/
Текст
с. и. СУХИХ
ЗАБЛУЖДЕНИЕ И ПРОЗРЕНИЕ
МАКСИМА ГОРЬКОГО
.ИЖНИЙ НОВГОРОД 1992
Сухих С. И. Заблуждение и прозрение Максима Горь
кого. — Н. Новгород; Изд-во «Нижний Новгород», 1992,—
222 с.
В книге рассматривается духовная драма М. Горького
в 20-е—30-е годы, раскрывается сущность происшедшей в его
политической, общественной, нравственной позиции метамор¬
фозы от гуманистического, общечеловеческого пафоса «Не¬
своевременных мыслей» к оправданию большевизма и сотруд¬
ничеству с тоталитарным режимом, мировоззренческая основа
горьковского «пакта с дьяволом» сталинизма; исследуется
сложное взаимодействие и противоборство мысли Горького —
публициста, идеолога с его писательской, художественной
интуицией, приведшее его в итоге к глубокому «самопреодо-
1ению» и прорыву к пониманию сути исторической драмы
русской революции в главном, итоговом, «прощальном», напи¬
санном на сложном языке художественного кода «романе для
потомков» — «Жизни Клима Самгина».
ISBN 5-88022-010-9
I
С. И. Сухих, 1992 г.
© Изд-во «Нижний Новгород», оформление, 1992 г.
I
Глава I
«ИСТОРИЧЕСКОЕ ЗАБЛУЖДЕНИЕ»
М. ГОРЬКОГО
ПЕРЕД СУДОМ ПОТОМКОВ
В настоящее время, когда «все переворотилось», ког¬
да все авторитеты разрушены, когда все колеблется до
основания, во взбудораженном, расколотом обществен¬
ном сознании ситуация, складывающаяся вокруг Горь¬
кого, аналогична тон, которая возникла вокруг социали¬
стической идеи, вокруг Октября.
«Горький и революция» — сочетание слов привычное,
естественное и правомерное, ибо революция и Горький
неразрывно связаны не только в сознании читателей, но
и по сути. Триумф революции стал триумфом Горького,
а когда революция обернулась трагедией страны, это
осознается и как трагедия Л\акси.ма Горького—ее про¬
возвестника и глашатая, ее трубадура и ее жертвы.
Сейчас, особенно после публикации «Несвоевремен-
ны.\ мыслей», образ Горького, прежде казавшегося «еди¬
ным и цельным» (снисходительно прощавшиеся «ошиб¬
ки» писателя нисколько этому не мешали), стремитель¬
но распадается в глазах читающей и пишущей публики.
Возникает иредставление о трех разных Горьких —в
разные периоды его жизни и деятельности. «Буревест¬
ник революции» до Октября; один из самых яростных
оппонентов большевизма в 1917—18гг., когда разрази¬
лась «накликанная» им буря, а Буревестник превратил¬
ся в «горевестника» (словечко из «Кроликов и удавов»
Ф. Искандера), в «Новой жизни» неустанно предвещая
беду, ужаснувшись тому, какой зверский облик приняла
буря, грянувшая скорее и сильнее, чем он ожидал; и
согласившийся, обманутый, сломленный или даже «про¬
давшийся» «бывший ГлаВ'Сокол, ныне Центро-Уж»'-,
«первосвященник сталинизма», «один из главных винов-
' Так мазвул свой фельетон о Горьком Л. Сосповскин // На по¬
сту, 1923, № 1,-С. 88.
Р-4182 3
ников духовного закабаления страны»^ в конце 20-х и
в 30-е годы.
Из этих «трех Горьких» сегодня лишь Горький «вто¬
рой», Горький «Несвоевременных мыслей» представляет¬
ся достойным если не почитания, то снисхождения. Что
же касается Горького «первого» и особенно «третье¬
го», —маятник оценок резко качнулся в обратную сто¬
рону: «основоположник советской литературы», «вели¬
кий пролетарский писатель» превратился в один из глав¬
ных объектов уничтожающей критики.
В многочисленных публикациях последних «пере¬
строечных» лет варьируются на все лады по существу
)ой убийственно же-
^орького.
одни и те же жесткие, хлесткие, по
стокие обвинения в адрес Максима
«При всей- противоречивости горьковской деятельно¬
сти в последние годы жизни, после окончательного воз¬
вращения в Советский Союз, доминантой ее все же был
дух антигуманистический, полностью противоположный
тому, к которому стремилась русская классическая ли¬
тература. Соловецкая идиллия, воспевание рабского
труда на Беломорканале, знаменитый лозунг «Если враг
не сдается — его уничтожают!» — все это наложило на
наше теперешнее отношение к Горькому неизгладимую
печать... Честно скажем, что такого писателя искренне
любить трудно»^.
«...Какой, в сущности, страшной фигурой был Горький
в тридцатые годы. Он уже вошел в роль отца новой ли¬
тературы, цролетарского Льва Толстого, к кому, как к
Толстому в свое время, стекались толпы людей. Только
Толстой был над царем, его никто не короновал на ду¬
ховное царство. Горький был посажен на трон Стали¬
ным и К°, зорко следившими за тем, чтобы избранник
вел себя смирно. Кроме того, они время от времени тре¬
бовали от него санкций на их злодеяния.
Одной из таких санкций стала статья Горького в га¬
зете «Известия» от 15 ноября 1930 года. Она называлась
«Если драг не сдается —его истребляют». В ней Горький
писал: «Наша интеллигенция состоит из небольшого ко¬
личества честных, преданных специалистов, прослоен¬
ных множеством гнусных предателей»-.
2 Геллер М., Некрич А. Утопия у власти, Т. 1, —Лондон, 1982.
— С. 290.
® Богомолов Н. А. У истоков трагедии // В кн.: Ходасевич В.
Воспоминания о Горьком, —М., 1989.— С. 2,
Поощрив этими афоризмами свирепствования ОГПУ,
Горький далее осенял своим именем все: и Соловки, и
Волго-Балт.
...Союз писателей, созданный Горьким, вел к образо¬
ванию союза послушных исполнителей воли власти, ко¬
торые по приказу того или иного наркома (будь то Яго¬
да или Орджоникидзе) готовы были сегодня писать об
исправляющихся зеках и ехать для этого в форме чеки¬
ста на Север, а завтра — о доблестных советских шах¬
терах и менять Север на Донбасс.
Читая статьи Горького в «Известиях», я обратил вни¬
мание на контекст, которым они окружены. Газета пол¬
на проклятиями... Все, как и Горький, требуют одного —
смерти для виновных. Вторят главе пролетарской куль¬
туры и работники искусств Москвы. В списке выступав¬
ших есть и Пудовкин, и Качалов, и Мейерхольд, и Таи¬
ров...
И эту атмосферу раскола, вражды, страха, ненави¬
сти поощрял Горький.
Горький — крупная фигура русской истории и уж, во
всяком случае, не фантом, как его побочный сын — со¬
циалистический реализм. И о нем еще напишут правду,
я не сомневаюсь. И это будет горькая правда о Горь-
KOM)!•^
В 1917 году на зловещий, угрожающий окрик из ста¬
на большевиков, не чьим-нибудь, а сталинским пером
написанный; «Русская революция ниспровергла немало
авторитетов... Мы боимся, что Горького «смертельно»
потянуло... в архив.
Что ж, вольному воля... Революция не умеет ни жа¬
леть, ни хоронить своих мертвецов»®, — на это леденя¬
щее предупреждение Горький ответил: «Будьте человеч-
iiee в дни жестокого озверения!» «И, однако, — пишет
Л. Аннинский, — лежит же путь от этих слов к словам:
«Если враг не сдается — его уничтожают!» К Беломор¬
каналу путь и к перековке косной массы в «нового че¬
ловека». К восхищению железной волей Иосифа Стали¬
на. Как произошла с Горьким эта метаморфоза?»®
Для Горького, — пишет Л. Сараскина, — «оказалось
возможным отказаться от гуманистической, морально-
* Золотусскнй и. Куда ж нам плыть? // Юность, 1989, № П.—
С. 60.
® Сталин И. В. «Окружили мя тельцы мнози тучны» // Слово,
1990, № 8.— С. 26.
® Аннинский Л, Наши старики // Дружба народов, <1989, № 5.
— С. 239. с
нравственной, этической позиции, от эмоционального,
чисто художнического отношения к действительности...
Оказалось возможным свой отказ от общечеловеческих
ценностей объяснить просто и однозначно: «В 1917 году
я ошибался>... Почему, по каким тайным движениям ду-
Н1И и ума он, отвергая Ленина за его политическое тож¬
дество Петру Верховенскому, стал авторитетнейшим
проводником линии Сталина: как, каким образом «гор¬
дый Буревестник», «смелый и свободный». Хроникер
революции стал марионеткой в руках сталинской
Великой Ииквизпции и материализованной бесовщи¬
ны... Самые черные, самые безумно-жестокие и отвра¬
тительно-циничные идеи и лозунги сталинской репрес¬
сивной машины апробировались, а затем внедрялись
в массовое сознание с подачи Горького, ставшего
в конце 20-х годов идеологом режима... Ни с чем
несравним тот нравственный — равносильный ката¬
строфе— урон, который причинил Горький человечности,
правде, искусству апологией одного из самых страшных
в истории христианской цивилизации <советского» экс¬
перимента. Речь идет, конечно же, о гигантском экспери¬
менте над страной, ее физическом изнасиловании и бес¬
честии, ее несмываемом позоре и кошмаре, создании
ГУЛЛГа.
Горький отмечает еще один небывалый экспери.мент,
проведенный в его стране. «Партия большевиков, — пи¬
шет он в 1934 г., едва кончился в стране страшный го¬
лод, унесший миллионы жизней, — осуществила гранди¬
озную, небывалую «реформу» — она пересадила класс
кулаков «на новые места», в условия, где сила «крепкого
мужика» может свободно расти и развиваться по гене¬
ральной линии интересов социалистического государст¬
ва» (27, 385). Оказывается; «крепкий мужик» (он же
кулак), вырванный с корнями из своего хозяйства, ра¬
зоренный и — пущенный не по ветру, а под конвоем, ра¬
зутый и раздетый, без гроша в кармане, завезенный в
Тьмутаракань, всего-навсего «поставлен в условия, дос¬
тойные его крепости и силы, но ограничивающие его зо¬
ологический инстинкт хищника» (27, 385).
Воистину, падение доброго — самое злое падение»^.
^ Сараскнна Л. Страна для эксперимента // Октябрь, 1990,
№ 3. — С. 168—169. Тексты Горького цитируются по изданиям:
Собр. соч. в 30 тт. — М., 1951—1955 (с указанием тома и страницы
арабскими цифрами); Поли. собр. соч. в 25 тт.— М., 1968—1976
(с указанием тома римскими и страницы — арабскими цифрами).
6
Эффект маятника... Внимательный читатель найдет
многие из сегодняшних «перестроечных», самоновейших
бескомпромиссно-жестких суждений о Горьком... в соб¬
рании сочинений Максима Горького —в его многочис¬
ленных статьях, где он приводит такого рода оценки
его самого, цитируя письма тех, кого он называл «меха¬
ническими гражданами СССР», «зрителями», «умника¬
ми», «старичками»:
«Что заставляет вас низко льстить нашим злодеям и
умалчивать их преступления? Ваши слова (о сознании
в советском режиме государственного значения труда)
жгут нам мозг, когда мы с красными флагами идем «де¬
монстрацией» нашего энтузиазма, в то время как наши
жены и матери стоят в очередях за молоком, мукой и
маслом» (24, 301).
«Предатель родины», «ослепленный царскими поче¬
стями», «оглушенный славословиями», которого «водят
за нос, показывая ему несуществующие нигде достиже¬
ния» (24, 431), — это о нем, о Горьком.
«Ослеплен, оглушен, продался, кривит душой» (24,
433).
«Коммунисты заткнули вам уши, для того, чтобы вы
не слышали, как народ безмолвствует»; «неужели вы не
видите, что 9/10 народа ненавидит и боится вас?»
(24, 431).
«Безграмотные ваши рабочие скоро очутятся у раз¬
битого корыта, так же, как у этого корыта оказалась
вся наша интеллигенция» (24, 448).
«Понятия «пролетарская революция», «диктатура
пролетариата» приобретают характер, враждебный куль¬
туре» (24, 448).
«Рабочие, которым вы служите, если не из выгоды,
то по недоразумению, никогда не воссоздадут той духов¬
ной культуры, той красивой жизни, которую они разру¬
шили» (24, 450).
«Гибнет Россия по вине большевиков — вот о чем вы
должны писать» (24, 431).
«Неужели вы и в самом деле думаете, что религия
отжила свой век?» (25, 179).
«Предприняв издание еще одного ненужного журна¬
ла «Наши достижения», о каких достижениях хотите вы
поведать миру? Тракторы, электрификация, а у мужи¬
ков лаптей нет. Самостоятельному хозяину пришел ко¬
нец». (25, 179).
7
«в колхозах, вижу, нет свободы моей свободной ду¬
ше, и лучше уйду в бродяги, чем туда» (26, 78).
«Социализм обезличивает человека» (26, 146).
«'.\\ехаиические граждане» еще тогда, в конце 20-х—
начале 30-х годов предсказывали, что наступит время,
когда Горького будут судить грозным «судом народа»
(24,447).
Неужели наступило?
Качается маятник... В современной западной лите¬
ратуре о Горьком появилось немало серьезных, глубо¬
ких и — по отношению к трагедии художника и челове¬
ка — с большим сочувствием и тактом написанных ра¬
бот. А то, что мы сегодня читаем о Горьком в нашей
печати—там, «за бугром», давно уже было. И. Золотус-
скнй в конце своей статьи «Куда ж нам плыть?» призы¬
вает человечество перед лицом краха и кризиса «вели¬
кого экспери.мента» в России «найти в себе мужество
сделать шаг назад»*. В отношении Горького, во всяком
случае, этот шаг назад сделан: мы можем сейчас читать
в газетах и журналах о нем то, что могли прочесть — и
читали многие, в том числе сам М. Горький, — в эми¬
грантской печати 20—30 гг.
Процитируем один из любопытных документов того
времени, документ, который следовало бы привести це¬
ликом, чтобы читатель убедился, насколько не новы се¬
годняшние сенсационные разоблачения нашей критиче¬
ской публицистики в отношении Горького. Довольно
большой объем его не позволяет этого сделать, но и
по приводимым ниже отрывкам характер его бу¬
дет читателю ясен. Предыстория такова. Автор —
С. Дмитриевский — эмигрант, в прошлом активный уча¬
стник революции и гражданской войны — обратился к
Горькому с призывом вспомнить нравственные заветы
Л. Толстого, «не молчать», возвысить свой голос против
жестокостей сталинского режима, но тщетно: «Был один
человек. Мы идеализировали его как могли. Мы забы¬
вали: какой среды этот человек. Ему писали письма со
всех сторон — немые рабы писали ему. Писали из глу¬
бины души, слезами и кровью, рассказывали про свою
жизнь — и просили откликнуться, дать совет, как быть.
Кто иной, как не он, мог позволить себе выступить в за¬
щиту того, что, казалось, он защищал всю жизнь — за¬
* Золотусскин И. Куда ж нам плыть? // Юность, 1989, Л'» П.—
С. 61.
щиту человеческой личности? И он ответил. Мы недо¬
умевали, когда читали его статьи. Самым простым, са¬
мым безжалостным образом он оттолкнул руки, протя¬
гивавшиеся к нему, и плюнул в раскрывшиеся перед ним
души. С тех пор его для нас не существует. Мы прокля¬
ли его» (25, 198—199). Процитировав эти строки в
статье «О предателях». Горький заклеймил С. Дмитри¬
евского и других эмигрантов «третьего поколения», пор¬
вавших с Советской властью после революции, в 20-х
годах, именем Азефа. Цитируемое ниже «Открытое пись¬
мо Максиму Горькому» — ответ С. Дмитриевского на
статью Горького «О предателях», опубликованный от¬
дельной брошюрой в 1930 году в Стокгольме:
«Я прочел Вашу статью «О предателях»... Вся она, с
начала и до конца, нечистая..., пахнет от нее нехорошо;
душевным смрадом, босяцкой смердяковщиной...
Будь вы случайным и невольным гостем на москов¬
ском пире во время чумы —другое дело. Но вы там —
свой человек. Почетный член, бард этого наглого пирше¬
ства. И вы не молча сидите на нем. Вы воспеваете его
с лицемерием и сентиментальностью, не подневольно от¬
даете остатки своего когда-то большого таланта пала¬
чам народа.
Словом «предатель» у нас никого не удивишь. Пре¬
дателем становится всякий, кто расходится с «вождями»
и их «генеральной линией». Недаром у Крупской как-то
вырвалось, что сегодня и Ленин мог бы оказаться в ста¬
линской тюрьме. Вы опустили в цитате из моих писаний
самое существенное: сравнение с Толстым, вопрос, к вам
обращенный: «Почему вы, писатель с мировым именем,
которого не посмели бы тронуть, которому нечего как
будто уже терять, не нашли в себе мужества, подобно
Толстому, поднять голос против бессудных казней, про¬
тив всех насилий нынешней власти?» Это вы опустили.
Почему?
...Скажите, Горький: кто угнетенные в вашем чудо-
вищно-уродливом строе? Деспоты, вздернувшие, по вы¬
ражению Бухарина, страну на дыбы? Или народные
массы, стонущие под игом нового самодержавия так,
как не стонали еще никогда за всю свою тысячелетнюю
историю? Ответ может быть только один. Это мы поня¬
ли— и мы пошли на сторону угнетенных... И не повто¬
ряйте, что наш путь — путь Азефа. Над этим даже Азеф
рассмеется в своей могиле.
9
Вы пытаетесь замарать не только наше настоящее,
но и прон1лое... По-вашему, мы дредательствовали и то¬
гда, когда были в рядах строителей советского строя...
Тысячи тысяч подобных нам людей полегли на полях
Сибири, па юге, в трясине Сиваша. Эти кости, эта кровь
были тем цементом, на котором вы и ваши друзья по¬
строили теперь свое благополучие. Там, где были мы.
на аванпостах народной революции, ни вас, ни ваших
друзей мы не видели.
В бессильной злобе нравственного банкрота, чувст¬
вующего, что он проигрывает нечестную игру, вы на
всем, что дорого и свято другим людям, хотите оставить
след своей растленной руки... Вы бросаете комком гря¬
зи в людей, которые «пошли на службу к Деникиным,
Колчакам, Врангелям». Это легко и дешево в стране
Советов. Но как вы, как писатель, как художник, не по¬
нимаете, что этим вы только мараете еще больше себя
самого. Как вы не понимаете, что историческая ошиб¬
ка— еще не грязь. Думали ли вы, когда-то чуткий и
большой 1шсатель, думали ли просто, по-человечески,
без политической и иной злобы, о судьбе людей «белого»
лагеря? Думали ли вы когда-нибудь о том, что перено¬
сили все эти люди в те годы, когда вы переживали с Зи¬
новьевым свое мещанское счастье? Видели ли вы когда-
нибудь поезда, груженные замороженными трупами,
женщин и детей, замерзающих в ледяной степи? Ели ли
нас тифозные вши? Были ли вы хоть раз под пулями?
Представляете ли вы, что такое был Ледяной поход?
Можно сочувствовать, можно не сочувствовать идея:«
«белого» движения, — но людям, их страданиям должно
сочувствовать всегда. А перед героями, перед павшими
за свою веру, за свои убеждения — хотя бы мы веры
этой не разделяли — надо склоняться. Всякая честная
могила свята!
...Мне хочется поставить прямо вопрос: что дали вы.
Горький, революции, —и что дало вам право поучать
нас, ее детей и солдат? Да, вы писали книги. Но еще?
Сходилось ли у вас когда-нибудь ваше слово с делом
Твердо говорю: нет. Вы никогда не рисковали своей дра
гоценной жизнью. Вы никогда не были в рядах подлин
ных борцов за народ. В вас никогда не было «импера
тива долга жизни личной», и вы ничего не унаследовали
от традиций русской интеллигенции — ни творческого
инстинкта, ни жертвенности ее. Книги книгами... Вы пе-
10
ли славу «безумству храбрых». Но видел ли вас кто-
нибудь па баррикадах революции или иа фронтах граж¬
данской войны?
Я часто задумываюсь, что связало вас так крепко с
нынешними московскими самодержцами? Тут не в день¬
гах, не в продаже себя только дело... Основа здесь глуб¬
же. Она в особенностях психологии люмпен-пролетария,
нашедшего в жизни мещанские устои и боящегося их
потерять...
Вы привыкли к фимиаму. Вы привыкли смотреть на
себя как на пророка новых идей. Собственных идей у
вас сейчас нет. Ваше развитие остановилось, талант по¬
шел на убыль, новая жизнь течет мимо вас и никаких
живых струн в душе не задевает. Свидетельство тому —
ваше художественное творчество последних лет. Пере¬
певы, пережевывание старого — и больше ничего. Вы не
хотите показаться устарелым, потерять внимание, попу¬
лярность, репутацию певца «нового», которой вы так
болезненно всегда дорожили... И вот вы припаиваете
спустившиеся струны своего творческого аппарата к
колымаге московских самодержцев. За скрипом ее ко¬
лес, за перебрапкой ее возниц вы не слышите стонов на¬
стоящей жизни... Вы же играете в игру, где на карте —
жизнь миллионов. Поэтому-то вы и приносите неисчис¬
лимый вред. Чем? Своим молчанием о том, что есть, сво¬
им воспеванием того, чего нет, своим примиренчеством,
тем, что авторитетом когда-то громкого имени вы при¬
крываете насилия угнетателей русских народных масс...
Потому же, наконец, вам не по силам и не по душе роль
Толстого, роль честной совести страны. Ваши слова, в
которых некоторые опустошенные души все еще хотят
найти блестки правды, обратились просто в циничные
платежи по векселям нового хозяина — коммунистиче¬
ской Москвы.
Поставим все точки над i. Кто совершает в наши дни
ужасающее предательство? Не единиц, не групп, как
Азеф, но целого народа, его угнетенных рабочих и кре¬
стьянских масс? Мы, «третья эмиграция», поднявшая
знамя борьбы с новыми самодержцами? Этого никто,
кроме сталинских лакеев, не скажет. Кто же тогда?
— Человек, который называет себя Максимом Горь¬
ким, который был когда-то одной из ценностей России.
«Предатель, — пишете вы, — это настолько своеоб¬
разное, отвратительное создание природы классового
■И
государства, что сравнить предателя не с кем и не с
чем».
Но я вас ни с кем и не сравниваю. В своем роде —
вы единственный»®.
На «Открытое письмо» С. Дмитриевского Горький не
ответил.
PRO И CONTRA
Маятник качается — от голубого и розового к бес¬
просветно черному. Сегодняшний негативный спектр
оценок —снова крайность, к тому же не выходящая за
пределы уже пройденного «хорошо забытого старого».
Если бы так просто: сегодня одно, завтра — все наобо¬
рот... Раскрыть глубинную трагедию сознания Горько¬
го— революционера и художника при помощи крайних
оценок вряд ли возможно. Даже общественно-политиче¬
ская позиция его не может быть сведена к однозначной
формуле на любой фазе горьковских «метаморфоз».
Горький противостоит Горькому не только в разные пе¬
риоды жизни и деятельности, но и на каждом этапе, в
каждый данный момент—тому существует тьма доказа¬
тельств, фактов, свидетельств, исследовательских версий.
Каждой прокурорской речи может быть противопостав¬
лено защитительное слово, факту отрицательному—
факт положительный, и прения сторон могут продол¬
жаться до бесконечности.
Попробуем? Ну вот хотя бы вопрос о коллективиза¬
ции. Горький ее поддерживал и оправдывал — бесспор¬
ный факт. Процитированное Л. Сараскиной его сужде¬
ние о «крепких мужиках, пересаженных на «новые ме¬
ста», в «условия, достойные их крепости и силы, но огра¬
ничивающие зоологический инстинкт хищника», — дале¬
ко не самое кощунственное для сегодняшнего просве¬
щенного перестройкой чувствительного уха. Можно при¬
вести фразы и «похлеще» —их .много у Горького (мас¬
тер слова, все-таки), его публицистика второй половины
20-х и 30-х гг. переполнена инвективами в адрес «зооло¬
гических собственников», «,рабов земли», которые, «про¬
жив тысячелетия, ничему не научились». Зная ошелом¬
ляющие размеры принесенных жертв, миллионы погиб¬
ших в ходе и вследствие «геологической встряски» рос-
® Дмитриевский С. В. Открытое письмо Максиму Горькому. —
Стокгольм, — 1930.— С. 2, 5, 9, 12—13, 14, 15.
12
сийской деревни, действительно, трудно не содрогнуться
при чтении многих горьковских суждений о коллективи¬
зации.
Но вот— свидетельство другого характера. Один из
мемуаристов, П. Мороз, в 1929 г. сопровождал Горько¬
го при объезде создававшихся на Северном Кавказе кол¬
хозов и совхозов. К приезду Горького, пишет он, «все
было сделано, чтобы показать товар лицом». При посе¬
щении совхоза «Гигант», Сальского элеватора и электро¬
станции Горький был сдержан, не вступал в беседы ни
с администрацией, ни со служащими, ни с рабочими. Но
при посещении колхозов он «был весьма любознателен
и внимателен. Знакомясь с колхозами, расположенными
по направлению Ростов-на-Дону — станица Старо-Щер-
бинская. Горький осматривал, вернее, знакомился с кол¬
хозами во всех деталях. При этом он особенно' интере¬
совался единоличными хозяйствами, не вошедшими в
колхоз. Он знакомился с каждым двором и его хозяином.
Вел длительные беседы, но о чем он говорил, никто не
мог ничего сказать. Ибо Горький, «чтобы не смущать»,—
как он объяснил,—«человека», подходя ко двору хо¬
зяйства, оставлял сопровождающих на улице станицы и
уходил с владельцем — вел с ним беседу наедине. Те же
методы применил Горький и при осмотре колхозов в рай¬
оне ст. Екатерининская — Ростов-на-Дону.
...В гостинице Горький начал беседу следующими
словами: «Если вы думаете, что я что-нибудь понял из
того, что делается в станицах, то вы глубоко ошибаетесь.
И как я ни стараюсь, как ни напрягаю свой мозг, чтобы
понять все эти дела, я ничего понять не могу. Я прежде
всего не вижу целесообразности. По-видимому, стар я
стал. Но людей, сопротивляющихся этому, я понимаю.
Единственное, что мне представляется отчетливо, это то,
что все это вместе взятое возвращает нас к 50-м годам
прошлого столетия, но в более свирепой форме».
Перед отъездом из Ростова, во время ужина, на на¬
стойчивый вопрос секретаря Северо-Кавказского край¬
кома А. А. Андреева о впечатлениях от виденного Горь¬
кий отвечал:
«Все дело коллективизации, по моему глубокому
убеждению, должно быть построено исключительно на
добровольных началах, никакого принуждения не долж¬
но быть. При соблюдении этого условия коллективиза¬
ция может дать весьма положительные результаты».
13
Спустя пять лет, в 1934 г., при встрече в Крыму, где
автор воспоминаний тогда руководил строительством
Севгэсстроя для энергетического обеспечения базы Чер¬
номорского флота, Горький на его вопрос: «Зачем вы
приехали в Союз после посещения 1929 года?» —отве¬
тил: «Видите ли, не вы первый задаете мне эти вопросы.
Но я был поставлен в такие условия, при которых я не
мог не приехать. К этому необходимо добавить, что
статьи Сталина «Головокружение от успехов» и «Ответ
товарищам колхозникам», опубликованные в печати,
явились результатом моих настояний о добровольности
коллективизации. Это дало мне повод более оптимисти¬
чески рассматривать значение моего приезда в Союз,
хотя, повторяю, не приехать я все равно не мог»'°.
Это не единственное свидетельство того, что появле¬
ние сталинских статей, в какой-то степени приостановив-
ujee безумства «великого перелома», было связано с
влиянием Горького на «вождя народов».
«Горький разжигал атмосферу ненависти». Да, к со¬
жалению, это так, разжигал. Только все почему-то «за¬
циклились» на печально знаменитой формуле «Если враг
не сдается — его уничтожают», однозначно трактуя ее
как призыв к «уничтожению», не обращая внимание на
условие — «если не сдается». По свидетельству П. Шка¬
пы, Горький недоумевал, почему его статья воспринята
столь односторонне:
— «Что им дались эти слова? И что в них особен¬
ного?
Он повернулся ко мне, спросил:
— В самом деле, скажите, как поступить с врагом,
который не сдается? Что с ним делать? Увещевать его?
Разве я призывал истреблять сложивших оружие? Пи¬
шут как будто серьезные люди и несут ахинею!»".
Увы, если бы дело было только в формуле. Слово
публициста, тем более такого авторитетного, как Горь¬
кий, имеет большую силу, а слово его было порой край¬
не жестким, непримиримым, нетерпимым: «Нужно ист¬
реблять врага безжалостно и беспощадно, нимало не об¬
ращая внимания )ia стоны и вздохи профессиональных
гуманистов» (27, 390), — это написано после убийства
Кирова, и слова профессионального гуманиста Горького
Мороз П. Встречи с Горьким // Социалистический вестник.—
Нью-Йорк — Париж, 1954, № 1. —С. 6, 17, 18.
" Шкапа И. Семь лет с Горьким. — .М., 1990,— С. 207.
И
(а кем же еще должен быть писатель?) ложились весо¬
мым камнем в фундамент подготовлявшегося Сталиным
«большого террора».
Формула «Если враг не сдается...» родилась под впе¬
чатлением процесса Промпартии, горьковская реакция
на него, его выводы о множестве предателей среди не¬
большой кучки честно работающих интеллигентов были
исключительно резкими, неадекватными, несправедли¬
выми и, безусловно, способствовали нагнетанию истерии.
Но его реакция на процесс меньшевиков — уже другая,
более мягкая. Приведенные выше слова, вызванные
убийством Кирова, говорят о новом ожесточении, но
горьковские выступления в защиту оппозиции, его по¬
пытки способствовать смягчению участи Каменева, Зи¬
новьева — его давнишнего личного врага — общеизвест¬
ны. Борис Николаевский, человек информированный, в
том числе из первых уст — от Бухарина — писал, что
Горький «изо всех сил пытался удержать Сталина от
мести»'^.
Е. Замятин свидетельствует: «Горький... большую
часть времени проводил на даче, километрах в ста от
Москвы. Там же поблизости жил на даче и Сталин, ко¬
торый все чаще стал заезжать к «соседу» Горькому.
«Соседи», один с неизменной трубкой, другой — с папи¬
росой, уединялись, и, за бутылкой вина, говорили о
чем-то часами.
Я думаю, что не ошибусь, если скажу, что исправле¬
ние многих «перегибов» в политике советского прави¬
тельства и постепенное смягчение режима диктатуры —
было результатом этих дружеских бесед. Эта роль Горь¬
кого будет оценена только когда-нибудь впоследствии»'^.
Английский историк Р. Конквест в книге «Большой
террор» обосновывает версию о физическом устранении
Горького Сталиным именно потому, что писатель мешал
Сталину начать этот большой террор, н он был устра¬
нен как раз в преддверии первого большого московского
процесса'^. Такой же точки зрения придерживался и
Л. Троцкий: «Максим Горький не был ни заговорщиком,
ни политиком. Он был сердобольным стариком, заступ¬
ником за обиженных, сентиментальным протестантом.
Цит. по: Никё М. К вопросу о смерти М. Горького // Минув¬
шее.—Париж, 1988, в. 5. — С. 340.
За.мятнн Е. О Горьком // Новоселье,—Нью-Йорк, 1942, №1.
- С. 48.
Конквест Р, Большой террор // Нева, 1989, № 10.— С. 139.
15
Такова была его роль с первых дней октябрьского пере¬
ворота. В период первой и второй пятилеток голод, не¬
довольство и репрессии достигли высшего предела. Про¬
тестовали сановники, протестовала даже жена Сталина
Аллилуева. В этой атмосфере Горький представлял серь¬
езную опасность. Он находился в переписке с европей¬
скими писателями, его посещали иностранцы, ему жало¬
вались обиженные, он формировал общественное мне¬
ние. Никак нельзя было заставить его молчать. Выслать
его, тем более арестовать — было еще менее возможно.
■Чысль ускорить ликвидацию больного Горького «без
пролития крови» через Ягоду должна была представить¬
ся при этих условиях хозяину Кремля как единствен¬
ный выход...»*®
С первого приезда в СССР Горького неприятно пора¬
зила атмосфера так называемой «самокритики», кото¬
рая и была официально насаждавшимся средством раз¬
вязывания стихии подозрительности, всеобщего взаим¬
ного сыска и ненависти. Известно его письмо Сталину
по этому поводу и сталинская холодная отповедь. А вот
свидетельство из мемуаров П. Мороза. Он передает свой
разговор с Горьким наедине в номере ростовской гости¬
ницы. Горький поинтересовался, много ли в Советском
Союзе молчальников. Мороз ответил: «Я думаю, почти
уверен, что с 1927 года число молчальников в Советском
Союзе на сегодня доходит до восьмидесяти процентов
населения. Но завтра—безмолвствовать будут все, кро¬
ме пропагандистов-аллилуйщиков».
Горький с грустью посмотрел мне в глаза, помолчал,
как бы раздумывая, и сказал: «Да, пожалуй, вы пра¬
вы. Но почему это так?»
Я начал рассказывать... Я рассказывал о преследова¬
ниях, об арестах и пытках, о специальных лагерях на
Дальнем Востоке, на Дальнем Севере, в бухте Нагаева
и подробно остановился на подавлении всех способов
свободного высказывания мнений, на публичных «покая¬
ниях», почти всегда вынужденных, на «самокритике».
Горький, молча и внимательно слушавший мою испо¬
ведь, вдруг откликнулся: «Да, ваша самокритика —
ужасная вещь. По приезде в Москву я получил письмо
от директора одного из московских заводов. Затем он
был у меня. Я с ним долго беседовал, вот так, как с ва¬
ми. Он был хорошим человеком, организатором и воле-
Троцкий Л. Сверх Борджиа в Кремле // Труд, 29. VIII. 1990.
16
вым человеком, но плакал, как ребенок. Самокритика
съедала его нервы. Казалось, он успокоился и ушел в
приличном настроении. Но через три дня я узнал, что
он, вернувшись домой после партийного заводского соб¬
рания, где его грубо критиковали, застрелился. Все на¬
ше несчастье в том, что нет у нас меры, нет чуткого от¬
ношения к человеку, к его душе»'®.
Одно из самых мрачных пятен в горьковской биогра¬
фии— поездка с чекистами на Соловки и опубликован¬
ный впоследствии очерк об этом «опытном полигоне»
ГУЛАГа как о доказательстве «благородной» деятель¬
ности чекистов, «перековывающих» преступников и вра¬
гов Советской власти. Свидетельств об этом путешест¬
вии много — крайне противоречивых. Известна версия
А. Солженицына—его рассказ в «Архипелаге» о маль-
чике-заключе)1ном, поведавшем Горькому всю правду
о Соловках и расстрелянном после отъезда писателя.
Есть свидетельство о встрече на Соловках Горького с
хорошо ему знакомой Ю. Н. Данзас, которую ему впос¬
ледствии удалось вырвать из Соловецкой каторги, а за¬
тем, после встречи и разговора с ней в Л\оскве, он по¬
мог ей выехать за границу'^.
Но вот рассказ писателя О. Волкова: «Я был на Со¬
ловках, когда туда привозили Горького. Глядел он толь¬
ко туда, куда ему указывали, беседовал с чекистами, об¬
ряженными в новехонькие арестантские одежки, захо¬
дил в камеры вохровцев, откуда только-только успели
вынести стойки с винтовками и удалить красноармей¬
цев... И восславил!
В версте от того места, где Горький с упоением разы¬
грывал роль знатного туриста и пускал слезу, умиляясь
людям, посвятившим себя гуманной миссии перевоспи¬
тания трудом заблудших жертв пережитков капитализ¬
ма,— в версте оттуда, по прямой, озверевшие надсмотр¬
щики били наотмашь палками впряженных по восьми и
десяти в груженные долготьем сани истерзанных, из¬
можденных штрафников — содержавшихся особенно бес¬
человечно польских военнопленных. На них по черно¬
тропу вывозили из лесу дрова»'®.
.Чороз П. Встречи с Горьким // Социалистический вестник,—
Нью-Порк—Париж, 1954, jNb 1, —С. 17.
См.: Агурскин М. ^\. Горький и Ю. Н. Данзас // .Минувшее.—
Париж, 1988, в. 5.
Волков О. Погружение во тьму // Роман-газета, 1990, 6.—
С. 55
2-4182 17
А на вопрос П. Мороза: «Как вы могли допустить
появление в таком виде в печати Вашей статьи о Соло¬
вецких островах?» — Горький, по его словам, ответил:
«Что же касается статьи с моими впечатлениями о Со¬
ловецких островах, опубликованной в печати, то там
карандаш редактора не коснулся только моей подпи¬
си,— все остальное совершепно противоположно тому,
что я написал, и неузнаваемо»'®.
