь без стеснения... там вы
найдете дурные книги и хороший огонь в камине".
Она опять рассказала ему про своего любовника -
красивого, умного и прощавшего ей все ее капризы. Прибавила, что он
только хотел бы знать, что из себя представляет Казанова, прежде
чем дело зайдет далеко, - и что прочитав его письма, он решил, что
это писал француз, хотя и выдававший себя за венецианца.
Вечером, в назначенный час, Казанова явился на
свидание, и, следуя указаниям монахини, добрался до гостиной, в
которой застал свою новую победу, одетую в светский и очень
элегантный костюм.
Комната освещалась канделябрами, огни которых
отражались в зеркалах, и четырьмя факелами, помещавшимися на
столе с книгами.
Во время ужина Казанова играл ее маленьким флаконом
из горного хрусталя, таким же, как и у него был на часовой
цепочке, с ваткой, намоченной розовой эссенцией.
- У меня есть такая, - сказала она. - Составитель этой
эссенции - венценосец. Это французский король, он приготовил
фунт такой эссенции, которая обошлась ему в тридцать тысяч
франков.
Казанова припомнил тогда, что небольшую склянку этой
эссенции мадам де Помпадур послала итальянскому послу в Париже -
108

синьору Мочениго, через пофедство мсье де Берни, в настоящее время ^
французского посла в Венеции, - и сказал ей об этом. ©\
- Вы его знаете? - как-то странно спросила монахиня. J
- Я имел честь обедать с ним в тот самый день, когда он >j
приезжал прощаться с послом. Мсье де Берни - баловень g
фортуны, но баловень заслуженный, благодаря своим досто- §
инствам: он не меньше славится своим умом, чем своим про- ?
исхождением... Кажется, он граф Лионский. Я припоминаю, что
из-за его красивого лица он получил прозвище "красотки
Баббеты". Он издал сборник стихов, который делает ему честь.
Если бы Казанова был немного внимательнее, он заметил
бы легкую улыбку на устах М. М. Она как-то особенно,
значительно начала нюхать маленький флакон с розовой водой, но как
он ни был проницателен - кавалер ни одной минуты не мог
вообразить себе, что богатый любовник без предрассудков - был
именно мсье де Берни, и что этим ужином, этими канделябрами,
этой монахиней в мирском наряде он был обязан легкомыслию
этого посланника - совершенно лишенного морали.
Его ждал новый сюрприз, когда он попытался после
ужина заставить М. М. дать ему некоторые доказательства той любви
- стремление к которой разбудили в нем ее недавние поцелуи.
Когда они расположились на великолепном диване, посреди
беспорядка из роскошных подушек и покрывал - он убедился,
что под его руками, вместо предполагаемого парика, к которому
он с трудом скрывал отвращение - очутились живые, чудесные
волосы. Он испустил восклицание радости.
- Монахиня - сказала она, улыбаясь его удивлению, -
должна только скрывать от непосвященных глаз пылкую
жизненность своих волос... но не больше.
Однако, в этот вечер, кроме поцелуев, он от нее ничего не
добился. Она обещала ему остальное на тот вечер, когда они будут
ужинать в Венеции.
Казанова, у которого там не было своего казино,
поспешил нанять помещение. Ему посчастливилось напасть на самое
лучшее, что только было в окрестностях Венеции: казино,
принадлежавшее английскому посланнику, который задешево
уступил его своему повару, уезжая из Венеции.
Там он приготовил все к принятию прелестной гостьи,
которую должен был привезти в Венецию сам ее покровитель, и
проводить на пьяццу Сан-Джованни и - Сан-Паоло - к той самой,
109

§ статуе Бартелеми, где и сейчас могут назначать свидания влю-
§ бленные, и которую она до сих пор видела только на гравюрах.
с^ Казино состояло из пяти комнат, обставленных с изыскан-
^ ным вкусом, там все как будто было рассчитано исключительно
§« для любви и наслаждений. Кушанье подавалось через про-
^! деланное в стене окошечко, так что хозяева и слуги не могли
видеть друг друга.
Салон был украшен великолепными зеркалами,
хрустальными люстрами, канделябрами из позолоченной бронзы и
роскошным трюмо, поставленным на камин из белого мрамора,
отделанного квадратиками из китайского фарфора, на которых
были изображены влюбленные парочки во всевозможных позах,
способных зажечь воображение... Рядом находилась
восьмиугольная комната, с отделанными венецианскими зеркалами потолком,
стенами и таким же полом - причем зеркала расположены были
так, чтобы в тысячах видах отражать каждое движение
проникнувшей туда влюбленной четы.
Казанова заказал тонкий и роскошный ужин и явился на
свидание за час до назначенного времени. Он так пылал весь, что
даже не заметил, что ночь очень холодна. Точно в указанный час
он увидел подъезжавшую гондолу в два весла; она причалила к
берегу, оттуда вышла замаскированная фигура, что-то сказала
гондольеру и направилась к статуе. По мере ее приближения
сердце Казановы билось все сильней и сильней - но каково же было
его удивление, когда он разглядел, что это был - мужчина!
Однако, маска обошла кругом статуи грациозной походкой, в которой
было что-то знакомое Казанове - и приблизившись к нему, подала
ему - несомненно женскую ручку. Маска засмеялась его
удивлению, подхватила его под руку и пошла с ним по направлению к
площади св. Марка. На площади царило глубокое молчание ночи.
Шаги отдавались так гулко, что казалось, будто кто-то идет сзади.
Только влюбленные, вышедшие на любовное свидание, могли
отважиться без угрызений совести нарушить это чудесное безмолвие
одиночества... Но было такое мгновение, когда на всей этой
знаменитой площади очутились, трепещущие, счастливые, только
Казанова, де Сайнгальт и монахиня из Мурано.
Когда они вошли в казино и монахиню можно было
видеть при полном освещении - она не успокоилась, пока не
полюбовалась, как следует, тем очаровательным юношей, который
стоял перед ним в ее лице. Она была поражена тем фокусом, что,
несмотря на то, что она стояла совершенно неподвижно - кругом
ПО

нее ее отражение повторялось в тысяче разнообразнейших поз. ^
Не один прелестный юноша был перед ней - а множество. о>
отражавшихся в зеркалах при помощи искусно расположенных J
свечей, и каждый из них приковывал ее взоры. Казанова >*
разглядывал ее, и она сама себя разглядывала с восхищением. 3
любуясь собственной элегантностью. Кругом нее было несколько §
десятков молодых людей - все одетые в черный бархатный камзол, g
шитый золотыми блестками, - в розовый жилет, также вышитый
гладью необыкновенно богато. У всех были короткие, черные,
атласные штаны, брильянтовые пряжки, драгоценный солитер
на мизинце, а на другой руке необыкновенный перстень, верхняя
крышечка которого была из белого атласа под хрусталем. Что
она под собой скрывала - неизвестно. Их маски из черного
кружева были замечательного рисунка и тонкости, карманы их
полны были золотыми табакерками, бомбоньерками, жемчугами,
тонкими батистовыми платочками, блестящими брелками,
драгоценностями, и был в них даже английский пистолет, чистой
стали и великолепной отделки. Она смотрела на этих юных
кавалеров, таких изящных и изысканных - и сама удивлялась,
что это - она, монахиня из Мурано.
Пролетела одна из самых божественных ночей, когда-либо
пережитых Казановой... На прощанье монахиня из Мурано взяла с
него обещание, что он приедет к ней послезавтра, и гондола с двумя
гребцами поплыла по направлению к монастырю, в воздушном
молчании рассвета, под первую песнь колоколов.
Несколько времени спустя, после дальнейших свиданий,
которые только усиливали их любовь, Казанова нашел у себя
письмо, которое он читал по дороге в Брагадин:
"Твои глаза словно немного укололи меня - когда ты
сказал, по поводу той тайны, которую я принуждена сохранять по
отношению к моему покровителю, - что ты доволен тем, что
обладаешь моим сердцем, и потому оставляешь мне полную
свободу над моим разумом. Это разделение сердца и ума кажется
мне чистым софизмом, а если ты не согласен с этим, то ты должен
признаться, что, значит, не всю меня любишь: так как невозможно
же мне существовать без разума, а тебе - любить мое сердце, если
оно с ним не в соответствии. Если любовь твоя может
довольствоваться этим -то она не грешит особой тонкостью чувства...
Однако легко может случиться, что тебе можно будет справедливо
упрекнуть меня в том, что по отношению к тебе я поступила не
со всей той искренностью, какую внушает и требует истинная лю-
111

§ бовь - и потому я решила открыть тебе тайну, касающуюся моего
| друга, хотя и знаю, что он вполне рассчитывает на мою скромность.
«2 Я совершу предательство... Но ты не разлюбишь меня из-заэтого,
^ потому что вынужденная выбирать между вами двумя и обмануть
§< кого-нибудь из вас - я побеждена любовью: она взяла верх.
^ Когда я почувствовала, что не могу бороться с желанием
ближе узнать тебя -я поняла, что удовлетворить этому желанию
я могу, только во всем открывшись моему другу, в
снисходительности которого я не сомневалась. У него сложилось о тебе очень
хорошее мнение после твоего первого же письма, во-первых,
потому, что ты выбрал для нашего первого свидания
монастырскую приемную, а во-вторых, потому, что ты предпочел наш
домик в Мурано своему. Но он поставил условием нашей встречи -
позволить ему незаметно присутствовать при ней, в маленьком
потайном кабинете, откуда можно все видеть так, чтобы никто
этого не знал. Могла ли я отказать в этой просьбе человеку,
выказавшему мне такую снисходительность? Я согласилась... и
естественно должна была скрыть это от тебя. Теперь ты знаешь,
что мой друг был свидетелем всего, что мы делали и говорили в
этот первый вечер, что мы провели вместе.
Теперь мы узнали друг друга близко и ты, надеюсь, не
сомневаешься в моей нежной любви, и я решаюсь, рискуя всем,
сказать тебе правду. Знай же, мой дорогой возлюбленный, что в
ночь под Новый год мой друг будет в нашем казино и уйдет оттуда
только утром. Ты его не увидишь, но он будет видеть нас. Так
как предполагается, что ты ничего не знаешь - подумай, как
естественно ты должен себя вести во всем. Иначе он может
заподозрить, что я выдала тебе секрет... А теперь, мой дорогой
кабальеро, мне остается спросить тебя - согласен ли ты на то,
чтобы в твои самые сокровенные минуты тебя видел другой
человек. Я не уверена в этом, и это терзает меня".
Это письмо удивило Казанову: как - все эти интимные
поцелуи, эти жгучие ласки он, оказывается, расточал перед
посторонними глазами? Ришелье в таком случае рассердился бы,
Де Грие, вероятно, умер бы от отчаяния. "Я от всего сердца
расхохотался"... восклицает Казанова, и его дерзкое перо
прибавляет тут же:
"Положительно, моя роль нравится мне гораздо больше,
чем его!". О, монахиня из Мурано, небесный и смелый лик,
обрамленный кружевной решеткой, прелестный юноша в
розовом, шитом золотом жилете, любовница с роскошными волоса-
112

ми, - так вот какие игры занимали вас?.. Вот она, тайна любви ^
такой страстной, что от нее чуть не сгорел монастырь - вот что оч
вы приносили вашему возлюбленному, когда, непринужденная, J
надушенная, с вашим таинственным перстнем с белым атласом ^
на месте камня, вы спускались с гондолы и подходили к статуе, 8
которую видели до сих пор только на гравюрах! Какая §
разочарованность - вероятно! Какая наивность - несомненно! S
Какое разочарование, о, монахиня из Мурано, так не похожая на
свою португальскую сестру.
Все равно! Ваш возлюбленный отомстил за себя одним
словом. На всю эту смесь страсти и хитрости - на весь этот подлог,
он отвечает взрывом смеха, в котором слышится презрительная
насмешка над сердцем человеческим.
И следующее свидание кавалера де Сейнгальт и
прекрасной М. М. состоялось в казино посланника и... в его невидимом
присутствии.
ВЕЧНЫЙ ПУТЕШЕСТВЕННИК
Дни проходили, не изменяя нежных отношений между
кавалером и монахиней из Мурано!..
Казанова имел достаточно апломба, чтобы после того, как
в невидимом соседстве мсье де Берни, расточал красавице свои
ласки, - спокойно поужинать с ним вдвоем, - а у того, в свою
очередь, хватило апломба заявить ему, что "соединяющая их
тайна должна помочь установить между ними узы прочной
интимности". В таком же роде вела себя и М. М. Узнав, что ее
подруга по монастырю - прежняя невеста Казановы, она, думая
доставить ему удовольствие, посылает молодую затворницу
вместо себя, к его большому разочарованию.
Интриги! Путаница, которой изобилуют эти мемуары и
которая придает им подчас характер какого-то "Жиль Блаза"
любовных связей. Потом мсье де Берни для того, чтобы вместе с
австрийским кабинетом выработать совместно трактат, которому
предстоит обратить на себя внимание всей Европы, - покидает
Венецию и уезжает в Вену. Опасности, которым без его
покровительства подвергается их интрига, быстро охлаждают любовь,
бывшую в сущности лишь вспышкой страсти, и Казанова
113

§ устремляется к новым приключениям, с сердцем, освобожденным
| от цепей - которые он умеет для себя делать такими легкими!
^ Вот он опять устремляется в странствие по вселенной - со
^ своей волей, своим высокомерием, со своей впечатлительностью
§< и своим очарованием - которое даже не было красотой. Он
^ задевает аристократов - потому что он храбр. Он страдает от
них, потому что он разночинец - в республике, где господами
являются патриции.
Уже его необъяснимые отношения с французским
посланником привлекли внимание государственных инквизиторов. И в
чьей жизни найти предлог если не Казановы? Его заключают в
темницу - знаменитые "Пьомби" (названные так по свинцовой
крыше над тюрьмой) по обвинению в колдовстве.
Колдун! И действительно: разве он не колдун? Разве не
колдун тот, кто знает неуловимое искусство углублять любовь,
никогда не углубляясь в нее, спускаться в самые глубокие тайники
сердца человеческого и возвращаться оттуда без единой ранки, -
подобно тому, как если быстро провести рукой по огню - не
получится ожога... Разве не колдун тот, кто ни разу в жизни не
страдал в этой огромной печи огненной - в этой любви, которую
он сам себе разжигал?
К чему останавливаться на его знаменитом бегстве из
тюрьмы, в котором нет ничего общего с его любовной жизнью? После
периода глубочайшего угнетения, он решается на попытку
бегства. Всему миру известна история замка, превращенного в
эспантон, огромной дыры под кроватью, открытия тюремщика...
Это, конечно, опять Казанова, и лишний раз тут выявлены его
холодная отвага, его хитрая находчивость, его ловкость Скапена,
- ибо не такой аристократ, как дон-Жуан, он сам себе служит
Сганарелем. Это опять Казанова, но с оттенком Монте-Кристо
и, может быть, уже - смутно предвидящий, опережая век, -
сенсацию кино. Но это не тот Казанова, который является героем
моей книги - Казанова с фресок Лонги, которому все кажется
дозволенным в каком-то вечном карнавале.
Мы найдем его снова - нашего героя - на Мюнхенской
дороге по пути в Париж, куда он спешит внести свою ноту Лонги
в общество из персонажей Ватто!
Можно ли вообразить себе без сердцебиения этого
молодого беглеца, сменившего темницу на Париж, куда он въехал в
один прекрасный день в 1757 году.
114

Весь город в трауре по случаю покушения Демианса, мар- ^
киза Помпадур временно удалена из королевской опочивальни - оч
ее враги, святоши, ставят ей всякие преграды... В воздухе носится £
смех Вольтера... "Красотка Баббета" - министр иностранных дел. >$
Можно ли себе представить, что Мариво не встречался с 8
Казановой, чтобы Реньяр не с него взял своего "Счастливого §
волокиту", можно ли подумать, что сам Ватто - несмотря на все ?
различие между ними, на всю чахоточную ностальгию, которая
чудится в его очаровательной гениальности, на всю ту
разочарованность, на все предчувствия возврата, которые веют над
"Отъездами на остров любви" - можно ли подумать, что Ватто,
встретясь с ним как-то у Шуазеля - не припомнил его развязную
смелость, когда писал своего "Равнодушного"?
Казанова в Париже! Как будто бы сама Венеция,
сдвинувшись с места, отправилась в гости к Парижу 18-го века: но Венеция
радостная, живая, замаскированная, та Венеция, которая живет
в гондолах, а не агонизирует между мрачными каналами. Венеция
18-го века, еще молодая - которую еще не состарили и не окутали
романтизмом рыдания двадцатилетнего Мюссе, циничного в
своей надтреснутой наивности, - и великий сплин Байрона, - и
остановившееся сердце Вагнера!
Казанова в Париже! Но как раз в Версале, у бассейнов,
сверкающих стройными водяными струями, в том Версале, где
еще не проходил Верлен, в Версале пышном, но молодом и
счастливом - есть гондола, которой забавлялся двадцатилетний
Людовик 14-й, и на которую глядя издали, кардинал Мазарини,
прищуривая глаза, говорил: "Да это маленькая Венеция"!
Казанова в Париже! Какой глоток вольного воздуха!
Какая эпикурейская мудрость! Какое мощное чувство жизни в этом
Париже 18-го века, очаровательном всем очарованием
умирающего города и зари нового мира - легкомысленном, как юный
гость в розовом жилете, шитом золотом, с сверкающими
перстнями - вместе с тем печально разочарованном, как Спящая
Красавица, которая перед тем, как умереть, нарумянилась бы "по
манере Версальских дам", по выражению Казановы, причем
"прелесть этой краски состояла в той небрежности, с которой ее
накладывают на щеки". Казалось, что Париж 18-го века умирает
от той самой лихорадки, которая одушевляла жизнь Казановы.
Но он, вероятно, не замечал разницы - этот смелый соблазнитель,
вся сила которого была именно в том, что он пробовал все, не
давая ничему себя изменить. Он приехал в Париж, вдыхая его
115

§ краем ноздрей, краем губ, краем сердца. Он заметил его грацию.
5 легкомыслие, моды. Но он проглядел всю его трагическую
с^ сущность, эту внутреннюю трагедию 18-го века, которую нам не
^ сохранил ни один поэт, но аромат которой - смесь пепла и роз -
§< вечно мы будем вдыхать в картине Ватто, в к'Манон Леско" аббата
^ Прево, и в десяти - пятнадцати страницах маркиза де Сада!
Меланхолия, которая тем значительнее, что она скрыта,
тем глубже, что она овеяна улыбкой - меланхолия, смешанная со
смехом и со слезами, чью тайну в будущем суждено будет в
минуту вдохновения открыть Мюссе! Но что мог бы увидеть в этом
Казанова? Он так красноречиво объясняет свой проект лотереи, что
идею его принимают и реализуют, и эта удача дает ему достаточный
доход, для того, чтобы вести в Париже, который так нравится ему,
существование легкомысленное и роскошное. Он прибавляет к
списку своих побед мадемуазель де Ламер, которая дарит его своей
благосклонностью, почти не переставая верить в свою невинность...
Но и она не заставляет его видеть в любви ничего другого, кроме
разделенного наслаждения страсти. Она грациозна, как серна, и так
красива в своем полутрауре, заставляющем казаться ее кожу еще
белее!.. Не все ли равно? Почтальон не ждет... или вернее, постшез...
И, улыбающийся, он выдает ее замуж за дюнкирхенского
негоцианта!
Казанова в Париже!.. Он присутствует при опале своего
друга, мсье де Берни, с которым он когда-то в Венеции делил
веселые ужины... и монахиню из Мурано! Действительно, мсье
де Верни - на верху славы, после того, как разрушил все что сделал
кардинал Ришелье, при содействии князя Кауница превратил
былое разорение Австрийского и Бурбонского домов в счастливый
союз, избавлявший Италию от ужасов войны, вспыхивавшей в
ней каждый раз, что между этими домами начинались распри, и
получил за это благодеяние кардинальскую шляпу от папы,
венецианца Рецционико - этот самый мсье де Берни впал в
немилость и был отстранен от двора только за то, что сказал
королю, желавшему узнать его мнение, что он не считает принца
де Субиз подходящим человеком, чтобы командовать его
армиями. Как только маркиза де Помпадур узнала об этом - она
заставила устранить его. Но утешение было найдено в пикантных
куплетах, и новый кардинал скоро был забыт.
Казанова прибавляет - и тут мы не можем спорить с ним:
-Вотхарактер этой нации: живой, остроумный и любезный
народ, ни своих, ни чужих несчастий не замечает, как только найден
легкий секрет, как заставить его посмеяться над ними.
116

Так он подчеркивает - он, которого мы в некоторых слу- ^
чаях можем легко счесть поверхностным - склонность нации все с*
позволять своим забавникам и шутам и допускать, чтобы между g
ней и теми, кого она забывает, вырастало недружелюбие, вызван- ^
ное сочинителями куплетов, только потому, что красное словцо 5
на их счет заставило ее смеяться! *
Казанова в Париже! Как-то мадам д'Юрфе вздумалось §
познакомиться с Жан-Жаком Руссо, и вот они отправляются к
философу.
Они не ужинают с Руссо у Падоаны. но едут к нему в Мон-
моренси, в тот маленький, но бессмертный домик на краю леса и
на краю веков, кругом которого вечно будут реять лихорадочные
мечты поэтов! И в своих мемуарах он отмечает просто: "под
предлогом переписки нот, работа, которую он великолепно
исполнял. Ему платили вдвое против всякого другого
переписчика, но он гарантировал безупречное выполнение поручения".
Ирония времени! В своем шитом золотом наряде, кавалер
Де Сейнгальт едет к этому гениальному писателю - и встречает
скромного и простого человека, который рассуждает здраво, но
не поражает его ни своей особой, ни своим умом, и которого
мадам д'Юрфе находит грубым - потому что он не отличается
очаровательной светской любезностью.
О, мне бы хотелось другого! Я бы хотел, чтобы этот
человек, - хорошо знающий душу человеческую, потому что - как
он сам говорил впоследствии Вольтеру - он изучал людей в
путешествиях - я бы хотел, чтобы этот проницательный под своей
непринужденной смелостью сердцевед - испытал бы новое
волнение, войдя в маленький домик в Монморенси. Всюду кругом
пахнет свежим сеном и под окнами цветет жасмин. Тереза срывает
плоды с голубоватых шпалерных деревьев. Это почти декорация
"Сельского колдуна". Я хотел бы в этом месте "Мемуаров"
какого-нибудь волнения, вздоха, потрясения! Я хотел бы, чтобы
он понял! Я хотел бы, чтобы он, умевший плакать над стихами
Ариосто - понял бы, какие мысли таило это чело, - какую
наполняющую весь мир нежность заключало в себе это сердце,
"чье величие", по словам Декарта, "было в способности
умиляться". Я хотел бы, чтобы в трепетном и невесомом воздухе
он почувствовал бы все то, чего как раз не хватало ему самому.
Ибо вот в чем сила великих душ: они умеют восхищаться тем, на
что себя не чувствуют способными. И иногда в душе, ослепленной
самой собой - встает тоска по чистоте, стремление к жертве! И
117

§ часто возвышаются не от свершения, а от постижения...
5 Небрежность, с которой расточают жизнь, не исключает пре-
с^ клонения перед теми, кто со страстным постоянством умеет
^ сосредоточиваться на одном идеале. Алкивиад задумывается над
§< безобразием Сократа! Александр останавливается перед
^ Диогеном и - потрясатель мира - понимает, что солнце его
меркнет перед обитателем бочки... Я знаю, что Казанова
разбрасывал свое сердце на ветер и слишком спешил, чтобы
остановиться больше, чем на минуту, но я бы хотел, чтобы он хоть на
момент понял, что в этом маленьком белом домишке, где жил
Жан-Жак Руссо, было больше страсти, терзаний, болезненной
чувствительности, влияния на будущие века - чем во всем его
существовании.
Он, однако, прибавляет: - Отмечу здесь посещение,
которое сделал ему принц де Конти. Принц, очень любезный человек,
приехал один в Монморенси нарочно, чтобы провести приятно
день в беседе с философом, уже знаменитом в то время. Он находит
его в парке, подходит к нему и говорит, что приехал, чтобы иметь
удовольствие отобедать у него и на свободе побеседовать.
- Вашу светлость ожидает очень плохое угощение, но я
скажу, чтобы накрыли лишний прибор.
Философ уходит домой, чтобы сделать распоряжение и
возвращается к принцу. Когда настал час обеда, он ведет принца
в столовую, где был накрыт стол на три прибора.
Принц спросил его:
- Кого же вы пригласили к обеду? Я думал, что мы
пообедаем вдвоем...
- С нами будет обедать третье лицо, в сущности мое
другое "я", - ответил Руссо. - Это женщина, которая мне ни мать, ни
жена, ни любовница, ни дочь, а все это вместе.
- Я верю вам, милейший, - сказал принц, - но я приехал
исключительно чтобы пообедать с вами вдвоем, и потому
оставляю вас в обществе вашего "всего".
С этими словами принц откланялся и уехал, тогда как Жан-
Жак только пожал плечами: философ сердца, он хорошо знал,
как мало значат принцы по сравнению с любимым существом.
118

ХОРОШЕНЬКАЯ ДОЧЬ ЖИЛЬБЕРА |ч
И ЕЩЕ НЕСКОЛЬКО ДРУГИХ |
о-
I?
Вскоре после посещения Руссо, мы застаем нашего неуто- ю
мимого прожектера занятым новой мыслью: как выделывать шел- |
ковые материи, на которых путем тиснения достигались бы те g
сложные узоры, на которые лионские ткачи тратили столько
времени и труда. Для него это лишний предлог - потому что все
пути неизменно ведут его в Цитеу - окружить себя десятками
двумя молодых девушек, которые должны были рисовать узоры и за
это получать жалование каждую субботу. Нанятые Казановой,
эти молоденькие художницы не могли не быть очаровательны.
Самой старшей из них не было двадцати пяти лет. Таким образом,
эта импровизированная мастерская была, в сущности
замаскированным гаремом. Как же удивляться тому, что одна из его последних
побед - Манон Балетти - прелестное имя, напоминающее Манон
Леско, но примененное к танцевальному характеру Венеции -
очень тревожится за такое соседство для него? Он сам признается,
что его увлечение каждой из его работниц не продолжалось более
недели, и что всегда последняя казалась ему наиболее достойной
внимания.
И - так как они продавали свою благосклонность так
дорого, как только могли - деньги, которые могли бы получиться
от вышивок - уходили целиком на вышивальщиц.
Но эта мастерская была необходима ему, хотя бы для
того, чтобы он мог встретить там эту пленительную Барэ - сестру
"мадам Мишлен" по духу, только несомненно не такую
трагическую, - одну из наиболее забавных фигурок, мелькающих
в его мемуарах.
В начале ноября кравчий герцога Эльбефского пришел в
его мастерскую со своей дочерью, чтобы купить ей материю для
подвенечного платья. Казанова, которого не легко было удивить,
был ослеплен ее красотой. Она выбрала очень хороший атлас, и
ее личико осветилось радостью, когда она увидала, что ее отец
доволен ценой: но радость эта быстро сменилась огорчением,
когда она услыхала, как приказчик объявил отцу, что надо было
купить весь кусок, так как на метры атлас этот не продавался.
В своем восхитительном отчаянии, хорошенькая дочка
Жильбера (так звали придворного герцога Эльбефского) попросила,
чтобы ее проводили к самому Казанове, и вошла к нему в слезах.
119

§ - Сударь, - сказала она ему не обинуясь, - вы достаточно
| богаты, чтобы купить весь кусок, а мне уступить из него отрез на
«^ платье, для моего счастья!
^ Прелестные глазки добились того, чего просили прелестные уста
§< - а в благодарность за сделанное для красавицы исключение, Жильбер
^ пригласил Казанову на свадьбу своей дочери.
В воскресенье он отправился по указанному адресу, но чары
прелестной Жильбер помешали ему и есть и танцевать... Неужели
он доставил ей такой красивый наряд только для того, чтобы в
нем отдать ее другому и увеличить ее красоту перед недостойными
глазами?
Он узнает от новобрачной, что на другой же день Барэ (имя
супруга) открывает на углу улиц Сент-Онорэ и де-Прувер магазин
шелковых чулок. Она обещает ему, что они с особенной
тщательностью будут служить ему, а он в свою очередь обещает стать их
верным покупателем.
Дивная красота мадам Барэ, облагораживающая парижский
магазинчик! Вместо адреса - взгляд, вместо вывески - улыбка!
И вот Казанова верный клиент маленького магазинчика
шелковых изделий и покупает из-за прекрасных глаз хозяйки
больше шелковых чулок и пестрых панталон, чем можно сносить
и за десять лет. Казанова, так дешево уступивший ей платье -
покупает втридорога шелковые чулки.
Как-то раз Барэ и его супруга, которых он усердно
приглашал к себе в гости, явились к нему на дом, чтобы доставить
какую-то несомненно важную покупку, и вдруг Барэ вспомнил,
что у него есть неотложное дело. Благодаря этому Казанова
остался наедине с аппетитной лавочницей в самом
очаровательном тет-а-тете... Их первый поцелуй был подобен
электрической искре, и он увлек ее в укромный кабинет, где кстати
находившийся диван оказался для них, по его выражению,
"алтарем, пригодным для совершения любовной жертвы". Казанова
был в восхищении - после такого долгого ожидания - ее
покорностью и его ласкам и его любознательности... но она
удивила его сверх меры, когда, уже лежа в его объятиях в истоме
среди мягких подушек дивана, она вдруг выказала ему упорное
сопротивление.
Сначала он подумал, что это было одним из тех оружий,
которые любовь часто употребляет, чтобы сделать победу труднее
и поэтому соблазнительнее, но скоро ему пришлось убедиться,
что ее сопротивление было весьма серьезным.
120

- Как? - сказал он ей полугневным тоном. - Мог ли я ожи- ^
дать от вас отказа в ту самую минуту, когда в ваших глазах я оч
читал, что вы всецело разделяете мою страсть? 5
- Мои глаза не обманули вас... - ответила она со вздохом, ^
- но что я скажу моему мужу, если он найдет меня не такой, как 5
природа создала меня? g
- Невозможно! - воскликнул Казанова, - неужели он... g
- Мой друг, - опять вздохнула она. - Я не лгу вам... можете
убедиться в этом... но смею ли я позволить сорвать тот плод, что
принадлежит моему мужу раньше, чем он вкусит от него?..
- Нет, прелестная женщина! - воскликнул он, - Ты
должна сохранить его для недостойных уст... но никто не помешает
мне вдохнуть его аромат... это не оставит никаких следов.
Подлинные выражения Казановы, к которым я не
прибавляю ничего... Нет сомнения, что любовник с нетерпением
ожидал того момента, когда законный муж вступит в свои права и
откроет ему путь к счастью... Впрочем, мадам Барэ, кажется, не
стала дожидаться, чтобы ее злополучный супруг сделал ее своей
женой - и дала Казанове все доказательства своей любви, так что
у мужа не могло оставаться никаких сомнений в положении дел.
Муж думал об этом, что хотел, но благодаря тем
подаркам, которыми Казанова осыпал красавицу, он мог расплатиться
со всеми своими долгами, продолжать свою торговлю, и
выжидать конца войны: удача, в источнике которой он был
вполне уверен...
- Сколько есть мужей, - цинически прибавляет Казанова,
- которые за счастье почли бы иметь такую доходную жену.
***
Но вот Казанова опять под замком - из-за какой-то
истории с продажей его мануфактуры. Для него это равносильно
нескольким часам заключения и возможности испытать своих
возлюбленных. Манон Балетти посылает к нему своего брата и
свои брильянтовые серьги. Мадам де Рюмэн - своего поверенного
и дружескую записочку, с предложением пятисот луидоров. В тот
же вечер - освобожденный благодаря мадам д'Юрфэ - он ужинает
с Манон Балетти, которая в восторге от того, что он отделался от
своей мануфактуры и связанного с ней гарема - единственного, по
ее мнению, препятствия к их браку...
121

§ Вскоре после этого - встреча с графом Сен-Жермен. Тот не
5 принимает его приглашения на ужин, и он обещает снова увидеться
с2 с ним в Амстердаме, где он намерен его вывести на свежую воду.
^ В Амстердаме он видится со своей прежней возлюбленной,
§< прекрасной Эстер, которую он снова покидает, чтобы ехать в
^ Кельн, проездом через Голландию. Он неверен не только
женщинам, но и городам, и не знает - что такое длительное
пребывание в одном и том же городе. По пути в Кельн он подвергается
нападению со стороны французских дезертиров - из армии графа
де Торси. Он без малейшей царапины вырывается из их западни,
прибывает в Кельн и уезжает оттуда только после того, как
успевает соблазнить жену бургомистра. В Штутгарте он менее
счастлив. Он там проигрывает четыре тысячи луидоров и
попадает на три дня в тюрьму. В Цюрихе - бывший аббат вдруг
испытывает внезапную потребность уйти в монахи! Изумительное
обращение, которое, впрочем, длится всего несколько часов.
Довольно одного момента уныния в этой кажущейся неспособной
к унынию душе - чтобы появилось такое настроение. И
совершенно достаточно, чтобы в этой же "Гостинице Мечта", где
он поселился, появилось четыре путешественницы - из которых
только одна красива - чтобы он забросил свою рясу и отказался
от монашеской жизни. Зато он переоделся гостиничным слугой -
чтобы иметь возможность приблизиться к неизвестной амазонке,
чья красота вернула его к жизни! Она делает вид, что идет на эту
хитрость, которую, между прочим, видит насквозь... И вот,
Казанова сопровождает ее в Солер (Солотурн), где в то время
было местопребывание французского посла.
Снабженный письмом от герцога Шуазель, недавний
арестант встречает там великолепный прием. В посольстве не
обходится без него ни один праздник. Потом он поселяется в
деревне, чтобы не возбудить ревности супруга своей новой
победой. Дворецкий мсье де Шавиньи доставляет ему
необходимый для барского дома штат прислуги. И даже прелестную
домоправительницу, которой красота помогла не долго
оставаться в этой роли.
Но он не мог остаться равнодушным к мужу красавицы,
так кстати отвлекшей его от монашеского призвания. Казанова
всегда интересовался мужьями, и старался отплатить им за
любовь, выказанную женами... Он пишет мсье д'Юрфэ и
Герцогине Граммон, прося их походатайствовать за одного из
122

племянников мсье Икс, высланного из-за дуэли. И прекрасная ^
амазонка, дожидавшаяся только удобного случая, чтобы не то- оч
мить больше Казанову, вынуждена хотя бы из благодарности вые- §
казать ему свою благодарность. Но тут он рассчитал без одного ^
обстоятельства - в лице некой ужасной вдовы, некрасивой и хро- g
мой, которая решила отомстить ему за его пренебрежение к ее §
любви, помешав счастливому исходу его увлечения. Он получил §
из Парижа известие, что король помиловал молодого племянника
мсье Икс... Добился от последнего, что тот оказал ему честь
погостить с супругой у него на даче три дня, - но все эти три дня
проходят таким образом, что он не остается с ней ни на минуту
один - так как она ему говорит, что муж все время проводит с
ней. Наконец, накануне их отъезда она говорит ему на прогулке:
- Вы можете прийти сегодня ко мне в час ночи - любовь
будет ждать вас...
Уверенный на этот раз в своем счастье, он отдается той
радости, которую могло возбудить в пламенном сердце
подобное нежное обещание. Это была единственная ночь, на которую
он мог рассчитывать, потому что мсье Икс решил, что на
следующий день они возвращаются к себе. После ужина Казанова
проводил дам до их комнат, затем сказал служанке, чтобы она
ложилась спать, так как у него еще много письменной работы. За
несколько минут до часа, он выходит и ощупью впотьмах обходит
кругом дома. Против своего ожидания, он находит двери
незапертыми, что, впрочем, не остановило его внимания. Он
открывает дверь второй прихожей, и в ту минуту, как он
закрывает ее за собой, чьи-то рука хватает его за руку, в то время как
другая рука зажимает ему рот. Он слышит только "тесс..." и то
почти беззвучное. Поблизости находится диван (диваны всегда
поблизости в мемуарах Казановы). Дело было в дни летнего
равноденствия и от короткой летней ночи оставалось всего два часа...
Казанова не потерял из них ни одной минуты даром. Думая, что
в его объятиях та очаровательная женщина, о которой он так
долго вздыхал, он вел себя подобающим образом... В полноте своего
восторга он нашел очень удачным, что она не стала дожидаться
его в своей комнате. Ее нежные и страстные ласки доказали ему,
что этой своей победой он поистине может гордиться.
К их взаимному сожалению, часы громко возвестили, что
пора им оторваться друг от друга... Казанова покрыл поцелуями
пленительную причину своих опьяняющих восторгов и расстался
с ней с великим сожалением.
123

§ Наутро - проснувшись - и собираясь уйти из дома - он
5 заметил ужасную вдову, которая с самой весны поселилась в его
с£ доме против его воли.
^ - Благодарю вас, сударь, - сказала она ему. - От всего
§< сердца благодарю вас и - уезжаю. Я покидаю Солотурн.
^ - Подождите четверть часика, - воскликнул Казанова,
приведенный в прекрасное расположение духа событиями этой
волшебной ночи, - мы позавтракаем с моими друзьями,., вы
уедете с ними вечером.
Он в первый раз обращался с ней так любезно, но ему
казалось справедливым, чтобы немножко отсвета от его радости
упало бы и на это темное существо.
- Я не могу... - загадочным тоном ответила ему ужасная
вдова. - Нет, ни одной минуты промедления... Прощайте...
вспоминайте меня!
Казанова, немного удивленный, отправляется завтракать
в обществе мсье де Икс, не придавая особого значения этому
неожиданному отъезду. Но когда отворяется дверь, и в столовую,
в сопровождении мадам Дюбуа (домоправительницы) входит
мадам де Икс - он чувствует горделивое удовлетворение при виде
ее бледности и утомления, ясные следы которого он видит на
прекрасном лице.
Однако, она приближается к нему, и пока муж ее беседует
с мадам Дюбуа, она вполголоса ему говорит:
- Я заснула только в четыре часа - после того, как
напрасно прождала вас... Ах! отчего же вы не пришли?
К подобному вопросу Казанова никак не был
подготовлен. Он пристально взглянул на нее, не отвечая ничего...
Потом - внезапно - у него блеснула ужасная догадка. Он
вспомнил о неожиданном отъезде вдовы - и с дрожью отвращения
понял, в чьих объятиях он провел эту волшебную ночь!
- Как она могла это сделать? - восклицал он мысленно. -
Как она узнала?
Этого он не мог себе объяснить. Он терялся во
всевозможных догадках. Но что еще больше увеличивало его отчаяние,
что заставляло его с отвращением и презрением отнестись к
самому себе - это было то, что он не мог скрыть от себя, что он
этой ночью был вполне счастлив! Эта ошибка казалась ему
непростительной. Правда, темнота отнимала у него зрение, а
молчание - слух, но одного осязания, казалось бы, достаточно
было, чтобы с первых прикосновений он понял свою ошибку...
124

Он чувствовал, что получил удар в собственном уважении ^
- он считал себя таким знатоком в делах любви, и вот он был оч
обманут как тонкий знаток литературы, которого заставили бы *
принять стихи Альгаротти за стихи Данта... Так вот оно, что такое >н
наслаждение? Не больше? И он восклицает: "я принял решение 5
покончить с собой... впрочем, главным образом, его мучает л
страстное желание отомстить. *
Его разлука с красавицей мадам де Икс теперь кажется ему
особенно душераздирательной. Она заставила его объяснить ей,
в чем дело, и они оба в полном отчаянии от того, что теперь уже
поздно поправить дело... Но маленькая горничная мадам Дюбуа
отыскивает их в саду и передает мадам де Икс письмо, присланное
с курьером от хромой вдовы. Мадам де Икс распечатывает его и
передает ему вложенное в пакет письмо на его имя.
Только позже, когда его гости уехали, он остался один в
своем саду и в полном разочаровании от украденной у него ночи
принялся за чтение письма хромоножки.
Письмо ужасной хромоножки
"Яуехала из вашего дома, милостивый государь, с чувством
некоторого удовлетворения: конечно, не от того, что провела с
вами два часа, но от того, что мне удалось отомстить вам за все
то пренебрежение, которое вы мне публично выказывали. В
сущности, я мало чувствительна к тому презрению, что вы
выражали специально по моему адресу, и прощаю вам его. Я
отомстила - тем, что вывела на свежую воду ваши намерения и
лицемерия вашей прекрасной тихони, которой теперь уже нельзя
будет смотреть на меня с видом оскорбительного превосходства,
какой она позволяла себе, прикрываясь мантией ложной
добродетели. Я отомстила - тем, что она напрасно прождала вас всю
ночь... и отдала бы все на свете, чтобы иметь возможность
слышать тот комический диалог, который происходил сегодня
утром между вами - когда она узнала, что я присвоила себе
предназначавшиеся ей наслаждения, и сделала это не из любви-а из
мести. Я отомстила - тем, что вы больше не сможете считать
ее чудом прелести - раз вы могли принять меня за нее - разница
между нами, очевидно, ничтожна... Но я и оказывала вам услугу
- так как это сознание должно вас излечить от вашей страсти.
Но вы не можете боготворить ее превыше всех остальных
женщин, которые не стоят ни больше ни меньше, чем она. Таким
образом, если я и разочаровала вас - вы обязаны мне благодарностью
125

q за это благодеяние. Но я избавлю вас от всякой благодарности -
| разрешаю вам даже ненавидеть меня - при одном условии, чтобы
§^ ваша ненависть оставила меня в покое; потому что, если в будущем
^ ваши поступки чем-нибудь заденут меня - я предупреждаю вас,
§< что способна жестоко посмеяться надо всеми. Наоборот, вашей
^ красавице необходимо будет лгать. Кроме того, маленькое
предупреждение еще, которое должно убедить вас в моем
великодушии: вот уже десять лет, как я больна досадным
нездоровьем, не поддающимся никакому лечению. Вы всячески
постарались позаимствовать это нездоровье от меня... Если вам
понадобится врач - попросите его сохранить ваш секрет, потому что
весь Солотурн знает о моей маленькой хворости, и все
предположат, что вы заполучили ее от меня. Это повредило бы и моей и
вашей репутации ".
Случай иногда очень хорошо устраивает вещи: внезапная
болезнь его верного слуги Ле Дюка - позволила ему ответить
ужасной вдове таким образом.
Ответ Казановы ужасной хромоножке
"Благодарите небо, бесстыдная женщина, что я
распечатал ваше письмо только после отъезда моих друзей. Я получил его
в их присутствии, но, презирая руку, писавшую его, отложил
письмо, мало интересуясь его гнусным содержанием. Если бы, к
вашему несчастью, я прочел его раньше, и мои гости узнали бы о
нем - я бы давно уже отправился за вами в погоню, и в настоящую
минуту уже лишил бы вас возможности вредить дальше. Я здоров
вполне и не боюсь болезни, но я не унижу себя, доказывая вам это,
так как ваш взгляд так же осквернил бы меня, как и прикосновение
к вашему каркасу. Несколько часов спустя после получения вашего
письма, ко мне пришел деревенский доктор, и сообщил мне, что его
просил придти мой лакей, чтобы посоветоваться относительно
дурной болезни, которую он только что заполучил. Я просил его
хорошенько заняться больным, а когда он ушел - мне удалось не без
труда выведать у больного, что он, от вас получил этот
прекрасный подарок. Я спросил его, каким образом все это случилось -ион
объяснил мне, что, увидав, как вы одна впотьмах вошли в
апартаменты мсье де Икс, зная, что я уже лег и что он не может мне
понадобиться - он решил полюбопытствовать, что это вы там
намерены делать - тайком и в неурочный час: так как если бы вы
хотели пойти к мадам де Икс, которая уже легла, вы вряд ли бы,
пошли через садовую дверь. Он сперва заподозрил вас в каких-либо
126

дурных намерениях и прождал довольно долго, чтобы убедиться, ^
не вынесете ли вы чего-нибудь, и уличить вас - но видя, что вы не <зч
ПОБЕДА НАД ВОЛЬТЕРОМ
После любопытного приключения в Солотурне, Казанова
уезжает в Берн, в обществе своей домоправительницы, этой
хорошенькой мадам Дюбуа. С ней он был в Берне, и в Базеле, и,
наконец, в Лозанне, где они расстались под швейцарским небом,
серым и тусклым, словно его отражение в озере. Не без жестокого
отчаяния - одного из тех очаровательных отчаяний, которые
<s
выходите, и не слыша никакого шума, он решил войти за вами, тем
более, что дверь вы оставили не запертой. Он поклялся мне, что >н
никакой мысли развлекаться с вами ему и на ум не приходило, в чем §
я ему поверил без труда. Он сказал мне, что хотел закричать "кара- g
ул", когда вы ему зажали рот, но что переменил свое намерение, §
так как вы начали осыпать его пламенными поцелуями.
Уверенный, что вы принимаете его за другого, как он
объяснил мне, "я старался ей угодить так, что по правде совсем другой
награды заслуживал, чем та, какую получил ". Он оставил вас, не
произнеся ни слова, чуть только забрезжил свет, боясь, чтобы вы
его не узнали. Очень приятно, что вы приняли моего лакея за меня
- ночью все кошки серы - я поздравляю вас с тем удовольствием,
какое вы получили от него и какого я вам, разумеется, не доставил
бы. В общем, я предупреждаю вас, что бедный малый вне себя и
собирается вам вскоре нанести визит - чему я помешать не вправе.
Советую вам быть по отношению к нему кроткой, терпеливой и
великодушной... потому что он решительней испанца: он огласит
это происшествие, и вы почувствуете последствия этого. Он сам
сообщит вам свои требования, и вы, конечно, в целях
предосторожности удовлетворите их ".
Я виноват, что эта история немножко пахнет казармами,
и скорей подходит к академическому легкомыслию Мюссе... Но
все равно: такая, как есть - она показывает нам живого,
реального Казанову, немножко грубоватого, правда, но пышущего
итальянской жизнью, всегда заботящемуся не быть проведенным
и обманутым - а быть тем, "кто смеется последним".
127

§ составляют его секрет и никогда не продолжаются более нес-
g кольких часов; прелестная сценка "под занавес" между несколь-
£ кими последовательными, а иногда и одновременными любов-
^ ными приключениями, - Жак соглашается на брак своей подруги
§< с дворецким мсье де Шавиньи. После этой разлуки, - наруша-
§ ющей не только покой его сердца, но, что гораздо хуже - его
привычки - Казанова едет в Женеву; и там у него значительная
встреча - на этот раз не с женщиной, а - с Вольтером.
В Женеве он останавливается в гостинице "Весов" и очень
доволен своим помещением. Подойдя к окошку, он вдруг видит
нацарапанные алмазом на оконном стекле слова: "Ты позабудешь
Генриетту". В то же мгновение он вспомнил ту самую минуту,
когда Генриетта написала эти слова, и его сердце забилось от
жгучего воспоминания. Он - любивший всех женщин и смотревший
на них, как на одалисок своего гарема, - он, любивший женщин во
всех странах света - мог ли он остановиться в какой бы то ни
было гостинице, где он когда-нибудь не любил бы какой-нибудь
Генриетты? И однако - он вспомнил. В этих своих бесчисленных
и торопливых победах, в этЬй непрерывной процессии память
его классифицирует лица. Он неверен - но он никогда не забывает.
Он не позволяет своему сердцу долго биться при виде одного и
того же лица; но если это лицо вновь появляется перед ним - будь
это хоть через тридцать лет - при виде его сердце его начинает
снова учащенно биться. И в этот день -опять очутившись в
Женеве после долгого отсутствия и найдя там имя Генриетты на
верхнем стекле- он хотел бы бежать на поиски за ней и снова доказать
ей свою любовь...
Однако этот энтузиазм задним числом длится недолго:
Казанова богаче многочисленностью своих ощущений, разнообразием
переживаемых впечатлений - чем продолжительностью их.
На другой день утром он отправился к банкиру Троншен, у
которого находились все его деньги. Проверив с ним счета, банкир
дает ему аккредитив на Марсель, Геную, Флоренцию и Рим.
Казанова берет только двенадцать тысяч франков наличными. У
него, впрочем, всего оставалось триста тысяч франков. Но с этим
далеко не уедешь. Покончив с этим, он возвращается в гостиницу:
он горит нетерпением повидаться с Вольтером.
Казанова не понял Руссо! Поймет ли он лучше Вольтера?
Вряд ли они созданы, чтобы понять друг друга. Может быть, у
обоих есть где-то в глубине одинаковая суховатость, а в Вольтере
128

Venezia - Т»е Bridoe or Sisns

кроется "Казанова Идеи"... К тому же Казанова хвалится, что он &
ученик великого человека... оч
Тогда как Жан-Жак остался для него необъяснимым - re- g
ний Вольтера все же более доступен ему: не только своими ^
свойствами, но и своими результатами. Нищий философ, который |
живет перепиской нот - что он такое для грансиньора, путеш- §
ествующего всегда не иначе, как в сопровождении лакея-испанца §
и полного штата слуг, дающего ужины, покупающего шелковые
чулки? То ли дело, тот двор кавалеров и дам, среди которых живет
мсье де Вольтер, - аристократическая среда, которая и ему самому
придает какой-то аристократизм, окружая его пышностью и
торжественностью, так и говорящими на сто миль кругом, что
вот, мол, "великий человек". Как мы далеко от маленького домика
в Монморенси, где принц Конти пренебрегает ужином в
компании хозяйки... Да, конечно, Казанова утонченный ум, он
достоин оценить "Новую Элоизу" - он, проливающий слезы при
виде дома Лауры... но как бы он ни был утончен - он принадлежит
к тем, для кого великим человеком может казаться только или
миллионер или покойник, надо быть могущественным или же
похороненным - для того, чтобы он поверил величию. Всякий
гений без позолоты кажется ему немножко неудачником. И вот,
наши два циника беседуют друг с другом... Вот ученик - перед
учителем.
- Мсье де Вольтер, это прекраснейший день моей жизни.
Вот уже двадцать лет, как я ученик ваш - и мое сердце переполнено
радостью, что я наконец-то вижу моего учителя.
- Прошу вас, сударь, почитайте меня еще двадцать лет, И
по истечении их - принесите мне плоды этого почтения в виде
гонорара..., - ответил ему владелец Фернея.
Казанову нельзя взять врасплох, он парирует:
- Очень охотно, с условием, что вы дождетесь меня. Так
продолжается беседа - легкая, пикантная, немного терпкая...
Переходят от стихов графа Альгаротти и "Множественности
миров" Фонтенеля, разбирают какую-то вещь аббата Лазарини,
пробуя набросать философию сонета. Останавливаются на
Ариосто. Казанова утверждает, что это единственный
итальянский поэт, которого он любит - позабыв своего дорогого
Петрарку. Впрочем, может быть, он считает, что Петрарка не поэт,
но, что гораздо выше - любовник? Вольтер, нападавший на
Ариосто, обещал Казанове изменить свое мнение и прочел ему
перевод стансов Ариосто.

I Единодушные рукоплескания присутствующих служат
5 Вольтеру благодарностью. По окончании чтения племянница
^ Вольтера мадам Дени спрашивает у Казановы, не находит ли он,
^ что стихи, которые только что продекламировал ее дядя, принад-
§< лежат к лучшим творениям поэта. В ответ Казанова принимается
^ декламировать сам -тридцать шесть стансов, о которых он
выражается, что они заставляют трепетать, и что они заслужили их
творцу прозвание "божественного", Казанова читает их с
волнением. Чувствовалось усилие, которое он делает над собой,
чтобы сдержать слезы.
Его слезы заставили присутствующих разрыдаться. Он
даже прибавляет - хоть нам и не запрещено предполагать, что он
немного преувеличивает - что мадам Дени и Вольтер бросились
ему на шею. Когда он окончил, Вольтер сказал - в сущности
бессознательно становясь собственным обвинителем:
- Я всегда говорил, что секрет, как заставить плакать -
заключается в том, чтобы плакать самому, но только нужны
искренние слезы, а чтобы они были искренними, надо, чтобы
человек был глубоко растроган. И добавил - невольно давая нам
повод заподозрить в нем странное актерство:
- Обещаю вам завтра же продекламировать эти самые
стансы и при этом плакать, как вы.
Холодные умы, воображающие, что волнение - нечто
механическое, и что можно плакать по заказу в определенный час!..
Эти турниры длились три дня! Вся вселенная прошла
через микроскоп беседы между "Фернейским отшельником" и
вечным странником... Они то ослепляют друг друга, то неприятно
поражают, спорят и мирятся, делают друг другу комплименты и
язвят друг другу... Казанова прощается с ним с некоторым
оттенком раздражения, из-за каких-то жестоких сарказмов со стороны
Вольтера. Несомненно, тот порыв симпатии, который заставил
его прилететь в Ферней, то восхищение, которое он испытывал
по отношению к философу - имело своим источником некоторое
родство душ - и оно-то и явилось причиной их расхождения.
Казанова не сумел понять Руссо - владевшего целым миром
духовным, неведомым ему, как не мог бы понять музыканта
человек, не любящий музыки. Но Вольтера он понимает и
восхищается им, потому что, они похожи друг на друга.
В разной степени они принадлежат к одной и той же
породе, один в любви, - другой в мире идей.
130

Вышедшие из низов, страдавшие от высших мира сего, по- ^
дражавшие им вплоть до тех недостатков, которые они сами кри- о\
тиковали; ревниво влюбленные в действительность, мало ода- J
ренные способностью мечтать, любящие лучше обладать, чем >^
властвовать; любопытные ко всем проявлениям человеческой g
души, великолепно приспособленные к жизни, постоянно бо- §
рющиеся с ней, забавляющиеся судьбой - словно дети или S
обезьяны "русскими горами" - потому что всегда уверены, что
последнее слово останется за ними; не уважающие ничего, потому
что познали все, вкусившие вполне от того знаменитого древа
познания и добра и зла, о котором говорится в Ветхом Завете,
великодушные несомненно, потому что способны кинуть золотую
монету в шляпу проходящего мимо нищего или великую идею в
протянутую руку человечества, - но недостаточно великодушные,
чтобы сделать это незаметно; храбрые несомненно, но
недостаточно для того, чтобы выказывать свою храбрость без
публики; способные защищать благородное дело, но больше из
желания приобрести чье-то восхищение, чем из желания спасти
то, что защищают; порывистые, но без искренности, страстные,
но при этом холодные, имеющие иногда мужество бороться с
общественным мнением, потому что знают, что победа над ним
будет им выгодна; несмотря на свою удивительную
проницательность - бессильные понять всю таинственную сторону жизни,
желающие, наоборот, отучить человечество от того, что им
кажется мечтаниями, стремящиеся всегда не только видеть, но и
дотронуться, смелые, но недостаточно для того, чтобы не
отказываться от собственного цинизма, словом, оба - настоящие
"парвеню", если мы оставим этому выражению все, что в нем есть
сильного и лестного, но также и то, что в нем есть бесчувственно-
толстокожего... Чего же им не хватает обоим: Казанове, - чтобы
стать богом любви? Вольтеру, - чтобы стать богом разума?
Немногого: они никогда не трепетали.
Да... столько приключений, тысяча и одна ночь любви,
интернациональное знание женского сердца, интуиция, хотя и
ограниченная, но изумляющая, какое-нибудь одно слово, более
красноречивое, чем целая фраза... и вместе с тем, эта холодность,
это чувствующееся в его мужественности, вошедшей в пословицу,
какое-то бессилие, - и несмотря на личное очарование, на
итальянскую непринужденность, часто спасающую оттого, чтобы
его поступки казались развратом - все же что-то, что напоминает
"коммивояжера" в любви.
5* ш

§ То же и с Вольтером: самая очаровательная (не будь у нас
§ "Опасных связей") проза во всем веке, в том веке, который умел
с5 писать лучше, чем когда-либо, - две-три сказки, оставшиеся миро-
^ выми шедеврами; хоть никогда и не был он великим поэтом, -
§< легкие стихи, заставляющие прощать столько плохих трагедий;
^ переписка - головокружительная, как путешествие кругом света;
щедрость идей, заставляющая его без конца бороться и
защищаться; практическая и упрямая вера в счастливое развитие
человечества - и повсюду, во всем - холодность. Мы готовы
упрекать их за их способность сохранять их изумительную ясность
и присутствие духа в самые волнительные минуты. Они истощают
сердца, разрушают мысли, гасят восковые свечи, издеваются над
легендами! Но при этом их сердца не бились, щеки их не бледнели,
никто не видел, чтобы у них дрогнула рука... А для того, чтобы
быть великим иконоборцем сердец или идей, нужно более
трепетное раздумье, более отчаянное волнение, что-то такое во
всем этом цинизме, чтобы отзывалось истерзанным сердцем;
нельзя запереть за собой двери храма, не оглянувшись через плечо,
не ощутив сжатия сердца... И как бы ни был велик разум - он
прекрасен только тогда, когда, затуманенный слезами, он
представляет как бы оборонительное оружие сердца.
***
Они встречаются, раздражают друг друга, и расстаются -
слишком сходные между собой, чтобы сойтись, но все же это самая
интересная встреча Казановы в Женеве.
Впрочем, по пути есть иные победы. Три молодых
девушки, которым его представляет синдик и которым он, как в
волшебной сказке, дарит три золотых шарика, - доступные
нимфы, украшающие его пребывание в Женеве и позволяющие
ему проделывать с собой, как со столькими другими, "все
безумства, какие только можно изобрести".
Он уезжает в Экс, в Савойе, - о котором он уже пишет:
"Экс - прескверное местечко, куда к концу лета
минеральные источники привлекают весь высший свет". В единственной
гостинице городишка он встречает многочисленное общество:
эксцентрических и доступных дам и кавалеров, чьим
единственным ресурсом, кроме прелестей их подруг, являлись карты.
Казанова, чьи карманы были полны, благодаря Троншену,
согласен почтить как следует прелестных дам, но не согласен,
132

чтобы его грабили. Поэтому он уезжает из Экса, не говоря никому ^
ни слова, и через Шамбери отправляется в Гренобль. Тут он сразу о>
увлекается: тремя гостиничными служанками и девицей Роман, $
чью свадьбу он расстраивает, благодаря чудесному гороскопу. ><
Ну да - этот священник, поэт, коммерсант, живописец по шелку, 8
ученик Вольтера, кудесник при мадай д'Юрфэ, изобретатель §
лотереи - внезапно делается астрологом. И чтобы убедить м-ль ?
Роман сохранить свое девичество для королевской любви - как
вторую Помпадур - он предсказывает ей, что она станет
возлюбленной Людовика XV-ro. Изумительный гороскоп, в
котором самое изумительное - даже в его собственных глазах -
то, что его предсказание сбывается. Действительно, м-ль Роман,
задевши трон совсем близко, станет любовницей Людовика XV-
ro. Она одна из фавориток этого короля, которого не оценили по
достоинству как душу, отразившую так чудесно весь XVIII век, с
его разочарованностью, с его блестящим и испорченным умом,
хранящим в своей развращенности какую-то пресыщенную
мудрость. Он первый понял, быть может, смерть - и, во всяком
случае, первый ощутил в своей сложной и тревожной душе всю
современную меланхолию; он единственный - хотя и не
совершенный, но живой человек во всей династии королевских
манекенов, незначительных, как малые буквы. И, конечно, только
справедливо, чтобы этот Король-художник, склоняющийся над
женщиной, как над дивным произведением искусства - хоть одну
из своих возлюбленных получил из рук Казановы.
Из Гренобля он спешит в Авиньон, и там останавливается
только для того, чтобы посетить Воклюз. Дивная минута - когда
как будто бы возвращается к нему неожиданно его юность.
В обществе одного юноши Дольчи и госпожи Сюар - он
опять совершает то паломничество, которое уже совершил когда-
то. Они останавливают экипаж в Апте и пешком идут к источнику,
где в этот день как раз было большое стечение любопытных.
Источник вытекает из огромной пещеры, которая, по его словам,
находится у основания остроконечной скалы, футов став вышину
и ширину. Пещера вполовину ниже, а вода вырывается из нее в
таком изобилии, что здесь источник уже имеет право называться
рекой. Это Copra - впадающая в Рону под Авиньоном. Те, кого
пугает эта вода своим черным цветом, не соображают, что эту
мрачную окраску сообщает ей темнота в пещере. Налетает
внезапная минута задумчивости, мечтательное настроение
одинокого любовника... и он шепчет божественные стихи:
133

q "Чистые светлые струи, в которые погружает свое пре-
g красное тело та - кто одна мне кажется женщиной..."
<£ Он шепчет их - он, для которого все женщины вплоть до
^ Солотурнской дурнушки были женщинами. Он шепчет эти строки,
§< посвященные единой любви, выбору всей жизни... И хочет
^ подняться на вершину той скалы, где стоял дом Петрарки.
О! Эти слезы Казановы, смотрящего на развалины дома
Петрарки... над чем плакал он в Воклюзском уединении, на юге
Франции, звенящем цикадами?.. Ошибаюсь я или нет? Не
промелькнуло ли беспокойство в его упорном преследовании?.. Не
было ли следов скорби в этом эпикурействе? Не жила ли тоска по
любви в этом сердце, пресыщенном наслаждением? Может быть,
все эти страстные бросания от одной к другой были только
желанием любить так, как любил Петрарка? И не над этим ли плакал
Казанова перед развалинами дома в Воклюзе?
Он плачет. Плачет, как Лео Аллатиус при виде могилы
Гомера.
Над этим домом в развалинах, еще хранящим отблеск
царицы грез поэта, его слезы, может быть, наиболее искренни. Ни
над одной из своих настоящих возлюбленных не проливал он
таких искренних слез.
"И в смерти казался прекрасным ее дивный лик..." -
говорит Петрарка о Лауре.
В этих развалинах ее былого приюта образ ее встает перед
Казановой таким прекрасным - что он кидается на немые камни,
как бы для того, чтобы обнять их, лобызает их и обливает слезами,
стараясь воскресить оживлявшее их божественное дыхание...
Кажется, что он сам любит эту Лауру, такой
проникновенный стон страсти срывается с его уст от невозможности хоть
на миг воскресить исчезнувшее видение... Странное превращение!
Неужели же у развратника есть настоящее сердце? И что такое -
это отчаяние у развалин в Воклюзе? Возмущение души, черствой
против воли, ревниво жаждущей любить так, как умел Петрарка
- или скорбь соблазнителя, который, думая об исчезнувшей
красоте, приходит в отчаяние - не считаясь с временем, как он не
считался с пространством - от того, что ему не суждено любить
умершую красавицу, навсегда оставшуюся для него неведомой?
134