Конечно, воспоминаниям П. Мороза и другим можно
не верить, можно считать выдумкой или фальшивкой,
но кто скажет, сколько правды в других свидетельствах?
Н насколько искажены купюрами и «редакторской»
правкой сами тексты Горького? И если уж сейчас любая
информация негативного свойства «идет в дело», поче¬
му не принимать во внимание подобные эмигрантские
свидетельства, как, впрочем, и мнение авторитетного ре¬
дактора Нью-Йоркского «Нового журнала», писателя
Романа Гуля: «А статьи Горького с панегириками ком¬
мунистического террора писались темн же бессмен)ю
дежурив1иими при нем чекистами Крючковым и Авер-
бахом»?^®
Еще одно — кочующее из статьи в статью — обвине¬
ние: Горький создал Союз Писателей — некое литера¬
турное оруэлловское «ЛАинистерство Правды», админи¬
стративную машину для подавления разномыслия и вся¬
кой свободы творчества, способствовавшее облачению
литературы в с>фициозный вицмундир.
Но роковая печать разницы между замыслом и ре¬
зультатом лежит на всех начинаниях Горького, как,
впрочем, и вообще на всем, что делалось и делается в
стране после Октября. Борьба литературных группиро¬
вок 20-х годов, зачастую выражавшаяся в грубых скло¬
ках, схватках честолюбий, и особенно диктаторские за¬
машки руководителей РАПП вызывали большую озабо¬
ченность Горького. За неожиданным для многих реше¬
нием о ликвидации РАПП — «Постановлением ЦК
ВКП(б) от 14 апреля 1932 г. «О перестройке литератур¬
но-художественных организаций» — безусловно стоит
фигура Горького. Евгений Замятин, например, был в
этом совершенно уверен. «Для всех советских писателей
не коммунистов, а только «попутчиков» самым тяжелым
'9 Мороз п. Встречи с Горьким // Социалистический вестник,—
Нью-Йорк—Париж, 1954, .No 1 — С. 18.
^ Гуль Р. Одвуконь. Советская н эмигрантская литература,—
Нью-Йорк, 1973,— С, 194,
18
периодом были годы 1927—1932, — пишет он в воспоми¬
наниях «О Горьком». — Советская литература попала
под команду — иного выражения нельзя подобрать —
организации «пролетарских писателей» (на языке совет¬
ского кода — РАПП). Их главным талантом был партий¬
ный билет и чисто военная решительность. Эти энергич¬
ные молодые люди взяли на себя задачу немедленного
«перевоспитания» всех прочих писателей. Ничего хоро¬
шего из этого, разумеется, не получилось. Одни из «вос¬
питываемых» замолчали, в произведениях других стала
слышна явная фальшь, резавшая даже невзыскательное
ухо. Плодились «цензурные» анекдоты; среди «попутчи¬
ков» росло недовольство.
При встречах мне не раз приходилось говорить об
этом с Горьким. Он молча курил, грыз усы. Потом оста¬
навливал меня: «Подождите. Эту историю я должен для
себя записать».
Смысл этих «записей» стал мне ясен гораздо позже,
в 1932 году. В апреле этого года, неожиданно для всех,
произошел подлинный литературный переворот; прави¬
тельственным декретом деятельность РЛППа была при¬
знана «препятствующей развитию советской литерату¬
ры», организация эта объявлена распущенной. Это не
было неожиданностью только для Горького. Я совершен¬
но уверен, что этот акт был подготовлен именно им, и
он действовал, как очень искусный дипломат»2'.
Общественно-политический смысл организации Сою¬
за Писателей, показынает в своем исследоианин «Борис
Пастернак в 30-с годы» Л. Флейшмап, «Горький
мыслил себе как создание ядра будущего блока
независимой («строптивой») интеллигенции, но при
этом активно и честно сотрудничающей с государством и
партией. Глеб Глинка в своих воспоминаниях подтверж¬
дает существование закулисных слухов накануне Пер¬
вого съезда писателей о скором создании реального бес¬
партийного блока, во главе которого называли .Максима
Горького. Конституционный проект, опубликованный
12 июня 1936 года, клал коней этим надеждам и слухам.
Проект конституции }ie мог не разочаровать круги ин¬
теллигенции, близкие Горькому и Бухарину, — в нем не
появился пункт, па который возлагались особые надеж¬
ды: пункт о допустимости «второго списка» кандидатов
Замятин Е. О Горьком // Новоселье. — Ныо-Порк, 1942, № 1.
-С. 48.
19
для участия в выборах, «второй партии*, объединяющей
интеллигенцию. В перечислении различных свобод, да¬
руемых конституцией, не фигурировала «свобода ассо-
циаций»22.
Собственно литературная цель ликвидации РАППа и
создания Союза писателей для Горького заключалась в
стремлении вырвать писателен из-под диктата раппов¬
ского «командования» и дать возможность сосредото¬
чить усилия па повышении качества литературы, повы¬
шении профессиональной квалификации.
То, что ни первая, ни вторая задача создания Союза
не решается, стало ясно Горькому задолго до опублико¬
вания проекта Конституции, в ходе самого первого пи¬
сательского съезда, когда он узнал от Жданова, что в
состав Правления Союза решено ввести тех самых
«командующих» — бывших рапповцев, «писателей, ко¬
торые не умеют или не желают учиться, но привыкли
играть роли администраторов», «партийцев», «выступ¬
ления которых на съезде обнаружили их профессиональ¬
ную малограмотность». Ввиду того, что «люди малогра¬
мотные будут руководить людьми значительно более
грамотными, чем они», в день окончания съезда 1 сен¬
тября 1934 г. Горький обращается в ЦК партии с заяв¬
лением: «Работать с ними я отказываюсь»,— просит
«освободить его от обязанностей Председателя Правле¬
ния Союза литераторов»^®. И—вот загадка! —2 сентяб¬
ря... избирается на этот пост.
Когда И. Золотусский пишет, что Горький, создав
Союз Писателей, «ужаснулся творению рук своих»^^, —
Б этом, по-видимому, есть правда. Недаром, как свиде¬
тельствует Р. Иванов-Разумник, он расшифровывал
аббревиатуру ССП — «Союз Советских писателей» —
«сукины сыны приспособляются». Вспоминая при этом
крылатые слова Герцена о бюрократической лестнице в
эпоху Николая I, которая представляет собой лестницу
восходящих господ, если смотреть снизу, и лестницу ни¬
сходящих лакеев, если смотреть сверху,— Р. Иванов-
Разумник пишет, что «Горький был не лучше других, но
с высоты лестницы весьма презрительно смотрел на
“ Флейшман Л. Пастернак и Бухарин в 30-х гг, // Дружба на¬
родов, 1990, № 2. — С. 257,
25 Письмо М, Горького в ЦК ВКП(б) от 30 авг,—1 сект. 1934 г.
// Известия ЦК КПСС, 1990, № 5.-С, 217-218,
Золотусский и. Куда ж нам плыть? // Юность, 1989, Ns 11,—
С. 60.
20
«нисходящих лакеев»^®. Хотя съезд писателей и закон¬
чился тем, что хотели иметь в результате его партийно¬
политические дирижеры, это не значит, что позиция
Горького полностью совпадала с их позицией. По мне¬
нию Л. Флейшмана, «на положении Горького недоволь¬
ство Сталина писательским съездом явно отразилось, и
сравнить влияние Горького в последние годы жизни с
его неограниченным могуществом в 1932—34 гг. нель-
зя»2®.
И, наконец, горьковские «дифирамбы» в честь «вож¬
дя народов». Уже подсчитано, что имя Сталина упомя¬
нуто Горьким в положительном контексте 77 раз. Чаще
всего с возмущением цитируют статью «^Правда социа¬
лизма», напечатанную в книге о Беломорканале в 1934
году: «Великий человек, которого карлики именовали
«фантазером», и, ненавидя, пощло высмеивали, — этот
великий человек становится все величавее. Из всех «ве¬
ликих» всемирной истории Ленин — первый, чье револю
ционное значение непрерывно растет и будет расти.
Так же непрерывно и все быстрее растет в мире зна¬
чение Иосифа Сталина, человека, который, наиболее
глубоко освоив энергию и смелость учителя и товарища
своего, вот уже десять лет достойно замещает его на
труднейшем посту вождя партии» (27, 125).
Если сравнить с панегириками в честь Сталина, про¬
звучавшими в том же 1934 году на ХУИ съезде из уст
многих представителей «славной ленинской гвардии»,
горьковский выглядит куда как скромнее. К тому же —
тонкость —Сталин для него —«вождь партии», тогда
как Ленина он именовал иначе —вождем трудящихся
всего мира, вождем пролетариата и т. д. Но это част¬
ность. Панегирик есть панегирик. Однако Бухарину и
Кирову прощается, Горькому нет. Мандельштаму и Пас¬
тернаку, написавшим хвалебные стихи — оды Сталину,—
извинительно. Горькому — нет. Горьковские публи¬
цистические дифирамбы — нравственное преступле¬
ние, хотя его художественная мысль «отказалась»
рисовать образ «вождя народов». Сталин так и не дож¬
дался ни книги, ни очерка, ни статьи Горького о себе.
Впрочем, может быть, и дождался...
Известны два свидетельства о существовании «Днев-
Иванов-Разумник Р. Писательские судьбы. — Нью-Йорк, 1951,
-С. 32
Флейшман Л. Пастернак и Бухарин в тридцатые годы //
Дружба народов, I960, № 2. — С. 255.
21
ннка» Горького, обнаруженного в бумагах писателя по¬
сле смерти н исчезнувшего в недрах НКВД. Одно из
них содержится в опубликованных в 19В8 г. «Огоньком»
отрывках из книги высокопоставле}пюго чекиста, гене¬
рала НКВД Л. Орлова (Л, Фельдбина) «Тайная история
сталинских преступлений». По словам причастного к тай¬
нам самой верхушки НКВД автора книги, прочитав
горьковский дневник, «Ягода выругался и сказал:
«Сколько волка ни корми, он все в лес глядит».
Есть и другое свидетельство о таинственно исчезнув¬
шем горьковском «Дневнике». В 1954 г. Глеб Глинка
опубликовал в «Социалистическом вестнике» материал
под названием «Дневник Горького». В нем повествуется,
что после смерти Горького были созданы комиссии для
разбора всех его архивов. Одна из таких комиссий в
составе нескольких литераторов под председательством
редактора горьковского журнала «Наши достижения»
Василия Тихоновича Бобрышева была назначена для
разбора рукописей, находившихся в особняке на Никит¬
ской.
«Работали всю ночь.
И уже под утро, когда все сотрудники едва держа¬
лись на ногах, с нижней полки, заваленной книгами и
старыми газетами этажерки была извлечена еще одна
объемистая папка, с какими-то старыми черновиками,
среди них оказалась толстая тетрадь в клеенчатой об¬
ложке.
Один из сотрудников, уверенный, что это случайная
рукопись начинающего автора, присланная на отзыв
Горькому, небрежно раскрыл тетрадь; вдруг лицо его
застыло, он побелел, на лбу выступил пот.
Затем он быстрым движением положил тетрадь на
стол. Хотел что-то сказать, но лишь пожевал губами и
беспомощно махнул рукой.
К тетради сразу протянулось несколько рук. Кто-то
раскрыл ее, в начале, в середине, в конце. Через его пле¬
чи смотрели остальные. Все молчали, но чувствовалось,
что комната заливается туманом страха.
...И уже один из присутствующих пытался незаметно
проскользнуть в уборную, чтобы потом иметь право ут¬
верждать, что он уходил и ничего не видел.
Но в этот момент раздалась жесткая и холодная
команда:
— Без паники! Ни один из сотрудников не сойдет с
22
места! — и, тяжело опустив ладонь на закрытую тетрадь,
Бобрышев прибавил: «Немедленно вызываю уполномо¬
ченного НКВД. Понятно, товарищи?»
...Через двадцать минут тягостного ожидания в ком¬
нату вошли люди с красными околышами на фуражках.
Архив был опечатан. Уполномоченный НКВД береж¬
но опустил в свой портфель злополучную тетрадь. Всех
сотрудников, вместе с Бобрышевым, погрузили в черный
автомобиль, который уже стоял у ворот.
Тетрадь, обнаруженная в особняке на Поварской
улице, была дневником Максима Горького. Полный
текст этого дневника был прочтен разве только самым
ответственным работником НКВД, кое-кем из Политбю¬
ро и уж, конечно, Сталиным.
До нас дошли отдельные отзвуки тех мыслей и
чувств, которые удалось ухватить при весьма беглом
просмотре; «в начале, в середине, в конце, еще в середи¬
не и в конце». Опять-таки оговариваемся, что даже эти
крохи не являются дословной передачей текста, а лишь
передают суть записей Горького.
...Сразу же становилось ясно, — весь дневник сос¬
тоял из беспощадной и вполне объективной критики мос¬
ковских властелинов. На первых страницах говорилось
о том, что какой-то досужий механик подсчитал, что
ежели обыкновенную мерзкую блоху увеличить во столь¬
ко-то тысяч раз, то получится самый страшный зверь на
земле, с которым уже никто не в силах был бы совла¬
дать. При современной великой технике гигантскую бло¬
ху можно видеть в кинематографе. Но чудовищные гри¬
масы истории создают иногда и в реальном мире по¬
добные увеличения. По мнению автора дневника, Ста¬
лин является такой блохой, которую большевистская
пропаганда и гипноз страха увеличили до невероятных
размеров.
Затем мои глаза наткнулись на описание пикника,
где-то в горах Кавказа. Лесистая местность оцеплена,
на много километров кругом, войсками НКВД. Солнеч¬
ный день. Чудесная природа. Сталин отдыхает здесь со
своими друзьями. Костер среди поляны и рядом бочка с
кахетинским вином.
— Ну, теперь будем делать шашлык, — говорит Ста¬
лин.
Ему передают связанного барашка, с круглыми ис¬
пуганными глазами. И «вождь народов», слегка потрепав
23
пушистое руно, собственноручно перерезает хрупкое
горло маленького животного. Затем он вытирает свой
безупречно отточенный нож и со все возрастающим ап¬
петитом наблюдает за приготовлением шашлыка.
...Хотелось видеть какие-то выводы, обобш,ения, под¬
робнее познакомиться с портретом самого Сталина, на
которого Горький, надо сказать, не пожалел красок. Но,
заглядывая через плечо соседа, было мудрено выбирать
материал. Иногда лишь мелькали отдельные слова,
строчки. И только во второй половине дневника успел
заметить нечто вроде воззвания, или вопля, о том, что
непротивление всему этому ужасу недопустимо, что да¬
же самые сильные люди, попадая в паутину большеви¬
стской системы, обречены на духовное вымирание.
Дальше вспоминать и припоминать сейчас мудрено.
Невольно боишься что-то прибавить от себя, а этого
совсем не нужно... Помню еще, что, по-видимому, каж¬
дый из нас чувствовал эту правду уже и раньше. Но, в
данном случае, голый король предстал перед нами в та¬
кой своей неприглядности и нечистоплотной наготе, что,
кроме страха ответственности перед НКВД за то, что
нам случайно довелось узнать, было какое-то отчаяние
от того, что все это действительно и окончательно так...»
«О дневнике знают лишь очень немногие. Но все со¬
бытия, последовавшие после смерти Горького, могут
быть объяснены только этой находкой дневника.
В московских литературных кругах, задолго до
смерти Горького, было широко известно написанное и.м
официальное завещание, в котором А. М., обращаясь к
правительству, просит, в его па.мять, сохранить, как его
любимое детище, все три созданные им журнала: «На¬
ши достижения», «СССР на стройке» и «Колхозник», в
полном составе подобранных им редакционных работ¬
ников.
Но и двух недель не прошло после разбора архива
на Поварской улице, как все эти журналы были закры¬
ты и обслуживающие их редакционные работники, вклю¬
чая машинисток, арестованы. Зате.м начались повальные
аресты всего горьковского окружения»^^
«Темная сторона» деятельности М. Горького 20—
30 гг. сейчас на виду (впрочем, она и всегда была на ви¬
ду, только оценивалась иначе). Но существовала одно-
Глинка Г. Дневник Горького // Соцналиетическнй вестник.—
Нью-Йорк—Париж, 1954, .Vs 1. —С. 19—20.
временно и другая сторона его деятельности, следы ко¬
торой,— совершенно справедливо пишет французский
исследователь Мишель Никё, —тщательно стерла ста¬
линская и послесталинская историография: речь идет о
его сдерживающей роли во внутренней литературной и
политической борьбе, о попытках умерить «азиатчину»
власти». Он приводит ряд таких фактов: защита писате¬
лей, затравленных РАППом (И. Молчанов в 1928 г. —
статья «О возвеличенных и начинающих» // Известия,
14.IV.28; текст этой статьи в 27 томе собрания сочине¬
ний сильно переделан; Б. Пильняк в 1929 г,, статья «Все
о том же» не была опубликована; против деятельности
РАППа была направлена статья «О трате энергии» /
Известия, 15.IX.29, она не вошла в собрание сочинений;
спор со Сталиным о «самокритике»; сопротивление цен¬
зуре (см. В. А. Максимова. Горькин-редактор. 1918—
1936.— М., 1965. — С. 119, 160—164); борьба против за¬
хвата литературы чиновниками; защита оппозиции:
«.Можно говорить о «лагере Горького», — пишет М. Ни¬
кё, — в который входят И. П. Павлов, Н. К. Крупская,
И. И. Бухарин, С. М. Киров, К. Радек, Л. Б. Каменев
и др.» Далее: борьба за публикацию «Бесов» Достоев¬
ского — и — в ответ — пасквильная статья Д. Заслав¬
ского в «Правде» 20.1.35 г. (Д. Заславский. Заметки чи¬
тателя. «Литературная гниль»); последняя большая
статья М. Горького «О формализме», подспудно направ¬
ленная против официальной кампании; многозначитель¬
ные умолчания, например, упоминание Ленина в статье
«Книга русской женщины» (Правда, 6.VI.36 г.), без обя¬
зательного пристегивания имени Сталина; скрытая оп¬
позиция между определениями Ленина как «политиче¬
ского гения» и «вождя пролетариата» и Сталина как
«вождя партии» с неизменным упором на его «железную
волю»; антифашизм, выражавшийся сильнее и чаще,
чем это было официально принято, причем тесно связан¬
ный с темой «пролетарского гуманизма», общей для
Горького и Бухарина^®.
Надо полагать, что публикация материалов, пока еще
скрытых в архивах, спецхранах и, в частности, всего ог¬
ромного эпистолярного наследия Горького со временем
высветит многое в этой «другой», «светлой» стороне дея¬
тельности Горького и даст возможность продолжить ряд
С.М.; Никё Л\, К вопросу о смерти М. Горького // Минувшее
— Париж, 1988, вып. 5.— С. 358,
25
«аргументов и фактов», которые не укладываются в се¬
годняшнюю чисто негативную его трактовку. Однако это
не означает, что один ряд («позитивный») отменяет дру¬
гой («негативный»). Речь идет лишь о сложности пробле¬
мы, о том, что свести позицию Горького в 20—30 гг. к
однозначной формуле действительно невозможно. Про¬
тивостоящие одна другой цепочки фактов, свиде¬
тельств, мнений и т. д. можно выстраивать до бесконеч¬
ности на любом материале: политической, общественной,
литературной и всякой иной сферы жизни и деятельно¬
сти Горького.
Разумеется, можно (и должно) выстроить своего ро¬
да схему эволюции взаимоотношений Горького с совет¬
ской действительностью и режимом. В 20—30 гг. этапы
ее очерчиваются достаточно отчетливо: 1925—27 гг.—
период сомнений и колебаний, связанных с решением
вопроса о возвращении; 1928—34 —годы активного сот¬
рудничества с властью и попыток — не всегда безуспеш¬
ных— «смягчить» ее; 1935—36 —время охлаждения, кон¬
фликта со Сталиным, разочарований и «прозрения» —
слишком позднего — Максима Горького.
Однако все горьковские «да» и «нет» — это колеба¬
ния в пределах одной позиции (скажем так—от Стали¬
на до Бухарина) при неизменности сделанного выбора.
Факт остается фактом: «союз» Горького с тоталитариз¬
мом, с «дьяволом» сталинизма существовал.
Вопрос в том, когда, как и почему произошло то, что
сегодня называют «метаморфозой» Горького — от гуман¬
ной, общечеловеческой демократической позиции «Не¬
своевременных мыслей» к книге о Беломорканале и вос¬
певанию системы гулаговской «перековки» людей. Что
определило отказ от столь резко критической оценки
«шигалевщины» Ленина и Троцкого в годы революции и
поддержку куда более страшной и мрачной «шигалев¬
щины» Сталина? И была ли метаморфоза?
ВЕРСИИ, ВЕРСИИ...
Объяснений ее существует немало. Возвращение в
СССР, сотрудничество со Сталиным, «молчание» перед
лицом вопиющих фактов, отказ от критики режима и,
наконец, финал — темная история последних двух лет
жизни Горького и его достаточно загадочная смерть —
все эти ключевые моменты горьковской драмы давно уже
стали предметом ожесточенных дискуссий — разумеется,
26
на Западе. До последнего времени отголоски этих спо¬
ров редко появлялись в нашей печати, да и сейчас мно¬
гое остается неизвестным советскому читателю.
Версии существуют различные.
Одна из них, распространявшаяся в эмигрантской пе¬
чати еще с 20-х годов, сводится к элементарному: Горь¬
кий «продался» режиму за материальные блага, валю¬
ту, славу и почести. По сути дела, при всех оговорках
именно этот мотив — с упором на «материальный» инте¬
рес— выдвигается в известных книгах Н. Берберовой
«Курсив мой» и «Железная женщина»: снижение попу¬
лярности Горького на Западе, падение изданий и тира¬
жей, прекращение выплат валютой из «долга Парвуса»
после его смерти. В. Ходасевич в своих воспоминаниях
также говорит о том, что Горький «продался», с акцен¬
тировкой не столько материальных, сколько иных моти¬
вов, имея в виду прежде всего жажду славы и желание
сохранить статус и ореол «буревестника», великого пи¬
сателя, учителя жизни. На эту версию «работают» так¬
же некоторые факты, приводимые в воспоминаниях лю¬
дей, знавших Горького, например, известного ученого-
химика В. Ипатьева, который пишет о том, что условием
возвращения Горький поставил покупку у него Госиз¬
датом права на издание всех его сочинений, как в Рос¬
сии, так и за границей, и уплату валютой. Он приводит
два доказательства. Один — история хорошо ему знако¬
мого изобретателя Игнатьева (до революции он был
большевиком, Ленин назначил его полпредом в Финлян¬
дию, но после того, как Игнатьев в знак протеста против
действий ЧК и насилий большевистской власти заявил
об уходе из партии, Ленин очень рассердился, и Игнать¬
ев был смещен, после чего занялся техническими вопро¬
сами). Он изобрел «нетупеющее лезвие», истратил все
свои сбережения, но от Советской власти поддержки не
получил. «Тогда Игнатьев обратился к Алексею Макси¬
мовичу, и тот ссудил ему 10000 немецких марок из полу¬
ченной от Советской власти валюты». «Другой случай,
подтверждающий то же самое. Академик Чичибабин
просил выдать ему часть денег (очень }1ебольшую сум¬
му) за его курс органической химии валютой, которая
была ему очень нужна для поездки за границу. В прав¬
лении ему заявили, что с удовольствием бы это сделали.
Но что Госиздат сам в большом затруднении, так как
27
почти всю валюту ему приходится отдавать Горькому»^®
А. Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ» решительно
и безоговорочно встает на точку зрения тех, кто считает,
что Горький «продался» Сталину: «Жалкое поведение:
Горького после его возвращения из Италии и до смерти
я приписывал его заблуждениям и неуму. Но недавно
опубликованная переписка 20-х гг. дает толчок объяснить
это ниже того: корыстью. Оказавшись в Сорренто, Горь¬
кий с удивлением не обнаружил вокруг себя мировой
славы, а затем—и денег (был же у него целый двор
обслуги). Стало ясно, что за деньгами и оживлением
славы надо возвращаться в Союз и принять все условия.
Тут стал он добровольным пленником Ягоды. И Сталин
убивал его зря, из перестраховки: он воспел бы и 37-и
год»“.
Однако эта версия уже и в эмигрантских кругах 20—
30 годов мало кого убеждала.
Широко известно н многими поддерживается мнение
о, так сказать, политико-дипломатической, «примиренче
ской» миссии, которую взял на себя Горький, приняв
решение о возвращении в СССР. Оно сводится к тому,
что Горький считал возможным и необходимым псполь
зовать свой .моральный авторитет всемирно известного
писателя для того, чтобы смягчить, облагородить режим,
попытаться сделать то, что он уже пытался сделать в
годы революции. О первой попытке такой горьковской
«дипломатии» доктор И, И. Манухин рассказывал так:
«Горький восторженно в «Февраль» поверил и своей ве¬
рой самозабвенно услаждался. Зато как велика была
его растерянность в Октябрьские дни, когда перед ним
встал призрак загубленной, бесполезной революции! Он
был событиями озлоблен, им не доверял,.и с ними идти
не хотел. И если потом, по-видимому, под влиянием ве¬
стей о белом движении на юге, решил из своего угла
выйти, то с задней мыслью — не ниспровергая власть,
на нее воздействовагь. «Довольно отсиживаться! Социа¬
листическая демократия должна войти в. стан больше
виков и незаметно их окружить. Надо постараться на
них влиять, иначе они непоправимых глупостей надела¬
ют; они уже и сейчас черт знает что натворили», — оза¬
боченно говорил он. Так возник у него' план «окружения
Ипатьев В. Н. Воспоминания о Горьком // Новый журнал.—
Нью-Йорк, 1942, № З: —С. 310.
Солженицын А. Архипелаг ГУЛАГ // Новый мир, 1989, № 10.
-С. 100.
28
большевиков» ...Позиция эта — не политическая, а ли¬
рическая, фатально ведущая или к разрыву с властью,
или к безоговорочному признанию ее... Он спорил, мно¬
гими декретами возмущался, террор ненавидел, за по¬
терпевших заступался, однако на роли уговаривателя,
устыдителя ему было не продержаться. И верно — что-
то с ним делается. Он начинает путаться в противоре¬
чиях— то по-прежнему на страдания отзывчив, то вдруг
холодно-равнодушен: он меняется, теряется, начинает
о многом судить по-большевистски, словом, постепенно
превращается из лица, власти не враждебного, в ее сто¬
ронника. Роковое превращение»^'. Так было при Лени¬
не. При Сталине «старое повторилось сызнова», только
в гораздо худшем варианте.
В «Письме старого большевика» Б. Николаевского
(оно было написано после бесед автора с Бухариным в
Париже незадолго до его ареста и на основании слов
Бухарина) говорится, что Горький хотел после возвра¬
щения в Советский Союз «сыграть роль арбитра и до¬
биться примирения Сталина с оппозицией. В течение
какого-то времени его усилия давали результат, но при¬
мерно в 1935 г. Сталин выбрал окончательно путь лик¬
видации противников, перестал навещать своего «дру¬
га» и соратника, не отвечал на его телефонные звонки»^^
Еще один мотив, точнее, соблазн, — о нем пишет тот
же доктор И. Манухин: использовать силу власти, ее
неограниченные возможности для решения главной, сего
точки зрения, задачи революции — культурно-просвети¬
тельской (Р. Роллан в «Московском дневнике» говорил о
горьковской «тяжкой и величественной роли главного
надзирателя (без портфеля, но от этого не менее влия¬
тельного) литературы, наук и искусств, воспитания, из¬
дательств»: «Он руководитель и цензор культуры в це¬
лом. Никакой писатель не обладал такой властью, и
Горький принял ее»)^^.
Польский исследователь Густав Герлинг-Грудзин-
ский, проанализировав обстоятельства принятия Горь-
Манухин И. И. С. Боткин, И. Мечников. М. Горький // Новый
журнал. Нью-Йорк, 1967, № 86. — С. 155—156. Горький в письме
К. Федину 29.П1.32 г. писал о Манухине: «Человек талантливый...
Если бы не он, я уже 19 лет имел бы чин покойника, а благодаря
ему состою в живых».
Цит. по: Герлинг-Грудзинский Г. Семь смертей Максима Горь¬
кого // Континент. — Париж, 1976, № 8. — С. 333.
Роллан Р. Московский дневник // Вопросы литературы, 1989,
№5.-С. 183.
29
КИМ решения о возвращении, его кoлeбaння^^ деятель
ность Крючкова в 1925 году, очевидно жульнические ма
невры с «Беседой», предпринятые властями для того,
чтобы «заманнть» Горького на родину и т. д., суммирует
свои выводы в следующих словах: «Он мог сделать лищь
единственный выбор; вернуться в Советскую Россию. По
соображениям финансовым, ибо, благодаря ловкой так¬
тике, сидел глубоко в советском кармане; по соображе¬
ниям престижа и из гордости, не желая перед самим со¬
бой признаться в ошибке; по соображениям частично по¬
литическим, ибо искренне ненавидел окаменелую анти¬
советскую позицию русских эмигрантов; под влиянием
естественного человеческого тщеславия, ибо хотелось
ему вкусить в Советском Союзе славу, привилегии и
авторитет величайшего современного русского писателя
и — не в последнюю очередь — по чисто сентименталь¬
ным причинам, ибо тосковал по родине». И далее:
«Если, следовательно. Горький продался Сталину окон¬
чательно, то сделал это, несо.мненно, совсем по другим
причинам, чем, скажем, Алексей Толстой, который по
возвращении в Советский Союз поставил Сталина на
гранитный постамент рядом с Петром Великим и с вос¬
торгом (как он сам рассказывал Бунину в Париже) по¬
лучил за это наличными в виде роскошных дач, подва¬
лов, полных вина, самых дорогих автомашин. Горький
готовился сотрудничать со Сталиным на равных, как ти¬
тан советской литературы с вождем Советского государ¬
ства. Ему в голову не приходило выражать свою покор¬
ность, льстить, жертвовать Сталину свое человеческое,
художническое, политическое достоинство. Более того,
он рассчитывал, что ему удастся внести более терпимый
и умеренный тон в сталинскую политику истребления,
личной мести и рабства. Но не этого ждал Сталин. Ста¬
лину были нужны Алексеи Толстые»®^.
Все эти соображения, конечно, можно и нужно при¬
нять во внимание. Но представляется, что в оценке мо¬
тивов возвращения и сотрудничества Горького с властью
наиболее серьезные доводы были выдвинуты Е. Д. Кус¬
ковой, близко знавшей Горького еще с 1893 года:
См. письма Горького: А. И. Рыкову 28.V! 1.24: «Нет, ехать до¬
мой я подожяу> // Известия ЦК КПСС, 1989. Л'9 7. — С. 211; В Вой-
тинскому 22.11.25: «.Мои отношения с Москвой все более портятся,
а сношения становятся реже» // Новый журнал, Нью-Йорк, 1969,
№ 95. — С. 227.
Герлинг-Грудзинскнн Г. Семь смертей Максима Горького //
Континент. — Париж, 1976, Л» 8. — С, 323, 332.
30
«Для Горького невозвращение на родину, эмиграция,
даже полуизгнание, каким была его поездка в 1921 г.
за границу (тоже кому-то мешал, несмотря на близость
с Дзержинским и Лениным), были «смешны». И не толь¬
ко смешны. «Пролетарский писатель», певец о счастье
трудовых классов органически не мог принять эмигрант-
ства в такой исторический период, когда в России была
власть «социалистическая, рабоче-крестьянская», и ког¬
да все социалистические организации мира, вся «пере¬
довая интеллигенция» — вроде Р. Роллана, даже А. Жи¬
да— славили ее и защищали ее от козней мировой бур¬
жуазии.
При царе эмигрантство Горького было почетно. Оно
давало ему новый ореол. И когда в 1911 г. русская об¬
щественность хотела «подать свой голос, требуя возвра¬
щения Горького на родину», он ответил протестующим
письмом в редакцию «Южного телеграфа» (№ 3128).
С самодержавием Горький мог разговаривать на этом
гордо-эмигрантском языке. С пролетарской республикой
он, «родоначальник пролетарской литературы», он, бу¬
ревестник, «сын народа, сделавшего величайшую из ре¬
волюций», так разговаривать не мог. В этих его взаимо¬
отношениях даже не с Советской властью, а с револю¬
цией— корень его мизантропии, в качестве «полувыслан-
ного», и его дальнейших настроений. Развести Горького
с этой анархо-босяцкой революцией — это не только
«смешно», но и невозможно, уже потому, что в рядах
современной, послереволюционной эмиграции ему мес¬
та не было и быть не могло: современная русская эми¬
грация в массе своей — больше всего ненавидит разного
рода «буревестников».
Однако возвращение на родину могло быть куплено
лишь страшно дорогой ценой — безоговорочным призна¬
нием режима и его славословием. «Буревестник» на эту
цену согласился, правда, не сразу и, вероятно, с чувст¬
вами мучительными. А когда полубольнои писатель при¬
ехал на родину, он сразу попал в руки Ягоды и его ап¬
парата. Дальше последовали весьма отвратительная по¬
ездка певца свободы (с сыном Максимом и кучей чеки¬
стов) в кандальные Соловки, прославление Ягоды и его
беломорского канала, прославление его же, как воспи¬
тателя юношества в коммунах, и прочие, тяжкие для
гордости Горького веши. Да, цена возвращения на ро¬
31
дину была безмерно дорога»^®, — пишет Е. Д. Кускова.
Подчеркнем главное — невыносимость «эмигрантст-
ва» и невозможность разрыва — не с Советской властью,
а — с революцией. Это важно.
Факты, поступки, действия — лишь верхний, видимый
слой. Что кроется за ними, в глубинах сознания, в тай¬
никах души, — подвластно, может быть, не столько логи¬
ческому и научному, сколько художественному анализу.
Тут Достоевский нужен. Но его нет. Правда, уже и те¬
перь существуют художественные произведения, посвя¬
щенные выяснению «тайны» Максима Горького, причин
его «крушения у самой черты духовного величия», как
сказал о нем Георгий Адамович®^.
В романе Л. Арагона «Умерщвление» воссоздана ат¬
мосфера жуткой тайны, окружающей смерть Горького.
«Умерщвление» — искусно построенный роман о раз¬
двоении личности автора со сложной системой зеркал-
двойников, и сама его структура значима, — пишет о ро¬
мане Арагона Л\. Ннкё. — Смерть и похороны Горького
отражены в первой части романа. Антуан, который оли¬
цетворяет образ Арагона-сталиниста, в 1937 г. оказыва¬
ется в парижском кафе вместе с Мишелем (Кольцовым),
и воспоминания 1936 г. чередуются с событиями 1937-го.
Над всей сценой тяготеет образ посетителя с физионо¬
мией «убийцы», который сидит за Антуаном. Тень этого
убийцы лежит на всем рассказе о смерти и похоронах
Горького, на которых Арагон столкнулся с провокато¬
рами. Неотвязный образ «убийцы» и само название ро¬
мана Ссмерть Горького в нем — первая из серии «умерщ¬
влений») придает обстоятельствам смерти Горького сом¬
нительный оттенок. Арагон как бы подсказывает лите¬
ратурными приемами то, что не может или не хочет ска¬
зать открыто. «Убийца» в романе является коллектив¬
ным образом сталинского террора. Он неразрывно свя¬
зан со смертью Горького и со смертью Кольцова, кото¬
рая вскоре последует»*®.
Рассказ И. Сургучева «Горький и Дьявол» —это,
так сказать, попытка мистического толкования горьков¬
ской судьбы. При встрече на Капри еще до революции
^ Кускова Е. Д. Трагедия Максима Горького // Новый журнал.
— Нью-Порк, 1954, Ni 38. — С. 239-240.
Ада.мович Г. Максн.м Горький // Современные записки. — Па¬
риж, 1936, № 1,_С. 389.
Никё .М. К вопросу о смерти Максима Горького // Минув¬
шее. — Париж, 1988, вып. 5. — С. 333.
32
Горький рассказал автору о своей работе п иконописной
мастерской. Когда хозяин уволил шустрого «дьяволен¬
ка» rieiHKOBa за озорство, один из мастеров написал в
подарок ему две иконки: на одной был изображен Алек¬
сей—божий человек, а на другой — «дьявол румяный и
с рожками»: «Вот, выбирай, что по душе». — Я выбрал
дьявола, из озорства. — «Ну вот, я так и мыслил, — от¬
ветил богомаз, — что ты возьмешь дьявола. Ты из дья¬
вольской материи создан. Ну вот и молись своему обра¬
зу; он тебя вывезет, но, — прибавил богомаз, —жди кон¬
ца». Что-то в душе у меня екнуло, но нельзя же подда¬
ваться панике». С тех пор Горький никогда с этой вещью
не расставался: «Даже в Петропавловской крепости
вместе со мной был». И вот Горький подал Сургучеву
своего дьявола, «видимо не с легким сердцем». «Что-то
в нем было от черта из «Ночи перед рождеством», но
было и что-то другое, и это «что» трудно себе сразу уяс¬
нить.-Словно в нем была ртуть, и при повороте света он,
казалось, то шевелился, то улыбался, то пришуривал глаз.