ПОВИНУЯСЬ ТОЛЬКО СВОЕЙ ФАНТАЗИИ... ^
о^
о
Повинуясь только своей фантазии. Казанова опять взялся J
за свои бродяжнические и лихорадочные скитания по странам и ><
сердцам; лихорадка эта, впрочем, не грозила ему гибелью - она была 8
в его натуре. После посещения Воклюзского источника, он §
возвращается в Италию - через Марсель, Тулой и Ниццу. Навер- ?
но, по пути приостанавливается, чтобы вдохнуть в Антибе
солнечный запах мимоз? Я не могу не думать, что юг Франции,
наверно, нравился ему - он ведь похож на Италию без души.
Не могу подумать, что он не любил ленивую Ниццу с ее
старыми улицами, розовыми домами и стоящими как часовые
пальмами. Что он не любил окидывать улыбающимся взглядом
эту ослепительную природу без теней, слишком блестящие
декорации неиграющейся пьесы, в которых жизнь похожа, на
репетицию еще без костюмов! Так и вижу, как он фланирует по
этим слишком солнечным улицам, грустным отсутствием всякой
грусти, которые от жары кажутся чрезмерно натопленной
комнатой больного, и где солнце преувеличивает! Может быть, они
гармонируют с его чувствами? Может быть, ему тут не мешает
его постоянная дисгармония, заключающаяся в том, что он не
умеет отдать, своего сердца?
Вот он в Генуе... вот он в Ливорно... перед падающей
башней в Пизе, в нежно лучезарной атмосфере Флоренции, где сам
воздух словно полон гармонии, где жизнь протекает в
пленительном ритме... Осенью он в Риме... Потом в Неаполе, где вновь
встречается с прекрасной Лукрецией... И вдруг-опять в Париже,
через Турин и Шамбери. Оттуда, не переведя Духа, мчится в
Страсбург. Проводит две недели в Мюнхене. Вечный странник,
которого возит неутомимый почтальон - фантазия. Чего он ищет?
Что он преследует? Может быть ему нужно то, что, по выражению
Уолтера Патера, "не существует в жизни в достаточном
количестве, чего или слишком мало или совсем нет"? Он
останавливается только для того, чтобы снова пуститься в путь,
возвращается только для того, чтобы снова исчезнуть. Думают, что
он еще под аркадами Венеции, перед турецкими зеркалами кафе
Флориани, - а он уже у Неаполитанского залива. Он в Исхии, в
Капуе, в Генуе - где позже Стендаль будет мечтать о нем.
Но чего бы этот неутомимый странник, этот настойчивый
любовник, ни искал - он всегда находит; чего бы он ни желал -
он всегда добивается. Он путешествует не из-за тоски, но из
135

§ любопытства, не от скуки, но от жадности. Он знает, что новые
5 победы ждут его на пороге каждого нового города. Он знает, что
с5 каждая улыбка уже обещает ему обладание, что в первом призна-
^ нии женщина ему уже отдается - и он мог бы, создав себе сладо-
^ страстный мир, изобретя воображаемую географию, переиме-
^ новать все города мира и каждый из них назвать именем
женщины! Ах, этот удивительный знаток, коллекционер, которого
невозможно обмануть, достаточно разборчивый, чтобы везде
выбирать самое лучшее, недостаточно разборчивый, чтобы не
довольствоваться этим и сохранять некоторое разочарование
после своих легких побед... Вчера ее звали Лукреция, сегодня
вечером - Манон, завтра это будет Беттина или Лючия. Но всякий
раз красота кажется ему совершенной, любовь исчерпывающей,
ночь - прекраснейшей из всех! Если он расстается и уезжает, то
это вовсе не потому, что он разочарован или утомлен, а только
потому, что судьба влечет его и что ему нужно прибавить это
новое личико к новому ожерелью прекрасных лиц... И, по своему
верный, он возвращался бы к ним охотно, как он возвращается
случайно к Лукреции, если бы, к несчастию, его гарем не был бы
слишком обширен и жемчужины его ожерелья не рассыпались бы
по всему миру.
В данную минуту его занимает Клементина, Клементина,
которую он любит в замке св. Ангела, Клементина, которая
выражается только цитатами из мифологии - та Клементина,
которая действительно подарит ему одну из прекраснейших
страниц его жизни.
***
Замок в маленьком городке св. Ангела огромен,
насчитывает, по крайней мере, восемь веков, но не имеет никакого стиля,
никакой архитектуры, которая позволила бы догадаться, в какую
эпоху он построен. Стены его такой толщины, которая указывает
на то, что прежние люди строили для своих пра-пра-правнуков,
чего теперь уже нет - когда все строится по английскому способу
слишком непрочно... Широкие ступени каменных лестниц так
стерлись от времени, что подниматься или спускаться по ним
можно было только очень осторожно.
Что до потолков - то вместо них были огромные балки, -
а гнезда ночных птиц служили им украшениями.
136

Граф Амброзио, один из настоящих владельцев замка, вы- £?
шел навстречу Казанове на порог, как он это сделал бы для ка- оч
кого-нибудь знатного и могущественного вельможи. Двери были J
раскрыты, обе половинки - но Казанова был слишком умен, >«
чтобы возгордиться этим обстоятельством: это их древность ме- 8
шала им запираться. Граф Амброзио, держа свой коленкоровый g
колпак в руках с такой непринужденной грацией, как будто это 5
была шитая серебром треуголка, немедленно сказал ему, что
напрасно его брат посоветовал ему приехать взглянуть на их убогое
житье - не подумав, конечно, о том, что в замке была Клементина:
обладатель клада обыкновенно сам не подозревает этого.
Граф Амброзио представил Казанову своей супруге и двум
свояченицам, одна из которых была исключительной красавицей,
что еще больше оттенялось ее скромностью.
Обед, предложенный графом Казанове, показался ему
превосходным, если не считать ужасающего рагу. За столом их было
шестеро, все были очень веселы и разговорчивы, кроме
прекрасной Клементины, безмолвной, как маленький божок
молчания на ониксовой камее, отделанной розами, которой украшен
был перстень кавалера Казановы. Она говорила только тогда,
когда вынуждена была к ответу, и при этом "краснела, точно
каждое произнесенное ей слово было глупостью, и она пугалась
этого. Казанова, однако, все время старался таким образом
смущать ее, так как у него не было другого средства, чтобы
увидеть ее чудные глаза иначе, чем заставляя ее отвечать ему.
Наконец Казанову отвели в его покои и оставили одного.
Окна были в них завешены такими же занавесями, как в столовой.
Клермон, его новый лакей, сказал ему, что он не решается
открывать сундуки, так как ни в дверях, ни у комодов нет ключей,
и что он не может взять на себя ответственность за багаж.
Казанова, немного смущенный этим обстоятельством, отправился
на розыски графа Амброзио, и тот уверил его, что в городке св.
Ангела воров нет, а что если бы они и были, то к нему все равно
войти не посмеют. Однако он пообещал ему добыть на завтра
слесаря, который приделает к его двери ключ - не скрыв, впрочем,
от него, что он один во всем доме будет снабжен такими
приспособлениями для защиты от воров.
По приказанию Казановы, Клермон отложил до завтра
распаковку сундуков, а Казанова отправился с двумя
хорошенькими свояченицами осматривать город. Граф Амброзио остался
в замке с графиней, единственным занятием которой было -
137

§ давать шести-семимесячному младенцу алебастровой белизны
| грудь, достойную кисти Рафаэля, и, по ее мнению, не способную
с£ возбудить ни в ком других чувств, кроме почтения.
^ Казанова очутился на улицах незнакомого городка в об-
§< ществе Клементины и ее сестры Элеоноры.
5! Простая прогулка может многое изменить. Такая
молчаливая за первой трапезой, за ужином Клементина разговорилась
и изящно, умно и тонко отвечала ему на все его обращения. Когда
он упрекнул ее, что она слишком часто подливает ему вина, она
ответила ему:
- Вы напрасно жалуетесь: обязанность Гебы следить за
тем, чтобы кубок повелителя богов был всегда полон.
- Так-то так, - ответил Казанова, - но вы помните, что
Юпитер отстранил ее от должности...
- Помню, но знаю, за что - и никогда так неудачно не
упаду, как она. Уж по такой причине я не дам Ганимеду, -
прибавила она с загадочной улыбкой, - занять мое место!
- Это очень благоразумно. Юпитер был неправ... и я
предпочитаю принять имя Геркулеса. Довольны ли вы этим,
прекрасная Геба?
- О нет, потому что он женился на ней только после ее смерти!
- И это верно. Так мне остается только стать Иолаем...
потому что...
- Замолчите: Иолай был старик!..
Тон, которым она сказала это - как будто возвращал
Казанове его молодость. Она не могла считать за старика того,
который так озарил ее скромное уединение и к которому ее - как
стольких других - уже тянула какая-то неведомая сила.
- Иолай был старик!.. - повторила она.
- Это правда. И вчера я тоже был стариком... -
продолжал Казанова, - но сегодня - другое дело... вы вернули мне мою
молодость.
- Я очень счастлива этим, милый Иолай, - продолжала
насмешница, забывшая недавнюю робость, - но только
вспомните, что я сделала с ним, когда он покинул меня!..
- Ради неба - что вы с ним сделали? Я не помню.
- Не верю!
- Уверяю вас!
- Я отняла у него тот дар, который раньше сделала ему!
Не успела она вымолвить этих слов, как по ее прелестному
личику так и разлился новый пожар: удивительное создание
138

переходило таким образом от наивности к смелости... Применение ^J
басни о небесной Гебе в устах Клементины не только доказало, ©\
что эта необыкновенная девушка не только основательно изучила g
мифологию, но также то, что у нее был уточный, глубокий и ><
правильный ум. Она ясно показала Казанове, что она не только 8
хотела удивить его, но и понравиться ему. Он был взволнован и g
не мог сомневаться в том, что она увлеклась им. Как только |
Клементина скрылась - вероятно, для того, чтобы справиться со
своим волнением, Казакова принялся расспрашивать ее сестру.
- Скажите, пожалуйста, сударыня, где Клементина
получила образование?
- В деревне! - ответила Элеонора. - Она постоянно
присутствовала на уроках, которые Сардини давал моему брату.
Учитель занимался только с ним, но пользу от этих занятий
выносила только она! Клементина смешила нашу мать и часто
ставила в тупик самого старого учителя.
- У Сардини есть поэмы не без достоинств, но их, - сказал
Казанова, - никто не читает, потому что они битком набиты
мифологией.
- Верно. У Клементины есть манускрипт, который он ей
подарил, там множество языческих басен... Постарайтесь
добиться, чтобы она показала вам свои книги и стихи... Она пишет
стихи, но никому не показывает их.
Казанова был в восторге. Когда Клементина вернулась,
он наговорил ей кучу комплиментов, и потом сказал, что он
страстный поклонник поэзии и литературы, и что она сделает
ему огромное удовольствие, если покажет ему свои стихи.
Клементина очень резко отказалась. Конечно, назвав ее
Прелестным именем Гебы, Казанова дал ей понять, что он не чужд
литературе, но теперь ей было совсем не до поэзии: у нее было
другое на уме. Казанова, однако, так нежно ее уговаривал, что
после кофе она повела его в кабинетик рядом с ее комнатой и
показала ему свои книги. Их у нее было всего десятка три, но
подбор был хороший, - хотя и не выше того, что можно найти у
молодого человека, окончившего курс риторики. Их не хватало
для такого ума, как у нее. Она не могла в них почерпнуть ни
уроков истории, ни каких-либо, хотя начатков физики, которые
могли бы вырвать ее из невежества и доставить ей пищу для
восприятия жизни. Хитростью, играя на ее самолюбии, клянясь
простить ей - если только она покажет ему свои стихи, - и
недостатки стиля, и несовершенство идей, и отсутствие метода, и
139

§ даже неудачные рифмы - он добился, наконец, того, что она
S показала ему свои стихи. Тогда он начал читать ей вслух одну из
с^ ее вещей - анакреонтическую оду, стараясь выявить ее красоты
^ своим чтением, звуком своего голоса, и наслаждаясь радостью,
§« блестевшей в ее глазах от такой интерпретации ее произведения.
^ Она находила, что штрихи его кисти, придавая блеск картине,
все же не могли помешать тому, что сама картина была написана
ею - и чувствовала тайный восторг, замечая, что Казакова в
чтении ее стихов находил удовольствие, может быть, даже больше,
чем она сама. Их взаимное наслаждение затянулось часа на три.
Правда, наслаждение это было только духовным - но так как они
оба уже были влюблены, хотя еще не сознавались в этом и самим
себе - трудно было- бы найти наслаждение более и сладостное и
чистое одновременно.
Их беседу прервало появление графини, пригласившей их
в гостиную, и они прекратили игру с горячими угольями, в
которую они играли, не боясь обжечься. Клементина поспешила
все убрать на место и поблагодарила Казакову за доставленное
ей удовольствие со всем пылом, выражавшимся в заливавшей ей
личико яркой краске.
Стол для фараона был готов. Но раньше, чем сесть за игру,
Казанова приказал Клермону заказать на завтра четверку
хороших лошадей, так как он собирался на рассвете уехать в Лоди
с тем, чтобы возвратиться к обеду.
Все уселись за игру, как и накануне, прибавился только
знакомый каноник, понтировавший по дукату, перед каждым
лежала целая груда золотых.
На другой день, не предупреждая никого, Казанова
отправился в Лоди, и там накупил все книги, которые могли только
пригодиться прекрасной Клементине, не знавшей других языков,
кроме итальянского. Обрадованная и удивленная неожиданным
подарком, она в этот день спозаранок забралась к себе с
Казановой, чтобы там заняться уборкой книг. Она даже позвала
столяра, чтобы заказать ему книжный шкафик с решеткой,
запирающийся на ключ.
Однако Казанова не удовлетворился этим занятием
наедине - вместо науки и литературы ему хотелось бы заниматься
любовью. Как-то раз - когда она еще спала - он вошел в ее
комнату и разбудил ее. Она испугалась и призналась ему, что
зачиталась на ночь "Аминтой" Тассо.
140

- "Пастор Фидо" вам еще больше понравится, - сказал ^
Казанова, - эта книжка прелестна, как вы. |\
Она принялась за свой туалет, как бы забыв, что перед ней §
мужчина, однако не выходя из границ благопристойности. ^
Казанова тем не менее не мог не подумать, что знай как он g
влюблен в нее - она была бы скромнее: потому что, зашнуровывая §
корсет, надевая туфельки и застегивая подвязки над коленкой - §
она открывала ему проблески прелестей, от которых у него
кружилась голова, так что он принужден был выйти раньше, чем
она была готова, чтобы скрыть свое волнение.
Подобные минуты, подобная частая близость не
переставали поддерживать постоянную тревогу в его душе. Он не видел
возможности ни перестать любить ее, ни продолжать - не получая
той награды, которую всякий страстный любовник надеется
получить от предмета своей страсти. Как-то после бессонной
ночи, проведенной в мечтах о ней, Казанова рано утром пошел
поздороваться с ней. Она еще спала, но ее сестра Элеонора уже
одевалась.
- Сестра опять читала до трех часов утра, - сказала она, - С
тех пор как у нее столько книг, она совсем с ума сошла. Давайте,
сыграем над ней шутку: ложитесь на мое место - то-то она
удивится, когда проснется!
- Но вы думаете, она не рассердится на нашу шутку? -
спросил Казанова.
-Только рассмеется,- ответила Элеонора, -вы же вполне одеты.
Случай представлялся слишком соблазнительный:
Казанова, в своем халате с узором из зеленых цветов, тихонько улегся
на место, которое только что оставила Элеонора, - еще теплое.
Сестра Клементины смеялась, но у Казановы сильно билось
сердце, и он никак не мог придать всему происходящему тот
оттенок невинной шутки, который один мог спасти положение.
Через несколько минут Клементина протянула руки и,
повернувшись в ту сторону, где обыкновенно спала ее сестра,
поцеловала Казанову - думая впросонках, что целует сестру. И
тут же опять заснула. Казанова с удовольствием надолго остался
бы так рядом с ней: ее дыхание касалось его уст и давало ему
предвкушение амброзии... Но Элеонора не выдержала, громко
рассеялась и заставила сестру открыть глаза.
- Милая Элеонора, - пролепетала Клементина с
очаровательной невинностью, - ты очень кстати позволила милому
141

I Иолаю сделать это... потому что мы любим друг друга и я как
5 раз видела его во сне.
с5 Несмотря на это и на то, что любовь их была взаимна, ~
^ проходили дни, а Клементина не позволяла ничего решительного.
§«• "Если поцелуи могут убить", шептала она ему, "убьем друг друга...
^ но другого оружия не надо". Размышляя о странном
сопротивлении Клементины, которая все время была на краю того, чтобы
дать ему счастье, и не давала его - Казанова пришел к убеждению,
что она поступала так только потому, что он не внушил ей
достаточной любви, - и с тех пор стал стараться увеличить ее чувство
с помощью средства, казавшегося ему безошибочным: это -
доставлять ей как можно больше удовольствий, не останавливаясь
перед расходами.
Ничего лучшего он не нашел, как пригласить все семейство в
Милан, и там предложить им роскошный обед у своего кондитера.
Мало-помалу, соблазненный собственным воображением,
он решил придать этой увеселительной поездке весь блеск,
подходящий его намерениям: он написал Зенобии, с просьбой
купить три платья из самой лучшей японской материи для трех
дам из общества. Послал ей мерки и описал в подробностях, какую
он желает отделку. Платье, предназначенное графине, должно
быть из серого атласа, отделанное венецианскими кружевами.
Те, для кого он готовил этот приятный сюрприз, до
последней минуты не должны были знать, что праздник будет устроен в
Милане, а когда он пригласил графиню, то поставил два условия:
первое - чтобы до той минуты, пока все не усядутся в экипаж -
никто не будет знать, куда они едут, - второе - что после обеда
они опять вернутся в экипаже в замок, чтобы ночевать уже дома.
Все удалось необыкновенно, и вся поездка была сплошным
рядом приятных неожиданностей. Нельзя было сказать, который
из трех нарядов, заказанных Казановой, был красивее: платье ли
Клементины из розового атласа в зеленую полоску, отделанное
необыкновенно изящными цветами из перьев, или платье
Элеоноры из нежно-голубого атласа, усеянного букетиками
тысячецвета и отделанного кружевом, или же графини - цвет
которого указал сам Казанова - жемчужно-се-рое с кружевами!
Что касается до обеда - он был восхитителен, и венцом его была
корзина устриц из парка при венецианском Арсенале, которую
кондитер Казановы каким-то фокусом добыл от метрдотеля
герцога Моденского. Они просидели за столом три часа и съели
три сотни устриц.
142

Очаровательно было все, включая возвращение домой. ^
Дорога показалась совсем короткой, по пути в экипаже Казанова 5*
пользовался наступившей темнотой, чтобы позволить себе J
некоторые вольности по отношению к Клементине, да кстати и к ^
Элеоноре, но он слишком был увлечен Клементиной, чтобы S
заходить далеко в своих шутках с ее сестрой. §
Возвратившись в замок св. Ангела, все пожелали друг другу g
доброй ночи - и разошлись по своим комнатам - кроме Казановы,
потому что его ожидала с Клементиной одна из тех блаженных
ночей, воспоминание о которых никогда не изглаживается.
Он добился всего, о чем мечтал. Почему бы ему теперь не
подумать об отъезде? С этой минуты Клементина любит его
больше, чем он ее... Когда, потрясенная своей первой любовью,
она просит его увезти ее с собой - он благоразумно отвечает ей,
что не может опозорить ее семейной чести... Им осталось только
несколько ночей провести вместе. Эти ночи будут для него самыми
приятными - так как он знает, что он достиг всего, чего хотел - и
что он на днях уедет. Однако, последняя ночь, которую он провел
всю целиком со своей божественной Гебой - показалась бы ему
очень печальной, не будь в ней столько наслаждения. Слезы
страсти чередовались со слезами отчаяния... они прощались в
той самой комнате, где они в течение всего нескольких дней
испытывали все радости любви, и где отныне Клементина не
сможет заснуть, не думая о нем.
За утренним завтраком оба были бледны, как смерть.
Казанова утратил все свое обычное веселье, но никто не
допытывался у него причины этого. Как бы по общему соглашению,
их грусть щадили. В минуту расставания, чтобы как-нибудь
выразить Элеоноре свою благодарность, Казанова снял со своего
пальца прекрасный перстень, ту самую ониксовую камею, на
которой, окруженный брильянтовыми розами, улыбался божок
молчания. Он надел ей перстень на палец, крепко сжав при этом
ее руку и не позволив ей выговорить ни слова.
Перед тем как садиться в экипаж, как он часто делал это -
глаза его наполнились слезами. Неужели же он только и умел,
что соблазнять - и покидать! Напрасно он искал глазами
Клементину: она скрылась. Сделав вид, что он что-то забыл у
143

§ себя в комнате, он поднялся в комнату своей Гебы, и там нашел
5 ее в ужасном состоянии. Она задыхалась от рыданий. В послед-
£ ний раз он сжал ее в объятиях и запечатлел последний поцелуй на
^ ее дрожащих устах... и вырвался из этих мест, где оставлял такие
§< воспоминания.
^ Окончательная ли это его любовь? Он думал, что -да, когда
вспоминал ее прощальный взгляд. Он думал, что - да, когда шесть
лет спустя, по возвращении из Испании, узнал что она счастлива
и замужем за маркизом де Н., за которого вышла через три года
после их разлуки, утешившись от своего горя... Но все равно: он
опять уехал - как бы печальна не казалась емму разлука - на
другой же день он уж способен утешиться!
Не имея возможности вернуться в Венецию где Трибунал
инквизиции все не прощал ему его необыкновенного бегства из
тюрьмы, он возвращается во Францию, в Марселе опять встречает
маркизу д'Юрфе, умную "фею Карабосс" в любви, - которая,
уверенная в его даре кудесника требует, чтобы он омолодил ее в
виде юноши..? Потом, после краткой остановки в Париже, он едет
в Лондон. Несколько недель спустя знакомится с Фридрихом
Великим, который предлагает ему должность преподавателя в
кадетском училище. Казанова с улыбкой отказывается и уезжает.
А между тем, каким интересным вещам он мог бы обучить
кадетов! Какая библиотека его сердце!.. Какая энциклопедия!..
Но он уже в Петербурге, где царствует Екатерина Великая, этот
Казанова в юбке, у которой, если не гарем фавориток, то полк
любовников. Он вдыхает в этом городе, фантастически созданном
царем Петром Великим, воздух ледяных пустынь Севера. Он
грезит наяву перед этой огромной, на озеро похожей, Невой -
над ее дремотными водами, в которых отражаются дворцы и
недостроенные церкви. Может быть, он там встречался с
кавалером д'Эоном, который раз приезжал в Россию в женском
платье, а другой раз - в мужском, и которого, согласно преданию,
Екатерина первый раз любила как сестру, а второй - как брата?
144

БЕСЧУВСТВЕННАЯ ТАНЦОВЩИЦА ^
о
о^
о
OJ
О-
Во всяком случае - в Петербурге, за ужином у Рокколини, ^
итальянской певицы из Большого театра он познакомился с 8
Проте, красавицей такого совершенства подобного какому он g
никогда еще не видел. Проте, с сердцем ледяным, как та Нева, по g
которой мчатся ее санки Проте - прекраснее, чем Беллино с
двойным очарованием, прекраснее, чем монахиня из Мурано в
рамке своей кружевной решетки.
Когда на его шутливый вопрос о ее имени, она ответила ему:
- Проте!
Он, живо поцеловав ее, воскликнул:
- Нет, не Проте, а "Проме" (непереводимая игра слов: "Про те"
- по-итальянски значит "для тебя", а "про ме" - "для меня").
Он тем более страстно увлекся Проте, что в это время его
сердце было случайно свободно. Но была ли свободна она? Могла
ли принять его приглашение? Мог ли он рассчитывать на свидание
с ней в тайне будуара, на жгучую близость встречи наедине?
Когда он узнал, что ее покровитель, о б ер-егермейстер,
оставляет ей полную свободу, он пригласил красавицу пообедать
в Екатерингоф, к великолепному ресторатору, которого до сих
пор знают все гурманы, к знаменитому Локателли. Кроме нее,
приглашены Зиновьев и Ла Колонна, синьора Виченца и молодой
музыкант, ее возлюбленный.
Обед удался на славу.
На роскошно убранном цветами столе покоились
заливные стерляди на позолоченных блюдах. Казанова, облокотившись
на стол, любовался несравненным, небывалым лицом Проте! Вся
печальная красота России, вся ее лихорадочная тоска отразилась
на этом лице, как в спокойной глади озера. Никогда еще она не
казалась такой прекрасной - ни в день их первой встречи, ни
тогда, когда после представления он провожал ее в санях, и они
мчались по замерзшей Неве, твердой, как зеркальные полы его
венецианского казино, и непроницаемой для света! Нет! Никогда
еще не была она так прекрасна! Прекраснее чем ему казалось
раньше, недоступной, тревожащей красотой! Иногда у нее был
совсем отсутствующий вид: точно она отделялась от собственного
тела, не сознавала собственных движений... О чем она думала в
эти минуты? Чего она хотела? Она нервно покусывала цветок,
вынутый из прически, рассеянно смотрела на окружающих, не
145

§ ела ничего почти: было очевидно, что какое-то видение преследует
^ ее, какое-то воспоминание, более жестокое, чем наваждение. Он
с5 читал в ее бездонных глазах, что у нее есть сердце, он предчув-
^ ствовал его; но неужели же это сердце было переполнено любовью
§< к ее обер-егермейстеру? Неужели она всецело была покорна его
^ тиранической любви?
Тот взгляд, которым Казанова рассматривал ее - был
знаменитым его взглядом, оценивавшим всех женщин, - взглядом,
скрытым и мгновенным, стрелка, уверенного в своей цели.
Женщина не знала, что такое взгляд, если на нее не смотрел ни
разу Казанова! Это был взгляд, раздевавший и обнажавший ее,
ей самой лучше зеркала, лучше поцелуя. Как бы ни была
равнодушна Проте к вызванному ею желанию - она не могла же
остаться бесчувственной к такому взгляду. Она должна была
почувствовать всю цену, всю значительность его; нечто вроде
того, что должна испытывать какая-нибудь великая картина в
музее, когда на нее смотрит величайший знаток в мире: даже если
она уверена, что он не унесет ее с собой, если она твердо решила
не покидать своей знаменитой и изъеденной веками стены! Да,
Проте не могла не чувствовать всей значительности его взгляда,
и того, как он ее оценивал, постигал, срывал с нее покровы и
открывал в ней красоты, которых она, может быть, и не
подозревала. Потому что этот взгляд, богатый воспоминаниями,
измерениями и сравнениями красоты, обладал образами всех
красавиц мира, проходившими перед ним и дававшими ему в свое
время это чудесное постижение красоты! Никогда никто так не
смотрел на нее! И не будет так смотреть! Даже если она откажет
ему в любви своей - как она решила поступить - все равно: она
чувствовала, что одним этим взглядом Казанова возьмет от нее
больше, чем другой - полным обладанием... - Тем временем гости
позволяют себе со своими прелестными подругами некоторые
вольности - в которых она упорно отказывает ему. Тщетно
Казанова умоляет ее любви - Проте неумолима. Он так и не
добился от нее ничего - он, добивавшийся всего от других!
Неужели же ему надо было приехать в Россию, проехав
весь мир, и ужинать в Екатерингофском ресторане, чтобы
встретить единственную женщину, оказавшуюся жестокой к нему,
- чтобы маленькая бледная танцовщица, с многообещающим
именем-каламбуром сумела провести величайшего соблазнителя в
мире? Как! Для него женщины, все женщины - шли на все по
первому его знаку; он любил женщин во всех городах, во всех стра-
146

нах, во всех казино... И покидал всегда первым. И вдруг эта равно- ^
душная женщина, покусывающая цветок, небрежно облокотясь на оч
ресторанный стол, без признака волнения выслушивает его $
любовные объяснения. Он никогда еще не тратил слов даром. Даже >j
Анжела бледнела, слушая его, и ему с ней помешал только случай. 5
Неужели она не знает, что значит имя Казановы? Неужели она не g
понимает, какую честь он оказывает ей, избирая ее одну из тысячи? g
Проте остается равнодушной. На каждую мольбу
Казановы, на каждый жест, на каждую угрозу - она отвечает улыбкой...
И эта улыбка защищает, бронирует ее больше, чем все
жесточайшее сопротивление, какое она могла бы выказать ему. Он -
знающий, какое согласие иногда бурлит под отказом - чувствует,
что здесь - отказ окончателен, что эта улыбка, так ясно говорящая
"нет" - никогда не скажет "да". Он чувствует, что позволь он
только себе несколько смелый жест - Проте прикажет подать свою
меховую шубу, и исчезнет, бледная и зябкая, в холоде
петербургской ночи.
Может ли быть, чтобы он был ей безразличен? Не
антипатичен, не страшен, - а безразличен, что гораздо хуже? Не
волнующе жуток, как он был сначала для Клементины или для
сестры Лукреции - но просто безразличен, неинтересен, как любой
встречный, первый попавшийся прохожий, не имеющий за собой
всего этого любовного прошлого, этой легенды, всюду
сопровождающей его!
Неужели она не знает, кто такой Казанова, эта маленькая
русская танцовщица, - не подозревает, какую милость оказывает
он ей своим увлечением, как она благодаря ему становится
значительной, до какой степени ее имя становится достоянием
веков - хочет она этого или нет - унесенное в потоке его славы!
...Ей все равно. Проте поднимается. Она берет из рук
напудренного лакея широкое меховое манто, в которое она кутается,
выходя из театра, она уходит... Она больше не вернется! Она все
еще улыбается. К ее розовым устам прильнул лепесток цветка,
который она все время покусывала. Зиновьев и все другие,
развалившиеся на подушках диванов, слышали ли их разговор?
Его мольбы, ее отказ? Знают ли они, что Проте ни на минуту не
волновалась, что ни на миг не похолодели в его руках доверчиво
отдавшиеся им ручки танцовщицы? Знают ли они, что она уедет,
не подарив ему ничего - ни поцелуя, ни бледности, ни свидания?
Как! Неужели же его очарование стареет? Неужели он
больше уже не тот неуязвимый соблазнитель, тот бог любви, что
147

§ раньше? Единственный атеист, отрицающий его, вдруг лишает
| его всей его гордости. Прочная стека из женщин, на. которую он
с$ опирается, готова рухнуть от одной этой равнодушной улыбки,
^ дразнящей его, покусывая цветок.
§- Он спускается с ней по лестнице, в холод, в ночь! Они - на
^ воздухе, в холодном молчании зимней ночи, нарушаемой лишь
чьей-то далекой монотонной песней, нервирующей своим
однообразием. Он вскочит в сани рядом с ней! Он не может
вынести подобного афронта: чтобы какой-то нелепый отказ в
одну секунду разрушил обаяние его славы, все то, что делает его
единственным в собственных глазах! Нет! Он овладеет этой Проте
- как и остальными, как всеми остальными!
Дрожа от холода, она плотнее укутала свои обнаженные
плечи в мех. В неверном ночном свете лицо ее кажется странно
голубоватым, точно нарумяненным какими-то необычайными
румянами. - Он помогает ей усесться в сани. Кучер укутывает ей
ноги меховой полостью. Простым жестом она дает ему понять, что
желает ехать одна... И - в то время как он весь трепетал непременным
намерением всего добиться от нее - она пригвождает его к месту на
облитой лунным светом мостовой - одной своей улыбкой.
...Может быть, с нее довольно было одного взгляда
Казановы? Может быть, она предпочла очарование этой минуты
слишком грубой реализации ее? Может быть, она любит другого
тем могучим чувством, которое заставляет все другие казаться
шуткой? Казанова ничего не понимал. Зачем же она в таком случае
приняла приглашение на ужин? Зачем она была особенно красива?
Так красива, что, несомненно, это не могло быть совершенно
неумышленно с ее стороны - какое-то особое старание... Проте
уже сделала кучеру знак - ехать... Нет, она не расстанется с ним
так! В последнюю минуту она в одном беглом взгляде даст ему
обещание всего того, в чем отказали ему ее уста... Сани
скрываются из глаз: далеко на Неве обрывается монотонная
песня... Проте исчезла - не открыв своей тайны - да, может быть,
нечего и открывать было?!
Но разочарования Казановы никогда не продолжаются
долго. Бесцельно проведенный вечер, отданный непреклонной
женщине - целый вечер - уж и этого слишком много для этого
торопливого сердца; и на другой же день, желая развлечь свою
148

ошибшуюся любовь, он, во время прогулки с Зиновьевым, $
покупает за сто рублей у отца маленькую тринадцатилетнюю §'
девочку - из которой он делает любовницу и рабу!.. *
а:
ДИКАРКА
Бедная маленькая дикарка. Русская Психея, обнаженное
тело которой напоминало статую Психеи с виллы Боргезе, какая
прелесть в твоей истории... Но прелесть печальная... словно
предвкушение страдания, словно непривычный намек на грусть!..
Казанова прогуливается с Зиновьевым в лесу и встречает
там девочку редкой красоты и чрезвычайно пугливую: при их виде
она обращается в бегство. Они идут за ней следом - и попадают в
хижину, где находят всю семью. Хорошенькая девочка забилась
в угол и со страхом смотрела на них оттуда, как беленькая голубка
на волков.
Зиновьев завязал разговор с отцом. Казанова понял, что
дело идет о девочке, потому что по знаку отца бедняжка покорно
подошла к ним. Через несколько минут они ушли из хижины,
оставив немного денег детям. И тут Зиновьев сообщил ему, что
он предложил отцу продать ему девочку в услужение и что тот
согласился.
Но тогда Казанова попросил уступить девочку ему. Он
купил ее за сто рублей. Вернувшись в Петербург и подписав
запродажное условие, он на целых четыре дня запирается со своим
новым приобретением: отмывает ее, как только возможно, и
одевает по французской моде. Она была бела, как снег ее родины,
а волосы - черные, как у неаполитанки - еще больше выделяли
нежность ее розового лица. Прелестная, как Психея с виллы
Боргезе, она походила на нее своей сладостной мягкостью,
грацией вместе и чистой и земной.
Конечно, в начале беседы Казановы с его русской были
довольно незначительны: им приходилось объясняться жестами,
а это в конце концов утомительно, и приятно только в некоторые
минуты. Пылкая, как кобылица пустыни, преждевременно
развитая девочка, в восторге взаимных ласк иногда твердила ему
какие-то странные слова, звук которых во всякое другое время
заставил бы его рассмеяться.
149

§ Но, к счастью, способная ученица в какие-нибудь два ме-
| сяца уже знала достаточно по-итальянски, чтобы разговаривать с
с£ ним. Вот когда ее нежность превратилась в какое-то безумие.
^ Неужели же этому всемирному соблазнителю надо было
§< попасть в снега России для того, чтобы встретить то, чего он до сих
^ пор не встречал никогда: совершенное равнодушие и совершенную
любовь? Неужели маленькая рабыня, купленная за сто рублей,
которой он открыл любовь как некое чудесное достижение
неведомой ей цивилизации, должна показать ему, что такое то
чувство, которого он никогда не испытывает сам? Никто другой
не любил его так, как эта маленькая дикарка, которую он назвал
Заирой - по Вольтеровской трагедии - но которая была
естественна, как те создания, о каких грезил Жан-Жак Руссо.
Не ему объяснить, не ему понять причину этой любви;
напрасно он будет притворяться циником, уверяя вас, что она
кроется в том, что он бил свою маленькую рабыню - обращение,
встречающееся не только в России, но и во Франции... Она любила
его потому, что любила - вот и все. Увы, она слишком сильно
любила его, бедняжка... трагическая инженю, нецивилизованное
сердечко... Из глубины России забил этот ключ истинной любви.
После всех этих раздражающих ухаживаний, после диванов,
которые так кстати оказываются поблизости, алтарей для
любовных жертвоприношений, и т. д. - вот настоящее сердце, не
знающее удержу. Вот душа, всецело отданная любви! Это
создание, которое не в силах покинуть тебя, и цепляется за тебя,
и счастливо своим рабством, бедное маленькое создание, которое
хотело бы за тобой последовать куда угодно и готово быть чем
угодно, лишь бы не стеснять твоей жизни, - существо, которое
стоит перед тобой на коленях, и охотно снесло бы все - твои
измены даже, - охотно заняла бы последнее место в твоем сердце, лишь
бы только хоть это место занимать в нем - существо, все
мгновения жизни которого поднимаются к тебе, как фимиам, -
считающее минуту встречи с тобой минутой своего рождения на свет,
- существо, в котором ты сразу разбудил и разум и чувство, - это
твоя вещь, верная и трогательная, гнусную куплю-продажу
превратившая в божественный дар любви, - эта раба, счастливая
своим рабством - что бы ты сделал с ней, Казанова, если бы ты
не бросил ее?
Но ты ее бросаешь. Ты скидываешь эту слишком легкую
ношу, стряхиваешь эту цепляющуюся за тебя нежность. Ради какой-
то актриски, какой-то модной м-ль Вальвиль, - уже тогда
совершавшей турне в Россию...
150

- Надо порвать с маленькой татарочкой! ^
Надо вычеркнуть это верное сердце. Он решает объявить о\
об этом Заире, печально и, как всегда, безгневно ожидающей его J
в их маленьком русском домишке. Он рассчитывал на слезы: ^
молчание ее смущает его. Он ожидал криков, рыданий - и теперь 5
чувствует невольное угрызение совести перед этим помертвевшим |
личиком, перед этими онемевшими устами, словно забывшими с |
горя те немногие итальянские слова, которые умели произносить
- и укрывшимися в свой темный и непонятный ему язык, как в
лесную берлогу.
Но это смущение, ее спокойствие и огорчает его! Он не
уверен, что совсем разлюбил ее. В день разлуки он требует от
Заиры, чтобы она перешла к некоему Ринальди, который
влюбился в нее и которого она отвергла. Зная, что Казакова
больше никогда не будет любить ее - она кончает тем, что говорит
ему, что готова исполнить его приказание и принадлежать, кому
он захочет - так как она ко всем одинаково равнодушна. - Эта
покорность пугала Казанову. Утром, в день отъезда, она занялась
укладкой своих вещей, так как он сам хотел отвезти ее в
Екатерингоф. Она пела и горевала, смеялась и плакала - все сразу.
Казанова сам был взволнован, и помимо воли к глазам его
подступали слезы - не из-за своей любви, а из-за той любви,
которую он внушил! В его непостоянстве была вложена верность
- и ему всегда было трудно расставаться с возлюбленной, даже
когда он уже принадлежал другой.
...Укладка окончена. Словно проснувшись от
прекрасного сна, Заира стояла посреди своих вещей, покорная и
испуганная, как ребенок, которому вместо обещанных игрушек сказали,
что у него отберут все его радости... Иногда рыдание, точно
сильный кашель сотрясавшее все ее существо, заставляло
Казанову обернуться к его маленькой жертве, к тринадцатилетней
девочке, чья любовь приняла такие раздирающие размеры. Она
вернется в лачугу, откуда он взял ее, и где она пробовала
спрятаться, как пугливая голубка, точно предчувствуя свое несчастье;
она вернется в свой лес, в свою берлогу маленькой дикарки. И в
ее глазах, из которых исчез налет недолгой цивилизации, - в ее
прежних глазах - читается вся ее безграничная любовь, и такого
взгляда любви - Казанове не увидеть ни у кого и никогда!
- Ах, зачем же он взял ее, зачем он купил ее после
попойки, зачем заставил кучера и лакея подписаться свидетелями на
акте продажи - если это только был акт найма на несколько дней,
151

§ заем на время его путешествия в Россию? Зачем было учить ее
$ этим итальянским словам, в которых так влюбленно будут звучать
с^ ее жалобы - если это все было только для того, чтобы бросить ее,
^ отослать опять в лесную глушь к суровым родителям, в полное
§< одиночество?.. Зачем - главное - было без цели и даром учить ее
2? этой беспощадной, бесплодной любви?
...Когда Казанова привез ее к родителям, вся семья в знак
почтения кинулась ему в ноги, а когда девочка рассказала им о
том, что он выдает ее замуж - их благодарностям и благосло-
влениям не было конца. Так эти невежественные люди
благодарили того, кто сделал несчастной их маленькую девочку... Вся
дрожащая, еще более пугливая, чем в первый день, она забилась
в угол хижины, из которого ей не следовало бы никогда
выходить... Только когда Казанова собрался уезжать, она покинула
свой угол. Она не нарушила того молчания, которое сохраняла
всю дорогу. Она даже как будто не почувствовала того, уже
рассеянного поцелуя, которым он прикоснулся к ее лобику; но
она наклонилась, схватила его руку и прильнула к ней устами
рабыни - в страстном и простом отчаянии своем...
...Не будем жалеть о том, что она жила когда-то! Сестра
самых трагических любовниц, она в своей суровой покорности
таила то, что было горше смерти. Она возвратилась в свой
суровый лес, как в могилу, она снова погрузилась во мрак, - она
разучилась говорить... О, маленькая дикарка! Решиться жить в
твоем краю, глухом и варварском -разве это не то же, что умереть?
***
После того, как он, быть может, убил счастье живого
существа - он убивает Браницкого, вызвавшего его на дуэль, и
доказывает этим поединком, что хоть он и авантюрист, но никому
не уступит в делах мужской чести, - правда, понимание чести у
него довольно поверхностное, но беззаветно смелое. И вот он уже
в Дрездене... в Лейпциге... в Вене. Там с ним случаются
всевозможные, довольно неприятные приключения, из которых
он выходит с порядком ощипанными перышками. Возвратившись
в Париж - он тут же подвергается изгнанию, по приказу короля и
по жалобе племянника маркизы д'Юрфе. Испания - единственная
страна, где он еще не бывал: он едет в Мадрид. Там - любовное
приключение с Игнацией... и - двукратный арест в Барселоне!
152

ФАНДАНГО И БЕЛАЯ РУЧКА ДОЛОРЕС ^
<^
о-
"Страна балконов, роз любви и сегедильи, ><
- Где каждый, кто уснет - любовный видит сон!" 5
("К Элените", сб. стихов) 5
В конце бала - всегда танцевали фанданго. С тех пор как
граф Аранда разрешил эти веселые собрания, они стали страстью
всех женщин и девушек города. В том же зале, где проходили
маскарады, независимо от зрительниц, украшавших ряды лож,
находилось около трехсот танцорок, да во всем остальном городе
в эти минуты было больше четырех тысяч молодых особ, не
имевших возлюбленных и горевавших о том, что закон не
разрешал им являться на балы без кавалера, в сопровождении
одной своей красоты!
Казанова думал, что он знает, что такое фанданго, так как
видел, как его танцевали во Франции и в Италии; теперь ой понял,
что он видел до сих пор только бледную копию, а оригинал можно
было увидеть только в Испании. Позы, жесты, взгляды - там все
было холодно и мертвенно, по сравнению с тем, что в знойной
Испании трепетало и говорило сердцу и чувствам. На деревянных
столах веронских харчевен, на вечеринках басков - конечно,
томный танец сохранял свою странную грацию; но все же он был
как бы цветком, вырванным с корнями из почвы -дикий жасмин
или пряная гвоздика, вне их родного сада. Здесь, напротив, все
возбуждало в Казанове какое-то радостное опьянение. Каждый
кавалер, танцевавший визави своей дамы, сопровождал пляску
треском кастаньет, в котором как будто торопится нетерпеливое
желание. Каждая танцорка малейшим движением выражала свое
страстное согласие. Танец был полон грации и вместе той
сдержанности, которая еще больше волнует влюбленных, не давая
им прикоснуться друг к другу.
И действительно: танцор все время отделен от своей дамы
известным расстоянием, которого он не смеет перейти; он
оживляется все больше и постепенно приближается к ней, в то
время как она пляшет сначала как бы в томной истоме, а затем в
экстазе... И лишь после того, как они таким образом взаимно
увлекли друг друга обещаниями страсти - они танцуют уже в
объятиях друг друга, танцуют до изнеможения! Зрители и
153

§ зрительницы в ложах с неотрывающимся интересом следят за этой
| страстной пляской, вероятно жалея, что ложи так ярко освещены...
с^ - Вы в восторге? - спросила его синьора Пичона, с кото-
^ рой он познакомился на балу, к счастью для него говорившая по-
§< французски. - А что бы с вами было если бы вы увидали как
^ гитаны танцуют фанданго!
Несмотря на весь свой восторг, Казанова не мог не выразить
своего удивления по тому поводу, что при наличности святой
инквизиции - можно танцевать этот танец, но синьора объяснила ему:
- Святые отцы запретили его танцевать, но граф Аранда
разрешил, потому что боялся восстания!.. - Это заставило
Казанову припомнить знаменитое изречение Монтескье: к'Вы
можете изменять законы народа, попирать его свободу - но
берегитесь помешать его развлечениям!".
Ознакомившись с этим танцем, впервые увиденным им в
Испании, Казанова на следующий же день принялся искать себе
учителя танцев, чтобы научиться танцевать фанданго. Такого он
нашел в лице некоего актера, дававшего ему попутно и что-то
вроде уроков испанского языка. Казанова, необычайно
способный ко всяким физическим упражнениям, через три дня уже
танцевал фанданго в совершенстве. Так как в этом танце его всего
более интересовала роль танцорки - то он занялся тем, чтобы
подыскать себе даму. Где было найти ее? Он не мог обратиться к
девице из общества, которая, разумеется, отказала бы ему сразу, а с
другой стороны, он не хотел ни замужней женщины, ни куртизанки.
Не теряя из виду своей цели, он отправился, разодетый со
всей пышностью, в церковь Соледад, где служили
торжественную мессу по случаю дня св. Антонио. И милостью проведения -
там он заметил молодую девушку, с опущенными глазами
выходившую из исповедальни.
Исповедальня для Мадрида - почти то же, что гондола для
Венеции. И правда: когда он смотрит на эту исповедальню из
резного дерева, откуда вышла молодая испанка, она кажется ему
поставленной стоймя гондолой, у которой спереди решетка. При
виде молодой девушки, ее фигуры, ее небрежной и томной походки
- ему сразу приходит в голову, что она наверно танцует фанданго
как ангел, - или, вернее, как демон... И, даже не допуская мысли,
что она может не согласиться, он решает, что с ней-то он и
выступит в "Сканнос дель Пераль".
Сладковатый запах ладана наполняет церковь,
кажущуюся ему ближе и интимнее от присутствия этой красоты... Он
154

смотрит, как красавица после исповеди преклоняет колена ^
посреди церкви, как она причащается... Он наметил ее - и решение о>
его непреклонно! 5
Она, выходя из церкви, поворачивает в переулок, входит - >«
вся еще обвеянная ароматом мистицизма - в маленький од- 8
ноэтажный дом; он решительно входит за ней и стучится в дверь. §
"Кто там?" окликают его. И - по мадридскому обычаю - он ?
отвечает: "мирный человек".
Кто бы там не стучался в дверь - беспощадный кредитор
или полиция, пришедшая арестовать - они на вопрос неизменно
ответят: "мирный человек". Но ни к кому это наименование не
подходит так мало, как к Жаку Казанове, де Сейнгальт. Когда
это и куда он вносил мир? Он, неутомимый авантюрист,
беспокойный любовник... Никогда еще он не произносил такой
отъявленной лжи!
Дверь открылась - и Казанова увидал в комнате, кроме
почтенных родителей красавицы, самое пугливую козочку из
исповедальни. "Синьор", сказал он отцу без всяких колебаний: "я -
иностранец, большой любитель балов и танцев, особенно фанданго.
Но у меня нет дамы... И я пришел, чтобы почтительно попросить у
вас разрешения сопровождать на бал вашу дочь. Человек я
честный... а после бала я со всем почетом доставлю ее домой!".
- Синьор, - ответил хозяин дома, - я не имею чести знать вас, и
не уверен, согласится ли моя дочь Игнация отправиться с вами на бал!
Игнация из исповедальни покраснела как вишня, но ответила:
- Я почту себя счастливой быть дамой синьора на балу.
Вслед за тем, дон Диего - имя отца, это почти всегда имя
отцов, - осведомился у кавалера о его адресе и фамилии и обещал
ему завтра к двенадцати часам сообщить свой ответ.
На другой день отец дал свое согласие на просьбу Каза-
новы, причем раньше очень ловко раздобыл себе заказ от
Казановы: он был башмачник - хотя и благородного
происхождения - и шил только на аристократические ноги. Игнация
получила от Казановы домино, маску и перчатки. Вечером он
был уже у крыльца одноэтажного домика, где и поджидал ее с
нетерпением. Отец остался дома. Маменька сопровождала их на
бал, но там скоро заснула. Когда Казанова и донья Игнация
вошли в зал, танцы уже были в полном разгаре. Но только в 11
часов громкий удар в турецкий барабан возвестил о начале
фанданго. Три предшествующих часа прошли в полном
молчании, так как Казанова, несмотря на свои уроки испанского
755

§ языка, не знал из него и трех слов. Однако пылкий танец, все
§ фигуры которого - не что иное, как жгучие выражения страсти -
с^ развязал его язык, и вдохновил его на пламенное объяснение в
^ любви, которое Игнация отлично поняла. Впрочем, она
§< объяснила ему, что должна хорошенько подумать, прежде чем
^ дать ему ответ, и что зашьет в подкладку домино записку,
которую он и получит завтра утром, когда пришлет за домино.
Вот что на другой день после бала Казанова с удивлением
прочел в обещанной записке:
"Дон Франциско де Рамос - мой возлюбленный - повидается
с вами, и скажет, вам, что вы можете сделать для моего счастья ".
Дон Франциско де Рамос не заставил себя ждать, и более
красноречивый, чем записка красавицы, рассказал изумленному
Казанове о своей долголетней любви с Игнацией. Когда Казанова
прервал его, чтобы спросить, чему он обязан подобной
откровенностью - ее возлюбленный ответил:
- Разве вы не друг доньи Игнации?
- Самое большее - ее кавалер по танцам.
- Разве вы не в деловых сношениях с ее отцом?
- Самое большее - в башмачных, - ответил кавалер.
- Но во всяком случае, - продолжал странный любовник,
- ее родители питают к вам глубочайшее уважение, и вы можете
составить наше счастье. Одолжите мне сто дублонов, мне этого
хватит, чтобы завести небольшое хозяйство, и мы с Игнацией
будем вам вечно благодарны. Донья Игнация сказала мне, что
вы примете меня как сына!
При этих словах Казанова не мог не подумать, глядя на
двадцатитрехлетнего Франциско, казавшегося по крайней мере
человеком лет за тридцать, - что такого сына, - толстого, косого
и красного - у него никогда не могло бы быть! Конечно, донья
Игнация, выбирая его, только преследовала цель заполучить
мужа... но - не мог же он давать приданое всем девицам, с
которыми он потанцует? Он любезно выпроводил Франциско,
обещав ему свято сохранить тайну его признаний. Долго
дожидаться реванша Казанове не пришлось. На страстной неделе
в среду, когда Игнация собралась опять на бал, куда Казанова
обещал проводить ее и двух ее кузин-прачек, из которых одна
напоминала Дульцинею Тобосскую, а другая - переодетого
драгуна, - он предложил ей помочь закончить ее туалет, и,
поднявшись в ее светелку, под предлогом одевания - добился от
нее всего, чего он хотел, так что хоть бал окончился в полночь,
156

потому что постом фанданго запрещено, он с удовольствием ^
убедился, что любовь в полночь не окончилась. о>
И вот Игнация уже утратила для него прелесть новизны, J
тайную прелесть, которой все в ней дышало, когда она выходила ><
из исповедальни... Уже он ее возвращает толстому Франциско... 5
из-за маленькой, бледной ручки. g
Напротив дома, в котором он жил - находился богатый g
особняк, в котором жил какой-то знатный синьор, и там, у одного
из окон первого этажа, иногда мелькала маленькая белая ручка
из-за жалюзи... Чудесный отправной пункт: западня, в которую
попалось его воображение, разгорячившееся и нарисовавшее ему
одну из тех чернооких кастильянок, которые много позже будут
населять "Испанские сказки" Моссе. Его воображение на этот
раз не ошиблось. Потому что в тот день, когда жалюзи оказались
поднятыми - у окна появилась молодая, мечтательная женщина,
бледная, как ее маленькие ручки. Казанова залюбовался
незнакомкой, но она как бы не замечала этого... Однако, окна
все оставались открытыми, а сеньора не покидала своего поста...
Вдруг ее мраморное личико оживилось, жалюзи были спущены.
Удивленный этим неожиданным волнением, внезапно
заменившим на бледном лице выражение равнодушия, Казанова
недоумевает: что заставило ее так быстро исчезнуть: только страх
оказаться застигнутой? Но в яркой испанской ночи он заметил
только человека в темном плаще, тоже быстро скрывшегося в
маленькой дверце соседнего с ее домом дома. Очевидно, этот
человек к прелестной бледной незнакомке не имеет никакого
отношения? Однако, почему же так внезапно были спущены
жалюзи? Почему она исчезла как раз, когда темный плащ скрылся
за дверью соседнего дома?
Четверть часа спустя - жалюзи снова были подняты, и
прекрасная незнакомка, бледнее, чем когда-либо, снова появилась
у чугунной балюстрады окна. На этот раз она устремила свой
взор на Казанову и ответила на его выразительные жесты легкой
улыбкой. Он осмеливается на очень определенный
вопросительный жест, на который получает немедленный ответ: ему бросают
ключ и записку.
В записке, начертанной, наверно, этой бледной ручкой, стоит:
"Дворянин ли вы?Достаточно ли вы смелы и скромны, чтобы вам
можно было довериться? Хочу этому верить. Приходите в полночь.
Этим ключом вы откроете маленькую резную дверцу в соседнем доме: я
буду там. Полная тайна -и не приходите раньше полуночи ".
157

§ После прозаической записки Игнации, зашитой в домино,
| эта романтическая записочка восхитила его, он покрыл ее по-
с£ целуями и положил у сердца. Моментально забыта корыстная
^ дочка башмачника, кузина прачек... Ему едва хватает двух часов
§< на одевание: он работает над своим туалетом, как над произве-
^ дением искусства... Однако, он не может не ощущать какого-то
тайного беспокойства, вкрадывающегося в его восторг... "Что
если отец или какой-нибудь родственник застигнет меня в этом
таинственном доме", думает он: "ведь я тогда мертвый человек!".
Поэтому он дополняет свой туалет карманными пистолетами и
венецианским кинжалом.
Бьет полночь, когда он осторожно отпирает резную дверь,
на створке которой изображен завитой ангел... - Чей-то голос
шепчет: "Это вы?". Потом струйка духов, шелест женского
платья... его берут за руку, он послушно следует за путеводи-
тельницей... Когда они очутились в освещенном месте - вид
бледной незнакомки заставил его забыть о возможной опасности, обо
всем на свете. Только у Беллино встречал он такое соединение
благородства и грации. Он был взволнован и смущен - от счастья,
от опьянения, от прилива страсти... Они поднялись по лестнице,
показавшейся Казанове великолепно отделанной, потом
очутились в покое, обитом черным шелком и отделанном
серебряными украшениями с семейными гербами: это была
комната незнакомки. Две свечи скудно освещали только то место,
где они стояли. В глубине Казанова различил кровать, с
задернутыми со всех сторон занавесями. Долорес пригласила его сесть.
Он бросился перед ней на колени и покрыл поцелуями ее ручки.
- Вы любите меня? - воскликнула она со странным
выражением страха.
- Можете ли вы сомневаться в этом? - пылко ответил он. - Мое
сердце, моя жизнь и все, что у меня есть - все это принадлежит вам.
-Тогда поклянитесь на этом распятии, что вы окажете мне
ту услугу, о которой я вас попрошу.
- Клянусь! - произнес Казанова.
- Вы благородный человек... пойдемте.
Она увлекла Казанову - к кровати... В страстном
нетерпении он хотел отдернуть полог, но ее взгляд остановил его.
Никогда еще человеческий взгляд не выражал такого горя, страха
и отчаяния.
- Что с вами? - спросил он, прижимая ее к сердцу. - Вы
дрожите... как вы дрожите!..
158

- О, я дрожу не от страха... - пробормотала Долорес. - По ^
вы не дрожите? Нет? Ну так - смотрите! о\
И она отдернула полог кровати. На кровати лежал труп *
молодого и очаровательно красивого человека. Беспорядок ><
одежды и поза его выдавали, что смерть застигла его в самую 8
неожиданную минуту. Его юная красота могла бы напомнить того §
стендалевского Октава, которого матросы не могли похоронить |
без слез. Глаза его были сомкнуты - скрыв навсегда от Казановы
тайну их цвета... Лицо его было бледнее, чем даже эта маленькая,
бледная ручка, мелькавшая из-за жалюзи точно цветок жасмина.
Но неподвижный, похолодевший, он все же был так прекрасен,
что это ложе смерти казалось ложем любви. Что бы то ни было -
красота пережила его, и в самой смерти она сохранила что-то
сладострастное, ласкающее и таинственное. Как знать? Может
быть, это только обморок, от избытка любви и ласк, - может быть,
он сейчас очнется?
- Что вы совершили? - воскликнул Казанова.
- Правосудие... - воскликнула Долорес. - Этот юноша был
моим возлюбленным - и я убила его. Я умру... но я не могла
поступить иначе. Одно слово оправдает меня: он изменил мне.
- Ужасное дело... - прошептал Казанова. - Самое
ужасное злодеяние на земле!..
С того вечера, когда, возвращаясь с Лидо в гондоле с двумя
гребцами он видел безмолвные похороны маленькой самоубийцы
- никогда еще смерть не примешивалась так властно к любви.
Он переводил взоры с бледной Долорес, стоявшей неподвижно,
на неподвижно лежащего убитого красавца.
- Вы дворянин, - продолжала она, - вы поклялись мне
хранить тайну. Вспомните об этом! Вспомните, что вы поклялись
мне только что на этом распятии, что окажете мне ту услугу,
которую я попрошу у вас.
- Чего вы требуете, синьора?
- Унесите этот труп с глаз моих... За этой улицей
протекает река: отнесите его туда, чтобы я больше не видела его, прошу
вас, умоляю вас...
Она бросилась к его ногам, прекраснее и бледнее, чем
когда-либо.
- Синьора, - спокойно ответил Казанова, - вы требуете
моей жизни.. Возьмите ее. Я повинуюсь вам.
Выражение облегчения промелькнуло на лице Долорес.
-Ах! Какой прекрасный ответ! Я не любила тебя-а сейчас
159