Оп с какой-то жадностью, через мои глаза впитывался
в мой мозг, завладевал в мозгу какн.м-то .местом, чтобы
никогда из него не уйти. Российский дьявол этот поже¬
лал вселиться в меня, и я чувствовал, что тут без святой
воды )ie обойдись и что нужно в первую же свободную
минуту сбегать в собор, хотя бы в католический».
В ответ на предложение Горького: «Хотите, пода¬
рю?»—И. Сургучев со страхом отказался от подарка.
«Горький, казалось,- добрался до моих сокровенных мыс¬
лей, засмеялся и сказал: «Да, он страшноватый. Черт
Иванович», — снова запрятал его между книгами, и мы
лошли завтракать.„ Но мне казалось, что это не дом и
не крьпиа, а мост, и что сижу я под мостом, и ем не ба¬
ранье жиго, а грязь, и что передо мной сидит старая
ведьма, притворившаяся красавицей А\арией Федоров¬
ной, с недобрыми, тонкими, по-жабьи поджатыми . гу¬
бами..'.»
Л вот и концепция рассказа «Горький и Дьявол»: по
мнению автора, Гарький заключил в своей жизни страи]-
пый союз с Сатаной, не выдержав библейского треть¬
его дьяволова искушения, то есть испытания властью;
«Я знаю, что многие люди будут смеяться над моей
наивностью, но я все-таки теперь скажу, что путь Горь¬
кого был страшен: как Христа в пустыне, дьявол возвел
его на высокую гору и показал ему все царства земные
и сказал: «Поклонись, и я все дам тебе».
3-4182 33
и Горький поклонился.
и ему, среднему, в общем, писателю, был дан успех,
которого не знали при жизни своей ни Пушкин, ни Го¬
голь, ни Лев Толстой, ни Достоевский. У него было все:
и слава, и деньги, и женская лукавая любовь.
И все это было только наваждение.
И этим путем наваждения он твердой поступью шел
I к чаше с цикутой, которую приготовил ему опытный ап-
[i текарь Ягода».
Концовка рассказа поневоле заставляет читателя по-
ежиться;
|}| «Начальники чрезвычайных комиссий не любят фо-
I'; тографироваться. Но, все-таки, где-то, однажды, я уви-
ijj дел портрет Ягоды. И тут вы, пожалуй, будете менее
смеяться. Ягода, как две капли воды, был похож на дья-
вола, пророчески нарисованного талантливым богома-
'! зом»^®.
!■ Под мистической оболочкой рассказа-- достаточно
I распространенная версия «пути Горького». Не только
■ И. Сургучев, но и другие близко знавшие Горького лю¬
ди считали, что не устоял o)i пе,ред демоном власти.
, Доктор И, И. Манухин решительно отвергал мнение о
i; том, что Горький «продался большевикам» за «миллион¬
ные гонорары»; «Прельщение материальными благами не
могло быть для Горького соблазнительно; он уже дав-
il! но привык к достатку, к избытку, деньги его не теши-
(■ ли»,— и продолжал; «Другое дело — власть. Соблазн
'1,^ власти, неограниченным своеволием, чувством могуше-
ства — это черное наваждение революции на Горького
найти могло. Власть вожаков революционных масс об¬
ладает огромной силой н прелестью неотразимой. Стои¬
ло Горькому присягнуть «Кремлю», — перед ним откры¬
валась беспредельность. Самые заветные мечтания его
могли осушеств'иться как в волшебном сновидении. Об¬
лагодетельствовать миллионы темного русского народа!
Приобщить их к просвещению, к материальной культу¬
ре! Воспитать новое гражданское социальное самосоз¬
нание! Поднять свои миллионы братьев. Этот просвети-
тельски-педагогический пафос был ему свойствен и всег¬
да одушевлял его общественную деятельность. Соблазн
пренебречь нравственной оценкой власти и воспользо-
^ Сургучев И. Горький и Дьявол // Возрождение. — Париж,
1955, № 46.— С. 20-25.
34
ваться се силой — был для Горького вслик»^°.
В 1954 году в Нью-Йорке был опубликован ромам
Игоря Гузенко «Падение титана». В том же году он печа¬
тался французской газетой «Фигаро» и — частично — на
русском языке в нью-йоркском «Новом журнале». Ав¬
тор романа— эмигрант-невозвращенец, дипломат, воз¬
главлявший шифровальный отдел советского посольства
в Канаде. Eiro «разоблачения» позволили американским
и канадским властям раскрыть советскую разведыва¬
тельную сеть, занимавшуюся «охотой» за секретами
американской атомной бомбы. В романе «Падение ти¬
тана» под именем главного героя — писателя Л\ихаила
Горина ^—выведен Максим Горький п сделана попытка
художественного раскрытия прагедии писателя-гумани-
ста. Идейно-философская концепция романа строится на
том, что в основе превращения большевизма в чудовищ¬
ную, бесчеловечную диктатуру лежит изначальное, ко¬
ренное, губительное для революционной идеи «замыка¬
ние» на ее^конечных целях, которое ослепляет ее носи¬
телей и превращает их в фанатиков, способных допус¬
тить любые мыслимые жертвы в настоящем ради буду¬
щего. Это общий порок всех радетелей будущего земно¬
го рая; русская литература - от Герцена до Достоевско¬
го— глубочайшим образом исследовала разные вариан¬
ты дурной диалектики, превращающей на этом пути
добро в зло. Вспомним, что даже Чаадаев возмущался
просветителями Х\’И1 века, отрицательно судившими о
массовых истреблениях, о которых повествуется в Биб¬
лии, и утверждал, что .Чоисей имел право и должен был
без жалости и не раздумывая принести в жертву целое
поколение ради достижения высокой и святой цели. Та¬
кая преданность идее будущего счастья, такая любовь
к «дальним», которая совершенно вытравляет и подав¬
ляет любовь к «ближнему», сегодняшнему, конкретно¬
му, живому человеку, — вот основное зло, которому в
полной мерс отдал дань российский большевизм. Вся¬
кий, кто попадал в колесики н винтики созданной им
жестокой машины, кто втягивался в ее работу, неизбеж¬
но становился бездушной и безжалостной частью этого
механизма. Таковы главные герои романа — писатель
.Михаил Горин и чекист Федор Новиков, которому пору¬
чено приручить «титана» литературы, поставить его пе-
Манухим И. С. Боткин, И. Мечников, ^\. Горький // Новый
журнал, Нью-Йорк, 1967, № 86. — С. 157.
35
ро и огромный моральный авторитет во всем мире на
службу диктатуре. Это ему удается: Горин пишет исто-
ри^ческую драму «Иван Грозный», в которой оправды¬
вает самый жестокий террор во имя идеи. Новиков вы¬
полняет порученную ему миссию со сложным 'чувством
одновременно любви и ненависти: он любит Гарина, це¬
нит его талант и в то же время ненавидит за то, что да¬
же такой большой человек оказывается способным под¬
даться соблазну идеи и из олицетворения добра и гума¬
низма стать проповедником зла и бесчеловечности. Го¬
рина приводит к краху именно то, что сумрачный гений
Ницше продуцировал в своем учении о сверхчеловеке,
высоко вознесшемся над скучной землей и населяющи¬
ми ее мелкими, бескрылыми людьми; давнишняя, с мо¬
лодости, ницшеанская закваска не умерла в нем, соеди¬
нившись органично с мечтой о социализме как будущем
земном рае, населенном новыми, сильными и свободны¬
ми людьми. «Любовь к дальнему» обернулась бесчело¬
вечным пренебрежением к судьбам и интересам «ближ¬
них». Горин сам убеждает других и дает Новикову убе¬
дить себя в том, что жестокий диктаторский режим, ус¬
тановленный в стране, является неизбежной и необходи¬
мой исторической фазой на пути к достижению цели.
Психологический механизм оправдания режима и само¬
оправдания себя — его соучастника и верного слуги —
раскрыт в романе как процесс нравственной деформа¬
ции человеческой души; от мимолетной «искусительной»
мысли — к проникновению ее во все, что думается и де¬
лается, от оправдания сделанного — к признанию пре¬
ступления подвигом, зла—добром. Инстинкт самосох¬
ранения в конечном счете регулирует этот процесс. Од¬
нако Горин-Горький не выдерживает психологического
груза: предохранительный механизм «отказывает», он
становится «ненадежным», прозревает и пишет в письме
одному из своих доверенных адресатов: «Я понял, нако¬
нец, что нельзя любить только идею, порожденную в че¬
ловеческом мозгу. Нужно любить человека. Самый про
стой человек должен быть несравненно дороже самой
блестящей и увлекательной идеи».
Диктатуре становится ясно, что «ненадежный» Го¬
рин не может быть больше использован, и Федор Нови¬
ков, выполняя приказ, убивает мечущегося, жалкого,
прозревающего «титана». В момент убийства он с го¬
речью и ненавистью говорит писателю, которого когда-то
36
любил, жестокую правду: «Вы были слишком заняты меч¬
тами о счастье человечества, чтобы заметить такие пус¬
тяки, как судьба нескольких миллионов русских мужи¬
ков... Вся страна корчится в судорогах, миллионы умира¬
ют в страшных муках, а вы ничего этого не увидели. Кто
поверит такой нелепости? Нет, вы обо всем этом хорошо
знали, но притворялись наивным. Вам выгодно быть
наивным, чтобы было удобнее философствовать и разы-
1'рывать из себя гуманиста... Вы любите человечество,
но ненавидите отдельных людей... Мне обидно видеть
такого большого человека, как вы, позорно вынужден¬
ным служить насилию», — и он спрашивает Горина, по¬
чему он вернулся в Россию, Горин отвечает, что и сле¬
пая собака приходит умирать в родной дом. На это Но¬
виков отвечает: «И та.м ее добивают, потому что она
слепа».
Такая реконструкция внутренней драмы Горького
«является, конечно, гипотетической, — писал в рецензии
на роман Гузенко Ю. Денике. —Но гипотеза Гузенко
очень правдоподобна и убедительна. Во многом она
вполне отвечает тому образу Горького, который сложил¬
ся у меня за несколько недель близкого общения»^'.
Люди, любящие литературу, еще долго будут мучн
тельно думать о причинах и истоках трагедии Максима
Горького. И в этих раздумьях нельзя забывать еще одно
«показание на суде истории»—мнение человека, близ¬
кого и дорогого Горькому, — Ф. И. Шалялина. Несмотря
на все сложности их взаимоотношений в последние годы
жизни того и другого, несмотря на очень горькие слова
о Горьком, сказанные Шаляпиным в его книге «Маска
и душа», когда Горький умер, Шаляпин, узнав об этом
на пароходе на пути из Нью-Йорка в Гавр, послал тот¬
час же в «Последние новости» Милюкова свой отклик:
«Что бы мне ни говорили об Алексее Максимовиче,
я глубоко, твердо, без малейшей интонации сомнения,
знаю, что все его мысли, чувства, дела, заслуги, ошиб¬
ки,— все это имело один-едннственный корень — Волгу,
великую русскую реку и ее стоны... Если Горький шел
порывисто и уверенно, то это шел он к лучшему будуще¬
му для народа; а если он заблуждался, сбивался, быть
может, с того пути, который другие считают правильным,
это опять-таки шел он к той же цели... Когда я слышу
о корысти Горького, о его-роскошной жизни на виллах
Денике Ю. Ближние и дальние // Социалистический вестник.
— Нью Порк—Париж, 1954, № 8—9.— С. 162.
37
Капри н Сорренто, о его богатствах — мне становится
совестно. Я могу сказать, ибо очень хорошо это знаю,
что Горький был одним из тех людей, которые всегда
без денег, сколько бы они ни зарабатывали и ни приоб¬
ретали. Не на себя тратил он деньги, не любил денег и
ими не интересовался. Нет, не корысть руководила Алек¬
сеем Максимовичем. Я говорил о его вечной боли за на¬
род. Скажу о другой его страсти — о любви к России.
Вот как этот вопрос встал между нами. Было это много,
много лет позже. Российская буря разметала нас в раз¬
ные стороны. Горький мне сочувствовал: сам сказал;
«Тут, брат, тебе не место». Когда же мы, на этот раз в
1928 году, встретились в Риме, когда по мнению моего
друга в России многое изменилось и оказалась возмож¬
ность для меня (опять-таки по его мнению) работать, он
мне говорил сурово: «А теперь тебе, Федор, надо ехать
в Россию»... Честно скажу, что до сих пор не знаю, кто
из нас был прав, но я знаю твердо, что это был голос
любви и ко мне, и к России. В Горьком говорило глубо¬
кое сознание, что мы все принадлежим своей стране,
своему народу, и что мы должны быть с ним не толь¬
ко морально,- 'как я иногда себя утешаю, — но и физи
чески, всеми шрамами, всеми затвердениями и всеми
горбами»^^.
ЛОГИКА ТРАГИЧЕСКОЙ МЕТАМОРФОЗЫ
Среди всех мотивов, версий и трактовок «трагедии
,\\аксима Горького», выдвинутых исследователями, ме¬
муаристами, современниками, врагами и друзьями
Л\. Горького, не отбрасывая с порога никаких —все, за
исключением версии «продался за деньги», заслужива¬
ют внимания, — мы хотим еще раз обратить внимание
читателя на одно суждение Е. Д. Кусковой: когда она
объясняет, почему Горький мог быть эмигрантом при
царизме, и гордиться своим эмигрантским положением,
и разговаривать с самодержавием «на гордо-эмигрант¬
ском языке», но не мог позволить себе ничего подобного
по отношению к России Советов: «С пролетарской рес¬
публикой он, «родоначальник пролетарской литерату¬
ры», он, буревестник, «сын народа, сделавшего величай¬
шую из революций, так разговаривать не мог. В этих
Цит, по: Кускова Е. Д. Трагедия .Максима Горького // Новый
журнал. - Иью-Порк, 1954, > 38. _ С. 245.
38
его взаимоотношениях даже не с Советской властью, а
с революцией, — корень его мизантропии, в качестве «по-
лувысланного», и его дальнейших настроений. Развести
Горького с этой анархо-босяцкой революцией — это не
только «смешно», но и невозможно»^®.
Это очень точно сказано — «даже не с Советской
властью, а с революцией». Действительно, отношения с
Советской властью, и сталинской диктатурой, в частно¬
сти— лишь следствие горьковских отношений с револю¬
цией, результат осмысления ее опыта, следствие горь¬
ковской революционности, горьковского «большевизма».
Наиболее проницательные современники Горького —
относившиеся к нему с глубокой симпатией, как Е. Кус¬
кова или Е. Замятин, или — враждебно, как 3. Гиппиус
или Д. Мережковский, — недаром видели в нем револю¬
ционера прежде всего. Е. Замятин, для которого «Горь¬
кий»' и «Пешков» были очень похожи друг на друга и
все-таки не совсем одно, они спорили и ссорились друг
с другом, потом снова мирились и шли в жизни рядом»,
говоря о горьковском протесте против суда над эсерами
как о кульминационном пункте разлада Горького с боль¬
шевиками, утверждал, что это был в то же время разлад
«не только с ними, но и с самим собой, потому что, не¬
сомненно, кроме «Пешкова», человека с почти по-жен¬
ски мягким сердцем, в нем жил большевик»^^.
В этом действительно корень — политический, во вся¬
ком случае — трагедии Горького. Не следует преувели¬
чивать антибольшевизма «Несвоевременных мыслей».
Их автором двигал не страх перед революцией, а страх
за революцию: ему казалось, что большевики ее губят
своим экстремизмом. Этим вызвана острота его реакции
на события Октября.
Трудно представить себе более резкую, уничтожаю¬
щую, даже в че.м-то оскорбительную критику, чем та,
которой Е «Новой жизни» Горький подверг Ленина, на¬
пример, в статье «Вниманию рабочих» (Nb 197, 10 ( 23)
ноября 1917 г.):
«Владимир Ленин вводит в России социалистический
строй по методу Нечаева — «и на всех парах через бо¬
лото».
И Ленин, и Троцкий, и все другие, кто сопровождает
Кускова Е. Д. Трагедия .Максима Горького // Новый жур¬
нал. — Нью-Порк, 1954, № 38.— С. 239.
Замятин Е. О Горьком // Новоселье. [1ью Йорк, 1942, ЛЬ I.
— С. 46.
39
нх к гибели в трясине действительности, очевидно убеж¬
дены вместе с Heчaeвым^ что «правом на бесчестье все¬
го легче русского человека за собой увлечь можно», и
вот они хладнокров)10 бесчестят революцию, бесчестят
рабочий класс, заставляя его устраивать кровавые
бойни...
Заставив иролетар.иат согласиться на уничтожение
свободной печати, Леи'ин и приспешники узаконили этим
для врагов демократии право зажимать ей рот; грозя
голодом и погромами всем, кто не согласен с деспотиз¬
мом Ленина — Троцкого, эти «вожди> оправдывают дес¬
потизм власти, против которого так мучительно долго
боролись все лучшие люди страны...
^ Вообразив себя Наполеонами от социализма, Ленин¬
цы рвут и мечут, довершая разрушение России, — рус¬
ский народ заплатит за это озерами крови.
Сам Ленин, конечно, человек исключительной силы;
25 лет он стоял в первых рядах борцов за торжество со¬
циализма, он является одной из наиболее ярких .фигур
международной социал-демократии; человек талантли¬
вый, он обладает всеми свойствами «вождя>, а также и
необходимым для этой роли отсутствием морали и чисто
барским, безжалостным отионюнием к жизни народных
масс.
Ленин — «вождь» и русский барин, не чуждый неко¬
торых душевных свойств этого ушедшего в небытие сос¬
ловия, а потому он считает себя вправе проделать с рус¬
ским народом жестокий опыт, заранее обреченный на
неудачу.
Измуче}1ный и разоренный войною народ уже запла¬
тил за этот опыт тысячами жизнен н принужден будет
заплатить десятками тысяч, что надолго обезглавит его.
Эта неизбежная трагедия не смущает Ленина, раба
догмы, и его приспешников — его рабов. Жизнь, во всей
ее сложности, неведома Ленину, он не знает народной
массы, не жил с ней, но он — по книжкам -узнал, чем
можно поднять эту массу на дыбы, чем — всего легче —
разъярить ее инстинкты. Рабочий класс для Лениных
то же, что для металлиста руда. Возможно ли — при
всех данных условиях — отлить из этой руды социали¬
стическое государство? По-видимому, невозможно; од¬
нако— отчего не попробовать? Чем рискует Ленин, если
опыт не удастся?
Он работает как химик в лаборатории, с тою разни¬
цей, что химик пользуется мертвой материей, но его ра-
40
бота дает ценный для жизни результат, а Ленин рабо¬
тает над живым материалом и ведет к гибели револю¬
цию. Сознательные рабочие, идущие за Лениным, долж¬
ны понять, что с революционным рабочим классом про¬
делывается безжалостный опыт, который уничтожит луч¬
шие силы рабочих и надолго остановит нормальное раз¬
витие русской революции»^^.
Л Ленин —столь непримиримый, столь нетерпимый,
никогда не церемонившийся в борьбе с идей}(ыми про¬
тивниками, не отвечает ни на одну из горьковских
беспощадно-критических статей. Более того, 31.\’П.1919 г.
Горький пишет ему одно из самых раздраженных своих
писем — все о том же, что и в «Несвоевременных мыс¬
лях»: о том, что «рабочие преданы в плен мужику>, что
«революцию нельзя делать при помощи воров, нельзя де¬
лать без интеллигенции», что у него «углубляется рас¬
хождение с коммунизмом». И Ленин, суммируя все свои
мысли о разговорах с Горьким («Из разговоров с Вами
я давно подходил к тем же мыслям, но Ваше письмо
оформило и докончило, завершило сумму впечатлений
от Ваших разговоров») в ответном письме подводит
итог: «В чем расхождение, понять невозможно. Ни тени
указаний на расхождения в политике или идеях нет, а
есть «расхождение настроения»^®.
Ни тени расхождений н главном.
Н с точки зрения настоящих, убеждошых «антиболь-
шевиков» — их тоже нет. В «Записных книжках 1919—
20 гг.» Д. Мережковского читаем; «Ленин —самодержец.
Горький — первосвященник. Он в такой же ласковой оп¬
позиции к Ленину, как Суворин к Николаю
«Несвоевременные мысли» по сути не против, а за
большевиков. Их главная боль, главная мысль, главное
настроение — страх за судьбу революции. Дело не толь¬
ко в том, что новые Шигалевы и Нечаевы губят Россию
ради мировой революции. Дело в том, что они вместе с
Россией губят и революцию, и себя. 0*;тябрьский пере¬
ворот— авантюра, Россия не готова к социализму, но¬
вые Нечаевы, развязав силы анархии и бунта, погубят и
рабочий класс, и интеллигенцию, и культуру, Россия бу¬
дет отброшена назад в дикое и темное царство мужиц-
Горький .М. Несвоевременные мысли.— Париж, 1973. —
С. 111—112.
Ленин и Горький, —М., 1969, изд. 3-е, 1969, —С. 156—157.
Мережковский Д., Гиппиус 3., Философов Д., Злобин В. Цар¬
ство ,\нти.\риста. — Мюн.хен, 19Й. — С. 240.
41
кой пугачевщины. «Дело, знаете ли, простое... — гово¬
рил Горький Б. Зайцеву. — Коммунистов горсточка... А
крестьян — миллионы. Миллионы! Все нред-ре-шено
Это — непременно так будет... В мире не жить. Кого
больше, те и вырежут. Пред-ре-шено. Коммунистов вы¬
режут»^®. Вот основное настроение «Несвоевременных
мыслей». И после периода активного сотрудничества с
большевиками и гигантской культурно-организаторской
работы в 1919—20 годах это настроение, это впечатление
у Горького не проходит, в 1921 г. оно овладевает им с
новой силой. Е. Д. Кускова, рассказывая о судьбе от¬
крытого в 1921 г. «Комитета помощи голодающим»,
вспоминает;
«Уже на третий день после «торжественного» откры¬
тия Комитета позвонил мне Горький: «Мне надо вас ви¬
деть». Приехав к нам, он все время озирался: нет ли
кого в комнате? Он был вообще неузнаваем: потухший,
серый, без своей обычной приветливой улыбки.
-- Вы больны? — спросила я прежде всего.
— Я здоров. Но — душа заболела. Она очень боль
на, Екатерина Дмитриевна.
— Представляю себе...
Он вдруг вспылил: «Почему представляете? Думаете,
что Горький поставил не на ту лошадь?»
— Что за язык, Алексей Максимович... Лично я, как
вы знаете, не люблю в общественности выбирать ло¬
шадь... Действую, как велит совесть и разум.
— Совесть, совесть. Извините, пожалуйста. События
пожрали эту совесть у всех... Осталась лишь драка... Да,
драка, драка...
Он повторял, закрыв глаза, эти слова, а потом:
— Видите ли... Случайно мне удалось узнать из са¬
мого достоверного источника, что Комитету грозит ве¬
личайшая опасность...
— Но комитету всего несколько дней жизни! Разве
он уже в чем-то проявил себя преступно?
— Дело совсем не в преступлении...
— Так в чем же?
— Дело в декрете. Этот декрет противоречит всему
советскому строю.
— Зачем же на него согласились?
— Его дал Кремль... Но кроме Кремля есть еще Лу¬
бянка. Лубянка заявляет прямо и определенно: мы не
Зайцев Б Братья-писателн. — .W., 1991. —С. 20.
42
позволим этому учреждению жить.
— Вы это слышали сами?
— Да, я слышал сам.
— Зачем вы это мне сообщаете? Вы думаете, что ко¬
митет должен сейчас же покончить самоубийством?
— Нет, конечно. Это невозможно, это было бы тру¬
состью. Но вы и другие главные инициаторы должны
быть сугубо осторожны. Повторяю; опасность велика.
— Алексей .Максимович, кто теперь правит Россией?
— Разве вы не видите... Вот это...
— Да, но Ленин...
— Ленин?
На лице болезненная гримаса. Такого страдальче¬
ского лица я у Горького еще никогда не видела.
— Ленин... Прошу вас., не будем говорить об
(ЭТОМ...>^®
Горький выехал из Советской России с тяжелым чув¬
ством и был, по его собственным словам в письме к
I:. Кусковой, «настроен мизантронически». «Он оправ¬
дывал свое добровольное изгнание крушением револю
ции, как он ее пони.мал и признавал, — вспоминает
Ю. Денике. — Он рассказывал Mfie о письме, в котором
Ленин уговаривал его е.хать лечиться за границу. «Уез
жайте, голубчик, Алексей Максимович... Здесь вам все
равно делать больше нечего». И когда Горький после
этого письма разговаривал с Лениным и спросил его,
чем объяснить эту фразу, Ленин, по рассказу Горького,
ответил: «Эх, настроение у меня совсем отчаянное». Так
летом 25 года Горький был убежден, что сам Ленин в
последнее время его жизни был в отчаянии от того обо¬
рота, который приняла революция»^.
Его собственное «мизантропическое настроение»
объяснялось тем же. В одном из писем В. И. Ленину, в
ответ на просьбу привлечь Б. Шоу и Г. Уэ'ллса для сбо¬
ра средств в Америке, Горький сообщал о выполнении
этой просьбы и проинформировал Ленина о том, что он
«вызвал сюда из Парижа Зиновия Пешкова, так назы¬
ваемого приемного сына моего и брата Свердло¬
вых», который был Ответственным секретарем Между¬
народной ко.миссии по помощи и «довольно влиятелен в
Кускова Е. Д. Трагедия .Максима Горького // Новый жур¬
нал. — Нью-Йорк, 1954, .Vo 38. — С. 236.
Денике Ю. Ближнне и дальние // Социалистический вестник.
— Нью-Порк—Париж, 1954, 8—9, — С. 162.
43
этом деле»^'. По свидетельству Н. Берберовой, Горьк
«называл его Зина, очень его любил и полностью дов|
рял eмy»^^. Откровенные беседы Горького с приемн
сыном — а Горький просил его об организации финанс(
вой помощи России, в том числе со стороны Франции,
привели к обратному результату: офицер французе!,
разведки Зиновий Пешков, основываясь на информаци
о головня из сырого дерева, способная линн. нача-
[ть и задушить тех, кто ее зажигает».
Напрасно думать, что большевики изменятся; они все
[блают, чтобы получить поддержку, но это будет всего
|1шь маскировка; намерения их останутся темн же: за-
;чь мировую революцию.
...За исключением кучки воинствующих коммунистов,
„ - вльшевики не имеют в стране сторонников... Горький
полученной в доверительных беседах с Горьким, рек^ з„„^„вается тем, что рисует без^дежную картину
мендовал французскому правительству воздержаться С^о^ния России; он не предлагает никакого плана дей-
предоставления кредитов большевикам. Ьго секретнцГ „ ^ большевизма от судьбы и воз-
рапорт министру иностранных дел Франции де , ^т ее природной силы. ^
ти-отчет о встречах и беседах с приемным отцом ^ окончательно, продал свое
документ, достойный внимания; в нем сухим языко „3^ Горъкмн считает, что продажность и взяточ-
(к}зициального донесения дается характеристика тогда,л созданы и поддерживаются режимом. Они пов-
них взглядов Горького на современную Россию, Ленин,^^^^^„^ пронизаны все органь^ зараже.
большевиков. ^ к
«Горький говорит, что положение в России гораз,
хуже, чем это представляют в Европе, и что оно уху
шается с каждым днем, несмотря на все старания бол
шевиков уверить в обратном. По его мнению, положен,!
дел обескураживающее и обезнадеживающее. Дезорп
низацня и разложение царят во всех областях, полит!
заражено насе-
ение.
На русский народ Горький смотрит крайне пессими-
гично»
53
Донесение майора Зиновия Пешкова «по началь-
ву» свидетельствует о том, что с выездом из Рос-
и в отношении к «большевистскому эксперименту»
„ , .орький стоит по существу на тех же позициях, что и в
ческой, социальной и экономической. Некоторые боятг д17_,з «кремлевских властителей», рос-
что если падет большевистское правительство, нас не изменились. Тирания
пит анархия. Но может ли быть большая анархия, отношению к инакомыслящим по-прежнему
та, что сейчас в России?
^зывает его возмущение. Летом 1922 г. он поднимает
1~t ^ ^ \-ivy uvyjin у UJ.'-J t'XV-iW.Vl I,. KJIl i I VJ ^ i 1 i 1 iVl U V 1
Правительство неспособно организовать что бы ^^^с в защиту эсеров. «Суд над эсерами, - пишет он
ни было. Все их планы, все их намерения, о которЛ франсу, - носит цинический характер публично под-
они громко оповещают мир-пустые призрака без всС^овлепного убийства людей, которые искренне были
ja ичли г'т'от'ир'гыг^о ига тл1# - * * _
кой реальности; обнародованная ими статистика не им
ет никакой цены. Даже если они получат ту финансов}
, и экономическую помощь, которую они просят у Ев,р
пы, они не будут способны ее исполь.^овать; все те к
питальные вложения, которые сделают иностранцы, чт
бы восстановить Россию, должны быть рассматриваем
как заранее потерянные, пока у власти большевики.
Ленин провел всю жизнь за границей; своей стран
реданы делу освобождения русского народа». В пнсь-
te А. И. Рыкову: «Тысячу раз за время революции я
казывал Советскому правительству }ia бессмысленное
преступное уничтожение интелл1ггенцни в безграмот-
ой и невежественной стране»^'*. В связи с осуидествлен-
Ьй в 1922 г. высылкой философов и писателей за гра
ицу Горький сказал В. Ходасевичу, что, «конечно, пыс-
*нным здесь будет лучше, но Каменева и Зиновьева
он не знает, и Горький неоднократно ему это roBopiiUj-g,-, последними словами». — а циркуляр Н. К- Круп¬
но Россия сама по себе совершенно безразлична вожД 1ой об изъятии из библиотек и запрещении для чтения
коммунизма. Он говорит, что она в его руках головн |?1атона, Канта, Шопенгауэра, Вл. Соловьева, Тэна, Рес-
чтобы поджечь буржуазный мир. Горький ему ответи |на, Ницше, религиозных сочинений Толстого и еще
Ленин и Горький, —М., изд. 3, 1969.— С. 219.
Берберова И. Железная женщина// Дружба народов,
№ 9.-С. 157.
44
19.
Горький о Ленине и революции // Новый журнал,—Иью-Порк,
976, № 124.-С. 289-291.
Цнт. по: Эрдэ. М. Горький и интеллигенция. — М., 1923.—
10. 45
«миогнх подобных еретнкои» назвал «зверством» н сс.п
писать заявление о «выходе из русского подданства»^®.
В письмах, опубликованных в берли)1Ском сменовехов¬
ском журнале «Накануне», статьях, печатавшихся в дат¬
ской газете «Политикен», он продолжает стоять на пози
пнях защиты интеллигенции и считает самой большой
трагедией разрыв между различными частями демокра¬
тической интеллигенции России вследствие Октябрьско¬
го переворота н экстремистской политики большевиков.
<сПо всему строю моей психики не могу согласиться
с отношением Советской власти к интеллигенции. Счи¬
таю это отношение ошибочным, хотя и знаю, что раскол
среди русской интеллигенции рассматривается — в оже¬
сточенной борьбе — всеми ее группами как явление по¬
литически неизбежное. Но это не мешает мне считать
ожесточение необоснованным и неоправданным. Я знаю,
как велико сопротивление среды, в которой работает
интеллектуальная энергия, и для меня раскол интелли¬
генции разрыв одной и той же — по существу — энер¬
гии на несколько частей, отличающихся различной ско¬
ростью движения. Общая цель всей этой энергии — воз¬
будить активное и сознательное отношение к жизни в
массах народа, организовать в них закономерное дви¬
жение и предотвратить анархический распад масс. Эта
цель была бы достигнута легче и скорей, если бы ин¬
теллектуальная энергия не дробилась. »Тюдн науки и
техники — такие же творцы новых форм жизни, каковы
Ленин, Троцкий. Красин, Рыков и другие вожди вели¬
чайшей революции... Я полагаю, что разумные и честные
люди, для которых «благо народа» не пустое слово, а
искреннейшее дело всей их жизни — эти люди могли бы
договориться до взаимного понимания единства их цели,
а не истреблять друг друга в то время, когда разум}1ый
работник приобрел особенно ценное значение»^®.
Казалось бы, псс тс же темы, что и в «Несвоевремсн
ных мыслях». Да, это так; комплекс мотивов тот же:
власть, анархическая масса, судьбы демократии и куль
туры. Но — другая ситуация; в'опреки мрачным пред
чувствиям и прогнозам Горького («коммунистов выре
жут») власть, не стесняющаяся в средствах, оказалась
сильнее анархической стихии, а «демократия», раско
ловшись на враждующие лагери, продемонстрировала
Ходасевич В. Воспоминания о Горьком. —,\V, 1989. — С. 36
Цит. по: Эрдэ. М. Горький и интеллигенция. — М., 1923,—
С, 5-6.
46
свою неспособность направить грянувшую бурю по пути
разума и культуры. Уроки революции, осмысление ее
трагического опыта меняют направление мысли М, Горь¬
кого.
Вот рассуждение о власти — в одной из статен, опуб¬
ликованных Горьким в 1922 г. в датской газете <Поли-
тикен»:
«Я не отрицаю, что политические деятели — самые
виноватые из все.х виновных на земле. Причина этого
обстоятельства та, что уже самый характер политиче¬
ской деятельности — практическая работа над судьбами
людей и человечества — принуждает политиков неот¬
ступно следовать иезуитскому принципу — цель оправ¬
дывает средства»^^
А в пе,рвой редакции очерка о Ленине (1924 г.), ко¬
торый он писал, обливаясь слезами от любви к Ленину
и в страшной тоске, вызванной смертью его, появляет¬
ся фраза, ни разу не воспроизводившаяся во всех после¬
дующих изданиях и отсутствующая даже в полном сво¬
де вариантов Академического собрания сочинений (ее
не воспроизвела и «Комсомольская правда>, опублико¬
вавшая 21 января 1990 г. эту редакцию и в том числе
не печатавшиеся до сих пор суждения Ленина из нее о
«русских умниках» и о Троцком). Вот эта фраза: «Не¬
возможен вождь, который в той или иной степени не
был бы тираном. Вероятно, при Ленине перебито людей
больше, чем при Уоте Тайлере, Фоме Мюнцере, Гари¬
бальди»^®.
При всей резкости суждений о вождях и политиках
нельзя не видеть, что они имеют иной характер, чем
критика «кремлевских вождей» как Шигалевых и Неча¬
евых в «Несвоевременных мыслях». Звучит мотив оправ¬
дания. Логика такова: да, всякая власть и политика —
аморальны, ибо не могут не руководствоваться в прак¬
тическом деятельности иезуитским правилом о цели и
средствах; насилие и аморализм в политике — неизбеж¬
ность; значит, все дело — в целях.
В размышлениях Горького появляется мотив, кото¬
рого не было в «Несвоевременных мыслях»: его прочная
и давняя убежденность в том. что интеллигенция в борь¬
бе за лучшее будущее всегда была жертвой, и жерт¬
венность—ее родовая черта, не меняется, но мысль при-
” Цит. по: Эрда. М. Горький и интеллигенция. — М., 1923 —
С, 8.
Русский современник, 1924, № 1. —С. 230,
47
обретает новый поворот; поскольку болыпевнкн — часть
интеллигенции, причем лучшая ее часть, то вынужден¬
ная жестокость и аморализм их политики при соверше¬
нии Октябрьского переворота н революции — есть про¬
явление тон же родовой черты — жертвенности. Только
если раньше, при царизме, революционная интеллиген¬
ция жертвовала свободой и жизнью, то теперь, во имя
достижения светлой и высокой цели, она жертвует го¬
раздо большим — своей душой, ибо, став у руля и сде¬
лавшись творцом реальной практической политики, «ра¬
боты над судьбами людей и человечества», вынуждена
перенять и взять на вооружение коренную черту всякой
политики — аморализм действий и иезуитский принцип
«цель оправдывает средства».
Поэтому его рассуждения об аморализме всякой по¬
литики вообще, в том числе и политики большевиков,
завершаются с.-тедующим образом:
«Поклонники и последователи определенны.х идей
нередко вполне сознательно убивают свою собственную
душу во имя счастья других. Это самоотрицание, дохо¬
дящее до самоистребления, особенно свойственно ин¬
теллигентному. политически активному русскому чело¬
веку. Он всегда без колебаний жертвовал своей жизнью
во имя интересов и требований полудиких масс». И да¬
лее: «Я не могу считать людей, взявших на себя тяже¬
лую обязан}Юсть и непосильный труд очистки авгиевых
конюшен гнилой русской жизни, «палачами народа»; в
мои.ч глазах они жертвы»^®.
Это совершенно новый мотив: «трагедия сильных»,
которые истребляют свою душу, прибегая к дьявольским
способам достижения цели во имя спасения слабых.
Сравним высказывание в рассказе «О первой любви»
(1923 г.): «Мне весьма часто приходилось наблюдать, как
трагически беспомощны сильные в окружении слабых,
как много тратится ценнейшей энергии сердца и ума
для того, чтобы поддержать бесплодное существование
осужденных на гибель».
Грозная тень Великого Инквизитора встает за этими
суждениями. Ведь «трагедия сильных» —это трагедия
Великих Инквизиторов, сознательно обманывающих лю¬
дей, силой ведущих их к счастью и страдающих при
этом: «В обмане этом и будет заключаться наше стра¬
дание, ибо мы должны будем лгать... Лишь мы, храня-
Цит. по: Эрдч. М. Горький и интеллигенция — М., 1923. — С. 8
48
и!
щис тайну, только мы будем несчастны». Невольно в па¬
мяти всплыиает ленннское: «нравственно все, что слу¬
жит делу пролетариата», «надо... пойти на все и всяче¬
ские жертвы, даже — в случае надобности — пойти на
всяческие уловки, хитрости, нелегальные приемы, умол¬
чания, сокрытие правды. Конечно, в Западной Европе,
особенно пропитанной особенно закоренелыми легали¬
стскими, Конституционными, буржуазно-демократиче¬
скими предрассудками, такую вещь проделать труднее.
Но ее можно н должно проделать и проделывать систе¬
матически».
Одновременно с моральным оправданием «инквизи¬
торства» власти и политики Горький не отказывался от
коренной своей идеи, что только знаппя и культура спо¬
собны вывести народ из состояния дикости и привести
его к счастью. Но при этом в его размыпглениях нара¬
стает скептицизм по отношению к возможностям носи¬
телей знания и культуры — интеллигенции — одним толь¬
ко просветительством, не опирающимся на силу, спра¬
виться с этой задачей, а под влиянием тяжелых впечат¬
лений от эмиграции этот скепсис перерастает в нена¬
висть к прежней «демократической» интеллигенции, в
пересмотр своего отношения к ней, отсюда идет нить к
антипнтеллигентскому ко.мплексу горьковской публици¬
стики 20—30 гг., который сменяет прежнее коленопре¬
клоненное отнощение к «детям солнца». Они слабы, эти
«дети солнца», их трагедия — трагедия слабых, их жерт¬
венность— ничто по сравнению с трагедией сильных,
самоистребляющих свою душу во имя того, чтобы си¬
лой преодолеть силу другую—наиболее косную и страш¬
ную, грозящую неисчислимыми бедами.
Что же это за грозная сила?
«Русская интеллигенция на всем протяжении нашей
истории является жертвой косности и неподвижной
тупости народных масс»®'’.
Эта сила вынудила лучших из интеллигентов пойти
на самую главную жертву — своей собственной душой -
и переступить через общечеловеческие нормы нравствен-
ностн, самоистребляя себя.
Осмысление уроков революции приводит Горького к
изменению от]юшения к Ленину, к власти, к интелли¬
генции, }!о при этом не только не меняется, но еще и уси¬
ливается один из самых коренных мотивов «Несвоевре-
60 р]з (-татьи в «Политикен». Цнт. по: Эрдэ. Л\. Горький и интел¬
лигенция. М., 1923.— С. 9.
4—4182 49
менных мыслей» — страх перед косностью н анархизмом
массы, особенно крестьянской.
В 1917—18 гг. Горький по-толстовски возвысил голос
против «шигалевщины и нечаевшины» большевиков. «Не
могу молчать» — относилось тогда прежде всего к ним,
людям, проводившим во имя идеи жестокий экспери¬
мент над Россией, эксперимент, как казалось Горькому,
безнадежный, ибо и экспериментаторы, и обманутые ими
рабочие, и соль земли — интеллигенция — погибнут в
огне разбуженной неуправляемой анархической стихии.
В 19.21—24 гг. тревога за судьбу «экспериментаторов»
не проходит, но горьковское «не могу молчать» относит¬
ся уже не столько к экспериментаторам, сколько к тем,
над кем экспериментируют.
В предисловии к книге «О [^сском крестьянстве»
(Берлин, 1922) Горький пишет; «Люди, которых я при¬
вык уважать, спрашивают, что я думаю о России? Л\не
очень тяжело все, что я думаю о моей стране, точнее
говоря, о русском народе, о крестьянстве, большинстве
его. Для меня было бы легче ite отвечать на вопрос, но
я слишком много пережил и знаю для того, чтобы иметь
право на молчание».
Он не молчит — и из-под его пера выходит эта книга,
статья «О русской жестокости», ошеломившая Европу,—
самые мрачные, самые несправедливые страницы горь¬
ковской публицистики, молчать о которых тоже нельзя,
'f'i ибо они слишком многое определили в дальнейшем - в
горьковской политической позиции в 20—30-е гг.
«Россия — это страна полудиких людей. Дикость и
жестокость в тех формах, которые приняла революция,
я объясняю исключительно дикостью и жестокостью рус¬
ского национального характера»®'.
«Я думаю, что превалирующая черта русского на¬
родного характера—жестокость, так же, как юмор —
превалирующая черта английского характера. Это —же¬
стокость специфическая, то есть своего рода хладно¬
кровное измерение границ человечеа<ого долготерпения
и стойкости, своего рода изучение, испытание силы со¬
противляемости, силы жизненности.
Самая характерная черта русской жестокости — худо¬
жественная изобретательность, дьявольская утончен¬
ность...
Я говорю о жестокости не как о проявлении во вне
Цит. по; Эрдэ. М. Горький н интеллигенция. М., 1923.— С. 8.
50
извращенной или больной души отдельных иидивидуаль
ностей, — такие случайности — дело психиатров. Я го¬
ворю здесь о массовой психике, о душе народа, о кол
лсктивной жестокости».
«Кто жесточе — красные или белые?
Одинаково — потому что все они — красные и бе
лые — одинаково русские.
Впрочем, о степени жестокости дам определенный
ответ — именно: чем активнее, тем действеннее, тем же-
сточе»®^.
Автора «Несвоевременных мыслей» устрашали и экст¬
ремизм больидевиков, и угроза анархического бунта
масс. Публицистика послереволюционных лет свидетель¬
ствует; народная пугачевщина для него — гораздо более
страшная сила, чем интеллигентская нечаевщина.
.\\ысль о «непобеди.мом консерватиз.ме деревни», вы¬
раженная в «Несвоевременных .мыслях», все более ук¬
репляется в сознании Горького. Он утверждает, что
русский крестьянин неспособен, подобно человеку Запа¬
да, испытывать «активное сознательное достоинство,
уважение к труду, чувство собственного личного значе¬
ния»; «мысли и чувства подобного рода не могут воз¬
никнуть в душе русского крестьянина. Бесконечные рав¬
нины, на которых он жил, крытые соломой деревни, куч¬
ками разбросанные но ним, обладают ядовитым свойст¬
вом высасывать, опустоишть человеческую душу, уби¬
вать в ней всякое движение и желание... Повсюду — бес¬
предельная серая равнина, и среди нее жалкий человек,
как потерянный на своем унылом жалком клочке земли,
вынужденный добывать самым тяжким рабским трудом
каждую крупицу своего пропитания. Один русский исто¬
рик культуры резюмирует свои размышления о русском
народном характере в следующе.м приговоре; «Л\асса
предрассудков — никаких идей». Этот приговор под¬
тверждается всей русской народной словесностью».
И пусть гибнет этот- российский деревенский мир ра¬
ди будущего царства разума; «Вымрут полудикие, глу¬
пые, тяжелые люди русских сел и деревень — все те,
почти страшные люди, и место их займет новое племя —
грамотных, разумных, бодрых людей»®^.
Л поскольку крестьянский консерватизм и «русская
Горький .М. Русская жестокость // Звезда, 1991, .V» 7. — С. 184.
Цнт. по: Эрдэ. ;\\. Горький и интеллигенция. — М., 1923.—
С. 16.
51
!1
I жестокость», чреватые пугачевщиной, и после револю-
]: ции остаются в глазах Горького главной опасностью на
' пути социального прогресса; в «разум массы» он не ве-
; рит; пролетариат дисциплинированно следует за вождя-
; ми; с интеллигенцией постигло жестокое разочарование,
ill из всех опор наиболее надежной и эффективной, вопреки
его прогнозам, оказалась сила власти, в той форме дик¬
татуры, в которую она отлилась в России. «Иного не
!' дано»; «Нахожу необходимым заявить, что Советская
■|i власть является для меня единственной силой, способ-
ной преодолеть инерцию массы русского народа н воз-
ji будить энергию этой массы к творчеству новых, более
1| справедливых и разумных форм жизни»®^!
I Власть олицетворяется в вождях. Революция, ни-
* спровергнувшая царизм, не только не отбросила, но н
I дала мощный толчок укреплению вождистскон психоло-
’ ГИИ — как в массах, так и в самих «вождях». Для Горь¬
кого в этом не было ничего неприемлемого. Недаром,
i читая роман Д. Лоуренса «Флейта Аарона», он подчерк¬
нул слова, вероятно, отвечавшие и его «течению мысли»:
«Множество людей жаждет найти вождя. И это устрем-
\ ление в них законно. Пусть они добровольно, в самой
глубине сво€й, подчинятся руководству более мощного,
чем они, духа».
В. Н. Ипатьев рассказывает об одной из встреч с
Го,рьким в Берлине на организационном заседании «клу¬
ба русских ученых и писателей», «Из всех разговоров,
которые велись на этом заседани'н, у меня остались в
памяти только некоторые рассуждения Горького. Он за¬
дал присутствующим такой вопрос: какой наиболее важ¬
ный вывод мы можем сделать из русской революции?
«Она показала нам, — сказал Алексей Максимович,—
что личность везде будет играть громадную роль, массы
слепо идут за вожаками, от энергии которых зависит
выполнение поставленных задач Такими вождями были
Ленин и Троцкий — без них революция не могла бы быть
itfif осуществлена»*^.
Другая встреча — в Саарове, куда Горький цригла
сил В. Н Ипатьева. — продолжила эту тему: «Алексей
Максимович, говоря о событиях, происходивших п то
Цит. по: Эрдэ. Л\. Горький и интеллигенция. — .М., 1923,—
С. 4.
Ипатьев В Н. Восло.минания о Горьком // Новый журнал.—
Нью-Йорк, 1942, № 3.-С. 307.
52
{jP
время в Советской Россия, указал, что там, к сожале¬
нию, нет больших людей, которые могли бы управлять
страной после Ленина. Он знал уже, что Ленин не вер¬
нется к власти, что он неизлечимо болен; он знал также,
что Троцкий благодаря своему литературному выступ¬
лению «Уроки Октября» приобрел в партии много вра¬
гов и что он не имел достаточного престижа. Алексей
Максимович спросил меня, кого бы я мог назвать в ка¬
честве преемника Ленина. Я помню, что назвал Рыкова,
Смилгу и других, на что он категорически заявил, что
они не только люди не того калибра, как Ленин и Троц¬
кий, но и вообще люди не того размаха, чтобы управ¬
лять Россией. Я отлично помню, что имя Сталина не
было произнесено Алексеем Максимовичем. Я тоже, ко¬
нечно, не мог назвать его, так как совершенно не знал,
что он из себя представляет, и не встречал его на дело¬
вых заседаниях»®®.
Говоря о «метаморфозе», происшедшей с Горьким от
«Несвоевременных мыслей» к формуле «Если враг не
сдается,..», Л. Аннинский пишет: «Смирить хаос Разуму
оказалось не под силу. Горький почувствовал; нужна
Воля»; «Железная Воля Иосифа Сталина в конце кон¬
цов закономерно прорезала себе путь к этой душе»®^. Да,
это так, но только не к душе, а к .разуму Максима Горь¬
кого проложила путь Сила и Воля. И не железная воля
Иосифа Сталина убедила его в том, что иной опоры для
победы Разума над хаосом и стихией не существует, а
железная воля Владимира Ленина, и произошло это
тогда, когда Горький еще совершенно не видел на гори¬
зонтах власти фигуру Иосифа Сталина.
Нахождение опоры Разуму в силе, власти и политике
логически приводит к признанию насилия неизбежным
средством на пути к цели. Особых препятствий к этому
не существовало, так как Горький никогда не был прин¬
ципиальным сторонником ненасилия. В момент истори¬
ческого катаклизма он не видел альтернативы, как ее
увидел тогда, например, Владимир Вернадский; «Два
великих события в жизни человечества:
Ленин-Ульянов в России,
Ганди в Индии.
В одном насилие, цель оправдывает средства, убий¬
ства и кровь. Разорение страны. Мильони смертен...
“ Там же, с, 309.
Аннинский Л. Наши старики // Дружба народов, 1989, .Vs 5,
- С, 241-242,
53
Отсутствие уважения к человеческой личности — идея
неравенства, диктатуры одних над другими. Подавление
человеческой личности для блага избранных. Жесто¬
кость и безразличие. Непризнание свободы веры, свобо¬
ды мысли, свобо'ды исканий. Борьба с религией и в то
же время все формы разврата: цель оправдывает сред¬
ства — макиавеллизм в политике. Нет ничего сильнее
идеи... Куда пойдет человечество: Ульянов и Ганди»®*.
Л Горький еще в начале века предал анафеме и объ¬
явил первыми мещанами. Толстого с его проповедью не-
нас1К’1Ия и Достоевского со своей «слезинкой ребенка»;
их проповедь ненасилия он назвал тогда «преступной
работой», а трактирные рассуждения Ивана Карамазова
о «слезнике ребенка» квалифицировал как «словоблу¬
дие», «словесный бунт лентяя», «величайшую ложь и про¬
тивное лицемерие». В плане политическом здесь для не¬
го уже тогда не было особой проблемы, хотя были —
немалые — проблемы моральные. В воспоминаниях
Н. Валентинова читаем: «Однажды, будучи в хорошем
настроении. Горький со смешком рассказал мне о его
встрече с Лениным в Лондоне, если не ошибаюсь, в
1907 г. Ленин пришел к Горькому в отель и после пер¬
вого рукопожатия и нескольких приветственных слов
быстро подошел к кровати и начал, молча, шарить ру¬
кой под одеялом и под подушкой. «Я стоял, — переда¬
вал Горький, — чурбаном, абсолютно не понимая, что
делает и для чего это делает Ленин. В моей голове про¬
неслась даже дикая мысль: не с ума ли он сошел! Сла¬
ва Аллаху, мое смущение и недоумение быстро окончи¬
лось, потому что Ленин, подойдя ко мне, объяснил: в
Лондоне климат сырой, и надо тщательно следить, что¬
бы постельное белье не было влажным. Это очень вред¬
но и опасно для людей, как я, с больными легкими. А
мне де нужно особенно беречься, потому что я только
что написал роман «Мать», вещь, будто, полезную для
русского рабочего и призывающую его на борьбу с са¬
модержавием. За такой комплимент я, конечно, Ленина
поблагодарил, только, сознаюсь, несколько досадно ста¬
ло. Хорош или худ этот роман, не мне судить. Кончая
писать, я почти всегда недоволен тем, что написал, но
сводить мою работу к чему-то вроде политической про¬
кламации на штурм самодержавия, как это сделал Ле-
Вернадский В. Довольно крови и страданий. Заметки 1917—
1924 гг. // Век XX и мир, 1990, Л'2 1. —С. 30.
54
НИН, все-таки не годится. Я ведь пытался в моей вещи
подойти к нескольким большим, очень б-о-л-ь-ш-и-м
проблемам. Оправдание террора, убийств, казни во вре¬
мя революции — ведь это большущая моральная пробле¬
ма, ведь нельзя же легко уйти от мысли не пачкать
убийством священное дело»®®.
Еще в 1901 году в ответ на рассуждения Горького о
необходимости борьбы против мерзостей жизни, даже с
применением насилия, Л. Толстой сказал: «А насилие—
главное зло!.. Как же вы выйдете из этого противоре¬
чия, сочинитель?». В «Несвоев,ременных мыслях»—тот
же «безысходный круг: так как народ (до революции)
мучали — он тоже (теперь, после революции) имеет
право мучать. Но ведь этим он (народ) дает право
отомстить ему за муки — мукой, за насилие — насилием.
Как же выйти из этого круга?» Но и ужаснувшийся раз¬
махом насилия автор «Несвоевременных мыслей» не
встает на позиции «непротивленцев» — он против жесто¬
кости, против вакханалии жестокости, цротив оправ|да-
ния насилия, за моральное осуждение его, даже когда
избежать его нельзя, его рецепт таков; «не прибегать
к тем или иным приемам насилия над человеком иначе,
как в случаях нераз1решимой необходимости и с чувст¬
вом органического отвращения ко всякому акту наси¬
лия». Затем — в публицистике 22—24 гг. — все чаще
мотив «одинаковой жестокости» красных и белых, а к
середине 20-х годов для Горького — «все дело в мотивах»,
он считает возможным «судить не по действиям, а по
мотивам действий», и выражает свое отношение к проб¬
леме насилия «талантливыми» стихами Дм. Семенов¬
ского:
•Мне тяжело, когда, подобя
Людей зверям, слепая кровь
Темнит их взор. Но—слава злобе,
Воинствующей за любовь»^®
Отсюда только шаг, нет, полшага до ошарашиваю¬
щих сегодняшнего читателя горьковских публицистиче¬
ских формул 30-х годов:
«Употребляется ли для развития сознания человека
насилие над ним? Я говорю — да!» (25, 239).
«Да, в России правят жестоко. Но ведь это страна,
где каждый околоточный чувствовал себя Иваном Гроз-
Валентинов Н. Встречи с Горьким /, Новый журнал. — Нью-
Порк, 1965, .Vs 78, —С. 138-139.
™ .^рхнв Горького, т. ХП, —м., 1969.— С. 120—121.
5о
ным и каждый интеллигент — вершителем судеб мира»
(24, 347).
«Вполне естественно, что рабоче-крестьянская власть
бьет свонх врагов, как вошь». (25, 239).
«В России правят жестоко». Говоря о «метаморфо-
•зах» Горького, не будем забывать, что он не видел Рос¬
сии нэповской, наблюдая за событиями из прекрасного
итальянского далека. Он из России 1921 года, России
военно-коммунистической, вернулся в Россию 1928 года,
тоже военно-коммунистическую, «Железная воля Иосифа
Сталина» для него действительно была продолжением
железной воли Владн.мира Ленина, хотя во всех других
отнои1ениях он, конечно, не ставил их рядом друг с дру¬
гом.
«Умопомрачением» назвал политическую позицию
Горького в конце 20-х—30-е гг. философ А. Ципко («Но¬
вый мир», 1990, ЛЬ 4). Но если иметь в виду развитие поли¬
тической мысли Горького, то это лишь частный случай
всеобщего «помрачения», постигшего фанатиков револю¬
ционной идеи в XX веке. И если, как сейчас все чаще
говорят, марксизм был всего лишь очередной формой,
пусть и грандиозной, социальной утопии, то, скажем,
блестящий анализ трагедии утопизма, который мы на¬
ходим у С. Франка, самым точным образом рисует тра¬
гедию заблуждения устроителей земного рая.
С. Л. Франк считает, что в самом замысле создания
совершенной жизни на земле путем .проведения в жизнь
некой идеологии заключается ,роковое внутреннее про¬
тиворечие. Оно неизбежно обнаруживает себя, когда
идея, столь адекватная, диалектическая, безупречная в
своей теоретической форме, при попытке ее проведения
на практике, в «практической диалектике», оказывается
чреватой (неизбежно и роковым образом) отменой того,
во имя чего была создана, «вопреки первоначальному
замыслу всегда приводит не к дс^ру, а ко злу, не спа¬
сает, а губит жизнь», «На этом пути сами спасители
человечества н самоотверженные служители блага не¬
ожиданным образом превращаются в бессовестных зло¬
деев и кровожадных тиранов. Утопическое движение
всегда начинается людьми самоотверженными, горящи¬
ми любовью к людям, готовыми отдать свою жизнь за
благо ближних; такие люди не только кажутся святы¬
ми, но в известной мере действительно причастны, хотя
и в искаженной форме, святости, Однако по мере при-
5S
ближення к практическому осуществлению своей завет¬
ной цели, они либо сами превращаются в людей одер¬
жимых дьявольской силой зла, либо уступают свое ме¬
сто злодеям и развращенным властолюбцам, имеют их
своими преемниками».
Первое заблуждение утопизма, — считает Франк, —
что утописты надеются осуществить господство добра
путем устранения зла. Но возникает сразу же вопрос:
в чем состоит добро, а в чем зло? Естественно, что от¬
носительно этого мнения расходятся, и каждый пытает¬
ся защитить свое понимание добра и зла. Затем возни¬
кает проблема: добро для одних может обернуться злом
для других, и наоборот. Сразу же, наряду с разномыс¬
лием, подает голос эгоиз.м (я хочу своего блага, даже
за счет других). Затем уже возникают не только теоре¬
тические расхождения, здесь возникают расхождения
жизненных интересов, и дело доходит до физической
борьбы. Проводит свою линию тот, кто возобладает
властью: а это требует уничтожения противника. Захва¬
ченную же власть надо сохранить всеми силами и спо¬
собами... и так, с железной последовательностью, начи¬
нает работать практическая диалектика, которую с пре¬
дельной ясностью можно было наблюдать на примере
России. Насилие, сделки с совестью — все это изменяет
характер человека, стоящего во главе движения, а за¬
тем начинается естественный отбор сотрудников по той
же линии.
«Идеи, во имя которых движение началось, ста¬
новятся формальными лозунгами, дог.мами, не имею¬
щими ничего общего с реальной жизнью; начинается
царство лжи и насилия».
«Посвящая все свои силы бесконечной, никогда не
завершимой задаче обуздания, подавления, разрушения
исконных основ мирового бытия, спасители мира стано¬
вятся его заклятыми врагами и постепенно подпадают
под власть своего естественного человеческого водителя
на этом пути — духа зла, ненависти, презрения к чело¬
веку. Богоборческая антропократия роковым образом
вырождается в демонократню, которая ведет не к спасе¬
нию мира, а к его погибели».
Искушение насильственного добра — этой «дьяволь¬
ской приманки», которой поддаются люди и следуют по
тому пути, «от которого отказался сам Христос», — не¬
избежно приводит их к царству зла — такова практиче¬
57
ская диалектика, многократно доказанная историей че¬
ловечества. Оставляя в стороне вопрос, утопию или не
утопию попытались осуществить «штурмовавшие небо»
российские революционеры и их «буревестник», прихо
дится признать, что реальный процесс осуществления
идеи на практике и ее результат описаны С. Л. Франком
весьма убедительно^'.
Взаимоотношения с революцией составляют сердце
вину трагедии .Максима Горького и неотделимы от всех
его духовных «метаморфоз». Горький относится к числу
тех, о ком сказано, что революция пожирает своих де
теи. Но Горький — не политик. Это — не Бухарин. Он —
художник. Он человек, духовный мир которого отнюдь
не замыкался только в революционной идее и тем бо¬
лее— «доктрине»; все это лишь часть, хотя и нанваж-
нейшая, океана мыслей, в котором он жил. И, кроме
того, ЭТО’ человек, пришедший в мир, «чтобы не согла¬
шаться». Но если до революции его бунтарство ор-гани-
чески и вполне закономерно слилось с его революцион¬
ностью, то во время и после революции Горйкий оказал¬
ся в гораздо более сложных отношениях с миром. Его
трагедия — это трагедия свободы и несвободы.
1'орькип — «озорник» по натуре, «не соглашавшийся»
всегда, и даже в сталинской «золотой клетке» — «былой
анархист не умер», что зорко отметил Р. Роллан, доба¬
вив: «Меня ему не обмануть»^^.
Горький — художник настоящий, охватывающий сво¬
им творческим сознанием живую жизнь в целом, а ре¬
волюция — не вся жизнь, это раскол ж'изни, отказ от
одной ее части во имя другой, и она неизбежно порож¬
дает внутренний конфликт в целостном жизнеохватыва¬
ющем сознании художника.
И «озорник», и художник плохо «приспособлены» к
доктринерству. В 1898 году, еще в самом начале своего
приобщения к революционной идеологии, он, как вспо¬
минает Е. Д. Кускова, весьма критически относился к
идеологическим спорам, укладывавшим жизнь в про¬
крустово ложе «учения»: «О наших собраниях он отзы¬
вался так: «Ну и скучища же, доложу я вам, у вас. Про¬
летариат, лумпен-пролетариат, крестьянство... А... чело-
Тексты из работы С. Л. Франка «Ересь утопиз.ма» цитируют¬
ся по изд.: «Квинтэссенция». Философский альманах-1991. — ,
1992.-С. 378-395.
Роллан Р. .Московский дневник // Вопросы литературы, 1989,
Л» 5.-С. 182.
58
век-то где? Человека у вас нет, все набор слов. Кто ко¬
го перещеголяет».
Откос он любил какой-то страстной любовью: мог
сидеть всю ночь.
...На нас сердился: «Да бросьте вы своего Маркса
сосать! Слушайте соловьев! Много больше душе говорят.
А вон и «лумпены» ваши на барках».
Горький часто говорил нам: «Я ненавижу политику,
я люблю быт и живую жизнь»^^.
Его творческое сознание всегда было широким, все-
о.хват)1ым и менее всего «доктринальным», узко-полити¬
зированным. Даже в «очень своевре.менной книге» чита¬
тель найдет немало такого, что вовсе не соответствует
«учению» и даже противоречит ему, не говоря уже о
других произведениях. Художественное творчество Горь¬
кого неизмеримо шире и глубже «политики», — в отли¬
чие от горьковской публицистики, где идеологический
стержень отчетливо ощутим и часто подавляет «живую
мизнь».
«Анархизм» натуры и художническая преданность
богатству действительной жизни, с одной стороны, и —
преданность идее, да еще в реальной обстановке 20—ЗО-х
годов, когда художник оказался в тисках двух несво¬
бод: несвободы от идеи (поскольку он .революционер)
и несвободы, порожденной в мире столь уродливой реа¬
лизацией прекрасного в теории учения, — вот конфликт¬
ная ситуация, определившая глубочайшую антиномич-
ность духовного мира Горького. Острота ее определяет¬
ся тем, что Горький был действительно «озорником» по
характеру, и художником, как говорится, от Бога, но
он также был и оставался революционером по убежде¬
нию; прав Е. Замятин, — «в нем жил большевик».
Поэтому Горьковская оппозиция большевизму в
1917—18гг. была в известной степени мнимой оппозицией,
недаром Ленин отказывался видеть в его «расхождениях
настроения» «расхождение с коммунизмом». А в конце
20-х и в 30-х гг. —при видимом верном служении режи¬
му и подчинении ему—Горький внутренне, без сомне¬
ния, был в глубоком разладе с самим собой, это зорко
увидел в его глазах Ромен Роллан («меня ему не об¬
мануть») .
Кроме того, мировоззренческий комплекс Горького
Кускова Е. Д. Трагедия Максима Горького // Новый журнал.
-Нью-Йорк, 1954, № 38.-С. 233.
59
исключительно сложен, противоречив. Он включает в
себя идеи, резко не соответствующие доктринально-
марксистским, и в то же время, во взаимодействии с
ними, они образовали «взрывчатый состав», который во
многом определил и противоречия жизненного, общест
венного, творческого поведения Горького в 20—30 годы
и способствовал возникновению его «союза» с «дьяж^
лом» сталинизма. Игнорировать подобные «составляю¬
щие» этого мировоззренческого комплекса, во многом
сыгравшие свою роль в трагедии М. Горького, невоз
можно.
Глава II
«ОЧЕНЬ ЗАПУТАННЫЙ УМ»
В предисловии к «Критике гегелевской философии
права» К. Маркс писал о трагедии гибели «старого ми¬
ропорядка», который боролся с миром, еще только рож-
даюн;имся, и потому на его стороне было «всемирно
историческое заблуждение, но не личное». В переломные
революцион}1ые эпохи, как показывает опыт, трагиче
ское заблуждение могут пережить и миллионы привер
женцев «нового миропорядка». Среди них был и М. Горь
кий, его «заблуждение» тоже было не «личным», а «ис¬
торическим» и трагическим.
Приблизиться к решению проблемы «Горький и ре¬
волюция», точнее, революционная действительность и
отразивший ее во всей своей антиномичности горьков¬
ский духовный мир, можно лишь на пути всестороннего
изучения горьковского сознания на всех его уровнях:
от идеологически-публицистического до сложнейшего
образно-художественного, включая интуитивное и под¬
сознательное.
При этом должен быть четко поставлен вопрос о со¬
отношении этих разных сфер или уровней сознания, о
степени адекватности отражения сущностных сторон ре¬
волюционной действительности Горьким—мыслителем
и публицистом, с одной стороны, и Горьким — художни¬
ком — с другой.
Было бы упрощением объяснять жизненное, общест-^
венное поведение Горького и его позицию в 20—30 годы
исходя только из характера и эволюции его политиче¬
ских взглядов; его позиция и его трагедия, при всем том,
что она, безусловно, соотносима с историей и трагедией
большевизма, трагедией «ленинской гвардии», не сво¬
дится только к этому — социально-политическому — ас¬
пекту. Она определяется всем сложным мировоззренче¬
ским комплексом, в котором горьковский «марксизм»
составляет хотя и очень существенную, но лишь часть
его духовного мира
Горький называл себя марксистом, но при этом не
забывал уточнять, что он плохой марксист («Я тувствую
органическое отвращение к политике и являюсь очень
сомнительным марксистом»). И действительно, в его
Публицистике собственно марксистское сводится к дос¬
таточно узкому набору элементарных идеологем, если
йе сказать—мифологем. Как писал И. И, Манухин,
«Горький крепко верил в социализм, хотя говорил о со¬
циалистическом учении так, как говорят люди о чем-то,
в1
пм не совсем понятном, но чему, по мнению авторитетов,
подчиняться надо»'.
Противоречия в своих взглядах он сам ощущал и
никогда их не скрывал.
В «Несвоевременных мыслях» он писал: «В моих по
литических взглядах, вероятно, найдется немало протн
воречин, примирить которые не могу и не хочу»...
В конце 20-х годов в заметках для себя: «Раз пять
десят, а может быть, двести раз меня спрашивали:
— Как же, в конце концов, вы смотрите на этот мир?
И указывали на неисчислимое количество противо¬
речий в моих мнениях. Кое-кто находил эти противоре
чия даже преступными, большинство считало их резуль
татом моего невежества, люди любезные — а также и
трусливые- великодушно пытались затушевать их»^.
«Ума Вашего я не понимаю — очень запутанный
ум», — говорил ему Л. Толстой (XVI, 276).
Говоря о Достоевском, Горький классифицировал
его идеи на коренные и случайные. В его собственном
духовном мире, безусловно, тоже есть идеи коренные,
фундаментальные, и временные, преходящие. На иротя
жении л<изии он неоднократно «менял» идеи, каждый
раз, однако, с неистовой страстью навязывая миру оче
редное увлечение: сначала уверовал в спасительность
индивидуализма, потом — отбросил его, всецело отдав-
шись идее коллективизма и социализма, поделив мир
на Соколов и Ужей, всех не-Соколов записав в мещан¬
ство, даже Толстого и Достоевского; в 1915 г. в про¬
граммной статье «Две души» (И. Валентинов вспоми¬
нает: «Статью свою он мне читал еще в рукописи и пе¬
ред чтением, щелкая по ней длинными пальцами, меня
предупредил: «Тут мое «како верую»: мысли ее мне не
легко дались>>^)—обнародовал свое новое кредо, оче¬
редное деление всего и вся на непримиримые начала:
Восток—Запад, пассивность — активность, религиозная
созерцательность и покорность судьбе — разум, наука
культурный прогресс, анафема — ненавистной Азии
осанна—благословенной Европе.
И при том,’что на каждом этане он — приверженец
' Манухин и. и. С. Боткин, И. Мечников, ^\. Горький // Но
выи журнал. — Иью-Порк, 1967, Л'« 86. — С. 155.
2 Горький М. Поли. собр. соч. Варианты. Т. 6. — М., 1978.—
С. 473.
3 Валентинов Н. Встречи с Горьким // Новый журнал. — Нью
Йорк, 1%5, № 78.-С. 127,
62
какой-либо одной генеральной идеи, одновременно его
духовный мир — вихрь идей самых разнообразных.
«Я чувствую себя живущим в атмосфере мысли»*,—
писал он в воспоминаниях о Леониде Андрееве. Немно¬
го найдется на свете людей, столь информированных в
сфере идеи, как Горький. Каждый, кто читал «Жизнь
Клима Самгина», понимает это, как видит и то, что
марксизм в этом океане идей, составляющем духовный
мир Горького, — лишь одно из многих течений.
Но при этом следует подчеркнуть, что, свободно чув¬
ствуя себя в области мысли, в мире самых различных
идей, Горький воспринимал идеи сугубо индивидуально:
«В области идеи чужое мне подозрительно, я привык и
люблю вынимать идеи из своего личного опыта»^.
О том, что это действительно так, свидетельствует,
например, его избирательность в мире философских сис¬
тем. Почему, скажем, в богатейшем мире современной
ему русской философской мысли, с которой он был хо¬
рошо знаком (со многими философами имел личные от¬
ношения и переписку)—он выделил не Соловьева, не
Бердяева, не Франка, не Розанова, не Флоренского, а —
самого что ни на есть среди этой блестящей плеяды мыс¬
лителен малоизвестного, стоящего особняком Н. Ф. Фе¬
дорова? Безусловно, сказалась любовь к всяческим
«озорникам», а Федоров в философии был озорником,
да еще каким озорником, — как говорят в народе, «от
черта на отличку». Но главное в другом: в Федорове
его привлекло то, что близко к его собственному «како
верую»: проповедь активного отношения к жизни, апо¬
феоз труда и знания, неистовое отрицание «философии
неделания», как Федоров называл взгляды Толстого и
Достоевского, идея «регуляции природы», борьбы со
смертью, уничтожающая критика капитализма. Среди
десятков фамилий философов всех времен, мелькающих
то и дело на страницах «Жизни Клима Самгнна», имя
Федорова фигурирует чаще других, уступая в этом от¬
ношении только именам Маркса, Ленина, Шопенгауэра
н Ницше. И —в то же время — ни малейшего отзвука в
Многочисленных отзывах Горького о Федорове не най¬
дем на важнейшую часть федоровской философской сис¬
темы (о которой, кстати, все, пишущие о Федорове, на¬
прочь забывают тоже, завороженные немыслимой дер-
* Литературное наследство. Т. 72. Горький и Леонид Андреев.—
М., 1965.-С. 373.
5 Горький М. ПСС, Варианты. Т, 6,— М., 1978,— С. 462.
63
зостыо центральной идеи его «Общего дела» как борьбы
со смертью н восстановления «ушедших в гроба»),—
на федоровскую этику, итоговая формула которой:
«Жить надо не для себя (эгоизм) и не для других (аль¬
труизм), а со всеми и для всех», — конечно же,
расходится с горьковской антиномической этикой, еще
в молодости отлившейся в образах-символах Ларры и
Данко.
Да, в области идеи он был действительно очень из¬
бирателен.
И при всем разнообразии идей н мыслей, которым
он отдал дань в течение своей жизни, в его мировоззрен¬
ческом комплексе есть несколько коренных, фундамен¬
тальных, генетически выросших из его личного опыта и
пронизавших его сознание идей-убеждений, или. может
быть, лучше сказать, предубеждений, которые, вступив
в контакт с принятой им на веру социалистической идео¬
логией. органически проросли в нее, и этот «симбиоз»
определил очень многое в горьковской позиции и публи¬
цистике 20—30 гг., в том числе и их связь с политикой
и мифологией сталинизма. То есть существует мировоз¬
зренческая, философская база горьковского «пакта с
дьяволом» сталинизма, отнюдь не сводящаяся только к
собственно социалистическому или марксистскому ар¬
сеналу его идеологчи.
Зигмунд Фрейд утверждал, что любая идеология не¬
избежно преломляется в сознании человека через приз¬
му его собственных стереотипов, комплексов, предубеж¬
дений и предрассудков.
Попробуем выделить среди них наиболее сущест¬
венные.