§ я готова тебя полюбить. Но я недостойна тебя.
| И разразившись рыданиями, она кинулась на ложе рядом
с^ с мертвецом. Так в этих ужасных условиях она хотела сохранить
^ как странное преимущество свое отчаянное кокетство, свою
§< смертельную потребность нравиться. Она хотела оставить у
15 Казановы сладостное воспоминание об этой страшной минуте,
воспользовавшись своим очарованием... Хотела в его поступке-
спасавшем ее - почувствовать волнение того желания, которое
влекло к ее ногам Казанову.
- Я недостойна вас! - повторяла она, рыдающая, и вся
озаренная, посеребренная светом свечей, лучезарнее чем только
что была озарена луной.
- Синьора... - промолвил Казанова - не надо слабости...
Поспешим.
Он решительно поднял мертвеца - казавшегося ему
другом - так много нежное и мечтательное выражение мертвого
юного лица говорило его сердцу и памяти! Его трогало, что труп
так легок - совсем как Беллино, которого он как-то нес на руках
после утомительной прогулки... И он сам когда-то был так юн,
так красив... и он в двадцать лет был способен рисковать жизнью
из-за своего увлечения... да и сейчас он рисковал жизнью! Вид
темного плаща, которым Долорес прикрыла незнакомца -
напомнил ему, что только несколько минут тому назад юноша
был полон жизни и силы - входя в роковую маленькую дверь...
На секунду он зашатался от ужаса. Легкое тело юноши вдруг
отяжелело в его сильных руках - ему показалось, что он не донесет
его... Тогда Долорес, вдруг поняв опасность, которой она
подвергала его, внезапно решила помешать ему:
- Нет - стойте!.. - вскричала она. - Стойте! Вы погибли -
если вас кто-нибудь встретит!
Но "рыцарь наслаждения" уже направлялся к выходу со
своей ужасной ношей. Долорес следовала за ним со свечой в руках.
В одно мгновение он очутился на улице, около берега ночной
реки... Дверь уже заперлась за ним, та дверь, с которой улыбался
деревянный ангел... Он был один в ночи - с этим незнакомым
ему мертвецом - прелестное лицо которого казалось при лунном
свете побледневшим от избытка наслаждения... Он бросил его в
реку - и ему показалось, что весь Мадрид должен проснуться от
глухого звука падения тела в воду... Все кончено.
Не пригрезилось ли это ему все? Не заснул ли он перед этим
таинственным домом, зачарованный маленькой бледной ручкой?
160

L

Он мог бы поверить этому - не ощущай он на своей одежде ^
липкого присутствия крови... о\
Но где же Долорес? Неужели такое повиновение не стоило g
хотя бы поцелуя? Она не подарила ему и взгляда... Она спит, на- ><
верно, - освобожденная от своего страшного преступления - спит 5
на преступном ложе, и ее маленькая, такая бледная ручка, эта g
смертоносная ручка, беспомощно свешивается с кровати... 5
Какую же страну посетить еще - если не уезжать из
Европы? Все ли еще нужно пожирать пространство? Не пора ли
остановиться? Почему бы не испросить у Фридриха Великого той
должности в кадетском корпусе, которую он когда-то предлагал
ему? Казанове не было времени видеть, как он старился. Ему для
этого слишком было некогда. Но как-то в Барселоне, вернувшись
к своей старой привычке, он взглянул в зеркало... Долго
рассматривал себя с любопытством - и ему показалось, что он
видит кого-то чужого, кого-то нового перед собой. Нет, конечно:
это уже не был тот Керубино, которого любила Лючия, и даже не
тот приятный авантюрист, чей любопытный портрет оставил нам
принц де Линь!
- Что это за белая прядь - точно закладка, вложенная туда
судьбой - в его темных локонах?
Начнет ли он сызнова свои странствия, повторит ли он
прежние любовные приключения-теперь, с утомленным сердцем,
с стареющей красотой? О, нет: для этого он слишком практичен.
Он слишком знал смелое и блестящее счастье, чтобы стать упрямо
стареющим любовником, чтобы коллекционировать поражения
вместо побед. Вечный Жид сердца, не знавший ни нищеты, ни
богатства, он хотел, чтобы его конец был достойным, чтобы это
были бесскорбные сумерки: недаром он умышленно отстранял
из своей жизни все, что могло быть трагическим!
Дон Жуан кончает жизнь в монастыре! Ранее основывает
монастырь траппистов! Что бы там делал Казанова? Он в
монастыре бывал только для того, чтобы соблазнить монахиню из
Мурано! Дон Жуан был охотником за неизвестным, тревожной
душой, одним из ликов человеческой тоски; в душе Ранее
строгость единственной любви соприкасается со страданием. Но
Казанова никогда не искал ничего, кроме своего личного
наслаждения: только в него он и верил. Что бы он стал делать в

§ монастыре? Он оставляет монастыри беспокойным душам,
5 сердцам, разочарованным жизнью, раненым жизнью, ищущим
с5 забвения, одиночества, избавления... Казанова слишком здоров,
^ слишком уравновешен, чтобы его можно было причислить к
§< великим страдальцам... Он не из тех, кто мстит жизни за то, что
^ она не исполнила всех видений их сердца: он никогда не мечтал о
том, чего он не мог иметь, не преследовал недостижимого... Никто
не умел так претворять в действительность своей жизни, как он.
Он не ищет трона, чтобы вознести на него свою жадную и раненую
душу - нет, ему нужен мирный приют, почти буржуазный,
дорогой для деятельных натур, как заслуженный отдых. Слишком
много одерживавший побед генерал, он желает получить
спокойное место, - приятное убежище. И успокоенный,
примиренный, счастливый - он кончает свою жизнь в Дуксе, в замке
Вальдштейн, в должности библиотекаря - окруженный книгами,
из которых ни одна не знает столько о мужчинах и женщинах,
как он сам!..
РАЗЛУКА
Прощай, венецианец! Вот я еще раз проследил твой беглый
маршрут! Я, - как всегда поддаваясь твоему очарованию, - в
воображении пробежал с тобой столько городов и столько сердец,
сколько деревень и сколько лиц! И я не уверен - расставаясь с тобой
нынче вечером - что вскоре не вернусь к тебе обратно!
Я сознательно не коснулся здесь твоего существования
авантюриста, не коснулся ничего, что бы не было твоей жизнью
любовника, а в этой жизни, такой переполненной, что из восьми
томов твоих мемуаров она заполняет семь томов и три четверти - я
мог остановиться только на некоторых силуэтах, - длительно
склониться только над некоторыми душами. Тех, кто в твоей
жизни был только именем, нацарапанным алмазом на зеркале
гостиничного номера - я не мог воскресить всех! Я выбрал только
главных - и, может быть, не тех, кого ты предпочел бы - но тех,
кто, как мне казалось, ярче освещал твою любовную жизнь и
пояснял нам твое такое богатое и такое текучее сердце!
Прощай, венецианец! Страницы сосчитаны! Если бы в этой
книге каждой твоей любви посвящена была бы одна страница -
162

их понадобилось бы больше тысячи!.. И моего пера не хватило ^
бы на это; но в минуту разлуки с тобой - покидая тебя в про- о>
сторной библиотеке замка Вальдштейн, посреди твоих книг - я 5
хотел бы выяснить с тобой, что это за странное очарование, к ^
которым ты постоянно влечешь меня! g
Что мне с тобою делать, Казанова? В чем тот секрет, ко- §
торый делает тебя таким привлекательным, таким сложным? Во §
время моего исследования, часто мне приходилось критиковать
тебя, часто приходилось нападать на тебя; но все это -
включительно с критикой - только свидетельствует о том большом
интересе, который ты возбуждаешь во мне. Я хотел, показывая
себе самому твои погрешности, уменьшить это твое очарование.
Что же это за секрет, венецианец, который заставлял тебя
любить, который еще и сейчас привлекает к тебе восхищение,
приобретает тебе сердца? Не может же быть совершенно
недостойным человек, у которого в пространстве был другом де
Линь, во времени - Стендаль; герой любви, обязанный ей своей
славой, - знаю я в чем тебя можно упрекнуть, в чем я и сам
неоднократно упрекал тебя! Я знаю, что эта самая любовь,
которой ты обязан своей шумной славой - совсем не похожа на
любовь! Что ты лишил ее всего, что составляет ее силу и прелесть,
ее величие и страдание! Я знаю, что ты гораздо больше
напоминаешь Фигаро, чем Дон Жуана и что в самом тоне
которым ты рассказываешь о своей любви, есть что-то,
позволяющее никогда не верить ей вполне. Все равно: твое
очарование действовало, оно действует и сейчас, и я сам -
подвергающий его критике, обесценивающий его - я все же поддаюсь
ему - раз я занимаюсь тобой.
Да, конечно, ты никогда не любил истинной любовью.
Неистощимому любовнику - тебе не хватало настоящей любви,
жизненного чувства. Напрасно было бы набрасывать на тебя
золотой плащ поэзии: тебе свойственна лишь фантазия. Будь это
Лючия или монахиня из Мурано - ты никогда не был по-
настоящему растроган. Ты никогда не проливал искренних слез.
Я даже скажу: кроме маленькой русской дикарки - ты вряд ли и
встречал великую любовь. Все женщины, которых ты срывал
случайно, как цветы - были так же счастливы, отдавая тебе свою
любовь, как и покидая тебя.
Не считая нескольких рыданий, вряд ли и услышанных
тобой - ты мог объехать весь мир, так и не поняв, что страдание
6*
163

I - трагическая вещь. В этом была твоя слабость! В этом же была
g и твоя сила! Да, венецианец, вот чему ты обязан своим очарова-
с2 нием, - жестоким, конечно, но здоровым, безнравственным,
^ может быть, но естественным: от тебя веет счастьем. Твоя жизнь
§< осуществила это чудо: построить на слезах любви замок вечного
^ счастья! Все другие герои любви - печальны! И как им не быть
печальными? Через все века тянется этот кортеж - тех, кто любит -
и нет шествия печальней этого. Один ты проходишь танцующей
походкой, ты скользишь мимо, непринужденный, в своем шитом
золотом камзоле.
Смотря на твою жизнь, наши израненные жизнью сердца
на минуту охватывает сладостная иллюзия: мы воображаем, что
можно жить без страданий, что можно любить - не проливая слез.
Да, от тебя веет счастьем. То, что мы преследуем
постоянно - ты ловишь одним движением, ты доказываешь одним
танцем, ты утверждаешь одним взглядом! Ты удивителен, как
балет, и насмешлив, как парадокс. Ты меняешь знаменитый
французский припев, отнимая у него его меланхолическую грацию
- и даешь к нему неожиданный вариант:
"Любовным горестям дано одно мгновенье,
Любовным радостям вся жизнь принадлежит!"
***
Да, для тебя, венецианец, любовные радости длились всю
жизнь. Ты никогда не видел мрачного лика любви, ее трагического
близнеца. Тогда как в сердце Португальской монахини, в сердце
кавалера де Грие, в сердце Фортунио, даже в тревоге Дон Жуана
мы чувствуем это великое разочарование тех сердец, которые не
в силах заставить другое любимое сердце биться одним биением
с ними - ты получил от судьбы неуязвимый дар молодости и
невозможности страдать. Ты один среди смертных не вкусил от
древа страдания, у тебя одного нет Ахиллесовой пяты.
О, венецианец! О, соблазнитель! Ты имел все, чего желал:
больше того, ты желал того, что имел. И в этом все твое обаяние.
Ни в каком другом существе так побеждающе не
утверждается жизнь. Сочинители романов никогда не создавали
персонажа, который больше тебя мог бы придать вкуса и интереса
существованию. Никакой герой романа, никакой Жюльен Сорель
не сумеет идти таким прямым путем в своей жизни, как шел ты.
164

О, конечно, Стендаль может любить тебя! Конечно, Ницше
сможет открыть в тебе эту смелость и отсутствие
сентиментальности, которыми он хочет одарить измученную вселенную.
Ты получил от богов - или от случая, в который ты особенно
верил - великолепный дар владеть собственным сердцем.
И вот твоя безнравственная жизнь, жизнь без
предрассудков, без сдержанности, исключительно по воле пылкой фантазии,
жизнь, в которой ты позволял пышно расцветать всем твоим
желаниям, в которой ты вершил судьбы по своему капризу - это,
в сущности, глубоко нравственная жизнь: эта жизнь, которую
следовало бы давать в руки детям - чтобы научить их не страдать.
Конечно. Казанова. ты вовсе не опасен. Ты, может быть, и
хотел бы быть опасным - но ты не опасен, ты не волнуешься и не
волнуешь. Ты знал и побеждал все трудности жизни, ты бежал из
тюрьмы, ты дрался на поединках, - а твои мемуары, даже в самых
рискованных местах, остаются только великолепной забавой, -
романом приключений, романом плаща, шпаги и любви - вроде
"Трех мушкетеров" наслаждения... Вот почему мы и возвращаемся
к ним постоянно и без страха всякий раз, что мы хотим получить
от жизни лучезарное впечатление и увидеть любовь без скорби.
Чудесный фокусник любви, забавляющий чувство, у которого мы
никогда не найдем ужасов, отчаяния и болезней нашего
собственного сердца.
***
К чему даже шепотом говорить о том, чего тебе не достает,
если ты сам об этом не подозревал - так как каждый раз ты был
уверен, что любишь, часто был убежден, что ты плачешь - и не
знал, что ты никогда не исчерпал слез до дна! В твоем поединке с
жизнью ты всегда был победителем... и в наших завистливых глазах,
самая беззаботность твоего счастья составляет его главное
очарование.
К чему сравнивать твой оптимизм с пессимизмом Дон
Жуана? К чему мерить тебя по этому великолепному образцу? В
тебе нет ничего от этого морального революционера, этого
ненасытно голодного, отчаявшегося идеалиста. Для тебя,
Казанова, стол всегда накрыт, на скатерти всегда фиалки, и ты
уезжаешь всегда довольный...
Прощай, венецианец! Ты вечно сохранишь свой камзол,
вышитый розами, свою бессмертную молодость - как все, кто не
165

§ знал страданий. Ты можешь даже прервать свои странствия по
5 миру - не боясь испугаться самого себя. В библиотеке замка
с^ Вальдштейн, населенной книгами, освещенной ярким огнем ка-
^ мина, когда в вечерних сумерках вокруг тебя будут реять образы
§< твоей прошлой молодости - ни один из них не вызовет у тебя
^ угрызений совести: даже если ты увидишь маленькую Заиру и ее
помертвелое личико дикарки, даже если она прошепчет тебе на
ухо о своей печали, о своей любви, теми несколькими
итальянскими словами, которым ты научил ее - ты не поверишь в ее печаль.
В те минуты, когда я страдал, когда мое сердце было
невыносимо мне самому, в те минуты, когда я чувствовал, какие
поражения готовит мне чрезмерная чувствительность - я
возвращался к тебе, как больной едет в Неаполь, в веселый край
солнца и света, и испытывает некоторое облегчение в этой атмосфере
счастья. Сын Венеции и Венеры, неутомимый любовник,
рожденный от танцовщицы, ученик Вольтера - ты мне приводишь
на ум не Венецию, но именно этот беспечальный Неаполь,
готовый, по словам Мюссе, "отдать и красоту и славу за апельсин!".
Я люблю тебя, как бедный Ницше, который, отгоняя от
себя отчаянные жалобы Изольды, любил солнечные кастаньеты
Кармен, и цеплялся за них...
Так, непобедимый, ты всегда будешь увлекать меня за
собой на твоей гондоле, не сознающей, сколько сердец ты
вырвешь у жизни.
Я завидую тебе, Казанова! Когда я слишком много
вкушаю от тех дорогих, но ядовитых книг, где я опьяняюсь
собственными чувствами, где я слишком много нахожу братских
страданий - я бегу к твоим мемуарам, и то яркое солнце, что вечно
освещает их - оживляет мою усталую душу. Прощай, моя печаль!
Вот целиком волшебный мир - такой бодрящий. Тут и серенады,
и казино, и гондолы, в которых поют, и монастыри, в которых
любят. Вот маски из черных блонд. Вот домино из лилового
атласа! Вот монахиня из Мурано, в розовом наряде расшитом
золотом, в туфельках с брильянтовыми пряжками, проходящая
мимо гондольера к той статуе, которую она видела только на
гравюре.
Излечивайся, выздоравливай, мое сердце!
Вот гроза, разражающаяся только для того, чтобы
глупенькая новобрачная упала в твои объятья... Вот кровать в
гостинице, где вздыхает Лукреция рядом с Анжеликой... Вот лицо
Беллино, слишком красивое для мужчины... Вот три девицы,
766

представленные синдиком - три жемчужины красоты, которым ^
ты даришь три золотых шарика! Вот мадам Баре, торгующая с^
шелковыми чулками и своей красотой! Вот Нанетта и Мартон. £
Вот сани, уносящие Проте... Вот лачужка маленькой дикарки... ^
Вот он, тот, который никогда не встречался с горем, никогда не 8
страдал отразлуки... Вот они, утра на Исхии, где воздух так легок, g
что весь пронизан счастьем. Вот вся жизнь, сквозь розовую g
призму! Вот судьба под легкомысленной маской.
Казанова, Казанова! Всякий раз, расставаясь с тобой, я
испытываю огорчение. Может быть, ты был величайшим
мудрецом, о, мой очаровательный безумец? Может быть, ты постиг
судьбу единственно правильным способом, ты, на все, что в ней
могло быть смертельного, набросивший свое розовое домино?
Если бы ощущать длительный энтузиазм - мне кажется в
некоторые минуты, что я ощущал бы его от твоего присутствия.
Как? Ни одной минуты сомнения! Ни одного часу страха! Вечное
обновление! Счастлив тот, кто удовольствовался обладанием
"всем"! Блажен атеист, никогда не страдающий от своего неверия!
Счастлив смертный - которому довольно было этого мира!
...Увы, я хорошо знаю, какой поэзией можно обвеять
собственное страдание! Но с какой бы радостью мы сменили на
настоящее счастье наши песни, вдохновленные печалью! Как бы
мы хотели быть счастливыми подобно тебе! Полно! Мы всегда
тебе завидуем. Одни - потому, что не чувствуют себя способными
на такие победы... Другие - потому, что не могут возвыситься до
твоей прелестной бесчувственности! О, очаровательный персонаж
Гольдони! Любовник из балета и карнавала! Когда со всех сторон
обступают нас мрачные образы - мы принимаем твой дерзкий
силуэт, не упрекая себя за то удовольствие, что ты нам
доставляешь. Да, я знаю, что в душах очень утонченных ты часто
шокируешь - не приличие, это было бы не важно - но вкус, что
гораздо хуже. Я знаю, что манеры твои иногда нелепы, но как
тебе не простить этого - как прощал принц де Линь? Стиль? Да,
стиль у тебя есть! Не тот, что мы предпочитаем, но несомненный
стиль, и кроме того, ты никогда не бываешь скучным; а что всего
изумительнее - ты не бываешь скучным, говоря о самом себе!
К чему же упрекать тебя за то, что именно и составляет
твою оригинальность? Менее бессознательный - ты был бы
Вальмоном, - менее естественный - ты был бы Ришелье, менее
поверхностный -ты был бы Ловеласом. Тебя надо любить таким,
каков ты есть, - непростительным авантюристом, которому, тем
167

§ не менее, все прощают! Которому прощают все - именно за его
| порывистое и буйное очарование, за его поверхностную, в духе
£ рококо, грацию - ту самую, которая позволяет любить "Трактир-
^ щицу" Гольдони, не требуя от нее, чтобы она была "Капризами
§< Марианны'4.
^ Прощай, милый наглец, мы живем во времена без
фантазий, в мире без любви; как бы отрадно было увидеть мир
меняющимся под ослепительной призмой твоих глаз. Да, конечно ты
имел все: за исключением чудотворного сознания, что одна минута
страдания, а приближает нас к истинной цели мира... Ты так
богат: всеми женщинами, любившими тебя, всеми городами,
которые ты проезжал, всеми гондолами, в которых ты никогда
не раскидывался один, всеми балконами, где вы всегда были
вдвоем, - но почему же в некоторые минуты ты мне кажешься
таким бедным? Посреди твоей блестящей, многогранной, веселой
и полной жизни - почему же, хоть это не только не отделяет меня
от тебя, наоборот, - почему же на меня вдруг нападает грусть от
избытка радости, канделябров, цветов, та грусть, которая
нападает иногда в маскарадах и казино? Потому что, хоть ты и обладал
всем миром, твои достижения мне кажутся порой беглыми и
зыбкими, как отражения, - и потому, что ты, о милый мой
счастливец - несмотря на все, остался беден-беден:
"На все тобой не пролитые слезы!"
Март - июль 1924 г.

Эриест Теодор Лида Гознак
Дож и Догаресса

v E.A.T. HOFFMAN
DOGE UND DOGARESSE
Перевод с немецкого А. Соколовского
Примечания А.Гугнина
Эрнест Теодор Амадей Гофман (24.01.1777 - 25.06.1822) - писатель и
композитор, один из выдающихся представителей немецкого
романтизма, чье "творчество развивалось от романтизма к реализму" (И.
Миримский). Особенности литературного стиля Гофмана основаны на
разработанных им принципах: "манере Капо", "серапионовепринципе
"ипринципе "углового окна". "Фантазия для Гофмана - техника отчуждения
на службе познания действительности. Эта действительность
фантастичнее, чем позволяет помыслить о ней обыкновенный рассудок"
(R.Safranski).
Новелла"Дож и Догаресса"заключает третье отделение сборника
"Серапионовы братья". В качестве основных источников Гофман
использовал картину Карла Вильгельма Кольбе "Дож и
догаресса" и книгу Johann Fridrich Le Bret "Staatsgeshichte der Republik
Venedig, vom ihrem Urspibnge bis auf insere Zeiten" (1769-1777).

Под этим именем значилась в каталоге выставки Берлинской
Академии художеств, состоявшейся в сентябре 1816 года, картина
известного члена Академии - Кольбе, до того неотразимо
привлекавшая к себе внимание посетителей, что место перед ней
никогда не оставалось пустым. Дож в великолепной богатой
одежде ведет под руку вдоль балкона не менее роскошно одетую
догарессу. Он - старец с седой бородой и темно-красным, с
подвижными чертами лицом, выражающим почти одновременно
силу, слабость, гордость и усталость. Она - молодая, цветущая
женщина с выражением затаенной печали и множества
мечтательных устремлений не только в чертах лица, но и во всем повороте
фигуры. За ними пожилая женщина и мужчина, держащие
развернутый зонтик. В стороне молодой человек трубит в рог,
сделанный из изогнутой раковины. В глубине - море и на нем
украшенная венецианским флагом гондола с двумя гребцами, а
на заднем плане сотни и сотни парусов да вздымающиеся в воздух
башни и дворцы прекрасной, возникающей из волн Венеции.
Налево виден собор святого Марка, направо церковь Сан
Джорджо Маджоре. На золотой раме картины вырезаны слова:
171

§ Ah! senza am are
J Andare sul mare,
£ Col sposo del mare,
^ Non puo consalare!*
| Однажды между зрителями, стоявшими перед этой картиной,
^ возник горячий спор о том, сочинена ли она самим художником,
04 просто хотевшим изобразить согласно со смыслом подписанных
о стихов положение пожилого человека, который, при всем блеске,
^ его окружающем, все-таки не может удовлетворить желаниям
5 молодой, жаждущей любви женщины или, наоборот, художник
^ был только передатчиком и истолкователем истинного
историей ческого происшествия. Каждый защищал свое мнение, пока,
наконец, большинство споривших, утомленные долгим
разговором, мало-помалу не разошлись, так что перед картиной
осталось всего двое друзей, завзятых любителей искусства.
- Я не понимаю, - сказал один, - что за охота портить себе
удовольствие подобными бессмысленными спорами? Что до меня,
то мне решительно все равно, что случилось с этим дожем и
догарессой в жизни. Меня в этой картине поражает, главным
образом, блеск и могущество кисти, ощущаемые во всем
произведении. Взгляни, как гордо и легко веет в воздухе этот флаг с
крылатым львом. О чудная, чудная Венеция!
И сказав это, он начал декламировать начало Турандотовой
загадки о крылатом льве:
- Dimmi, qual sia quella terribil fera..**
Но едва он закончил, как кто-то немедленно ответил
приятным звучным голосом разгадку:
- Tu quadrupede fera...***
Тут только друзья заметили, что за ними стоял незаметно
подошедший к ним красивый, высокий человек в сером,
живописно наброшенном на плечи плаще и смотрел сверкающими
глазами на картину. Завязался разговор. Голос незнакомца звучал
почти торжественно.
- В том-то и особенность искусства, - сказал он, - что с его
помощью туманные, витающие в пространстве образы, пройдя
сквозь душу художника, получают форму и краски и оживают,
словно найдя свое отечество, причем нередко бывает, что картина
* Без нежного друга / Пуститься по морю / И с моря супругом / Все будет лишь
горе! (итал.),
** Скажи, кто этот зверь ужасный
*** Ты, зверь четвероногий
172

вдруг оказывается верным изображением того, что когда-то уже ^
было или произойдет в будущем. Так и в настоящем случае, очень ^
может быть, что Кольбе, сам того не зная, изобразил в своей £
картине дожа Марино Фальера и его супругу Аннунциату. ^
Незнакомец замолчал, но оба друга пристали к нему с неот- g
ступной просьбой объяснить им эту загадку, напоминавшую им ^
загадку о льве Адриатики. g
- Если вы будете терпеливы, - отвечал незнакомец, - то я
объясню вам значение этой картины, рассказав историю дожа
Марино Фальера, но терпеливы ли вы? Я должен буду вдаваться в
подробности, потому что иначе нельзя рассказывать о вещах,
которые до того ясно и живо рисуются перед моими глазами, что.
кажется, я видел их сам. Впрочем, последнее до некоторой степени
в самом деле справедливо, так как каждый историк непременно
должен быть ясновидящим, устремляющим свой взгляд в
прошедшее.
Друзья отыскали вместе с незнакомцем удобное для долгого
рассказа место, где он без дальнейших предисловий начал свою
повесть.
Давным-давно, если я не ошибаюсь, в августе тысяча триста
пятьдесят четвертого года, храбрый генуэзский полководец
Паганино Дориа разбил венецианцев наголову и осадил их город
Паренцо. В заливе, почти в двух шагах от Венеции, шныряли
неприятельские галеры, подобно голодным хищным зверям,
ищущим верной добычи. Ужас объял народ и Синьорию. Всякий,
кто только мог носить оружие, схватился за меч или весло.
В гавани Сан Никколо кипела главная деятельность. В море
затопляли суда, вбивали сваи, замыкали цепи и все для того, чтобы
помешать проходу вражеских судов. Пока толпы простого народа
работали тут, среди шума оружия и грохота погружаемых в море
тяжестей, агенты Синьории с бледными, вытянутыми лицами
шныряли по Риальто, добывая за баснословные проценты деньги,
которых не было в кассах республики. И к довершению всего - в
это грозное время общего бедствия испуганное стадо осталось без
пастыря: старый дож Андреа Дандоло умер, удрученный, под
бременем скорби и забот. Народ очень любил покойного герцога
и называл своим "милым графчиком" (il caro contino) за его
ласковое со всеми обращения и добродушие. Все помнили его
прогулки по площади святого Марка, где каждый имел право к
нему подходить и говорить о своих нуждах. И никто не уходил
прочь без доброго совета, слова утешения или пары цехинов в
кармане. Второе горе всегда бывает чувствительнее, когда
173

§ приходит в разгар первого. Так и теперь, едва глухой звон коло-
,3 колов святого Марка возвестило кончине дожа, отчаяние и без
£ того уже растерявшегося народа перешло все границы.
>s "Теперь нет более надежды на спасение! Теперь должны мы
^ согнуть шею под ярмом генуэзцев!" - восклицали все, хотя смерть
^ Дандоло собственно с военной точки зрения вовсе не могла
^ назваться потерей. Добрый покойный граф всегда предпочитал
^ жить в мире и тишине. Наблюдения над ходом небесных светил
§ занимали его гораздо больше, чем хитросплетения государ-
^ ственной мудрости. А что касается его способностей предводи-
g теля, то устроить на Страстной неделе торжественную процессию
х умел он намного лучше, чем составить план сражения. Поэтому
О после его смерти предстояло выбрать дожа, который обладал бы
как государственными, так и военными способностями в равной
степени и мог твердой рукой спасти потрясенную до самых
оснований Венецию от угрожавшего ей дерзкого врага.
Сенаторы собрались для совещания; много толковали они, сидя с
печальными лицами и покачивая седыми головами, но не могли прийти
ни к какому дельному результату. Где, в самом деле, было найти
человека, который мог бы опытной рукой взяться за государственный
руль и направить корабль к спасительной пристани? Наконец
старейший из них, Марино Бодоэри, сказал, повысив голос:
- Мы не найдем никого здесь, среди нас. Но давайте
обратимся в Авиньон к старому Марино Фальеру, посланному с
поздравлением к папе Иннокентию по случаю вступления на
папский престол. Вот кто нам нужен! Его следует облечь властью
дожа и ему поручить дело нашего спасения. Может быть, мне
возразят, что Фальеру исполнилось уже восемьдесят лет, что его
борода и волосы белы как снег, что ярким румянцем, который
вспыхивает на его щеках обязан он, как уверяют насмешники,
употреблению кипрского вина, а не внутреннему жару и бодрости,
но вспомните, какой храбростью отличался Фальер, когда мы
поручили ему командование нашим флотом в Черном море.
Подумайте, каковы должны быть заслуги человека, если" сами
прокураторы святого Марка сочли достойным наградить его
графством Вальдемарино!
Продолжая таким же образом, Бодоэри сумел в таком
блестящем виде представить заслуги Марино Фальера, что скоро все
без исключения голоса соединились в пользу его избрания.
Некоторые, правда, пытались говорить о необузданной
вспыльчивости Фальера, о его властолюбии, упрямстве, но другие
возражали, что все эти дурные качества должны были неизбежно
174

ослабеть в старике, а потому тем более следует избрать герцогом ^з
Фальера-старика, а не Фальера-юношу. ^
Впрочем, недовольные были скоро заглушены неудержимым r
восторгом народа, едва он узнал о новом избрании. Известно всем, ^
что в годину общих бедствий всякое единогласное решение обычно £
принимается как самим небом посланный якорь спасения. Так 1?
получилось и теперь. Добрый граф со всей его мягкостью и бла- g
гочестием был скоро забыт, и его же почитатели громко кричали
и клялись святым Марком, что давно уже следовало избрать
герцогом Фальера, тогда бы гордый Дориа и думать бы не смел
напасть на Венецию. Старые, изувеченные в битвах инвалиды
махали заржавленным оружием, приговаривая: "Кто как не
Фальер победил Морбассана! Чьи победные флаги развевались в
Черном море?"
В кучках собиравшегося народа то и дело рассказывали о
подвигах Фальера, и толпы кричали и прославляли его имя, как если
бы Дориа был уже побежден. К этому прибавилось еще и то, что
командир флота, Никколо Пизани, отправившийся, - вместо того,
чтобы идти навстречу Дориа, - неизвестно почему к берегам
Сардинии, где не было никакой опасности, вновь повернул на
Венецию, так что Дориа, видя приближающийся флот, должен был
отступить. Это неожиданное, счастливое событие было также
приписано влиянию страшного имени Фальера, и необузданный,
бешеный восторг народа и Синьории, прославлявших счастливое
избрание, перешел все границы.
Было решено принять счастливого, новоизбранного
предводителя Венеции с невиданными до того почестями -как спасителя,
посланного самим небом и принесшего с собой честь и славу
государства. Двенадцать почетнейших патрициев, каждый с
блестящей свитой, были посланы республикой в Верону для
встречи Фальера и торжественного объявления ему о
происшедшем избрании. Пятнадцать богато убранных галер,
оснащенных подестой Кьоджи, под предводительством его
собственного сына Таддео Джустиниани, встретили затем Фальера в
Кьоджи и с торжеством повезли победоносного герцога на Сант
Элену, где ожидал его корабль "Буцентавр".
Как раз около того времени, когда Марино Фальер должен
был пересесть на "Буцентавр", вечером третьего октября, почти
на закате солнца, какой-то несчастный, истекающий кровью
молодой человек лежал без движения на мраморных ступеньках
таможни. Почти утратившие первоначальный цвет лохмотья,
прикрывавшие его худое, изможденное тело, могли бы
принадлежать бывшему моряку или носильщику, хотя кожа бедняги,
175

§ просвечивавшая сквозь дыры на рубашке, была белой и нежной,
3 как у знатного патриция. Худоба еще более подчеркивала
[^ прекрасное телосложение незнакомца, имевшего на вид никак не
^ более двадцати лет отроду, а разбросанные в беспорядке
^ прекрасные каштановые волосы, обрамлявшие высокий, благо-
| родный лоб, и потухшие, но выразительные глаза, орлиный нос и
^ тонкие складки губ невольно заставляли думать, что только ужас-
04 ное несчастье могло ввергнуть его в такое тяжелое положение,
о вырвав из другой, более высокой среды, к которой он принадле-
^ жал по рождению.
| Юноша лежал на ступеньках таможни и, опершись головой на
^ правую руку, бессмысленно смотрел ничего не выражавшим взором
^ в морскую даль. При первом взгляде можно было счесть его даже за
умершего, если бы тяжелый вздох, более похожий на стон от
непереносимой боли, не поднимал иногда его грудь. Левая рука
молодого человека была ранена: окровавленная и неподвижная она
протянулась, как плеть, вдоль всего тела.
В этот день не было ни работ, ни движения в городе, все
население Венеции на тысяче всевозможных лодок и гондол
отправилось встречать своего нового дожа Фальера. Юноша был
оставлен всеми без помощи и утешения. Его голова совсем уже
готова была бессильно опуститься на мраморные плиты в
совершенном беспамятстве, как вдруг чей-то резкий,
пронзительный голос, в котором, однако, звучало беспокойство,
окликнул его несколько раз:
- Антонио! Милый Антонио!
Молодой человек приподнялся, собрав остаток последних
сил, и, с трудом обернувшись к столбам набережной, за которыми
раздался голос, с усилием спросил:
- Кто меня зовет? Кто хочет бросить мой труп в море, так
как на земле со мной уже все покончено?
Тут какая-то маленькая, скрюченная старуха подошла на
костылях к молодому человеку и, прерывая речь кашлем, быстро
заговорила, причем в голосе ее все время проскакивал какой-то
судорожный смех:
- Глупый ты, глупый! Собрался умирать, когда тебя ждет
неописуемое счастье! Смотри, каким золотом горит заря! Это твои
цехины! Вставай да съешь и выпей что-нибудь, чтобы подкрепить
силы. Ты обессилел только от голода; он один - причина, что ты
лежишь здесь на холодной земле; ведь руке твоей уже лучше.
Антонио тотчас узнал в старушке нищую, которую он часто
видел на ступенях Францисканской церкви, где она громким и
несколько насмешливым голосом выпрашивала у прохожих
176

милостыню. Он вспомнил, как часто сам, привлеченный ^
непонятной симпатией, бросал ей свой последний, заработанный ^
тяжелым трудом цехин. Но тут, находясь в таком тяжелом к
положении, он ответил сурово: Ьз
- Оставь меня в покое, глупая! Что тут странного, что голод £
обессилил меня еще более, чем раньше! Уже три дня, как я не смог 1?
заработать ни одной монеты. Я было хотел добраться до g
монастыря, чтобы поживиться хотя бы нищенской похлебкой, да
видишь, все мои товарищи уехали и ни один из них не захотел
перевезти меня на ту сторону. Так я и остался лежать здесь на
земле, с которой, верно, больше не встану.
- Ха-ха-ха! - засмеялась старуха. - Зачем же отчаиваться? Ты
хочешь есть и пить? На то здесь я! Вот свежая рыба; она только
сегодня куплена на рынке; вот хлеб, вот лимонный сок. Кушай,
мое сокровище, а там мы позаботимся и о твоей раненой руке.
Сказав это, старуха вытащила из висевшего у нее за спиной
мешка рыбу, хлеб и лимоны. Едва Антонио успел освежить
горевшие губы живительным напитком, голод его пробудился с
удвоенной силой и он жадно проглотил рыбу и хлеб. Старуха
между тем освободила его раненую руку от лохмотьев, которыми она
была перевязана, и, внимательно осмотрев, увидела, что хотя рана
и была тяжела, но дело идет к выздоровлению. Достав ящичек с
какой-то мазью, старуха разогрела ее своим дыханием,
приложила к ране и затем спросила:
- Кто же тебя так ранил, мой дорогой Антонио?
Молодой человек, уже немного взбодренный, сверкнул
глазами и, подняв вверх здоровую руку, воскликнул:
- Меня хотел изувечить негодяй Никколо, потому что его
берет зависть при виде каждой, перепадающей мне монеты! Я жил
тем, что помогал переносить тяжелые тюки товаров с приходящих
кораблей немецких купцов в лавки, что на Фондако деи Тедески;
ведь ты знаешь это здание?
- Фондако! Фондако! Фондако!
- Полно тебе хохотать, выслушай меня, - нетерпеливо перебил
Антонио. Старуха замолчала, а Антонио продолжал:
- Заработав кое-что, купил я себе новое платье, в котором
выглядел достойно, и поступил в гондольеры. Синьоры полюбили
мою гондолу за мой веселый нрав и умение петь песни, так что я
всегда успевал заработать немного больше, чем другие. Но тут
стали завидовать мне гондольеры; наговорили на меня хозяину,
и он меня прогнал, а потом они не стали давать мне нигде прохода,
громко обзывая почему-то немецкой собакой и еретиком. Три дня
тому назад, когда я помогал в Сан Себастьяно вытаскивать на
177

§ берег лодку, они напали на меня с камнями и палками. Я стал
^ защищаться, но тут этот проклятый Никколо так ударил меня
£ веслом, что едва не убил, и я без чувств повалился на землю...
,3 Спасибо тебе, добрая душа, что ты помогла мне и накормила.
^ Твоя мазь в самом деле чудодейственная. Смотри, я уже могу
| ворочать рукой и скоро буду опять в состоянии приняться за весло.
^ Сказав это, Антонио встал и совершенно бодро взмахнул
§" раненной рукой. Старуха опять засмеялась и завертелась около
о него, забормотав нараспев:
Ьч - Сильнее, сильнее греби, сынок! Вот плывет твое золото!
£ Греби сильнее! Еще раз, еще раз! Да зато в последний!
^ Но Антонио уже не обращал внимание на слова старухи, за-
^ смотревшись на открывшееся перед ним зрелище. "Буцентавр", с
гордо развевающимся львом на венецианском флаге, точно
золотой лебедь, плавно приближался под дружными ударами
весел. Среди множества окружавших его галер и гондол гордо
поднимал он из волн свою голову, точно полководец, окруженный
ликующим войском. Заходящее солнце освещало море и Венецию,
и все казалось утопающим в его сверкавших, огненных лучах.
Но пока восхищенный Антонио смотрел на это
великолепное зрелище, погода внезапно стала меняться. Сияние зари
сделалось красноватым, в воздухе послышался свист ветра, с
которым скоро стал сливаться шум разыгравшихся волн. Скоро
буря зашумела не на шутку. Наступившие сумерки скрыли
флотилию от глаз, и только белые верхушки огромных, гудевших,
как стая чудовищ, и грозивших потопить все морских валов еще
более усиливали ужас впечатления.
"Буцентавр" с его плоским дном бросало, как мячик, из
стороны в сторону; веселые звуки рогов и крик радости сменил вопль
ужаса перед неминуемой бедой.
Антонио стоял, как будто внезапно окаменел. Вдруг звук
бившейся о мраморные ступени цепи долетел до его слуха. Это
был маленький челнок, привязанный к набережной и качавшийся,
как скорлупа. Мгновенно точно молния мелькнула в его голове.
Быстро вскочил он в челнок, отвязал его, схватил весло, лежавшее
на дне, и смело пустился по волнам к тому месту, где должен был
находится "Буцентавр". Чем ближе он к нему приближался, тем
явственнее доносились до него крики о помощи: "Сюда, сюда!
Спасите дожа! Спасите дожа!"
Маленькие челноки, как известно всем, могут лучше, чем
даже большие суда, держаться на воде во время бури в заливах, и
потому все, кто только мог, поспешили на лодках спасать
драгоценную голову Марино Фальера. Но в жизни всегда бывает так,
178

что полный успех какого-нибудь смелого предприятия непре- ^
менно достается одному, тогда как другие только напрасно ^
выбиваются из сил. На этот раз успех выпал на долю бедному к
Антонио. Он один сумел приблизиться со своим маленьким ^
челноком к "Буцентавру". Старый Марино Фальер, привыкший »
к подобным опасностям, смело вскочил в челнок, покинув вели- <*
колепного, но коварного "Буцентавра", и Антонио через g
несколько минут высадил его невредимым на площади святого
Марка, пронесшись со своим челноком, как легкий дельфин,
сквозь шумевшие волны.
Промокший насквозь, с каплями соленой водой на седой
бороде был проведен старый герцог в собор, где члены Синьории,
с перепуганными, бледными лицами, поспешили торопливо
закончить церемонию. Народ, находясь под зловещим
впечатлением неудачного въезда, не преминул отметить, что новый дож
был второпях проведен по площади между двумя столбами, где
обыкновенно казнили преступников. В глубоком молчании
разошлись толпы людей по домам, и день, начатый так
торжественно, завершился горем и печалью.
О спасителе дожа между тем все забыли, да и сам Антонио
мало думал о своем подвиге, так как измученный до полусмерти,
жестоко страдая от вновь открывшейся из-за напряжения раны,
лежал он почти без чувств в одной из колоннад герцогского
дворца. Тем более он удивился, когда почти уже ночью его
внезапно кто-то стал трясти за плечо и говорить:
- Вставай, приятель, да пойдем за мной во дворец к герцогу.
Это был посланный за ним драбант.
Марино Фальер ласково его встретил и сказал, указывая на
два лежавших на столе и туго набитых кошелька:
- Смелый совершил ты сегодня подвиг, храбрый юноша! Вот
возьми эти три тысячи цехинов. Если мало - требуй еще, но
прошу, больше никогда не показывайся мне на глаза.
При этих словах огонь блеснул в глазах старого дожа, и он
слегка покраснел.
Антонио не сразу сообразил причину такого приема, потому
нимало не оскорбился. Не без усилия пришлось ему поднять свои
тяжелые кошельки, законно и справедливо им заработанные.
Счастливый и довольный, в сознании нового своего
достоинства смотрел на другой день утром Марино Фальер из-под
изогнутых оконных сводов своего дворца на волновавшиеся под
ним толпы народа. В задумчивости не заметил он даже прихода
товарища и друга своих юных дней Бодоэри, который, постояв
779

§ несколько минут не замеченный дожем, всплеснул, наконец,
^ руками и воскликнул, смеясь:
£ - Важные, должно быть, мысли засели в твоей голове, друг
>s Фальер, с тех пор, как ты надел герцогскую шапку!
"ъ Марино Фальер вздрогнул, будто пробудясь ото сна, и с
§ несколько напускной любезностью пошел навстречу своему другу.
^ Он чувствовал, что обязан своим избранием Бодоэри, и поэтому
§" слова последнего не совсем приятно отозвались в его ушах. Мысль
ъ быть обязанным чем-нибудь кому бы то ни было всегда была
^ невыносимой для его честолюбивого сердца, и в этом отношении
5 старый заслуженный друг стоял в его глазах на одной доске с бед-
^ ным Антонио. Впрочем, принудив себя, пробормотал он несколько
^ слов благодарности и тотчас же переменил тему, заговорив о
государственных делах и о мерах, которые следовало предпринять
против окружавшего их врага.
- Обо всем этом, - отвечал ему, лукаво смеясь, Бодоэри, -
поговорим мы через два часа на общем собрании Совета. Если я
пришел к тебе так рано, то вовсе не за тем, чтобы толковать, какой
отпор следует дать смелому Дориа или каким средством
образумить угрожающего нашим далматинским городам Людвига
Венгерского. Нет, Фальер, я хочу поговорить о деле, касающемся
лично тебя, а именно о твоей женитьбе.
- Как можешь ты, - с неудовольствием ответил Фальер,
повернувшись снова к окну, - думать о таких вещах? Время ли
теперь заниматься весельем? Когда будет побежден враг и вновь
восстановится богатство, слава и честь льва Адриатик, тогда
только жених будет достоин прекрасной невесты.
-Ах, -перебил нетерпеливо Бодоэри,-ты думаешь, я говорю
о празднестве твоего обручения с морем, когда ты с высоты
"Буцентавра" бросишь золотой перстень в волны Адриатики? Ты
носишь имя Марино, и потому и без того родственник морю. Нет,
я разумею иную невесту, а не коварное, холодное море, так
неблагосклонно поступившее с тобой вчера. Можно ли найти
счастье в объятиях грозной стихии, так свирепо бушевавшей
вокруг, когда ты с посиневшими от холода щеками взирал на нее
с палубы "Бу центавр а". Достаточно ли жара всего Везувия, чтобы
растопить ледяное сердце такой женщины, которая венчалась
сотни раз, принимая обручальные перстни не как дар любви, а
как должную дань своих рабов? Нет, Марино! Я желал бы видеть
твое обручение с земной женщиной и притом прекраснейшей,
какую только можно найти.
- Ты бредишь, старик, - возразил Фальер, продолжая
смотреть в окно, - мне ли, восьмидесятилетнему старику, при-
180

давленному заботами, думать о любви, когда у меня и любить-то -^
нет больше сил! ^
- Полно, полно, - отвечал Бодоэри, - разве самая холодная к
зима не отверзает своих объятий прекрасной весне, спешащей к ^
ней навстречу на крыльях теплого ветра? И когда она прижимает g
ее к своей ледяной груди, ощущая теплое веяние, куда деваются 1?
тогда лед и снег? Ты указываешь на свои восемьдесят лет, но разве g
старость меряется годами? Разве ты не так же прямо держишь свою
голову и не так же бодро ходишь, как это было в сорок лет? Или,
может быть, ты начинаешь чувствовать, что силы твои слабеют,
что прежний меч становится для тебя тяжел, что тебе трудно
подниматься по ступеням дворцовой лестницы?
- Нет, нет! Клянусь небом, - прервал своего друга Фальер, резко
отшатнувшись от окна и бодро подходя к нему, - об этом нет и речи!
- Если так, - продолжал Бодоэри, - то почему же тебе даже в
твоих летах не испытать земного счастья, которое тебе суждено?
Послушай меня: возведи в сан догарессы женщину, которую я для
тебя избрал, и ты увидишь, что все венецианки также единодушно
признают ее первой по красоте и добродетели, как венецианцы
признали тебя первым по уму, силе и храбрости.
Затем Бодоэри стал в таких ярких красках описывать
совершенства будущей догарессы, так что у старика Фальера
заблестели глаза, огонь вспыхнул на щеках и разгорелись губы,
точно он выпил несколько стаканов сиракузского.
- Что же это за чудо красоты, о котором ты говоришь? -
спросил он, невольно улыбаясь от удовольствия.
-Да никто другой, - отвечал Бодоэри, - как моя собственная
воспитанница.
- Что? - прервал его Фальер. - Твоя воспитанница? Да ведь
она была замужем за Бетруччио Неноло, когда я был еще подестой
в Тревизо.
- Ты думаешь, - отвечал Бодоэри, - о моей племяннице
Франческе, а я говорю о ее дочери. Ты знаешь, что дикий,
суровый Неноло погиб в морском сражении. Франческа с отчаяния
удалилась в монастырь, а маленькую Аннунциату я взял на
воспитание в свою виллу близ Тревизо.
- Так ты дочь своей племянницы назначаешь мне в жены? -
снова нетерпеливо перебил Фальер. - Да много ли лет прошло со
дня самой свадьбы Неноло? Аннунциата должна быть теперь едва
десятилетним ребенком. Когда я был подестой в Тревизо, о свадьбе
Неноло не было еще и речи.
- Ровно двадцать пять лет, - со смехом отвечал Бодоэри. - Как
можешь ты так ошибаться в годах. Аннунциате теперь де-
181

§ вятнадцать лет; она хороша, как заря, скромна, добродетельна и
3 ничего еще не слыхала о любви, потому что почти никого не
£ видела. Она, ручаюсь, привяжется к тебе с детской преданностью
а
и любовью.
^ - Я хочу ее видеть! - воскликнул дож, которого задел за живое
^ рассказ Бодоэри об Аннунциате.
^ Желание это исполнилось в тот же день. Хитрый Бодоэри,
о" желавший из собственных соображений во что бы то ни стало
о видеть свою воспитанницу догарессой, тайно привез Аннунци-
^ ату во дворец и устроил встречу ее с дожем, когда тот возвра-
| щался из Совета.
^ Ангельская красота Аннунциаты до того поразила старого
^ Фальера, что он не был даже в состоянии заговорить о
сватовстве. Аннунциата, уже приготовленная словами Бодоэри к тому,
что ее ожидало, склонилась, вся покраснев, перед дожем, и прижав
его руку к губам, прошептала чуть слышно:
- Мой господин! Ужели вы точно хотите сделать мне честь,
возведя на ступени вашего герцогского трона? Клянусь быть
преданной вам всей душой до последнего вздоха.
Старый Фальер был вне себя от восторга. Огонь пробежал
по его жилам, когда Аннунциата коснулась его руки, голова
закружилась, и он, чуть не зашатавшись, должен был сесть в
кресло. Доброе мнение Бодоэри о силах восьмидесятилетнего
старика, по-видимому, оказалось несколько преувеличенным.
Бодоэри не мог даже скрыть появившейся по этому случаю на его
губах легкой насмешливой улыбки, но скромная, невинная
Аннунциата не поняла ничего, и счастье ее не было нарушено.
В последовавшем затем совещании между обоими стариками
было решено, что свадьба будет справлена в величайшей тайне, и
догаресса представится через несколько дней Синьории и народу
как супруга дожа, уже будто бы прежде с ним обвенчанная и
жившая во время Авиньонского посольства Фальера в Тревизо.
Причиной такой предосторожности, по всей вероятности, было
неловкое чувство, которое ощущал сам дож при одной только
мысли - объявить себя женихом девятнадцатилетней девушки, что
при известной склонности венецианцев к насмешкам и злоязычию
могло привести к невыгодным для него шуткам.
Теперь мы просим читателей обратить внимание на одного
прекрасно одетого юношу, гуляющего по Риальто с туго набитым
кошельком в руках. Он ходит медленно, останавливается, вступает
в разговор с евреями, турками, армянами, греками, продолжает с
недовольным видом свой путь и, наконец, садится в гондолу,
приказывая везти себя на площадь святого Марка, где опять
182

начинает медленно бродить со сложенными на груди руками ис ^
опущенным в землю взором. Молодой человек даже не замечает ^
легкого шепота и украдкой бросаемых взглядов, вызванных его с
появлением на многих окружающих площадь балконах. Кто бы ^
узнал в этом юноше нашего знакомого Антонио, еще так недавно £
лежавшего в нищенских лохмотьях на мраморных ступеньках ^
таможни! g
- Антонио! Здравствуй, мой голубчик Антонио! - вдруг
раздался возле него голос старухи нищенки, сидевшей под
портиком собора святого Марка, которую он, проходя мимо,
совсем не заметил.
Быстро обернувшись, Антонио достал из кошелька полную
горсть цехинов и хотел подать старухе, но она замахала руками и
крикнула, рассмеявшись, пронзительным голосом:
- Оставь при себе свое золото! Мне оно не нужно, я богата и
без того. А если ты точно хочешь сделать мне добро, то закажи
мне новый плащ. Мой стал дыряв и плохо защищает от дождя и
ветра. Да, сделай это, мой добрый Антонио, но берегись Фондако,
берегись Фондако!
Изумленный Антонио взглянул на изможденное,
морщинистое лицо старухи, в котором странно перемешивались
судорожный смех с выражением величайшего ужаса; когда же она,
всплеснув костлявыми руками, снова крикнула раздирающим
уши, пронзительным голосом: "Берегись Фондако!" - он не мог
сдержаться и воскликнул в свою очередь:
- Ты, кажется, совсем сошла с ума, старуха!
Едва нищая услыхала эти слова, как лицо ее мгновенно
побледнело, и она кубарем скатилась с мраморных ступеней
лестницы. Антонио, прыгнув, едва подоспел и, схватив ее обеими
руками, не дал ей сильно ушибиться.
- О мой голубчик! - заговорила старуха растроганным
голосом. - Какое страшное вымолвил ты слово! Лучше убей меня
сразу, только не говори таких слов. Ты и не подозреваешь, как
тяжело меня обидел, меня, которая так тебя любит!
Сказав это, она закутала лицо своим рубищем, покрывавшем
ее плечи на манер плаща, и зарыдала как ребенок. Растроганный
Антонио взял ее на руки, перенес под портал церкви и усадил на
мраморную скамью.
- Ты много сделала мне добра, старушка, - заговорил он
ласковым голосом. - Ты спасла меня от смерти: не будь тебя, я
лежал бы теперь где-нибудь на дне моря и никогда не удалось бы
мне спасти дожа, заработав тем мои честные цехины. Но даже не
сделай ты этого, я и так всегда чувствовал к тебе какое-то
183

I расположение, несмотря на то, что ты постоянно обходишься со
5 мной странным и непонятным образом, вечно смеешься и
£ кривляешься, так что порой я тебя просто боюсь. Но все-таки
>s скажу тебе по совести, что даже когда я был бедным носильщиком,
^ мой внутренний голос всегда заставлял меня отложить для тебя
| пару монет.
^ - О мой добрый, мой золотой Тонино! - воскликнула старуха,
о" подняв к небу руки, так что костыль ее упал и покатился по
о мраморному полу. - Я это знаю! Знаю, что ты чувствуешь ко мне
^ невольное расположение, но тс-с!.. Молчи об этом, молчи! И она
| нагнулась за своим костылем. Антонио поднял его и подал ей.
^ Старуха оперлась на него острым костлявым подбородком,
^ уставилась в землю глазами и заговорила глухим, подавленным
голосом:
- Скажи мне, мой голубчик, неужели ты не сохранил ни
малейшего воспоминания о том, что было с тобой давным-давно,
прежде чем ты очутился здесь несчастным бедняком и без куска
хлеба?
Антонио глубоко вздохнул, сел возле старухи и, помолчав
немного, начал так:
- Ах, старая! Я хорошо чувствую, что родился от родителей,
живших в довольстве и счастье. Но о том, кто они были, а также
что сталось с ними и со мной после, не осталось во мне никакого
воспоминания! Точно сквозь сон, помню я черты лица статного,
красивого человека, носившего меня на руках и баловавшего
лакомствами. Также встает иногда перед моими глазами облик
чудной, прекрасной женщины, ухаживавшей за мной,
укладывавшей меня каждый вечер спать в мягкую, чистую постель и
ласкавшей при всяком удобном случае. Оба они говорили со мной
на каком-то неизвестном мне мягком, звучном языке, и помню,
что я сам начинал лепетать что-то на этом языке. Когда я еще
работал веслом на гондоле, товарищи часто дразнили меня,
говоря, что я и по лицу, и по глазам, и по волосам должно быть
урожденный немец; да я и сам думаю, что язык, на котором
говорил мой благодетель, или, вернее, мой отец, был немецкий. Но
самым живым воспоминанием о том времени осталась во мне одна
ужасная ночь, когда, помню, я был внезапно разбужен отчаянным,
душераздирающим криком. В доме стояла беготня, двери с шумом
отворялись и затворялись. Необъяснимый страх до того овладел
мною, что я начал громко плакать. Женщина, о которой я говорил,
схватила меня на руки, зажала мне рот и, поспешно закутав в
платок, выбежала со мной из дома. Что было потом - я совсем не
помню. Позднее уже встает передо мной опять вид прекрасного
184

дома, расположенного где-то в красивой и теплой стороне. Опять ^
припоминаю я лицо уже другого мужчины, которого называл Ц
отцом и который был хозяином этого дома. И он, и все в доме к
говорили по-итальянски. Как-то я не видел отца в течение ^
нескольких недель. Вдруг пришли в дом какие-то чужие люди со g
злыми, неприятными лицами. Они много шумели и перевернули ^
весь дом вверх дном. Заметив меня, один из них спросил, кто я g
такой и что здесь делаю. Я ответил, что я Антонио и живу в доме.
Услышав это, они злобно засмеялись, сорвали с меня мое
прекрасное платье и вытолкали вон с угрозой, что если я посмею
вернуться, то меня прибьют до полусмерти. С громким плачем
убежал я от них. На улице встретился мне старик, в котором я
сейчас же узнал одного из слуг приемного отца. "Пойдем, мой
бедный Антонио. пойдем прочь", - сказал он, взяв меня за руку. -
Для нас обоих дом этот закрыт навсегда. Теперь надо заботиться,
где найти кусок хлеба".
Старик увел меня с собой. Оказалось, что он был вовсе не
так беден, как можно было подумать, глядя на его платье. Едва
мы пришли к нему, он развязал большой кошелек и высыпал из него
много цехинов. С тех пор мы каждый день толклись вдвоем на
Риальто, где старик занимался торговлей, продавая и покупая
разные вещи. Кончив продажу, он обыкновенно выпрашивал
какую-нибудь безделицу для своего мальчика, разумея меня. И
всякий из покупщиков, на которых я смотрел смелыми,
открытыми глазами, почти всегда бросал мне несколько монеток.
Старик же тщательно прятал подаяние в мешок, уверяя, копит
это мне на новую, теплую одежду. Со мной старик, которого все,
не знаю почему, назвали Блаунас, обходился хорошо, и я не мог
на него ни в чем пожаловаться. К несчастью, и эта жизнь
продолжалась недолго. Ты помнишь, старуха, то страшное время,
когда по всей Италии дрожали дворцы и башни, а колокола
звонили сами, точно их раскачивали неведомые исполинские руки.
Тому прошло не более семи лет. Мы со стариком счастливо успели
выбежать из нашего дома, развалившегося за нами вслед. Все дела
прекратились, ужас и страх простерлись над онемевшим Риальто.
Но беда не пришла одна. Вслед за землетрясением появилось
страшное чудовище, чье ядовитое дыхание отравило скоро всю
страну. Все знали, что чума, завезенная из Леванта сначала в
Сицилию, свирепствовала уже Тоскане. Венеция была пока еще
от нее свободна. Однажды дядя Блаунас торговал как всегда на
Риальто и, продав что-то одному армянину, попросил по
обыкновению безделку для сынишки. Армянин, высокий, статный
мужчина с курчавой густой бородой (я вижу его как сейчас перед
185

§ собой), ласково на меня посмотрел, поцеловал и положил мне в
^ руку пару цехинов, которые я крепко сжал. Мы поплыли на
£ площадь Марка. По дороге старик потребовал, чтобы я отдал
,s ему мои цехины. Мне не хотелось их отдавать, и я стал уверять,
^ что армянин подарил цехины мне, чтобы я непременно берег их
| сам. Старик рассердился. Во время этой ссоры я вдруг заметил,
^ что лицо его внезапно пожелтело и он начал путаться в словах.
§" Высадившись на площади, он пошел едва держась на ногах, точно
о пьяный, и вдруг упал как громом пораженный перед самыми
^ окнами герцогского дворца. С криком бросился я к его телу.
| Сбежался народ, и скоро ужасный вопль: "Чума! Чума!" -раздался
^ в воздухе. Каждый спешил укрыться где мог. Скоро я сам
^ почувствовал головокружение и упал без чувств на мостовую.
Очнувшись, я увидел, что лежу в опрятной комнате на
небольшом матраце, покрытый шерстяным одеялом. Около меня
лежало на таких же кроватях под одеялами двадцать или тридцать
посиневших, неподвижных фигур. Позже я узнал, что несколько
монахов, добровольно помогавших во время чумы, найдя меня
при выходе из церкви святого Марка и заметив во мне некоторые
признаки жизни, перенесли меня в гондолу и отправили в
Джудекку, где при церкви Сан Джорджо Маджоре они устроили
госпиталь.
Как описать тебе, старуха, минуту моего пробуждения!
Приступы болезни, казалось, изгладили из меня всю память о
прошлом. Казалось, столько одна искра жизни внезапно озарила
мое умершее тело. Ты не можешь себе представить, до чего
ужасной кажется нам жизнь, когда мы чувствуем себя как бы
витающими в пустом пространстве, не видя ни малейшей точки
опоры или привязанности. Монахи могли мне только объяснить,
что нашли меня на площади возле трупа дяди Блаунаса, сочтя за
его сына. Мало-помалу удалось мне собрать рассеянные мысди о
моей прежней жизни, но из того, что я теперь тебе рассказал, ты
видишь, что это не более как ничтожные, потерявшие всякую связь
и значение обрывки утраченной навсегда картины. Ах, это чувство
одиночества в мире, - оно не только лишает меня всякой радости,
но, кажется, мешает наслаждаться даже тем, что жизнь послала
мне теперь в самом деле хорошего.
- Тонино, милый Тонино! - промолвила старуха. -
Удовольствуйся хорошим в настоящем!
- Молчи, старуха, - прервал ее Антонио, - есть у меня еще
горе, которое отравляет мне жизнь и рано или поздно погубит
меня вконец. Это стремление - а к чему, я сам не знаю! Какое-то
тяжелое, безнадежное чувство, преследующее меня с той самой
186