«КРЕСТЬЯНОФОБИЯ» М. ГОРЬКОГО
К числу таких фундаментальных горьковских пре
дубеждений относится органическое, переросшее почти
в ненависть недоверие к крестьянству. Оно сложилось
еще с детства и юности, когда он, желая убедиться в
достоинствах мужика, которого «вешала на шею нам
литература» (25, 341), «пошел и увидел дикий хаос, буй
ное кипение мелких и крупных, совершенно непримири
мых противоречий: в массе они создавали чудовищную
трагикомедию, роль главной героини в ней играла жад¬
ность собственника» (25, 349). «Горький уничтожил му¬
64
жика н восславил Челкашей», — писал о нем II. Л. Бу¬
нин («Под серпом и молотом», Канада, 1975). За исклю¬
чением краткого периода после первой русской револю¬
ции, когда Горький написал свою повесть «Лето» и—в
публицистике — враждебно встречал попытки негатив¬
но-отрицательного, в духе «Нашего преступления» Ро¬
дионова, изображения русской деревни, отношение
его самого к деревне, крестьянству — устойчиво недо¬
верчивое, если не враждебное. Оно особенно обостри¬
лось после Октября, и когда сейчас критики с удовлет¬
ворением пишут об антибольшевистских мотивах «Не¬
своевременных мыслей», видя в этом, пожалуй, единст-
венЕюе, что еще может реабилитировать оскандаливше-
j гося «Буревестника» в глазах современного читателя,
(■ нельзя забывать, что антикрестьянский заряд «Несвоев-
I ременных мыслей» куда сильнее антибольшевистского,—
> в отношении к крестьянству Горький был сверхбольше-
I виком. Л. Резников подсчитал, что три основные темы
, «Несвоевре.менных .мыслей» варьируются на страницах
■ этой книги (отдельного издания 1918 года) в следую¬
щем соотношении: пролетариат как главная надежда и
- двигатель необходимой России культуры — семь раз,
революция и культура — тринадцать раз, русский народ
(крестьянство, в первую очередь)—шестнадцать раз...®
I Дело, разумеется, не в количестве, а в содержании, в
I том, что крестьянство для автора «Несвоевременных
? мыслей»--сила враждебная и культуре, и пролетариа-
■ ту, несущая гибель революции. Он не хотел видеть и
’ слышать ничего, что противоречило этому взгляду. «Те-
■ перь мы знаем,— пишет в воспоминаниях о Горьком
■ Н. Валентинов, — что зверскую, азиатскую жестокость
об}|аружил во время революции совсем не мужик, а
; именно «революционный город», по Горькому, носитель
j культуры и социальных эмоций. Деревня выгнала в
1917—18 п. HOMCMuiKoii, 1и)грабила м пожгла их гнезда
(однако, далеко не все), но убийства помещиков совсем
не были массовым явлением. Во многих местах, окор¬
нав помещика, мужики даже оставляли ему «на про¬
корм» клочок земли. Уже потом, в 1922—23 гг. н по рас¬
поряжению только города с земли были выгнаны пос¬
ледние из оставленных на ней бывших землевладельцев.
J Переход соте>1 миллионов десятин в руки деревни в
' 17—18 годах прошел до удивления спокойно при мини-
® Резников vT. О книге ^\. Горького «Несвоевременные мысли»
: // Нева, 1988, .Чд 1.-С. 158.
5-4182
65
мальмом числе междукрестьянскнх столкновении.
При последнем свидании с Горьким уже в 1918 г. я
обратил на это его внимание. Но это не произвело на
него никакого впечатления. Его отталкивание от кресть¬
янства, по его мнению, «анархизированного» войной и
от дележки земли обрастающего лишь еще большей алч¬
ностью, было так велико, что поколебать Горького не
было возможности»^.
Если, как уже говорилось, в дальнейшем Горький
пересмотрел свое отношение к Ленину, к интеллигенции,
к проблеме насилия, то недоверие и страх перед кресть¬
янством не только не ушли из его сознания, но еще
больше углубились. Об этом свидетельствует и его кни¬
га «О русском крестьянстве», и статья «О русской жес¬
токости», и написанные в тот же период «Мои универ¬
ситеты», и — в особенности — публицистика второй по¬
ловины 20-х и 30-х гг.: суждения о «специфической глу¬
боко консервативной психике крестьянства», «покорного
раба зем^ти» (25, 468—469), «зоологическом индивидуа¬
лизме» (25, 50); о том, что «деревня воспитывает граби¬
телей чужого труда, эксплуататоров, буржуев», что «в
душу большинства крестьян глубоко вросло желание во
что бы то нл стало превратиться также в кулаков», а
кулацкая психика — «душа» свойственна и беднякам>^
(25, 271), что «основа мещанства — мелкое, хищниче¬
ское хозяйство деревни» (25, 411); что «крестьянин —
бессилен. Он работает на «авось», он целиком зависит
от природы» (26, 37), что «крестьянин — не тот человек,
который способен сделать новое, это не тот человек, по¬
тому что он, собственно, не создает ничего, он является
только помощником, и плохим помощником «силы при¬
роды» (26, 76), он, «прожив тысячелетия, ничему не на¬
учился» (26, 206), что «мужицкая сила — сила социаль¬
но нездоровая», «сила эта есть в основе своей не что
иное как инстинкт классовый, инстинкт мелкого собст¬
венника, выражаемый, как мы знаем, в формах зооло-
гического-озверения» (27, 148).
Такая горьковская «крестьянофобия», соединившись
с марксистской мессианской идеей о предназначении про¬
летариата, и вызвала «спокойное» отношение Горького
к сталинской коллективизации.
О «крестьянофобии» Горького с болью и недоуме-
^ Валентинов Н. Встречи с Горьким // Новый журнал, Нью-
Йорк, 1965, № 78.-С. 133-134.
66
нпем поведал в своих воспоминаниях Н. Валентинов. Он
рассказывает о том, что, когда он пытался протестовать
против горьковского восхищения и горьковской иропа
ганды произведени!! С. Подъячева, то получил резкий
отпор. «Ответ.Горького незабываем: «Нечего на зеркало
пенять, коли рожа крива. Пусть очерки Подъячева не
■ художественные произведения, но они репортаж, фото¬
графия, документация выдающейся социальной важно¬
сти. Вместо святых Власов, Акимов, Платонов Каратае¬
вых народнической литературы и Л. Толстого, Подъячеп
дает подлинного, .живого, неидеализированного, без вся¬
ких прикрас, мужика. Он продолжает линию разоблаче¬
ний, начатую «Мужиками» Чехова и «Деревней» Буни¬
на. Подъячев ставит точку над i. В этом его заслуга.
Благодаря ему мы лучше теперь знаем человекоподоб¬
ного зверя, живущего в русской деревне». Приведя это
письмо Горького к нему, Н.- Валентинов далее пишет:
«Горький ненавидел крестьянство. Я точно характеризую
его чувства. .Мы не знаем другого русского писателя, ко¬
торый, оставляя свое восхищение «чувством меры, под¬
чиненным интеллекту», так без всякой меры предавался
бы полярным и жгуче противопоставленным чувствам
ненависти и любви... И если об европейском крестьяни¬
не он 1'оворил с холодиы.м ирезрепие.м, как о домовитом,
дурно пахнущем клопе и антисоциальном мещанине, то
об отечественном мужике мы сльипали от него только
слова ненависти. Город он любил, видя в нем изначаль¬
но заложенные могучие начала разума и социальной
справедливости. Деревню ненавидел. В его глазах она
была вместилищем всяческих скверн. Он не желал счи¬
таться с историческими условиями, уродовавшими и ка¬
лечившими мужика. Его несправедливое отношение к
крестьянству коробило. Тут было нечто от Челкаша,
если бы тот заговорил с утрированно марксистскими
аргументами. Когда Горький говорил, что Россия — по¬
стылая Азия, гнусный Восток, он имел в виду прежде
всего и больше всего—деревню.
Горький не только ненавидел крестьянство. Он боял¬
ся его. Перед ним вставали иногда видения, что стомил¬
лионная, сермяжная, дикая, жестокая, темная масса
выйдет из повиновения, зальет страну, задушит город и,
в конце концов, посадит на трон какого-нибудь нового
'Пугачева или Стеньку Разина. А оба они, эти мужицкие
атаманы, были ему противны. Большевистскую идеали-
■ зацию их он с насмешкой отвергал.
67
Ретроспективный взгляд позволяет нам вынести
суждение о крестьянофобстве Горького... Тут и ключ к
пониманию одного факта, остающегося мучительно не¬
понятным для почитателей Горького и для людей, его
любивших. Мы говорим об отношении к насильственной
коллективизации, сопровождавшейся такой азиатской
жестокостью, что при мысли о ней стынет кровь. Как ни
страшно сказать, эта варварская операция могла и не
производить па Горького какого-либо большого впечат¬
ления. Именно потому, что он ненавидел мужика, он
мог в мероприятиях Сталина видеть или, лучше сказать,
даже наверное видел спасительное средство от опасно¬
сти, угрожающей культуре апокалиптическим зверем из
бездны сермяжной России. Здесь не было приспособле¬
ния взглядов Горького к взглядам Сталина. Тут только
встреча их»®.
С этим трудно не согласиться. 8 января 1930 года, в
самый разгар варварской операции «раскулачивания».
Горький оценивает ситуацию следующим образом: «В
общем, все идет отлично», — и, поддерживая курс, пишет
Сталину; «Это — переворот почти геологический, и это
больше, неизмеримо больше и глубже всего, что было
сделано партией. Уничтожается строй жизни, существо¬
вавший тысячелетие, строй, который создал человека
крайне уродливо своеобразного и способного ужаснуть
своим животным консерватизмом, своим инстинктом
собственника»*'.
Многочисленные горьковские статьи о «геологиче¬
ской встряске» коллективизации, которая, пишет он, со¬
провождается «драмами и трагедиями», цитируя при
этом строки поэта:
Даром ничто не дается — судьба
Жертв искупительных просит, — ,
для современного читателя, знающего о размера.х
«искупительных жертв», — нелегкое и горькое чтение.
И даже зная о попытках Горького смягчить «драмы и
трагедии», о том, что статьи Сталина «Головокружение
от успехов» и «Ответ товарищам колхозникам» написа¬
ны под его влиянием, мы с пониманием читаем строки
из дневника М. Пришвина, наблюдавшего ужасы кол¬
лективизации своими глазами, изнутри парализованной
* Валентинов И. Встречи с Горьким / ' Новый журнал. — Нью-
Порк, 1965, № 78. —С. 132-Ш, 134.
® Письмо Горького Сталину от 8,01.30 г. // Известия ЦК КПСС,
1989, Л'? 7.-С. 215.
68
f страхом российской деревни, «изнутри, а не сверху, как
если бы я был Радек или жил в Италии»; «Помню, еще
Каменев на мое донесение о повседневных преступле¬
ниях ответил спокойно, что у них в правительстве все
разумно и гуманно. «Кто же виноват?» — спросил я.
«Значит, народ такой». — ответил Каменев.
Теперь то же самое, все ужасающие преступления
этой зимы относят не к руководителям политики, а к
■ «головотяпам». А такие люди, как Тихонов. Базаров,
Горький, еще отвлеченнее, чем правительство, их руки
чисты не только от крови, но даже от большевистских
портфелей. Для них, высших бар марксизма, головотя-
пами являются уже и Сталины... Их вера, опорный
■ пункт—разум и наука. Эти филистеры не подозревают,
что именно они, зачаровавшие свое сердце стенами
марксистского «разума» и научной классовой борьбы,
являются истинными виновниками «головотяпства»'®.
И если статья «Головокружение от успехов», переложив¬
шая вину за преступление против крестьянства на ис¬
полнителей, написана не без участия Горького, то это
ведь не только акт милосердия, но и акт соучастия в том,
что в Шолоховской «Поднятой целине» (устами Полов¬
цева, правда) квалифицировано убийственно точно:
«Подлый маневр, обман!»
Из всех «умопомрачений», сыгравших свою роль в тра¬
гедии «Буревестника», его отношение к крестьянству —
самое роковое, самое тяжелое заблуждение, самое не¬
простительное.
ФАНАТИК РАЗУМА
Другое такое же коренное, выстраданное горьков¬
ское— фанатическая, маниакальная вера во всесилие
разума, самое настоящее обожествление мысли, прекло¬
нение перед наукой. Мысль для него была чем-то веще¬
ственным («думающий менее реален, чем его мысль»,
.«мне кажется, .что мысль — вид материи, или, вернее,
t один из видов эманации материи» (2§, 71), сила ее — вне
i сомнения, неверие в возможности разума — самая боль-
(■ шая ересь. Н. Берберова пишет, что «мысль о силе че-
i; ловеческого разума» у Горького «в конце жизни приня¬
Пришвин .\\. Дневник 1930 года ,7 Октябрь, 1989, Ха 7.-
,.д:. 174.
69
ла форму безумия»”. Здесь его точка соприкосновения
с автором «Философии общего дела» — Н. Ф. Федоро
ным, таким же, если не большим, фанатиком знания и
науки.
«Кроме разума и воли человека, иных разумных сил
в мире не существует, наш земной шар и все наши
представления о Вселенной организованы, организуются
нашим разумом». Проповедь «всесокрушающей и все-
организуюп1,ей силы разума» (26, 150) — главная задача
его жизни.
Он }1еустанно вел снор с теми, кто видел в разуме и
мысли не только добрую, но и злую силу. Гоголь, Досто
евский, Л. Толстой, Л. Андреев — по этому пункту —его
постоянные оппоненты. Толстовские приговоры разуму:
«Мыслей особенно .много может вместиться в одно и то
же время особенно в пустой голове»; «ум слишком
большой противен», «сознание есть величайшее зло, ко
торое может постичь человека», — для него всегда были
неприемлемы, хотя они иосхоянно заставляли думать об
это.м, как свидетельствуют записи в дневнике, и, похо¬
же, Горький не очень-то был уверен в своем выводе;
«Я вижу Толстого гениальным художником, который не¬
навидел разум, всю жизнь боролся с ним и, в- конце
концов, был изуродован разумом»'^.
С Леонидом Андреевым спорили они «все чаще, все
напряженней. Наиболее острым пунктом наших разно¬
гласий было отношение к мысли. Я чувствовал себя жи¬
вущим в атмосфере мысли, и, видя, как много создано
ею великого и величественного, — верю, что ее бесси¬
лие— временно. Л1ожет быть, я романтизирую и пре¬
увеличиваю творческую силу мысли, но это так естест¬
венно в России, где нет духовного синтеза, в стране, язы¬
чески чувственной.
Леонид воспринимал мысль как злую шутку дьявола
над человеком; она казалась ему лживой и враждебной.
Увлекая человека в пропасти необъяснимых тайн, она
обманывает его, оставляя в мучительном и бессильном
одиночестве перед тайнами, а сама—гаснет»'^.
В свою очередь Л. Андреев в неистовой идеализа¬
" Берберова Н. Железная женщина // Дружба народов, 1989,
№ П. —С. 131,
Письмо С. Цвейгу, янв, 1929 // Архив Горького, т, 8.—
М., 1960.-С. 33.
'3 Литературное нас.тедство, т. 72. М Горький и Л. .-Чндреев.
1965,-С, 373.
.70
ции разума видел главный пункт горьковского «безу¬
мия», «помешательства».
А Горький недоверие к разуму считал «болезнью ду¬
ха» и находил ее не только у Гоголя, Достоевского, Тол¬
стого, Андреева, но и «у современного молодого очень
талантливого писателя Леонова. В его романе «Вор»
один из героев говорит: «Мысль, вот где источник стра¬
дания. Того, кто истребит мысль, человечество вознесет
в памяти cвoeй»^^
По-видимому, его беспокоило само существование —
столь неестественное, с его точки зрения, — подозритель¬
ности к мысли, враждебности к ней, которое проявляли
люди, в талантливости или гениальности которых как
художников он не сомневался. Записи в дневниках, за¬
писных книжках свидетельствуют о том, что «болезнь
духа» эта существует, живет в сознании, в том числе —
не исключено — ив его собственном.
Преклонение перед разумом и наукой мешало ему
видеть в мысли то, что ведет человечество не только к
вершинам прогресса, но и в исторические тупики. Как
очень точно сказал Андрей Платонов, «Горький с на¬
божностью преклонился перед всей культурой и разу¬
мом человечества, не всегда отделяя от культуры и ра
зума то, что хитроумно содержится в них ради подавле¬
ния людей, а не развития прекрасной жизни»'^.
Преклонившись перед «единственно научной тео¬
рией», приняв ее на веру, он сам своим пером публищ!-
ста сделал очень много для создания новой парадигмы
общественного сознания, которая сейчас оказалась пе¬
ред лицом столь глубокого кризиса.
Разум и Воля — главные божества для Максима
Горького. С этим связано его враждебное отношение к
природе как таковой, антиприродничество, выразившее¬
ся в неистовой пропаганде «борьбы с природ01Й». «Хвала
природе— хвала деспоту» (26, 181). «Природа действует
как враг наш, и мы должны единодушно вступить в
борь'бу против нее как врага, мы должны повернуть ре
ки в пустыни и оросить их» (26, 151). Отсюда — горь
ковская концепция культуры как «второй природы»
отождествление культуры с цивилизацией. «Я думаю
что той природы, в которой очень много красоты, приро
Письмо С. Цвейгу // .\р.хив Горького, т. 8. — М., I960.—
С. 33.
Платонов А. Пушкин и Горький // Платонов А. Величие про-
сты.х сердец.— М., 1976.— С. 307.
71
ды, которой мы восхищаемся, которую изображаем сло¬
вами, красками, в музыке, в культуре — этой природы
в моих мечтах нет... для меня роднее этой та природа,
которая создана руками человека» (24, 395—396);
«Культура — это результат стремления человека создать
силами своей воли, своего разума — «вторую природу»
(24, 105); «Три человека строят культуру: ученый, ху¬
дожник и рабочий» (24, 407- 408). Как видим, в этой
троице нет крестьянина — «раба земли», он исключен
из числа тех, кто создает культуру.
Неистовое преобразовательство Горького, органиче¬
ски coeAHHHBHJHCb с пафосом пятилеток, ослепивших
Горького блеском показанных ему «достижений», во
многом затемнило для пего издержки «строительства
социализма». «У них очень большие цели, — сказал он
Г. Замятину после возвращения в СССР, когда тот захо¬
тел узнать, что думает обо всем окружающем человек
•Ллскссй Пешков. — И это оправдывает для меня все»'®.
Свое место «прораб стройки», как назвал Горького
в «Московском дневнике» Ромен Роллан, увидел в ней
в качестве двигателя знания, просвещения, культуры.
Просветительство, всегда бывшее его страстью, в 20—
30 гг. стало делом Горького, первы.м и главным. А опо¬
ра— уже не столько.интеллигенция—«дети солнца», а
власть, и средства — любые, не исключая и насильствен¬
ных: «Употребляется ли ради развития сознания чело¬
века насилие над ним? Я говорю — да!.. Культура — это
организованное разумом насилие над зоологическими
инстинктами людей» (25, 239). Такое «определение»
культуры звучит ошарашивающе в устах человека, в
«Несвоевременных мыслях» писавшего: «Где слишком
много политики — там нет места культуре». Вряд ли
можно отмахнуться от суждения И. И. Манухина, счи¬
тавшего, что «соблазн пренебречь нравственной оценкой
власти и воспользоваться ее силой для реализации своей
грандиозной культурно-просветительской программы
был слишком велик, чтобы Горький мог им пренеб¬
речь»'^.
«КОМПЛЕКС ЛУКИ»
Еще одна, может быть, самая заветная горьковская
Замятин Е. О Горьком // Новоселье. — Нью-Йорк, 1942, .Ч» I.
-С. 46.
Л\анухин И. И. С. Воткин, И. .Мечников, М. Горький // Но¬
вый журнал. — Нью-Порк, 1967, .Vs 86. — С. 155.
идея — та, которую можно назвать «комплексом Луки»,
очень много определившим и в мировосприятии, и в жиз¬
ненном поведении, н в творчестве М. Горького.
Здесь есть какое-то роковое, странное, необъяснимое
противоречие. Исключительная сила таланта прежде
всего в изображении обыкновенной живой жизни и бы¬
та— и органическое неприятие этой обыденной жизни.
«Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий об¬
ман»... Отвращение к оскорбительной повседневности,
вера в идеальное, прекрасное, возвышенное, которое
всегда где-то впереди или в стороне от ненавистной ре¬
альности, жалость к человеку, к людям — и запутанней-
шие отношения факта и вымысла, правды и лжи — вот
основные составляющие горьковского «комплекса Лу¬
ки». В основе его — глубоко гуманистическое чувство —
жалость и сочувствие к людям, а на этом фундаменте —
хитроумнейшее здание из правды и лжи, которое полу¬
чило концептуальное выражение в мифологии соцреа¬
лизма, вернее, мифотворческой его составляющей. Горь¬
ковский Лука —первый теоретик соцреализма, и в его
афоризме: «Во что веришь, то и есть» — целая филосо¬
фия, мировоззренческое прагматическое и инструмента¬
листское кредо.
Две неразрывно связанные составляющие этого ком¬
плекса; любовь ко всяческим обманам, возвышающим
человека или по крайней мере помогающим ему жить и
выжить, и «темная, загадочная» (Г. Адамович'®) нена¬
висть к истине — органически сплелись в сознании Горь¬
кого.
Владислав Ходасевич в «Воспоминаниях» именно с
этим связывает трагедию и духовный крах Горького.
«Сквозь русское освободительное движение, а потом
сквозь революцию он прошел возбудителем и укрепите-
лем мечты, Лукою, лукавым странником... Вся его жизнь
пронизана острой жалостью к человеку, судьба которого
казалась ему безвыходной. Единственное спасение че¬
ловека он видел в творческой энергии, которая немыс¬
лима без непрестанного преэдоления действительно¬
сти— надеждой. Способность человека осуществить на¬
дежду ценил он не высоко, но самая эта способность к
мечте, дар мечты — приводили его в восторг и трепет.
Создание какой бы то ни было мечты, способной увлечь
человека, он считал истинным признаком гениальности,
Адамович Г. Максим Горький // Современные записки. — Па¬
риж, 1936, So 61.-С. 392.
73
а поддержание этой великой мечты—делом великого
человеколюбия,
Горькому довелось жить в эпоху, когда «сон золо
той» заключался в мечте о социальной революции как
панацее от всех человеческих страданий. Он поддержи
нал эту мечту, он сделался ее глашатаем — не потому,
что так уж глубоко верил в революцию, а потому, что
верил в спасительность самой мечты.
Этому «великому реалисту» поистине нравилось все
то, что украшает действительность, от нее уводит, или
с ней не считается или просто к ней прибавляет то, чего
нет... Разрушение каких бы то ни было иллюзии он счи¬
тал кощунством... Самому себе он не позволял быть ве¬
стником неудачи и несчастья. Пели нельзя было смол
чать, он предпочитал ложь и был искренне уверен, что
поступает человеколюбиво.
Отношение ко лжи и лжецам у него было, можно
сказать, заботливое, бережное. Никогда я не замечал,
чтобы он кого-нибудь вывел на чистую воду или чтобы
обличил ложь — даже самую наглую и беспомощную...
Не раз мне случалось видеть, что он рад быть обману¬
тым, Главным объектом его обманов в большинстве слу
чаев был он сам».
В. Ходасевич считает, что в основе всей жизненной
катастрофы Горького лежит такого рода самообман:
«сложившаяся в общественном сознании легенда о Горь-
ком-буревестнике, Горьком-самородке, Горьком-борце
за пролетариат — независимо от того, верил ли в нее он
са.м или не верил — была им усвоена раз навсегда, и он
сделался ее рабом, считая своим долгом стоять перед
человечеством, перед «массами» в том образе и в той
позе, которых от него эти массы ждали и требовали в
обмен на свою любовь. Часто, слишком часто приходи¬
лось ему самого себя ощущать некоей массовой иллю¬
зией, частью того «золотого сна», который однажды на¬
веян и который разрушить он, Горький, уже не вправе».
Возвращение в СССР и сотрудничество с режимом,
по Ходасевичу, объясняется именно боязнью «испортить
репутацию», то есть создавшийся образ «певца револю¬
ции и пролетариата»: «мысль о возможной утрате этого
образа, о «порче биографии» была ему нестерпима». «Он
в конце концов продался — но не за деньги, а за то,
чтобы для себя и для других сохранить главную иллю¬
зию своей жизни. Упрямясь и бунтуя, он знал, что не
74
выдержит и бросится в СССР, потому что, какова бы ни
была тамошняя революция — она одна могла ему обес¬
печить славу великого пролетарского писателя и вож¬
дя при жизни, а после смерти—нишу в Кремлевской
стене для урны с его прахом. В обмен на все это рево¬
люция потребовала от него, как требует от всех, не че¬
стной службы, а рабства и лести. Он стал рабом н льсте¬
цом. Его поставили в такое положение, что из писателя
и друга писателей он■превратился в надсмотрщика за
ними. Он и на это пошел. Можно было бы долго пере¬
числять, на что он еще пошел. Коротко сказать — он
превратился в полную противоположность того возвы¬
шенного образа, ради сохранения которого помирился
: советской властью. Сознавал ли он весь трагизм это¬
го— не решаюсь сказать. Вероятно, и да, и нет, и веро¬
ятно— поскольку сознавал, старался скрыть это от себя
и от других при помощи новых иллюзий, новых возвы-
5 шающих обманов, которые он так любил и которые в
^ конце концов его погубили»'^.
I Все, что написал В. Ходасевич о запутанных отноше-
f ниях Горького с правдой и ложью, о его любви к обма-
I нам и иллюзиям, — правда. В особенности ценны нари-
I сованные им случаи обманов и самообманов самого
4 1'орького, которые он наблюдал, общаясь с писателем.
9 Но вывод о том, что Горький «продался» за славу, за
I возможность сохранить в общественном сознании «зо-
^ лотой сои» о себе самом, — пусть останется на совести
> мемуариста. Здесь есть какая-то очень существенная
f подмена; если Горький и «врал» людям, как Лука, то
из жалости к ним, а не к себе. Известно, как сурово он
? судил себя как художника, то есть самое главное в себе,
h' По свидетельству Ходасевича, сам Горький просил его:
«Когда я помру, напишите, пожалуйста, обо мне»^°. На-
I писал... Но читая эти воспоминания, надо помнить и о
том, кто их написал. Еще при жизни Горького Ходасе-
;f ВИЧ однажды собирался «раздавить» его^'. Следует пом¬
нить и горьковский набросок портрета Ходасевича, от¬
носящийся еще к 1925 году: «Странный человек. Умен,
но есть в нем жалкая торопливость заявить о своем уме,
всему живущему, даже мухам. Основным ремеслом сво-
.Ходасевич В. Воспоминания о Горьком. — Л\., 1989. —С. 47.
“ Там же. —С, 27.
Письма В. Ходасевича И. Берберовой // .ViiinyBmee.— Париж,
1988, вып. 5. — С. 245.
75
.1
нм сделал злое слово и весьма изощрился в этом, с доб¬
рым же чувством говорит о людях, кажется, только по
двунадесятым праздникам... Вне поисков «цветов зла»
ум его ленив. В оценках людей и явлений жизни —без¬
заботен, тороплив, и часто эта беззаботность граничит
у него с обывательским невежеством. Хочет, чтобы лю¬
ди боялись злого ума его и, кажется, умеет достигать
желаемого. В общем же человек весьма интересный. Ко
мне относится покровительственно и снисходя к «урод¬
ствам духа» моего. Говорит, что я слишком «люблю ве¬
рить». Это— очень мимо, но такое с ним случается ча-
сто»^2.
Тоже резко сказано. Но это — в заметках для себя,
а не для публикации. .Ходасевич опубликовал...
Однако поставленная им проблема «Горький — Лука»
существует. Веру в социализм, мечту о счастливом об¬
ществе, которая воплотилась для Горького в социаль¬
ной доктрине Маркса и Ленина, он поддерживал изо
всех сил, в том числе и путем создания собственной
публицистической мифологии в 20—30 годы—о «наших
достижениях», о Соловках и Беломорканале, о благо¬
родной воспитательной миссии чекистов в лагерях, и
при этом «лукавая» мысль его куда как далеко удаля¬
лась от действительности, например, вот в этом случае:
«Вероятно, лет через пятьдесят, когда жизнь несколько
остынет и людям'конца XX века первая половина его
покажется великолепной трагедией, эпосом пролетари¬
ата,— вероятно, тогда будет достойно освещена искус¬
ством, а также историей удивительная культурная рабо¬
та рядовых чекистов в лагерях. Работа чекистов в лаге¬
рях наглядно демонстрирует гуманизм пролетариата»
(27, 509). Вот уж, как говорится, «попал пальцем в не¬
бо»: люди конца XX века читают «Архипелаг ГУЛАГ».
Тем пе менее... .Михаил Лгурскип в статье «М. Горь¬
кий и Ю. Н, Данзас», говоря о том, что Горький при по¬
сещении Соловков виделся с нею — узницей СЛОНа и
беседовал наедине с ней позже, когда ему удалось по¬
мочь ей досрочно освободиться, пишет: «Несомненно, от
той же Данзас Горький знал, что представляют собой
Соловки на самом деле. Тем не менее, описал он не то,
что было реальностью, а то, что, по его мнению, долж¬
но было быть на Соловках. В этом ключ к понима¬
нию Горького того периода. Он пытается менять дейст-
“ Ар.хнв Горького, т, 12 — .W., 1969.— С 221—222.
76
вителыюсть не критико!'!, а созданием новых мифов, ко-
■ торые, как он считал, должны были учить власти пра¬
вильной полнтике»^^.
Сама же «фрейлина с Соловков» — Ю. Н. Данзас —
• в статье, опубликованной после смерти Горького, ни сло¬
вом не упоминает об этих встречах. При оценке Горько¬
го она колеблется от очень жестких, безжалостных ха¬
рактеристик: «Окруженный лестью, вознесенный до не¬
бес, объявленный крупнейшим писателем мира, полу¬
чивший все мыслимые почести и богатства, старый бун¬
тарь, опьянявшийся свободой, оказался в положении
^ увенчанного лаврами наемника, призванного воспевать
несгибаемую диктатуру партии, радости принудитель-
' ного труда, жизнь, регламентированную до мелочей,
прелесть казарменного существования... он опустился до
' восхваления чекистов, до воспевания конц;1агерей, он
использовал свое перо для камуфляжа, представлявше¬
го разгул нечеловеческой жестокости как дело перевос¬
питания...»— до христианско-человеколюбивых сужде¬
ний: «И все же отметим, что это нравственное падение
было результатом не столько лицемерия, сколько добро¬
вольного ослепления... К тому же за ним строго наблю¬
дали, стараясь отдалить от него все, что могло возму¬
тить человека по натуре сострадательного и благород¬
ного, каким он был. Быть может, и его подспудный ро¬
мантизм помогал создавать ему воображаемый мир, где
реальность казалась ему преображенной, очищенной от
кровавых пятен». Л в заключение, говоря о том, что, «бу¬
дущее с трудом обнаружит его истинную личность за
бесчисленными ширмами, которыми он добровольно ок¬
ружил себя», Ю. Данзас пишет: «Л\ожно утешаться
мыслью, что он окружен не только ширмами, но и мо¬
литвами тех, кого он утешал и поддерживал, тех, кто
обязан ему своей жизнью, и тех, кто знал в нем челове
ка доброго и чувствительного, с сердцем широко откры¬
тым состраданию»^*.
Оправдывая насилие большевиков. Горький говорил,
, утешая себя, что для него «все дело в мотивах». М может
j быть, создавая свою публицистическую мифологию, тво¬
ря миф из жестокой реальности, он утешался тем же, ибо
.Лгурскпй ,\\. Л\. Горьким и Ю. И. Данзас // Минувшее.—
Париж, 1988. вып. 5. — С. 363; см. также: Родина, 1989, X» 12.—
С. 18.
Данзас Ю. И. .Максим Горький // Минувшее. — Париж, 1988,
вып. 5.— С. 377; см. также: Родина, 1989, Х» i2. — С. 22.
77
мотивом здесь было не сокрытие правды, а поддержание
мечты и веры в людях. Лука!.. Что тут скажешь? Раз¬
ве что вспомнить слова Сатина: «Он врал... но это из
жалости к вам, черт вас возьми!»
Другая сторона «комплекса Луки» — действительно
загадочная горьковская ненависть к истине, к факту от¬
рицательному, деление правды на нужную и ненужную,
полезную н вредную, вычленение в одной — неделимой
— реальности того, что поддерживает надежду, и упор¬
ное игнорирование иного... Для тех, кто знал Горького,
было совершенно необъяснимо его упрямое молчание в
конце 20-х—30-х гг. об уродствах режима при колоссаль¬
ной энергии, направленной на пропаганду существую¬
щих и несуществующих «наших достижений».
Он сам определил — четко и ясно — эту свою пози¬
цию один раз в 1929 году в письме к Е. Д. Кусковой. «Од¬
нажды он объяснил полностью’ какой выбирает он путь
и каково будет на этом пути его неведение. Когда уси¬
лились в Советской России гонения на служащую ин¬
теллигенцию и приближался уже период острого терро¬
ра во имя торжества тоталитарной диктатуры даже не
партии, а одного лица, я написала Горькому письмо,
спрашивая его, как всем нам объяснить его поведение,
его молчание. Он ответил мне из Сорренто вот этим
письмом, датированным 22 января 1929 г. В его ответе
я именуюсь уже не «дорогой» — как установилось с дав¬
них дней Нижнего Новгорода, а «сухо»: «уважаемая!»
Письмо с моей точки зрения — да и не только с моей —
замечательное:
«Вы, уважаемая Екатерина Дмитриевна, упрекаете
меня в грубости отношения моего к эмиграции и одно¬
стороннего освещения моего русской действительяости.
Искренне говорю: никому, кроме вас, я на эти упреки
отвечать не стал бы, да и вам отвечаю не потому, что
хочу «оправдаться», а потому, что у меня к вам есть
определенное отношение, началом коего служит моя
первая встреча с вами летом 1893 г. в Нижнем, когда
вы, больная, жили в Вознесенском переулке...
Односторо'нность? Но, ведь, вы, в письме вашем, то¬
же односторонни и как еще! Л\ежду нами тут есть,
разумеется, существенное различие: у вас есть привыч¬
ка не молчать о явлениях, которые вас возмущают, я
же не только считаю себя вправе и могу молчать о них,
но даже отношу это умение к числу моих достоинств
78
(подчеркнуто Е. Д. Кусковой — С, С.). Это —амораль¬
но? Пусть будет так. Но не считайте это парадоксом или
вообще какой-то словесной уловкой. Суть в том, что
искреннейше и непоколебимо ненавижу правду, которая
на 99 процентов есть мерзость н ложь. Вам, вероятно,
известно, что, будучи в России, я публично, и печатно,
и в товарищеских беседах, выступал против «самокрити¬
ки», против оглушения и ослепления людей скверной,
ядовитой пылью будничной правды. Успеха я, разуме¬
ется, не имел. Но это меня не охлаждает, я знаю, что
150-миллионной массе русского народа эта правда вред¬
на, н что людям необходима другая правда, которая не
понижала бы, а повышала бы рабочую и творческую
энергию...
Для меня важно, главным образом, вот что: быстрый
и массовый рост личности, рост нового культурного че¬
ловека... Это — превосходный человек, но он горяч и до¬
верчив. Ему не нужна та мелкая, проклятая правда,
среди которой он живет, — ему нужно утверждение той
правды, которую он сам создает. Он ее создаст и утвер¬
дит на своей земле. Вы скажете, что идеалист, романтик
и т. д. Это — ваше дело. .Woe — посильно объяснить вам,
почему я — «односторонен». Кстати: этлз началось у ме-.
ИЯ лет 35 тому назад...
Всего доброго. А. Пешков»^^.
В 1922 г.: «Я слишком много пережил и знаю для того,
чтобы иметь право на молчание». В 1929: «Считаю себя
вправе и могу молчать». Е. Д. Кускова называет это
горьковское письмо к ней «психологическим документом
огромного значения». Незадолго до смерти Горького,
когда «начались страшные процессы с дикими призна¬
ниями», она снова написала ему письмо, «умоляя не
молчать». «Он ответил мне уже не письмом, а огромным
фельетоном в «Известиях», напыщенной руганью и со¬
ветом: «как можно скорее умереть». Наша старая мо¬
раль его уже невыносимо раздражала»^®.
Да, печально... Но только нельзя забывать, что меж¬
ду 1929 и 1935—36 гг. лежит сложная, трудная, мучитель¬
ная полоса в жизни Горького, которая вместила в себя
и эйфорию после возвращения, и надежды на смягче-
Кускова Е. Д. Трагедия .V\aKCHMa Горького // Новый жур¬
нал — Нью-Йорк, 1954, № 38.— С. 240—242,
Там же, с. 243.
79
Hiie «азиатчины» власти, п отдельные успехи на этом
крестном пути, и полнейший тупик, разочарование после
1934 года, полоса, которая превратила Горького в ста¬
рика. П. Мороз, описывая свои встречи с Горьким имен¬
но в 1929 ’И в 1935 годах, вспоминает: «Первая встреча
с Горьким после пятилетнего перерыва произвела на
меня гнетущее впечатление. Поразил меня внешний вид
Горького. Когда-то высокий и худой, он преврахился в
совершенно сгорбле)1ного, усталого человека, как ни ста¬
рался держать себя бодро. Во всем этом виде сказыва¬
лось все, что было им пережито за эти страшные годы.
На лице и в глазах отражалась печаль и горечь внут¬
ренних cтpaдaний»^^ Аналогичное впечатление встре¬
чаем в воспоминаниях Виктора Сержа (Кибальчича): «Я
однажды встретил его на улице и был потрясен его ви¬
дом, Он был неузнаваем — это был скелет. Он писал
официальные статьи, в самом деле отвратительные, оп¬
равдывая процессы большевиков. Но в интимной обста¬
новке ворчал. С горечью и презрением говорил о настоя¬
щем, вступал или почти вступал в конфликты со Стали
ным. По ночам Горький плакал»^.
Но письмо-объяснение с Е. Д. Кусковой — документ
действительно серьезный. Правда, которая не служит
делу воспитания нового человека, для Горького — ложь.
Ради одного процента «правды будущего» он готов за¬
черкнуть 99 процентов правды сегодняшней. Поистинс,
загадочная логика.
Горький не только считал необходимым поддержи¬
вать мифы и творить самому — в публицистике, но и
само мифологизированное сознание для него — безуслов¬
ное благо.
Во что бы то ни стало закрыть людям глаза на не¬
совершенства и уродства сегодняшней действительности,
чтобы поддержать их мечту, энергию н силу для созида
ния предначертанного светлого будущего — вот его об
щественная и публицистическая позиция в конце 20-х и
30-х гг.
Ради переде.тки действительности в соответствии с
целеполагающеи волей он готов на все, в том числе на
ослепление себя и других легендами.
Мороз П. Встречи с Горьким /,' Социалистический псстннк.
— Нью-Йорк—Париж. 1954, Ns 1. —С. 18.
Цнт. по: Шуб Д. .Максим Горький и коммунистическая дик¬
татура // Мосты. — Мюнхен, 1958, № 1. — С. 254,
80
1
Страсть к мифотворчеству роковым образом соеди¬
нилась с реальным мифотворчеством сталинизма: Горь¬
кий стал одним из его главных творцов и защитников в
своей публицистике.
Покушения на мифологизированное сознание вызы¬
вали яростное неприятие Горького — вспомним его не¬
истовый, истребительный гнев по адресу А. Ф. Лосева —
автора книги о диалектике мифа, в которой были такие
слова: «С точки зрения коммунистической мифологии,
не только <призрак бродит по Европе, призрак комму¬
низма» (начало «Коммунистического манифеста»), но
при этом «копошатся гады контрреволюции», «воют ша¬
калы империализма», «оскаливает зубы гидра буржуа¬
зий!», «зияют пастью фина}1Совые акулы» и т. д. Тут же
■ снуют такие фигуры, как «бандиты во фраках», «раз¬
бойники с моноклем», «венценосные кровопускатели»,
«людоеды в митрах»... Кроме того, везде там «темные
силы», «.мрачная реакция», «черная рать мракобесов» и
в этой тьме — «красная заря» мирового пожара», «крас¬
ное знамя» восстаний. .Картинка! И после этого говорят,
что тут нет )1икакой мнфoлoгии»^^.
Прочитав «Дополнения к диалектике мифа» Л. Ф. Ло¬
сева, Горький в ярости написал: «Профессор этот явно
безумен» (26, 189) (а «безумный» профессор строил в
это время Беломорканал). Но ведь публицистика само¬
го Горького, хоть это и не газетная штамповка, тоже
полным-полна такого рода «картинкам'и».
Горьковский «комплекс Луки», если взглянуть на
него в широкой философско-исторической перспективе,
хотя и очень индивидуальное, но все же проявление не¬
коей коренной особенности русского «левого» интелли¬
гентского сознания в отношении к миру действительности
и к миру идей.
Николай Бердяев в статье «Философская истина и
интеллигентская правда», открывавшей сборник «Вехи»,
столь ненавистный Горькому, еще в 1909 г., говоря о
прагматизме революционной интеллигенции, произнес
о ней горькие и точные слова: «С русской интеллиген¬
цией в силу исторического ее положения случилось вот
какое несчастье: любовь к уравнительной справедливо¬
сти, к общественному добру, к народному благу пара¬
лизовала любовь к истине, почти что уничтожила инте-
2** Цнт. по: Ростовцев Ю. Остров мысли // Комсомольская
правда, 16,111,90.
6-4182 81
pec к нс7нне. Л философия есть школа любви к истине,
прежде всего к истине. Интеллигенция це могла беско¬
рыстно отнестись к философии, потому что корыстно от¬
носилась к истине, требовала от истины, чтобы она ста¬
ла орудием общественного переворота, народного благо¬
получия, людского счастья. Она шла на соблазн Вели¬
кого Инквизитора, который требовал отказа от истины
во имя счастья людей. Основное моральное суждение
интеллигенции укладывается в формулу: да сгинет исти¬
на, если от гибели ее народу будет лучше житься, если
люди будут счастливее»^®.
У Бердяева речь идет о философии, о прагматиче¬
ском приспособлении революционной интеллигенцией
России «к домашним условиям» всех значительных яв¬
лений философской мысли: и научного позитивизма, и
экономического материализма, и эмпириокритицизма,
и неокантианства, и ницшеанства, но в сущности вопрос
поставлен был им шире и глубже: «утверждение двух
истин, полезной и вредной, — все это признак умстве}!-
ного, нравственного и культурного декаданса». Отме¬
ченное .им «несчастье» русской интеллигенции, для ко¬
торой справедливость дороже истины, было в высшей
степени свойственно М. Горькому, хотя и имело своим
источником не философскую теорию или социальное
учение (это вторично для него), а собственный опыт
осмысления жизни и жалость к человеку.
Его приверл^енность к «золотым снам» и ненависть
к правде, разрушающей их, то ли создала, то ли, наобо¬
рот, выросла из глубоко индивидуальной психологиче¬
ской черты горьковского характера, отмеченной многи¬
ми знавшими’его людьми, — той психолошческой осо¬
бенности, которую М. И. Будберг-Закревская обозна¬
чила словами «глухое ухо». Речь идет о странной, мно¬
гих поражавшей способности Горького не видеть, не
слышать неприятное, наглухо закрываться, психологи¬
чески отгораживаться от него, не отвечать даже на пря¬
мой вопрос.
Н. Валентинов: «Человек ведет оживленную беседу
и вдруг закрывает рот, делается непроницаемым, заго¬
раживается словно стенкой». В ответ на вопрос (о Зи¬
новии Пешкове) — молчание. «Думая, что он не понял,
Бердяев Н. Философская нстина и ннтеллнгентская правда
/ Литературное обозрение, 1990, № 7. — С. 92.
82
я снова спросил его, Горький ответил: «Я слышу», — и
погруз'ился в непроницаемое молчание»^'.
Н, Берберова: «Спорить с Горьким было трудно.
Убедить его в чем-либо нельзя было уже потому, что он
имел удивительную способность не слупшть того, что
ему не нравилось, не отвечать, когда ему задавался во¬
прос, па который у пего не было ответа. Он «делал глу¬
хое ухо», как выражалась ^\. И. Будберг»^^.
10. Н, Данзас: «Горький любил говорить о себе, что
об;1адает- таланто.м ие видеть того, что ему не хотелось
видеть. Он знал, как отгонять от себя «несвоевременные
мыслн»^^.
Ю. Денике: «В Горько.м, конечно, был силен своеоб¬
разный оппортунизм, приспособлявший его взгляд на
вещи к его желаниям и эмоциональным тяготениям»^*.
В горьковской публицистике этот его «талант» реа¬
лизуется в значительной степени—и не только тогда,
когда он рисует свои соловепкпе и иные идиллии, но не
в меньшей степени и тогда, когда он разоблачает своих
истинных или .мпи.мых врагов. Его статьи — ответы на
письма «механических граждан», «умников», «солите¬
ров», «предателей», «старичков» и т.д.—тому характер¬
ный пример. Сегодняшний читатель ув1Гдит в письмах
горьковских корреспондентов, в и.\ жалобах, в их апел¬
ляциях к его авторитету много общего с теми идеями и
оценками, которые встали в центре идеологической ра¬
боты «прорабов перестройки» — и в критике прошлого,
и в поисках социаль)1ых и нравственных основ будуще¬
го перестроенного российского общества: правового го¬
сударства, демократии по западному образцу и особен¬
но в призыве строить и перестраивать все в расчете на
свободную, экономически, политически, юридически са¬
мостоятельную, самоценную личность. Все это было в
письмах «механических граждан» к Горькому. Л он не
видит, не слышит, не пропускает в сознание никаких
«аргументов и фактов», никаких доводов своих коррес¬
пондентов, отвергая их с порога, для него это не больше,
чем «злобное шипение недодавленных ужен» (26, 142).
«Утешающая ложь» как одно из составляющих «ком-
Валентинов И. Встречи i- Горьким // Новый журнал. — Нью-
Порк, 1965. № 78.— С. 136—137.
Берберова И. Курсив мои.--Мюнхен, 1972. — С. 206.
“ Ю. И. Даизас. ,\\аксим Горький // Родина, 1989, Л» 12. —
С. 22.
Денике Ю. Ближние и дальние // Соц. вестник, — Париж,
1954, № 8—9. - С. 162.
83
плекса Луки» часто связывается с проблемами нравст¬
венного выбора, н неизбежно возникает вопрос о нравст¬
венном релятивизме Горького.
Когда доктор И. И. Манухин пытался объяснить
горьковский союз со сталинским режимом тем, что он
не смог устоять перед соблазном «пренебречь нравствен¬
ной оценкой власти и воспользоваться ее силой» для
реализации своей грандиозной культурно-просветитель¬
ской программы, он утверждал в связи с этим, что «к
доброй и пылкой душе Горького он мог привиться уже
потому, что в ней всегда была для него лазейка — я ра¬
зумею небрежное его отношение к морали. В вопросах
нравственности он щепетилен не был, к дурным репу¬
тациям относился равнодушно, если люди были дельны,
восприимчивы или талантливы. Мораль для него была
нечто условное, второстепенное, надстройкой, которую
придется рушить, как только начнут возводить здание
социалистического общества»®^.
Как будто в горьковской публицистике есть мотивы,
подтверждающие это суждение: резкое противопостав¬
ление классовой морали пролетариата «общечеловече¬
ским» моральным категориям, о которых Горький иног¬
да отзывался как о пустых словах, или уловке церков¬
ников, или даже сводил общечеловеческое... к общече¬
ловеческим порокам (неуважение к труду, физическая и
умственная лень, нездоровое отношение к женщине» (24,
324 —325), считал бесстыдством говорить о «всечелове¬
ческой правде любви», об «общечеловеческой правде»
(25, 383) и в своем увлечении доходил до утверждений,
в которых сквозит нечто оруэлловское; о любви, напри¬
мер, в статье «О библиотеке поэта»: «Размышляя о люб¬
ви, очень трудно допустить, что в обществе, организован¬
ном социалистически, размножение людей сохранит сти¬
хийные формы, полезные только паразитам, живущим
за счет чужой физической силы» (26, 183), или ницше¬
анское противопоставление «дальних» «ближним» («На¬
ша эпоха предлагает темы неизмеримо более значитель¬
ные и трагические, чем смерть человеческой единицы,
какой бы крупной ни являлась ее социальная ценность»
(27, 215).
Горьковская публицистика чрезвычайно пристрастна,
в ней нет и не следует искать объективности, в ней в
35 Манухнн И. И. С. Боткин, И. Мечников, М. Горький // Но¬
вый журнал. — Нью-Йорк, 1967, № 86. — С. 157.
84
: высшей степени наглядно проявились и заблуждения
i его ума, и страстная натура человека, подверженного
' полярным настроениям любви и ненависти. Т. Тамани-
f на (Манухина) писала о нем: «Впечатлительность у не-
f го была, действительно, необыкновенная, ненормальная,
\ сверхнормальная, а в некоторых случаях граничила с
■ истерией. Если он кого-нибудь ненавидел, то ненавидел
всего человека, до начертания его имени,.до звука его
, голоса»^®.
«Мы не знаем другого писателя, который, оставляя
.свое восхищение «чувством меры, подчиненным интел¬
лекту», так без всякой меры предавался бы полярным и
жгуче противопоставленным чувствам ненависти и люб¬
ви. «Не умея ненавидеть, невозможно искренне любить».
Это его припев», — говорил Н. Валентинов^Л
Там, где движение мысли подчинено столь противо¬
положным и столь сильным чувствам, неизбежны и пре¬
увеличения, и перехлесты, и уж, конечно, нечего искать
объективности.
vleHHHCKoe «нравственно все, что служит делу проле¬
тариата»— увы!—оставило глубокий след в горьков
ской публицистике.
«Классовый подход», да еще в соединении с «комп
лексом Луки», т. е. «ложью во спасение» и прагматиче¬
ским отношением к истине, не могли не деформировать
представления о добре и зле.
Но не будем все-таки забывать и о «мотивах дейст¬
вий»— не для того, чтобы оправдывать, а для того что¬
бы учитывать их, особенно сейчас, когда «суды» бывают
столь короткие и еще неизвестно, «правые» ли.
«Я действовал по ощущению наименьшего вреда для
} других».
«.Меня все более одолевает и волнует жалость к че¬
ловеку— безразлично, каков он. Особенно больно жа¬
леешь людей талантливых и честных. Невыносимо труд¬
но им и будет все трудней. Вероятно, не было эпохи,
когда бы честный человек являлся в такой ужасней¬
шей степени лишним человеком, как он является в на¬
ши дни».
«Если б в мире остался только один честный человек,
Таманина Т. Друг человечества (.Максим Горький) // Русские
записки. — Париж, 1938, № П. —С. 120—121.
Валентинов Н. Встречи с Горьким-// Новин журнал. — Нью-
Порк, 1965, Л'Ь 78.-С. 133.
85
моя роднпа была бы на клочке земли рядом с ним»®^
Это—нз мыслей для себя, доверенных только запис¬
ной книжке.
Проблема «нравственного релятивизма» Горького
сущ'естиует. И она не сводится к вопросу о личной по¬
рядочности этого человека. В этом смысле нельзя не
согласиться с тем, что он действовал «по ощущению
Наименьшего вреда для других». Но все грандиозное
здание его публицистики построено на шаткой опоре
«утешительной лжи», отбрасывании «ненужной» и про¬
паганде «нужной» правды, покоится на мировоззренче-
ско-философском «комплексе Луки», прагматическом и
инструментали'стском в основе своей, да еще соедннив-
Н1емся с обязательным «классовым принципом». С одной
стороны, это фундамент возведенного Горьким здания,
а с другой — его «крыша», своеобразное самооправдание
ухищрений без1религнозного сознания, пытавшегося пре¬
одолеть антиномию цели и средств, интересов «ближ
них» и «дальних», прекрасной мечты и суровой реаль¬
ности, блестящих предначертаний разума и жестокой,
кровавой практики их- осуществления. Логика разви¬
тия мысли, соблазненной социалы?ой доктриной, приве¬
ла его от непростых раздумий над «б-о-л-ь-щ-о-й» про¬
блемой допустимости насилия в «Матери», через эмо¬
циональный протест против него в 1917—18 гг. к прими¬
рению и оправданию, а затем и признанию силы и во¬
лн власти как необходимого, неизбежного рычага, спо¬
собного «перевернуть земной шар» и осуществить ве¬
ликую цель. Это и есть логика Великого Инквизитора:
дать людям счастье, не пренебрегая обманом и не чуж¬
даясь насилия, взяв все нравственные страдания на са¬
мих себя, благодетелей человечества, сознательно при¬
неся в жертву свое нравственное чувство и нравствен¬
ную чистоту ради будущего земноГо рая. Инквизитор¬
ская идея, суть ее для художника и человека, любивше¬
го и жалевшего людей, непереносима. Нужна самоза¬
щита. Лукавый Лука — самое фундаментальное творе¬
ние Горьковского таланта, творение, системообразующее
значение которого для горьковского публицистического
(отчасти и художественного) творчества и жизненного
поведения неоспоримо; в нем сконцентрировано и самое
глубокое горьковское заблуждение, и в нем же — его
оправдание, если, конечно, мы сможем, подобно Сати-
38 Архив Горького, т, 12, —М., 1969.-С. 194, 202.
S6 '
ну, понять и простить его... Когда в статье «О пьесах»
в 1932 г. Горький писал, что v4eHHH «решительно и на¬
всегда вычеркнул из жизни тип утешителя» и заменил
его «учителем революционного права рабочего кла^сса»
(26 , 426), он, вероятно, относил себя к числу последних,-
хотя в действительности ему пришлось скорее сыграть
роль первого. До революции, когда настоящее испыта-
i ние идеи было впереди, он шел под ее зна.менем гордым
; Буревестником, а когда она обернулась «кровавой фу-
рией с кистенем в руках», а предначертанное учением
'■ царство разума предстало невиданной тиранией, чтобы
• поддержать в людях веру в идею, изменить которой он
не мог. Горький прошел свой крестный путь и обман¬
щиком Чижом, который лгал, и лукавым Лукой.
Сокол с обломанпы.ми крыльями, в золотой сталин¬
ской клетке, — он не хотел видеть —и видел, он видел —
и не хотел видеть и ужасную реальность, и двусмыслен¬
ное свое положение. Для русской интеллигенции, писал
Георгий Адамович, Горький — «незаживающая рана»,
«он был у самой черты духовного величия—и потерпел
• под конец жизни ужасное крушение... Он сам, со своим
умом, со своим чутьем, не мог этого не понимать... Ува¬
жение к Горькому заставляет верить, повторяю, что он
сознавал свое крушение. Ненависть к истине не .могла
- на этот раз помешать ему понять и увидеть ee»^^.
Ромен Роллан острым взглядом художника увидел,
а сердцем почувствовал смятение, внутренний разлад в
печальных глазах друга, хотя ничего не было ими об
этом друг другу сказано: «Меня ему не обмануть; его
г усталая улыбка говорит, что былой «анархист» не
" умер— он все еще сожалеет о своей бродяжнической
жизни. Более того, тщетно пытается видеть в деле, в
• котором участвует, только величие, красоту, человеч¬
ность (хотя это действительно великолепно), — он не
хочет видеть, но он видит ошибки и страда¬
ния, а порой даже бесчеловечность этого дела. (Таков
удел всякой революции). Н он мучается, бежит от вида
этого зрелища, испуганным взглядом просит пощады у
^ тех, кто заставляет его смотреть правде в глаза. Но иа-
; прасно: сумеречные видения никогда не покинут тайни¬
ков сознания такого человека, кж Горький. И тайники
■ его 'Сознания всегда полны боли и .пессимизма, хотя он
Адамович Г. .Максим Горький / Современные залнски. —- Па-
' риж, 1936, —Xs 61.-С, 393.
i ' 87
и не показывает своих чувств. Как не показывает он и
того, что думает в глубине души... У старого медведя в
губе кольцо»*°.
Вспомним еще раз предсказание «механических
граждан» о том, что наступит время, когда Горького
будут судить грозным «судом народа» (24, 447). Судит
Горького пока не народ, а критика и публицистика, i
преобладает обвинительный тон. Но пи обвинение, hi
защита не объясняют и не объяснят того, что происхо
дило в «тайниках сознания» художника. Самые досто
верные «показания на суде истории» (так, между про
чим, называл Горький свой роман «Жизнь Клима Сам
гнна»), дает он сам; в его текстах —и публицистических,
и в особенности художественных, должны мы искать
разгадки этих тайн.
...Ты сам свой высший суд;
Всех строже оценить сумеешь ты свой труд.
Гы им доволен ли, взыскательный художник?
Доволен? Так пускай толпа его бранит
Н плюет на алтарь, где твой огонь горит,
И в детской резвости колеблет твой треножник.
(А. С. Пушкин).
Роллан Р. Московский дневник // Вопросы литературы, 1989,
.49 5 - С. 183.
88
Глава III
«ПАРАДОКС ВАЛААМА»
(Еще о «двух душах» М, Горького)
В начале века М. Горький приобрел огромную, неви¬
данную, немыслимую для писателя, даже в России, где
■ художники слова всегда .были «властителями дум и
чувств», известность и славу. «Буревестник революции»,
как никто, заставил себя слушать. В конце столетня в
своей собственной стране он предстал перед жестоким
судом потомков, перед ч:'насмен1кой горькою обманутого
сына над промотавшимся отцом». ,Но давайте отдадим
себе отчет, какого Горького судят сегодняшние судьи и
за что его судят. За какие дела? Конечно, дело писате¬
ля— это прежде всего его слово. И Горького судят пре¬
жде всего за слово — слово публициста, ведь все его
великие грехи: и несправедливое отношение к крестьян¬
ству, оправдание и поддержка его «понукальщиков», и
кощунственная книга о Беломорканале, и сусальные
«Соловки», и прославление чекнстов-«воспитателей»
и т. д. и т. п. — все это реализовано в публицистическом
слове М. Горького. Да и единственное его «оправдание»
перед сегодняшним судом — «Несвоевременные мыс¬
ли»— тоже ведь публицистика. Выходит, что писателя
судим, основываясь на части его творчества, притом — не
главной.
Здесь большая вина на литературоведении, которое
в течение многих десятилетий создавало монументаль¬
ный образ Максима Горького «единого и цельного»,
вопреки очевидности, нерасчлененно воспринимало Горь¬
кого— публициста и мыслителя и Горького-художника.
Исследование публицистики и взглядов Горького под¬
креплялось соответствующей трактоэкой его художест¬
венных произведений, интерпретация художественного
мира велась с опорой на публицистику.
Между тем Горький-художник и Горький-мысли-
тель и публицист — далеко не равнозначные величины...
«Известия ЦК КПСС» опубликовали недавно тюрем-
69
ные письма Л\артемьяна Рютнпа, человека, чье имя, как
сказано в редакционном предисловии, «сегодня стало
своеобразным символом сопротивления сталинизму»,
одного из немногих, кто попытался вступить в борьбу с
диктатурой, руководителя «Союза марксистов-ленинцев»,
в программном документе которого в качестве неотлож¬
ной задачи под пунктом 1 значилось: «Ликвидация дик
татуры Сталина и его клики». До нас дошел голос че¬
ловека, стоящего на краю могилы, перед неизбежной
казнью:
«Прочел на днях статью Горького «Литературные за
бавы». Тяжелое впечатление! Поистине нет для таланта
большей трагедии, чем пережить физически самого себя'
Худите из мертвецов — это живые мертвецы, да при¬
том еще с талантом и авторитетом прошлого.
Горький в публицистике всегда ,был тем нашим «лю
бнмым» русским сказочным героем, который на похо
ронах кричит: «Таскать вам не перетаскать!», а на
свадьбе — «Канун да свеча!»
Горький-публицист позорил и скандализировал
Горького-художника, Горькнй-художни'к, — это ^ Горь
кий — Буревестник, Горький — Челкаш, Горький — Коно
валов. Горький-публицист — это Горький — «богострои-
те.ть». Горьким — «дьячок бурж\'азн()й кул1)Ту|)ы», Горь¬
кий — ханжа.
Его трагедия — огромное художественное чутье и
почти никакого философского и социологического. При¬
творство (так в тексте — С. С.)| но факт. Схватив вер¬
хушки и обрывки философии и социологии, он вообра¬
зил, что этого достаточно не только для того, чтобы
«изображать», но и для того, чтобы тео1ретически полу¬
чать (так в тексте— С. С.). Но раньше, по ,крайней
мере, это были пусть неудачные, спорадические «вы¬
лазки» в публицистику. Теперь же он превратил их в
систему. И нарушение морали крыловской басни отом¬
стило за себя! Жестоко отомстило! Горький — певец
«Человека» превратился в Тартюфа, Горький «Мака,ра
Чудры», «Старухи Изергиль» и «Бывших людей» — в
тщеславного ханжу и стяжателя «золотых табакерок»...
Человек духовно уже умер, но он все еще воображает,
что лереживает первую молодость. Мертвец, хватающий
живых! Да, трагично!»'
* «.Моя трагедия... трагедия целой эпохи» Из писем ^\ Рю-
тина родным (1932—36) // Известия ЦК КПСС, 1990, .Yo 3 —
С. 175-176.
9Q
Это было написано в 1935 году. Но для проница¬
тельных критиков то, о чем с такой горечью пишет
f М. Рютин, было ясно давно, еще в начале века, когда
Горький только входил во вкус проповедничества.
«Горький уже считает себя .марксистом, — писал тог¬
да Г. В. Плеханов. — Ведь в своем романе «,\\ать» он
уже выступил как проповедник .Марксовых взглядов.
' Но тот же ,роман показал, что для роли проповедника
; этих взглядов г. Горький совершенно не годится, так как
взглядов .VAapKca он совсем }ie понимает... Вот я и гово¬
рю: если г. Горький хочет проповедовать марксиз.м, так
. пусть же он даст себе труд предварительно понять его.
^ Понять марксизм вообще полезно и приятно. г. Горь¬
кому понимание его принесет enie и ту незаменимую
пользу, что ему станет ясно, как мало годится роль про¬
поведника, то есть человека, говорящего преимущест¬
венно языко.м логики, — для художника, то есть челове¬
ка, говорящего преимущественно языком образов. А
когда г. Горький убедится в этом, он будет спасен»2...
Или (тот же Плеханов): «Л\. Горький — замечатель
ный и яркий художник. Но даже гениальные художни¬
ки нередко совершенно беспомощны в области теории...
Белинский говаривал, что у художников ум уходит в
талант... Поэтому и неудачны те его произведения, в ко¬
торых силен публицистический элемент, например, очер-
■ ки американской жизни и .роман «.Мать». Очень плохую
услугу оказывают ему люди, побуждающие его высту-
. пать в роли .мыслителя и проповедника: Он не создан
для таких ролей»^.
А в 1917 году, незадолго до с.мерти, в то время, ког¬
да Горькнй-.публицист занял в своих «новожизненских»
. статьях позицию, .казалось бы, аналогичную той, кото¬
рую отстаивал Плеханов, осуждавший Октябрьский пе¬
реворот и авантюризм большевиков, он говорил упря-
.мо: «Горький показал себя из рук вон плохим публи¬
цистом».
В 1924 году К. И. Чуковский издал замечательную,
несправедливо забытую, вычеркнутую из горьковедения
. книжку «Две души .\\акснма Горького», в которой остро
поставил вопрос о несоответствии масштабов этих «двух
’ душ» — души публициста и души художника.
Так что проблема не сегодня возникла... Она вообще
“ Пле.хаиов Г. В. Литература и эстетика, т. 2.— М., 1958,—
С. 132.
3 Пле.ханов Г. В. Соч. т. 17,-М., 1925, —С. 259.
9'
существует в истории мировой литературы — вспомним
хотя бы знаменитый «бальзаковский парадокс» или ле
нинские статьи о Толстом, в которых резко противопо¬
ставлены Толстой — мыслитель и проповедник и Тол-
стой-художпик («с одной стороны»... — «с другой сторо
ны».., «великий ХУД.ОЖНИК»...— «помещик, юродствую¬
щий во Христе», «истасканный, истеричный хлюпик»
и т. д.). Она существовала и в сознании М. Горького,
только... по отношению к тому же Толстому:
«Толстой — колоссальнейшее, небывалое противоре
чие интеллекта с инстинктом... Непримиримое разноре
чие большого языкового таланта и маленького, морали¬
зирующего христианского разума... Его разум был слиш¬
ком незначителен сравнительно с его талантом, но это
был именно назойливый, самовлюбленный и пугливый
ум, а испуган он пониманием своей слабости против та¬
ланта, враждебного ему»'*,
... Не лучше ль на себя, кума, оборотиться?.. Бес
смертный Крылов!
Нет, проблема различий между Горьким-художником
и Горьким-мыслителем и публицистом существует, бо¬
лее того, она встает перед нами все более настойчиво и
неотвратимо, и если раньше, в глазах горьковедения,
трудившегося над монументом «единого и цельного»,
постановка ее могла бы скомпрометировать «неруко¬
творный памятник», создававшийся десятилетиями, то
сейчас — вот парадокс!—наоборот, может Горького за¬
щитить. Вернее, сам Горький-художник может себя за¬
щитить от Горького-мыслителя и действительно не луч¬
шего публициста.
Неравнозначность, несоответствие этих «двух Горь¬
ких» обнаруживаются даже на внешнем языковом, сти¬
листическом уровне.
Сухой, однообразный язык, бесконечное повторение,
варьирование одних и тех же мыслей, аргументов, логи¬
ческих ходов, словесных формул, переходящих из статьи
в статью без всяких изменений — и потрясающее много¬
цветье языка его художественной прозы.
Такого перепада нет ни у Гоголя, ни у Толстого, ни
у Достоевского.
Каждое из художественных произведений Горького —
загадка, вопрос, образ живой жизни, рождающий у чи¬
тателя множество вопросов, сомнений, размышлений.
■* .\р.хив Горького, т. 8. — М , 1960.— С. 33
92
г
t
Его публицистика — не раздумья, не размышления,
^ тем более не сомнения. Это даже и не проповедь, а ско¬
рее — поучен'не, часто назойливо-дидактическое, непре¬
рекаемое, не допускающее сомнений, повелительно-дес¬
потическое.
Здесь нет нюансов н оттенков, есть черное — белое,
направо — налево, анафема — осанна, и всегда — без¬
апелляционные: нам надо, мы должны, мы обязаны,
надлежит, необходимо, нам следует... Палитра чувств —
тоже двуцветна: любовь — ненависть, другого нет. Объ¬
ективности, как уже говорилось, искать не приходится —
она с порога исключается. Только то, что нужно, только
то, что полезно. Герои труда, борцы и мыслители — вос¬
хваляются, а всякого рода «предатели», «механические
граждане», «умники» и т. д. испепеляются гневным сло¬
вом автора: «недодавленные ужи!»
А в художественных произведениях? Для Горького,
как для его любимого Луки, «нп одна блоха не плоха»,
всякий человек интересен. И в его переписке с кон¬
кретными людьм'и он бывает совсем другим, чем в пуб¬
лицистических статьях: глубоким, мудрым, все понимаю¬
щим, особенно когда речь идет об искусстве. И когда
он пишет К. Федину, что «человек мучительно интере¬
сует» его и что с этой точки зрения «Эйнштейн, пытаю¬
щийся радикально изменить все наше представление о
Вселенной, равен для меня — герою рассказа «О тара-
канах»®, — любой читатель согласится, что это сказано
верно —и вообще, и применительно к самому писателю
Максиму Горькому.
Социально-философская мысль Горького в ее логи¬
ческой, рациональной форме, — и его же художественно¬
образное мышление развиваются и действуют по раз¬
ным законам, а их взаимодействие в сфере художест¬
венных произведений обнаруживает подчас глубокое
противоречие, крайнюю форму так называемого «баль¬
заковского парадокса».
Он сам ощущал это противоречие, записав однажды
в заметках для себя: «После смерти я завещаю череп
мой одному из музеев. Я хочу предстать перед богом
безголовы и сказать ему, что содержимое ее всю жизнь
мешало мне. Я попытаюсь убедить его, что некоторых
из людей он должен создавать безголовыми»®.
^ См.-. К. Федин. Горький среди нас, —Л., 1977, —С. 272.
* Горький М. Поли. собр. соч. Варианты, т. 6. — М., 1978.—
С. 464,
93
Замечательная и.члюстрацпя противоборства «рацио»
н «интуицно» в его сознании н одновременно методоло¬
гический ключ к решению проблемы «Горький — мыс¬
литель и Горький —художник» —его рассказ «О вреде
философии».
Было это в 1889—90 гг. в Ннжнем Новгороде. А\оло-
дой Алексей Пешков заинтересовался философией. Зна¬
комый студент Николай Васильев взялся ему помочь, и
когда он развернул перед своим усердным слушателем
«картину .мира по Эмпедоклу», произошло следуюш,ее;
«Я видел нечто неописуемо страшное; внутри огром¬
ной, бездонной чаши, опрокинутой набок, носятся уши,
глаза, ладони рук с растопыренными пальцами, катятся
головы без лиц, идут человечьи ноги, каждая отдельно
от другой, прыгает нечто неуклюжее и волосатое, напо¬
миная мертвеца, шевелятся корни деревьев, точно ог¬
ромные пауки, а ветви и листья живут отдельно от них;
летают разноцветные крылья, и немо смотрят на меня
безглазые головы огромных быков, а круглые глаза их
испуганно прыгают над ними: вот бежит окрыленная
нога верблюда, а вслед за нею стремительно несется
рогатая голюва совы, — вся видимая мною внутренность
чаши заполнена вихревым движением отдельных чле¬
нов, частей, кусков, иногда соединенных друг с другом
иронически безобразно».
Любитель философии пережил жуткие ночи на Отко¬
се, наполненные страшными мыслями, фантастиче¬
скими видениями н картинами:
«За рекою, на темной плоскости, выра^стает, почти до
небес, человечье ухо, обыкновенное ухо, с толстыми во¬
лосками в раковине, вырастает н — слушает все, что
думаю я».
«Ко мне подходила голая женш,ина на птичьих лапах
вместо ступней ног, из ее грудей исходили золотые лу¬
чи, вот она вылила на голову мне пригоршню жгучего
масла и, вспыхнув, точно клок ваты, я исчезал».
I] днем, при свете солнца, происходило то же самое:
«Наверное, я не очень удивился бы, если б любой
дом города перепрыгнул через меня. Ничто, на мой
взгляд, не мешало лошади извозчика, встав на задние
ноги, провозгласить глубоким басом:
«Анафема!»
«Все — возможно. И возможно, что ничего нет, по¬
этому мне нужно дотрагиваться ^рукою до заборов, стен,
деревьев».
94
т
; Знакомый доктор-пснхнатр поставил диагноз:
«По комплекции вашей вы человек здоровый. Вы ка¬
жетесь мне человеком, так сказать, первобытным. А у
первобытных людей фантазия всегда преобладает над
логическим мышлением», — и посоветовал: «Надо забро¬
сить ко всем чертям книжки и всю дребедень, которой
вы живете».
Из этого ясно, что доктор в диагнозе не ошибся, и
■что рацио ,и интуицио, мысль логическая и фантазия в
сознании Горького соединялись отнюдь не органически,
но зачастую мешали друг другу.
И однако—именно перед Разумом Горький трепетно
преклонился, обоготворил (?го и возложил на разум и
мысль все надежды на преобразование жестокого мира
в земной рай, в котором физическая 'энергия будет пре¬
образовываться в энергию духовную.
В публицистических его размьпилениях — это бес¬
спорная, на все лады и до беоконечности повторяемая
аксиома. Другое дело, когда мысль и работа разума
становятся предметом художественного изображения,
как в «Жизни 'Клима Самгина», — там все обстоит от¬
нюдь не так лучезарно просто, как в горьковских пуб¬
лицистических гимнах мысли и знанию.
Нет, отношения между «рацио» и «интуицио» в соз¬
нании Горького сложные, не линейные, не зеркальные.
Когда речь идет об искусстве, особенно в переписке
с писателями,'Горький бывает глубок и свободен, не
связан никакими партийными, политическими пристра¬
стиями, он судит как художник, а не как публицист, в
том числе и в тех случаях, когда речь идет о взаимоотно¬
шениях искусства и политики, искусства и идеологии.
В 1927 г.— С. Н. Сергееву-Ценскому: «Жалуетесь,
что проповедники хватают за горло художников? Доро¬
гой Сергей Николаевич, это всегда было. Мир этот не
для художников, им всегда было тесно и неловко в
нем — тем почетней и героичней их роль»Л..
В 1926 г. — К. Федину: «Жизнь — алогична, ’и нет
и едва ли может быть такая идеология, которая могла
бы удовлетворительно объяснить все алогизмы. Они му¬
чительны, да! Но ве|дь именно они главный и ценней¬
ший материал художника. Когда передо мною некто
очень мудрый трясет решето идеологии — все равно ка-
^ Цит. по: Шуб Д. Максим Горький и коммунистическая дик¬
татура // Мосты. — Мюнхен, 1958, Л» 1. —С. 251.
95
кой — я не всегда ясно понимаю, что для меня питатель¬
нее: мука нли отруби? Чаще мне кажется, что именно
отруби»®.
Между тем Горький — мыслитель, социальный педа¬
гог, публицист — всегда был идеологом и проповедни¬
ком, а то и «пон>жальщиком», с огромной энергией и
страстью навязывавшим всему миру свой взгляд на не
го, а самое главное — свои рецепты спасения человече¬
ства. Причем, нельзя сказать, что это была одна-единст-
венная, марксистская, социалистическая идея, отноше¬
ния с которой у }iero при всем пиетете к ней были доста¬
точно сложными. Горький, как уже говорилось, «менял»
идеи. Сначала он уверовал в спасительность индивидуа¬
лизма и анархиз.ма, и совершенно не Случайно проница¬
тельный Н. К. Михайловский еще в 1898 году отметил, что
«Ницше со всем своим нравственно-политическим уче¬
нием не был бы чужи.м среди философствующих бося¬
ков г. Горького», хотя и отнюдь не думал «доказывать,
что свое освещение жизни г. Горький заимствовал у
Ницше, — он нигде о нем не упоминает (хотя нашел же
случай упомянуть, например, о Шопенгауэре) и, может
быть, совсем не знаком с ним»®. Затем он стал ярост¬
ным социалистом, революционером, Буревестником — и
весь мир поделил на Ужей и Соколов, нашел героя —
революционного рабочего и стал неистово проповедо¬
вать идеи коллективизма. После эмиграции вернулся в
Россию убежденным'западннком, и своим новым кредо,
обнародованным в первом номере «Летописи» - в виде
программной статьи «Две души», изумил не только со¬
отечественников, но и иностранцев, не столько содержа-
)1ием идей, сколько абсолютной категоричностью деле¬
ния всего и вся на Восток и Запад, Азию и Европу.