минуты, как я очнулся больным в госпитале. Когда, бывало, я, ^
слабый, разбитый непосильным денным и нощным трудом, ло- ^
жился на свою жесткую постель, благодатный сон смыкал мои s
глаза, и мне чудилось иногда небесное блаженство, сознание кото- ^
рого успокаивало и укрепляло мне душу. Но почему же теперь, g
когда я отдыхаю на мягких подушках, не зная ни труда, ни забот, ^
и просыпаюсь без мыслей об ожидающей меня работе, почему g
теперь не хочет меня оставить это тяжелое, безотрадное чувство
и продолжает мучить по-прежнему? Все мои старания проникнуть
в эту тайну остаются тщетными. Я никак не могу себе уяснить,
что такое чудесное потерял я в жизни, что даже его разрозненные
отголоски наполняют душу блаженством при одном
воспоминании о нем, хотя то же самое воспоминание мучает и терзает
меня еще хуже при мысли о безнадежности возвратить утраченное!
К чему же в таком случае эти следы исчезнувшего навеки?
Сказав это, Антонио замолчал и тяжело вздохнул. Старуха
слушала его с напряженным вниманием, изображая на своем лице,
как зеркале, отголоски тяжелых чувств, которыми был наполнен
его рассказ.
- Тонино! - начала она растроганным голосом, в котором
слышались слезы. - Милый Тонино! Стоит ли унывать при мысли
о хорошем, которое прошло без следа? Глупый, глупый ты
ребенок! Слушай меня, хи-хи-хи! - И она засмеялась своим обычным
деревянным смехом, заметавшись опять из стороны в сторону.
Несколько прохожих бросили ей милостыню.
- Антонио! Поддержи меня! - вдруг воскликнула она. - Сведи
меня к морю!
Антонио без размышлений поднял старуху и, поддерживая,
повел ее по площади, а она в это время тихо бормотала:
- Антонио, видишь ты эти кровавые пятна на мостовой, эту
кровь, много крови! Хи, хи! Но из крови вырастут розы, розы для
твоего венца, для той, которую ты любишь! О Творец Небесный!
Кто же эта красавица, которая смотрит на тебя так нежно, с такой
ласковой улыбкой? Белые, как лилии, руки простираются, чтобы
тебя обнять. О Антонио, счастливый Антонио! Будь смел, будь
смел. На светлой заре сорвешь ты белые мирты для своей невесты,
для вдовы, оставшейся невестой! Хи-хи-хи-хи! Мирты, которые
цветут только в полночь! Слышишь свист ночного ветра?
Слышишь ласкающий ропот волн? Греби крепче, мой смелый
кормчий! Греби смелее!
Антонио стало даже страшно от этих бессмысленных слов
старухи, которые она лепетала как будто во сне, то и дело
прерывая себя судорожным смехом.
187

§ В эту минуту они подошли к столбу, поддерживающему
^ крылатого льва. Старуха хотела, было, идти дальше, продолжая
г^ бормотать, но Антонио, уставший от ее общества, остановился и
iS сказал твердым голосом:
^ - Постой и садись здесь, да замолчи, прошу тебя, если не
| хочешь свести меня с ума. Ты предсказала правду, когда гово-
^ рила в прошлый раз, что видела в золотой вечерней заре мои
§" цехины, но что же болтаешь ты теперь о красавицах, вдовах,
^ оставшихся невестами, розах и миртах? Или ты хочешь сделать
^ меня безумным, заставив пуститься в какое-нибудь сумасбродное
| предприятие, проклятая старуха? Новый плащ тебе будет...
^ Хочешь хлеба, денег? Бери сколько тебе надобно, только оставь
^ меня в покое.
С этими словами он хотел убежать прочь, но старуха крепко
схватила его за плащ и закричала пронзительным голосом:
- Тонино, милый Тонино! Взгляни на меня еще раз, а иначе я
дотащусь как-нибудь сама до набережной и брошусь в море!
Антонио, не желая обращать на себя еще более уже и без того
возбужденное внимание прохожих, остановился.
- Тонино, - продолжала старуха, - сядь возле меня! Мне
тяжело, ох, как тяжело! Сядь возле меня!
Антонио сел на ступеньку, оборотясь, однако, к старухе
спиной, и вынул из кармана записную книжку, куда заносил свои
торговые сделки на Риальто.
- Тонино! - заговорила старуха тихим голосом. - Неужели,
когда ты внимательно смотришь на мое морщинистое лицо, ничто
не шепчет тебе, что ты меня знал когда-то очень давно?
- Я уже сказал тебе, - отвечал Антонио так же тихо и не
оборачиваясь, - что сам не зная почему, чувствую к тебе какое-то
влечение, но твое старое, сморщенное лицо, поверь мне, тут ни
при чем. Напротив, когда я вижу твои черные, сверкающие глаза,
твой острый нос, синие губы, длинный подбородок,
всклокоченные седые волосы, слышу твой противный, резкий смех,
безумные речи, то мне хочется убежать от тебя без оглядки и
никогда не видеть больше.
- О Боже, Боже! - завопила старуха в отчаянии. - Какой злой
дух шепчет тебе такие ужасные мысли? О Тонино, милый мой
Тонино! Знаешь ли ты, что женщина, которая ласкала тебя и
холила, когда ты был ребенком, которая спасла тебя от смерти в
ту ужасную ночь, была я?
Антонио быстро вскочил, точно ужаленный, но, взглянув на
старое, отвратительное лицо старухи, мгновенно оправился и
воскликнул с гневом:
188

- Ты хочешь меня провести, старая сумасшедшая! Как ни -^
ничтожны мои воспоминания о детстве, но они живы и свежи! Я ^
как теперь вижу ту прекрасную женщину, которая ухаживала за s
мной, у нее было чудесное молодое лицо, ангельские глаза, ^з
прекрасные каштановые волосы, белые нежные руки; ей едва £
могло быть тридцать лет, а ты - девяностолетняя старуха. 1?
- О все святые! - рыдая перебила старуха. - Что же мне делать, g
если мой Тонино не верит своей верной Маргарите.
- Маргарите... - пробормотал Антонио, - Маргарите? Имя
это звучит в моих ушах, точно отголосок давно слышанной
музыки! Но это невозможно, невозможно!
- Тот статный красавец, - продолжала старуха несколько
спокойнее, опершись на костыль и опустив глаза в землю, - тот
статный красавец, который носил тебя на руках и кормил
лакомствами, точно был твой отец и говорил он с тобой на прекрасном,
звучном немецком языке. Он был почтенный, богатый купец из
Аугсбурга. Его молодая жена умерла, когда ты родился. Тогда,
не будучи в состоянии жить там, где было похоронено его счастье,
переселился он в Венецию и взял с собой меня, твою кормилицу и
няньку. В ту ужасную ночь над отцом твоим разразился страшный
удар, грозивший и тебе погибелью. Я успела тебя спасти, и ты
попал на воспитание к одному богатому венецианцу. Лишенная
всех средств к пропитанию, осталась я в Венеции. Отец мой,
бывший врачевателем ран, передал мне тайну своего искусства,
навлекшего на него одно время преследование за употребление
будто бы запрещенных средств. От него научилась я собирать,
бродя по полям и лесам, травы и целебные мхи и приготовлять из
них целительные лекарства. Но вместе с этими познаниями
вселилась в меня еще иная сила, которая и должна была меня
погубить по неисповедимой воле Провидения. Точно в туманной
дали стали мне порой чудиться грядущие события, и тогда, против
собственной воли, вырывались из меня, хотя часто в чудных
словах, предсказания того, что я видела. Оставшись одна в
Венеции, думала я добывать средства к жизни этим моим даром.
Мне удавалось скоро и легко вылечивать самые тяжелые болезни.
К тому же одно мое присутствие уже благотворно действовало на
больных. Иной раз мне стоило только погладить больного рукой,
чтобы заставить пройти тяжелый приступ болезни. Слава о моем
лечении обошла весь город, и деньги посыпались на меня дождем.
Но тут восстала против меня зависть врачей, этих шарлатанов,
продающих на площади святого Марка свои эссенции и пилюли,
отравляющие больных вместо того, чтобы давать им облегчение.
Меня обвинили в сношениях с сатаной. Легковерный народ
189

§ увлекся их клеветой, и скоро меня потребовали на судилище
^ инквизиции. О мой Антонио, если бы ты знал, какими муками
£ пытались вырвать из меня признание в возводимой на меня вине!
JS Я долго оставалась тверда. Волосы мои поседели, тело
сморщь щилось, как у мумии, руки и ноги искривились. Но ужаснейшие,
| изуверские пытки, оставленные под конец, побороли и мое
^ мужество, и я сделала признание, вспоминая которое, до сих пор
§" содрогаюсь. Меня осудили на сожжение живой, но в тот день, когда
о землетрясение поколебало стены дворцов и темниц, сорвались в
^ петель двери подземной тюрьмы, где я была заключена. Среди
S шума и грохота валившихся зданий вышла я из моего гроба. Ах,
^ Антонио, ты назвал меня девяностолетней старухой, когда мне
^ едва пятьдесят. Взгляни на это костлявое тело, это сморщенное
лицо, седые волосы, искривленные ноги! Нет, не годы, а
невыразимые муки пыток могли в несколько часов превратить
красивую, здоровую женщину в такое чудовище! А этот
судорожный смех и подергиванье - это только последствия
последней пытки, при одном воспоминании о которой у меня
волосы подымаются дыбом на голове и точно раскаленное железо
пробегает по моим жилам. Не пугайся же меня, мой Антонио! Не
правда ли, твое сердце говорит тебе теперь ясно, что ты точно
лежал на моей груди, когда был ребенком?
- Послушай, - сказал мрачно Антонио, - мне кажется, я
должен тебе верить, но скажи, кто был мой отец? Как его звали?
Какой удар судьбы перенес он в ту ужасную ночь? Кто был мой
воспитатель? И что такое удивительное случилось со мной в жизни,
что уже одно смутное воспоминание овладевает всем моим
существом до того, что мысли мои теряются, точно в потемках.
Скажи мне все это, и тогда я поверю тебе, загадочная женщина!
- Тонино, - отвечала старуха вздохнув, - для твоего же добра
должна промолчать я об этом, но скоро, скоро узнаешь ты все!
Фондако, Фондако, берегись Фондако!
- Не нужно мне твоих загадок! - гневно воскликнул Антонио.
- Сердце мое истерзано. Говори или...
- О. без угроз! - быстро возразила старуха. - Разве я не твоя
верная кормилица и нянька?
Тут Антонио не выдержал и, не дожидаясь конца слов старухи,
быстро вскочил и убежал без оглядки, закричав ей, впрочем,
издали:
- Новый плащ тебе будет! Цехинов также бери, сколько хочешь.
Старый дож Марино Фальер представлял действительно
любопытное зрелище, когда его видели с молодой, цветущей
женой. Он, хотя еще бодрый и крепкий, но с седою как лунь
190

головой и испещренным морщинами темно-красным лицом, ^з
старался ходить твердым шагом, гордо закинув голову. Она- сама ^
прелесть, с ангельской кротостью и неотразимым очарованием к
во взгляде, с выражением истинного достоинства на лилейно- ^
белом, обрамленном темными локонами лице, с головкой, g
склоненной несколько набок, ходила легко и спокойно, точно ни ^
малейшего труда не стоило ей нести стройное, гибкое тело. Живая g
картина да и только - такова была Аннунциата, но картина, какие
умели писать только старинные мастера. Мудрено ли, что
появление ее очаровывало всех и что не было молодого патриция
из Синьории, который при виде этой пары не преследовал бы в
душе самыми злыми насмешками старика и не клялся употребить
все средства, чтобы сделаться во что бы то ни стало Марсом этого
старого Вулкана.
Аннунциата скоро увидела себя окруженной воздыхателями,
но вкрадчивые их речи не производили на нее ни малейшего
впечатления. Чистая, ангельская душа ее не могла даже допустить
между ней и ее державным супругом каких-либо иных чувств,
кроме верности самой нерушимой и безусловной преданности. Он
был с ней ласков и добр, называл ее нежнейшими именами,
прижимая к своему уже охладевшему сердцу, осыпал
драгоценными подарками, какие она только желала. Чего же больше
могла она от него требовать? Мысль стать ему неверной не могла
даже зародиться в ее душе. Все то, что лежало за границей таких
отношений, было для нее неизвестной, закрытой туманом
областью, куда ее невинный глаз не мог даже проникнуть. Таким
образом, все домогательства молодых волокит оставались
безуспешными.
Самым рьяным, самым бешеным из них был Михаэль Стено,
занимавший в республике, несмотря на свою молодость, важную
должность одного из членов Совета сорока. Стено был очень
хорош собой и на это обстоятельство, главным образом, и
рассчитывал, надеясь на успех. Старого Марино Фальера он не
боялся нисколько, тем более что после свадьбы престарелый дож
совершенно изменился. Прежней вспыльчивости не осталось в нем
и следа. По целым часам сидел он возле Аннунциаты, одетый в
великолепное платье дожа, шутил, смеялся, любовался ее глазами,
иногда размягчался до слез, самодовольно спрашивая
присутствовавших, кто из них может похвастать такой женой. Вместо
прежнего сурового, отрывистого тона в разговоре его появилось
что-то несвязное, так что его трудно было порой понять, он
перестал быть непреклонным и потакал иногда самым нелепым
просьбам. Кто бы узнал в этом расслабленном, влюбленном
191

§ старике того Фальера, который однажды в Тревизо во время
^ праздника Тела Господня в запальчивости ударил в лицо
£ епископа; того, кто победил храброго Морбассана?
чз Эта слабость дожа еще более подбивала Стено рискнуть, нако-
^ нец, опасным предприятием. Аннунциата никак не могла понять,
^ чего хотел от нее Стено, постоянно преследуя своими взглядами и
^ речами, и оставалась по-прежнему с ним учтива и ровна, а это-то
,§ спокойствие и выводило его более всего из терпения. Чтобы обла-
§ дать ею, он готов был решиться даже на низкое средство. Притво-
^ рившись для виду влюбленным в горничную Аннунциаты, сумел он
| добиться от нее ночного свидания в самом дворце. Таким путем
а: думал он пробраться в спальню Аннунциаты, но, по счастью, судьба
о не допустила совершиться преступлению и обратила его на голову
самого виновника.
Случилось, что дож, получивший дурные вести о неудачной
битве Никколо Пизани с Дориа при Портолонго, не мог заснуть
и, озабоченный, бродил по галереям дворца. Вдруг заметил он
черную тень, проскользнувшую, похоже, из спальни Аннунциаты
и исчезнувшую на лестнице. Это был Микель Стено,
возвращавшийся от своей якобы возлюбленной. Страшная мысль сверкнула
в голове старика Фальера. С криком: "Аннунциата!" - бросился
он за преступником с обнаженным стилетом, но Стено, более
проворный и ловкий, увернулся от удара и, сбив старика сильным
ударом руки, быстро сбежал с лестницы, крикнув с насмешкой:
"Аннунциата!"
Фальер поднялся кое-как с пола и полный мук ревности и
отчаяния бросился к дверям спальни Аннунциаты. Прислушался
- тишина, как в могиле. Постучал в дверь - другая, незнакомая
ему, горничная отворила.
- Что угодно моему державному супругу в такое позднее
время? - кротко спросила Аннунциата, накинув легкое ночное
платье и выйдя к нему навстречу.
Старик впился в нее глазами и затем, подняв к небу руки,
воскликнул:
- Нет, это невозможно! Невозможно!
- Что невозможно?- с видом полнейшего неведения спросила,
удивленная тоном Фальера, Аннунциата.
Но он, не отвечая ей, обратился к горничной:
- Зачем ты здесь? Отчего Луджиа не спит, как обыкновенно,
у дверей?
-Ах,- пробормотала та. -Луджиа непременно просила меня
поменяться с ней очередью; она спит в передней, возле лестницы.
192

Venecia ~ Rio veccfu'o delta furatola

- Возле лестницы? - воскликнул радостно Фальер и быстро ^»
пошел туда. ^
Луджиа отворила на его громкий стук, но лишь только к
увидела пылавшее гневом лицо хозяина, как тут же упала на ^
колени и призналась в своем грехе, что подтверждалось и парой ^
мужских перчаток, забытых на стуле и несомненно обличавших ^
крепким запахом амбры личность щеголеватого владельца, g
Взбешенный нахальством Стено, Фальер в тот же день написал
ему письмо, в котором воспрещал под страхом высылки из города
посещать дворец, а равно приближаться каким бы то ни было
образом к особе дожа или догарессы.
Ярость Стено не знала пределов, равно как от его неудачи,
так и от страха быть удаленным навсегда из города, где жила его
богиня. Осужденный видеть издали, как приветливая догаресса
по-прежнему ласково и просто обращалась с молодыми людьми
из Синьории, дошел он до отвратительной мысли распустить слух,
что был ею отвергнут только вследствие более счастливых
искательств других. И эту клевету не постыдился он
распространять громко и публично.
Фальер, потому ли, что до него дошел слух об этих речах,
или воспоминание об известной ночи все-таки так или иначе
показалось ему предостережением судьбы, не мог остаться
прежним, несмотря на всю его веру в добродетель супруги.
Неестественные отношения старика к молодой женщине встали в его
глазах призраком, зажегшим адские муки ревности в душе, и он,
угрюмый и недовольный, потребовал, чтобы Аннунциата
заперлась во внутренних покоях дворца и не принимала ни одного
мужчины.
Бодоэри горячо вступился за внучку и стал крепко журить не
хотевшего ничего слушать старика. Надо прибавить, что все это
случилось незадолго до четверга на масленице, когда старинный,
укоренившийся в Венеции обычай требовал, чтобы догаресса
присутствовала при даваемом в этот день на площади святого
Марка народном празднике, сидя рядом с дожем под балдахином,
устроенным на деревянной галерее напротив площади. Бодоэри
напомнил об этом старику и выразил надежду, что он не пожелает
сам быть осмеянным за свою ревность и народом, и Синьорией,
отказав в этой чести Аннунциате. Фальер был задет за живое.
- Неужели думаешь ты, - возразил он Бодоэри, - что я в самом
деле настолько глуп, что побоюсь показать мое сокровище,
побоявшись воровских рук, которые могу еще отразить мечом?
Нет, старина, ты ошибаешься! Завтра же увидишь ты меня под
руку с Аннунциатой во время торжественной процессии на
7-669
193

§ площади святого Марка. Пусть народ видит догарессу, а в четверг
J на масленице искусный гребец, сумеющий смелым полетом добраться
£ до галереи, поднесет ей победный букет собственными руками.
^ Слова дожа намекали на старинную, с незапамятных времен
"о установившуюся народную игру. С верхушки башни святого Марка
§ протягивался канат к сваям, вбитым прямо в море. Какой-нибудь
^ молодец из народа поднимался на вершину башни в корзине,
о4 сделанной в виде лодки, и оттуда стремглав стрелой скатывался по
о канату вниз, стараясь бросить по пути букет цветов догарессе или
^ дожу, если на празднике присутствовал он один.
g На другой день Фальер исполнил все, как обещал. Аннунци-
| ата, великолепно одетая, окруженная Синьорией, пажами и дра-
^ бантами, гуляла с ним под руку по площади святого Марка. Давка
была неимоверная. Всякий стремился увидеть прекрасную
догарессу, и каждый, кому это удавалось, был буквально поражен ее
ангельской красотой, думая, что видел небесное видение. Не
обошлось и без острот насчет Фальера по врожденной склонности
венецианцев к злым шуткам. То там, то здесь среди порывов
восторга толпы проскакивали ядовитые эпиграммы и стишки, не
совсем лестные для старого мужа. Но Фальер их не замечал и,
отставив, по-видимому, в сторону ревность, гулял с выражением
полного восторга на лице под руку с прекрасной догарессой, не
обращая внимание на пламенные, кидаемые на нее со всех сторон
взгляды.
Под порталом дворца толпа стеснилась до такой степени, что
драбанты с трудом могли осаживать народ, но, наконец, проход
был очищен, и дож с супругой остались окруженные только
небольшой кучкой хорошо одетых граждан, которым был
дозволен вход во внутренний двор дворца.
Вдруг, в ту самую минуту, как Аннунциата вошла во двор, в
толпе послышался чей-то отчаянный крик: "О Боже!" - и в то же
мгновение какой-то молодой человек, стоявший до того вместе с
прочими под колоннадой, без чувств грохнулся на мраморный
пол. Толпа немедленно его окружила, так что Аннунциата не
могла видеть, что происходило дальше. Но тем не менее, услышав
уже один его голос, она внезапно вздрогнула, почувствовав, что
точно раскаленный кинжал пронзил ей сердце, и, заметавшись,
готова была упасть без чувств. Женщины из свиты успели ее
поддержать.
Старик Фальер, и без того не совсем хорошо настроенный, от
всей души послал к черту неизвестного юношу и, быстро схватив
свою Аннунциату на руки, внес ее во внутренние покои дворца,
точно раненную голубку, бессильно припавшую головкой к его плечу.
194

Между тем во дворе, куда толпа народа, привлеченная ^з
случившимся, ворвалась уже почти силой, происходило нечто ^
странное. Едва присутствовавшие хотели взять и унести прочь к
молодого человека, которого посчитали мертвым, как хромая, ^
уродливая старуха протолкалась острыми локтями через толпу к g
месту, где лежал молодой человек, громко восклицая: ^
- Оставьте его! Оставьте, он не умер! Глупый вы народ! g
И припав к лежавшему, она приподняла ему голову и отерла
пот с лица, называя нежнейшими именами. Удивление охватило
толпу, но и было от чего: старая нищенка в лохмотьях, с
отвратительно подергивающимся лицом, желтыми костлявыми руками,
которыми она, дрожа, обнимала юношу, представляла такой
контраст с его мертвенно-бледным, но прекрасным лицом и
богатой одеждой, что, казалось, сама смерть в облике старухи
пришла сжать его в своих когтях. Зрелище это навело такой ужас
на людей, что большинство разбежались и осталась только
небольшая кучка тех, что были похрабрее.
Юноша между тем открыл глаза и тихо вздохнул. Его перенесли
на Большой канал и положили в гондолу, куда уселась и старуха,
приказав везти к указанному ею дому, где, по ее словам, жил молодой
человек. Нужно ли объяснять читателям, что юноша был Антонио,
а старуха-нищая из Францисканского монастыря, уверявшая, что
была его кормилицей.
Придя в себя после приема каких-то крепких капель, данных
старухой, и, заметив ее возле своей постели, Антонио заговорил
глухим, сдержанным тоном, уставясь на нее проникающим в душу
взглядом:
- Это ты, Маргарита! Благодарю! Вижу, что мне не найти
друга вернее тебя. Прости мне, что я в тебе сомневался. Да, ты
точно Маргарита, та самая, которая нянчила меня и кормила. Мне
бы давно следовало в том убедиться, но какой-то злой дух путал
и смущал мои мысли... Я видел ее... Ее! Это была точно она! Ведь
я тебе говорил, что во мне поселилось наваждение, которое
овладело мной совершенно. Оно зажгло мне душу зловещим лучом
и портит всякую радость от жизни. Теперь я знаю все, все! Мой
благодетель звался Бертуччио Неноло, не правда ли? И я жил на
его вилле близ Тревизо.
- Все так, - согласилась старуха, - Бертуччио Неноло, смелый
мореплаватель, поглощенный морем в то самое время, когда
надеялся увенчать себя победным лавровым венком.
- Не прерывай меня, старуха, - перебил Антонио, - прошу,
выслушай терпеливо. Мне было хорошо у Бертуччио Неноло. В
какие прекрасные платья, помню, меня одевали! Самая вкусная
7* 795

§ еда была всегда к моим услугам, когда я был голоден. Утром меня
J^ заставляли молиться, а затем я целый день мог гулять и бегать по
£ полям и лесам. Недалеко от дома был, помню я, лесок из пиний,
^ полный чудного, чарующего аромата. Однажды, пробегав и про-
^ резвившись целый день, лег я на закате солнца отдохнуть под
| большим деревом и стал смотреть на голубое небо. Может быть,
^ крепкий запах цветов одурманил мои чувства, но только глаза
& мои незаметно закрылись, а сам я погрузился в глубокий, тяжелый
о сон. Вдруг громкий звук, точно от сильного удара, внезапно меня
^ пробудил. Очнувшись, я быстро открыл глаза. Прелестная девоч-
g ка с небесной улыбкой на лице стояла надо мной и приветливо на
^ меня смотрела. "Милый мой мальчик, - ласково заговорила она,
^ - ты так крепко спал, что даже не почувствовал, что смерть была
возле тебя так близко". Тут только заметил я маленькую черную
змею, лежащую рядом с раздробленной головой. Моя маленькая
спасительница убила ее сучком орешника в ту самую минуту, как
она готова была меня ужалить. В ужасе вскочил я на ноги. Мне
вспомнилась легенда о том, как ангелы сходили иной раз с неба,
чтобы спасти людей от угрожавшей опасности. Я упал на колени
и, схватив маленькие ручки, воскликнул: "О ты, ангел света,
посланный Богом для моего спасения". Но она быстро отдернула
руки и, засмеявшись, с ярким вспыхнувшим на лице румянцем,
перебила шутливо: "Ах, мой милый мальчик! Я не ангел, а такой
же ребенок, как ты!" Восторг овладел мной тут уже совершенно.
Мы крепко обнялись и со слезами счастья поцеловали друг друга;
блаженство наполняло наши души. Вдруг чистый, звучный голос
воскликнул: "Аннунциата! Аннунциата!" - "Прощай! Мама меня
зовет", - пролепетала девочка. У меня сжалось сердце от горя.
"Ах, я тебя так люблю!" - прошептал я, и наши горячие слезы
смешались. "А я разве не люблю тебя?" - воскликнула она,
поцеловав меня еще раз. "Аннунциата!" -раздалось снова, и девочка
исчезла в кустах. О, Маргарита, с этой минуты я не знаю покоя!
Искра любви, запав в мою душу, горит постоянным, неугасимым
огнем!
Вскоре после этого происшествия меня выгнали из дома. Я
все время приставал к дяде Блаунасу с расспросами о моей
маленькой знакомой, чей милый голос слышался мне и в шуме
ветра, и в шелесте листьев, и в журчанье родников. Он сказал, что
это, вероятно, была дочь Неноло Аннунциата, приезжавшая на
несколько дней со своей матерью Франческой в их загородный дом,
но теперь уехавшая снова. И представь, Маргарита! Это прелестное
создание, мою Аннунциату, узнал я в догарессе!
Сказав это, Антонио с рыданием откинулся на подушки.
196

- Антонио! - заговорила старуха. - Приди в себя! Переживи £з
мужественно свое горе. В любви ли терять надежду! Для кого же ^
цветут золотые ее цветы, как не для любящих? Вечером нельзя s:
знать, что будет поутру; светлый сон часто обращается в действи- ^
тельность; воздушный замок, видимый в облаках, часто g
оказывается стоящим на твердой земле. Ты, может быть, не ^
поверишь моим словам, но что-то шепчет мне, что ты еще g
понесешься по морю под светлым парусом счастья. Потерпи,
потерпи еще немного!
Так утешала старуха бедного Антонио, и слова ее
действительно ласкали его, как сладкая музыка. Он ни за что не
согласился отпустить ее от себя, и старая нищенка
францисканского монастыря скоро превратилась в прилично одетую
домоправительницу Антонио, степенно и чинно ходившую на
рынок святого Марка за покупками.
Наконец настал четверг масленицы. Посередине Пьяццетты
были устроены леса для нового, еще невиданного фейерверка,
который приготовлял один знающий это дело грек. Вечером
старый Фальер, на этот раз вполне счастливый и довольный всем
окружающим, вошел на галерею рука об руку со своей прелестной
женой. Но в ту самую минуту, как он садился на приготовленный
трон, взгляд его вдруг упал на Микеля Стено, сидевшего на той
же галерее и дерзко, почти в упор, смотревшего на догарессу, так
что она должна была непременно его заметить. Вне себя от гнева
и вновь поднявшейся в сердце ревности, Фальер громким,
повелительным голосом приказал сейчас же удалить Стено с галереи.
Тот в бешенстве готов был броситься на дожа, но был удержан
подоспевшими драбантами, принудившими его удалиться,
несмотря на скрежет зубами и громкие угрозы страшно отомстить.
Между тем Антонио, на которого вид возлюбленной Аннун-
циаты произвел потрясающее действие, в отчаянии протиснулся
сквозь толпу и, убежав к морю, уныло бродил в темноте по берегу,
раздираемый тысячью мук. Мысль окончить их разом,
бросившись в холодную глубину, вместо того, чтобы медленно и долго
мучиться жизнью, мелькнула в его голове. Исполнение было так
близко и так возможно! Уже он стоял на последней ступени, как
вдруг чей-то веселый, беззаботный голос крикнул ему с одной из
лодок:
- Здравствуйте, синьор Антонио!
В отблеске света, падавшего с ярко освещенной площадки,
Антонио узнал одного из своих прежних товарищей, гуляку
Пьетро, стоявшего на лодке в новом пестром плаще, с перьями
на шляпе и с огромным букетом душистых цветов в руке.
197

§ - Здравствуй, Пьетро, - ответил Антонио. - Каких вельмож
^ собрался ты везти сегодня, что так щегольски вырядился?
£ - Эге, синьор Антонио, - крикнул тот, подпрыгнув так, что
>s лодка чуть не опрокинулась, - не шутите со мной! Сегодня я
^ заслужу три добрых цехина. Сейчас полезу я на колокольню
| святого Марка, а оттуда слечу вниз и подам этот букет прекрасной
^ догарессе.
§" - А что, нельзя ли при этом сломать шею? - спросил Антонио.
о - Ну, пожалуй, что и можно. - отвечал тот, - особенно сегодня,
^ когда надо пролететь сквозь фейерверк. Грек, правда, уверяет, что
| его огнем нельзя даже опалить волосы, но... - и Пьетро пожал
^ плечами.
^ Антонио прыгнул к нему в лодку и увидел, что она
действительно стояла как раз возле спускавшегося в море каната, где
была приготовлена корзина для полета. Канат, поднимаясь тонкой
полоской кверху, исчезал в темноте.
- Слушай, Пьетро, - начал Антонио, немного помолчав, -
хочешь заработать десять цехинов вместо трех и при этом не
подвергать жизнь ни малейшей опасности?
- Неужели? - крикнул Пьетро. - О, от всей души!
- Ну, - продолжал Антонио, -так вот, бери эти десять цехинов
и поменяемся побыстрее со мной платьем. Я встану на твое место
и полечу вместо тебя. Прошу, сделай это, мой добрый друг!
Пьетро озадаченно покачал головой и сказал, взвешивая
золото на руке:
- Вы добры, синьор Антонио. Очень добры, синьор Антонио!
Очень добры, называя меня, бедняка, вашим товарищем, да и
щедры в придачу. За деньги, понятно, я готов это сделать, но ведь
и подать букет прекрасной догарессе, услышать ее сладкий голосок
также заманчивая награда, за которую стоит рискнуть жизнью.
Ну да уж, куда ни шло! Если просите вы, то я это сделаю.
Они проворно обменялись платьем, и Пьетро закричал:
- Скорей, скорей! Садитесь в корзину! Вон, уже подают знак.
В эту минуту море осветилось потоками света, и в воздухе
пронесся гул и гром пущенного фейерверка. Антонио в своей
корзинке пронесся, как стрела, по воздуху среди шипящих
огненных языков и, благополучно спустившись на галерею, ловко
поднес букет вставшей со своего места Аннунциате. Он был так
близко от нее, что чувствовал на лице ее сладкое дыхание. Могучий
порыв счастья и блаженства, но в то же время и безнадежной,
отчаянной скорби охватил его душу. Вне себя, не помня, что
делает, схватил Антонио ручку догарессы и, страстно прижав ее
к губам, отчаянно воскликнул:
198

- Аннунциата! -^
Но в эту минуту остановившаяся было корзинка задвигалась ^
вновь. Антонио показалось, что ураган оторвал его от возлюблен- s:
ной, и действительно, полетев назад с огромной скоростью, он ^
стремглав слетел на своей утлой воздушной ладье прямо в море, £
где бывший настороже Пьетро, подхватил и втащил его в свою 1?
лодку. g
Между тем на галерее, где сидели дож и догаресса, поднялось
смятение; в толпе смеялись, шушукали, передавали друг другу что-
то на ухо. Оказалось, что на спинке кресла дожа была приклеена
неизвестной рукой надпись на просторечном венецианском
жаргоне:
Л Dose Faliero della bella muier
J altri la gode e lui la mantien.*
Взбешенный дож поднялся с места и громко дал клятву
подвергнуть жесточайшей каре автора злой шутки. Озираясь на
окружающих, внезапно увидел он при ярком свете факелов
Михаэля Стено, стоявшего в толпе под галереей, и тотчас же
приказал драбантам арестовать его как подозреваемого виновника
преступления. Но приказ этот вызвал взрыв негодования как в
народе, так и в Синьории. Народ негодовал, что бешеный гнев
дожа испортил ему праздник, а Синьория вступилась за свои
попранные права. Вельможи один за другим встали со своих мест
и удалились, и только один старик Бодоэри, проворно шмыгнув
в толпу, стал защищать дожа, разжигая народ против Стено,
нанесшего такое тяжкое оскорбление главе государства.
Надо сказать, что Фальер не ошибся в своем подозрении.
Надпись приклеил, действительно Стено. Оскорбленный своим
удалением с галереи, побежал он в ярости домой, написал
известные стихи и, вернувшись назад, успел незаметно прилепить их к
креслу дожа в то время как все были заняты фейерверком.
Поступком своим он думал отомстить разом и дожу, и догарессе,
так как надпись была оскорбительна для обоих.
На допросе Стено нагло сознался во всем и даже свалил вину
на самого дожа, оправдывая свой поступок желанием отомстить
за нанесенное ему оскорбление. Синьория давно была уже
недовольна главой государства, который вместо неустанного
твердого исполнения своих обязанностей доказывал только, что
* Достал наш Фальер красотку жену, другим на утеху, себе на беду (итал.).
199

§ храбрость и мужество, пережившие себя в старике, подобны
^ ракете, которая хотя и вспыхивает внезапно шипящим огнем, но
£ через минуту оставляет одно облачко бесполезного дыма. К тому
,а же свадьба и молодая жена - все очень хорошо знали, что он
^ женился недавно - до того изнежила и расслабила его прежний
| бодрый дух, что вместо недавнего еще звания героя имя Марино
^ Фальера стало щеголять в народе с нелестным эпитетом vechio
& Pantalone. Все это до того дурно повлияло на судей, разбирав-
ъ ших преступление Стено, что большинство было гораздо более
^ расположено к нему, чем к тяжко оскорбленному главе государ-
| ства. Совет Десяти передал вопрос на заключение Совета соро-
^ ка, членом которого считался Стено, а тот решил, что Микель
^ Стено уже довольно потерпел, и потому месячное изгнание
признавалось совершенно достаточным наказанием за его
проступок.
Такое решение само собой взорвало еще более гнев дожа
против Синьории, которая вместо того, чтобы защитить главу
государства, наносила ему еще более тяжелую обиду, называя
ничтожным проступком такое тяжкое оскорбление.
Известно, что малейший луч надежды способен питать и греть
сердце влюбленного в течение не только дней и недель, но даже
целых месяцев. Так и теперь, очарованный сорванным им
поцелуем, Антонио не мог опомниться от своего блаженства.
Старуха Маргарита крепко журила его за рискованный прыжок
и вообще ворчала, осуждая все его безумные выходки. Но как-то
раз возвратилась она из города в таком возбужденном, почти
радостном состоянии, какое бывало с ней только во время ее
болезненных припадков. Она хохотала, кривлялась, не отвечала
на вопросы Антонио и, наконец, разведя в камине огонь и
поставив на него котелок, стала варить в нем какие-то снадобья,
наливая их из разных склянок. Приготовив таким образом мазь,
она положила ее в ящичек и тотчас же ушла с теми же ужимками и
прыжками.
Поздно вечером вернулась старуха домой, уселась,
запыхавшись и кашляя, в свое кресло и немного придя в себя после
тяжелых трудов, начала так:
- Тонино, милый Тонино! Знаешь ли ты, где я была?
Попробуй угадать, если можешь.
Антонио, охваченный каким-то предчувствием, уставился на
нее, не говоря ни слова.
- Ведь я была, - захихикала старуха, - у твоей дорогой
голубки, у твоей Аннунциаты!
- Старуха! Не своди меня с ума! - воскликнул Антонио.
200

- Видишь, как я думаю о тебе, - продолжала старуха, - ^
сегодня утром, покупая под галереей дворца овощи, услыхала я ^
толки о каком-то несчастье, случившемся с прекрасной догарес- к
сой. Я начала расспрашивать, и вот что сказал один из зевак, ^
засовывая за щеку лимон: догарессу укусил маленький скорпион, £
и яд его всосался в кровь. Впрочем, доктор синьор Джиованни ^
Басседжио уже во дворце и говорит, что укушенный пальчик надо g
отрезать с прекрасной ручкой. В эту минуту во дворце раздался
шум, и в тот же миг какой-то маленький, круглый человек, крича
диким голосом, кубарем слетел с лестницы, вытолканный в шею
драбантами. Народ столпился около него, но тут болтун,
рассказавший мне о случившемся, растолкал толпу, подхватил
маленького, продолжавшего рев доктора на руки и со всех ног пустился
бежать вместе с ним к морю, где и уселся проворно в гондолу. Я
сейчас же догадалась, что, верно, дож велел вытолкать его вон,
когда он занес нож, чтобы резать ручку догарессы. Но у меня было
уже другое на уме. Мигом полетела я домой, сварила мазь и опять
побежала во дворец. Там как раз на лестнице встретил меня старик
Фальер и сурово спросил, сверкнув глазами: "Что тебе надо,
старуха?" Я низко-низко, как только могла, присела перед ним и
сказала, что знаю средство вылечить догарессу. Услышав это,
старик взглянул на меня страшными, пронзительными глазами,
погладил бороду и, схватив меня за плечи, потащил во дворец,
так что я едва успевала за ним следовать. Ах, Тонино, если бы ты
видел нашу голубку, как она, вся бледная, металась от боли и тоски
на постельке и лепетала: "Я отравлена, чувствую, что отравлена!"
Я тотчас же подошла к ней и начала с того, что сорвала и
выбросила вон пластырь глупца доктора. О Господи! Маленькая
ручка вся распухла и была красная от воспаления. Но мазь моя
разом ее остудила, и уняла боль. "Мне лучше, гораздо лучше".
Бормотала больная, а старик Фальер в восторге закричал: "Тысяча
цехинов тебе, старуха, если ты вылечишь догарессу!" - и с этими
словами вышел из комнаты.
Три часа провозилась я с ней, перевязывая и лелея маленькую
ручку. Красотка перестала метаться, и боль, наконец, прошла
совсем. Я сделала новую перевязку и, видя что она глядит на меня
ласковым, радостным взглядом, сказала ей: "Ведь вы сами,
государыня догаресса, спасли однажды маленького мальчика от
змеи, которая хотела укусить его, когда он спал?" Тонино! Если
бы ты видел, какой румянец вспыхнул при этих словах на ее
бледных щечках, как сверкнули ее померкшие глазки! "Да, да! -
пробормотала она, - я была еще маленькой девочкой. Это
случилось в загородном доме моего отца. И какой же красивый
201

§ был этот мальчик! Я помню его как теперь. Мне кажется, что с тех
^ пор у меня не было ни одной минуты счастливее". Тут я и рассказала
£ ей все о тебе: как ты живешь в Венеции, как любишь ее по-преж-
^ нему, как для того, чтобы хоть раз увидеть небесные глазки, ре-
^ шился на опасный воздушный прыжок и подал ей букет в четверг
| на масленице. Тут уж она не выдержала и воскликнула в восторге:
^ "Я это чувствовала, чувствовала, когда он прижал к своим губам
& мою руку, когда назвал меня по имени! Я не могла понять, что со
о мной было в ту минуту! Это была и радость, и вместе с тем какая-
^ то боль. Приведи его, приведи ко мне моего дорогого мальчика".
£ Антонио как безумный бросился на колени и, подняв руки к
^ небу,воскликнул:
^ - О Боже! Молю об одном, не дай мне умереть теперь! Только
теперь, пока я ее не увидел, пока не успел прижать к груди!
Он непременно хотел, чтобы старуха на другой же день отвела
его во дворец, в чем она, однако, отказала ему наотрез, сославшись
на то, что старый Фальер посещает больную почти каждый час.
Много дней прошло с тех пор. Старуха давно уже вылечила
догарессу, но устроить свидание между ней и Антонио все еще не
было возможности. Старая нищая, насколько могла, утешала
нетерпеливца, постоянно передавая ему свои разговоры с
Аннунциатой, в которых только и речи было, что о спасенном и
так любимом ею Антонио. А он, чтобы сократить мучительные
минуты разлуки, бродил по площадям, разъезжал по каналам в
гондолах, но неодолимая сила постоянно влекла его к герцогскому
дворцу. Однажды, бродя около заднего фасада дворца, который
примыкал к тюрьмам, Антонио внезапно увидел Пьетро,
стоявшего на своей новой, привязанной к столбу и разукрашенной
флагами и искусной резьбой гондоле, так что с виду она почти
напоминала "Буцентавра". Заметив старого товарища, Пьетро
радостно закричал:
- Здравствуйте, синьор Антонио! Посмотрите-ка, какое
счастье принесли мне ваши цехины!
Антонио стал рассеянно расспрашивать, что это было за
счастье и узнал, ни более ни менее, что Пьетро каждый вечер возил
дожа и догарессу в Джудекку, где недалеко от церкви Сан
Джорджо Маджоре у дожа был свой прекрасно отделанный дом.
Антонио вздрогнул при этом рассказе.
-Друг мой! -быстро проговорил он, схватив Пьетро за руку.
- Хочешь заслужить еще десять цехинов, а не то и больше? Пусти
меня опять на твое место; я хочу прокатить дожа!
Пьетро отвечал, что этого никак нельзя, потому что дож знал
его лично и доверял только ему, но Антонио не отставал и, терзаемый
202

муками любви, дошел, наконец, до того, что, разгорячась, прыгнул ^
в гондолу и поклялся выбросить Пьетро в море, если он не согласится ^
исполнить его просьбу по доброй воле. с
- Эге, - засмеявшись отвечал Пьетро, - кажется, прелестные ^
глазки догарессы очаровали вас не на шутку! g
После этого они условились, что Антонио поедет в гондоле 1?
как помощник Пьетро, что было тем легче оправдать в глазах g
дожа, что он и прежде находил Пьетро слишком слабым для
быстрой езды в гондоле.
Антонио в восторге побежал домой и едва успел вернуться
переодетый в бедное матросское платье, с испачканным лицом и
подвешенной бородой, как дож вместе с догарессой, оба одетые в
красивые праздничные платья, сошли со ступеней дворца.
- Кто этот чужой? - недоверчиво спросил Фальер.
Пьетро поклялся всеми святыми, что ему сегодня необходим
помощник, но не без труда, однако, сумел убедить ревнивого
старика позволить Антонио плыть вместе с ними.
Часто так случается, что в минуту полного блаженства и
удовлетворенного счастья дух наш, как бы подкрепленный
влиянием этой минуты, бывает более способен удержаться и
скрыть свои чувства. Так было и с Антонио. Близость
возлюбленной Аннунциаты, которой он почти касался платьем,
придавала ему особенную способность сдерживать порывы любви и
с удвоенной силой работать веслом, так что ему почти не было
времени на нее взглянуть.
Старый Фальер был весел. Он шутил, смеялся, целовал
маленькие ручки Аннунциаты, обнимал рукой ее гибкий стан.
Гондола между тем выплыла в открытое море, откуда вся
прекрасная Венеция с ее гордыми башнями и дворцами
открылась перед путниками, как на ладони. Фальер гордо поднял голову
и сказал, самодовольно озираясь:
- Ну что, моя дорогая! Не правда ли, весело плыть по морю с
его властителем и супругом! Ты, однако, не должна ревновать меня
к моей супруге, которая несет теперь нас обоих на своих волнах.
Слышишь их сладкий плеск? Не похож ли он на слова любви,
которые она шепчет своему супругу и повелителю? Но эта супруга
схоронила мой брошенный перстень, а ты носишь его на пальце!
- Ах, мой господин, - отвечала Аннунциата, - может ли
холодная, коварная стихия быть твоей супругой? Мне неприятна
даже мысль, что ты зовешь своей женой бесчувственное,
бесконечное море!
Фальер засмеялся так, что у него задрожали подбородок и
борода.
203

§ - Не бойся, моя голубка, - сказал он, - я знаю, что покоиться
^ в твоих нежных объятиях приятнее, чем в морской глубине, но не
£ правда ли, хорошо и приятно плыть по морю с его повелителем?
,3 В ту минуту, как дож произнес эти слова, внезапно донеслись
^ издали звуки музыки. Тихий мужской голос, далеко разносимый
| по волнам пел:
§" Ah! senza am are
о Andare sul mare,
^ Col sposo del mare,
£ Non puo consolare!
^ Раздались другие голоса, и в их созвучии слова пропетой
песни, повторившись несколько раз, замерли, разнесенные
ветром. Фальер же не слыхал ничего и продолжал рассказывать
Аннунциате историю происхождения торжества, когда дож с
высоты "Буцентавра" бросает в море свой обручальный с ним перстень.
Он говорил о победах республики, о том, как были ею завоеваны
Истрия и Далмация при доже Пьетро Орсеоло II и как с тех пор
был введен обычай обручения с морем. Но если пропетая песня
прошла незамеченной мимо ушей Марино Фальера, точно так же
незамеченным прошел для Аннунциаты его рассказ. Она была
глубоко поражена унесшимися вдаль звуками. Глаза ее смотрели
неопределенно и задумчиво, как у того, кто, внезапно пробудясь,
не может еще дать себе отчет в мыслях.
- Senza amare! senza amare! - non puo consolare! - шептали
уста, и светлые, как блестящие жемчужины, слезы невольно
навернулись на прекрасные глаза, между тем как глубокий,
подавленный вздох вырвался из взволнованной закипевшим
чувством груди.
А Марино Фальер, веселый как прежде, все продолжая
рассказ, вышел из гондолы на крыльцо своего дома напротив
церкви Сан Джорджо Маджоре, не замечая, что Аннунциата,
точно под гнетом тяжкого предчувствия, молча и задумчиво стояла
возле него с устремленным куда-то вдаль взором. Молодой
человек, одетый в матросское платье, громко затрубил в рог,
сделанный в виде изогнутой раковины; звук далеко разнесся по
морю; по этому знаку подъехала другая гондола.
Между тем из дома вышли навстречу приехавшим мужчина
с зонтиком от солнца и женщина. Дож и догаресса,
сопровождаемые таким образом, направились ко дворцу. Другая
гондола пристала к ступенькам. Марино Бодоэри с целой толпой
гостей, среди которых были купцы, художники и даже люди из
204

простого народа, вышел из нее и отправился в дом вслед за дожем. ^
На другой день Антонио едва мог дождаться вечера, ожидая ^
известий об Аннунциате, к которой послал свою старуху. Наконец, с
та возвратилась и, усевшись в кресло, могла только всплеснуть Ьз
руками. g
- Ах, Тонино, Тонино! - заговорила она. - Ума не приложу, г§
что это случилось с нашей голубкой! Вошла я сегодня к ней и вижу, g
что бедняжка лежит в постельке с закрытыми глазками, обхватив
руками головку, и не то спит, не то плачет, не то больна, не то
здорова. Я подошла и спрашиваю: "Что с вами, дорогая догаресса?
Или у вас опять раскрылась зажившая ранка?". А она как вскинет
на меня свои глаза! Ах, Тонино, Тонино! Что это за глаза! Точно
лучи месяца прятались они за шелковыми ресницами, как за
темной тучей! Посмотрев, вздохнула она тяжело, повернулась
личиком к стене и начала шептать так тихо и жалобно, что у меня
сердце разрывалось: "Amare, amare! ah senza атагеГ.
Я подвинула маленький стул, села возле нее и начала
говорить про тебя. Она поднялась, впилась в меня глазками и стала
дышать так скоро, так порывисто. Я рассказала, как ты
переодетый, плавал с ней в гондоле и что скоро приведу тебя к ней,
потому что нет уже сил терпеть тебе больше. А она, услыхав это,
только залилась горячими слезами, да и говорит мне: "Нет, нет!
Ради Бога, нет! Я не могу, я не хочу его видеть! Старуха, я тебя
умоляю, скажи ему, чтобы он никогда не подходил ко мне больше!
Чтобы он уехал из Венеции, уехал скорее!". - "Ну, - говорю я, -
если так, то значит, наш бедный Тонино должен умереть". Она
опять откинулась на постель, заплакала горько и говорит: "А я!
Разве я не умру тоже?". Тут старый Фальер вошел в комнату, и я
по его знаку должна была удалиться.
- Она меня отвергла! - в отчаянии воскликнул Антонио. -
Так прочь же отсюда! В море! В море!
Старуха по обыкновению захихикала.
- Глупый, ты глупый мальчик! - закричала она на него. - Да
разве ты не видишь, что Аннунциата любит тебя так, как не
любила еще ни одна женщина! Уймись, дурачок! А завтра вечером
приходи тайком во дворец, я буду тебя ждать во второй галерее,
направо от большой лестницы. Там мы посмотрим, что делать дальше.
Когда на другой день вечером Антонио, дрожа от волнения,
взбирался по большой лестнице, его обуял страх, точно он
совершал величайшее преступление. Шатаясь, едва мог он
неверными шагами находить ступени. По условию ему следовало
прислониться к одному из столбов галереи и ждать старуху там.
Вдруг яркий свет сверкнул в темной галерее и не успел он
205

§ опомниться, как увидел перед собой старого Бодоэри, за кото-
J рым стояло несколько слуг с факелами в руках.
£ Бодоэри без всякого, по-видимому, удивления взглянул на
>3 молодого человека и сказал:
^ - Ага! Антонио! Я знаю, что тебе велели стоять здесь; ступай
| за мной.
^ Антонио, имея полное право предполагать, что все открыто,
§" не без трепета пошел за Бодоэри. Но как же он изумился, когда
с» Бодоэри, пройдя несколько комнат, вдруг крепко его обнял,
^ заговорил о важности порученного ему поста и в заключение вы-
S разил надежду, что он оправдает в эту ночь оказанное ему доверие.
^ Но удивление Антонио скоро перешло в величайший ужас, когда
^ он узнал, что дело шло, ни более ни менее, как о заговоре против
Синьории, во главе которого стоял сам дож, и что по последнему
решению, принятому в доме Фальера на Джудекке, в эту самую
ночь все члены Синьории должны быть убиты, а Марино Фальер
провозглашен полновластным герцогом Венеции.
Антонио, слушая Бодоэри. был не в состоянии произнести
ни слова, но старик, приняв его молчание за уклончивый отказ от
участия в таком опасном деле, воскликнул с гневом:
- Трус! Или берись сейчас за оружие или умри на месте! Во
всяком случае ты не выйдешь из дворца живой. Но прежде с тобой
поговорит вот кто!
В эту минуту высокая статная фигура человека со строгим,
благородным лицом показалась в глубине комнаты. Антонио едва
разглядел при свете горевших свечей лицо вошедшего, как тут же
упал на колени и закричал в исступлении:
- Святые небеса! Отец мой, Бертуччио Неноло! Мой
благодетель!
Неноло поднял юношу, заключил его в объятия и затем сказал
тихим голосом:
- Да, я точно Бертуччио Неноло! Ты считал меня
погребенным на дне моря, тогда как я был в тяжелом плену у свирепого
Морбассана, от которого только теперь освободился. Я был
твоим воспитателем и никак не мог предполагать, что глупые слуги,
которых Бодоэри послал занять купленный им у меня дом, выгонят
тебя на улицу. Бедный, ослепленный юноша! Неужели ты
колеблешься поднять оружие против деспотичной касты,
жестокость которой лишила тебя отца? Да, ступай на двор Фон-
дако, иди же на свое Немецкое подворье; там на каменном полу
увидишь ты следы крови твоего отца. Когда Синьория передала
в пользование немецким купцам местность, называемую Фондако,
было ею строжайше запрещено, чтобы владельцы отведенных им
206

лавок брали с собой в случае отъезда ключи, которые должны -^
были оставаться у смотрителя Синьории. Отец твой не послушался ^
этого постановления и этим одним уже совершил в их глазах с
тяжелое преступление. Когда по его возвращении лавка была ^
отперта, под товарами нашли ящик, наполненный венецианской £
фальшивой монетой. Напрасно клялся он в своей невиновности. <5
Ясно, что какой-то негодяй, может быть сам смотритель, подкинул g
ящик, чтобы погубить твоего отца. Жестокие судьи, приняв во
внимание только факт, что ящик был найден в лавке твоего отца,
осудили его на смерть и он был обезглавлен на самом дворе
Фондако. И ты сам не избежал бы погибели, если бы тебя не спасла
верная Маргарита. Я, лучший друг твоего отца, взял тебя к себе,
а чтобы ты не выдал себя сам Синьории, от тебя скрыли твое имя.
Но теперь, Антон Дальбингер, время тебе взяться за оружие и
головами Синьории отмстить запозорную смерть твоего отца.
Антонио, возбужденный жаждой мести, немедленно поклялся
в верности заговору и неизменном мужестве.
Известно, что тяжкое оскорбление, которое заведовавший
морскими вооружениями Дандоло нанес Бертуччио Неноло,
ударив его в лицо, подвигло последнего вместе с его
честолюбивым зятем восстать против Синьории. Оба, и Неноло и
Бодоэри, хотели возвести на трон старика Фальера только затем,
чтобы самим править от его имени.
План заговорщиком состоял в том, чтобы распространить
ночью внезапный слух о появлении будто бы в лагуне
неприятельского флота, ударить затем в колокол святого Марка,
призывая город к оружию против неприятеля. По этому знаку
заговорщики, число которых было значительно по всей Венеции,
должны были занять площадь святого Марка, утвердиться на этом
главном пункте города и затем, перебив Синьорию, провозгласить
дожа самодержавным герцогом Венеции. Но небо не допустило
исполнить этот кровавый замысел, а тем и разрушить основные
законы государства ради удовлетворения прихоти гордого,
честолюбивого старика. Собрания заговорщиков, бывшие в доме
Марино Фальера на Джудекке, не ускользнули от бдительного
надзора Совета Десяти, хотя совершенно точных сведений они не
имели. Но один из заговорщиков, торговец мехами из Пизы по
имени Венциан, терзаемый угрызениями совести, вздумал спасти
от гибели своего благодетеля и родственника Никколо Леони,
бывшего одним из членов Совета Десяти. В сумерки отправился
он к нему и пристал с неотступной просьбой не выходить в эту
ночь из дома, что бы ни случилось. Леони, побуждаемый
подозрениями, немедленно арестовал Венциана и, пригрозив ему
207

§ пыткой, выведал все подробности. Тогда по согласию с
^ Джиованни Градениго и Марко Корнаро собрали они немедленно
^ весь Совет Десяти в Сан Сальвадоре, и там в течение трех часов
,а были уже приняты все меры, которые должны были уничтожить
^ план заговорщиков в самом его начале.
| Антонио было поручено явиться с толпой заговорщиков на
^ площадь и ударить, как было условлено, в колокол. Но, подойдя
§" к дверям колокольни, они нашли их уже занятыми многочислен-
§ ным отрядом из Арсенала, встретившим пришедших алебардами.
^ Пораженные ужасом, заговорщики разбежались врассыпную и ис-
£ чезли в темноте. Антонио слышал, что по следам его кто-то го-
^ нится. В страхе хотел он уже остановиться и напасть на пресле-
^ дователя, как вдруг в мелькнувшем свете фонаря узнал Пьетро.
- Спасайтесь, синьор Антонио! Спасайтесь в моей гондоле,
- закричал Пьетро. - Все погибло! Неноло и Бодоэри во власти
Синьории; ворота дворца заперты; дож арестован в своих покоях
и как преступник охраняется своими же вероломными драбантами.
Скорей, скорей!
Почти без чувств позволил Антонио посадить себя в гондолу.
Глухие голоса, звон оружия, порой вопли ужаса слышались ему
во мраке ночи; затем все смолкло, и наступила еще более
ужасающая тишина.
На другой день утром, объятый страхом народ был
свидетелем леденящего кровь зрелища. Совет Десяти еще в ту же ночь
произнес смертный приговор схваченным зачинщикам заговора.
Все они были обезглавлены на маленькой площадке напротив
дворца, как раз на том месте, где дож любовался зрелищем
фейерверка и где Антонио, промчавшись мимо прекрасной Аннунциаты,
подал ей свой букет. В числе казненных были Марино Бодоэри и
Бертуччи Неноло.
Через два дня старый Марино Фальера был также осужден
Советом Десяти и обезглавлен на так называемой лестнице
Великанов.
Как тень, скитался Антонио во время этих ужасов по улицам
Венеции; никто не знал о его участии в заговоре, а потому никто
и не преследовал. Увидев, как скатилась под топором седая голова
Фальера, ему показалось, что он бредит жутким сном. С
отчаянным воплем: "Аннунциата!" - бросился он во дворец, совсем
обезумев. Никто не думал его удерживать. Сами драбанты,
казалось, были поражены всем случившимся.
В галерее встретил он рыдающую старуху Маргариту. Она
схватила его за руку, и они вбежали в комнату Аннунциаты,
лежавшей без чувств на своей постели. Антонио бросился к ней,
208

покрыл пламенными поцелуями ее руки, называл ее нежнейшими ^
именами. Мало-помалу она пришла в себя и устремила на него ^
взгляд, как бы не узнавая сначала, но потом вдруг вскочила, к
бросилась к нему и, крепко прижав к своей груди, облила слезами ^
его лицо, покрыла поцелуями щеки и уста. g
- Антонио! Мой Антонио! - шептала она, рыдая. - Люблю ^
тебя, люблю безумно! Есть еще счастье на земле. Что смерть мужа, g
отца и дяди в сравнении с моей к тебе любовью! Бежим, бежим от
этого кровавого места!
Так порывисто говорила Аннунциата, терзаемая горем и
блаженством сразу. Среди поцелуев и слез поклялись они в вечной
верности, забыв прошедшие ужасы. Глаза их, обращенные к
небесному блаженству, не видели более земной скорби,
просветленные любовью.
Старая Маргарита советовала им бежать в Чиоццу. Оттуда
Антонио думал пробраться по суше в свое отечество. Пьетро
добыл им маленькую лодку и причалил ее к мосту близ заднего
фасада дворца. В сумерки тихонько прокралась туда Аннунциата
вместе с Антонио и старой Маргаритой, державшей под плащом
небольшой сундучок с драгоценностями. Незаметно спустились
они с лестницы и сели в лодку. Антонио бодро схватил весло, и
лодка понеслась по волнам. Лунный отблеск, точно веселый
спутник любви и счастья, играл и переливался в волнах. Они
вышли в открытое море.
Понемногу разыгрался ветер, черные тучи, повиснув в
воздухе, как тяжелые занавесы, скрыли светлое сияние месяца; его
веселый отблеск исчез, и море стало темной, неприветливой
бездной, шумевшей глухо и грозно. Буря разыгралась не на шутку.
Ветер с глухим ревом гнал перед собой мрачные облака, лодка
зарывалась в волнах.
- Спаси нас, милосердный Боже! - воскликнула старуха.
Антонио не мог более управлять и, бросив весло, крепко
схватил Аннунциату, покрывая ее поцелуями.
- Антонио!
- Аннунциата!
Так восклицали они, позабыв, казалось, и самую бурю. Но
тут море поднялось, как ревнивая вдова обезглавленного Фальера,
охватило лодку исполинскими пенящимися волнами и погребло
всех троих в своей холодной, шумящей бездне.
Окончив рассказ, человек в плаще быстро встал и, не говоря
ни слова, поспешно вышел из комнаты. Друзья удивленно
посмотрели ему вслед и затем опять обратились к картине.
209

§ Старый дож опять предстал перед ними со своей горделивой
^ усмешкой на самодовольном лице, но, взглянув на лицо
£ догарессы, оба тотчас заметили неуловимую тень смутных
>s желаний, лежавших на лилейно-белом челе, порхавших около
<-§> прелестных губ и светившихся в темном задумчивом взгляде. В
| воздухе и густых облаках, несшихся со стороны площади святого
^ Марка, веяло чем-то мрачным, угрожавшим смертью и горем.
§" Глубокое значение прекрасной картины ясно выступило перед
о их глазами, и печальная история любви Антонио и Аннунциаты
^ невольно наполняло сладкой скорбью их сердца каждый раз,
£ когда они вновь останавливались перед ней.
^ Друзьям понравился рассказ Оттмара, и они единодушно
^ решили, что он вполне по-серапионовски воспользовался
историей честолюбивого дожа Марино Фальера.
- Оттмар, однако, порядочно поработал, когда писал свой
рассказ, - заметил Лотар. - Мало того, что его вдохновила картина
Кольбе, история Венеции Лебретта постоянно лежала раскрытая
на его столе, и все стены его комнаты были увешаны живописными
видами венецианских улиц и площадей, которые он сумел где-то
добыть. Потому повесть его, как это и должно быть, насквозь
пропитана местным колоритом.
В эту минуту пробило полночь, и друзья расстались в
приятнейшем расположении духа.