Каждая новая идея преподносится нм как единственная
панацея, исключительное и радикальное средство спа¬
сения п в каждый данный момент Горькнй-нроповедник
всецело во власти очередного идейного увлечения
К. Чуковский написал об этом в книге «Две души» за
мечательно ярко и темпераментно; «Род человечеакин
болен, весь в язвах и струпьях — нужно вылечить лю
дсй... Многократно изображая Россию как некую ог-
® Горький —К. Федниу 13.IX.26 // Феднн К. Горький среди
нас. — М., 1977. — С. 289.
® Михайловский Н. К. Еще о Максиме Горьком и его героях/'
.Михайловский Н. К Статьи о русской литературе XIX —начала
XX вв.-Л., 1989. —С. 504.
96
<r
•j
ромную больницу, где в незаслуженных лютых муках
корчатся раздавленные жнзни, Горький чувствует себя
в этой больннце лекарем, нлн, скажем, скромным фельд¬
шером, н прописывает больным разные лекарства. Ле¬
чить— его призванне. Он всегда Только н делал, что ле-
чнл... Ми одной своей книги он не написал просто так,
безо всяких медицинских целей. Сначала он лечил нас
анархизмом, потом социализмом, потом коммунизмом,
но, чем бы ни лечил, всегда верил, что, стоит нам при¬
нять его лекарство, и все наши болячки исчезнут... Ина¬
че он не умеет мыслить, Даже прежний его романтизм
•был ему нужен не столько для себя, сколько для нас,
пациентов. Он был романтиком, ибо думал, что роман¬
тизм— лекарство. Л чуть обнаружилось, что роман¬
тизм— отрава, он тотчас же перестал быть романтиком.
Так же и индивидуалистом он был лишь дотоле, доколе
верил, что индивидуализм целебен. Л чуть разуверился
нем — выбросил вон из дуп1и. Тут беспримерная дис¬
циплина воли: человек по внушению долга перекраи¬
вает все свое естество, приказывает себе, что любить и
чего не любить»'®.
Каждая очередная спасительная идея, разумеется,
имеет своего так сказать, «агента», проводника, кото¬
рый ее воплотит в жизнь, на кого надо опереться и кого,
следовательно, надо восславить как героя и спасителя.
Необозрим мир героев ,\\. Горикого, хотя «героев» его
публицистических проповедей — тех, на кого надо де¬
лать ставку, — совсем немного. Но если трезво отдать
себе отчет в том, кто же ему интимно-родственно бли¬
зок, к кому лежит его душа, кого он любит сердцем, а
не головой, — мы не можем не обнаружить явное несо¬
ответствие между его публицистической проповедью и
тем, что являет нам его художественный гений.
Кто же он —истинно горьковский герой?
Рабочий? Да, конечно! И в публицистике, н в твор¬
честве художественном — рабочий-революционер для
Горыкого-социалиста—главная ведущая социальная си¬
ла эпохи. Л\арксистская мессианская идея об историче¬
ской роли пролетариата нашла в нем и страстного про¬
пагандиста, и художественного выразителя, воплотив¬
шего ее в фигурах своих героев. ,\втор «.\\ещан», «Вра¬
гов» и «.V\aTepH» по праву получил титул великого про-
Чуковский К. Две души .Максима Горького. — .'I., 1924,—
С. 31.
7-4182 97
летарского писателя. Никто н никогда не сможет ли¬
шить его этого звания, ибо образ рабочего-революиио-
нера как главной силы эпохи и главной фигуры в ху¬
дожественной концепции действительности впервые в
мировой литературе создан М. Горьким, хотя этот те¬
зис не раз оспаривался, в том числе и марксистами.
Вот как, например, отзывался о FoiphKOM Карл Радек:
«Максим Горький никогда не был пролетарским писа¬
телем — это мое основное положение. Не всякое отрица¬
ние буржуазного строя, а тем более мелкобуржуазного
строя, является пролетарской критикой. Критика Горь¬
кого— это был крик человека, которого среда, из кото¬
рой он вышел, душила, как кошмар, и он кричал... Это
и вышло вполне наружу, когда Горький подошел к мо¬
менту, где начинается кристаллизация пролетарского
художника, изображение позитивных 'творческих сил,
нового строя, нового общества. Тут у Горыкого началась
полнейшая пустота. Он не знал рабочего класса»”.
К. Радек н€прав, конечно. Нил, Павел Власов и мно¬
гие другие фиг>-ры рабочих-революционеров в произве¬
дениях Горького — самое убедительное опровержение, и
З1десь не надо обращаться к авторитету Ленина или Пле¬
ханова. Психологический облик рабочего-революционера
Горький воссоздал впервые столь глубоко и ярко. Имен¬
но как революционера, в сфере революционно-преобра-
зующен деятельности. Его можно упрекнуть лишь в том,
что, восславив рабочего и индустриальный труд, он не
показал своего избранника в сфере труда, с профессио¬
нальной стороны, к чему, между прочим, неустанно при¬
зывал писателей в своих статьях. В заметках «Личное»
уже после 1930 года Горький, кстати сказать, написал
нечто, кажущееся совершенно парадоксальным: «Я знал
мужика лучше, чем рабочего». Зная отношение Горь¬
кого к мужику, в этом можно усомниться, недаром чут¬
кий Бунин заявил, что «Горыкий уничтожил мужика и
восславил Челкашей...», — хотя, читая, допустим.
«Мать», нельзя не увидеть, например, в крестьянине Ры¬
бине фигуру художественно более полнокровную и жи¬
вую, чем в рабочем Павле Власове. И все же крестья¬
нин— не главный герой горьковского «романа» с дейст¬
вительностью, в его жизни человека и художника.
Интеллигент? «Детей солнца», «великомучеников ра-
" Радек К- Здесь пломбируют и вырывают зубы // Известия,
1922, 19.VII.
98
зума ради» Горький долго славил и изъяснялся в cBoeii
любви к ним, до тех пор, пока после революции в своей
«полуэмиграцин» ие получил отрезвление и усомнился
в возможностях интеллигенции преобразовать мир на
началах разума и культуры. Л в qto художественном
мире интеллигенты хоть и занимают большое место,
но — отнюдь не самое близкое к его сердцу художника.
К- Чуковский в 1924 г. даже отказал ему вообще в воз¬
можности когда-либо художественно полнокровно и ре¬
алистически передать мир интеллигентской души: «Ког¬
да он пишет об интеллигенции или о чем-нибудь интел¬
лигентском, он теряет все свои краски, становится туск¬
лым, неумелым и скучным. Весь художественный аппа¬
рат Горького приспособлен исключительно для изобра¬
жения дикой, некультурной России. В этой области он —
уверен}1ый мастер. Но для того, чтобы изобразить ин¬
теллигента, в его аппарате не хватает каких-то зубцов...
Вывести тысячу всяких ло.хматых, чрезвычайно живопис¬
ных Объедков, со всеми их словами и лицами, для него
привычное дело. Но когда, например, умер Блок, Горь¬
кий, многократно встречавшийся с покойным поэтом,
только и .мог написать о нем то, что говорила ему о
Блоке оцна проститутка, которую поэт пригласил в но¬
мера («Беседа», Берлин, 1923, кн. Г). Блок как поэт.
Блок как представитель куль^туры — находится вне по¬
стижения Горького.
У Горыкого и органов нет, чтобы ощутить именно
культурное значение Блока. Даже и представить себе
нельзя, чтобы Горький мог изобразить в какой-нибудь
своей повести такого человека, как Блок. Кувалду или
Зазубрину изобразит превосходно, а Блока никак, ни¬
когда. Речи Кувалды или Зазубрины передаст виртуоз¬
но — пестрые, цветистые, нарядные, звонкие, но пусть
попробует хоть на одной странице воспроизвести речь
Блока—ее словарь, ее синтаксис, ее интонации. Все
это ему чуждо на веки веков, ибо вся культура, пред¬
ставителем которой был Блок, для Горького не сущест-
, вует. Горький — человек с большими сведениями, но
I культурность заключается вовсе не в том, 4to6bi не сме-
■’ шивать Ларошфуко с Фуко и Лавуазье с Демурье, а
единственно — в тонкости, сложности чувств, в изощрен¬
ной восприимчивости, в богатой оттенками идеологии...
Поскольку он интеллигент — он бездарен, поскольку он
не интеллигент, он — огромный талант. Тем патетичнее
99
его любовь к интеллигенипн»'^. Вот такой вердикт...
Пример с Блоком не очень удачен, потому что этот
случай сугубо индивидуальный (хотя Чуковский очень
чутко уловил, что Блок для Горыкого «проблема»). В
1930 г. в ответ на предложение написать вступительную
статью к собранию сочинений Блока Горький отказался
это сделать и объяснил мотивы своего отказа в письме
К. Федину: «Я уже сообщил И. А. Груздеву, что не в
силах написать о А. А. Блоке, ибо уверен: написал бы
что-нибудь грубоватое и несправедливое. Мизантропия
н пессимизм Блока — не сродны мне, а ведь этих ка¬
честв— не обойдешь, равно как и его мистику. К тому
же я сейчас живу в мыслях злых и с миром не в ладу.
Вообще у меня с Блоком — «контакта» нет. Возмож¬
но, что это — мой недостаток. По этой причине — отка¬
зываюсь писать, не сердитесь»'^.
К. Чуковский ошибся в своем прогнозе — в «Жизни
Клима Самгина» интеллигенция заговорила своим соб¬
ственным интеллигентским языком, который Горький
смог воспроизвести виртуозно, не хуже, чем речи Кувал¬
ды или Зазубрины, во всем блеске «парада парадоксов»,
но это произошло, возможно, именно потому, что в
«Самгине» (нечто подобное — правда, значительно сла¬
бее и бледнее было в случае с «Чудаками») он дал во¬
лю не только своей нежной любви, но и тайной ненави¬
сти к «мученикам разума»...
Настоящий горьковский герой — не крестьянин, не
интеллигент, не рабочий, а «озорник», тип не социаль¬
ный, а психологический — человек странный, корявый,
ни на что не похожий, «выломившийся» из своего класса,
своего слоя, страты, Васька Калужанин, герой поэмы,
сочиненной Дьяконом в «Жизни Клима Самгина». Не¬
важно, кто он — крестьянин, бося1к. рабочий, интелли¬
гент, ученый, писатель, философ — в любом из людей
любого социального слоя или профессии горьковской
душе ближе и родственнее всего именно озорники. Не¬
даром выделил он среди философов автора «Философии
общего дела» Н. Федорова, создавшего немыслимое
■именно по .дерзости своей учение. И Лев Толстой из-под
пера Горького в его замечательном очерке вышел вели-
Чуковский к. Две души Максима Горького. — Л.. 1924. —
С. &3-64.
Письмо К. Федину 9.XI. 1930 // Федин К. Горький среди
нас, —М., 1977, —С. 298-299.
100
KHM озорником, и Ленин лег на душу ему именно как
величайший в истории «озорник» — его «безумство храб¬
рых» смертельно напугало Горького в 1917 году, но и
определило навсегда его сердечную любовь л человеку,
■перевернувшему (или переломавшему) судьбу России.
Поэтому, когда мы имеем в виду мир горьковских
героев, всегда есть некоторое несовпадение, а то и про¬
тиворечие между тем, кого Горький в данный момент
любит головой и пропагандирует, навязывает, утверж¬
дает в качестве главной фигуры как публицист, — и тем,
кого он рисует на страницах своих произведений с са¬
мой задушевной нежностью. Может быть, был только
один этап в его творчестве, когда идея, владевшая Горь¬
ким в данный момент, совпала с его внутренними, чело¬
веческими, художественными пристрастия.ми. Это было,
когда Горький в начале творческого пути восславил
анархический бунт, и индивидуализм представлялся ему
панацеей от мерзостей мира сего. В этом смысле рас¬
сказы и пьеса о босяках, создавшие ему мировую сла¬
ву, о «выломившихся» людях, всякого рода озорниках,
отринувших все п всяческие «правила жизни» и усло¬
вия существования, навязываемые средой, были вполне
органичны с точки зрения «стыковки» владевшей им
тогда идеи и образа. И когда в 1935 году Р. Роллам
увидел в измученных глазах «старого медведя с коль-
цо.м в губе» блеск живой души Горького, он сказал о
ней самое главное: «меня ему не обмануть: его усталая
улыбка говорит о том, что былой «анархист» не умер —
он все еще сожалеет о своей бродяжнической жизни», —
он действительно «заглянул в душу» Горькому.
Несоответствие между идейной установкой и реаль¬
ным смыслом художественного произведения в реали¬
стической литературе — не редкость. Жизнь богаче лю¬
бой идеи, логики, в том числе и внутренняя жизнь че¬
ловеческого и художественного сознания; в этом созна¬
нии, пде работает не только логика, но и интуиция, и
подсознан'ие, изначальная головная установка преобра¬
зуется порой так, что объективный смысл возникшей в
результате художественной системы прямо противо¬
положен изначальному прагматическому идейному «за¬
данию» автора.
В своем комментарии к чеховской «Душечке» Л. Тол¬
стой вспомнил библейскую историю Валаама, который,
взявшись прйклясть врагов царя Моавитского, трижды
101
всходил к жертвеннику и трижды вопреки своему наме¬
рению, перед лицом удивленного царя, вместо слов
проклятия произносил слова благословения. В оправда¬
ние свое он сослался на волю божью. По 'Толстому, то,
что случилось с Валаамом, происходит зачастую с круп-
ны.ми художниками, пытающимися проклинать, но по
воле «бога поэзии» невольно для себя благословляют.
Бывает и наоборот: намереваясь благословить, прокли¬
нают.
Когда Горький вернулся из эмиграции и обнародо¬
вал в «Летописи» свое «како верую» — на его статью
«Две души» с возмущением обрушились и критики, и
читатели, и многие писатели (например Л. Андреев,
Е. Чириков и др.). Его «Детство», «Городок Окуров» —
должны были стать художественным доказательством
тезиса «Двух душ» — идеи о непримиримом противо¬
стоянии Азии и 'Европы и о губительности азиатского
начала в русской душе и в русской жизни. На деле по¬
лучилось нечто иное. Вот как написал об этом (вполне
справедливо, по нашему мнению) К. Чуковский: «Кроме
жестокости. Горький открывает в наших душах другую
азиатскую'болезнь—рабью покорность судьбе, дряблое
непротивление року. В статье «Две души» эта русская
хворь яростно обличается..'. Все, что ему в теперешней
России отвратительно, оказывается у него азиатское...
Если мы пьяницы, то в этом виновата Азия, если мы лен¬
тяи, виновата она же, если мы странники, лишние люди,
Обломовы, Онегины, Рудины, опять-таки виновата она;
если мы скопцы, изуверы — за все ютвечает Азия!.. Если
наша гибель — Восток, то наше спасение — Запад, а
если наше спасение — Запад, то к черту все, что не
Запад».
Художественным ответом на возмущение, вызванное
в обществе этой публицистической горьковской 'пропо¬
ведью, должны были стать «Детство» и «Городок Оку¬
ров». «Но поэтические образы чересчур своенравны. Он
стремится сделать из них иллюстрации к своим излюб¬
ленным публицистическим идеям, а они капризно и ко¬
варно изменяют ему на каждом шагу. Вся беда его в
том, что он слишком художник, что, едва только эти об¬
разы заклубятся у него перед глазами, потекут перед
ним звучной и своенравной рекой, как он, зачарованный
ими, забывает обо всей публицистике и покорно отда¬
ется им.
102
«Детство» — публицистическая цель этой книги —
■ обличить свинцовые мерзости нашего жестокого, азиат¬
ского быта. Их много: но тон кнлги светел и радостен.
«Хорошо все у нас и на небе и на земле, так хоро¬
шо»,— бабушка формулирует именно те чувства, кото¬
рые вызывает повесть в нас.
Вместо яростных проклятий смердячей мещанской
дыре, где человек человеку убийца, мы, поддаваясь ли-
' рическому внушению повести, повторяем вслед за ми¬
лой старухой:
«Слава тебе, царица небесная! Господи, как хорошо
все! Нет, вы глядите, как хорошо-то все!»
В этом внутреннее содержание повести. Такое тол¬
стовское непротивление злу, благостное прдятие сущего
Горькому, как публицисту, омерзительно; но 'как худож¬
нику, оно близко и мило ему, недаром бабушка Акули-
на Ивановна есть самый пленительный из всех его об¬
разов. В ней — поэтическое оправдание тех чувств, ко¬
торым так враждебен Горький-публицист...
Умиленная, хмельная любовь к русской — пусть и
безобразной Азии—живет в нем вопреки его теориям,
и часто, когда он хочет осудить азиатчину, он против
воли благословляет ее. Его живопись бунтует против
его публицистики. Его к,раски изменяют его мыслям. У
Горького есть целый ряд повестей — «Исповедь», «Ле¬
то», «Мать» — где он хочет прославлять одно, а его об¬
разы— наперекор его воле — прославляют совсем дру¬
гие. Его повесть «Городок Окуров» есть, по его замыс¬
лу, анафема азиатскому быту, но можно ли удивляться
тому, что, когда «Окуров» появился в печати, многие
наивные читатели сочли эту анафему— осанной, и да¬
же в «Новом времени» какой-то патриот восхитился
«Нач<онец-то Горький полюбил нашу Русь!».
Патриот был глупый, оп пе понял идеологии Горько
го, но в том-то и дело, что образы Горького часто жи
вут помимо его идеологии и даже наперекор его идео
логии.
...Неужели Горький и сам не видит, что, поскольку
его искусство ускользает от его публицистики, оно
склонно на каждом шагу разрушать эту публицистику
и блистательно опровергать все те навязчивые мысли о
Востоке и Западе, о деревне и городе, о труде и неде¬
лании, которые Горьким высказываются с таким пос-
103
Т0Я11СТВ0М?»'''. Так действует «бог поэзии».
•Мы привели обширные выдержки из книги К. Чуков
ского, во-первых, потому, что он,и блестяще выражают
ту мысль о различии двух Горьких — художника и пуб
лициста, которую мы разделяем, и хотим, чтобы ее при¬
нял и читатель,-а, во-вторых, чтобы он видел, что мы
вовсе не открываем Америк, а указываем только на то,
что проницательные и чутк,ие к искусству люди замети
ли уже давно.
Действительно, в художественных произведениях
Горького его «две души» сталкиваются часто, сплошь
и рядом.
Душа публициста преклоняется перед «детьми солн¬
ца», славит разум, возносит на сияющие ослепительные
вершины мысль, проклинасг инстинкты. Но прочтите
рассказ «Сторож», написанный и.менио в пору iiansbic-
шего преклонения перед разумо.м и его носителями ('Как
раз, между прочи.м, незадолго до резкого охлаждения к
ним и глубочайшего разочарования в интеллигенции).
С ошело.мляющей пластической силой написаны в нем
фигуры людей, живущих полуосознанной жизнью, кипит
буйство плоти, бешено разворачиваются оргии пьяных
.1юдей, с дикими пляска.ми, песнями, голыми женщина
ми — и тут же, рядо.м—бледные, анемичные фигуры
«служителей разума». И — здесь же — горестное автор¬
ское признание: «Вот и в этот час, когда я пишу о том,
что было более тридцати лет тому назад, —пишу и яс¬
но вижу пред собою тех и этих людей, я чувствую пол¬
ное бессилие нарисовать словами фигуры близоруких
книжников в очках и пенсне, в брюках «навыпуск», в раз¬
нообразных пиджаках и однообразно пестрых мантиях
книжных слов. И это не потому, что одни грубы, угло¬
ваты, их легко взять, а другие гладко вылощены утю¬
гами книг, — нет, здесь, на мой взгляд, дана глубокая,
почти племенная, во всяком случае — внутренняя разоб¬
щенность».
Внутренняя разобщенность людей «двух племен» —
это понятно, тут тема для литературы очень давняя. Но
почему художник, это понимающий и судящий вроде бы
объективно, ощущает свою абсолютную художествен¬
ную власть при изображении одних и «полное бесси¬
лие»—при попытке нарисовать других? В силу какой
Чуковский к. Две души Л\акснма Горького. — Л., 1924,—
С. 11, 17, 18.
КН
внутренней разобщенности? И с кем? С каким «племе¬
нем»? Нет необходимости пояснять —это очевидно.
Тот же К. Чуковский, писавший книгу о «двух ду¬
шах» в момент, казалось бы, наивысшей точки «ссоры»
Горького с деревней и крестьянством, ссоры, получившей
свое выражение тогда не только в публицистике, но и
художественное — в «Моих университетах», когда преж¬
няя вселенская дилемма «Восток — Запад» сменилась в
сознании Горького новой апокалиптической антиномией
«город—деревня», с уверенностью писал, что это оче¬
редное увлечение мысли, которое не может найти адек¬
ватного выражения в образе: «Ни в чем так не вскры¬
вается «двоедушие» Горького, как в его нынешних на¬
падках на деревню. Горький в последние годы люто
возненавидел деревню. В его «Университетах» десятки
страниц посвящены порицанию крестьянства. Рядом с
деревней — город кажется Горькому средоточием кра¬
соты и силы. «Из бесформенных, мертвых глыб руды
творит он (горожанин) машины и аппараты, изумитель¬
но остроумные, напоенные его духом — живого сущест¬
ва». Теперь во всех своих книгах Горький непрерывно
твердит; «Я отчетливо вижу преимущества города, его
жажду счастья, дерзкую пытливость разума, разнообра¬
зие его це.пеп и задач» («.Won университеты»).
Но, как художник. Горький говорит иное. Он, поэт
моря и степи, поэт большой дороги, всю жизнь изобра¬
жал город как гроб. Очутившись, например, в 1906 г. в
Нью-Йорке, он проклял его небоскребы, его трамваи,
мосты, его биржу, его рынки н лавки, т. е. именно все
то, что делает город — городом. Нью-Йорк ненавистен
1 ему не потому, что это Нью-Йорк, а потому, что это
наивысшее воплощение города.
Теперь же^ подчиняясь новым своим публицистиче¬
ским лозунгам, он заставляет себя во что бы то ни ста¬
ло любить город и восхищаться его великой энергией.
Но эта любовь выражается только в риторике. Перебе¬
рите все книги Горького, вы не найдете в них ни едино¬
го образа, подкрепляющего эту любовь» (с. 65— 66).
К. Чуковский в связи с этим говорит о социальной
маргинальности Горького и его сознания —он всюду
«между» н всем чужой. А может быть, как раз наобо¬
рот: всюду свой, но в каждой среде, в каждом слое лю¬
бит «свое», родное, близкое — бунтарское, озорническое.
Даже в произведениях наиболее «идеологичных»,
.105
тенденциозных, подчиненных «логике мысли», чутье ху¬
дожника, чувство жизни н «бог поэзии» не покидают
Горького; в художественном тексте появляется нечто
тако€, что вносит диссонирующую тревожную ноту в
приподнято-романтический пафосный гимн людям новой
породы.
Горький нашел их в революционном движении и на¬
чал прославлять уже в «Мещанах»: «Только люди без¬
жалостные, прямые и твердые, как мечи, только они
пробьют»...
Пробьют-то пробьют, только что будет с ними сами¬
ми н с теми, кто окажется на пути таких «мечей»? В
«Матери» продолжил Горький-социалист их утвержде¬
ние в качестве героев будущего: Павел Власов уж ку¬
да как безжалостен и прям, и автор не жалеет ни пате¬
тических слов, ни пафоса для прославления «твердых,
как .мечи». Но вот короткий диалог — разговор о Павле
Рыбина и Ниловны.
— Мать на дороге ему ляг — перешагнул бы.
Пошел бы, Ниловна, через тебя?
— Поц]ел бы, — вздрогнув, сказала мать.
— Это — человек! — сказал он негромко и оглянул
всех темными глазами.
Вот это «вздрогнув» многого стоит — это слово худож¬
ника! Хотя оценку Рыбиным Павла Горький, безуслов¬
но, разделяет, но написал же, не мог не написать свое
«вздрогнув», н читатель еще подумает, стоит ли после
слов Рыбина «это — человек» ставить знак восклица¬
ния,—а может быть, уместнее вопросительный? Во вся¬
ком случае, контекст делает восклицание не столь уж
уверенным. «Художественный аппарат» писателя не¬
вольно выдал тревожный сигнал. Всн01минал ли Горь¬
кий своего Павла, способного перешагнуть через мать,
когда на Первом писательском съезде предлагал возд¬
вигнуть .монумент другому Павлу — Морозову? И мог
ли бы он, художник, воздвигнуть такой памятник сам,
в художественно-словесном образе? Написать мог, бе¬
зусловно: писал он фигуры и героев, и предателей, и
провокаторов, и кого только не писал. В «шкуру» своих
героев влезал, думал их думами, чувствовал, как они —
вспомним рассказ ^\. Ф. Андреевой о том, как при опи¬
сании сцены из «Кожемякина», где человек получает
удар ножом в печень. Горький потерял сознание от бо¬
ли, а на коже тела в области печени обозначился след,
106
как от удара ножом. Так что написать как художник
образ человека, переступившего во имя идеи через отца
■ или мать, он мог, вот только «монументом» этот образ
не стал бы наверняка, хотя бы и была у писателя уста¬
новка на создание монумента. Недаром же не получи¬
лась у него «Пьеса о кулаке» с героем, похожим на Пав¬
лика Морозова.
Нет, «эффект Валаама» несомненно существует в
горьковском творчестве как публициста и художника,
и в темпераментных, порой с перехлестами рассужде¬
ниях К. Чуковского о «двух душах» Максима Горького
есть правда, и немалая: «Горький вообще мыслит без
оттенков и тонкостей. В его художественных образах
' бездна нюансов, а мысли элементарны, топорны, как
бревна, и так же, как бревна, массивны: этакие дубо¬
вые, тысячепудовые тумбы; их не прошибешь никакой
диалектикой, так они монументальны и фундаменталь¬
ны; о них хоть голову себе разбей, а их не сдвинешь...
Поэтому ничего не знают о Горьком те, кто ощущает
его как мыслителя. Его творчество инстинктивно. Его
сила — в богатом неукротимом цветении образов. Он,
как и всякий художник, не всегда понимает те образы,
которые в таком изобилии рождает его буйный декора¬
тивный талант. Распределять их по рубрикам, подчи¬
нить их системе — ему не под силу.
Тем поразительнее проявляемая им в течение всей
; его жизни упрямая воля к подчинению своих поэтиче¬
ских сил чисто логическим формулам. И}1аче он и не же-
^ лает творить. Ему всегда было нужно, чтоб образы яви-
> лись иллюстрациями тех или иных его формул... Но ху-
I дожественные образы на служебную роль были соглас-
- ны далеко не всегда. Часто случалось с Горьким, что,
как мыслитель, говорил он одно, а как художник — дру¬
гое. Нет, кажется, второго такого писателя, у которого
творчество было бы в таком разладе с сознанием. В
каждой его юшге — две души, одна подлинная, другая—
придуманная... Стоит ему только забыть, что он доктор,
судья, моралист, призванный горькими снадобьями ис¬
целить Россию от скорби и пороков, он обретает неотра¬
зимую власть над всеми сердцами, ибо под всеми личи¬
нами в нем таится ненасытный жизнелюбец, который,
по секрету от себя самого, любит жизнь раньше смысла
ее, любит даже ее злое и темное... Жизнь может быть
хаосом, вздором, жестокостью, но и тогда для Горького
107
она благословенна во веки веков. Такова была бы про
поведь Горького, если бы ее не заглушала проповедь
его двонннка» (с. 17, 24, 42).
ЛАнение писателя о себе самом —не всегда истина,
даже чаще всего—не истина, но когда читаешь горь
конские глубоко интимные заметки «Личное», нельзя не
обратить вни^мание на признание писателя в том самом
разладе между мыслью н образом, логикой идеи и ло
гикой художественной в его собственном творчестве, —
т. е. в том же, что он считал столь уязвимым в любимом
и ненавидимом им vTbBe Толстом;
«Часто и искренне я говорил и говорю себе, людям:
— Не следует фиксировать зло, это укрепляет его в
памяти и сердце людей.
А в рассказах моих я, невольно, иду против себя и
сам фиксирую зло»'5, — и списывал это на «силу про¬
фессии» и даже на «моральное безразличие художника».
t «Сила профессии» (то, что Толстой называл «богом
поэзии») —та относительная самостоятельность художе
ственной мысли, ее более прочная укорененность в бы
тии, чем в понятийно-логическо'М слое сознания, опреде¬
ляет суш,ественное различие между Горьки.м-идеологом,
мыслителем, социальным проповедником и Горьким-ху-
дожником.
К. Чуковский считал, что Горький-публицист не
мешает Горькому-художнику, наоборот, стимулирует
его, а так как художник в нем все равно сильнее, то это
и не беда. С этим согласиться трудно: увы, мешает, и
иногда очень сильно мешает. Если бы художество было
в рассказах и повестях, а публицистика — в статьях, тогда
да, не беда. Но они совмещаются внутри художествен¬
ного .мира, а это уже совсем другое дело. Нельзя не ви¬
деть чрезвычайной активности Горького-идеолога в
художественном мире своих произведений как автора,
рассказчика, мыслителя, социального педагога, мораль¬
ного арбитра и судьи. По существу, этот художествен¬
ный мир (мы говорим сейчас главным образом о доре¬
волюционном творчестве Горького) не то чтобы распа¬
дается, но заметно расслаивается в тяготении к двум
полюсам (реальное — идеальное, сущее — должное, от-
'рицаемое — утверждаемое). Именно по этой линии ху¬
дожественные произведения раннего Горького оказыва-
Горький М. Поли. собр. соч. Варианты, т. 6. — ^\, 1^78.—
С. 478-479.
108
ются «реалистическими» или «романтическими», но н в
основной, коренной, «реалистической» линии, в рамках
одного произведения, такое расслоение существует. Уп¬
рощенно говоря, 'JTO, с одной стороны, жизнь сама по
себе, как она есть, воспроизведенная предельно честно
и «объективно», а с другой стороны, — тут же произ¬
носимый над нею авторский морально-педагогический
суд с некоей возвышенной точки, находящейся вне и вы¬
ше изображаемой действительности. И если в одном
слое всецело царит Горький-художник, то в другом к
нему весьма ощутимо примешивается голос Горького-
проповедника, идеолога, публициста.
Здесь мы, в сущности, «вышли» на проблему, кото¬
рая касается самой глубинной сути того явления в ми-
ювой культуре, которое носит имя «Максим Горький».
'i для того, чтобы суть проблемы выявить отчетливее,
сопоставлм взгляд на Горького двух «диссидентов».
Один из них— Андрей Платонов (вот уж кому под¬
ходит термин «инакомыслящий»). В статье «Пушкин и
Горький», таинственной, во .многом загадочной, как,
впрочем, все у Платонова, он назвал единственным пре¬
емником Пушкина из всех русских писателей после-
пушкинского времени — именно Максима Горького.
Причем очень четко сформулировал, в чем он видит эту
преемственность: в наследовании Горьким (точнее, воз¬
рождении в Горьком) того главного в Пушкине, что
сделало его выразителем народа в искусстве, или, как
говорит А. Платонов, «коллективным произведением
народа».
«В Пушкине народ получил свое собственное вооду¬
шевление и узнал истинную цену жизни, заключенную
не только в идеальных вещах, но и в обыкновенном, не
только в будущем, но и в настоящем»'®.
Как? Н в этом он видит общность между Пушки¬
ным и Горьким? Но ведь у Горького отталкивание от
«обыкновенного», от смердящей сегодняшней жизни с
ее «свинцовыми мерзостями» и его устремленность к
будущему, резко и категорически противопоставленно¬
му «настоящему», — столь сильны, что этого только сле¬
пой может не увидеть.
А. Платонов — не слепой. Все, о чем только что ска¬
зано, он прекрасно видит. Но для него не это сущест-
Платонов А. Величие простых сердец.— М., 1976.— С. 292
(далее — цитаты по этому изданию с указанием страниц в тексте).
109
венно. Посмотрим, как он развивает далее свой тезис о
главном в Пушкине, а стало быть, по логике его сопо¬
ставления,— и в Горьком:
«Пушкин угадал и поэтически выразил «тайну» на
рода, бережно хранимую им, может быть, даже бессоз
нательно, от своих мучителей и злодеев. Тайна эта за¬
ключается в том, что бедному человеку — крепостному
рабу, городскому простолюдину, мелкому служащему
чиновнику, обездоленной женщине — нельзя жить на
свете: н голодно, и болезненно, и безнадежно, и уныло,
но люди живут, обреченные не сдаются; больше того,
массы людей, стушеванные фантасмагорическим, об¬
манчивым покровом истории, то таинственное, безмолв¬
ное большинство человечества, которое терпеливо и
серьезно исполняет свое существование, — все эти люди;
оказывается, обнаруживают способность бесконечного
жизненного развития» (293).
Последователи Пушкина — Лермонтов, Гоголь, Гон¬
чаров, Чернышевский, Щедрин, Тургенев, Достоевский,
Толстой, Чехов —каждый в отдельности не воплотили
в себе «всего пуп1кинского света», «зажгли из его го¬
рящего, завещанного огня лишь по луч)1не или по не¬
скольку их» (298), «каждый взял на себя лишь часть
его «нагрузки», и все вместе они обязаны Пушкину сво¬
им художественным совершенством» (299). И при этом
произошло общее понижение духовного тонуса литера¬
туры, «пессимистическое склонение», связанное с утра¬
той пушкинского пророческого дара и пушкинского
«ясновидения действительности», — никто из его пре¬
емников, поддавшихся на «искушение печали», не про¬
ник «в тот, пусть еще более удаленный, тайник народа,
в котором хранится и действует прогрессивная, счастли¬
вая сила жизненного развития» (302).
И вот, когда послепушкинская литература, закончив¬
шаяся Толстым и Чеховым, стала после ипх вырождать¬
ся в декадентство, «народ резко вмешался и родил \\ак-
сима Горького — линия Пушкина сразу была восстанов¬
лена».
Да, для Платонова «Горький не Пушкни и не равно¬
ценен ему», он усвоил культуру — в том числе после-
пушкинскую — не только «со всем ее добром», «но и
«со всей отравой», и это для Платонова объясняет «мно¬
голетний конфликт в душе Горького», — но при всем
том «он ищет и находит ростки будущего в том же един-
110
ственном месте, где их находил н Пушкин — в народе,
зачумленном горем и нуждою, обессиленном каторжной
работой и все же хранящем в себе тайну своего терпе¬
ния и существования и свет того воодушевления, кото¬
рый Пушкин превратил некогда в «угль, пылающий
огнем» (302).
А. Платонов видит эту «тайну существования» и в
Леньке из рассказа «Страсти-мордасти», и в Ниловне,
и особенно в бабушке Акулине Ивановне,
Упорно, как и всегда, продираясь к самому корню,
к самой сути явления, о котором судит, А. Платонов
как будто и не видит, не замечает того Горького-идео-
лога, публициста, общественного деятеля, «папы» совет¬
ской литературы (которого он — учитывая сложную и
во многом тяжелую историю их взаимоотношений —
прекрасно злал), того Горького, который обратил те¬
перь на себя внимание, гнев и стрелы ожесточенной
уничтожающей критики. Для А. Платонова все это не
важно, он идет сквозь верхнее — в глубину.
Зато этот «другой» Горький все затмил в нем в соз-
нан.ии другого — современного ■— «диссидента» — писа¬
теля Владимира Марамзина, опубликовавшего в тель-
авивском журнале «Время и мы» статью под названием
«Актерствующий Горький и русский народ». В ней оцен¬
ка Горького построена на том же материале, что и у
Платонова, которого автор во всем, что не касается от¬
ношения к Горькому, высоко ценит и любит, а глав¬
ное— в острой полемике с платоновской концепцией.