ПРИМЕЧАНИЯ
171*. ...церковь Сан Джиорджио Маджиоре - построена между
1560 и 1575 г. - во времена дожа Фальери, о котором идет речь в
новелле, этой церкви еще не было , значит и картина Кольбе не
могла относиться к описываемому Гофманом сюжету.
172. ...начало Турандотовой загадки о крылатом льве... -третья
загадка китайской принцессы Турандот принцу Калафу в пьесе
Карло Гоцци "Турандот" (впервые в Венеции пьеса поставлена в
1761 г.).
Скажи мне, как зовется зверь прекрасный,
Четвероногий и крылатый, верный
В своей любви, но в ярости ужасный.
Он потрясает мир, высокомерный,
И торжествует. Мощными стопами
Он попирает океан безмерный,
А грудью и свирепыми когтями
Налег на землю. Вечного обилья
Почиет тень над мирными краями,
Где новый Феникс расширяет крылья.
Пер. М.Лозинского
- ...ответил приятным звучным голосом разгадку -
Ты, зверь четвероногий и крылатый,
Гроза вселенной, ты, что торжествуешь
Над морем и землей, даруя тень
Блаженную широкими крылами
Стихии бесконечной и земле,
Возлюбленным сынам твоей державы,
О, новый Феникс, зверь блаженный, ты -
Лев Адрии, во гневе справедливый.
Пер. М.Лозинского
173. Марино Фальери - Мария граф де Валь де Марина (Марино)
Фальери (ок. 1280-1355), влиятельный государственный деятель
венецианской республики, ставший в 1354 г. дожем Венеции. Через
год он был осужден при попытке установить единоличное
правление.
- Паганино Дориа - представитель одного из древних княдеских
родов Генуи, с 1354 - адмирал генуэзского флота.
- Ужас объял народ и синьорию - в итальянских городах-
республиках синьория представляла собой высший
административный совет торговой буржуазии (Малый совет). Гофман
использует это понятие так же и в расширительном смысле: лица
благородного звания.
* Цифры при примечаниях обозначают страницы
211

- Андреа Дандоло (ум. в 1354) - дож Венеции с 1342 г.,
предшественник Марино Фальери. Военные действия против Генуи
возобновились в 1350 г.
174 ...в Авиньон... с поздравлениями к папе Иннокентию - в 1309-
1337 резиденция папы римского была силой перенесена в Авиньон;
Папа Иннокентий II находился на престоле в 1352-1362 годах.
- ...прокураторысвятого Марка -девять высших
государственных служащих Венеции, распоряжавшихся богатствами церкви
святого Марка.
175. Николо Пизани - адмирал венецианского флота.
- Подеста - глава высшей исполнительной власти в
итальянских городах-республиках.
- Чуоджия - южный пригород Венеции.
- "Буцентавр " - название роскошного венецианского корабля,
использовавшихся для важнейших государственных церемоний и
празднеств.
177. Сан Себастьян - юго-западный пригород Венеции.
180. Людвиг Венгерский - Людвиг I Великий (1326-1382),
венгерский король, неоднократно воевавший с Венецией.
- Слава и честь Адриатического Льва - Крылатый Лев, гербовый
символ Венеции.
- ...я говорю о празднестве твоего обручения с морем - обычай
"обручения дожа с морем" существовал в Венеции с 1000 года, с того
дня, когда в праздник Вознесения дож Венеции Пьетро II Орсеоло
(991-1000) отправился в морской поход на завоевание Истрии и
Далматии.
186. ...и отправился в Джудекку, где при церкви Сан Джорджо
Маджоре был ими устроен госпиталь - монастырь бенидектинцев, о
котором идет речь, находился на острове Сан Джиорджио Маджи-
оре, расположенном по соседству.
191. ...сделаться... Марсом этого старого Вулкана - Гофман
подразумевает мифологический сюжет, где Афродита, отданная
Зевсом в жены Гефесту, изменила ему с Ареем.
- Михаэль Стено - венецианский патриций, избранный в 1400
году дожем Венеции.
192. ...вести о несчастной битве ... при Портолонго - 4 ноября
1354 года венецианский флот под командованием Николо Пизани
потерпел поражение от генуэзского флота под предводительством
Паганино Дориа.
200. ... с нелестным эпитетом vechio Pantalone - Старый
Панталоне (итал.); Панталоне - один из популярных персонажей
народных балаганных представлений.
- Совет десяти - высший венецианский суд, занимавшийся
политическими делами.
208. Через два дня старый Марино Фальери был также осужден
- Марино Фальери был казнен 17 апреля 1355 года.
212

Гещш Джейис
Письма Асперна
&S&&--
■**чл1»'***ЙлЧ-«.,1,-.
4,'^lfew..v-* ^^п„ "****&* *'
~* -,Ч^л- ..

HENRY JAMES
Перевод с английского Е.Калашниковой
Генри Джеймс (15.04.1843-28.11.1916) - известный американский и
английский писатель, автор двадцати романов, более ста рассказов и
повестей, нескольких томов автобиографической и мемуарной прозы,
путевых записок, многочисленных критических очерков и статей, ряда
пьес. Постоянная раздвоенность собственного писательского
восприятия одновременно как американского (по происхождению), так и
английского (по по месту жительства и гражданства в последние свои
десятилетия в Великобритании), заставляла его не раз создавать некие
вымышленные истории, с целью идиализации и придания большего веса
молодой на то время американской литературе. Наиболее известным
примером такой мистификации является его повесть "Письма Аспер-
на " о несуществовавшем в действительности гениальном американском
поэте Асперне, прообразом которого, без сомнения, послужил великий
английский поэт Джордж Ноэл Гордон Байрон, который был влюблен
в Венецию и не раз жил там по многу месяцев и лет и где протекал его
бурный роман с графиней Терезой Гвичьоли.
Текст приводится по изданию: Генри Джеймс. Повести и
рассказы. М., Художественная литература. 1974.

С самого начала я обо всем рассказал миссис Преет; и, по
правде сказать, я бы недалеко ушел без ее дружеского участия,
ведь счастливая мысль, подвинувшая дело вперед, принадлежала
именно ей. Это она усмотрела кратчайший путь и развязала
гордиев узел. Говорят, женщины редко способны возвыситься до
вольной и непредвзятой оценки положения вещей, если требуется
найти из него выход, но женщинам порой приходят в голову
смелые решения, до простоты которых никогда не возвысится
мужчина. "А вы постарайтесь попасть к ним в дом в качестве
жильца", - своим умом я бы ни за что до этого не додумался. Я
ломал голову, прикидывал так и этак измышляя способ
познакомиться с барышнями Бордеро, пока миссис Преет не
подала мне эту спасительную идею: стать знакомым легче всего
сделавшись домочадцем. Сначала она едва ли знала Бордеро больше
меня; напротив, я привез из Англии некоторые достоверные
сведения, для нее явившиеся новостью. В незапамятные времена
имя Бордеро связывалось с одним из самых прославленных имен
нашего века, а теперь носительницы этого имени живут в Венеции
215

^ уединенной, замкнутой, почти нищенской жизнью в полуразру-
'§ шенном старом дворце - вот все, что было известно моей прия-
J^ тельнице. Миссис Преет поселилась в Венеции лет пятнадцать
5 тому назад и с тех пор совершила там немало добрых дел, но ни
^ разу ее благотворительность не коснулась двух тихих, загадочных
t^ и словно бы даже не вполне респектабельных американок -
считалось, во всяком случае, что за долгие годы на чужбине они
утратили свои национальные корни, не говоря уже о том, что самый
звук их имени указывал на отдаленное французское
происхождение, - к тому же они не просили помощи и не искали
внимания. Вскоре после приезда в Венецию миссис Преет нанесла
было им визит, но увидеть ей удалось только "меньшую", - так
она называла племянницу, хотя впоследствии я мог убедиться,
что ростом та куда выше тетки. Она услыхала, что мисс Бордеро
больна, и заподозрила нужду в доме, а потому немедля
отправилась предложить помощь - для успокоения своей совести,
чувствительной к чужим бедам вообще, а к бедам американцев в
особенности. "Меньшая" приняла ее в большой, холодной,
обветшалой венецианской sala, центральном помещении дома, с
выложенным мраморными плитами полом и поперечными
балками, тускнеющими под высоким сводом, и даже не
предложила сесть, а усесться плотно, и я высказал свои опасения
миссис Преет. Она, однако же, глубокомысленно возразила: "Так ведь
я пришла облагодетельствовать их, а вы будете просить, чтобы
они вас облагодетельствовали, это большая разница. Их гордость
вам пойдет на пользу". И она предложила тут же показать мне
дом, свезя меня туда в своей гондоле. Я сознался, что уже не раз
бродил около этого дома, но приглашение принял, для меня
отрадно было даже находиться поблизости. Приехав в Венецию, я
назавтра же отправился взглянуть на этот дом, - мне подробно
описал все тот же самый английский собрат, от которого я узнал
о существовании писем, - и, штурмуя его взглядом, стал
обдумывать план предстоящей кампании. Насколько мне было
известно, Джеффери Асперн никогда не бывал в этом доме, но
казалось, неслышный отзвук его речей каким-то образом витает
в окружающем воздухе.
Миссис Преет не было дела до писем, но ее занимал мой
интерес к ним, как всегда занимали радости и огорчения друзей.
И все же, сидя с нею вместе в уютной каютке гондолы и глядя,
как скользят мимо прекрасные виды Венеции, оправленные в
раму окна, я чувствовал, что кажусь ей немного смешным, и
волненье мое при мысли о возможной добыче смахивает в ее глазах
216

на типический случай маниакального помешательства. "Можно ij
подумать, что вы надеетесь найти в этих письмах разгадку тайны j
бытия", - сказала она, и я лишь возразил, что, если бы мне при- |
шлось выбирать между столь ценным открытием и пачкой лист- ^
ков, исписанных рукой Джеффри Асперна, я без колебаний знал 3
бы, на чем остановить свой выбор. Она было усумнилась вслух, *§
так ли уж велик его гений, но я не стал защищать его. Божество не а
нуждается в защите, божество само - защита себе. И притом теперь,
после долгих лет относительного забвения, Асперн так высоко
взошел в небе нашей литературы, что виден всему миру, он - один
из тех, кто нам освещает путь. Я только позволил себе заметить,
что он никогда не был дамским поэтом, на что она вполне резонно
возразила: "А как же мисс Бордеро?" Помню, до чего странно
мне было услышать в Англии, что мисс Бордеро еще жива; все
равно, как если бы мне сказали, что жива миссис Сиддонс, или
королева Каролина, или знаменитая леди Гамильтон - для меня
она в той же мере принадлежала к ушедшему поколению.
"Сколько же ей должно быть лет - не меньше ста!" - воскликнул
я тогда, но поздней, сопоставив даты, пришел к выводу, что она
вполне могла не переступить еще грань обыкновенного
человеческого долголетия. Все же возраст ее был почтенный, а с
Джеффри Асперном она встретилась совсем юной. "В этом ее
оправдание", - произнесла миссис Преет несколько сентенциозно,
но при этом как бы стыдясь своих слов, столь несоответствующих
истинному духу Венеции. Будто нуждается в оправданиях
женщина, любившая божественного поэта! Того, кто был не
только одним из умнейших людей своей эпохи, - а ведь эта эпоха,
отроческие годы столетия, славились блистательными умами, -
но и одним из самых жизнерадостных и самых красивых.
Племянница, по словам миссис Преет, была не столь
древней, пожалуй, даже следовало предположить, что она лишь
внучатая племянница. Возможно, так оно и было; я ведь не имел
иных сведений, кроме тех, которые мог почерпнуть из скудного
запаса Джона Камнора, английского почитателя моего кумира,
а он ни племянницы, ни тетушки в глаза не видывал. Как уже
говорилось, Джеффри Асперн заслужил в наши дни всеобщее
признание, но* никто не пошел в этом признании дальше нас с
Камнором. Толпы верующих стекались в храм его славы, мы же
смотрели на себя, как на жрецов этого храма. Мы считали, и на
мой взгляд справедливо, что сделали больше, чем кто бы то ни
было, для возвеличения памяти Асперна, хотя бы одним тем, что
нам удалось многое прояснить в его жизни. Это не было для него
217

^ опасно, так как он мог не опасаться правды, - а чего еще, как не
'§ одной лишь правды, искали мы сквозь даль времен? Его ранняя
Д смерть была единственным, что так сказать, омрачало
воспоминает ния о нем, разве только в бумагах, хранившихся у мисс Бордеро.
§- крылось еще что-то. Ходили слухи, будто около 1825 года он
t^ "дурно обошелся с ней", столь же, впрочем, смутные, как и другие
слухи, будто она была не единственной, кого он, пользуясь
простонародным выражением ''околпачил" в свое время. Но нам с
Камнором удалось обстоятельно разобраться в каждой из
слышанных историй, и всякий раз мы могли, не греша против своей
совести, отвести обвинение. Быть может, из нас двоих я был более
снисходительным судьей, по крайней мере, мне всегда казалось,
что трудно было вести себя достойнее в подобных
обстоятельствах. А обстоятельства нередко бывали и сложными и
рискованными. Половина его современниц, мягко говоря, кидалась ему
на шею, и пока свирепствовало это поветрие, кстати весьма
заразительное, неизбежны были некоторые тяжелые случаи. Я
был прав, сказав миссис Преет, что он не дамский поэт. Да, он не
таков для его нынешних поклонников, но иное было дело, когда
в звуках песни слышался живой голос ее сочинителя. А этот голос,
по всем свидетельствам, обладал редким очарованьем. "Орфей и
менады" - вот мнение, которое сложилось у меня прежде, чем я
стал знакомиться с его перепиской. И надо сказать, почти все
менады оказались неразумными в своем поведении, а многие
просто невыносимыми; не раз мне приходило в голову, что,
окажись я на его месте - чего, разумеется, и вообразить нельзя, -
у меня никогда не нашлось бы столько доброты и понимания,
сколько неизменно выказывал он.
Разумеется, более чем странно, - и я не хочу занимать место
попытками это объяснить, - что мы вели свои поиски
сосредоточивали свои усилия там, где приходилось иметь дело лишь с
тенью и прахом, с отзвуками отзвуков, тогда как единственный
живой источник сведений, не иссякший до наших дней, остался
нами незамеченным. Мы были убеждены, что никого из
современников Асперна уже нет в живых, нам ни разу не довелось
заглянуть в глаза в которые он смотрел когда-то, коснуться
старческой руки, словно бы хранившей тепло его пожатия. И
глубже всех других была нами погребена бедная мисс Бордеро, а
между тем она-то одна жила еще. С течением времени мы даже
перестали удивляться, как это нам не удалось напасть на ее след
раньше, находя объяснение в том, что она так старательно
затаилась от света. У бедной женщины были в конце концов на то
218

свои причины. Но поражал самый факт, что во второй половине кЗ
XIX века в эпоху газет, телеграмм, фотографов и репортеров кому- j
то вообще оказалось возможным затеряться в безвестности. Она, |
кстати, не прилагала к этому особых усилий, не укрывалась в ^
какой-нибудь захолустной глуши, а смело выбрала город, где все 3
напоказ. Пожалуй, ее отчасти спасало изобилие в этом городе *§
других, куда более заметных достопримечательностей. Да и а
случай подчас помогал - взять хотя бы то обстоятельство, что в
прошлый мой приезд, пять лет назад, миссис Преет ни разу не
упомянула при мне ее имени, а ведь я тогда около трех недель
прожил в Венеции, можно сказать, под самым боком у нее.
Впрочем, моя приятельница не говорила о ней ни с кем и едва ли
не позабыла вообще об ее существовании. Но, разумеется, миссис
Преет не обладала темпераментом издателя. Часто старуха все
время жила за границей, этим тоже не объяснишь, как ей удалось
ускользнуть от нашего внимания, наши розыски бессчетное число
раз заставляли нас не только писать, но и лично ездить во
Францию, в Германию, в Италию - страны, где Асперн провел
так много лет своей слишком недолгой жизни, не говорю уже об
Англии, пребывание в которой оказалось таким значительным
для него. Мы себя утешали мыслью, что в предпринятых нами
публикациях - кое-кто, кажется, и сейчас находит, что мы в них
переусердствовали,-лишь косвенно, полунамеком затрагивалось
то, что было связано с мисс Бордеро. Странно сказать, но даже
располагай мы письменными свидетельствами, о судьбе которых
нам не раз доводилось задумываться, это был бы самый нелегкий
для биографа материал.
Гондола остановилась, старый дворец был перед нами - одно
из тех венецианских строений, за которыми это пышное название
сохраняется, даже если они вконец обветшали. "Что за прелесть!
Он весь серо-розовый!" - воскликнула моя спутница, и, пожалуй,
точней его нельзя было описать. Дом простоял не так уж долго,
два-три столетия, не более, и вид у него был не столько
запущенный, сколько присмирело-унылый, точно от сознания,
что жизнь не удалась. Но широкий фасад с каменной лоджией во
всю длину piano nobile, или парадного этажа, был не лишен
архитектурной затейливости, подчеркнутой обилием пилястров
и арок, а предзакатное апрельское солнце румянило
облупившуюся от времени штукатурку в простенках. Выходил он на чистый,
но угрюмый и довольно пустынный канал, по сторонам которого
тянулись узкие тротуары, "Сама не знаю отчего, - сказала миссис
Преет, - но мне этот уголок всегда казался скорей голландским,
219

^ чем итальянским, пусть здесь и нет островерхих крыш, а похож
JS больше на Амстердам, чем на Венецию. По тому ли, по другому
J5 ли, но уж очень кругом опрятно, глаз не привык, и хоть вдоль
s берега можно пройти пешком, но пешехода почти не встретишь.
^ Во всем этом есть какая-то натянутость, если вспомнить, где мы
с^ находимся, точно в протестантском воскресенье. Может быть,
люди просто побаиваются барышень Бордеро. Ведь они слывут
чуть не колдуньями".
Не помню, что я ей отвечал, - меня беспокоили два новых
соображения. Первое заключалось в том, что если старуха живет
в таком большом, внушительного вида доме, значит, не так уж
она бедна и едва ли соблазнится случаем отдать две-три комнаты
внаем. Я высказал это опасение миссис Преет, но та сразу же
возразила: "Если б она жила в доме поменьше, о каких бы
комнатах для сдачи внаем могла идти речь? Ютись она в тесноте, у
вас не нашлось бы предлога для знакомства с ней. К тому же здесь,
в Венеции, и особенно в этом quartier perdu* большой дом ровно
ни о чем не свидетельствует, можно жить в таком доме и терпеть
крайнюю нужду. Есть полуразвалившиеся старые palazzi**,
которые вы можете снять за; пять шиллингов в год, была бы охота.
Что же до их обитателей - о нет, не зная Венецию, как я ее успел
узнать, вы и представить себе не можете положение этих людей.
Они живут ничего не тратя, потому что тратить им нечего".
Второе соображение, которое у меня возникло, связано было с
высокой голой стеной, огораживавшей небольшой участок около
дома. Я назвал ее голой, но она порадовала бы глаз художника
пестротой пятен, образованных слезшей побелкой, заделанными
трещинами, оголившимся кирпичом, бурым от времени, а над
нею торчали верхушки чахлых деревьев и остатки полусгнившего
трельяжа. Видимо, при доме был сад, и мне пришло в голову, что
это может послужить искомым предлогом.
Я смотрел из гондолы на всю картину, залитую золотым
светом Венеции до тех пор, пока миссис Преет не спросила,
намерен ли я тотчас начать действовать (и следует ли ей в этом
случае меня дожидаться) или же предпочту приехать в другой раз.
И тут, признаюсь, я выказал малодушие - не сумел решить сразу.
Хотелось верить, что мне удастся стать обитателем дома, и боязно
было потерпеть неудачу, ведь тогда, как я объяснил своей
спутнице, в моем колчане больше не осталось бы стрел. "А почему,
* Глухой квартал (франц.)
** Дворцы (итал.).
220

собственно?" - спросила она и, видя мои колебания и нереши- ^
тельность, добавила, что, мол, не проще ли еще до всяких попыток 5
навязаться в жильцы, - ведь это, даже в случае успеха, может быть |
чревато для меня множеством неудобств, - не проще ли предложить ^
некоторую сумму наличными. Быть может, я таким образом 3
получу, что мне нужно, не рискуя своим покоем по ночам. 4з
- Дорогая миссис Преет, - воскликнул я, - не посетуйте на а
меня за горячность, но вы, должно быть, забыли о тех
обстоятельствах - а ведь я подробно излагал их вам, - которые заставили
меня искать у вас совета. Старуха не желает, чтобы кто-либо даже
словом коснулся ее реликвий, для нее это нечто личное, интимное,
сокровенное, а до веяний времени ей дела нет, бог с ней совсем!
Начать с разговора о деньгах значит сразу же загубить все. Я
могу приблизиться к цели, только усыпив ее бдительность, а
усыпить ее бдительность возможно лишь с помощью
дипломатических уловок. Лицемерие, двойная игра - вот единственное,
что мне может помочь. Факт прискорбный, но ради Джеффри
Асперна я готов на любую подлость. Начну со светской беседы
за чашкой чая, а там уже приступлю к главному. - И я пересказал
ей все происшедшее после того, как Джон Камнор
почтительнейше обратился к старухе с письменной просьбой. Первое его
послание осталось вовсе без ответа, когда же он написал вторично,
то получил коротенькую записку от племянницы, в которой
довольно резко говорилось, что "мисс Бордеро совершенно не
понимает, из-за чего ему понадобилось их тревожить. Никаких
"автографов" мистера Асперна у них нет, а если бы и были, они
уж наверно не стали бы их никому и ни для чего показывать. Она
совершенно не понимает, о чем идет речь, и просит оставить ее в
покое". Я, разумеется, не испытывал никакой охоты получить
подобный же отпор.
- Хорошо, - помолчав минуту, сказала миссис Преет с
явным вызовом в тоне, - а может быть, у нее и в самом деле нет
ничего? Раз они настаивают на этом, почему вы так уверены?
- Джон Камнор уверен, и было бы слишком долго
объяснять, как сложилась у него эта уверенность, или, скажем, догадка,
но настолько твердо укоренившаяся, что ее не поколебать
никаким басням старухи, которую, впрочем, нетрудно понять. К
тому же он придает большое значение скрытой улике,
содержавшейся в ответе племянницы.
- Какой скрытой улике?
- Тому, что она назвала его "мистер Асперн".
- Не вижу, что это доказывает.
221

^ - Доказывает личное знакомство, а раз было знакомство.
'2 наверняка есть и вещественные следы его: письма, сувениры. Не
Д могу передать вам, до чего это словечко "мистер" меня волнует,
3 точно оно - мостик, перекинутый через бездну лет, по которому
^ я могу приблизиться к своему герою, и до чего усиливает мое
с^ желание увидеть Джулиану. Ведь не сказали бы вы "мистер
Шекспир".
- Не сказала бы, даже будь у меня целый ящик его писем.
- А вот будь это любовные письма и знай вы, что за ними
кто-то охотится, может, и сказали бы! - И я добавил, что Джон
Камнор, будучи полностью убежден и еще укрепившись в своем
убеждении после полученного ответа, не преминул бы сам
отправиться в Венецию, да только для того, чтобы войти в доверие
к тетке и племяннице, нужно было не бояться, что в нем узнают
писавшее к ним лицо, а ни вымышленное имя, ни фальшивое
поведение не могли служить порукой, что обман в конце концов
не будет разоблачен. Если бы его спросили прямо, не он ли их
неудачливый корреспондент, он бы не решился солгать; для меня
же, по счастью, подобной неловкости не существовало. Я был
чист - мог все отрицать, не прибегая ко лжи.
- Но все равно вам придется взять другое имя, - сказала
миссис Преет. - Джулиана почти не общается с миром, однако
же, по всей вероятности, ей известно, кто проявляет интерес к
наследию Асперна. Может быть, у нее даже есть ваши прежние
публикации.
- Об этом я подумал, - сказал я и достал из бумажника
визитную карточку, на которой было изящно выгравировано
достаточно внушительное nom de guerre* .
- Что за расточительство, еще один признак вашей
безнравственности! Можно было просто написать чернилами или
карандашом.
- Так правдоподобнее.
- Я вижу, охота придает вам смелости. Но вот неудобство:
из-за этого маскарада вы не сможете получать свою почту.
- Ее будут оставлять для меня в банке, а я каждый день
стану за ней наведываться. Кстати - и повод для прогулки.
- А других разве не найдется? - спросила миссис Преет. -
Меня-то вы, надеюсь, будете навещать?
- Да вы, наверно, сбежите на жаркие месяцы из Венеции
задолго до того, как я хоть чего-нибудь достигну. Я же готов
* Псевдоним (франц.).
222

изнывать тут все лето, а если понадобится, и дольше, как вы легко ^з
можете догадаться. Что же до Джона Камнора, то он будет бом- j
бардировать меня письмами, адресуя их моей padrona* для |
передачи мне - под принятым мною именем. ^
- Но она может узнать его почерк, - сказала моя спутница. 3
- Надписывая адрес на конвертах, он изменит почерк. *§
- Вот уж истинно два сапога пара! А вам не приходило в о
голову, что, даже не отождествляя вас с мистером Камнором, они
могут заподозрить, будто вы подосланы им?
- Могут, разумеется, и тут я вижу один только способ
отразить опасность.
- Что же это за способ?
Я с минуту помялся.
- Приволокнусь за племянницей.
- О-о! - воскликнула миссис Преет. - Вы на нее сперва
посмотрите.
II
"Главное - это сад, главное - это сад", - твердил я себе
несколько минут спустя, дожидаясь один наверху, в длинной,
пустой и полутемной sala, выложенный плитками пол которой
смутно поблескивал там, где сквозь щели в ставнях пробивалось
немного света. Внушительное это помещение было, однако,
каким-то холодным и неуютным. Миссис Преет отплыла в своей
гондоле, назначив мне рандеву через полчаса у ближнего причала;
я же дернул ржавую проволоку звонка, и мне открыла совсем юная
и недурная собой рыжеволосая, белолицая служаночка в
деревянных башмаках и в шали, на манер капюшона накинутой на
голову. Она не поленилась сбежать вниз, вместо того чтобы с
помощью нехитрого механического приспособления отворить
дверь сверху, правда, сперва она, как водится, окликнула меня из
окошка верхнего этажа - мера предосторожности, обычно
принимаемая в Италии прежде чем впустить человека в дом. Меня
всегда раздражал этот пережиток средневековых нравов, хоть при
моем влечении к старине, - пусть несколько особого рода, - это,
казалось бы, должно мне нравиться, но коль скоро уж я решил
добиваться в этом доме расположения любой ценой, я вытащил
свою фальшивую визитную карточку и с любезной улыбкой
помахал ею над головой, точно это был талисман, обладающий
* Хозяйка (франц.).
223

^ ибо, как уже было сказано, девушка тут же самолично спустилась
'§ вниз. Я попросил ее передать карточку хозяйке, предварительно
^ написав на обороте по-итальянски: 'ьНе соблаговолите ли вы
s уделить несколько минут приезжему, путешественнику-амери-
§< канцу?" Служаночка не выказала враждебности - что уже можно
с^ было счесть некоторым успехом. Она порозовела, она улыбнулась
и поглядела на меня не без страха, но и не без удовольствия. Ясно
было, что мой приход явился событием, что гости редкость в этом
доме и что она охотно предпочла бы место повеселее. Когда она
захлопнула за мной тяжелую дверь, я почувствовал себя как бы
ступавшим одной ногой в крепость и тут же пообещал себе, что
сумею там удержаться. Девушка простучала башмаками по
каменному сырому полу к высокой лестнице - на вид еще более
каменной, - и я последовал за ней, не дожидаясь приглашения.
Она, вероятно, думала, что я подожду внизу, но это не входило в
мои расчеты. Мы поднялись в sala, она не останавливаясь
пробежала в дальний конец и скрылась в каких-то неприступных
глубинах дома, а я остался у входа, оглядываясь кругом с
бьющимся сердцем, как будто попал в приемную дантиста.
Сумрачная величественность sala создавалась главным образом
ее благородными пропорциями и великолепными резными
дверьми, которые чередовались между собой через равные
промежутки и вели, должно быть, во внутренние комнаты. Двери
были увенчаны выцветшими от времени орнаментальными
щитами, а в простенках висели темные картины - прескверные,
насколько я мог заметить, - в истресканных потускнелых рамах,
представлявших все же большую ценность, чем сами холсты.
Вдоль стен жалось несколько стульев с соломенными сиденьями,
но кроме них не было ничего, что скрадывало бы пустоту
обширного помещения. Судя по всему, оно использовалось лишь как
проходной коридор, да и то не часто. Добавлю еще, что к тому
времени, как дальняя дверь, за которой исчезла служанка,
распахнулась снова, мои глаза успели привыкнуть к полутьме.
Мой мысленный возглас, приведенный выше, не следовало
понимать в том смысле, что я рвался собственноручно
возделывать огороженный клок земли около дома, хотя женщина, шедшая
ко мне по мерцающим плиткам пола, легко могла именно так
истолковать ту горячность, с которой я бросился к ней навстречу,
восклицая - предусмотрительно по-итальянски: "Сад, сад -
умоляю, скажите мне, что это ваш сад!"
Она остановилась в недоумении, потом холодно и печально
ответила по-английски:
224

- Здесь нет ничего моего. ^3
- Так вы англичанка, какая удача! - восторженно вскричал g
я. - Но ведь сад без сомнения принадлежит этому дому? |
- Да, но дом не принадлежит мне. Она была высокого ^
роста, худощавая, бледная, в неопределенного цвета одеянии, g
напоминавшем домашний капот. Говорила она тихо и безо всякой 45
манерности. Если это была племянница, то она повела себя со §
мной точно так же, как некогда с миссис Преет - не предложила
мне сесть. Так мы с ней и стояли друг против друга посредине
торжественно пустынной sala.
- Тогда не будете ли вы столь любезны объяснить, к кому
я должен обратиться. Моя назойливость вам, верно, кажется
неприличной, но мне, видите ли, необходим сад, положительно
необходим, клянусь честью.
Ее лицо не было ни молодым, ни красивым, но оно было
открытым и ясным. Глаза были большие, но не блестящие, волосы -
густые, но не убранные по-модному, руки тонкие и изящной формы,
но, возможно, не вполне чистые. Вдруг она судорожно сжала эти руки
и воскликнула в испуге и замешательстве:
- Ах, не отнимайте его у нас, мы сами так его любим!
- Стало быть, вы бываете там?
- О, да! Если бы не этот сад... - И она улыбнулась
бесцветной, неопределенной улыбкой.
- Да, ведь это роскошь, не правда ли? Оттого именно,
предполагая провести в Венеции месяц или два, а может быть, и все лето,
в литературных занятиях, требующих тишины и покоя, я и
возмечтал о саде, где можно было бы читать и писать, в то же время
большую часть дня проводя на воздухе. Вы меня поймете, я уверен.
-Тут я улыбнулся со всей светскостью, на которую мог отважиться.
- А теперь нельзя ли мне взглянуть на этот сад?
- Я не знаю, я не понимаю, - забормотала бедная женщина,
видя, что деваться ей некуда, и безуспешно пытаясь свое робкое
недоумение противопоставить моему чудачеству.
- Разумеется, лишь отсюда, из этого великолепного окна,
- я только с вашего позволения открою ставни. - И я поспешно
зашагал в глубь залы, однако же на полдороге остановился, как
бы ожидая, что моя собеседница последует за мной. Вынужденный
действовать довольно напористо, я в то же время заботился о том,
чтобы произвести впечатление человека изысканно учтивого. -
Я обошел, кажется, все дома, где отдаются внаем комнаты, но
мне так и не удалось найти ни одного с садом. Оно и не
удивительно - в таком городе, как Венеция, сады редки. А я, хоть
это и странно для мужчины, не могу жить без цветов.
8-669
225

^ - Что уж тут у нас за цветы. - Она сделала несколько шагов,
15 словно я тянул ее за невидимую веревочку, и ей, при всем ее
^ недоверии ко мне, ничего не оставалось, как подчиняться. Я
s двинулся дальше, а она, идя следом, продолжала: - Их немного,
§< и притом самые простенькие. Разводить цветы слишком дорого,
с^ нужен особый человек.
- А вы возьмите меня, - предложил я. - Я стану работать
бесплатно, а еще лучше, найму садовника за свой счет. И у вас
будет самый прекрасный цветник во всей Венеции.
Я услышал сдавленный возглас - то ли протеста, то ли
невольного восхищения этой смело набросанной мною
перспективой. Потом она выговорила с усилием:
- Но мы вас не знаем - мы вас совсем не знаем.
- Вы знаете меня столько же, сколько я знаю вас, даже
больше - вам, по крайней мере, известно мое имя. А если вы
англичанка, то я почти ваш соотечественник.
- Мы не англичанки, - сказала она, безропотно глядя, как
я отпираю и отвожу в сторону ставни на одной половине
широкого и высокого окна.
- Вы так прекрасно говорите по-английски, кто же вы,
осмелюсь спросить? - Сверху, из окна, сад и в самом деле
выглядел неказисто, однако я сразу увидел, что его не трудно будет
преобразить. Моя собеседница, вконец смущенная и
растерявшаяся, ничего не ответила на мой вопрос, и тогда я воскликнул: - Уж
не хотите ли вы сказать, что вы тоже американки?
- Не знаю. Были американки.
- То есть как это "были"? А теперь - нет?
- Так много лет прошло. Теперь мы, кажется, уже никто.
- Вы много лет живете здесь? Что ж, это меня не удивляет - у вас
такой прекрасный старинный дом. Вероятно, вы все любите
отдыхать в саду, - продолжал я - но, уверяю вас, я вам нисколько
не помешаю. Облюбую себе какой-нибудь дальний уголок, и вы
меня ни видеть, ни слышать не будете.
- Мы все любим отдыхать в саду? - рассеянно
переспросила она, не подходя ближе и глядя на носки моих ботинок.
Кажется, она думала, что с меня станет схватить ее и выбросить в
окно.
- Ну да, вся ваша семья - все, кто живет здесь.
- Мы здесь живем вдвоем, кроме меня еще одна моя
родственница. Она очень стара. Она никогда не спускается вниз.
Волнение вновь охватило меня, когда я услышал эти
точные приметы Джулианы, однако я сумел совладать с ним.
226

- Вдвоем в таком огромном доме! - Я сделал вид, будто не £э
только удивлен, но чуть ли не возмущен этим. - Сударыня, но, 5
стало быть, у вас тут избыток свободного места? |
- Свободного места? - повторила она, словно бы тешась ^
непривычным для нее звучанием собственного голоса. 2
- Еще бы, ведь нельзя же предположить, что две тихие, *§
скромные женщины (а вы-то, во всяком случае, таковы, я это ^
вижу) занимают полсотни комнат! - И в порыве радостной
надежды я выложил то, ради чего пришел: - Не согласились бы
вы - за хорошую плату, разумеется, - сдать две-три комнаты мне?
Для меня это было бы просто спасение.
Итак, прозвучала первая нота мелодии, посвященной моей
заветной цели. Не стану приводить все фиоритуры, которыми я
ее украсил. В конце концов мне удалось внушить своей
слушательнице, что перед нею человек нимало не злонамеренный,
хотя и со странностями, в последнем я даже не пытался ее
разуверить. Я рассказал опять про свои ученые занятия,
требующие тишины и уединения, про свою любовь к цветам, про то,
как я понапрасну обшарил всю Венецию в поисках квартиры с
садом, и про все старания, которые я намерен приложить, дабы в
самом непродолжительном времени этот чудесный старый дом
просто утопал в цветах. Должно быть, именно цветы помогли мне
выиграть дело, ибо, как выяснилось впоследствии, мисс Тина -
таково было несколько неожиданное имя сверхчувствительной
старой девы - питала к ним неутолимое пристрастие. Говоря о
"выигранном деле", я подразумеваю, что на прощанье она
пообещала передать мою просьбу тетушке. Я полюбопытствовал,
а кто такая эта тетушка, и в ответ услышал: "Как кто - мисс
Бордеро!" - произнесенное с некоторым даже удивлением, словно мне
и самому следовало знать. Была в мисс Тине этакая непоследован-
ность, придававшая - в чем мне еще предстояло убедиться -
своеобразный интерес ее особе. Обе дамы усердно сторонились
окружающего мира, его дел и его пересудов, но в то же время
были далеки от мысли, что этот мир попросту познает их. По
крайней мере, у мисс Тины еще не вполне иссякла потребность в
общении с живыми людьми, а такое общение, пусть самое малое,
было бы неминуемо, если бы я поселился в доме.
- Мы никогда ничего такого не делали, у нас никогда не
бывало жильцов и вообще посторонних в доме.- За этим
признанием последовало другое: - Мы очень бедны; нам очень
трудно - почти не на что жить. В комнатах - тех, где вы могли бы

^ поместиться, - почти ничего нет, никакой мебели. Не знаю, на
'S чем бы вы стали спать, что есть.
jN - С вашего позволения я привез бы кровать и несколько
а столов и стульев. C'est la moindre des chases* - дело двух-трех
§< часов, и только. Я знаю место, где по сходной цене можно
£} получить напрокат все, что мне на этот короткий срок
потребуется, без чего нельзя обойтись; мой гондольер доставит это сюда
на лодке. В таком большом доме, как ваш, наверняка найдется
вторая кухня, где мой слуга - он у меня мастер на все руки (сей
персонаж был только что создан моим воображением), мог бы
поджарить кусок мяса. Я прост в своих привычках и вкусах, кроме
цветов мне мало что нужно! - В заключение я рискнул заметить,
что если они так бедны, тем более им бы следовало отдавать внаем
часть своего дома. Они чересчур непрактичны - видано ли, чтобы
такое имущество пропадало без всякой пользы.
Мне сразу стало ясно, что она, моя голубушка, не привыкла
к тому, чтобы с ней разговаривали подобным тоном - шутливо-
настойчивым и в то же время не чуждым, пожалуй, даже
исполненным участия. Она, конечно, вправе была срезать меня
за это непрошеное участие, но, слава богу, не догадалась это
сделать. Расстались мы на том, что она изложит мою просьбу
тетке и что я на следующий день явлюсь за ответом.
- А тетка откажет, она решит, что вся история выглядит
весьма louche**, - объявила мне миссис Преет, когда мы немного
спустя уже плыли снова в ее гондоле. Сама же она подала мне эту
мысль, а теперь - вот и полагайся на женщин! - явно считала ее
неосуществимой. Такой пессимизм меня раззадорил, и я
прикинулся весьма обнадеженным своими переговорами - даже
прихвастнул, что почти уверен в успехе. "Ах, так у вас вот что на
уме! - разразилась в ответ миссис Преет. - Дескать, за пять минут
до того обворожил бедную женщину, что она теперь ждет не
дождется завтрашнего дня и сумеет уговорить старуху. Теперь,
надо думать, если вам в самом деле удастся водвориться в доме,
вы сочтете это своей личной победой".
Я и счел это в конечном счете победой, - но победой
литератора, а не мужчины, вовсе не избалованного подобными
завоеваниями. Когда я наутро явился в старый дворец, рыжая
служаночка провела меня через верхнюю sala, - которая
показалась мне столь же бесконечно длинной, но на этот раз бо-
* Это совершенные пустяки (франц.)
** Сомнительно (франц.).
228

лее светлой, в чем я усмотрел доброе предзнаменование, - и рас- ^
пахнула передо мной ту дверь в глубине, откуда накануне вышла j
особа, меня принимавшая. Я очутился в просторной, но довольно |
обшарпанной гостиной, со следами отличной росписи на потол- ^
ке и с высокими окнами, у одного из которых одиноко сидела в 3
кресле странная фигура. Вспоминаю словно сейчас, - и почти с *§
тем же замиранием в груди, - как, переходя от одного оттенка а
чувств к другому, я исподволь проникался сознанием, что вижу
перед собой ту самую Джулиану, которую Асперн воспел в
некоторых из наиболее мастерских и наиболее прославленных
своих созданий. Впоследствии я попривык к ней, хоть полностью
мне это так и не удалось, но тогда, в первый раз, сердце у меня
колотилось так сильно, точно на моих глазах и ради меня
совершилось чудо воскресения из мертвых. Мне казалось, будто
в образе старой женщины, сидящей у окна, заключен и выражен
отчасти и его живой образ, и я в этот первый миг встречи с нею
ощутил себя ближе к нему, чем когда-либо до того или после. Да,
я отчетливо помню всю смену волновавших меня чувств, вплоть
до легкой и неожиданной тревоги, которую я испытал,
обнаружив, что в комнате нет племянницы. С ней я успел освоиться за
короткий вчерашний разговор, но тетка, эта тень, явившаяся из
прошлого, так устрашала меня, что, сколь ни желанным было
для меня это свидание, я предпочел бы не оказаться с ней наедине.
Что-то в ней было странное, что-то словно буквально не от мира
сего. Потом меня точно кольнула мысль, что в сущности я вовсе
ее не "вижу перед собой", так как над глазами у нее торчит
безобразный зеленый козырек, не хуже маски скрывающий почти все
лицо. Мне даже пришло было в голову, уж не нарочно ли она его
надела, чтобы беспрепятственно разглядывать меня, сама
оставаясь невидимой. А может быть, за этой маской прячется
жуткий лик смерти? Божественная Джулиана в виде оскаленного
голого черепа - на миг это видение возникло передо мной, но тут
же растаяло. Потом я подумал о том, что ведь она и в самом деле
невероятно стара - так стара, что может умереть в любую минуту,
не дав мне времени добиться намеченной цели. Но тут же явилось
новое предположение более утешительного свойства: она умрет
через неделю, она умрет завтра - и тогда я беспрепятственно ворвусь
к ней и переворошу все ее пожитки.
Меж тем она не шевелилась в своем кресле и не
произносила ни слова. Крошечная, вся словно ссохшаяся, она сидела,
слегка пригнувшись вперед и сложив руки на коленях. Платье на
ней было черное, кусок старинного черного кружева прикрывал
голову так, что волос не было видно.
229

^ От волнения я не мог вымолвить ни слова, тогда она
J§ заговорила первая, и я услышал фразу, которую меньше всего
N можно было ожидать.
I ш
- Мы живем очень далеко от центра, но этот маленький
канал очень comme il faut* .
- Очаровательнейший венецианский уголок, ничего
прелестнее и вообразить нельзя, -торопливо подхватил я. Старуха
говорила тихим слабеньким голосом, в котором была, однако,
приятная, выработанная воспитанием мелодичность, и странно
было думать, что звукам этого самого голоса внимал когда-то
Джеффри Асперн.
- Садитесь вон там, пожалуйста. Слух у меня отличный, -
спокойно сказала она, словно подразумевая, что мне вовсе нет
надобности кричать, как я это, вероятно, сделал, хотя кресло,
указанное ею, находилось на некотором расстоянии. Я сел и пустился
в объяснения: я, дескать, сам понимаю, сколь неуместно было
вторгнуться в дом без приглашения и даже не будучи
представленным должным образом хозяйке этого дома, и мне остается лишь
уповать на ее снисходительность. Но, может быть, другая дама,
та, с которой я имел удовольствие беседовать накануне, передала
ей сказанное мною о саде? Право же, только это побудило меня
решиться на столь бесцеремонный поступок. Я с первого взгляда
влюбился в ее владения; сама она, верно, слишком привыкла к
тому, что ее здесь окружает, и не догадывается, сколь сильное
впечатление все это может произвести на человека со стороны, -
а я вот даже подумал, что ради подобного чуда стоит пойти на
риск. Смею ли я усмотреть в ее любезном согласии выслушать
меня доказательство, что я не обманулся в своих надеждах? Ничто
не могло бы меня обрадовать больше. Честью заверяю, я - человек
вполне добропорядочный и безобидный, и, допустив меня в
качестве, так сказать, сообитателя этого дворца, дамы почти не заметят
моего присутствия. Я охотно подчинюсь любым правилам,
любым ограничениям.
К тому же я готов представить рекомендации или
поручительства лиц, пользующихся достаточным уважением в
Венеции, в Англии или в Америке.
За все время моей речи она не шелохнулась, но я ощущал
на себе ее пристальный, испытующий взгляд, хоть мне видна была
* Приличен (франц.).
230

только нижняя половина сморщенного, лишенного красок лица. £з
Старость отточила черты этого лица, но старость старостью, a j
было в них природное изящество, в свое время, должно быть, |
неотразимое. Когда-то она была очень светлой блондинкой с ^
удивительно нежным румянцем на щеках. Я умолк; она помедлила 3
еще несколько секунд, потом заговорила: ^
- Если вы такой любитель садов, почему бы вам не поселиться а
на terra firma* - там их сколько угодно, и получше этого.
- Но там нет такого сочетания, - возразил я, улыбаясь, и
вдохновенно пояснил: - Сад посреди моря - вот что меня пленяет.
- Какое же тут море, у нас даже из окон воды не видно.
Я насторожился: уж не хочет ли она изобличить меня в
обмане?
- Не видно воды? Помилуйте, сударыня, да я к самому
вашему крыльцу подъехал на лодке.
Но она, очевидно, уже потеряла нить, и в ответ на мои слова
сказала задумчиво: - Так ведь надо иметь лодку. У меня ее нет, и
мне уже много лет не приходилось ездить в гондоле. - Она
произнесла это так, словно речь шла о каком-то диковинном и
редком занятии, известном ей больше понаслышке.
- О, я счастлив буду предоставить свою в ваше
распоряжение! - воскликнул я, но, еще не окончив фразу,
почувствовал, что в подобной поспешности есть нечто вульгарное, а
кроме того, делу может повредить, если старухе покажется, что я
чересчур уж ретив, точно человек, которым движет некий тайный
умысел. Но она сидела все с тем же непроницаемым видом, и у
меня шевельнулась неприятная мысль, что она гораздо лучше
успела рассмотреть меня, чем я ее. Она не стала благодарить меня
за мою несколько расточительную любезность, упомянула
только, что дама, принимавшая меня накануне, - ее племянница,
и скоро сюда придет. Она нарочно велела ей не торопиться, так
как желала сперва поговорить со мной наедине - у нее на то есть
свои причины. Сказав все это, старуха снова замолчала, а я
терялся в догадках - что это за таинственные причины, и какие
сюрпризы меня еще ожидают, и могу ли я отважиться на какой-
либо умеренный комплимент по адресу моей вчерашней
собеседницы. В конце концов я рискнул заметить, что буду очень
рад возобновить знакомство с последней, она вчера так терпеливо
меня выслушала, хоть я наверняка должен был показаться ей по
меньшей мере чудаком. На это последнее замечание последовал
со стороны мисс Бордеро очередной неожиданный ответ:
* Материк (итал.).
231

^ - У нее прекрасные манеры, я сама занималась, ее
JS воспитанием.
3 Я хотел было вставить, что этим, должно быть, объясняется
s грациозная непринужденность, свойственная обхождению
§< племянницы, но вовремя удержался - старуха уже продолжала: -
с^ Не знаю, кто вы такой - да и не хочу знать, это теперь так мало
значит. - Все это нетрудно было истолковать как знак, что
аудиенция окончена и сейчас мне будет сказано, что я могу
отправляться восвояси, поскольку она уже достаточно насладилась
лицезрением эдакого образца беззастенчивости. Тем удивительнее
прозвучали для меня следующие слова, произнесенные
дребезжащим старушечьим голоском: - Можете получить сколько угодно
комнат - если заплатите хорошие деньги.
Я на миг замялся, прикидывая, сколько именно она может
иметь в виду. Моей первой мыслью было, что речь и в самом
деле пойдет об очень крупной сумме, но тут же я рассудил, что
крупная сумма в ее представлении - не совсем то же, что в моем.
Впрочем, заминка, вызванная этими соображениями, была так коротка,
что она едва ли успела ее заметить, и я почти тотчас же ответил:
- Заплачу с величайшим удовольствием, и притом вперед,
благоволите только назвать цифру.
- Извольте, тысяча франков в месяц, - проворно
откликнулась она из-под зеленого козырька, по-прежнему скрывавшего
выражение ее лица.
Цифра была, что называется, ошеломительная;
умозаключения мои не оправдались. Подобных цен попросту не
существовало в Венеции; за тысячу франков я бы мог снять целый
дворец в отдаленном районе, и не на месяц, а на год. Но я готов
был на любые траты в пределах своих возможностей, и мое
решение созрело немедленно. Уплачу ей, не поморщившись,
сколько она спрашивает, до уж впоследствии постараюсь
сквитаться, заполучив вожделенную добычу даром. Впрочем, запроси
она впятеро больше, я бы не стал спорить, слишком уж это было
непереносимо - торговаться с Джулианой Джеффри Асперна.
Довольно и того, что вообще пришлось вести с нею речь о деньгах.
Я рассыпался в уверениях, что ее желания полностью совпадают
с моими и на следующий же день я буду иметь счастье вручить ей
плату за три месяца вперед. Она весьма благосклонно приняла
эту весть, не выказывая ни малейшего намерения хотя бы
приличия ради предложить мне сперва посмотреть комнаты. Ей это
попросту в голову не пришло, а меня только радовала подобная
беззаботность. Не успели мы заключить это небольшое согла-
232

шение, как дверь отворилась, и на пороге появилась младшая из fcj
двух дам. Завидя племянницу, мисс Бордеро воскликнула почти j
ликующе: |
- Он дает три тысячи - он их принесет завтра же! Мисс ^
Тина застыла на месте, переводя свой кроткий взгляд с тетки на 3
меня и с меня на тетку; потом она выговорила чуть слышно: 4з
- Три тысячи франков? а
- Вы имели в виду франки или доллары? - спросила меня старуха.
- Я так понял, что речь шла о франках, - мужественно
улыбнулся я.
- Это очень хорошо, - сказала мисс Тина, словно сама
чувствовала, насколько бестактным мог показаться заданный ею
вопрос.
- Тебе-то что? Ты же все равно ничего не понимаешь, -
отозвалась мисс Бордеро, не резко, но с какой-то странной
снисходительной холодностью.
- Да, да, в денежных делах - конечно! - поспешила
согласиться мисс Тина.
- Но, без сомнения, есть предметы, в которых вы
разбираетесь очень тонко, - счел я уместным заметить. Для меня было
что-то болезненно неприятное в том, какой оборот приняла наша
беседа, во всех этих рассуждениях о долларах и франках.
- В детстве ее учили всему, что положено знать
благовоспитанной девице. Я сама следила за ее воспитанием, -
сказала мисс Бордеро. И тут же добавила: - Но с тех пор у нее
знаний не прибавилось.
- Я все время находилась при вас, - ответила мисс Тина
очень кротко и, уж разумеется, без тени сарказма.
- Да, и если б не это...- подхватила тетка куда более
язвительно. Она явно намекала, что, если бы не это, племянница
и вообще бы осталась невежда невеждой; но, по-видимому, мисс
Тина не была уколота намеком, хоть и покраснела, слыша, как
постороннего человека посвящают в подробности ее жизни. Мисс
Бордеро меж тем вернулась к главной теме нашего разговора.
- В котором часу вы завтра явитесь с деньгами?
, - Чем раньше, тем лучше. Если вам удобно, я буду здесь
ровно в двенадцать.
-Я всегда дома, но у меня есть свои часы, - сказала старуха,
как бы подчеркивая, что она вовсе не в любое время доступна.
- Вы подразумеваете часы, отведенные для визитеров?
- Визитеров у меня не бывает. Но если вы принесете деньги
к двенадцати, я вас приму.
233

^ - Чудесно, постараюсь быть точным, - сказал я и, вставая.
'S добавил: - Позвольте скрепить наш уговор рукопожатием. - Мне
N нужна была хотя бы эта маленькая формальность, ибо я дога-
^ дывался, что других не будет. К тому же пусть нынешнюю мисс
g< Бордеро никак нельзя было назвать привлекательной, пусть даже
£J в ее усохшем от старости существе было нечто отпугивающее, но
я испытывал неодолимое желание хоть миг единый подержать в
своих руках руку, которую когда-то с нежностью пожимал
Джеффри Асперн.
Она не сразу ответила; ясно было, что мое предложение не
встретило сочувствия. Но она и не отшатнулась, к чему я уже
почти был готов, только сказала холодно:
- В мое время это не было принято.
Несколько задетый таким отпором, я, однако, не подал
виду и весело обратился к мисс Тине:
- Но вы, надеюсь, не откажетесь?
Она тотчас же протянула мне руку, торопливо шепнув:
- Да, да, в знак того, что все улажено!
- Вы заплатите золотом? - спросила мисс Бордеро.
Я внимательно поглядел на нее.
- А вы не боитесь, между прочим, держать в доме такие
большие деньги?
Меня не столько раздражала старухина жадность, сколько
удивляло несоответствие между огромностью суммы, о которой
шла речь, и столь ненадежным способом сохранения.
- Кого же мне бояться, если я даже вас не боюсь? - хмуро
отозвалась она.
Я засмеялся.
- Что ж, в сущности, теперь вы под моей охраной, так что,
если угодно, могу вручить вам условленную сумму золотом.
- Благодарю, - с достоинством отвечала старуха и легким
кивком дала понять, что аудиенция окончена. Я откланялся и
вышел, думая о том, что не так-то легко будет провести ее. Уже в
sala я заметил мисс Тину, вышедшую вслед за мной, и решил, что
она, верно, хочет исправить небрежность тетки, даже не
предложившей мне осмотреть помещение. Но она молчала, только
смотрела на меня, улыбаясь едва заметно, однако ж без грусти, и
в выражении ее лица было что-то отрочески бесхитростное и
наивное, вступавшее в почти забавное противоречие с поблекшими
чертами. Она не была дряхлой, как ее тетка, но показалась мне
вдруг куда более беспомощной, потому что в ней чувствовалась
внутренняя хрупкость, не свойственная мисс Бордеро. Я ждал,
когда она спросит, не желаю ли я посмотреть комнаты, но не то-
234

ропил событий; ведь в мои планы теперь входило как можно fcq
больше времени проводить в ее обществе. Прошла целая минута, g
прежде чем я решил, наконец, начать разговор. |
- Я и не надеялся на такую удачу. Очень любезно было со ^
стороны вашей тетушки принять меня. Должно быть, это вы §
замолвили за меня словечко. 4з
- Это она ради денег, - сказала мисс Тина. а
- Вы с ней говорили о деньгах?
- Я сказала, что вы, наверно, хорошо заплатите.
- А как вы могли это знать?
- Я сказала, что вы богатый человек.
- С чего вы это взяли?
- Сама не знаю, должно быть, мне так показалось по
вашему тону.
- Вот те на! Придется мне изменить тон, - воскликнул я. -
Ибо, к сожалению, вы ошиблись.
- Сколько я знаю, - сказала мисс Тина, - таково уж
обыкновение всех forestieri* в Венеции - платить большие деньги
за то, чему на самом деле не бог весть какая цена. - Она словно
бы желала меня утешить этим замечанием, дать мне понять, что
я хотя бы не одинок в своей безрассудной расточительности. Мы
шли по sala бок о бок, и я, вновь отмечая про себя величественные
размеры этого помещения, вслух высказал догадку, что она едва
ли составит часть моих будущих апартаментов, но, может быть,
одна из этих дверей ведет туда? - Нет, вы можете сразу подняться
в верхний этаж, - ответила мисс Тина, словно бы в уверенности,
что я и сам должен знать свое место.
- Стало быть, именно в верхнем этаже находятся комнаты,
предназначенные мне вашей тетушкой?
- Тетушка считает, что чем обособленнее вы будете жить,
тем лучше.
- Она, несомненно, права. - И я почтительно выслушал
последовавшие объяснения: наверху, мол, ничто не помешает мне
обставить все по своему вкусу; туда ведет другая лестница, но
тоже отсюда, из бельэтажа, и для того чтобы спуститься в сад
или же подняться к себе, я должен буду всякий раз проходить через
sala. Последнее обстоятельство давало мне существенное
преимущество; я уже предвидел, что именно на нем будет основан
весь механизм моих сношений с обеими дамами. Я спросил, а как
мне сейчас найти дорогу в мое будущее жилье, и тем поверг мисс
* Иностранцев (итал.).
235

^ Тину в очередной приступ замешательства, что с ней, видимо,
'§ часто случалось при общении с людьми.
^ - Не знаю, право, найдете ли вы. Пожалуй... пожалуй,
^Г придется мне проводить вас. - Ей это явно раньше не приходило
§н в голову.
£ Мы поднялись в верхний этаж и прошли через длинный
ряд пустых комнат. Самые лучшие выходили окнами в сад; из
некоторых других за черепичными крышами противоположных
домов можно было увидеть голубую лагуну. Везде густым слоем
лежала пыль, кое-что было даже попорчено вследствие долгого
небрежения, но я прикинул, что, потративши несколько сот
франков, можно три или четыре комнаты сделать пригодными
для жилья. Затея моя оборачивалась довольно дорого; но теперь,
когда осталось только водвориться в доме, мне уже не хотелось
тревожиться по этому поводу. Я стал было перечислять своей
спутнице, какие усовершенствования я намерен произвести в
первую очередь, но она возразила, несколько даже живей
обычного, что я волен делать все, что мне угодно. Казалось, она
желала уведомить меня, что обе мисс Бордеро ни в малой мере не
склонны интересоваться моими действиями. Я сразу же догадался,
что такой тон она взяла, следуя указаниям тетушки (замечу,
кстати, что впоследствии я научился безошибочно, как мне
казалось, распознавать, когда она говорит свои слова, а когда -
подсказанные старухой). Она словно бы попросту не замечала
царившего вокруг запустения и ничего не пыталась объяснить
или оправдать.
Должно быть, сказал я себе, сколь ни прискорбна такая
мысль, Джулиана и ее племянница попросту неряшливы, как
итальянские простолюдинки; впрочем, поздней мне пришло в
голову, что роль критика едва ли пристала жильцу, чуть ли не
силком навязавшемуся хозяевам. Мы смотрели то в одно окно,
то в другое, ибо в комнатах смотреть было решительно не на что,
а уходить мне не хотелось. Я пробовал спрашивать мисс Тину о
тех или иных зданиях, видневшихся в перспективе, но ни разу не
получил ответа. Ясно было, что вид из этих окон совершенно
незнаком ей, словно она уже много лет сюда не поднималась; и
она даже не делала попыток скрыть это, чересчур поглощенная,
как я это вскоре понял, чем-то другим. Вдруг она сказала без
всякой связи с предыдущим:
- Не знаю, может быть, вам это безразлично, но деньги
для меня.
-Деньги?..
- Да, те, что вы будете платить.
236

- Бог мой, эдак мне захочется продлить свое пребывание fci
до года или даже двух! 5
Говоря это, я мило улыбался, но мне уже начало действовать на |
нервы, что у этих женщин, так неразрывно связанных с Асперном, ^
только и разговору, что о расчетах и платежах. §
- Что ж, тем лучше для меня, - почти весело откликнулась она. 4з
- Вы мне не оставляете выбора! §
Мисс Тина недоуменно глянула на меня, но тут же
продолжала:
- Она хочет, чтобы мне больше досталось. Она думает, что
скоро умрет.
- О, не дай бог! - воскликнул я с искренним испугом. Я
вполне отдавал себе отчет в том, что Джулиана, почувствовав
приближение конца, может уничтожить письма Асперна, но до
тех пор наверняка не выпустит их из рук; должно быть, она
всякий вечер перед отходом ко сну перечитывает их или хотя бы
прижимает к своим увядшим губам. Дорого бы я дал, чтобы хоть
на миг стать свидетелем этого обряда. Я осведомился у мисс Тины,
страдает ли ее почтенная тетушка каким-нибудь злостным
недугом; но в ответ услыхал: нет, она просто очень устала, ведь
она прожила такую необыкновенно долгую жизнь. По крайней
мере, сама она говорит, что с нее довольно и она хочет умереть.
К тому же все ее друзья давным-давно лежат в могиле; уж тут бы
одно из двух: или им следовало остаться здесь, или ей уйти вслед
за ними. И еще одно часто повторяет ей тетушка: чтобы жить,
нужно терпение, а терпения у нее больше нет.
- Но ведь так же не бывает, чтобы человек умирал, когда
ему захочется, правда? - сказала мисс Тина. И тут я рискнул
заметить: если на те средства, что у них есть, они сейчас
существуют вдвоем, то ведь останься она одна, этого и подавно
хватит. Столь сложное соображение заставило мисс Тину
призадуматься, но минуту спустя все же последовал ответ:
- Видите ли, сейчас она обо мне заботится. И она думает,
если ее не будет, у меня ума не хватит справляться самой.
- Скорей можно бы предположить, что вы заботитесь о
ней. Она, видно, очень гордый человек.
- Неужели вы успели это заметить? - воскликнула мисс
Тина с оттенком радостного удивления.
-Я порядочно времени провел с нею наедине и признаюсь,
она поразила меня - поразила и возбудила мой живейший интерес.
А ее гордость заметить нетрудно. Едва ли мне доведется часто
беседовать с нею, когда я буду жить в доме.
237

^ - Да, вы, пожалуй, правы, - утвердительно кивнула моя
собеседница.
jN - А вам не кажется ли, что она отнеслась ко мне с
^ некоторым подозрением?
§< В ясном, незамутненном взгляде мисс Тины я не увидел
^ ничего, подтвердившего бы, что я, попал в точку.
- Вряд ли, иначе она так легко не допустила бы вас в дом.
- Это называется легко? Она себя надежно застраховала, во
всяком случае, - сказал я. - Где, по-вашему, ее уязвимые места?
- Я бы вам не сказала, даже если бы знала. - И, не дав мне
времени возразить, мисс Тина с грустной улыбкой добавила: - А
вы думаете, у нее есть уязвимые места?
- Я недаром задал этот вопрос. Скажите мне, и я буду
обходить их самым тщательным образом.
В ответ она посмотрела на меня с тем робким, но
откровенным и даже приязненным любопытством, которое я в ней
подметил при первой нашей встрече, потом промолвила:
- А тут и говорить нечего. Мы существуем так тихо, так
незаметно. Не отличишь один день от другого. У нас нет никакой
жизни.
- Если б я мог надеяться, что внесу с собой хоть немного.
- О, нам и так хорошо, - сказала она. - Мы знаем, чего
хотим.
Мне не терпелось порасспросить ее о многом: как все же
им удается сводить концы с концами, бывает ли кто-нибудь в
доме, есть ли у них родня в Америке или еще где-нибудь. Но я
счел, что сейчас еще не время, лучше отложить расспросы до
другого случая. И я ограничился тем, что спросил:
- Хоть вы-то не будете гордой? Не станете от меня
прятаться?
- Мое место при тетушке, - сказала она, отведя глаза. И
тотчас же, без всяких прощальных церемоний, повернулась и
исчезла, предоставив мне самому выбираться как сумею. Я еще
побродил по залитой теперь солнцем пустыне старого дома, желая
разобраться в создавшемся положении. Даже служаночка в
деревянных башмаках не явилась меня проводить, и я в конце
концов рассудил, что это признак доверия.
IV
Возможно, так оно и было, но тем не менее прошло
полтора месяца, настал июнь, и миссис Преет уже готовилась к се-
238

зонному отлету, а мои дела нисколько не продвинулись вперед, fci
Придя к своей приятельнице накануне срока, назначенного для £
ее отъезда, я должен был признаться, что похвастать мне нечем. |
Мой первый шаг был неожиданно стремительным и успешным, ^
но ничто пока не предвещало второго. Вечерние чаепития в обще- 3
стве хозяек дома, - картина, которую мы себе рисовали когда-то, *§
- казались неизмеримо далеким миражем. Миссис Преет меня а
обвинила в недостатке смелости, но я ответил, что без удобного
случая и смелость не проявишь; можно расширить брешь, если
она есть, но нельзя ломиться в глухую стену. На это она возразила,
что мне уже удалось пробить брешь, достаточно широкую для
пропуска целой армии, и что время, которое я растрачиваю
попусту, хныча у нее в гостиной, лучше было бы с пользой
употребить на театре военных действий. Я, и правда, довольно
часто ее посещал и откровенно выкладывал все свои огорчения,
думая, что это хоть сколько-нибудь меня утешит. Но в конце
концов я нашел, что не такое уж утешение, когда тебя постоянно
высмеивают за нерешительность, тем более что на самом деле я
жил в постоянной готовности к действию, и я даже почти
обрадовался, когда моя насмешливая приятельница закрыла свой
дом на летний сезон. Она ожидала, что мои взаимоотношения с
барышнями Бордеро составят для нее занимательный спектакль,
и была разочарована тем, что взаимоотношений, а стало быть, и
спектакля, не получилось. "Разорят они вас, - сказала она мне
перед тем как покинуть Венецию. Выкачают все ваши деньги, не
показав вам и лоскутка бумаги". Во всяком случае, после ее отъезда
я с большим усердием сосредоточился на своей задаче.
Верно, что до этого времени мне ни разу, кроме одного
случая, не пришлось хотя бы на миг встретиться с моими
странными хозяйками. Тем единственным исключением было утро,
когда я принес им свою чудовищную дань - три тысячи франков
золотом. Мисс Тина уже дожидалась в sala и сразу же протянула
ко мне руку за деньгами, таким образом лишив меня возможности
увидеть ее тетку. Старуха накануне сказала, что примет меня сама,
но, видно, ей ничего не стоило нарушить свое слово. Деньги
лежали в объемистом замшевом мешке, как были получены из
банка, и, чтобы принять их, мисс Тине пришлось сложить обе
ладони горстью. Сделала она это с величайшей серьезностью, хоть
я пытался придать чуть шутливый характер всей церемонии. И
так же серьезно она спросила, взвешивая золото на ладонях, хотя
в голосе ее словно бы звенела радость: "А вам не кажется, что это
слишком уж много?" Я ответил, что все зависит от того
239

^ удовольствия, которое я надеюсь здесь получить. И тут она
'2 покинула меня так же стремительно, как и накануне, успев только
Л вымолвить совсем для меня новым тоном: ''Удовольствие,
3 удовольствие, - не бывает удовольствий в этом доме!"
^ После того я долгое время ее не видел, казалось даже уди-
£J вительным, как это в повседневном житейском обиходе мы
никогда не сталкивались, хотя бы случайно. Можно было
только предположить, что она тщательнейшим образом избегала
подобных случайностей; впрочем, дом был так велик, что в нем
нетрудно было затеряться друг для друга. Когда я уходил или
возвращался, то всякий раз, проходя через sala, с надеждой ждал,
не мелькнет ли где-нибудь хоть краешек ее платья, но и этой
скромной надежде не дано было сбыться. Казалось, она так и
сидит с утра до вечера в комнатах у тетки, даже не выглядывая за
дверь. Я старался представить себе, что они там делают вдвоем,
неделя за неделей и год за годом. Никогда еще мне не приходилось
наблюдать столь упорной воли к одиночеству; эти две женщины
не просто затаились в тиши - они напоминали животных,
которые, спасаясь от преследования, притворяются мертвыми. У них
никто не бывал, не заметно было никаких признаков связи с
внешним миром. Ведь случись кому-нибудь прийти в дом,
рассуждал я, или же мисс Тине выйти из дому, это не могло бы
ускользнуть от моего внимания. Я совершил даже поступок, за
который готов был сам себя презирать, хоть и оговорился
мысленно, что один, мол, раз куда ни шло: попробовал навести
своего слугу на разговор о привычках и нравах хозяек дома, и
дал ему понять, что буду благодарен за любые сведения на этот
счет. Но сведения его оказались на удивление скудны для дошлого
венецианца; впрочем, там, где всегда соблюдают пост, много
крошек с полу не подберешь. Вообще же он был исправный слуга,
хоть и не такое совершенство, каким я его расписывал мисс Тине
при нашей первой встрече. Он помог моему гондольеру
доставить в дом целую кучу мебели, а когда все было перенесено в
верхний этаж и расставлено по нашему с ним совместному
усмотрению, сумел наладить мой домашний быт в меру тех
требований, которых мне, кроме него, некому было предъявлять.
Короче говоря, его заботами я мог существовать со всей
приятностью, какую допускали мои не слишком удачно
складывавшиеся дела. Я, было, понадеялся, что он влюбится в
служанку мисс Бордеро или же, напротив, почувствует к ней
резкую антипатию; в обоих случаях было бы неизбежно
столкновение, а столкновение повело бы к переговорам. Мне почему-то
240

казалось, что эта девушка общительна от природы, а поскольку ^
я не раз видел, как она бегает взад и вперед по разным домашним j
надобностям, то поводы к общению наверно нашлись бы без |
труда. Но ни единой капли не привелось мне глотнуть из этого ^
источника: как выяснилось вскоре, все чувства Паскуале были 3
безраздельно отданы одному предмету, так что прочих женщин *§
он попросту не замечал. То была некая молодая особа с сильно а
напудренным лицом, ходившая в желтом ситцевом платье и
обладавшая неограниченным досугом, что позволяло ей часто
навещать Паскуале. Занималась она, когда имела к тому охоту,
низанием бисера для украшений, изготовляемых в Венеции в
несметных количествах; карманы у нее были всегда полны этого
товара, и мне не раз случалось находить бисеринки на полу своей
комнаты. От ее бдительного взора не укрылась бы возможная
соперница в доме. Мне же, разумеется, не к лицу было собирать
прислужничьи сплетни, и с кухаркой мисс Бордеро я ни разу в
разговор не вступал.
Старуха даже не позаботилась прислать мне расписку в
получении платы за три месяца, и это лишний раз подтвердило
мне, что она твердо решила не иметь со мной никакого дела.
Несколько дней я ждал расписки, потом, убедившись, что ждать
напрасно, долго ломал голову в поисках причин, побудивших ее
пренебречь столь непременной и общепринятой формальностью.
Сперва меня так и подмывало самому ей напомнить, но потом я
отказался от этой идеи, вопреки своим представлениям о том, что
было бы в данном случае правильно: счел, что важнее всего
сохранить мир. Казалось бы, если мисс Бордеро подозревает меня
а каких-либо тайных умыслах, моя деловитость ослабила бы ее
подозрения; и все же я решил не быть деловитым. Возможно, этот
промах с ее стороны был намеренной дерзостью, ироническим
жестом, призванным доказать ее уменье одерживать верх над
теми, кто вздумал над нею одержать верх. Если так, то лучше
пусть она думает, что ее уловки остались незамеченными. На
самом же деле, как я это понял впоследствии, старуха просто желала
подчеркнуть, что благосклонно оказанная мне милость имеет
четко обозначенные границы, и я об этом не должен забывать.
Она предоставила мне часть своего дома, но ничего не намерена
была к этому прибавлять, даже клочка бумаги со своей подписью.
Замечу попутно, что поначалу это меня не обескуражило - в самой
парадоксальности положения была для меня особая прелесть. Я
уже решил посвятить это лето задуманному литературному
предприятию и, тешась предстоящей мне игрой со случаем, не

^ думал о том, что сам могу оказаться игрушкой в чьих-то руках. В
^ Венеции всякое дело требует терпения, а мне, пылкому поклон-
3. нику Венеции, был близок ее дух, тем более что в данное дело я
^ вложил немалые средства. Дух Венеции сопутствовал мне по-
§< всюду, неотделимый от бессмертного образа поэта, суф-
^ лировавшего мне мою роль, - образа, в каждой ожившей черте
которого светился гений. Я вызвал его из небытия, и он явился: я
беспрестанно видел его перед собой, казалось, его лучезарная тень
вновь сошла на землю заверить меня в том, что мое предприятие
он считает в равной мере и своим и что мы вкупе и влюбе доведем
его до благополучного конца. Он словно говорил мне: "Будь
снисходителен к ней, бедняжке, у нее есть свои предубеждения, дай
срок, и все образуется. Тебе сейчас трудно в это поверить, но,
право же, она была очень хороша в 1820 году. А пока наслаждайся
тем, что мы с тобой в Венеции - ведь нет на свете лучшего места
для встречи старых друзей. Взгляни, как прекрасно тут созревание
лета, как тают и сливаются воедино небо, и море, и мерцающий
розоватый воздух, и мрамор старых дворцов". Моя личная
эксцентрическая затея становилась частью венецианской
романтики и венецианской красоты, я даже чувствовал некое
мистическое родство, некую духовную сопричастность с теми, кто
в прошлом отдавал себя здесь служению искусству: они трудились
во имя прекрасного, во имя своего призвания, - разве я не делал
того же? Прекрасное было в каждой строчке, написанной
Джеффри Асперном, и я хотел, чтобы все это увидело свет.
Проходя через sala по дороге домой или из дому, я всякий
раз норовил замешкаться там и подолгу, сколько позволяло мое
чувство приличия, не спускал глаз с двери, которая вела в
обиталище мисс Бордеро. Со стороны могло показаться, что я колдую
или пытаюсь осуществить сложный гипнотический эксперимент.
А я только молил бога, чтобы дверь отворилась, или думал о тех
сокровищах, что таились за ней. Сейчас мне даже кажется
странным, отчего это я ни разу не усумнился, что драгоценные реликвии
находятся именно там, ни на миг не утратил сладостного
ощущения своей непосредственной близости к ним. Они были
досягаемы, они пока не ускользнули от меня, и этим моя жизнь как
бы смыкалась с той блистательной жизнью, часть которой они
когда-то составляли. Я настолько увлекся этой волнующей
мыслью, что в своей одержимости готов был уже и мисс Тину
отнести к прошлому. Она, и правда, была - и в моих глазах
оставалась - частицей прошлого, эта тихая старая дева, но все же не
столь давнего, как времена Джеффри Асперна, которого, подобно
242

мне знала только понаслышке. Но она много лет жила вместе с ti
Джулианой, она видела и держала в руках вещи, хранившие его j
память, и при всей ее глупости какие-то частицы тайны не могли |
не пристать к ней. Той самой тайны, воплощением которой была ^
для меня старуха и мысль, о которой заставляла мое сердце §
критика биться сильней. Оно и в самом деле билось особенно *§
сильно подчас, в вечернее время, когда я, вернувшись откуда- а
нибудь, брел со свечой к себе наверх и вдруг останавливался под
глухими сводами sala. В эти минуты полной тишины, особенно
ощутимой после долгого шумного дня, загадка мисс Бордеро
словно плавала в воздухе, и то обстоятельство, что она еще живет,
казалось удивительней, чем когда-либо. Это были самые острые
впечатления. Нечто подобное, только в иной форме, с примесью
некоторого оттенка взаимности, я испытывал и в те часы, когда
сидел в саду с книгой и смотрел поверх ее страниц на закрытые
окна хозяйских покоев. В этих окнах никогда не мелькало и
признака жизни, как если бы из страха, что я могу их увидеть,
обе дамы предпочитали проводить свои дни в темноте. Но отсюда
напрашивался вывод, подтверждавший мои догадки, им, стало
быть, есть что скрывать. Эти неподвижные ставни были
выразительны, как зажмуренные веки, я тешил себя надеждой, что чей-
то взгляд незаметно следит за мной меж сомкнутых ресниц.
В оправдание разговора о своих ботанических
пристрастиях я старался как можно больше времени проводить в саду.
Это, впрочем, стоило мне не только времени, но и денег (и
немалых, черт побори!). Когда с устройством жилья было
покончено и можно было заняться чем-то другим, я пригласил опытного
цветовода, мы вместе осмотрели сад и уговорились, когда и за
какую цену он будет приведен в порядок. Пошел я на это скрепя
сердце: сад был мне куда милее такой, как сейчас, запущенный,
весь в буйных зарослях сорняков - образ упадка, трогательный и
характерный для Венеции. Но приходилось быть
последовательным, ведь я же пообещал, что утоплю дом в цветах. К тому
же я все еще лелеял фантастическую мечту, что цветы приведут
меня к успеху - гигантские букеты станут моим победным
оружием. Я забросаю старух лилиями, я розами буду штурмовать их
крепость. Тяжелые двери дрогнут под мощным напором
благоухания. Сад и в самом деле был доведен до крайней-разрухи.
На свете нет больших лодырей, чем венецианцы, и в течение
многих дней растущие кучи мусора были единственным плодом
усилий моего садовника. Потом началось рытье бесчисленных
ям и катанье тачек с землей; измученный нетерпением, я уже поду-

^ мывал, не собрать ли мне первую свою "жатву" на цветочном
'2 рынке поблизости. Но мои приятельницы по своим наблюдениям
3 сквозь щели в ставнях наверняка знали, что с их сада пока еще не
3 соберешь такой жатвы, и это могло посеять в них недоверие ко
§ч мне. Я взял себя в руки и вот наконец, после долгих ожиданий,
£ увидел, как распустились первые два-три цветка. Это придало
мне бодрости, и я уже спокойно ждал появления новых и новых.
Лето меж тем было в полном разгаре, еще немного, и оно
медленно пошло на убыль. Сейчас, когда я вспоминаю те дни, мне
кажется, они были счастливейшими в моей жизни. Я почти не
покидал сада, кроме разве самых жарких часов. По моему
указанию в одном конце устроили беседку и поставили в ней кресло
и низенький столик; я садился там со своими книгами и папками,
- какое-нибудь дело всегда находилось под рукой, - и писал, и
раздумывал, и томился ожиданием и надеждой, а золотое время
шло и шло, и растения жадно вбирали солнце, а безмолвный
старый дворец бледнел в его лучах, но с приближением вечера
вновь оправлялся и обретал свои краски, а ветерок с Адриатики
шелестел моими бумагами на столе.
При том, как скудно вознаграждались мои старания
поначалу, казалось бы, мне очень скоро должны были надоесть
все эти догадки о подробностях священного ритуала скуки,
которым барышни Бордеро заполняли свой досуг в пустых
затемненных комнатах; о том, всегда ли они вели такую жизнь и
как им в прежние годы удавалось избегать даже вынужденных
встреч с соседями. Может быть, в то время они жили по-иному,
имели иные привычки, иные средства к существованию; ведь были
же они когда-то молоды или, по крайней мере, средних лет. Не
счесть было вопросов, которые хотелось бы тут задать, как и
ответов, которые даже не приходили на ум. Я встречал многих
своих соотечественников в Европе и знал причуды, нередко там
на них нападавшие, но барышни Бордеро являли собой
совершенно новую разновидность американских экспатриантов.
Было ясно, что слово "американский" потеряло всякий смысл в
приложении к ним, - десяти минут, проведенных у старухи,
достаточно было, чтобы в этом убедиться. Ничто в их облике не
говорило о том, откуда они родом; все национальные черты и
приметы были ими давным-давно растеряны. Ни та, ни другая
не напоминали даже косвенно ничего знакомого, если бы не язык,
они равно могли бы сойти за шведок или испанок. Да и то сказать,
мисс Бордеро добрых три четверти века провела в Европе: из
стихотворения, которое Асперн посвятил ей во второй свой приезд
244

из Америки - мы с Камнором после долгих трудов довольно точно ^
установили его дату - явствовало, что уже тогда, двадцатилет- j
нею девушкой, она жила по эту сторону океана. В стихах гово- §
рилось, и, я думаю, не только для красного словца, что именно ^
ради нее он снова приехал в Европу. Но нам ничего не было из- 3
вестно об обстоятельствах ее жизни в ту пору, равно как и о ее *§
происхождении, хотя скорее всего оно было, как принято а
выражаться, скромным. По теории Камнора, она служила
гувернанткой в доме, где бывал поэт, и вследствие этого в их
отношениях с самого начала было что-то недоговоренное, а может
быть, даже намеренно скрываемое. Я же сочинил свою
романтическую версию, согласно которой она была дочерью художника
- живописца или скульптора, покинувшего Новый Свет еще на
заре нашего века и отправившегося учиться у старых мастеров.
Условия сюжета требовали, чтобы сей благородный муж был
вдов, беден и незадачлив и чтобы у него была еще одна дочь,
всем складом резко отличная от Джулианы. Необходимо было
также, чтобы обеих молодых девушек он взял с собою в Европу,
где и провел остаток своей нелегкой и нерадостной жизни.
Предполагалось, что мисс Бордеро в юности была капризна и склонна
к опрометчивым поступкам, хотя в то же время великодушна и
обворожительна, и что она пренебрегла несколькими
представившимися партиями. Какие же страсти изглодали ее, какие
приключения и горести вытянули из нее все соки, с каким запасом
воспоминаний пришла она к своей долгой, унылой старости?
Обо всем этом я спрашивал себя, плетя ткань своих
домыслов под жужжание пчел в цветнике, окружавшем беседку.
Спору нет, большинство из тех, кто читал некоторые
стихотворения Асперна (не столь туманные, как шекспировские сонеты,
коим, на мой взгляд, они не уступают в божественном
совершенстве), вполне уверены, что Джулиана не всегда
придерживалась крутой стези самоотречения. Был неотделим от ее
имени этакий душок нераскаянной страсти, смутный намек на
то, что она не во всем точно соответствовала идеалу
добропорядочной девицы. Значит ли это, что воспевший ее поэт предал
ее, отдал, как говорится, на потеху поколениям потомков? Никто
не укажет пальцем той именно строки, которая опорочила ее имя.
Да и может ли опорочить чье-нибудь имя то, что его
обессмертило, связав с творениями непреходящей красоты? По моей
версии, у девицы еще до встречи с Джеффри был возлюбленный-
иностранец, и, возможно, любовь эта окончилась драмой,
недостойным разрывом. Она жила с отцом и сестрой в своеобразной
9-669
245

isJ среде старомодной артистической богемы, съехавшейся из разных
'§ стран в те времена, когда только академичное считалось
jN эстетичным и художники, умевшие выбирать лучшие модели для
^ своих contadina* и pifferaro** , ходили в шляпах с высокой тульей
^ ис волосами до плеч. То было общество, где не умели ценить ни
с^ представляющиеся партии, ни преимущества раннего вставания,
и равнодушнее, чем в нынешних артистических кругах,
относились ко всякой древней рухляди, включая черепки глиняной
посуды; оттого-то мисс Бордеро не накопила и не унаследовала
ничего такого. В комнате, где она со мной беседовала, я не заметил
ни одной из тех безделушек, что возбуждают зависть легендами о
том, как дешево они достались владельцу. Вероятно, это
обстоятельство лишь свидетельствовало о бедности, но оно как
нельзя лучше отвечало тому сентиментальному интересу, который
я всегда испытывал к ранней поре жизни моих соотечественников
в Европе. В переезде американцев за океан в 1820 году было нечто
романтическое, чуть ли даже не героическое, если сравнить с
беспрестанным мельтешением, свойственным нашему времени, когда
фотография и прочие новшества отняли у людей способность
удивляться. Мисс Бордеро со своими родными плыла в Европу
на парусном судне, которое всю дорогу швыряло по волнам;
путешествия тогда были долгими, а впечатления - очень разными;
потом она тряслась на империалах желтых дилижансов, ночевала
в придорожных гостиницах, и ночью ей снилось услышанное от
дорожных спутников, а прибыв в Вечный город, восторгалась
красотой римских шейных платков, изделий из жемчуга и
мозаичных брошек. Для меня во всем этом было что-то
трогательное, и воображение часто возвращало меня к тем временам. Если
сейчас повод к тому дала мисс Бордеро, то, разумеется, прежде
такую роль, и с куда большим эффектом, не раз играл для меня
Джеффри Асперн. Анализируя его творчество, я все глубже
оценивал то обстоятельство, что он жил еще до эпохи всеобщего
взаимопроникновения. Порой я даже мысленно сетовал на то, что
ему вообще довелось познакомиться с Европой, и гадал, что было
бы написано им, не имей он этого опыта, несомненно, его
обогатившего. Но коль скоро судьба распорядилась иначе, я следовал
по его стопам и старался вообразить, как должен был сказаться
на нем порядок вещей, господствовавший в старом мире. Впрочем,
это не был единственный предмет моих раздумий, его отношение
* Крестьянка (шпал.).
** Дудочник (итал.).
246

ко всему существенно новому представляло для меня еще больший fcj
интерес. В конце концов большая часть его жизни прошла на j
родине, и его муза, по общему суждению, была американской |
музой. Именно это я в нем и оценил поначалу: что в годы, когда ^
наша страна была грубой, неотесанной и провинциальной, когда 3
никто еще и слыхом не слыхивал о той "атмосфере", в отсутствии 4§
которой ее теперь упрекают, когда ее литература шла одиноким &
путем, а об искусствах пластических и помышлять было нечего,
в те годы он сумел жить и писать, став одним из первых, и быть
свободным, и широко мыслить, и ничего не бояться, и все
понимать и чувствовать и найти выражение всему.
V
Я редко сидел дома по вечерам; работать или читать в
комнатах мешали тучи зловредной мошкары, слетавшейся на свет
лампы, а при закрытых окнах было нестерпимо душно. Поэтому
я проводил вечерние часы либо в гондоле - Венеция при луне
особенно хороша, - либо на великолепной площади, что служит
как бы обширным преддверием причудливому собору св. Марка.
Я располагался за столиком перед кафе Флориана, ел мороженое,
слушал музыку, болтал со знакомыми; какой бывалый
путешественник не знает этого скопища столиков и легких стульев, точно
береговой мыс вдающегося в гладь озера Пьяццы. Летним
вечером площадь, сияющая огнями, опоясанная бесконечной
аркадой, полной отзвуков многоголосого гомона и шагов по
мраморным плитам, вся точно огромный зал со звездным небом
вместо крыши, где так хорошо не спеша попивать
прохладительные напитки и столь же не спеша разбираться в богатых
впечатлениях, накопленных за день. А если я не был расположен
предаваться этому занятию в одиночку, всегда находился партнер
в лице какого-нибудь туриста, на время решившегося расстаться
со своим Бедекером, или художника, который уже обжился в
Венеции и теперь радовался приходу поры неповторимых
эффектов освещения. Знаменитая базилика с ее низкими куполами
и выпуклой вязью орнамента, с редкостным чудом ее мозаик и
скульптур, казалась призрачной в мягком вечернем сумраке, а с
Пьяццетты тянуло морским ветерком, таким легким, словно его
рождали колебания невидимой завесы там, где две парных
колонны стоят точно косяки ворот, давно уже никем не
охраняемых. В такие вечера я иногда с состраданием вспоминал о
барышнях Бордеро, томящихся в своих покоях, венецианские
9*
247

^ масштабы которых не спасают от духоты венецианского июля.
'S Казалось, их жизнь бесконечно удалена от жизни Пьяццы, и,
jN право же, поздно было ожидать, что кто-нибудь или что-нибудь
3 заставит суровую Джулиану изменить своим привычкам. А вот
§« мисс Тина с удовольствием полакомилась бы флориановским
с^ мороженым, в этом я был уверен, и даже подумывал иногда, не
принести ли ей порцию. По счастью, мое долготерпение в конце
концов принесло некоторые плоды, и эта сумасбродная затея
осталась неосуществленной.
Как-то в середине июля я вернулся домой раньше обычного
- уже не помню, что послужило причиной, - и, вместо того чтобы
сразу подняться к себе наверх, вышел в сад. Было очень жарко,
настолько, что кажется, и вовсе не уходил бы в помещение; во
всяком случае, постель меня не влекла. Плывя в гондоле домой,
под тихие всплески весла в темной воде канала, я думал только
об одном: хорошо будет сейчас растянуться на садовой скамье в
благоуханном вечернем сумраке. Вероятно, таким мечтам немало
способствовали запахи канала, и как только сад дохнул на меня
своим ароматом, я почувствовал, что не зря стремился сюда. Что
за чудесный воздух - такой, должно быть, подхватывал мольбы
Ромео, когда он, среди цветов, простирал руки к балкону своей
возлюбленной. Я даже глянул на дворцовые окна - не нашлось
ли часом охотника последовать веронскому примеру - Верона
ведь совсем недалеко; но везде было темно, как всегда, и, как
всегда, везде было тихо. Быть может, Джулиане в ее молодые годы
случалось летним вечером шептаться с Джеффри Асперном,
склонясь к нему из открытого окна; но мисс Тина не была
возлюбленной поэта, а я не писал стихов. Последнее, впрочем, не
помешало мне испытать порыв горделивого самодовольства,
когда я, дойдя до дальнего конца сада, увидел, что в беседке сидит
моя младшая padrona. To есть сперва я просто различил контуры
человеческой фигуры и, далекий от мысли, что одна из моих хозяек
могла проявить подобную смелость, даже заподозрил было, не
прокралась ли в сад какая-нибудь соседская служанка на свидание
со своим дружком. Я уже хотел удалиться, чтобы не спугнуть ее,
но тут фигура выпрямилась во весь рост, и я узнал племянницу
мисс Бордеро. Справедливости ради замечу, что ее мне тоже
пугать не захотелось - и как я ни мечтал о таком случае, у меня
достало бы мужества отступить. А то получилось так, будто я ей
подстроил ловушку, вернувшись домой раньше обычного, да еще
пройдя сразу в сад. Но она сама заговорила со мной, и тут меня
осенило: а может быть, зная, что меня никогда не бывает дома в
248

это время, она каждый вечер спускается подышать в одиночестве ^3
свежим воздухом сада. Конечно, мне это и в голову не приходило, J
и никакой ловушки я не подстраивал. Не разобрав слов, с |
которыми она ко мне обратилась, я принял их за возглас досады, ^
вызванный моим появлением, но она повторила сказанное и како- §
во же было мое удивление, когда я услышал: 'Тосподи, как хоро- "§
шо, что вы пришли!" Это у нее было общее с теткой - говорить а
то, чего меньше всего ожидает собеседник. Она так стремительно
выбежала из беседки, словно собиралась броситься мне на шею.
Оговорюсь немедля, что это испытание меня миновало,- она
мне даже не подала руки. Просто ее обрадовал мой приход, и она
тут же объяснила причину - вечером ей жутковато вне дома одной.
Деревья и кусты выглядят в темноте так странно, и непонятные
звуки слышны со всех сторон, будто там урчат и возятся какие-
то звери. Она стояла совсем рядом и успокоенно озиралась
кругом, не выказывая никаких признаков интереса к моей особе. Мне
стало ясно, что привычка к ночным прогулкам едва ли
свойственна ей, и я вновь почувствовал невообразимое простодушие этого
существа, так поразившее меня еще при нашей первой встрече.
- Вас послушать, так подумаешь, что вы заблудились в
лесной глуши, - ободрительно засмеялся я. - Для меня загадка
упорство, с которым вы избегаете этого маленького рая, когда
вам достаточно сделать три шага - и вы здесь. Знаю, вы
намеренно прячетесь, когда я дома; но в мое отсутствие могли бы,
кажется, хоть ненадолго выходить в сад. Поистине ваша с тетушкой
участь суровей, чем участь затворниц кармелитского монастыря.
Непонятно, как вам вообще удается существовать без воздуха,
без моциона, без всяких сношений с другими людьми! Из чего же
складывается у вас то, что принято называть жизнью?
Она посмотрела на меня с таким видом, словно я обращался
к ней на чужом языке, и ее ответ так мало заслуживал этого
названия, что подействовал на меня раздражающе. "Мы рано
ложимся спать, вы даже не представляете себе, когда". Я хотел
было заметить, что тем сильнее мое недоумение, но следующие
ее слова оказались несколько более вразумительными: "До вашего
приезда мы жили менее замкнуто. Но я все равно никогда не
выходила по вечерам".
- Никогда не прогуливались по этим дорожкам, где все
цветет и благоухает около самого вашего дома?
- О-о, - сказала мисс Тина, - раньше здесь не было так
красиво!
249

^ Это можно было толковать в лестном для меня смысле, и я
'§ усмотрел тут признак некоторого успеха. В качестве следующего
^ шага неплохо было бы намекнуть, что у меня есть повод для
s недовольства; и я спросил, отчего же, если ей нравится эта создан-
§•« ная мной красота, она ни разу не поблагодарила меня за цветы,
с^ которые я вот уже три недели в таком количестве посылаю ей
каждое утро. Я не в обиде и, как она могла заметить, продолжаю
их посылать; но меня с детства учили, что на внимание принято
отвечать вниманием, и мне было бы приятно порой услышать от
нее хоть одно любезное слово.
- Но я вовсе не думала, что эти цветы для меня!
- Они для вас обеих. Почему б мне делать между вами разницу?
Мисс Тина задумалась, словно в поисках объяснения -
почему, в самом деле. Но не нашла его, и вместо объяснения
последовал неожиданный вопрос: "Зачем вам хочется
познакомиться с нами поближе?"
- Нет, видно, все-таки разницу делать надо, - сказал я, -
ведь это не ваш вопрос, а тетушкин. Вы бы мне его не задали
сами от себя.
- Она мне не приказывала задавать вам этот вопрос, -
возразила мисс Тина, нимало не смутившись. Робость и прямота
сочетались в ней самым удивительным образом.
- Но она часто удивлялась моим действиям и выражала
свое удивление вслух. Причем так настойчиво, что мало-помалу
внушила и вам эту мысль о моей чрезмерной напористости. А я,
между прочим, считаю, что вел себя весьма скромно. И ваша
тетушка, должно быть, утратила всякое понятие о человеческих
отношениях, если готова забить тревогу из-за того, что разумные,
благовоспитанные люди, живя под одной кровлей, время от
времени перекинутся словечком между собой. Что может быть
более естественным? У нас общая родина, кое-какие общие вкусы,
- я, например, как и вы нежно люблю Венецию.
Очевидно, мисс Тина была способна воспринять смысл
только одной фразы собеседника, даже если его речь состояла из
нескольких, и, как только я кончил, она торопливо и возбужденно
отозвалась: "Но я вовсе не люблю Венецию. Я бы охотно уехала
куда-нибудь подальше отсюда".
- Она вас всегда держала взаперти? - спросил я и тем доказал,
что умею быть столь же непоследовательным в разговоре.
- Это она мне сегодня велела выйти; она часто велит, -
сказала мисс Тина. - А я всегда отказываюсь. Я не люблю
оставлять ее одну.
250

- А что она очень слаба, ее здоровье ухудшилось? - спросил ^
я, обнаружив неуместное волнение. Я это понял по тому, как взгля- j
нула на меня в полутьме мисс Тина. Несколько сконфуженный, я |
поторопился изменить направление разговора и предложил ^
бодрым голосом: - Давайте усядемся где-нибудь поудобнее, и вы g
мне расскажете о ней. *§
Мисс Тина не стала возражать. Мы выбрали скамью в а
менее уединенном, словно бы даже менее располагающем к
доверительности месте, чем беседка: и мы все еще сидели там, когда
я услышал звон, возвещавший полночь - чистый и ясный звон
венецианских колоколов, который с особой, несравненной
торжественностью разносится над лагуной и куда дольше дрожит в
воздухе, чем звон любых других колоколов. Мы час с лишком
пробыли вместе, и наш разговор, как мне казалось, сильно
подвинул меня к цели. Мисс Тина легко приняла новое положение
вещей; три месяца он избегала меня, но теперь держалась так,
словно за эти три месяца я превратился в испытанного друга. При
желании я мог заключить, что если она меня избегала, то далеко
не бездумно. Сейчас она точно не замечала времени, ничуть не
смущаясь тем, что я так долго удерживаю ее вдали от тетки.
Говорила она охотно, отвечала на вопросы и спрашивала сама и
ни разу не воспользовалась естественной паузой в разговоре,
чтобы заметить, что ей, мол, пора домой. Могло показаться, будто
она ждет чего-то - каких-то моих слов - и хочет облегчить мне
возможность их произнести. Я это особенно почувствовал, когда
она рассказывала, что в последнее время тетка сильно сдала и в
ее поведении что-то изменилось. Она заметно ослабела, порой
силы вовсе оставляют ее, но в то же время она гораздо больше
прежнего стремиться бывать одна. Оттого она и ее, мисс Тину,
гонит из дому - не хочет даже, чтоб та оставалась в своей комнате,
расположенной рядом с тетушкиной спальней; называет ее
"скучной" и "нудной" и твердит, что при ней чувствует себя хуже.
Часами она сидит в своем кресле не шевелясь, будто спит; ей и
раньше случалось подолгу просиживать так, то ли задремав, то
ли уйдя в свои думы; но время от времени она, бывало, подаст
признаки жизни, что-то скажет, окликнет племянницу, которая
по ее требованию безотлучно находилась тут же. А теперь,
продолжала моя горемычная собеседница, она зачастую так долго
остается неподвижной, что пугаешься, уж не умерла ли она, - и
притом почти ничего не ест, не пьет, чем только еще держится.
Но вот что замечательно: она все-таки почти каждый день встает
с постели; правда, нелегкое это дело - одеть ее, усадить в кресло
251

^ на колесах, выкатить из спальни. Не хочет отставать от старых
'2 привычек - ведь в прошлые годы, когда в доме еще порой бывали
|$_ гости, она принимала их не иначе, как в большой гостиной.
3 Я не знал, что и подумать обо всем этом - о непривычной
§< словоохотливости мисс Тины, об услышанном от нее удивитель-
^ ном известии, что чем больше слабеет здоровье старухи, тем
решительней она отказывается от всяких забот племянницы. Как-
то это плохо вязалось, одно с другим, и я даже задавал себе вопрос,
нет ли тут подвоха, не ловушка ли это, рассчитанная на то, чтобы
заставить меня раскрыть свои карты. Неясно было только, зачем
бы это моим любезным хозяйкам (любезными, впрочем, я мог
назвать их только из вежливости) - какой им интерес изобличать
в чем-то столь выгодного жильца. Но, на всякий случай, я решил
соблюдать осторожность и не дать мисс Тине нового повода
спросить, "что у меня на уме". Бедняжка, - еще до того как мы с
ней пожелали друг другу доброй ночи, я пришел к твердому
убеждению, что насчет ее самой в этом смысле можно не
беспокоиться. У нее на уме не было ровно ничего.
Она поведала мне больше, чем я мог надеяться. Не
понадобилось даже что-либо выпытывать. Как видно, одно
сознание, что ее слушают, и слушают сочувственно, располагало мисс
Тину к откровенности. Она больше не думала о моих тайных
побуждениях и так разговорилась, описывая блестящую жизнь,
которую они с теткой вели когда-то, что не могла остановиться.
Разумеется, блестящей эта жизнь была в глазах мисс Тины; по ее
словам, когда они впервые поселились в Венеции много-много
лет назад - я заметил, что она не слишком сильна по части
хронологии, - недели не проходило без приема гостей или приятной
прогулки по городу. Они познакомились со всеми
достопримечательностями, даже ездили на Лидо (она произнесла это так,
словно я мог подумать, что туда можно добраться пешком),
привезли с собой три корзины с провизией и расположились
пикником на траве.
Я спросил, кто составлял их общество, и она сказала: "О,
милейшие люди - Cavaliere* Бомбичи и Contessa** Альтемура, с
которой мы были очень дружны, также кое-кто из англичан -
Чертоны и Гольди и миссис Стоке-Сток, самая наша любимая
приятельница; ее, бедной, давно уже нет в живых. Как, впрочем,
и большинства членов нашего дружеского кружка, - так именно
* Кавалер (итал.).
** Графиня (итал.).
252

выразилась мисс Тина; осталось лишь несколько - и то еще удиви- £з
тельно, что эти оставшиеся не вовсе забыли нас, ведь уже много j
лет, как мы перестали кого-либо принимать у себя". Она назвала |
имена двух или трех старых венецианских дам, одного доктора - ^
он очень хороший специалист и был всегда очень внимателен к §
ним, хотя только в качестве друга, практиковать он давно уже *§
перестал; потом еще ovvacato* Покинтеста, который прекрасно а
писал стихи и даже посвятил одно стихотворение тетушке. Все
они и сейчас непременно навещают их каждый год,
преимущественно в день Capo d'Anno**; в прежнее время они с тетушкой
всегда дарили им какие-нибудь пустячки, собственноручной ее,
мисс Тины, работы - бумажные абажуры, салфеточки под
графины с вином или вязанные из шерсти напульсники для
холодной погоды. Последнее время подарков уже почти не было, сама
она не знала, что придумать, а тетушка утратила интерес и ничего
не подсказывала ей. Но гости все-таки приходили; в Венеции если
кто подружится, так это уж навсегда.
Было немало трогательного в этом проникновенном
описании былых светских утех; память о пикнике на Лидо не
потускнела за долгие годы, и бедная мисс Тина, видно, искрение
верила, что прожила бурную юность. Ей и в самом деле довелось
соприкоснуться с Венецией, верней, с миром венецианских
сплетниц, бережливых домохозяек, врачей и адвокатов - недаром
я в этот вечер впервые подметил у нее знакомую мне воркующую,
почти ребяческую манеру говорить, свойственную венецианцам.
О том, что эта лишенная твердой основы речь стала для нее не
чужой, можно было судить по тому, как легко приходили ей на
язык местные имена и названия. Правда, она мало что знала о
предметах и людях, к которым они относятся, но еще меньше
знала о чем-либо другом.
Ее тетка со временем замкнулась в себе - потеря интереса
к салфеточкам и абажурам была одной из внешних примет, - а в
одиночку она не смогла поддерживать светские связи; оттого-то
все ее думы и воспоминания и обращены были к стародавним
временам. Если бы не целомудренная благопристойность этих
воспоминаний, казалось, можно было бы даже различить за ними
причудливое рококо Венеции Гольдони и Казановы. Я то и дело
себя ловил на том, что воспринимаю и ее как современницу
Джеффри Асперна; уж очень мало в ней было сходного с моими
* Адвокат (итал).
** Новый год (итал.).
253

^ современниками. А между тем, думал я, возможно, она даже не
^ слыхала о нем; что удивительного, если Джулиана не пожелала
^ откинуть перед этими невинными очами завесу, скрывавшую
s алтарь ее былой славы. Но тогда вряд ли она знает о существо-
§- вании писем; я было порадовался такой вероятности - ведь если
с^ так, можно не опасаться ее подозрений - да вдруг вспомнил, что
полученное Камнором обескураживающее письмо было написано
рукой племянницы. Даже если она писала под диктовку, она не
могла не знать, о чем идет речь, хотя в письме и отвергалась всякая
мысль о знакомстве с поэтом. Но при всех обстоятельствах я готов
был поручиться, что мисс Тина не прочла ни одной строчки его
стихов. К тому же, поскольку обеим дамам на протяжении
стольких лет удавалось избегать любопытных расспросов и
взглядов, мисс Тине скорее всего и в голову не приходило, что
кто-то "охотится" за письмами Асперна. Никто за ними не мог
охотиться, потому что никто про них не знал. Обращение
Камнора было лишь случайной попыткой, предпринятой наудачу
и ни к чему не приведшей.
Когда пробило полночь, мисс Тина встала, но еще сделала со
мной два или три круга по саду, прежде чем остановиться у дверей дома.
"Когда мы опять увидимся?" - спросил я, и она с готовностью ответила,
что выйдет завтра вечером. А может быть, и нет, - ей хотелось бы выйти,
но она редко поступает так, как ей хочется.
- Вот если бы вы хоть раз поступили, как мне хочется, -
непритворно вздохнул я.
- Вам? О нет, я вам не верю! - возразила она, подняв на
меня свой простодушный серьезный взгляд.
- Отчего же вы не верите мне?
- Оттого, что я вас не понимаю.
- В таких-то случаях и следует полагаться на доверие. -
Больше я ничего не сказал, хотя и не прочь был продолжить
разговор; но я видел, что она совсем озадачена, и мне не хотелось
обременять свою совесть сознанием, что я дал ей повод подумать,
будто веду с ней любовную игру. А как еще можно было
истолковать настойчивые просьбы о доверии, обращенные мужчиной
к женщине в тиши итальянской летней ночи? Щепетильность моя
была не лишена оснований: мисс Тина медлила и медлила, и я
чувствовал, что она далеко не убеждена в возможности новой
ночной прогулки и потому стремится продлить нынешнюю.
Кроме того, ей явно хотелось говорить о том, что касалось нас с
нею, словом, она вела себя так, как может себя вести только очень
бесхитростная и не очень умная женщина.
254

- Меня теперь особенно будут радовать ваши цветы, раз я ^з
знаю, что они предназначены и для меня. j
- Неужели вы могли думать иначе? Назовите мне ваши |
любимые, я позабочусь, чтобы вы получали их вдвое больше» ^
- О, я все цветы люблю! - воскликнула она, а потом g
спросила почти интимным тоном: - Вы еще будете работать, когда >§
вернетесь в свою комнату, - читать, писать? §
- Нет, я по ночам не работаю. В это время года свет лампы
привлекает насекомых.
- Разве вы не знали этого прежде?
- Знал, разумеется.
- А зимой вы работаете по ночам?
- Читаю много, но писать почти не пишу. - Она слушала
так, словно подобные мелочи представляли для нее необычайный
интерес, и вдруг, глядя на это некрасивое доброе лицо, я
почувствовал соблазн, пересиливший все благоразумные соображения*
Да, да, она ничего не подозревает, не заподозрит и впредь. А мне,
право, больше невмочь ждать - я должен запустить пробный шар.
- Читать в постели - вредная привычка, но я, признаюсь, люблю
перед сном почитать хорошие стихи. На моем ночном столике
всегда лежит томик одного из великих поэтов, чаще всего
-Джеффри Асперна.
Я зорко следил за ней, выговаривая это имя, но ничего
примечательного не увидел. А что, собственно, я ожидал увидеть?
Разве Джеффри Асперн не принадлежит человечеству?
- Да, мы его тоже читаем, вернее, читали, - как ни в чем
не бывало, промолвила она.
- Это мой любимейший поэт - я наизусть знаю почти все
его стихи.
Мисс Тина секунду колебалась; но жажда общения
одержала верх.
- О, стихи, это что! - Чуть заметный свет загорелся в ее
глазах. - Вот моя тетушка, моя тетушка... - Она запнулась, и я
замер в ожидании - Тетушка знала его в жизни.
- В жизни? - переспросил я довольно безразличным тоном.
-Да, он у нее бывал, сопровождал ее в театр, на прогулки.
Я округлил глаза.
- Помилуйте, мисс Тина, да он умер сто лет тому назад.
- Ну и что ж, - почти весело сказала она. - А тетушке
полтораста.
- Боже праведный! - вскричал я. - Почему же вы мне
раньше об этом не сказали? Я был бы так счастлив
порасспросить ее о нем.
255

^ - Она все равно ничего бы вам не рассказала - она этого
'§ не любит.
N - Да какое мне дело, любит или не любит. Она должна
а рассказать мне - разве мыслимо упустить такой случай!
^ - Вам бы надо приехать лет двадцать тому назад. Тогда
с^ она еще охотно о нем вспоминала.
- И что же она говорила? - жадно допытывался я.
- Мало ли что, - что он был очень увлечен ею.
- А она? Была ли она им увлечена?
- Она его называла божеством. - Мисс Тина сообщила это
ровным, лишенным выражения голосом, точно пустяковую местную
сплетню. Но меня глубоко потрясли эти слова, оброненные в тишину
июльской ночи; они прозвучали как шелест страниц полуистлевшего
от времени любовного послания.
- Подумать только! - прошептал я. И снова обратился к
мисс Тине: - Скажите, прошу вас, нет ли у нее его портрета? Их,
увы, почти не сохранилось до наших дней.
- Портрета? Не знаю, - ответила она с замешательством,
которого прежде не чувствовалось. И, отрывисто пожелав мне
доброй ночи, вошла в дом.
Я последовал за нею в широкий мощенный каменными
плитами нижний коридор, приходившийся под sala бельэтажа. С
одного конца он выходил в сад, с другого - на канал, и у входа
тускло светила лампочка, которую обычно оставляли для меня,
чтобы я мог освещать себе путь, поднимаясь наверх, рядом с
лампочкой стояла на столике свеча, видимо, принесенная мисс
Тиной.
- Доброй ночи, доброй ночи! - отвечал я, следуя за ней, и,
покуда она зажигала свечу от моей лампы, успел добавить: - Ведь
если бы он у нее был, вы бы, наверно, знали?
- Если бы у нее было - что? - спросила она, как-то странно
взглянув на меня поверх пламени свечи.
- Портрет божества. Чего бы только я не дал, чтобы его
увидеть.
- Не знаю я, что у нее есть, чего нет. Она все запирает. - И
мисс Тина пошла к лестнице, ведущей наверх, явно считая, что
наговорила слишком много.
Я ее не удерживал, чтобы не напугать, лишь заметил вслед,
что вряд ли мисс Бордеро упрятала бы такую вещь под замок.
Владей она столь бесценным сокровищем, она бы им гордилась,
повесила бы его на почетном месте в гостиной. А стало быть,
никакого портрета у нее нет. Мисс Тина промолчала и стала под-
256

ниматься по лестнице, держа свечу высоко перед собой. Но на ^з
третьей или четвертой ступеньке она вдруг остановилась и, круто j
повернувшись, устремила свой взгляд в полутемное пространство, |
где я стоял. ^
- Вы что ж, тоже пишете - пишете, да? - Голос ее срывался, 3
она с трудом выговаривала слова. *§
- Пишу ли я? О, не будем касаться моих писаний вслед за а
разговором о том, что написано Асперном.
- Но вы пишете о нем, вы хотите выведать подробности
его жизни?
- А вот это уж тетушкин вопрос, вы бы сами до этого не
додумались, - сказал я, придав легкий оттенок обиды своему тону.
- Что же, тем более вы должны ответить. Так это или не так?
Я считал себя готовым к любым измышлениям, которых
от меня могут потребовать обстоятельства, но, когда дошло до
дела, я понял свою ошибку. Кроме того, после всего, что уже было
сказано, мне почему-то не захотелось лгать. Наконец, пусть это
была призрачная, безрассудная надежда, но мне казалось, что,
даже если я скажу правду, мисс Тина в конечном счете не лишит
меня своего дружеского расположения. И, поколебавшись
несколько секунд, я ответил: "Да, я пишу о нем и пытаюсь найти
новые материалы. Умоляю, скажите, есть ли у вас что-нибудь?"
- Santa Dio!* - воскликнула она вместо ответа и,
бросившись вверх по лестнице, мгновенно исчезла из виду. Да, в
конечном счете, может быть, я и вправе был надеяться на ее поддержку,
но сейчас она явно находилась в полном смятении. Достаточно
сказать, что она снова начала от меня прятаться, и целых две
недели я напрасно ожидал ее по вечерам. Терпение мое
истощилось, и я отдал садовнику приказ об отмене "цветочной подати".
VI
Но вот однажды под вечер, спустившись со своего
верхнего этажа с намерением пойти прогуляться по городу, я застал
мисс Тину в sala - впервые с тех пор, как я сделался обитателем
дома. Она не пыталась делать вид, будто мы встретились
ненароком; ее угловатой, непритворной застенчивости были
чужды подобные уловки. Мне не пришлось гадать, не меня ли
она дожидается, она сама сказала мне об этом, прибавив, что мисс
Боже правый! (итал.)
257

^ Бордеро желает меня видеть и, если я никуда не спешу, она неза-
J§ медлительно проводит меня к ней. Даже торопись я на любовное
3. свидание, я бы не задумался пренебречь им ради такого случая, и
s я сразу же ответил, что буду счастлив засвидетельствовать почте-
^ ние своей благодетельнице. "Она хочет поговорить с вами - узнать
с^ вас получше'4, - сказала мисс Тина с улыбкой, означавшей, что
такое желание кажется ей вполне разумным, и мы вместе
направились к апартаментам мисс Бордеро. У самых дверей, однако, я
остановил свою провожатую жестом и, устремив на нее
испытующий взгляд, сказал, что я крайне обрадован и польщен
столь крутым поворотом в поведении ее тетушки, но хотел бы
узнать, чем этот поворот вызван. Ведь совсем еще недавно меня
и близко подпускать не хотели. Мисс Тину мой вопрос не смутил,
у нее на все был готов неожиданный ответ, такой простой, ясный
и всегда подходящий к случаю, что казалось, она только что его
придумала; но самое удивительное заключалось в том, что она
говорила чистую правду. "Ах, тетушка переменчива, - сказала
она, - у нас такая скука - ей, верно, надоело".
- Но вы мне говорили, она все больше и больше
предпочитает оставаться одна.
Бедная мисс Тина покраснела, словно не одобряя моей
настойчивости.
- Я вам сказала, что тетушка хочет видеть вас, а там уж
воля ваша - верить или не верить! Наверно, у всех очень старых
людей бывают свои капризы.
- Вы совершенно правы. Мне только хотелось бы
выяснить одно: говорили ли вы ей о том, что узнали от меня в тот
вечер в саду?
- А что я узнала?
- Про Джеффри Асперна - что я собираю материалы о нем.
- Если бы я сказала ей, разве она послала бы за вами?
- Не знаю. Если ей желательно сохранить его для себя
одной, она могла послать за мной, чтобы сказать мне это.
- Не будет она вовсе о нем говорить, - сказала мисс Тина.
И, уже взявшись за ручку двери, добавила вполголоса: - Я ей
ничего не сказала.
Старуха сидела на том же месте, где я ее видел в прошлый
раз, в той же позе, с тем же полным таинственности козырьком над
глазами. Вместо приветствия она повернула ко мне свое
полускрытое лицо в знак того, что хоть и молчит, но видит меня
отлично. Я не сделал попытки поздороваться с нею за руку, успев
уже усвоить себе, что это исключено раз и навсегда. Особа мисс
258

Бордеро, была священна и неприкосновенна, и никаким пошлым £з
новшествам не могло быть места в обращении с нею. Зеленый £
козырек придавал ее облику нечто зловещее; оттого, должно быть, |
я вдруг перестал сомневаться, что она меня подозревает, - хоть ^
не следует понимать это так, будто я усумнился в правдивости §
слов мисс Тины. Нет, мисс Тина меня не предавала, но старухе "§
пришел на помощь ее деятельный инстинкт; в долгие ничем не а
занятые часы она примерялась ко мне, выворачивала меня на все
стороны и наконец разгадала. Хуже всего было то, что такая
старуха в критическую минуту не задумалась бы подобно
Сарданапалу предать свое сокровище огню.
Мисс Тина пододвинула мне кресло со словами: "Вот тут
вам будет удобно". Я сел и осведомился о здоровье мисс Бордеро,
выразив надежду, что жаркая погода ей не вредит. Она отвечала,
что чувствует себя недурно -да, недурно: живет- и то уже хорошо.
- Это смотря по тому, с чем сравнивать, - улыбнулся я в ответ.
- А я не сравниваю - ничего и ни с чем не сравниваю. Иначе
для меня бы давно уже все перестало существовать.
Я пожелал усмотреть в этом тонкий намек на блаженство,
которое она испытала некогда от дружбы с Джеффри Асперном,
хоть это плохо вязалось с приписанной ей мною решимостью
хранить память о нем глубоко в своей душе. Зато отлично вязалось
^ с моим представлением об Асперне как о человеке, наделенном
необычайным даром светского общения, и лишний раз
доказывало, что никакой другой предмет не может быть сочтен
достойным разговора, если собираются говорить о нем. Но никто о нем
говорить не собирался! Мисс Тина присела около тетушки с таким
видом, будто ожидала, и не без оснований, много интересного от
нашей беседы.
- Я хотела поблагодарить вас, - сказала старуха, - за
прекрасные цветы, которые вы нам посылали. Мне бы давно
следовало это сделать. Но я теперь очень редко кого-нибудь
принимаю, а писем не пишу вовсе. *
Она не благодарила меня, покуда каждый день исправно
получала букеты, но стоило ей испугаться, что букетов больше
не будет, и она в нарушение всех своих правил сама послала за
мной. Я мысленно отметил это; я вспомнил, с какой алчностью
она стремилась вытянуть из меня золото, и я порадовался, что
так удачно обернулось мое решение прекратить посылку цветов.
Она привыкла к этой дани и готова была пойти на уступки ради
ее возобновления. Я не мог не сделать отсюда практического
вывода.
259

^ - В последнее время я, к сожалению, был не так аккуратен,
'§ но завтра же вы снова получите очередной букет - или даже
N_ сегодня вечером.
\5 - Ах, лучше сегодня! - воскликнула мисс Тина, словно речь
g, шла о чем-то, не терпящем отлагательств.
^ - Вам их все равно некуда девать. Не будете же вы свои
комнаты превращать в оранжерею - мужчине это не пристало.
- Превращать свои комнаты в оранжерею я не собираюсь,
но я очень люблю ухаживать, за цветами, следить, как они
распускаются. Ничего недостойного мужчины в этом занятии нет,
оно часто служило утехой философам, государственным деятелям
в отставке, даже великим полководцам.
- Правда, вы бы могли продавать лишние цветы, -
заметила мисс Бордеро. - Много, пожалуй, за них не выручишь,
но ведь можно и поторговаться.
- О, я никогда не торгуюсь, как вы, верно, заметили сами. Мой
садовник поступает по своему усмотрению, а как, я о том не спрашиваю.
- И напрасно, я бы непременно спросила! - сказала мисс
Бордеро, и тут я впервые услышал ее смешок. Странным он был
для слуха - словно тень голоса прежней Джулианы вывела вдруг
озорное коленце. Мне снова сделалось не по себе: неужели только
мысль о деньгах еще способна оживить ту, что некогда была
вдохновительницею божественной поэзии Асперна?
- Приходите почаще в сад, приходите хоть каждый день и
сами рвите любые цветы, какие понравятся. Они все
предназначены для вас, - продолжал я, обращаясь к мисс Тине и
маскируя правду, заключенную в этих словах, тоном невинной шутки.
- Почему ваша племянница совсем не бывает в саду? - прибавил
я, чтобы вернуть внимание старухи.
- А вы заставьте ее бывать, заходите за ней, идучи туда, -
услышал я ошеломляющий ответ. - Это ваше нелепое сооружение
- в дальнем углу - отличное для нее место.
Мне показался обидным такой отзыв о беседке,
воздвигнутой по моему замыслу, - тенистом приюте, которым я
особенно гордился; впрочем, я уже при первой нашей встрече
уловил эти дерзкие нотки, проскальзывавшие порой в речи мисс
Бордеро, - слабый отголосок задорно-лукавого тона времен ее
бурной молодости, каким-то образом оказавшегося более
живучим, нежели чувства и привычки. Но я не подал виду и продолжал,
обращаясь уже к ней:
- Быть может, вы и сами решились бы когда-нибудь
спуститься в сад? Вам, наверно, пошло бы на пользу посидеть там в
тени, подышать свежим воздухом.
260

- Дорогой сэр, если уж я покину эти комнаты, то не для fcj
того, чтобы дышать свежим воздухом, да и не думаю, чтобы он j
был так уж свеж там, куда я отправлюсь! Что же до тени, то ее |
там будет предостаточно. Но до этого пока далеко, - добавила ^
мисс Бордеро с хитрецой, словно чтобы погасить надежды, 3
которые могла пробудить во мне столь вольно изображенная *§
картина ее последнего земного убежища. - Немало часов я провела а
в этом саду, немало повидала на своем веку тенистых беседок. И
без всякого страха жду, когда господь призовет меня к себе.
Если мисс Тина и в самом деле приготовилась к изысканной
беседе, должно быть, тетушка несколько разочаровала ее - тем
более что, казалось бы, я приглашен был с благою целью. Словно
желая придать разговору оборот, который в более благоприятном
свете представил бы нашу старшую собеседницу, она сказала мне:
"Я ведь вам говорила: это по настоянию тетушки я тогда вышла в сад.
Теперь вы и сами видите, что она ничем не стесняет мою свободу!"
- Так вы жалеете ее или учите жалеть самое себя? -
вмешалась мисс Бордеро прежде, чем я успел ответить, - А ведь
ей живется куда легче, чем мне жилось в ее годы.
- Вспомните, что у меня были все основания счесть вас
бесчеловечной, - сказал я.
- Бесчеловечной? Так сотню лет назад поэты называли
женщин. Но вы не пытайтесь им подражать, где уж вам! Теперь
поэзии больше нет, по крайней мере, на сколько я знаю. Но
довольно этих пустых разговоров, - прервала она себя, и я хорошо
помню, как по старомодному деланно зазвучали ее слова. - С вами
я все только болтаю, болтаю, болтаю! А мне это вовсе не полезно.
- Я встал и сказал, что больше не смею отнимать у нее время, но
она остановила меня вопросом: - Вы не забыли, что, беседуя со
мной в первый раз, предложили нам пользоваться вашей
гондолой? - Я поспешил подтвердить это, дивясь в то же время
упорству, с которым она стремится выжать все, что можно, из
моего пребывания в доме, и гадая, куда она теперь гнет; а она
между тем продолжала: - Вот и пригласили бы девицу покататься,
показали бы ей город.
- Что это вам вздумалось, милая тетушка! - жалобно
воскликнула "девица". - Я отлично знаю город.
- В таком случае, ты сможешь давать пояснения ему, -
сказала мисс Бордеро, и в ее неиссякаемой способности на все
находить ответ мне почудилось что-то беспощадное.
Прожженный старый циник, которого ничем не тронешь и ничем не
смутишь, - вот кем она показалась мне в эту минуту.
261

^ - Мы с тобой понаслышаны о том, сколько нового
'§ появилось кругом за последнее время. Все это любопытно бы
^ посмотреть, и в твои годы - не то чтобы столь уже юные - нужно
s ловить случай, когда он представляется. Ты достаточно взрослая,
§< мой друг, и можешь не бояться этого джентльмена. Полюбуйтесь
с^ вместе прославленными венецианскими закатами, - бывают еще
такие закаты в Венеции? Для меня солнце закатилось уже давно.
Но для меня - это еще не значит для всех. А я прекрасно обойдусь
без тебя. Это только твое воображение, будто ты так нужна мне.
Свозите ее на Пьяццу; красивое было когда-то место, -
продолжала мисс Бордеро, обращаясь уже ко мне. - Как там
забавный старый собор, надеюсь, не обрушился? Прогуляйтесь с
ней мимо магазинов, пусть возьмет с собой денег, зайдет и купит,
если что понравится.
Бедная мисс Тина тоже поднялась и теперь стояла перед
теткой, жалкая и растерявшаяся; всякому, кто взглянул бы на эту
сцену со стороны, было бы ясно, что почтенная старая дама
потешается над нами обоими в полное свое удовольствие. Мисс
Тина забормотала было какие-то невнятные возражения, но я
поторопился сказать, что, пожелай она оказать мне честь
проехаться со мной в гондоле, я приложу все старания, чтобы она не
соскучилась. А если ее не прельщает мое общество, гондола с
гондольером все равно к ее услугам; малый отлично знает свое
дело, и на него вполне можно положиться. Мисс Тина не говорила
ни да, ни нет, только, отвернувшись, смотрела в окно, словно
вот-вот расплачется. Но я не отступался: мол, с одобрения мисс
Бордеро, уговориться будет нетрудно. В один из ближайших дней
выберем удобный для нее час и отправимся. Прежде чем
откланяться, я спросил у Джулианы, смею ли я рассчитывать, что
мне будет позволено как-нибудь еще навестить ее. Она немного
помедлила с ответом:
- А это такое большое удовольствие для вас?
- Большее, чем я бы мог выразить словами.
- Отдаю должное вашей учтивости. Но знаете ли вы, что
это едва ли не смертельно для меня?
- Трудно поверить, видя вас сегодня куда более
оживленной, куда более блестящей собеседницей, нежели при первом
нашем знакомстве.
В самом деле, тетушка, - сказала мисс Тина. - Мне кажется,
вам это на пользу.
- До чего же трогательно каждый из нас печется о благе
прочих, - усмехнулась мисс Бордеро. - Так, по-вашему, я сегодня
262

блестящая собеседница? Да вы просто сами не понимаете, что Ьз
говорите; должно быть, вам никогда не приходилось бывать в 5
приятном женском обществе. Что вообще вы, нынешние, знаете |
о хорошем обществе? - воскликнула она и, не дав мне возразить, ^
продолжала: - Не усердствуйте в комплиментах, я ими сыта по §
горло. А если захотите прийти - что ж, моя дверь на запоре, но *§
можно и постучаться иногда. а
Она кивнула мне в знак прощания, и я вышел из комнаты.
Позади щелкнул дверной замок, но мисс Тина, вопреки моим
ожиданиям, осталась с тетушкой. Я медленно прошел вдоль зала и у
самой лестницы помешкал еще. На этот раз надежда моя
оправдалась, минуту спустя я увидел знакомую фигуру.
- Превосходная мысль - о прогулке на Пьяццу, - сказал я.
- Когда вам угодно будет поехать -сегодня, завтра?
Как упомянуто выше, она была смущена, но я уже замечал
- и теперь снова мог в этом убедиться, - что мисс Тина, в отличие
от большинства женщин, никогда не пыталась скрывать свое
замешательство, убегать, прятаться; напротив, она подходила
ближе, словно бы в поисках сочувствия и защиты. О чем бы она
ни говорила, всегда казалось, будто она просит в чем-то помочь
ей, что-то объяснить, а между тем трудно было представить себе
женщину более далекую от актерства. К человеку, который был
с ней добр, она тотчас же проникалась неограниченным доверием,
не робела больше, и ей казалось естественной близость с таким
человеком, в том невинном смысле, как она это понимала. "Сама
не знаю, - сказала она мне, - что это вдруг нашло на тетушку,
отчего она в одночасье так переменилась, видно, что-то
задумала". Я посоветовал ей доискаться, что именно тетушка
задумала, и сообщить мне; мы с ней будем есть, мороженое у
Флориана, и там под звуки оркестра она мне и отрапортует.
- О, не надейтесь получить такой "рапорт" в скором
времени, - сказала она сокрушенно и прибавила, что ни сегодня, ни
завтра этого, во всяком случае, ждать нечего. Но я уже успокоился,
решив, что теперь нужно только запастись терпением; и в самом
деле, недели не прошло, как в один прекрасный вечер мисс Тина
уселась в мою гондолу, для какового торжественного случая я
принанял еще одного гребца.
Спустя несколько минут мы выехали на Canale Grande, и
мисс Тина ахнула с таким неподдельным восхищением, словно
была путешественницей, только что прибывшей в Венецию. Она
успела забыть, как великолепен этот водный путь и какое чувство
вольности и покоя нисходит на душу, когда скользишь между
263

^ мраморными дворцами и отражениями огней в воде. Скользили
^ мы долго, и хотя моя спутница молчала, я угадывал всю полноту
J^ испытываемого ею блаженства. Она не просто радовалась, она
а ликовала, с нее словно спали оковы. Гондола подвигалась вперед
^ неторопливо, и она могла вволю насладиться этим движением,
^ вслушиваясь в мерный плеск весел; но вот звук стал более громким
и как будто напевно-текучим - мы свернули в один узкий боковой
канал, потом в другой; Венеция словно раскрывала нам свои
тайны. На мой вопрос, давно ли она отвыкла от подобных
прогулок, мисс Тина отвечала: wtAx, не знаю, очень давно, с тех
пор как тетушка стала недомогать". И я - не первый уже раз -
почувствовал, что прожитые годы как бы сливаются для нее в
тумане и стерлась черта, отделявшая их от расцвета юности мисс
Бордеро. Нам следовало вернуться не слишком поздно, однако
мы сделали еще порядочный giro*, прежде чем высадиться на
Пьяцце. Я ни о чем не расспрашивал, намеренно не затевал
разговора о ее жизни дома, о том, что мне больше всего хотелось
узнать. Вместо этого я то подробнейшим образом рассказывал
ей обо всем, попадавшемся нам на пути, то пускался в описания
Рима и Флоренции или в общие рассуждения о пользе и прелести
путешествий. Она слушала со вниманием, откинувшись на мягкие
кожаные подушки, покорно следовала взглядом туда, куда я
указывал, и лишь позднее я узнал, что о Флоренции она больше
могла бы порассказать мне, чем я ей, так как несколько лет жила
там вместе с теткой. Наконец она спросила - по-детски
нетерпеливо и в то же время застенчиво: "А когда же Пьяцца? Мне так
хочется посмотреть Пьяццу!" Я тотчас отдал распоряжение
больше никуда не сворачивать, и мы замолчали, ожидая, когда
гондола прибудет к цели. Спустя короткое время, однако, мисс
Тина сама прервала молчание.
- Я уже знаю, что с тетушкой; она боится, как бы вы не
уехали. У меня захватило дух.
- С чего это ей вздумалось?
- Ей кажется, вы скучаете. Отгого-то она и переменилась к вам.
- Что же, она решила меня развлекать?
- Она не хочет, чтобы вы уезжали. Она хочет, чтобы вы
оставались у нас.
- Другими словами, чтобы я продолжал платить за
квартиру, - откровенно предположил я. Мисс Тину трудно было
удивить откровенностью.
* Круг (итал).
264

- Да, вы правы; чтобы мне больше осталось. Ь
- Сколько же именно она хочет вам оставить? - спросил j
я, развеселившись. - Пусть бы она назвала сумму, и я соответ- |
ственно рассчитал бы сроки своего пребывания. ^
- О, как можно! - воскликнула мисс Тина. - Вовсе я не 3
хочу, чтобы вы себя подобным образом связывали. *■§
- А если мне по собственным надобностям желательно а
задержаться здесь подольше?
- Тогда лучше поищите себе другую квартиру.
- А что на это скажет ваша тетушка?
- Ей это не понравится. По-моему, самое правильное
будет, если вы откажетесь от этих своих надобностей и совсем
уедете из Венеции.
- Дорогая мисс Тина, - сказал я. - Не так-то просто мне
от них отказаться!
На это она ничего не ответила, но минуту спустя снова
завела разговор:
- Я, кажется, знаю, какие такие ваши надобности.
- Ничего мудреного; ведь тогда в саду я почти напрямик
сказал вам, что хотел бы заручиться вашей помощью.
- Помочь вам значило бы совершить вероломство по
отношению к тетушке.
- Отчего же вероломство?
- Оттого, что она никогда не согласится на то, что вам
нужно. Ее уже просили, ей уже писали об этом. Она и слышать не
хочет.
- Значит, у нее есть что-то ценное! - так и подскочил я.
- Все у нее есть - устало вздохнула мисс Тина, внезапно
опечалившись.
От этих слов каждая жилка во мне взыграла - ведь они
были бесценным свидетельством. Я был слишком взволнован,
чтобы говорить, да и гондола уже приближалась к Пьяццетте.
Сойдя на берег, я спросил у своей спутницы, что она предпочитает
- пройтись вокруг площади или посидеть за столиком перед
знаменитым кафе; она предоставила выбор мне, напомнив только,
что у нас не так много времени. Я, однако, заверил ее, что времени
с лихвой хватит и на то и на другое, и мы тронулись в длинный
кружной путь под аркадами. От зрелища ярких магазинных
витрин мисс Тина повеселела снова; она то и дело замедляла шаг
или вовсе останавливалась, хвалила одни выставленные товары,
неодобрительно отзывалась о других, спрашивала моего мнения,
рассуждала о ценах. Я слушал ее рассеянно, давешние слова "Все
265

■is у нее есть!" не шли у меня из головы. Но вот, наконец, мы подошли
12 к кафе Флориана и, с трудом отыскав место за одним из столиков,
^ расставленных прямо на площади, уселись. Вечер был дивный,
2 весь город, казалось, высыпал наружу; сами стихии благопри-
§« ятствовали возвращению мисс Тины в жизнь. Я видел, как глубоко
^ она затронута, хоть и не говорит об этом, как нелегко ей
справиться с обилием впечатлений. Она успела уже позабыть
живую прелесть мира, и только сейчас ей открылось, как
безжалостно обескровлены были ее лучшие годы. Это не вызвало в ней
гнева, но легкая краска недоумения, смешанного с обидой,
разлилась по ее лицу, с которого еще не сошла восхищенная
улыбка. Она молчала, - должно быть, раздумывала о тех радостях
жизни, что так легко ей могли достаться в удел, а теперь были
бесповоротно утрачены; воспользовавшись паузой, я сказал:
- Верно ли я понял, что ваша тетушка, желая удержать
меня в доме, решила время от времени допускать меня к себе?
- Она думает, изредка навещать ее будет для вас
развлечением. Она готова пойти на эту уступку, лишь бы вы не
уехали.
- А почему, собственно, она уверена, что ее общество
представляет такой соблазн для меня?
- Не знаю, наверно, вам интересно, - простодушно
отвечала мисс Тина. - Вы сами так говорили.
- Точно, говорил; но вряд ли многие так считают.
- Я тоже думаю, иначе многие бы этого добивались.
- Но если ее хватило на такое соображение, - продолжал
я, - то могло бы хватить и на другое: что сколь она ни интересна
для меня сама по себе, должны быть какие-то особые причины,
препятствующие мне поступить, как поступают другие - попросту
махнуть на нее рукой. - Растерянный вид мисс Тины показывал,
что она не уловила смысл этой довольно сложной фразы, поэтому
я добавил: - Если вы не пересказывали ей того, о чем я вам говорил
в саду, может быть, она сама догадалась?
- Не знаю - она вообще очень подозрительна.
- Не людское ли нескромное любопытство тому виной, не
пытался ли кто-нибудь преследовать ее расспросами?
- Нет, нет, не в том дело, - сказала мисс Тина с тревогой
посмотрев на меня. - Сама не знаю, как объяснить; было одно
происшествие в ее жизни, давным-давно - еще до того, как я
родилась на свет.
- Происшествие? Что же это за происшествие такое? -
спросил я так, будто мне и в голову не могло прийти, о чем речь.
266

- Тетушка мне никогда о нем не рассказывала. - И я не 5
сомневался, что она говорит правду. 5
Ее крайняя искренность обезоруживала меня; я бы |
предпочел, в данных обстоятельствах, иметь дело с человеком ^
менее чистосердечным. 3
- Не думаете ли вы, что тут есть какая-то связь с имеющи- 4з
мися у нее письмами Асперна? а
- А ведь в самом деле! - воскликнула моя собеседница,
словно даже обрадованная такой догадкой. - Правда, я ни одного
из них не читала.
- Ни одного? Откуда же вы знаете, что в них содержится?
- Я и не знаю, - безмятежно отвечала мисс Тина. - Я ни
разу не держала их в руках. Но видела, когда она их доставала из
шкатулки,
- А часто она это делает?
- Теперь - нет. А раньше часто. Она очень любила
перебирать их.
- Хоть там, возможно, есть кое-что компрометирующее?
- Компрометирующее? - Мисс Тина повторила это слово
так, точно не очень ясно представляла его значение. Я
почувствовал себя чуть ли не растлителем чистой души.
- Я хочу сказать - пробуждающее неприятные
воспоминания.
- О, я уверена, что ничего неприятного там нет. - Ничего,
что порочило бы ее репутацию?
Совсем новое, особенное выражение появилось в лице
племянницы мисс Бордеро - она словно бы признавала, что не в
силах противостоять мне, и взывала к моей порядочности и моему
великодушию. Я привез ее на Пьяццу, заворожил множеством
красот, выказал ей внимание, за которое она от души благодарна,
- а теперь, оказывается, это все было просто попыткой подкупить
ее, заставить в чем-то пойти против тетки. Она по натуре
податлива и готова все сделать для человека, который был так
добр, к ней, но я лучше всего докажу свою доброту, если не
потребую слишком многого взамен. Впоследствии я часто думал
о том, что почему-то она нимало не рассердилась на меня за не
слишком уважительное отношение к репутации мисс Бордеро -
хоть сам я счел бы, что это не по-джентльменски, не будь на карту
поставлено кое-что столь бесценное - для меня, по крайней мере.
Должно быть, она просто не поняла.
- Вы предполагаете, она сделала что-то дурное? - спросила
она немного погодя.
267

^ - Упаси меня бог от таких предположений, да и не мое это
'§ дело. К тому же, - поспешил я любезно добавить, - если и было
^ что-либо подобное, то ведь случилось оно в другую эпоху, в
s другом мире. Вот только почему она не уничтожила эти письма?
^ - Что вы, она так дорожит ими.
t^ - Даже сейчас, зная, что ее жизнь идет к концу?
- Может быть, когда она почувствует, что конец уже
близок, она уничтожит их.
- Послушайте, мисс Тина, - сказал я, - вот я бы и хотел,
чтобы вы этому помешали.
- Как же я могу помешать?
- Не могли бы вы взять у нее эти письма?
- И отдать вам?
Эти обнажающие суть дела слова нетрудно было принять
за издевку, но я уверен, что у мисс Тины и в мыслях не было ничего
подобного.
- Хотя бы для того, чтобы я мог просмотреть их.
Поймите, не мне лично они нужны и я вовсе не хочу заполучить их
ценою ущерба для кого-либо другого. Просто это было бы таким
подарком читателям, таким неоценимым дополнением к
биографии Джеффри Асперна.
Она, как всегда, слушала с таким видом, будто все мои
разглагольствования касались предметов, совершенно ей прежде
незнакомых; и я почувствовал себя ничем не лучше газетного
репортера, норовящего пролезть в дом, где кто-то умер. Чувство
это еще усилилось, когда ока сказала:
- Один господин недавно писал к ней почти теми же
словами. Он тоже хотел получить письма.
- И она ответила? - спросил я, слегка пристыженный
мыслью, что Камнор действовал куда более честно.
-Только после второго или третьего его обращения. Она
очень рассердилась.
- Что же она ему написала?
- Она его назвала чертом, - не задумываясь, ответила мисс
Тина.
- Прямо так и выразилась на бумаге?
- Не на бумаге, а в разговоре со мною. А ответ писала я
по ее приказанию.
- И что же вы написали?
- Написала, что никаких писем у нее нет.
- Ах он бедняга! - сочувственно вздохнул я.
- Я знаю, что есть, но написала так, как она велела.
268

- Разумеется, вы и не могли поступить иначе. Но я надеюсь, Sa
что меня не назовут чертом. 5
- Смотря по тому, что вам от меня понадобится, - |
улыбнулась моя собеседница. ^
- Ох, если я от вас рискую заслужить такое название, зна- 3
чит, дела мои плохи! Но я ведь не прошу вас красть ради меня, не ^
прошу даже лгать - все равно этого вы не умеете, разве только на а
бумаге. Мне важно одно - чтобы вы не дали ей уничтожить письма.
- Но что я тут могу сделать, - возразила мисс Тина. - Ведь
я ей повинуюсь, а не она мне.
- Зато собственные руки и ноги ей не повинуются.
Единственный доступный ей способ уничтожить письма - это их сжечь.
Но, чтобы сжечь, нужен огонь, а как ей добыть огня, если вы не
принесете?
- Я не смею ослушаться ее приказаний, - сетовала
бедняжка. - И потом есть ведь еще Олимпия.
Я хотел было заметить, что Олимпию нетрудно подкупить,
но счел за благо не произносить это слово и выразился более
осторожно: дескать, с девчонкой можно справиться.
- Тетушка с кем угодно справится, - сказала мисс Тина. И
вдруг заторопилась домой, уверяя, что отпущенный срок
миновал. Но я удержал ее, накрыв своей рукой ее руку, лежавшую на столе.
- Обещайте хотя бы, что вы постараетесь мне помочь.
- Да как же я могу, как я могу это сделать? - твердила она,
сбитая с толку и расстроенная. Ее и удивило и испугало, что ей
отводят такую значительную роль в чьих-то замыслах, что от нее
требуют действия.
- Вот главное: вы должны зорко следить за тетушкой и
предупредить меня, прежде чем кощунственное преступление
будет совершено.
- А как мне следить в те часы, когда я отлучаюсь из дому
по ее же настоянию?
- Да, в самом деле.
- Кстати, и по вашему настоянию тоже.
- Силы небесные! Уж не затеяла ли она что-то именно
сегодня?
- Не знаю. Она очень хитрая.
- Вы нарочно пугаете меня? - спросил я. Вместо ответа
моя собеседница промолвила, тихо, и словно бы даже с завистью:
- Она так дорожит ими, так дорожит! Эта мысль, столь
выразительно высказанная вслух, несколько успокоила меня, и,
желая еще глотнуть целительного бальзама, я сказал:
269

2* - Если у нее нет намерения уничтожить перед смертью
'S бумаги, о которых мы говорим, она, вероятное распорядилась
j*s ими в своем завещании.
^ - Завещании?
^ - Разве она не сделала завещания в вашу пользу?
с^ - Ей почти нечего завещать. Оттого-то она и гонится так
за деньгами, - сказала мисс Тина.
- Коль скоро уж о том зашла речь, позвольте мне спросить
- на какие средства вы с ней живете?
- На деньги, которые приходят из Америки; какой-то
господин - должно быть, стряпчий - посылает их из Нью-Йорка
каждые три месяца. Только это очень немного!
- Но должна же была она распорядиться этими деньгами
на случай своей смерти?
Мисс Тина замялась, - от меня не укрылось, что она
покраснела.
- Кажется, они мои, - сказала она, и весь вид ее в эту
минуту так ясно выдавал отсутствие у нее привычки думать о себе,
что она показалась мне почти хорошенькой. - Но однажды, что
было довольно давно, тетушка посылала за местным avvocato. И
еще какие-то люди приходили тогда сюда и подписывали что-то.
- Вероятно, это были свидетели. А вас не просили
подписывать? Вот видите, - оживленно заговорил я в приливе
надежды, - стало быть, вы наследница. Она завещала письма вам!
- Если она и сделала это, то с очень жесткими
оговорками, - ответила мисс Тина, быстро встав из-за стола, и
порывистость этого движения придала необычную энергию ее словам.
Она как бы предупреждала меня, что наверняка завещательница
потребовала, чтобы завещанное тщательно оберегалось от чужих
любопытных глаз, и уж кто-кто, а она, мисс Тина, не отступит ни
в чем от воли покойной, так что лучше мне на это и не
рассчитывать.
- Разумеется, вам придется считаться со всеми ее
условиями, - заметил я; и она ничем не попыталась смягчить
суровость вывода, который я должен был из этого сделать для
себя. Однако же поздней, когда мы, промолчав почти всю
обратную дорогу, ступили на узкий тротуар перед домом, она
неожиданно сказала: "Что могу, я сделаю, чтобы помочь вам".
Ну что ж, подумал я, спасибо и на том; но среди ночи я проснулся,
и заснуть снова мне не давала тревожная мысль: а ведь мисс Тина
подкрепила давно сложившееся у меня убеждение, что старуха
коварна, как бес.
270

VII Sa
о*
Мысль о том, не натворила ли уже старуха бед, побужда- |
емая этим свойством собственного характера, несколько дней не ^
давала мне покоя. Я ждал вестей от мисс Тины, которую считал §
чуть ли не обязанной осведомлять меня обо всем, и в первую 4з
очередь - о том, действительно ли мисс Бордеро возложила свои о
сокровища на жертвенный алтарь. Но мисс Тина молчала, а
терпеть дольше не было сил, и тогда я решил самолично проверить
свои опасения. В один прекрасный день, после сиесты, я послал
слугу справиться, не позволено ли мне будет нанести дамам визит,
и посланный вернулся с неожиданным ответом: нет ничего проще,
так как мисс Бордеро находится в sala, куда по ее приказанию
выкатили кресло и поставили у окна, выходящего в сад. Я
поспешно спустился вниз и нашел, что все именно так и обстоит:
старуха перебралась через порог, столь долго отделявший ее от
внешнего мира, и казалось, была готова вступить с этим миром в
соприкосновение- о чем, в частности, говорили какие-то мелочи,
чуть смягчавшие обычную суровость ее одежды. Правда,
нашествия извне пока не произошло; она сидела совершенно одна, и
даже мисс Тины нигде не было видно, ни в sala, ни в смежной
гостиной, двери которой были распахнуты настежь. Окно, у
которого стояло кресло мисс Бордеро, в это время дня оставалось
в тени, и в просвет между полураскрытыми ставнями она могла
любоваться садом, где многое, впрочем, уже посохло от летнего
солнца; могла смотреть, как ярко-желтые полосы света
перемежаются с вытянутыми тенями.
- Вы, верно, пришли сказать, что желаете оставить за
собой комнаты еще на полгода? - спросила старуха, когда я
подошел; и что-то вульгарное в ее неприкрытой алчности
заставило меня внутренне содрогнуться, как если бы я не имел случая
повидать образчик раньше. Здесь упоминалось уже, что
стремление Джулианы извлечь выгоду из нашего знакомства, точно
фальшивая нота, искажало сложившийся у меня образ женщины,
которая вдохновила великого поэта на бессмертные строки, - но
должен оговориться: одно обстоятельство в значительной мере
ее оправдывало, - ведь кто, как не я сам, разжег это адское пламя,
кто, как не я, навел ее на мысль о средстве наживы, имеющемся у
нее в руках. До меня ей это и в голову не приходило; много лет
она прожила в доме, на три четверти пустовавшем без всякой
пользы; объяснить это можно лишь тем, что огромное помещение
не стоило ей почти ничего и что, сколь ни скудны были ее доходы,
271

js в Венеции они все же позволяли сводить концы с концами. Но
'S вот явился я и преподал ей урок расчетливости, да еще разыграл
^ дорогостоящую комедию с садом - как тут было не соблазниться
^ добычей, которая сама шла в руки. Подобно всем, кому на склоне
§< лет доведется узреть свет новой истины, она сразу же стала
Е^ фанатиком и мертвой хваткой вцепилась в возможность, о
которой я только намекал.
У дальней стены стояло несколько стульев; не дожидаясь
приглашения, - старуху явно не заботило, буду я сидеть или
стоять, - я взял один, перенес поближе и сел, после чего начал
веселым тоном:
- О, сударыня, какое живое у вас воображение, какой полет
мысли! Ведь я - всего лишь бедный литератор, зарабатывающий
себе на жизнь каждодневным трудом. Где уж мне снимать дворцы
на столь долгий срок. Существование мое не обеспечено. Полгода!
Да будет ли у меня через полгода кусок хлеба? Я дозволил себе
непомерную роскошь - но это один раз. А на длительное время...
- Вы находите, что занимаемые вами комнаты стоят
слишком дорого? - перебила Джулиана. - Ну что ж, можете
прибавить к ним еще несколько за ту же плату. Нам нетрудно
будет сговориться - combinare, как говорят итальянцы.
- Если уж на то пошло, сударыня, они действительно стоят
слишком дорого, неслыханно дорого, - сказал я. - Вы, видно,
считаете меня богачом, а я далеко не богач.
Она словно глянула на меня из устья пещеры.
- Ведь люди же покупают их, хотите вы сказать. Да,
покупают, но не так уж много, куда меньше, чем мне хотелось
бы. Писание книг - самый неверный путь к богатству. Он годен
разве только для гениев - и то не всегда. В наше время
литературой состояния не наживешь.
- Может быть, вы неудачно выбираете сюжеты? О чем вы
вообще пишете? - не желала сдаваться мисс Бордеро.
- О книгах, сочиненных другими. Я - критик,
комментатор, отчасти историк. -Любопытно было, к чему ворошить
она клонит.
- Кто же эти другие?
- О, те, до кого мне далеко: великие умы прошлого -
философы, писатели, поэты, которые давно лежат в могиле и не
могут, бедняги, сами рассказать о себе.
- Что же вы о них пишете?
- Рассказываю, например, про то, каким умным женщинам
они иногда дарили свою привязанность! - шутливо ответил я.
272

Это был риск, вроде бы достаточно хорошо обдуманный; однако, Ьз
когда я сам услышал свои слова, они показались мне неосторо- j
жными. Но сказанного не воротишь, да в конце концов я и не |
раскаивался; быть может старуха все же пойдет на сделку. Вполне ^
вероятно, что ей известен мой секрет; так стоит ли по-пустому §
тянуть время? Но она не захотела принять мою шутку как при- *§
знание и только спросила: а
- А так ли это похвально - ворошить прошлое?
- Я не совсем понимаю, что вы хотите сказать. Без
некоторых усилий до прошлого не докопаешься. Слишком уж
оно бесцеремонно затоптано настоящим.
- О, я люблю прошлое, но не люблю критиков, - объявила
хозяйка дома с обычной самоуверенностью.
- Я и сам их не люблю, но ценю их открытия.
- Да ведь это все больше выдумки.
-Точней, им порой удается разоблачить выдумки, - сказал
я, невольно улыбнувшись безмятежной дерзости моей
собеседницы. - И довести правду до общего сведения.
- Один бог знает правду, людям не дано ее знать; и не их
дело до нее доискиваться. Не нам судить о том, что правда, а что
- нет.
- Да, мы бродим в потемках, - согласился я, - но если
отказаться от поисков света, что станется со всем, что есть в мире
прекрасного, что будет с творениями тех, о ком я только что
говорил, - великих философов и поэтов? Они обратятся в пустой
звук, если у нас не будет для них должной мерки.
- Что за портновский язык, - капризно сказала мисс
Бордеро и тут же поспешила заговорить совсем другим тоном: - Не
правда ли, это прекрасный дом? Он построен с удивительным
чувством пропорций. У меня сегодня явилось желание взглянуть
на эту его часть, где я давно не бывала. Вот я и приказала вывезти
меня сюда. Когда пришел ваш человек с просьбой принять вас, я
только что сама собиралась за вами послать, чтобы справиться,
не желаете ли вы прожить здесь подольше. И мне хотелось
полюбоваться тем, что я предоставляю в ваше распоряжение. Эта зала
великолепна, - продолжала она тоном аукциониста; мне даже
представилось, что при этом она повела вокруг скрытыми от меня
глазами. - Едва ли вам часто приходилось живать в таком доме, а?
- Часто это было бы мне не по карману!
- Ну, а сколько вы согласны уплатить за полгода? Я едва
не воскликнул: "Джулиана, не надо - ради него не надо!" и
страдальческая гримаса, явись она на моем лице, отвечала бы
273

^ истинным моим чувствам. Но я овладел собой и спросил не столь
'§ страстно:
!$_ - А что мне тут делать так долго?
2 -Я думала, вам приятно тут жить, - сказала мисс Бордеро
^ с высоты своего ссохшегося достоинства.
с^ - Я и сам ожидал, что мне будет приятно.
На это она ничего не ответила, и я тоже молчал,
предоставив ей толковать мои слова как угодно. Но при этом я был
почти уверен: вот сейчас она довольно холодно скажет мне, что
раз мои ожидания не оправдались, значит, больше и говорить не
о чем, - а между тем я уже не сомневался в том, что так или иначе
ей стали известны обстоятельства, зная которые не трудно бы
отгадать причину моего разочарования. Однако, к большому
своему удивлению, я вдруг услышал совсем другое:
- Если вам кажется, что вы недостаточно хорошо устроены
у нас, может быть, мы найдем способ устроить вас лучше?
Я даже рассмеялся, до того это было ни с чем не сообразно,
и в оправдание себе заметил, что она разговаривает со мной, точно
с маленьким мальчиком, который раскапризничался и теперь без
поблажки его не унять. Мне решительно не на что жаловаться,
продолжал я; разве не величайшей любезностью со стороны мисс
Тины было провести со мной вечер на Пьяцце всего лишь
несколько дней назад? "Сами вы напросились!" - проворчала
старуха. И тут же, совсем другим тоном: "Она - прекрасная
девушка". Я поспешил согласиться, и она выразила надежду, что
я говорю искренне, а не просто из желания быть галантным. Я
все меньше и меньше понимал, к чему клонит мисс Бордеро, а
она меж тем продолжала: "У нее нет никого на свете, кроме меня,
покуда я жива еще". Уж не для того ли она хвалила свою
племянницу и подчеркивала отсутствие у нее родни, что хотела
представить ее завидной "партией"?
Я сказал старухе, чистую правду: платить дальше столь
баснословную сумму за комнаты мне было не по карману - я и
так уже израсходовал на свое предприятие почти всю
предназначенную для этого наличность. Терпения и времени у меня
оставалось достаточно, но деньги я мог тратить впредь, лишь
исходя из обычных венецианских цен. При всем моем интересе к
незаурядной особе, с которой меня грозили поссорить денежные
расчеты, я готов был платить ей в два раза больше того, что
спросила бы с меня любая другая padrona di casa* ; но в двадцать
* Домовладелица (итал.).
274

раз больше я платить не собирался. Так я ей откровенно и сказал, ^3
и моя откровенность возымела действие - ибо в ответ я услышал; g
ь'Вот я прекрасно, вы сделали то, о чем я вас просила: назначили |
свою цену!" ^
- Да, но за полгода я платить не буду. Только помесячно, g
- В таком случае я должна еще подумать. - Она явно была *§
раздосадована моим нежеланием связывать себя определенным §
сроком, и я чувствовал, что ей хочется и поманить меня и пугнуть,
что она бы охотно сказала: "Напрасно вы'надеетесь управиться
меньше чем за полгода. Напрасно надеетесь даже к концу этого
срока оказаться намного ближе к цели". А больше всего я
опасался, не норовит ли она обманом склонить меня к согласию, тогда
как сокровище уже уничтожено. В какой-то миг моя тревога
достигла такой остроты, что я чуть не спросил напрямик, и
удержал меня лишь инстинктивный страх разоблачить себя до
конца, - а вдруг я все-таки ошибаюсь? С этой хитрющей старой
ведьмой ничего нельзя знать наверняка. Решите сами, рассеялись
ли мои сомнения, когда сразу же после слов о том, что ей нужно
подумать, и без всякого видимого перехода она нетвердой рукой
вытащила из кармана какой-то небольшой предмет, завернутый
в мятую белую бумагу, и, подержав его на весу минуту или две,
спросила: - Вы что-нибудь понимаете в редкостях?
- В редкостях?
- Ну да, в антикварных вещах, в старинных безделках, за
которые теперь платят так дорого. Могли бы вы определить
примерную цену такой вещи?
Я уже догадывался, что сейчас произойдет, но самым
невинным тоном переспросил:
- А вы что-то хотите купить?
- Нет, я хочу продать. Сколько могут дать вот за это? -
Она развернула бумагу и протянула мне небольшой овальный
портрет. Я взял его, думая об одном: только бы мои пальцы не
задрожали, выдавая силу, с которой они в него вцепились, а мисс
Бордеро меж тем добавила: - Задешево я с ним не расстанусь.
Я с первого взгляда узнал Джеффри Асперна и
почувствовал, что кровь прилила, к моему лицу. Но старуха следила за
мной, и у меня достало благоразумия воскликнуть:
- Какое удивительное лицо! Сделайте милость, скажите
мне, кто это!
- Старый мой друг, человек, весьма известный при жизни.
Он сам подарил мне этот портрет, но я не решаюсь назвать его
имя, ведь может оказаться, что вам, хоть вы и критик и историк,
оно неизвестно. Жизнь движется быстро, и новое поколение уже
275

^ не помнит предшествующих. А в дни моей молодости это имя
JS было у всех на устах.
^ Возможно, она втайне дивилась моему самообладанию,
s меня же ее выдержка просто потрясла; в ее годы, при ее здоровье
^ затеять со мной такую игру единственно для развлечения, найти
^ в себе охоту и силу дразнить меня, испытывать и дурачить. Ибо
лишь так я мог себе объяснить эту выходку с портретом, ни
минуты не веря, что она и в самом деле хочет его продать или ждет
от меня полезного совета. О нет, просто ей вздумалось помахать
у меня перед носом этой приманкой, а потом назначить
несусветную цену.
- Мне знакомо это лицо, но я никак не вспомню, кто это,
- сказал я, поворачивая портрет и так и эдак и рассматривая его
с видом знатока. Это был хоть и не шедевр, но образец
тщательной работы, миниатюра размером чуть побольше обычной. На
ней был изображен очень красивый молодой человек в зеленом
сюртуке с высоким воротом и темно-желтом жилете. Я чутьем
угадывал большое сходство с оригиналом, которому в пору
написания портрета было, должно быть, лет двадцать пять. До сих
. пор известны были всего три сохранившихся портрета Асперна,
но ни на одном из них поэт не был изображен во всем блеске
молодости. - Едва ли мне довелось знавать оригинал, который, судя
по всему, принадлежал к прошедшей эпохе, но я видел другие
изображения этого же лица, - продолжал я. - Вы усумнились,
слыхало ли нынешнее поколение его имя, однако я почти убежден,
что передо мной одна из знаменитостей своего времени. Но кто
же именно? Попаду ли я в точку, если скажу, что это был человек
пишущий? Да, несомненно, он поэт. - Я твердо решил, что
заставлю ее первой назвать вслух имя Джеффри Асперна.
Но я не принял во внимание твердость характера мисс
Бордеро; мне так ни разу и не случилось увидеть, как эти
морщинистые губы складываются для произнесения дорогих
сердцу звуков. Мой вопрос она попросту пропустила мимо ушей,
а вместо ответа протянула руку за миниатюрой, и жест этой
немощной, старческой руки был исполнен непреклонной
властности. "Только тот, кто без подсказки узнает оригинал,
может дать настоящую цену", - сказала она довольно сухо.
- Стало быть, цена вами уже назначена? - Я все еще не
отдавал портрета: не из мстительного желания в свою очередь,
поддразнить ее, а просто потому, что не мог принудить
разжаться свои пальцы. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга
не шевелясь.
276

- Я определила для себя самую низкую цену, дешевле ii
которой не продам, но от вас хотела услышать самую высокую, j
на какую можно рассчитывать. |
Она вдруг вся подобралась, как будто страх, что ей могут ^
не вернуть ее сокровища, придал ей силы, и она сейчас встанет и §
выхватит его у меня. Видя это, я поторопился вложить портрет ^
ей в руку со словами: §
- Я бы и сам охотно купил, но боюсь, что любая ваша
цена будет для меня недоступна.
Она положила миниатюру на колени лицом вниз и шумно
перевела дух, будто долго несла тяжелую ношу или же бежала со
всех ног. Но это не помешало ей через минуту сказать:
- Вы купили бы портрет неизвестного человека, писанный
безвестным художником?
- Художник, может быть, и безвестен, но работа его
превосходна, - ответил я, чтобы объяснить выказанный интерес.
- Рада, что вы так считаете: этот художник - мой отец.
- В таком случае портрет ценен вдвойне, - весело ответил
я, обрадованный, что таким образом подтвердилась моя версия
о происхождении мисс Бордеро. Асперн наверняка познакомился
с нею, когда приходил в мастерскую позировать ее отцу. Я
предложил ей доверить мне миниатюру на одни сутки, до завтра,
чтобы я мог посоветоваться со сведущими людьми и выяснить
вопрос о цене; но она только молча спрятала ее в карман. Это
послужило мне лишним доказательством, что она и не собиралась
при жизни расставаться со своим сокровищем, верно, только
хотела узнать, что может выручить за него племянница, которой
оно достанется в наследство.
- Но я хотел бы надеяться, что вы не распорядитесь этой
вещицей без моего ведома, - сказал я, так и не дождавшись
ответа. - Прошу вас все же считать меня возможным покупателем.
- Деньги на стол - вот тогда и разговор будет! -
неожиданно грубо отрезала она; потом, словно спохватясь, что
подобный тон может и вовсе меня оттолкнуть, круто переменила
тему - спросила, о чем я беседую с ее племянницей во время наших
вечерних прогулок.
- Можно подумать, мы так уж часто прогуливаемся по
вечерам, - возразил я. - Мне, разумеется, было бы только приятно,
если бы это вошло у нас в обыкновение. Но в таком случае я был
бы еще менее склонен обмануть доверие, оказанное мне дамой.
- Доверие? Разве моя племянница умеет доверять людям?
- А вот и она - пусть сама ответит на этот вопрос, - сказал
я, увидя мисс Тину, показавшуюся в дверях тетушкиных покоев.
277

^ - Мисс Тина, умеете вы доверять людям? Вашей тетушке очень
*2 любопытно это знать.
N - Ей, во всяком случае, доверять нельзя, - отозвалась та,
s грустно покачав головой, и было видно, что она не шутит и не
^ притворяется. - Она у меня совсем от рук отбилась - найдет на
l^ нее стих, так она и думать забывает об осторожности. С ее-то
силами странствовать по дому, переезжать из комнаты в комнату!
- И она посмотрела на ту, с кем столько лет тащилась в одном
ярме, растерянно-недоумевающим взглядом, хотя, казалось бы,
привычка и давняя близость должны были приучить ее к любым
причудам старухи.
- Я отлично знаю, что делаю. И не считай, что я выжила
из ума, хотя тебе, наверно, приятно было бы так думать, - с
цинической бесцеремонностью сказала мисс Бордеро.
- Но ведь вы не сами собой очутились здесь. Мисс Тина,
должно быть, и помогала вам, - вступился я в качестве
миротворца.
- Ей непременно захотелось, чтобы мы выкатили сюда ее
кресло, а уж если ей чего захочется... - укоризненно, как и прежде,
возразила мисс Тина, словно намекая, что тетушка и не того еще
может от нее потребовать.
- Я, слава богу, почти всегда получала то, чего хотела!
Люди, среди которых я жила, охотно ублажали меня, - из-под
пепла былого тщеславия вымолвила старуха. Я живо подхватил:
Повиновались вам, хотите вы сказать. Не все ли равно - если это
из любви. Вот я вас люблю, оттого и пытаюсь противиться, с
нервным смешком сказала мисс Тина.
- Надеюсь, следующий раз вы из любви к тетушке привезете
ее ко мне в гости, - сказал я с улыбкой; но старуха возразила:
- Зачем же, я и отсюда отлично могу наблюдать за вами.
-Довольно вам утомлять себя, ведь разболеетесь к вечеру!
- взмолилась мисс Тина.
- Вздор, моя милая, я давно уже себя так хорошо не
чувствовала. Завтра ты меня снова привезешь сюда. Я хочу
находиться там, где мне удобно смотреть на этого остроумного
господина.
- Но разве в вашей гостиной будет не так же удобно? -
рискнул я заметить.
- Вам, пожалуй, даже удобнее было бы, - отозвалась она,
нацелив на меня свой зеленый козырек.
- Мне везде одинаково неудобно! Я смотрю на вас, но ведь
я вас не вижу.
278

- Зачем вы ее так будоражите, ведь ей это вредно, - сказала ^
мне мисс Тина с упреком... 5
- А я хочу понаблюдать за вами, я хочу понаблюдать за |
вами! - не унималась мисс Бордеро. ^
- Что ж, надо нам больше времени проводить вместе, а 3
где - это, в конце концов, безразлично. Тогда вам легко будет *§
осуществить ваше желание. s
- Ну, на сегодня, пожалуй, довольно. Я уже сыта вашим
обществом. Теперь я хочу домой, - сказала Джулиана. Мисс Тина
положила руки на спинку кресла и приготовилась толкать его,
но я попросил, чтобы она уступила мне свое место. - Что ж, везите,
коли есть охота - но только туда, куда угодно мне! - сказала
старуха, чувствуя, как плавно и легко покатилось кресло по
гладким отполированным плитам. Немного не доехав до своей
двери, она велела остановиться и долгим прощальным взглядом
обвела величественную sala. - Какой прекрасный дом! -
проговорила она вполголоса, и я покатил кресло дальше. Когда мы
очутились в гостиной, мисс Тина знаками дала мне понять, что
моя помощь больше не требуется, и тотчас же навстречу своей
госпоже выбежала откуда-то рыженькая donna* . Мисс Тине, как
видно, хотелось поскорей уложить тетушку в постель. Но я, каюсь,
не спешил уходить, хоть и понимал неделикатность своего
поведения, слишком уж волновало меня сознание, что
вожделенная добыча где-то совсем близко - быть может, именно в этой
неуютной комнате. Правда, ничто в ее скудном убранстве не
наводило на мысль о скрытых сокровищах; здесь не было ни
потайных уголков, ни стенных ниш, завешенных тяжелыми
драпировками, ни кованых ларцов, ни сундуков с железными
скрепами. К тому же естественней было предположить, что
старуха хранит свои реликвии в спальне, в потрепанном бауле,
задвинутом под кровать, или в ящике колченогого туалетного
столика, куда достает тусклый свет ночника. И все-таки я
ощупывал взглядом всю мебель, все стоявшие или висевшие
предметы, где можно было бы что-то спрятать, всего пытливей
присматриваясь к тем, в которых имелись ящики; особенно мое
внимание привлек высокий старый секретер с бронзовыми
украшениями в стиле ампир - шаткое, но вполне пригодное
вместилище для тайных кладов. Сам не знаю, почему я так пристально
на него смотрел, право же, у меня не было никакого намерения
его взламывать, но в конце концов мисс Тина заметила мой взгляд
* Служанка (итал.).
279

^ - и по тому, как она переменилась в лице, я понял, что не ошибся.
JS Где бы ни хранились ранее письма Асперна, сейчас они лежали
3_ там, в секретере, под охраной вделанного в него затейливого
2 замочка. Нелегко мне было отвести глаза от пожухлой дверцы,
§< зная, что одна только эта доска красного дерева отделяет меня от
с^ предмета моих мечтаний, но я собрал все свое поколебленное
благоразумие и заставил себя распрощаться с хозяйкой дома.
Чтобы прощание вышло более учтивым, я сказал мисс Бордеро,
что непременно узнаю мнение знатоков о возможной цене
овальной миниатюры.
- Овальной миниатюры? - изумленно переспросила мисс
Тина.
- Тебя это не касается, моя милая, - отрезала старуха - А
вы, сударь, не трудитесь. Я уже назначила цену, и от нее не
отступлюсь.
- Какова же она, позвольте узнать?
-Тысяча фунтов.
- Боже милостивый! - не удержалась бедная мисс Тина.
- Не об этом ли вы беседуете по вечерам? - спросила мисс
Бордеро.
- Подумать только - вашей тетушке любопытно, о чем
мы беседуем, - сказал я и на том расстался с мисс Тиной, хоть
мне нестерпимо хотелось добавить: "Ради всего святого, выйдите
вечером в сад".
VIII
События показали, однако, что моя осторожность была
излишней; и трех часов не прошло, как в распахнутых дверях
комнаты, которая мне служила столовой и где я в это время доедал
свой скромный обед, без всякого предупреждения появилась мисс
Тина. Хорошо помню, что я ничуть не удивился при виде ее, и
отнюдь не потому, что считал чем-то напускным ее обычную
робость. Нет, просто я всегда знал: как она ни робка от природы,
это не помешает ей в критическую минуту найти в себе мужество
прибежать сюда, наверх. А что такая критическая минута
наступила, нетрудно было понять по тому, как отчаянно она ко мне
бросилась, когда я встал ей навстречу, и как судорожно вцепилась
в мой рукав.
- Тетушке очень плохо; мне кажется, она умирает.
- Этого быть не может, - ответил я с мрачноватой
усмешкой. - Она еще нас с вами переживет.
280

- Умоляю вас, сходите за доктором, умоляю вас! Я послала ^3
Олимпию к тому, который всегда пользует тетушку, но ее все нет g
и нет; не знаю, куда она девалась. Я ей наказывала: если не §
застанешь доктора дома, узнай, куда он отправился, и разыщи ^
его; вот она, видно, и бегает за ним по всей Венеции. Не знаю, 3
что делать, - тетушке с каждой минутой хуже. ■§
- Позвольте мне взглянуть, чтобы я мог судить о ее со- а
стоянии, - предложил я. - Можете не сомневаться в моей
готовности помочь; но не будет ли разумнее, если за врачом мы
отправим моего человека, а сам я останусь с вами?
Мисс Тина согласилась, и я, кликнув слугу, велел ему
сыскать лучшего врача в округе и немедля привести сюда. Сам же я
поспешил за мисс Тиной вниз. По дороге она рассказала мне, что
вскоре после моего ухода у мисс Бордеро сделался сильнейший
приступ удушья, "'стеснения в груди", как она выразилась. Потом
ее немного отпустило, но она до того ослабела, что никак не
придет в себя; посмотреть на нее, так она вот-вот кончится, если
уже не кончилась. Я снова сказал, что этого не может быть, что
ей еще далеко до конца, и тут мисс Тина, искоса глянув на меня
так пронзительно, как ей еще никогда не случалось глядеть,
вымолвила: "Вы что же этим хотите сказать? Уж не в притворстве
ли обвиняете тетушку?" Не помню, что я ей отвечал, но готов
признаться: в глубине души я искренне считал старуху способной
на любую каверзу. Мисс Тина стала допытываться, что
произошло между нами; тетушка сама сказала, что я ее очень
рассердил. Я ответил, что ни в чем таком неповинен - напротив,
был в высшей степени деликатен и осмотрителен, но моя спутница
снова сослалась на слова тетушки, будто у нас вышла бурная
сцена, которая ее сильно взволновала. Ну уж если на то пошло,
возразил я, задетый за живое, так это не я, а она устроила сцену, и
чем я ее рассердил, ума не приложу, разве что своим отказом
заплатить тысячу фунтов за портрет Джеффри Асперна. "Так она
вам показывала портрет? О, боже правый, о я несчастная!" -
простонала мисс Тина; бедняжка, видно, почувствовала, что уже
не в силах что-либо изменить и что собственная ее судьба теперь
целиком зависит от разгулявшихся стихий. Я добавил, что охотно
отдал бы за этот портрет все, что у меня есть, но тысячи фунтов у
меня нет; тут, однако, разговор окончился, так как мы подошли
к дверям мисс Бордеро. Мне до смерти хотелось войти, но я почел
своим долгом заметить мисс Тине, что, коль скоро я вызвал у
больной столь бурное раздражение, мне, быть может, не следует
показываться ей на глаза. "Показываться ей на глаза? А вы
10-669
281

^ думаете, она увидит вас?" - воскликнула моя спутница чуть ли не
'S с негодованием. Я и в самом деле так думал, но поостерегся
Д сказать об этом вслух и молча последовал за мисс Тиной в
3 комнаты. Помню, постояв минуту-другую у кровати, на которой
^ лежала старуха, я спросил у ее племянницы: "Неужели она и от
с^ вас всегда прячет свои глаза? Неужели вы так никогда и не видели
их?" Мисс Бордеро была на этот раз без зеленого козырька, но не
следует думать, что мне посчастливилось лицезреть Джулиану в
ночном чепце: верхнюю часть ее лица скрывал кусок грязноватого
тюля или кружева, повязанный вокруг головы наподобие
капюшона, который доходил спереди до кончика носа, оставляя
открытыми только бледные морщинистые щеки да сборчатые,
плотно, словно бы намеренным усилием сжатые губы. Мисс Тина
глянула на меля с недоумением, явно не понимая, чем вызвана
моя досада.
- Вы о том, что она всегда чем-нибудь покрывает глаза?
Просто она бережет их.
- Боится за их красоту?
- Какая уж красота теперь? - Мисс Тина покачала головой
и еще понизила голос. - Но когда-то они в самим деле были
прекрасны.
- Как же, мы имеем свидетельство Асперна на этот счет. - Я
еще раз посмотрел на закутанное лицо старухи, и мне пришло в
голову, что, быть может, она права, не желая, чтобы кто-либо
имел повод обвинить знаменитого поэта в преувеличении. Но тут
же я решил, что не стоит больше тратить внимание на Джулиану,
- она едва дышала, и уже не во власти человеческой было помочь
ей. Я отвел глаза и снова стал обшаривать ими комнату, не
пропуская ни одного шкафа, комода или стола с ящиками. Мисс
Тина перехватила мой взгляд и, наверно, разгадала его значение;
но откликнуться не захотела и отвернулась движением, полным
тревоги и гнева. Почувствовав ее безмолвный упрек, я на миг
устыдился своего нетерпения, столь непристойного в присутствии
умирающей, но тут же вновь вернулся к прерванному занятию,
стараясь мысленно наметить вместилище, с которого следовало
бы начать свои поиски человеку, вздумавшему наложить руку на
реликвии мисс Бордеро, как только она испустит последний вздох.
Беспорядок царил кругом ужасающий, комната напоминала
уборную престарелой актрисы. На спинках кресел висели платья,
там и сям валялись потрепанные свертки непонятного вида, во
всех углах громоздились груды коробок и картонок, набитых
невесть чем, помятых, выцветших, стоявших тут с полсотни лет,
282

а то и больше. Мисс Тина, оглянувшись, снова поймала мой Ьэ
взгляд и, словно бы прочтя в нем осуждение - будто я имел право j
судить или осуждать! - сказала, как бы для того, чтобы отклонить |
возможное подозрение, что и она причастна к этому беспорядку. ^
- Ей так нравится, она не позволяет ничего трогать или §
переставлять. С некоторыми из этих картонок она не расстается ^
всю свою жизнь, - потом добавила, наполовину из жалости, ведь а
мои истинные чувства не составляли для нее тайны: - То прежде
хранилось вот здесь. - И она указала на низенький деревянный
сундучок, задвинутый под диван, где ему только-только хватало
места. Этакое чудно'е допотопное изделие,
крашеное-перекрашеное - даже последний слой краски, светло-зеленый, изрядно
пооблупился - с затейливыми ручками и ссохшимися ремнями.
Должно быть, сундучок этот немало постранствовал с Джулианой
в былые времена, когда ее жизнь была полна увлекательных
приключений, в которых и он принимал участие. Явиться бы с
таким в современный комфортабельный отель!
- Прежде, а сейчас уже нет? - встревожено переспросил я.
Но мисс Тине помешало ответить прибытие доктора - того
самого, за которым была послана рыженькая служанка и которого
ей в конце концов удалось настигнуть. Мой слуга, еще не успев
исполнить данное ему поручение, повстречал эту пару - Олимпию
с эскулапом на буксире - неподалеку от дома и не только
поворотил назад, но, как истый венецианец, дошел вместе с ними
до самого порога, хозяйских апартаментов. Заметив его
физиономию, выглядывавшую из-за плеча доктора, я тотчас же
знаком приказал ему уйти - вид этой любопытной физиономии
напомнил мне, что я и сам здесь нахожусь не по праву; неловкость
моя еще усилилась, когда я поймал на себе свирепый взгляд
доктора, как видно принявшего меня за более проворного
конкурента. Доктор был невысокий толстенький живчик, в
цилиндре, как принято у людей его профессии, успевавший
интересоваться всем и всеми вокруг, кроме своего пациента. Меня
он, даже и поняв свою ошибку, не выпускал из поля зрения, и
столь явно был не прочь прописать и мне какое-нибудь снадобье,
что я счел за благо откланяться и оставить его с женщинами
одного, а сам пошел в сад выкурить сигару. Нервы мои были
напряжены; я не мог уйти совсем, не мог удалиться от дома. Сам
не знаю, чего я, собственно, ждал, но мне казалось, что я должен
оставаться на месте. Я бродил по дорожкам в теплом сумраке
надвинувшегося вечера, курил сигару за сигарой и не спускал глаз
с окон мисс Бордеро. Все теперь там было по-другому, ставни
ю*
283

^ были раскрыты, в комнатах горел свет. Порой свет передвигался,
'S но плавно, неторопливо, без лихорадочной спешки, которая
^ говорила бы о наступлении кризиса. Что же старуха - умирает
^ или, может быть, уже умерла? Развел ли доктор руками: при таких,
§« мол, неслыханных годах пациентки только и остается, что дать
с^ ей спокойно перейти в небытие? Или же просто чуть более
церемонным тоном возвестил, что конец концов наступил? Может
быть, остальные две женщины уже мечутся в подобающих
случаю хлопотах? Меня томило беспокойство от того, что я не там,
не с ними, словно я опасался, как бы сам доктор не утащил бумаги
с собой. И тут мне снова ударило в голову, я даже закусил губами
сигару - а что, если бумаг уже вообще нет?
Так прошло больше часу. Я смотрел на окна в смутной
надежде, что увижу мисс Тину в одном из них, что она мне подаст
какой-нибудь знак. Ведь, заметив в темноте тлеющий кончик
сигары, она должна понять, что я здесь и жду вестей. Ни в чем,
пожалуй, своекорыстная основа моих тревог не сказалась так
наглядно, как в этой бесподобной уверенности, что в решающий
час, перед лицом события, которое грозило перевернуть всю ее
жизнь, бедная мисс Тина не забывает и о моих заботах. Вышел в
сад мой слуга, но он ничего не мог мне сообщить, кроме того, что
доктор уже ушел, пробыв у больной около получаса. Из чего я
умозаключил, что мисс Бордеро еще жива; для
засвидетельствования смерти получаса не потребовалось бы. Я услал слугу
из дому, иногда его любопытство становилось для меня
непереносимым, и сейчас был один из таких случаев. Вместо мисс Тины
он следил из окна за огоньком моей сигары; он не мог знать, какие
мысли волнуют меля, и я не собирался посвящать его в это, но
подозреваю, что у него имелись собственные фантастические
теории на сей счет, которые ему казались весьма лестными для
меня и которые я наверняка счел бы оскорбительными.
Я, наконец, решился войти в дом, но поднялся только до
sala. Двери покоев мисс Бордеро были раскрыты, в глубине
гостиной тускло горела одинокая свеча. Стараясь ступать
неслышно, я пошел на ее свет, но в ту же минуту откуда-то
появилась мисс Тина и стала, ожидая моего приближения.
- Ей лучше, ей лучше! - сказала она прежде, чем я успел
спросить. - Доктор дал ей какое-то лекарство; она очнулась и
понемногу пришла в себя. Он сказал, что непосредственной
опасности нет.
- Нет непосредственной опасности? Но ведь не может же
он отрицать, что положение серьезно?
284

- Он и не отрицает, но это оттого, что она слишком пере- ^з
волновалась. Волнение всегда пагубно для нее. 5
- Кто ж в этом виноват, она сама себя распаляет. Вот хотя |
бы сегодня в разговоре со мной. ^
- Да, ей не следует впредь покидать свои комнаты, - сказала 2
мисс Тина, и видно было, что ее мысли опять где-то блуждают. *§
- Что толку от ваших слов, - отважился я заметить, - когда а
по первому требованию сами вы и повезете ее, куда ей
заблагорассудится.
- Не повезу, теперь больше не повезу.
- Научитесь противиться ей, давно пора, - продолжала я„
- Да, да, я непременно научусь, - тем более раз вы
утверждаете, что так нужно.
- Нужно не для меня, а для вас. Вы пугаетесь и теряетесь,
а потом сами же должны расплачиваться за это.
- Сейчас мне пугаться нечего, - миролюбиво отвечала мисс
Тина. - Сейчас она совсем спокойна.
- А она в сознании? Говорила что-нибудь?
- Нет, говорить не говорила, но брала меня за руку.
Возьмет и держит крепко-крепко.
- Да, судя по тому, как она давеча уцепилась за портрет,
сил у нее еще много, - сказал я. - Но если она держала вас за
руку, как же вы очутились здесь?
Мисс Тина не сразу ответила, и хотя лицо ее было в густой
тени - она стояла спиной к свече, что горела в гостиной, а свою
свечу я оставил у входа в sala - мне почудилось, что она
простодушно улыбается.
- Я услышала ваши шаги и вышла.
- Но я шел на цыпочках, стараясь ступать как можно тише.
- А я услышала, - сказала мисс Тина.
- И что же, ваша тетушка сейчас одна?
- Нет, как можно - с нею Олимпия.
Я думал о своем.
- Может быть, лучше войдем туда? - кивнул я в сторону
гостиной; во мне все усиливалось безотчетное желание быть
поближе к месту.
- Там нам нельзя будет разговаривать - она услышит.
Я чуть было не ответил, что можно и помолчать, но
вовремя удержался: ведь это значило бы отложить тот вопрос,
который мне так не терпелось задать ей. И я предложил побродить
немного по sala, держась подальше от двери больной, чтобы ее
не обеспокоить. Мисс Тина охотно согласилась; скоро должен
285

^ опять прийти доктор, сказала она, так можно будет встретить
'2 его у самой лестницы. Мы медленно шли по мраморным плитам,
jN и шаги наши неожиданно гулко разносились в бесполезном
s просторе прекрасного помещения. Когда мы, дойдя до дальнего
§< конца, очутились у наглухо запертой стеклянной двери балкона,
^ выходившего на канал, я заметил мисс Тине, что лучше всего ей
быть именно там, так как оттуда она сможет увидеть доктора,
едва только он подъедет к дому. Я отпер дверь, и мы вышли на
балкон. Над узким каналом было еще жарче, еще душнее, чем в
sala. Кругом было пустынно и тихо; казалось, весь околоток
погружен в мирную дрему. Там и сям мерцали огни фонарей,
повторяясь в темной воде канала. По ближнему мостику шел
домой одинокий гуляка, накинув куртку на плечи и заломив набок
шляпу; в тишине донеслась до нас его песня. Но и это не нарушило
той атмосферы comme il faut, о которой упоминала мисс Бордеро
при первой нашей встрече. Немного спустя показалась вдали
гондола, и мы насторожились, вслушиваясь в мерный плеск воды
под веслом. Но это не была гондола доктора, она прошла мимо,
и, когда все стихло снова, я спросил у мисс Тины:
- А где же оно теперь, - то, что лежало в сундучке?
- В каком сундучке?
- В зеленом, крашеном, который стоит под диваном в
спальне. Вы сказали, что тетушка в нем держала свои бумаги; я
понял так, что теперь она их переложила в другое место.
- Да, верно; в сундучке их уже нет, - сказала мисс Тина.
- Осмелюсь спросить - вы что же, смотрели?
- Смотрела, ради вас.
- Ради меня? Дорогая мисс Тина, означает ли это, что вы бы
отдали их мне, если бы нашли?-Я почти дрожал, произнося эти слова.
Мне пришлось дожидаться ее ответа. Но наконец у нее
вырвалось:
- Не знаю сама, как бы я поступила - отдала, не отдала!
- Но, может быть, вы хотя бы посмотрите еще где-нибудь?
Странное, непривычное волнение, с начала разговора
звучавшее в ее голосе, не улеглось.
- Не могу - не могу, когда она лежит тут же. Это
недостойно,
- Вы правы, это недостойно, - согласился я. - Пусть она
покоится с миром, бедняжка. - И в моих словах на этот раз не было
лицемерия; упрек пронял меня, и мне сделалось стыдно.
Мисс Тина добавила, словно бы чувствуя это и жалея меня,
но в то же время стремясь объяснить, что я если и не прямо толкаю
286

ее на недостойный поступок, то, во всяком случае, слишком ^
упорно дергаю эту струну: 5
- Не могу я обманывать ее теперь — быть может, в ее j|
смертный час. Нет, не могу. ^
- Я и не прошу вас идти на обман, избави бог, хоть сам я 2
не без греха. *§
- Не без греха - вы? с
- Да, я плыл под фальшивым флагом. - Меня вдруг
неудержимо потянуло сказать ей всю правду, признаться, что я
назвал себя вымышленным именем, опасаясь, что настоящее мое
имя может быть известно мисс Бардеро и закроет мне доступ в
дом. Я даже рассказал о своей причастности к тому письму за
подписью Джона Кампора, которое было послано им несколько
месяцев назад.
Она слушала крайне внимательно, чуть ли не раскрыв рот
от изумления, и, дослушав до конца, спросила:
- А как же ваше настоящее имя? - Я сказал, и она дважды
повторила его, восклицая при этом: - Господи, господи! - Потом
заметила: - Оно мне нравится больше.
- Мне тоже! - Я попробовал засмеяться, но смех не вышел.
- Уфф! Как хорошо, что можно наконец от - бросить то, ложное!
- Стало быть, все это было заранее обдумано? Настоящий
заговор?
- Какой же заговор, нас ведь только двое и есть, - возразил
я, благоразумно не упоминая о миссис Преет.
Мисс Тина задумалась; я ждал с тревогой, не назовет ли
она наши действия низостью. Но ход ее рассуждений был совсем
иным, и минуту спустя она сказала вполголоса, словно бы взвесив
все с безмятежной непредвзятостью стороннего наблюдателя:
- До чего же вам, видно, хочется получить эта письма!
- О, страстно, пламенно! - признался я, кажется, даже с
улыбкой. И, чтобы не упустить случай, тут же продолжал, начисто
позабыв о недавних упреках собственной совести: - Но ведь не
могла же она сама переложить их куда-то? Она же не встает на
ноги! Ей недоступны никакие мышечные усилия! Она не в
состоянии что-либо взять и понести!
-Да, но при большом желании и при такой сильной воле...
- сказала мисс Тина, как если бы ей самой уже приходили в голову
все эти соображения, и единственное, что она могла
предположить, это что глубокой ночью, когда никого не было рядом,
старуха все же каким-то чудом обрела в себе силы встать и сделать
то, что считала нужным.
287

^ - А вы не расспрашивали Олимнию? Может быть, это она
'2 помогла мисс Бордеро или сделала все сама по ее приказанию? -
3. спросил я, но моя собеседница поторопилась ответить, что слу-
3 жанка тут решительно ни при чем, не упомянув, впрочем, разгова-
^ ривала она с нею или пет. Казалось, ей теперь неловко и даже
с^ досадно от того, что она невольно обнаружила передо мной.
насколько близко к сердцу принимает мои стремления и тревоги,
как много места уделяет мне в своих мыслях.
Вдруг она сказала, по обыкновению без непосредственной
связи с предыдущим:
- Знаете, мне кажется, будто я и сама стала новая от того,
что у вас теперь новое имя.
- Оно вовсе не новое; напротив, это доброе старое имя, и
я рад, что вернул его себе. Она искоса посмотрела на меня.
- Оно мне куда больше нравится.
- Слава богу, а то я, пожалуй, предпочел бы сохранить то, чужое.
- Вы это серьезно?
Я только еще раз улыбнулся и вместо прямого ответа
заговорил опять о своем:
- Если считать, что она могла сама добраться до бумаг,
так ведь она с легкостью могла и сжечь их.
- Запаситесь терпением, запаситесь терпением, - сказала
мисс Тина, и ее уныло-назидательный тон не слишком меня
утешил, так как свидетельствовал, что она и сама не исключает
эту роковую возможность. Однако вслух я сказал, что постараюсь
последовать ее совету: во-первых, мне ничего другого не остается,
а во - вторых, я помню данное ею обещание помочь мне.
- Так ведь если бумаг уже нет, от моей помощи мало
толку, - возразила она, словно желая подчеркнуть, что она не
отказывается отданного слова, но факты остаются фактами.
- Вы правы. Но постарайтесь хотя бы узнать, так ли это!
- взмолился я, снова задрожав всем телом.
- Вы ведь обещали запастись терпением.
- Как, даже и для этого?
- А для чего же еще?
- Нет, нет, ни для чего, - довольно глупо ответил я,
постыдившись открыто высказать то, что на самом деле побудило
меня согласиться на ожидание - надежду, что она не только
узнает, целы ли письма, но и пойдет ради меня на нечто большее.
Не знаю, поняла ли она или просто спохватилась, что
приличия ради ей следовало выказать больше твердости, но
только она сказала:
288

- Разве я обещала обмануть тетушку? Что-то не помню. ^
- Не столь уж важно, обещали вы или нет, вы все равно на j
это не способны. |
Мне кажется, она едва, ли стала бы спорить, даже ли б ^
нашему разговору не положило конец, появление на канале 3
гондолы, везшей доктора. Я отметил про себя, что раз он так скоро *§
повторил свой визит, значит, не считает, что опасность миновала, а
Мы посмотрели, как он высаживается на берег, а потом вернулись
с балкона в sala и пошли ему навстречу. Само собой разумеется,
я еще на пороге расстался с ним и с мисс Тиной, испросив лишь у
последней позволения спустя немного зайти справиться о
состоянии больной.
Я вышел из дому и пошел бродить по городу; дошел до
самой Пьяццы, но владевшее мною лихорадочное возбуждение
не улеглось. Несмотря на поздний час, многие столики еще были
заняты, однако я не мог заставить себя сесть и беспокойно кружил
по площади. Только мысль о том, что я наконец выложил мисс
Тине всю правду о себе, служила мне некоторым утешением.
После пяти или шести кругов я повернул к дому и вскоре почти
безнадежно запутался в лабиринте венецианских улиц, что со
мною случалось постоянно. Было уже далеко за полночь, когда я
наконец попал домой. В sala по обыкновению было совсем темно,
и фонарик, которым я освещал себе путь, ничего не обнаружил
заслуживавшего внимания, к немалой моей досаде, поскольку я
предупредил мисс Тину, что приду узнать, как обстоят дела, и
вправе был рассчитывать на какой-нибудь условный знак с ее
стороны, хотя бы зажженную свечу. Дверь, ведущая в комнаты
мисс Бордеро, была затворена; из этого я мог заключить, что моя
уставшая за день приятельница не дождалась меня и легла. Я стоял
в нерешительности посреди sala, все еще надеясь, что, может быть,
она услышала меня и выглянет, уговаривая себя, что не могла
она лечь спать, когда тетке так худо; прикорнула, наверно, в
кресле у постели, надев домашний капот. Я сделал несколько
шагов к двери, остановился, прислушался. Ничего не было
слышно. В конце концов я решился и тихонечко постучал. Ответа
не по последовало; тогда, подождав еще минуту, я повернул ручку
двери. В комнате было темно, это должно было бы остановить
меня, но не остановило. После всех моих откровенных признаний
в зазорных и бесцеремонных поступках, на которые меня сделала
способным жажда завладеть письмами Джеффри Асперна, я не
вижу никаких причин воздержаться от рассказа об этой последней
нескромности. Из всего, совершенного мной, это, вероятно, самое
худшее, однако были тут и смягчающие обстоятельства. Меня
289

^ вполне искренне, хоть, разумеется, не бескорыстно, волновало
^ положение Джулианы, и с целью узнать о нем я как бы назначил
N мисс Тине свидание, на которое она согласилась; теперь по долгу
^ чести я обязан был на это свидание явиться. Мне могут возразить,
g* что отсутствие огня в sala естественно было истолковать как знак,
(^ освобождающий меня от этого обязательства, но вся суть в том,
что я вовсе не желал быть освобожденным.
Дверь спальни мисс Бордеро была полуоткрыта, и за нею
угадывался слабый свет ночника. Я прошел немного дальше и
снова остановился с фонарем в руке. Я был уверен, что мисс Тина
там, около тетки, и хотел дать ей время выйти ко мне навстречу.
Я не окликал ее, чтобы не нарушить тишину, я ждал, что свет
моего фонарика послужит ей сигналом. Но она не шла; в поисках
объяснения этому я предположил - совершенно справедливо, как
потом оказалось, - что она просто заснула у постели больной. А
раз она могла заснуть, стало быть, больной полегчало, и, поняв
это, я должен был удалиться так же тихо, как и вошел. Но и на
этот раз я не сделал того, что должен был сделать, отвлеченный,
словно помимо воли, чем-то совсем иным. Не четкая цель, не
заведомо дурной умысел руководили мной в ту минуту, я просто
не в силах был тронуться с места, пронизанный острым, хоть и
нелепым ощущением: вот он, случай. Я бы даже не смог
объяснить, что за случай; мысль о краже не сложилась сколько-нибудь
четко в моем сознании. Впрочем, даже поддайся я такому
соблазну, передо мной тотчас же встала бы та очевидная истина,
что и секретер, и все шкафы, и ящики у мисс Бордеро всегда на
запоре. Ни ключей, ни отмычек у меня не было, как, впрочем, не
было и намерения заняться взломом. И все же в мозгу у меня
неотвязно стучало: вот я стою здесь, словно бы один, под
защитным и всеразрешающим покровом ночи, а где-то совсем
близко, как никогда прежде, находится предмет моих заветных
мечтаний. Я поднял выше свой фонарь и стал перебирать лучом
света одну вещь задругой, словно надеясь, что это мне поможет.
Из спальни по-прежнему не доносилось ни звука. Если мисс Тина
спала, сон ее был крепок. А вдруг она, добрая душа, нарочно
прикинулась спящей, чтобы освободить мне поле действий? Вдруг
она знает, что я здесь, и, затаившись в тишине, хочет посмотреть,
как я поступлю - как смогу поступить? Решусь ли я, если дойдет
до дела? Мои сомнения были понятны ей лучше, чем мне самому.
Я подошел к секретеру и уставился на него растерянно и,
вероятно, с очень глупым видом; ибо чего в конце концов я тут
мог ожидать? Во-первых, он был заперт на ключ; а во-вторых, в
нем почти наверняка не хранилось то, что меня интересовало.
290

Было десять шансов против одного, что бумаги вообще уничто- 5
жены, а если даже и нет, так дотошная старуха, заботясь об их j
безопасности, вряд ли вынула бы их из зеленого сундучка для |
того, чтобы переложить сюда, вряд ли вздумала бы менять лучшее ^
место на худшее. Секретер слишком бросался в глаза, был 3
слишком на виду, да к тому же в комнате, где она уже не могла *§
сама сторожить свое сокровище. Он отпирался ключом, но пони- а
же замочной скважины была маленькая бронзовая ручка в форме
шишечки. Я увидел ее, когда направил туда свет своего фонаря.
И тут же у меня мелькнула догадка, от которой мое волнение
достигло предела, и я подумал - не этой ли догадки ожидала от
меня мисс Тина? Ведь если не так, если она не хотела, чтобы я
входил в комнату, чего бы, кажется, проще - запереть дверь
изнутри. Разве это не показало бы достаточно ясно ее решимость
оградить от меня свое и тетушкино уединение? Но она этого не
сделала, стало быть, ждала моего прихода, хоть и понимала
отлично, что меня влечет сюда. Такой путь тонких и
сверхпроницательных умозаключений привел меня к мысли, что, желая
помочь мне, мисс Тина сама отомкнула секретер и оставила его
незапертым. Правда, ключ де торчал в замке, но, должно быть,
если чуть повернуть бронзовую шишечку - крышка откинется.
Томимый своей догадкой, я наклонился, чтобы разглядеть все
получше. Я не собирался ничего делать - нет, нет, у меня и в
мыслях де было откидывать крышку, - я только хотел проверить свое
предположение, посмотреть, можно ли ее откинуть. Я протянул
к шишечке руку - достаточно ведь было дотронуться, чтобы
почувствовать, поддается она или нет; и в последний миг - тяжело
мне об этом рассказывать - оглянулся через плечо. То был
инстинкт, наитие, ни единый звук не коснулся моего слуха. От того,
что я увидел, я сразу же выпрямился и отскочил в сторону, едва
не выронив свой светильник. Джулиана в ночной сорочке стояла
на пороге спальни, протянув вперед руки, обратив ко мне лицо,
свободное от всяких завес, обычно его наполовину скрывавших,
и тут, в первый, последний и единственный раз я увидел ее
необыкновенные глаза. Они гневно сверкали, они ослепили меня,
как внезапный свет газового рожка слепит пойманного на месте
преступника, они заставили меня сжаться от стыда. Никогда не
забуду я эту белую, согбенную и трясущуюся фигурку с
неестественно вздернутой головой, ее позу, выражение ее лица, не забуду
и звук ее голоса, когда она, в ответ на мое движение, прошипела
с неистовой яростью:
- А-а, гнусный писака!
291

^ Не помню, какие слова я забормотал в оправдание, в
^ извинение, помню только, что я шагнул ближе, торопясь уверить
jN ее в отсутствии у меня дурных намерений. Но она отшатнулась в
^; ужасе, замахав на меня старушечьими руками, и в следующее
^ мгновенье, с судорожным, словно предсмертным хрипом, пова-
с^ лилась на руки мисс Тины.
IX
Я покинул Венецию на следующее утро, удостоверившись
лишь, что хозяйка моя не умерла, как того можно было опасаться,
вследствие испытанного из-за меня потрясения - впрочем, я из-
за нее испытал, пожалуй, не меньшее. Откуда, скажите на милость,
могло мне прийти в голову, что у нее вдруг достанет сил самой
встать с постели? С мисс Тиной перед отъездом увидеться не
удалось; видел я только служанку и ей оставил записку в
несколько строк для передачи младшей мисс Бордеро. В записке
говорилось, что я уезжаю на несколько дней. Я побывал в Тревизо,
в Бассано, в Кастельфранко, ходил и ездил по разным
достопримечательным местам, осматривал дурно освещенную роспись в
пропахших плесенью церквах и часами дымил сигарой за
столиком какого-нибудь кафе с обилием мух и желтыми
занавесками, на теневой стороне сонной маленькой площади. Но весь
этот путешественнический ритуал, совершаемый машинально и
без души, не развлекал меня. Мне пришлось проглотить очень
горькое снадобье, и я не мог отделаться от ощущения оскомины
во рту. Я попал, как говорится, в пиковое положение, когда
Джулиана застала меня среди ночи изучающим механизм запоров ее
бюро; а долгие часы вслед за тем, проведенные в тревоге, не
сделался ли я ее убийцей, были ничуть не легче. Воспоминание об
унизительной сцене жгло меня, но нужно было как-то
выпутываться, как-то объяснить, хотя бы мисс Тине письменно, странную
позу, в которой я был застигнут. Но так как мое послание осталось
без ответа, я ничего не знал о том, как приняла случившееся сама
мисс. Тина. У меня все стояло в ушах обидное старухино "Гнусный
писака!" - хоть я и не мог бы отрицать, что пишу, и еще менее,
что вел себя не слишком деликатно. Была минута, когда я
положительно решил, что единственный для меня способ смыть
позор - это немедленно убраться вон, пожертвовать всеми своими
надеждами и раз навсегда освободить бедных женщин от тягот
общения со мной. Однако потом я рассудил, что лучше будет
сперва уехать ненадолго, должно быть, у меня уже тогда было
чувство (пусть неопределенное и смутное), что, исчезнув совсем,
292

я похороню не только свои личные надежды. Но пожалуй, ^
казалось мне, будет полезно, если я подольше пробуду в j
отсутствии и старуха уверует в то, что окончательно избавилась |
от меня. А что именно таково было ее желание - желание, ^
которого я не мог разделить, - сомневаться не приходилось; g
давешнее полночное бесчинство наверняка излечило ее от >■§
готовности терпеть мое общество ради моих денег. С другой §
стороны, уговаривал я себя, не могу же я вот так бросить мисс
Типу; я продолжал твердить себе это даже вопреки тому
обстоятельству, что она осталась глуха к моим искренним просьбам
дать знать о себе - я не получил весточки ни в одном из тех
городков, куда просил ее писать paste restante*. Я бы постарался
узнать что-нибудь от своего слуги, да этот олух не умел держать
перо в руках. Следовало ли понимать молчание мисс Тины как
знак глубочайшего презрения, казалось бы, вовсе ей не
свойственного? Неизвестность томила меня; и если по некоторым
соображениям я не решался вернуться, то по другим выходило,
что вернуться непременно нужно, и я хотел только обрести
твердую почву под ногами. Кончилось дело тем, что на
двенадцатый день я снова очутился в Венеции, и, когда моя
гондола мягко ткнулась носом в ступени старого дворца,
тревожно забившееся сердце сказало мне, как тяжела была для
меня эта отлучка.
Мое возвращение произошло столь скоропалительно, что
я даже не успел предупредить своего слугу телеграммой. Он
поэтому не встречал меня на вокзале, но когда я подъехал к дому,
высунулся в окно и, увидев, что это я, поспешно сбежал вниз.
- Уже лежит в могиле, quella vecchia** , - сообщил ой,
взваливая на плечо мой чемодан, и чуть ли не подмигнул мне с
веселым видом, словно не сомневаясь, что это известие меня
обрадует.
- Умерла? - воскликнул я, совсем не в лад ему.
- Выходит, умерла, раз ее похоронили.
- И давно это случилось? Когда были похороны?
- Позавчера. Да это и похоронами-то не назовешь, синьор;
гоЬа da niente - un piccolo passeggio brutter*** , и всего две
гондолы. Poveretta!**** - продолжал он, что по всей вероятности
относилось к мисс Тине. По его понятиям, похороны устраивались
главным образом для увеселения живых.
* До востребования (франц.).
* Та старуха (итил.).
***Все равно что ничего - жалкая маленькая прогулка (итил.)
**** Бедияжка (итал.).
293

^ Мне хотелось разузнать про мисс Типу - как она, где сейчас
'S находится, но я больше не стал задавать вопросов, пока мы не
^ поднялись наверх. Теперь, когда я оказался перед фактом, мне
^ было неприятно думать об этом; особенно неприятна была мысль,
gi что бедной мисс Тине самой пришлось заниматься всем после
^ того, как все кончилось. Откуда ей было знать о необходимых
формальностях, о том, как в таких случаях полагается
действовать? Поистине poveretta! Вся надежда, что ей помог доктор, да и
друзья, о которых она мне рассказывала, не оставили ее без
поддержки в трудный час, - горсточка верных старых друзей, чья
верность выражалась в том, что они раз в году приходили в гости.
Из болтовни моего слуги я понял, что действительно какие-то
две старушки и один старичок приняли в мисс Тине большое
участие, приехали за ней в собственной гондоле и сопровождали на
кладбище - обнесенный кирпичной ограда, на пути к Мурано.
Значит, барышни Бордеро были католичками. Это мне никогда
прежде не приходило в голову, так как тетка не могла ходить в
церковь, а племянница, сколько я мог заметить, либо тоже не
ходила, либо бывала лишь у ранней обедни в то время, когда я еще
спал. И должно быть, даже духовные лица уважали их вкус к
уединению, ни разу за то время, что я прожил в доме, не мелькнул
передо мной краешек сутаны. Спустя час после своего приезда я послал
к мисс Тине слугу с запиской, в которой спрашивал, не найдется ли
у нее несколько минут для разговора со мною. Слуга, вернувшись,
сообщил, что мисс Тина оказалась не дома, а в саду, прогуливалась
себе на свежем воздухе и рвала цветы, точно они принадлежат ей.
Там он ее нашел, и она сказала, что рада будет меня видеть.
Я спустился вниз и провел с бедной мисс Тиной около
получаса. У нее и всегда был какой-то замшело-похоронный вид,
будто она донашивала старые траурные платья, которых никак
не могла износить, а поэтому в ее облике мало что переменилось.
Только заметно было, что она плакала, плакала обильно и
всласть, бесхитростными, освежающими слезами, давая выход
запоздалому чувству одиночеству и несправедливости. Ей,
однако, и в голову не приходило манерничать, рисоваться своим
горем; я даже, признаться, был удивлен, когда она повернулась
ко мне, прижимая к груди охапку чудеснейших роз, и в сумеречном
свете я увидел в ее покрасневших от слез глазах тень улыбки.
Бледное лицо в рамке черных кружев показалось мне еще более
длинным и худым. Я был уверен, что она до глубины души
возмущена мною, тем более после того, когда меня в тяжелую
минуту не оказалось рядом, чтобы помочь ей советом и делом; и
хоть я знал, как несвойственно ее натуре злопамятство и как мало
294

значения она привыкла придавать собственным делам, я все же Ьз
мог ожидать какой-то перемены в ней каких-то примет обиды j
или отчуждения, за которыми слышался бы обращенный к моей |
совести упрек: "Хороших же вы, сударь, дел наделалиГ'Но ^
верность истине заставляет меня признать, что унылое лицо g
бедняжки чуть просветлело, что неказистые его черты словно бы *§
даже стали привлекательнее при виде жильца покойной тетушки. §
Последний был несказанно тронут этим обстоятельством и счел,
что оно упростит положение вещей, в чем ему весьма скоро
пришлось разубедиться. Но так или иначе, я в тот вечер был
ласков с мисс Тиной, как только мог, и оставался в ее обществе,
сколько допускали приличия. Ни в какие объяснения мы не
пускались. Я не спрашивал, от чего она оставила мое письмо без
ответа и уж тем более не пытался пересказать его содержание.
Если ей угодно было делать вид, будто она позабыла, за каким
занятием меня застала мисс Бордеро и какое впечатление это
произвело на последнюю, - я мог только радоваться тому; ведь
она вполне могла меня встретить как убийцу ее тетушки.
Вдвоем мы бродили по саду, и даже когда разговор не шёл
об утрате, постигшей мисс Тину, сознание этой утраты нас не
покидало - оно было в моем подчеркнутом внимании к
собеседнице и в том доверчивом выражении, с которым она смотрела на
меня, словно убедившись, что я не потерял интереса к ней,
рассчитывала найти во мне опору. Мисс Тина не была создана для
гордых потуг на самоутверждение, она даже не пыталась делать
вид, будто ясно представляет себе, что теперь станется с нею. Я,
однако же, избегал заговаривать об этом, ибо отнюдь не намерен
был связывать себя какими-либо обещаниями помощи или
защиты. Ничего дурного, полагаю, в моей осторожности не было;
просто я понимал, что, при ее полном незнании жизни, мисс Тине
легко может показаться естественным, что я - поскольку я,
несомненно, жалею ее - возьму на себя заботу об ее судьбе. Она
рассказала мне о последних минутах мисс Бордеро, которая, видимо,
угасла тихо и без страданий, и о том, как добрые друзья избавили
ее, мисс Тину, от всех хлопот, связанных с похоронами, благо
деньги в доме нашлись, благодаря мне, о чем она не преминула
добавить с улыбкой. Попутно она повторяла еще раз, что уж если
кто заслужил расположение "порядочных" итальянцев, то
приобрел в них друзей на всю жизнь; а когда мы окончательно
исчерпали эту тему, она стала расспрашивать меня о моей поездке,
о моих приключениях и впечатлениях, обо всех местах, где я
побывал. Я отвечал как мог, кое-что грешным делом и
присочиняя, ибо то смятенное состояние, в котором я тогда находился,
295

^ помешало мне многое увидеть и запомнить. Выслушав мой
"§ рассказ, мисс Тина воскликнула, словно на миг позабыв и
3 тетушку, и свое горе: ''Господи, вот бы и мне тоже хоть немного
s попутешествовать, повидать светР'Мне тут пришло на ум, что я,
§-< в сущности, должен бы предложить ей осуществить это желание,
с^ выразить свою готовность сопровождать ее куда угодно; но вслух
я заметил только, что небольшую поездку, которая бы помогла
ей рассеяться, можно, пожалуй, устроить, мы это еще обдумаем и
обсудим. Что касается наследия Асперна, то о нем я речи не
заводил, не спросил ни разу, удалось ли ей прояснить что-либо
еще до кончины мисс Бордеро, и если да, то что именно. Не то
чтобы меня не жгло нетерпение это узнать, но мне казалось, что
было бы неприлично вновь обнаружить свои корыстные
устремления так скоро после случившегося несчастья. Была у меня
тайная мысль, что мисс Тина сама что-нибудь скажет - но нет, она
не обмолвилась и словом, и в ту минуту я даже нашел это в порядке
вещей. Однако же, когда я позднее вспоминал весь наш разговор,
мне, вдруг показалась подозрительной подобная сдержанность.
В самом деле, говорила же она о моих путешествиях, о предметах
столь отдаленных, как фрески Джорджоне в соборе в Кастель-
франко; так неужто же нельзя было хоть намеком коснуться того,
что, как ей хорошо было известно, занимало меня больше всего
на свете. Ведь едва ли, потрясенная своим горем, она вовсе
позабыла о живейшем интересе, питаемом мною к некоторым
реликвиям, так свято хранившимся покойницей, а стало быть - и я
внутренне похолодел от такой догадки, - стало быть, ее молчание
может означать, что реликвии эти больше не существуют.
Мы простились в саду, она первая сказала, что ей пора;
теперь, когда она была единственной обитательницей piano nobile,
я чувствовал, что уже не могу (по венецианским понятиям, во
всяком случае) так свободно, как прежде, вторгаться в его
пределы. Пожелав ей спокойной ночи, я спросил, есть ли у нее
какие-нибудь планы на будущее, думала ли она, как ей лучше
устроить свою жизнь. "Да, да, разумеется, но я еще ничего не
решила", - воскликнула она в ответ почти радостно. Не надеждой
ли, что я все решу за нее, была вызвана эта радость?
Наутро я оценил преимущества невнимания к вопросам
практическим, проявленного нами накануне: оно давало мне
повод сразу же искать новой встречи с мисс Тиной. Один такой
практический вопрос особенно меня беспокоил. Я считал своим
долгом довести до сведения мисс Тины, что, разумеется, не
296

претендую на дальнейшее пребывание в доме в качестве жильца, £з
а заодно и поинтересоваться, как тут обстоят дела у нее самой - g
чем юридически подкреплены ее права на этот дом. Но ни тому, |
ни другому не суждено было стать предметом обстоятельного ^
разговора. 3
Я не послал мисс Тине никакого предупреждения; я просто "g
спустился вниз и стал прогуливаться по sala взад и вперед в расчете а
на то, что она услышит мои шаги и выйдет. Мне не хотелось
замыкаться с нею в тесноте гостиной; под открытым небом или
на просторе sala, казалось, говорится легче. Утро было
великолепное, но что-то в воздухе уже предвещало конец долгого
венецианского лета - не свежесть ли ветерка с моря, что шевелил
цветы на клумбах и весело гулял по дому, теперь уже не столь
тщательно закупоренному и затемненному, как при жизни
старухи. Близилась осень, завершение золотой поры года. Близился и
конец моего предприятия - быть может, он наступит через каких-
нибудь полчаса, когда я окончательно узнаю, что все мои мечты
обратились в прах. После этого мне останется лишь уложить вещи
и ехать на станцию; не могу же я - в свете утра мне это стало
особенно ясно - оставаться здесь чем-то вроде опекуна при
пожилом воплощении женской беспомощности. Если мисс Тина
не сумела сберечь письма Асперна, я свободен от всякого долга
перед нею. А если сумела? Кажется, я невольно вздрогнул, задавая
себе вопрос- как и чем в таком случае я смогу этот долг оплатить.
Не придется ли мне в благодарность за такую услугу взвалить
все же на себя бремя опекунства? Я шагал из угла в угол,
размышляя обо всем этом, и впасть в полное уныние мне мешало лишь
то, что я почти не сомневался в бесплодности моих размышлений.
Если старуха не уничтожила свои сокровища еще до того, как
застала меня врасплох у секретера, то уж наверно позаботилась
сделать это на следующий день.
Понадобилось несколько больше времени, чем я ожидал,
чтобы мои расчеты оправдались; но когда мисс Тина показалась
наконец на пороге, то не выразила при виде меня ни малейшего
удивления. В ответ на мое замечание, что я давно уже ее жду, она
спросила отчего же я не уведомил ее о своем приходе. Я чуть было
не сказал, что понадеялся на дружеское чутье, но что-то удержало
меня; как радовался я этому несколько часов спустя, каким
утешительным было для меня сознание, что даже в столь ничтожной мере
я не позволил себе сыграть на ее чувствах! Сказал же я вместо
этого чистую правду - что был слишком взволнован, ибо
297

^ готовлюсь услышать от нее свой приговор.
'2 - Приговор? - переспросила мисс Тинач как-то чудно(
3. взглянув на меня; и тут я заметил в ней странную перемену. Да,
s она была не та, что вчера, не такая естественная, не такая простая.
§< Вчера она плакала, сегодня следов слез не было видно, зато поя-
^ вилась поразившая меня натянутость в обращении. Как будто что-
то произошло с ней ночью или какая-то новая мысль ее спутала,
и касалась это ее отношений со мною, запутывало их и осложняло.
Забрезжила ли перед ней та простая истина, что сейчас, когда она
живет без тетки, одна, я уже не могу оставаться в доме на прежнем
положении?
- Я говорю о письмах. Есть письма или нет? Теперь это
вам должно быть известно.
- Есть, есть и очень много; больше, чем я предполагала* -
От меня не укрылась дрожь в ее голосе, когда она произносила
эти слова.
- Так они здесь, у вас - вы мне их сейчас покажете?
- Нет я право, не могу их вам показать, - сказала мисс Тина,
и в глазах у нее появилось странное молящее выражение, словно
пуще всего на свете она теперь желала, чтобы я оставил эти письма
ей. Но как могло ей вздуматься, что я способен на подобную
жертву после всего, что было? Для чего же я и вернулся в Венецию,
как не для того чтобы увидеть эти письма, чтобы их забрать?
Известие о том, что они целы, наполнило меня таким ликованием,
что, кажется, если бы бедная женщина бросилась мне в ноги,
умоляя больше не поминать о них, я бы счел это неуместной
шуткой. - Они у меня, но их никто не должен видеть, - жалобно
добавила она.
- Даже я? О, мисс Тина! - воскликнул я голосом, полным
негодования и упрека.
Она покраснела, и у нее опять набежали на глаза слезы.
Видно было, каких мучений стоит ей сохранять твердость,
повинуясь грозному чувству неведомого долга. У меня в голове
мутилось от этого внезапного препятствия, вставшего там, где
его казалось бы, меньше всего следовало ожидать. Ведь сама мисс
Тина давала мне понять достаточно ясно, что в ней я имею верную
союзницу, если только...
- Уж не хотите ли вы сказать, что она перед смертью взяла
с вас клятву? А я-то был уверен, что вы не допустите ничего
подобного. О, лучше бы эти письма были сожжены ею, нежели
мне столкнуться с таким вероломством!
298

- Ах, не в клятве дело, - сказала мисс Тина. ^
Она замялась немного, потом ответила: 5
- Она и хотела их сжечь, да я помешала. Они у нее были |
спрятаны в постели. ^
- В постели? §
- Да, между матрасами. Она их туда засунула, когда *§
вытащила из сундучка. Как ей это удалось сделать, ума не а
приложу, только Олимпия не помогала. Так она говорит и, я ей
верю. Тетушка уже после сказала ей, для того чтобы она, убирая
постель, не трогала матрасов. Перестилала бы только простыни.
Оттого постель всегда имела неаккуратный вид, - простодушно
добавила мисс Тина.
- Могу себе представить! А какими образом она их
пыталась сжечь?
- Да она сама не пыталась; очень уж была слаба последние
дни. Но она требовала, чтобы я это сделала. О, это было ужасно!
После той ночи говорить она не могла. Только показывала на
пальцах.
- И как же вы поступили?
- Я их унесла. Унесла и заперла.
- В секретере?
- Да, в секретере, - сказала мисс Тина и снова покраснела.
- Но вы пообещали ей сжечь их?
- Нет, я ничего не обещала. Нарочно.
- Нарочно - ради меня?
- Да, только ради вас.
- Но какой же в том прок, если вы мне даже посмотреть на
них не даете?
- Никакого. Вы правы - да, конечно, вы правы, - печально
отозвалась она.
- А она думала, что вы уничтожили их?
- Не знаю, что она думала под конец. Трудно было понять
- она уже была не в себе.
- Но если ни клятв, ни обещаний вы не давали, что же тогда
связывает вас?
- Она не снесла бы этого - попросту не снесла бы. Она так
ревниво их оберегала. Вот вам зато портрет - можете взять его,
если хотите. - И бедная женщина вынула из кармана, уже
знакомую мне миниатюру, завернутую в бумагу точно так же,
как завертывала ее мисс Бордеро.
- Как это - взять? Совсем взять себе? - У меня даже дух
захватило, когда я ощутил портрет у себя на ладони.
299

^ - Разумеется.
'2 - Так ведь он стоит денег, больших денег.
Л - Ну что ж, - сказала мисс Тина, все с тем же странным
з выражением лица.
§< Я ничего не понимал: вряд ли можно было заподозрить ее
£} в желании поторговаться, подобно тетушке. Скорей, она в самом
деле решила подарить мне миниатюру.
- Но я не могу прилить от вас такой дорогой подарок, -
сказал я. - А заплатить столько, сколько думала получить ваша
тетушка, мне не по средствам. Она оценила его в тысячу фунтов.
- Так, может быть, продадим его? - заикнулась было моя
собеседница.
- Избави бог! Для меня он дороже любых денет.
- Тогда оставьте его себе.
- Вы слишком великодушны.
-Вы тоже.
- Не знаю, что вас заставляет так думать, - сказал я, и это
была чистая правда. Судя по всему, бедняжка руководилась
какими-то лестными для меня соображениями, проникнуть в
которые мне не было дано.
- Благодаря вам для меня многое изменилось - сказала она.
Я посмотрел в лицо Джеффри Асперна на портрете,
отчасти для того чтобы не смотреть в лицо своей собеседнице, -
меня все больше смущало и даже немного пугало причудливое,
напряженное и неестественное выражение, не сходившее с этого
лица. Я ничего не ответил на ее последнюю фразу, но украдкой
обратился за советом к Джеффри Асперну. Вглядываясь в его
дивные глаза, сиявшие блеском молодости и в тоже время
полные мудрого прозрения, я спросил, не знает ли он, что такое нашло
на мисс Тину. И мне показалось, что он улыбается мне
добродушно-насмешливо, как будто вся эта история забавляет его. Из-
за него я попал в затруднительное положение, но ему-то что до
этого! Так, впервые за все эти годы, Джеффри Асперн не оправдал
моих ожиданий. И все-таки, держа миниатюру в руке, я понимал,
сколь драгоценно такое приобретение.
- Вы хотите подкупить меня, чтобы я отказался от писем?
- спросил я наконец, решив стоять на своем. - Но, знаете ли, как
я ни ценю этот портрет, если бы мне был предоставлен выбор, я
бы все-таки предпочел письма. О, да, без всяких колебаний.
- Какой может быть выбор, какой может быть выбор! -
жалобно воскликнула мисс Тина.
300

- Да, вы правы. Что ж, если запрет покойницы вам кажется fcl
столь непреложным, тут ничего не скажешь. Ведь тогда вы, j
должны считать, что, расставшись с этими письмами, совершите |
кощунственный, поистине святотатственный поступок. ^
Она покачала головой, словно не видя выхода из одо- 3
левающих ее противоречий. •§
- Если бы вы получше знали тетушку, вы бы меня поняли, а
Я боюсь, - ее вдруг пробрала дрожь, - я боюсь! Она была страшна,
когда гневалась.
- В этом я имел случай убедиться той ночью. Она, и правда,
была страшна. И глаза ее я тогда увидел впервые. Боже, какие глаза!
- Я их и теперь вижу - они смотрят на меня в темноте! -
сказала мисс Тина.
- У вас просто расшалились нервы после всего, что вам
пришлось пережить.
- Да, да, наверно!
- Не тревожьтесь, это пройдет, - заметил я со всей
ласковостью, на которую был способен. И безнадежно добавил, ибо
мне уже стало ясно, что все мои настояния ни к чему не приведут.
- Ну что ж, значит, так тому и быть. Я отступаюсь. - Тихий
горестный стон был мне ответом, я же продолжал: -Только, видит
бог, мое жаль, что она не уничтожила эти письма раньше, тогда
и разговаривать было бы не о чем. Не пойму, кстати, почему она,
при ее чувствах, этого не сделала.
- Ах, она только и жила ими! - сказала мисс Тина.
- Тем заманчивей была бы для меня возможность с ними
познакомиться, - ответил я уже более спокойно. - Но не стоит
мне больше задерживаться в вашем обществе, словно бы с
тайным умыслом склонить вас к дурному поступку. Само собой
разумеется, мои комнаты мне больше не нужны. Я намерен немедля
уехать из Венеции. - С этими словами я протянул руку за своей
шляпой, лежавшей на одном из кресел. Мы все еще неловко стояли
друг против друга среди sala. Дверь гостиной была незатворена, но
моя собеседница так и не пригласила меня войти.
У нее как-то странно передернулось лицо, когда она
увидала, что я взялся за шляпу.
- Как, вы уже хотите ехать сегодня? - Ее слова прозвучали
почти трагически, то был крик отчаяния.
- Нет, зачем же, если я чем-нибудь могу быть вам полезен,
я готов отложить свой отъезд на столько, сколько понадобится.
- Хоть бы еще день-другой - еще два-три дня, - выговорила
301

^ она срывающимся голосом. Но тут же овладела собой и добавила
'S уже более спокойно: - Тетушка мне что-то пыталась сказать перед
^ кончиной, должно быть, что-то очень важное. Но так и не смогла.
3 - Очень важное?
^ - Да, что-то насчет писем.
£ - А вы не догадываетесь, что именно?
- Нет, я думала-думала, но не знаю. Мне всякое приходило
на ум.
- Что же, например?
- Ну вот хотя бы, что будь вы не чужим, все было бы по-
другому. Я изумился:
- Как это - не чужим?
- Будь вы членом семьи. Тогда не было бы различия между
вами и мной. Что мое, было бы и ваше, и вы бы распоряжались
всем, как заблагорассудится. Я бы не могла помешать вам, и никто
не был бы ни в чем виноват.
Она произнесла свое нелепейшее объяснение с
лихорадочной торопливостью, будто заранее выучила наизусть все
слова. Но мне почудился скрытый за словами особый утонченный
смысл, которого я пока не мог уловить. Лишь спустя несколько
мгновений она сама, своим видом помогла тому, что меня осенила
догадка, фантастическая в своей невероятности. Растерявшись я
перевел глаза вниз, на миниатюру, которую держал в руке. С
каким особенным выражением глянул на меня Джеффри Асперн!
"Беги-ка, братец, пока не поздноРЯ сунул портрет в карман
сюртука и сказал мисс Тине: "Пожалуй, и в самом деле я его
продам для вас. Тысячи фунтов не даст никто, однако же
постараюсь выручить побольше".
Она посмотрела на меня жалкими, полными слез глазами,
но сделала попытку улыбнуться.
- А деньги мы разделим пополам, - сказала она.
- Нет, нет, это будут ваши деньги. - И, переведя дух, я
продолжал: - Я, кажется, знаю, что хотела сказать ваша тетушка.
Чтобы письма похоронили вместе с нею.
Мисс Тина задумалась над этим предположением; но потом
решительно его отвергла.
- О нет, она бы сочла это недостаточно надежным!
- Ну что вы! Уж куда, кажется, надежнее.
- Ей всегда казалось, что в погоне за материалом для публикации
люди способны... - Она не договорила и густо покраснела.
- Осквернить могилу! Боже правый, хорошего же она обо
мне была мнения!
302

- Она была несправедлива, она была пристрастна! - 5
неожиданно пылко воскликнула моя собеседница. 5
Догадка, осенившая меня несколько мгновений назад, |
кажется, подтверждалась. ^
- Э, не скажите, мы и в самом деле страшный народ, - §
возразил я и, помолчав, добавил: - Но, может быть, какой-нибудь *§
намек содержится в ее завещании? £>
- Никакого завещания не нашлось - она его уничтожила.
Она была очень привязана ко мне, - продолжала мисс Тина
непоследовательней, чем когда-либо. - Ей хотелось, чтобы я была
счастлива. И тот, кто был бы ко мне добр... вот о чем она хотела
сказать.
Я ощутил почти благоговейный ужас перед сутью
хитросплетений, руководивших бедной женщиной, хоть эти
хитросплетения были, как говорится, шиты белыми нитками.
- Вот уж вы не уверите меня, будто ей пришло в голову
сделать какие-либо оговорки в мою пользу.
- Не в вашу, а в мою. Она знала, что мне будет приятно,
если вы сможете осуществить свои желания. Не о вас она думала,
а обо мне, - говорила мисс Тина с непривычной для нее
убедительной страстностью - вы могли бы прочитать эти письма -
могли бы использовать их по своему усмотрению... - Она
сделала паузу, почувствовав, что я верно истолковал употребленное
ею сослагательное наклонение, - паузу, достаточно долгую, чтобы
дождаться от меня знака, которого она так и не дождалась. Но хотя
на моем лице написано было величайшее замешательство, какое
только способна отразить человеческая физиономия, лицо это, я
уверен, не было каменным, оно выражало и глубокое сострадание
тоже, и она не могла этого не заметить. Много лет потом меня
утешала мысль, что ни разу в моем поведении не мелькнула даже
тень неуважительного отношения к ней. - Я не знаю, что делать;
мне так стыдно, так тяжело! - выкрикнула она не помня себя, потом
отвернулась в сторону, закрыла лицо руками и разрыдалась. Если
она не знала, что делать, то я, как нетрудно догадаться, знал это
еще меньше. Я стоял истуканом, слушал, как ее рыдания гулко
отдаются в пустоте sala. Так прошла минута; потом она снова
подняла ко мне залитое слезами лицо. - Я все бы вам отдала, и она
поняла бы меня там, где она теперь, - поняла и простила бы.
- Ах, мисс Тина - ах, мисс Тина! - только и нашелся я
пролепетать в ответ. Я все еще не знал, что делать, но тут вдруг
безотчетный, панический порыв метнул меня к двери. Помню,
что, стоя уже на пороге, я твердил: - Не надо, не надо! - твердил
303

^ с тупой, идиотской сосредоточенностью, уставясь взглядом в
^ другой конец sala, точно обнаружил там нечто весьма любопыт-
Д ное. Дальше помню только, как я очутился на тротуаре перед до-
^ мом. Моя гондола покачивалась у свай, и гондольер, отдыхавший
^ развалясь на подушках, при виде меня поспешно вскочил. Я прыг-
^ нул в гондолу и на привычное "Dove comanda?"* ответил тоном,
от которого он остолбенел: - Куда-нибудь, все равно, куда; в лагуну!
Он работал веслом, а я сидел обессиленный, протяжно
вздыхая под надвинутой на глаза шляпой. Что, будь я неладен,
могло означать все это, если не предложение мне ее руки? Такова
была цена, такова была цена! Но, может быть, она думала, что я
сам хочу этого, бедная, ослепленная, не в меру увлекшаяся
чудачка? Должно быть, гондольеру с кормы видно было, как
горели у меня уши, когда я, неподвижно сгорбившись в тени
колеблемого ветром навеса, пряча лицо, ничего вокруг не замечая и
не слыша, задавал себе все тот же вопрос: а не мои ли
легкомысленные действия повинны в ее ослеплении, в ее увлечении? Не
дал ли я ей повода думать, что веду с ней любовную игру, пусть
даже ради писем Асперна? Нет, нет, нет! Я повторял это себе снова
и снова, час, два часа, повторял до изнеможения, но так и не сумел
себя убедить. Я - не знал, где мы находимся; мой гондольер
праздно кружил по лагуне, медленно и редко погружая в воду
свое весло. Наконец я разобрал, что мы приближаемся к Лидо, с
правой стороны, если смотреть от Венеции, и я велел ему высадить
меня на берег. Меня охватила потребность шагать, двигаться,
чтобы хоть отчасти стряхнуть свое оцепенение. Я пересек узкую
полоску земли и, выйдя на морской пляж, направился к
Маламокко. Но, пройдя несколько шагов, остановился и бросился
ничком на теплый песок, овеянный бризом, утыканный жесткой
сухой травой. Невыносимо было думать, что я поступил так
непростительно, сознавать себя виновником хотя и невольной,
но жестокой шутки. Но ведь не давал я ей повода, право же не
давал! Я когда-то сказал миссис Преет о своем намерении
поухаживать за племянницей мисс Бордеро, но то были слова,
так и оставшиеся словами, и самой жертве я никогда ничего в
этом духе не говорил. Я старался быть с ней поласковей потому,
что она внушала мне вполне искреннюю симпатию, но можно ли
счесть это предосудительным, если дело касается женщины ее лет
и ее наружности? Тщетны были бы попытки вспомнить по
порядку, где я побывал и что передумал за этот долгий тягостный
* Куда прикажете? (итал.).
304

день, весь, до поздней ночи, проведенный в бесцельных скитаниях 5
вдали от дома; знаю только, что мне то удавалось умиротворить j
свою совесть, то я сам подстегивал ее, вызывая новые угрызения. |
Но ни разу за весь день я не засмеялся - это я помню хорошо; ^
быть может, кто-нибудь и нашел бы всю историю забавной, но 3
мне она такой не казалась. Вероятно, для меня было бы лучше, *§
если бы я был способен воспринимать все с комической стороны. »
Ясно было одно: давал ли я повод, нет ли, я не могу заплатить такую
цену. Не могу принять это предложение. Не могу ради связки
истрепанных писем жениться на жалкой, нелепой старой провинциалке.
Да ей и самой это не казалось вероятным, иначе разве она решилась
бы заговорить первая, столь героически выдвинув аргумент
реальной выгоды; впрочем, робость была настолько более присуща
ей, нежели смелость, что ее рассуждения словно бы заслонили ее
чувства.
По мере того как шло время, я все больше досадовал, что
мне вообще привелось узнать о существовании писем Асперна, и
клял неуемную любознательность Джона Камнора,
натолкнувшую его на след этих писем. У нас и без них материалу было
предостаточно, и трудное положение, в котором я очутился,
казалось справедливым возмездием за проявленную нами
коварнейшую из человеческих слабостей - неумение вовремя остановиться.
Вольно было мне уговаривать себя, что ничего тут нет трудного,
что выход прост: первым утренним поездом уехать из Венеции,
оставив записку для передачи мисс Тине, как только моя гондола
отчалит от крыльца. Однако ж, - не лучшее ли это доказательство
моего смятения? - когда я пытался заранее сочинить текст, чтобы
дома мне осталось только записать его на бумаге, я не мог ничего
придумать, кроме: "Как мне благодарить вас за редкостное
доверие, которым вы меня удостоили?"Но такое начало вовсе не
годилось, оно непременно тянуло за собой положительный ответ.
Можно было, разумеется, уехать вовсе без объяснений, но это
вышло бы грубо, а мне все еще хотелось избежать грубости. На
смену всем этим мыслям пришло удивление: с чего, собственно, я
вообще придал такое значение ветхим бумажонкам Джулианы?
Теперь мне было противно о них и думать, и я злился на старую
ведьму за суеверное пристрастие, помешавшее ей уничтожить их
еще при жизни, и на себя за то, что истратил так много денег в
бесплодных домогательствах стать хозяином их судьбы. Не
помню, куда и зачем я направился после Лидо, как не помню, в
каком часу и в каком состоянии духа я наконец пустился в
обратный путь. Знаю только, что на ущербе дня, когда небо уже
305

^ пламенело закатом, я стоял перед церковью святых Иоанна и
'§ Павла и, подняв голову, всматривался в квадратный подбородок
3 Бартоломео Коллеони, грозного кондотьера, что так твердо
3 сжимает бока своего бронзового жеребца на высоком пьедестале,
^ куда вознесло его признание благодарных венецианцев. Это
с^ несравненный шедевр, лучшая из конных статуй мира, которая
уступает в совершенстве разве что изваянию Марка Аврелия,
царственно восседающего на коне перед Римским Капитолием:
но не о том я думал в эту минуту, я так смотрел на полководца -
триумфатора, точно надеялся из бронзовых уст услышать вещие
слова. Закатные лучи, падая на него в этот час, придают его
суровым чертам нечто живое, личное. Но он глядел поверх моей
головы вдаль, туда, где еще один алеющий день медленно
погружался в воды лагуны - сколько дней за минувшие века
канули у него на глазах в прошлое! - и если мысли его были заняты
стратагемами и поисками боевых решений, то эти стратагемы и
решения сильно отличались от тех, что волновали меня. Сколько
бы я на него ни глазел, он не мог мне дать совета. Потом - или
это было раньше? - я долго блуждал по малым каналам, к
неослабному изумлению моего гондольера, который никогда
ранее не видел меня столь беспокойным и не имеющим никакой
цели и который все не мог добиться от меня более
членораздельных распоряжений, чем: "Куда-нибудь - все равно куда - просто
по городу". Он напомнил мне, что я не обедал, и почтительно
выразил надежду, что поэтому ужинать я буду раньше обычного.
Но у него было достаточно времени подкрепиться в те часы, когда
я, выйдя из гондолы, бродил по суше, так что я мог не считаться с
ним в этом смысле и объявил, что по некоторым причинам не
намерен притрагиваться к пище до завтрашнего утра. Таково было
одно из последствий предложения мисс Тины, не сулившее ничего
хорошего: у меня начисто пропал аппетит.
Не знаю отчего, но на этот раз я особенно остро чувствовал
тот диковинный дух домашности, общности, родственного
сплочения, что в значительной мере определяет собой
венецианскую атмосферу. Город без уличного движения, стука колес,
грубого конского топота, весь в узких, извилистых улочках, где
всегда людно, где звук голосов отдается, как в коридорах
квартиры, и люди ходят, словно боясь наткнуться на мебель, и
обувь не снашивается никогда, он похож на огромное общее
жилье, в котором площадь Св. Марка играет роль пышно убранной
гостиной, а все дворцы и церкви - удобных диванов для отдыха,
306

столов с угощением или деталей затейливой отделки. И в то же ^
время этот великолепный общий дом, знакомый, обжитой и S
наполненный привычными звуками, напоминает театр, где ^
актеры то бойко взбегают на мостики, то беспорядочной процес- ^
сией тянутся вдоль стен. А ты сидишь в своей гондоле и, как зри- §
тель на сцену (угол зрения тот же), смотришь на узкий тротуар, *§
проложенный кой-где по берегу канала, и венецианцы, снующие а
на фоне декораций из облезлых фасадов, кажутся тебе членами
одной многочисленной труппы.
Я лег в постель поздно, донельзя усталый, так и не сумев
сочинить послание к мисс Тине. Не оттого ли утром я проснулся
с созревшим решением еще раз повидать бедную женщину, как
только она согласится меня принять. Возможно, это было одной
из причин, но главная заключалась в том, что за ночь в моем
настроении произошла внезапная и удивительная перемена. Я это
почувствовал, лишь только открыл глаза, и сразу же вскочил с
постели с поспешностью человека, вспомнившего, что он оставил
распахнутой входную дверь дома или позабыл на полке горящую
свечу. Не поздно ли еще спасти свое добро от гибели? Вот вопрос,
от которого у меня перехватывало дух; ибо, покуда я спал,
непрекращающаяся работа моего мозга вновь разожгла во мне
страсть к сокровищам Джулианы. Эта пачка исписанных
выцветшими чернилами листков стала для меня драгоценнее, чем когда-
либо, и я положительно сатанел от жажды завладеть ими.
Препятствие, заключавшееся в условии, которое выставила мисс
Тина, уже не казалось мне непреодолимым, и мое распаленное
тревогой воображение попросту отказывалось его признать.
Нелепо счесть, что тут ничего нельзя придумать, нелепо так легко
отказаться от писем Асперна, смирившись с мыслью, что
единственная возможность их получить - это связать себя
вечными узами с их обладательницей. Можно и не связывать, а
письма заполучить. Правда, к тому времени, когда мой слуга пошел
справиться, желает ли мисс Тина меня принять, я так и не
придумал способа это осуществить, хотя и призвал на помощь всю
свою изобретательность. Положение было тягостное, но как из
него выйти? Мисс Тина велела сказать, что ждет меня, и, пока я
спускался с лестницы, а потом шел к ее дверям, - на этот раз ей
угодно было принять меня в тетушкиной обветшалой гостиной,
- я тешил себя мыслью, что она и не надеется услышать
утвердительный ответ. Не могла она не сделать верного вывода
из моего вчерашнего бегства.
307

^ Едва переступив порог, я увидел, что она этот вывод
'S сделала, но увидел и еще кое-что, что для меня явилось не-
^ ожиданностью. Чувство испытанного поражения подействовало
а на мисс Тину удивительным образом; занятый своими страта-
^ темами и расчетами, я об этом не думал. Только сейчас я заметил
^ совершившуюся в ней перемену и был ошеломлен. Она стояла
посреди комнаты, глядя на меня с неизъяснимой кротостью, и
этот всепрощающий, всеразрешающий взгляд придавал ей что-
то неземное. Она помолодела, она похорошела, она больше не
была ни смешной, ни старой. Это необыкновенное выражение,
это чудо душевное преобразило ее, и пока я смотрел на нее, что-
то словно зашептало глубоко внутри меня: "А почему бы и нет, в
конце концов, почему бы и нет?"Мне вдруг показалось, что я могу
заплатить назначенную цену. Тут она заговорила, и звук ее голоса
заглушил тот внутренний шепот, но впечатлений, произведенное
па меня этой новой мисс Тиной, было настолько сильно, что смысл
ее слов не сразу дошел до моего сознания; потом я понял, что слова
были прощальные - она желала мне на прощанье счастья.
- На прощанье, на прощанье?- повторил я с вопросительной
интонацией, что, должно быть, звучало довольно глупо.
Но она явно не почувствовала этой интонации, она
услышала только слова; она уже покорно настроилась на разлуку,
и эти слова подтвердили ей, что разлука неизбежна.
- Вы сегодня уезжаете? - спросила она. - Впрочем, это не
имеет значения, все равно мы с вами больше не увидимся. Я так
решила. - И она улыбнулась удивительной, мягкой улыбкой. Нет,
у нее не было никаких сомнений относительно того, что вчера я в
ужасе бежал от нее. Да и не могло быть - ведь я так и не вернулся,
чтобы опровергнуть это, хотя бы формально, хотя бы из простого
чувства человечности. И теперь у нее еще достало силы духа (мисс
Тина и сила духа - прежде это как-то не вязалось одно с другим)
улыбаться мне в своем унижении.
- Что вы думаете делать - куда направиться? - спросил я.
- О, не знаю. Самое главное я уже сделала. Я уничтожила
письма.
- Уничтожили письма? - ахнул я.
- Да, на что они мне? Я их вчера сожгла в печке, листок за
листком.
- Листок за листком, - повторил я деревянным голосом.
- Почти весь вечер ушел на это - их было так много.
Комната вдруг пошла передо мною кругом, и на миг у меня
по-настоящему потемнело в глазах. Потом темнота рассеялась, и
308

я увидел мисс Тину на том же месте, но метаморфоза исчезла, ^1
передо мной снова была неказистая, мешковато одетая пожилая g
женщина. Она, эта женщина, сказала мне: |
- Больше я не могу с вами оставаться, не могу. - И она, ^
эта женщина, отвернулась от меня, как я ровно сутки назад от §
нее отвернулся, и побрела к двери своей комнаты. Но уже на *§
пороге она сделала то, чего я не сделал накануне: помедлила и а
еще раз взглянула на меня. Никогда я не забуду ее взгляда,
воспоминание о нем и сейчас причиняет мне боль, хотя злым этот
взгляд ничуть не был. Такие чувства, как злость, мстительность
или глухая обида, были чужды бедной мисс Тине; по крайней мере,
когда спустя некоторое время я написал ей, что продал портрет
Джеффри Асперна, и в качестве платы за этот портрет послал
более крупную сумму, чем рассчитывал выручить, она приняла
деньги с благодарностью, не сделав даже попытки возвратить их.
Я писал, что продал портрет, но своей старой приятельнице
миссис Преет, которую я той осенью повстречал в Лондоне, я
признался, что он висит над моим письменным столом. Иногда я
смотрю на него, и у меня щемит сердце при мысли о том, что я
потерял - о письмах Асперна, разумеется.

СОДЕРЖАНИЕ
От издателя 5
"Город, который всегда с тобой". От составителя 6
В.Гейнзе. Ардингелло и блаженные острова.
Пер. М.Петровского 9
М.Ростан. Любовь Казановы. Пер. Т.Щепкиной-Куперник 79
Э.Т.А.Гофман. Дож и догаресса. Пер. А.Соколовского 169
Г.Джеймс. Письма Асперна. Пер. Е.Калашниковой 213

ББК 84(2)7
В 387
Оформление:
концепция -Л.Козубова,
графика -Л.Баркановой,
исполнение - Н. Черловой .
Венеция, город любви и смерти: Выпуск 1. (В.Гейнзе. Ардин-
гелло и блаженные острова; М.Ростан. Любовь Казановы;
Э.Т.А.Гофман. Дож и догаресса; Г.Джеймс. Письма Асперна) / Сост.,
вст. ст. А.И.Козубова (Серия "Литературная галерея").- М.: Ранде-
ву-АМ., 1999. - 304 с, с илл.+ 4 цвет, вклейки.
ISBN 5-93290-003-2
© "Рандеву-АМ", составление,
оформление, название серии, 1999
Налоговая льгота - общероссийский классификатор продукции
ОК-00-93, том2; 953000 - книги, брошюры
Лицензия ЛР№ 065494 от 31.10.1997
Издательство "Рандеву-АМ",
129272, Олимпийский пр-т, 30
129272, г. Москва, Олимпийский пр-т, д. 30.
Сдано в набор 10.02.1999. Подписано в печать 19.04.1999.
Формат 60x88/16. Бумага офсетная. Гарнитура "Тайме".
Печать офсетная. Печ. л. 19. Тираж 5000 экз.
Заказ № 669
Отпечатано с готовых диапозитивов
в ППП «Типография «Наука»
121099, Москва, Шубинский пер., 6.

В издательстве "РАН ДЕЗУ-AM"
в серии "Литературная галерея"
выхолят в 1999 году:
^ Опиуя Л ~ вышел
^ Венеция, город люььи и смерти Л
^ От города W до города D Л
^ Так упоительны ь России ьемера... Л
^v Балое таиго иад Парижем Л
^ Китайская средпеьекоьая проаа Л
^ Японская средиеьекоьая проаа Л
^ Еьропенская романтическая проза Л
^ Эрос холодных стран Л
^ Потерянное поколение туманного Ллььиона Л
^ Селенная хроника Л
^ Неивьестиын Апданк Л

emoLAMo ,
Вильгельм Гейнзе
АРДИНГЕЛЛО И БЛАЖЕННЫЕ
ОСТРОВА
Морис Ростан
ЛЮБОВЬ КАЗАНОВЫ
Эрнест Теодор Амадей Гофман
ДОЖ И ДОГАРЕССА
Генри Джеймс
ПИСЬМА АСПЕРНА
%^Г
РАНДЕЗУ-АМ
Ж
■?.. М •«; ]