Многое не устраивает В. Марамзина в «непомерной и
страшноватой личности» М. Горького, человеческое ли¬
цо которого стало ясно ему «еще в школе» после про¬
чтения статьи «С кем вы, мастера культуры?» И преж¬
де всего он решительно не согласен с платоновской
оценкой Горького как «возрожденного Пушкина», пи¬
сателя «с прирожденным «пушкинским» отношением к
жизни» (305): «Проверим, верно ли, что в Горьком дей¬
ствительно было «прирожденно народное, пушкинское
сознание жизни»? Казалось бы, сцены народной жизни,
сгущенные и собранные в рассказах, в трилогии «Дет¬
ство»— «В людях» — «Мои университеты», даже если
отбросить романтические завывания в прозе и любовно
Написанные купеческие повести, уже достаточны для
такого утверждения, но — нет. Почти любая сцена, ха¬
рактер, подслушанный разговор всегда служат Горько-
m
му только для эгоистического самоутверждения.. Все
это повод произнести свой суд, обнаружить нравствен¬
ное превосходство над средой, учительство. В запомнив
шсмся рассказе «Страсти-мордасти» читатель, более
простой и народный, чем автор, и значйт, более близкий
пушкинскому способу видения, благодарно видит лишь
материал и на боковом зрении оставляет, прощая, на
зойливо лезущего рассказчика-автора. При вниматель
ном рассмотрении он, оказывается, призван быть важ
нее самого материала. Он устроитель рассказа, созда
тель нравственности и благодетель персонажей: это он
вытащил пьяную бабу из глубокой лужи (а сторож
фыркнул и пошел прочь), он умилился безногим маль¬
чиком (солгав нам по дороге пло.хо прописанную жа¬
лость: «Хотелось зареветь, закричать на весь город от
невыносимой жгучей жалости к нему»). Это он явился
весь в подарках, но, главное, — он, конечно же, отка¬
зался от любовной благодарности женщины-матери
(чем богата, тем хотела отдарить). Это место у меня
сразу застряло: если ты проваленного носа забоялся,
то хоть помяни про это. Так нет, проскочил, намекает,
что и с носом все равно отказался бы: мы не такие
«Я быстро пошел со двора, скрипя зубами, чтобы не за
реветь»). Вот он, основной итог: как я все это воспри
нимаю! Жизнь люден лишь рамка, чтоб оттенить инди¬
видуальность автора. Отсюда оценочные описания — ни¬
когда вровень с жизнью, всегда с вынесе)1ного уровня,
чего обычно никогда не позволяла себе русская литера
тура. Никогда, кроме, пожалуй, Салтыкова-Щедрина,
автор не вынимал себя из общего суда, им произноси
мого. У Горького же читаешь непрерывно: «превосход¬
ные уродства нищеты, безжалостно оскорбляя, лезли на
глаза с каждого аршина этой ямы»; «эти отражения
придавали грязным лужам обидную, лишнюю, раздра
жаюшую душу красоту». Где уж тут пушкинское на
чало!»'^
Л. Платонов тоже видит «учительный» слой в повест¬
вовании, когда Горький, по его словам, «идет напрямую»
и становится «скорее пророком, требующим преобразо
вания жизни, чем писателе.м в обычном смысле» (308),
но это не мешает ему видеть главное: «В «пустынном
мире» Горький нашел ребенка, брошенного и забытого,
Марамзин В. Актерствующий Горький и русский народ //
Время н мы, —Тель-Авив, 1977, № 17, —С. 178—179,
112
как труп, поднял его к себе на руки, согрел и сам около
него согрелся — вот о чем написано в рассказе «Стра-
сти-мордасти» (309). В. Марамзину же этот второй,
«надстроечный» слой художественного мира, в котором
автор проявляет себя как судья, идеолог и моралист, ре¬
шительно мешает: «Хочется попросить автора помол¬
чать, дать посмотреть нам самим и самим оценить. Но
Горькому снова важен он сам».
Кстати, эта черта была отмечена в Горьком еще в
1936 году Георгием Адамовичем: «Он всегда претендо¬
вал... на авторитет не только художественный, но и мо¬
ральный»; «Горький как будто красуется своей само¬
бытностью... Бывают писатели, стыдящиеся своей силы
п оригинальности (Чехов), есть и другие, незатейливо
ею ще/оляющие: Горький принадлежит, конечно, к это¬
му типу людей, как в поэзии, например, Маяковский»’’®.
Все три писателя, как !','1дим, отмечают, хотя и по-
разному оценивают тот верхний слой художественного
мира Горького, в котором автор проявляет себя непо¬
средственно — как идеолог, судья, моралист или «про¬
рок». И это говорит о том, что этот «слой» в горьков¬
ском творчестве — особенно дореволюционном — играет
чрезвычайно активную роль, даже в самых сильных, са¬
мых органических его произведениях, таких, как «Стра
сти-мордасти», «Двадцать шесть и одна», автобиографи
ческая трилогия. Почти любая сцена, диалог, поступок,
событие, даже портрет и пейзаж или интерьер становят
ся поводом для произносимого автором суда, моральной
или иной оценки сверху, или, как говорит Марамзин,
«с вынесенного уровня». И бывает, что авторская оцен¬
ка или логический вывод вступает в противоречие с объ¬
ективным смыслом художественно-образной системы, им
созданной.
Вот в этом смысле — с точки зрения соотношения
авторской морализаторской логики и внутренней, худо-
жественно-образной логики творений его фантазии —
противостояние Горького-публициста и Горького-худож-
ника в послереволюционные годы все более усиливается,
но если в прежнем его творчестве оно очень существен¬
но затрагивало его художественные произведения, то в
послереволюционный период они расходятся все даль¬
ше: логическое уходнт по преимуществу в область чи-
Адамович Г. ,\\аксим Горький // Современные записки. — Па-
. риж, 1936, № 61, - С. 389-390,
; 8-4182 ИЗ
стой публицистики, а художественно-образное все более
освобождается от притязаний публицистической мысли
властво'вать и распоряжаться в мире образов Горького
Публицистика Горького становится все более актив
нон, даже агрессивно-навязчивой в пропаганде его се
годняшних идей. Художественное творчество — все объ
ективнее и «беспристрастнее». Происходит внутренняя
структурная перестройка художественного мира, его не
сущих опор, основных координат — отсутствие автора
как оценщика, судьи, морального арбитра, идеологиче
ского надсмотрщика и выдвижение самой логики объ
екта и его свободного художественного развертывания
Не опыт ли революции, названный в «Несвоевременных
мыслях» безжалостным экспериментом теоретиков, «ра
бов догмы», над живым телом России, убедил Горького
художника в том, как опасно навязывать умозритель
ные схемы живой жизни?
Горький шел к этому постепенно — через опыт авто
биографической трилогии, где призма сознания Алеши,
глазами которого показан мир «свинцовых мерзостей»
и светлых душ России, находится под неусыпным конт
ролем, комментируется и коррелируется автором с его
уже иным опытом и пониманием жизни; через «окуров
ский цикл», особенно «Жизнь Матвея Кожемякина» —
попытку изображения жизни через отчужденное от авто
ра сознание Матвея, — к послереволюционному творче
ству — рассказам начала 20-х годов (во многом экспе
риментальных именно в этом отношении —проверки раз
личных способов организации предельно объективиро¬
ванного повествования), «Делу Артамоновых» — с тре
мя «призмами», «точками зрения», в лучах которых раз¬
вертывается историческое полотно романа — к «Климу
Самгину». Объективное, объективированное изображе¬
ние жизни все более уверенно становится главной ма¬
гистралью развития художественного мира М. Горького
Глава IV
ПРОЗРЕНИЕ ХУДОЖНИКА
(«Жизнь Клима Самгина»)
Художественное творчество Горького советского пе¬
риода тематически все обращено в прошлое. Как пуб¬
лицист—он нацелен в будущее и на «бегущий день».
Как художник — чувствует себя не в состоянии претво¬
рить в художественные образы и сегодняшнюю действи¬
тельность, и сегодняшние идеи, и сегодняшнюю «прав¬
ду», причем безразлично какую — по его классифика¬
ции — «полезную» или «вредную».
Из-под его пера выходят замечательные, написанные
свободно и вольно, рассказы 1922—1924 гг., удивитель¬
ная книга «Воспоминания. Заметки из дневника», очерк
о Л. Толстом, «Дело Артамоновых», «Егор Булычев и
другие». «Жизнь Клима Самгина».. О современности —
лишь публицистика, слабые очерки «По Союзу Советов»
(они построены на контрастных сопоставлениях; «бы¬
ло» — «стало», — и каждый читатель может убедиться,
сколь ж\1вописно показано в них то, что «было», и сколь
бледно то, что «стало»), неудачные пьесы, наброски ряда
драматических и прозаических вещей.
Обычно Горький объяснял это перегруженностью
своей памяти грузом впечатлений прошлого. И еще — в
публицистических статьях многократно декларировал
свою ненависть к этому прошлому, с которым нужно
порвать, разделаться, вытравить из памяти, внушить
молодому поколению мысль о том, что в прошлом —
страдания, несправедливость, свинцовые мерзости, и обо
всем этом, выброшенном революцией на свалку истории,
жалеть нечего. Но его перо художника говорит другое:
сколько удивительных, с великой любовью нарисован¬
ных портретов и характеров необыкновенных людей,
угловатых, пестрых, оригинальных нaйдef читатель хо¬
тя бы только в книге «Воспоминания. Заметки из днев¬
ника», не говоря уже о «Жизни Клима Самгина»,
115
Однажды Горький (в «Беседе с молодыми ударни¬
ками» в 1931 г.) поведал своим слушателям, как пытал¬
ся он написать рассказ о современной жизни и потерпел
фиаско. Объяснение, по обыкновению, связано со ссыл¬
кой на «груз прошлого» в памяти, но обратим внимание
на то, как, какими словами оно выражено; «Я пробовал
писать девять раз, и у меня ничего не вышло. Того внут¬
реннего заряда, того... содержания, которое надо выра¬
зить очень простыми, очень ясными и очень круглыми
сло1вами, слова, которыми я обладаю, не исчерпывают»
(26, 62). По-видимому, слова, которыми обладал Горь-
кий-художник, упорно сопротивлялись тому содержа¬
нию, какое, казалось ему — идеологу и публицисту, —
социальному педагогу, «надо» было выразить. Поэтому
слабые, декларативные 04ej)KH, неудачные пьесы и на¬
броски на тему о том, что «надо» —о «вредителе», «о
кулаке» —и тем более его действительно жутковатая на
сегодняшний взгляд публицистика вряд ли откроют нам
Подлинного, настоящего Горького, — того, о котором
Ромен Роллан написал, что «жизнь его проходит на
поверхности моря, а не в его глубинах», что «тайники
его сознания всегда полны боли и пессимизма, хотя он
и не показывает своих чувств» и что «сумеречные виде
ния никогда не покинут тайников сознания такого чело¬
века, как Горький»'.
«Тайники сознания» могли выразиться, выйти на по¬
верхность только в образе, поэтому настоящий Горький
тех лет — не в публицистике и критике, а художествен¬
ной сфере его творчества, и прежде всего в «Самгине»*
Здесь его настоящая, а не головная философия (Н. Бер¬
дяев говорил о том. что истинная философия художника
заключена в его художественных образах, а не в «уче¬
ниях» и «проповедях»)2, здесь его открытия, и открове¬
ния, и тайны. Здесь, по-видимому, и нужно искать раз¬
гадки—в книге, которой Горький придавал значение
«итога всему>^ что им продумано, пережито, сделано как
художником, хотя он предельно усложнил для читателя
и исследователя эту задачу, избрав особую, необычно
сложную форму художественного изображения.
' Роллан Р. Московский дневник // Вопросы литературы, 1989.
№ 5. - С. 182.
^ C.VI.: Бердяев Н. Духи русской революции // Литературная
учеба, 1990 № 2.
116
РОМАН ДЛЯ ПОТОМКОВ
Надо отдать себе отчет в том, что такое «Жизнь
Клима Самгина» по отношению ко всему остальному
творчеству М. Горького и к прожитой нм жизни, ведь
здесь, в этой книге, в процессе ее создания он вторично
пережил — в памяти, сознании, творческом воображе¬
нии— те сорок лет Российской истории, одной из актив¬
ных фигур которой был он сам; но только прожил эту
«другую жизнь» в истории уже другой Горький — чело¬
век, обогащенный опытом побед и поражений, взлетов и
падений, прозрений и заблуждений. Только художнику
подвластно «второй раз войти в реку жизни»; Горький
сделал это, пережил и воссоздал заново свой опыт и
опыт истории, ее путь к революции: все струи, потоки,
подводные течения и водовороты «адовой суматохи
конца века и бури начала двадцатого»^.
В те двенадцать лет (1925—1936), когда создавался
роман, он осознавался самим Горьким и был в действи¬
тельности главным делом его жизни:
«Занят романом и буду работать над ним лет 60»'*,
«Очень устал и для себя хотел бы двух—трех лет
жизни, чтобы успеть хорошо написать роман»^;
«Если я не сумею написать мой роман значительно
лучше (чем «Дело Артамоновых» — С, С.), то, должно
быть, застрелюсь. Это—'не поза, не игра»®;
«Пишу нечто прощальное»...'^;
«Я не могу не писать «Жизнь Клима Самгина»... Я
не имею права умереть, пока не сделаю этого»®.
Он писал роман-завещание, последний долг, послед-
^нее слово художника, роман — объяснение, обращение к
потомкам, адресованное не современникам и не их суду:
«Старикам эта книга не понравится, а молодые — не
. поймут ее» (XXV, 46);
«Молодежью она не будет понята. К этому надо при¬
бавить: старикам—не понравится»®.
При ясном понимании этой ситуации, естественно,
адресатом романа автор считал будущее поколение чи-
тателей. Ведь не случайно сказал он художнице Вален¬
® Архив А. М. Горького, т. X, кн. 2. — М., 1965.— С. 29
* Литературное наследство, т. 70. — М, 1963 — С. 269.
® Там же. — С. 135.
» ПСС, т. XXV.-С. 68.
^ Литературное наследство, т. 70. — С. 644.
* Запись беседы с А. С. Курской // Москва, 1973, № 8. — С. 209.
® Архив А. ^\. Горького, т. XI. — М., 1966. — С. 183,
117
тине Ходасевич: «Сначала этот роман никто не пойме!,
будут ругать, да уже и ругают. Лет через пятнадцать
кое-кто начнет смекать, в чем суть, через двадцать
пять — академики рассердятся, а через пятьдесят — бу
дут говорить: «Был такой писатель Максим Горький —
очень много написал и все очень плохо, а если что и
осталось от него, так это роман «Жизнь Клима Самги
на». И Алексей Максимович сказал, что вот к мнению
этих последних и он присоединяется»'®.
Итак, роман о прошлом, обращенный в будущее, ро
ман-завещание, «нечто прощальное». Придавая ему зна
чение «итога всему», что продумано, пережито, пронув
ствовано. Горький, конечно же, имел в виду прежде все
го прямой смысл слова «итог» — т. е. сумма, вывод,
квинтэссенция прошлого опыта. Но по-видимому, мож¬
но и нужно иметь в виду и другой «итог» — тот, подво
дя который, человек мучительно переосмысливает свой
опыт, как это делает в «Жизни Матвея Кожемякина»
горьковский Савелий: «Оканчивая воспоминания мои о
жизни, столь жалостливой и постыдной, с горем скажу,
что не единожды чувствовал я, будто некая сила, мяг
ко и неощутимо почти, толкала меня на путь иной, не
ведомый мне, но, вижу, несравненно лучший того, ка
КИМ я нынче дошел до смерти по лени духовной и телес
ной, потому что все так идут. Но не понял я вовремя на-
ставитель'ных и любовных усилий жизни и сопротивлял
ся им, ленивый раб, когда же благостная сила эта все-
таки незаметно овладела мною — поздно было. Вкушая,
вкусих мало меда и се аз—умираю». «Ко мне прихо¬
дило оно, хорошее-то, а я не взял, не умел, отрекся».
Горький — прямая противоположность этому его Са¬
велию. И «путь иной» увидел, и вступил на него, и со
страстью служил силе, казавшейся ему «благостной», и
«меда» вкусил немало: все, все не так, как у его Коже¬
мякина. Но ведь и «путь иной» не может не быть под¬
вергнут переоценке, когда в свете трагического истори¬
ческого и личного опыта проходит человек этот путь
заново, тем более, что этот человек — художник.
Такой роман, как «Жизнь Клима Самгина», не мог
не быть и актом самопознания (как писал Томас
Манн о значении своей «главной книги» в его жизни:
I
Ходасевич В. Таким я знала Горького // Новый мир, 1968,
№ 3. - С. 58.
118
«Лишь в процессе писания я позна.т себя самого»"), с
одной стороны, и актом самопреодоления —с
другой (вспомним рассказчика из «Подростка» Досто¬
евского, который «перевоспитал себя самого процессом
припоминания и записывания»).
«Самгиным» Горький не только сказал свое главное
слово о прошлом, о революции, но и «познал себя», бо¬
лее того, «перевоспитал», преодолел многое в себе и
jOT многих иллюзии освободился. Трудная и мучительная
эта работа «самопреодоления» отразилась в дневнико¬
вых записях и откровенных признаниях в ряде писем:
«Да, я устал, но это не усталость возраста, а резуль¬
тат непрерывного и длительного напряжения, «Самгин»
ест меня»‘2;
«Роман сводит меня с ума»'^;
«Роман меня держит за горло»''';
«Никогда еще не чувствовал так глубоко ответствен¬
ности перед действительностью, которую пытаюсь изо¬
бразить. Ее огромность и хаотичность таковы, что ино¬
гда чувствую: схожу с ума»'^;
«Бывают дни, когда все кажется отвратительным:
все — цветы, стулья, люди, солнце. И отвратителен —
сам себе — человек, вот этот, который пишет, — я. От¬
вратителен своим ощущением бессилия преодолеть
себя»'®.
Дневниковые записи, варианты рукописей свидетель¬
ствуют: работа над романом была мучительной борьбой
автора с са.мим собой, А. Пешковым, М. Горьким.
Когда Л. Платонов писал о том, что Горький усвоил
из культуры и разума человечества, перед которыми
«набожно преклонился», не только «добро», но и «всю
отраву», что «пушкинское и антипушкинское всю жизнь
боролись в душе и творчестве Гopькoгo»^^ — он имел
в виду именно то, что нашло свое выражение в разладе
между Горьким-художником и Горьким-мыслителем, его
логикой и его интуицией, «разумом интеллигенции», в
который он якобы верил, и «разумом массы», в кото¬
рый он якобы не верил, соблазнами хитроумной мысли
" Л\аин Т. Собр. соч. в 10 тт., т. 9. — М., 1960. — С. 7-1.
'* Горький .М ПСС, Варианты, т. 6.— С. 477.
.4рхчв ,\\. Горького, т. 10, кн. 2. —М., 1965.— С. 29.
” .\pxHB Л. .\\. Горького, т. X, кн. 2. — 1965.—С. 43.
Горький ,\\. ПСС. Варианты, т. 6. — С. 477.
Там же. — С. 466.
Платонов X. Пушки» и Горький // В кн.: Платонов А. Ве¬
личие простых сердец.— .М., 1976.— С. 305.
119
и доверием и любовью к живой жизни, обыкновенной
жиз«и людей, «терпеливо и серьезно исполняющих свое
существование», обнарун<ивая при этом «способность
бесконечного жизненного развития».
Задачей Горького, считал Платонов, было «преодо
леть антипушкинское, неразумное в действительности и
в себе, куда неразумное проникло из той же действи
тельности. Эта титаническая борьба теперь закончи¬
лась,— писал он, — в результате борьбы появились но
вые шедевры мировой литературы и несколько произве¬
дений пророческого значения»'®.
Хотя это и не сказано Платоновым прямо, из кон
текста его рассуждений о пушкинском и антипушкин-
ском в Горьком и о преодолении им «ядовитых» соблаз
нов разума следует, что одним из основных результа
гов этой «титанической» борьбы и произведением «про
роческого значения» стал его «прощальный» роман -
«Жизнь Клима Самгина».
В «Самгине» Горький произвел жесточайший расчет
с действительностью, своей л<изнью и самим собой. Это
действительно «титаническая» попытка самопреодоле
ния: в романе прошли проверку на прочность и подверг
лись переоценке не только верхние, преходящие, но и
самые глубокие, фундаментальные, коренные идеи, убе
ждения и предубеждения Горького.
МИФЫ «САМГИНОВЕДЕНИЯ»
«Жизнь Клима Самгина» необходимо читать и пере
читывать заново. Но для этого нужны две вещи. Пер
вая: постараться отрешиться от упрощенных идеологи
ческих подходов, безразлично каких — «коммунистиче
ских» или «антикоммунистических». В силу многообра¬
зия и богатства идеологического «материала» романа он
может дать много пищи для ума и коммунистам, и анти
коммунистам; его восприятие может быть сильно «не
кривлено» идеологическими установками читателя, тем
более что особенности его построения и «обжигающее
беспристрастие» авторского «глаза» (Р. Poллaн^^) дают
в этом отношении читателю большую свободу «самооп¬
ределения». И вторая: «судить писателя по законам, им
самим над собою признанным», в данном случае — учи-
Платонов А. Пушкин и Горький // В кн.- Платонов А. Вели
мне простых сердец. — М., 1976.— С. 312
Архив А М. Горького, т. VIII. —М., 1961. —С. 350.
120
[ гывая внутренние законы построения этого необычного
романа и прежде всего своебразие авторской позиции
в нем. Но такие подходы чрезвычайно затруднены полу¬
вековой традицией восприятия и истолкования «Жизни
Клима Самгина», в которой сложились свои «желез¬
ные», труднопреодолимые стереотипы.
Есть два методологически неплодотворных, тупиковых
способа интерпретации художественного произведения,
которые получили широчайшее распространение в совет¬
ском литературоведении и — в том числе, а может быть,
особенно — в горьковедении и «самгиноведении». Эти
два подхода еще в конце 20-х годов в борьбе с вульгар¬
ным социологизмом были подвергнуты резкой критике
М. Бахтиным в его книге «Проблемы творчества Досто¬
евского» (1929 г.). Один из них заключается в том, что
ii’ исследователь переходит непосредственно от мировоз-
J зрения автора к содержанию его произведений, видя в
t нем прямую проекцию авторских идеологических дек-
лараций. Другой — когда содержание произведения не-
I посредственно проецируется на действительность или —
I что в принципе то же самое — когда историческая дей-
f ствительность непосредственно проецируется на роман-
t ное содержание. И в том, и в другом подходе —одна и
j та же ошибка: исследователь интерпретирует содержа-
J, ние произведения, «минуя форму», по словам Бахтина,
i и в результате рассуждает не о реальном произведении
I искусства, а о некоей суррогатной его модели, существую-
i щей в сознании интерпретатора и лишь в слабой степе-
■ ни связанной с художественно-смысловой реальностью
произведения. И мировоззрение автора, и изображаемая
историческая действительность — важнейшие внехудо-
жественные условия создания произведения, без них
оно не существует, но и то, и другое в творческом про¬
цессе опосредуется выбранным автором принципом изо¬
бражения, жанровыми и композиционными законами,
фансформнруется ими, создавая особую реальность про¬
изведения, выражающую не столько идеологически-ми-
ровоззренческий пласт сознания автора, сколько его
более широкое и глубокое художническое, интуитивное,
синтетическое «знание» жизни. Поэтому декларируемые
автором установки в реальности произведения могут
осуществиться, а могут и не осуществиться, но в любом
I случае существенно трансформируются в процессе твор¬
ческого преображения материала.
121
в публицистических и критических статьях Горького
неоднократно были сформулированы его исходные уста¬
новки при создании «Клима Самгина», такие например,
как «разоблачение интеллигенции» («Напишу такое, что
они проклянут меня навсегда и во веки веков»2°), «оп¬
равдание» большевиков («На всем протяжении романа
показываю, как формировались большевистские идеи»^!).
Установки, как видим, предельно идеологизированные,
определенные политически-пуб'лицистической позицией
Горького во второй половине 20-х гг.
Но кроме этого замысла был и другой — в конечном
счете более действенный, потому что Горький-художник
был всегда сильнее Горького-идеолога; замысел худо¬
жественный, связанный с созданием такой художествен¬
ной структуры, которая обеспечила бы и полную свобо¬
ду художественно-образного проникновения в действи¬
тельность, и предельную степень объективности в ее вос¬
создании,— объективности, в данном случае, не только
по отношению к объекту изображения, но и по отноше¬
нию к самому автору, к его собственной неизбежной
«субъективности». В сущности. Горький осуществляет
замысел «романа нового типа», о котором мечтал в свое
время еще Чернышевский, — «романа чисто объектив¬
ного, в котором не было бы никакого следа... не только
личных отношений, — даже никакого следа... личных
симпатий... Ищите, кому я сочувствую.. Вы не найдете
этого.,.»“
Для того, чтобы понять «Самгина», необходимо про¬
никнуть в секреты его художественной структуры.
Между тем два обозначенных выше подхода как раз
игнорируют «замысел художественный» и дают простор
для субьективных и притом предельно идеологизирован
ных интерпретаций.
Первые оценки «Жизни Клима Самгина» были в мас¬
се своей негативными, причем как со стороны советской
критики, так и эмигрантской, — именно потому, что ни
та, ни другая не находили в нем достаточной опоры для
своей идеологической позиции: для одних этот роман
был тенденциозны.м, несправедливым «судом» над ин¬
теллигенцией, для других — как раз «недостаточным» ра-
^ Прожектор, 1928, Л» 17.— С. 18.
Сыркин А. В гостя.х у Горького // Красная газета, веч. вып.,
1925, № 136, 4.VI.
Чернышевский И. Г. Собр. соч. в 15 тт., т. 12. —М, 1949,—
С. 683.
122
зоблачением этой интеллигенции.
Научное изучение его началось с появления извест-
I- ных статей А. В. Луначарского, но именно в этих ста-
5 тьях были сформулированы идеи и подходы, на. десяти¬
летия определившие пути исследования романа Горь-
> кого и заложившие основы сформировавшихся в течение
I этих десятилетий «мифов самгиноведения», главные из
г которых — три: идея так называемого «двоецентрия»,
I тезис об эпопейной жанровой природе «Жизни Клима
Самгина» и оксюморонное определение ее как «скрытой
сатиры».
Высказанная Луначарским мысль о том , что Сам-
гин—«центральная фигура произведения», но и «пано-
рамическая задача» — изобразить Россию определенной
>, эпохи в движении — «тоже играет главную роль», — ста-
I ла фундаментом исследовательских поисков и постепен-
ь но приняла вид так называемого «двоецентрия» (в про-
I изведении два «центра»—Самгин и панорама десяти-
I летий, или, в другом варианте, — Самгин и Кутузов, или,
в третьем,—Самгин и образ народа). Вполне логично,
что исследователи попытались определить, какой же из
этих центров «главнее», и для большинства из них глав-
1 ным центром, безусловно, является образ народа, фигу¬
ра Кутузова ИЛ'И панорама исторической действительно¬
сти «сорока лет». Дихотомия, предложенная Луначар¬
ским, вела не в глубину художественного «ядра» рома¬
на, а в сторону от него, к его раздроблению, к делению
неделимого и к вытеснению одного «центра» за счет
другого.
Горький в приведенном выше его «прогнозе» пред¬
сказал, что «через двадцать пять лет академики рассер¬
дятся». Действительно, рассердились, и именно в обо¬
значенный срок. Но на кого рассердились? На Самги¬
на? Да, на него, но, пожалуй, еще больше на самого
Горького —за то, что он поставил в центр своего мону¬
ментального произведения столь несимпатичную, столь
«мешающую» фигуру. Именно через двадцать пять лет,
в шестидесятые годы, появилась серия самых крупных
монографических исследований «Жизни Клима Самги¬
на»; после этого столь масштабных работ уже не было,
хотя появлялись и продолжают появляться работы ин¬
тересные и глубокие, но — главным образом —по раз¬
личным частным проблемам. Общий же концептуальный
подход определился именно в этих монографиях 60-х гг.,
123
среди которых — книги П. Строкова «Эпопея М. Горько¬
го «Жизнь Клима Самгина», А. Овчаренко «Роман-эпо¬
пея М. Горького «Жизнь Клима Самгина» (позднее —
та же концепция —в ряде изданий книги «М. Горький
и литературные искания XX столетия»), Н. Жегалова
«Роман М. Горького «Жизнь Клима Самгина», Л. Рез¬
никова «Повесть М. Горького «Жизнь Клима Самгина»,
И. Новича «Художественное завещание М Горького»
(«Жизнь Клима Самгина»).
Все это книги, богатые по содержанию, рассматри¬
вающие «Жизнь Клима Самгина» в разных аспектах,
прежде всего со стороны содержания, но объединяет все
их то, что они развивают мысль Луначарского о «двое-
центр'ИИ» романа и рассматривают «Жизнь Клима Сам¬
гина» (при том, что даже в названиях применяются раз¬
ные жанровые обозначения) как эпопею. И — в той или
иной степени — все неудовлетворены тем, что в центре
«эпопеи», по странной прихоти М. Горького, «оказался»
столь неподходящий и неудобный герой.
В книгах А. И. Овчаренко дается обстоятельный ана¬
лиз образа Самгина, раскрывается многообразный арсе¬
нал художественных приемов, использованных Горьким
для его обрисовки. Называя Самгина «центральным
персонажем», А. Овчаренко считает тем не менее глав¬
ным героем произведения народ,— и в процессе анали¬
за «центральный персонаж» постепенно, но неуклонно
вытесняется из центра; исследователь все более уверен¬
но подставляет на это место образ народа, который, по
его мнению, является доминирующим и «играет решаю¬
щую роль в судьбе всех других героев, определяет свое¬
образие жанра, сюжета, композиции произведения в це¬
лом». «И хотя в эпопее почти нет страниц, не связанных
с Самгиным, настоящим ее героем является народ»^^, —
утверждает А. Овчаренко, солидаризируясь с выводом
И. Борисовой, согласно которым народ — «цельный и
сюжетно самостоятельный образ, у которого своя ком¬
позиция, своя завязка, кульминация и paзвязкa»2^
Поскольку образ народа рассматривается как сюжет¬
но и даже композиционно самостоятельный, фигура
Самгина неизбежно становится помехой не только на
пути «революционного марша народной массы», но и в
“ Овчаренко А. И. М. Горький и литературные искания XX
столетия. - М., 1971.-С. 203.
Борисова И. Народ в революции // .М,олодая гвардия, 1957,
№ 5.-С. 181.
124
сознании исследователей. Самгин мешает, он как бель¬
мо на глазу, от него отмахиваются, как от назойливой
мухи. Выдвижение в центр эпопеи «вопреки установив¬
шимся законам эпического искусства... совсем не герои¬
ческой фигуры буржуазного интеллигента» представля¬
ется рискованным художественным экспериментом, по¬
ставившим лицом к лицу с серьезными трудностями не
только исследователей, но и самого автора (впрочем,
это справедливо: «Самгина» — пишу. Это очень трудная
штука», — сообщал Горький И. Груздеву^^) М, Горько¬
го, которому, как пишет А. Овчаренко, «было не так-то
просто рисовать Самгина, не давая полной свободы соб¬
ственным чувствам. Еще труднее было добиться того,
чтобы скучный бездарный чело<век с иссохшим сердцем,
не сходя со страниц произведения, не утомил читателя
своими мелкими мыслями, ничтожными желаниями, не
помешал видеть основное — движение многомиллион¬
ной массы к свободе... Не будем говорить о том, как
трудно вообще следить за жалкими метаниями мелкого
персонажа на протяжении многотомной эпопеи»^®.
В истолковании В. Гуры («Роман и революция», М.,
1973) «центральный персонаж» «Жизни Клима Самгина»
выглядит еще более досадной помехой: «Композиционное
воплощение» проблемы исторической закономерности
социалистической революции «осложняется тем,
что индивидуальным центром в горьковском многопла¬
новом повествовании оказался не активный участ¬
ник общественных событий, а лишь зритель, свидетель,
оторванный от народа интеллигент-индивидуалист...
Композиционным центром произведения становится
скептик и индивидуалист, далекий от непосредственного
участия в событиях изображаемого «сорокалетия» рус¬
ской общественной жизни. Автор лишается воз-
мо жности непосредственного описания историче¬
ских событий. Он не может обойтись без того,
чтобы не пропустить их через субъективное восприятие
наблюдающего героя. Это обстоятельство заставляет
писателя создавать не только целую систему выраже¬
ния в многоголосом диалоге «массовых оценок», проти¬
воположных самгинскому скептицизму и упрощенному
анализу событий, но и вести поиски иных композицион¬
ных стержней, одним из которых становится противопо-
2= Архив А. М. Горького, т. XI —М., 1966.— С. 212.
Овчаренко А. И. М. Горький и литературные искания XX
столетня, —М., 1971. —С, 264-265,
125
ставленная Самгину фигура Кутузова»^^.
Тот факт, что Самгин «оказался» в центре «Жизни
Клима Самгина», исследователи склонны объяснять
особенностями возникновения, формирования и реали¬
зации горьковского замысла. Центральное положение
Самгина в произведении, по их м'нению,— это своего
рода остаточное явление первоначального замысла, так
сказать, реликт, от которого Горький почему-то не захо¬
тел или не смог отказаться, когда в процессе работы
произошло переключение замысла из романного замыс¬
ла «истории пустой души» в план панорамический, эпо-
пейный: «Обдумывая окончательный вариант произведе¬
ния, Горький оставляет в центре его интеллигента
средней стоимости»^®.
Таким образом, композиционно центральное положе¬
ние Самгина выглядит чуть ли не как роковая художе¬
ственная ошибка писателя. С восхитительной прямотой
написал об этом в самом начале своей книги о «Жиз¬
ни Самгина» И. Нович; «Мы можем сожалеть о том, что
в центре такого романа стоит Клим Иванович Самгин —
личность в высшей степени непривлекательная (чтобы не
сказать больше и много резче), не только не выражаю¬
щая прогрессивного развития действительности, а, на¬
против, вступающая в острейший конфликт с нйм»^®.
Лучше всего было бы, если бы «Жизнь Клима Сам¬
гина» была... без Самгина —вот это была бы эпопея!
Он не может не мешать при таком подходе, потому что
идея «двоенентрия» никак не реализуется в конкретном
анализе без того, чтобы не взвесить, какой же из «цент¬
ров» главный, и вполне логично «неглавный» центр из
центра вытесняется, ставится под сомнение, лишается
статуса «центральности». Но центр и есть центр, и он
может быть только один, идея «двоецентрия» в приме¬
нении к «Жизни Клима Самгина» изначально несостоя¬
тельна, чревата, как это и доказано многолетними бес¬
плодными усилиями исследовательской мысли, значи¬
тельными смещениями, искажениями, в конечном сче¬
те — подменой художественной реальности фантомной
исследовательской ее моделью и—как результат — не
Гура В. Роман н революция. — М., 1973.— С. 344—345 (раз
рядка моя — С. С.).
28 Овчаренко А. И, Л\. Горький и литературные искания XX
столетня. — М., 1971—С. 157 (разрядка моя — С.-С.).
“ Нович И. Художественное завещание М. Горького («Жизнь
Клима Самгина»). —М., 1968.— С. 6
126
адекватной интерпретацией содержания произведения.
Художественная конструкция «Жизни Клима Самги-
на» (и в том числе центральное положение в компози¬
ции Самгина) упорно сопротивляется и другой фунда¬
ментальной идее «самгиноведения»—априорному тези¬
су об эпопей ной жанровой природ€ горьковского
произведения. Почти в любой работе о нем термин
«эпопея» получил право гражданства, даже если авто¬
ры и прибегают тут же к другим жанров1^м обозначе¬
ниям: .хроника, роман, повесть и т. д. Эпопея зачастую
мыслится не как отдельный самостоятельный жанр, сто¬
ящий в ряду других видов эпоса, а как нечто заменяю¬
щее и поглощающее в себе все другие жанровые фор¬
мы. Не случайно Н, Жегалов, озаглавивший свою моно¬
графию «Роман М. Горького «Жизнь Клима Самгина»,
резко отрицательно отозвался о попытке Л. Резникова
истолковать горьковское произведение как «повесть»,
противопоставив, однако, точке зрения оппонента не до¬
казательства «романной» природы «Самгина», а катего¬
рическое утверждение о принадлежности горьковской
книги к жанру «эпопеи»^®.
Термин «эпопея» в нашей критике сплошь и рядом
имеет не столько жанровое содержание, сколько пафосно¬
оценочный характер, К нему прибегают для того, чтобы
подчеркнуть особую значимость произведения, возвы-
!сить его в ряду других. Все это вполне понятно, но вряд
^ли оправдано с научной точки зрения. Выстраивать
[иерархию жанров не по принципу их реальной соотне-
'сенности как разных типов художественных структур,
а по их «ценности» и «значимости» еще и относительно
:друг друга,—не значит ли это запутывать проблему?
(Каждый жанр выполняет в литературе свою «задачу»
1и имеет свое специфическое жанровое содержание.
I Однако если жанровое обозначение не заключает в
|Себе оценочного критерия, то оно отнюдь не нейтрально,
когда применяется как инструмент научного анализа и
интерпретации, ибо диктует определенный подход к про-
!изведению, тот или иной взгляд на соотношение его эле¬
ментов, выделение среди них главных и второстепенных
и т. д. И когда исследователь исходит из тезиса об эпо-
пейной природе произведения, он вольно или невольно
начинает искать в нем то, что отвечает сложившемуся
Жегалов Н. Великая эпопея и метафизические схемы // Ок
тябрь, 1965, № 8.
127
представлению об этом жанре и часто склонен не за¬
мечать или приуменьшать значение тех элементов струк¬
туры, которые с ним не вяжутся.
В полной мере проявился такой подход и в истолко
вании «Жизни Клима Самгина». И опять главным кам
нем преткновения оказался злосчастный «центральный
персонаж».
Что и говорить, Клим Самгин — крайне неудобная и
даже «неприличная» центральная фигура для эпопеи, в
которой, по Гегелю, эпическое событие лишь тогда на
ходит свое наивысшее художественное выражение, ко¬
гда оно неразрывно и всесторонне связано с разверты
ванием с}^1ьбы единого индивида — главного героя
Трудно представить себе нечто более противоположное
характеру Самгина, чем характер героя эпопеи, необхо
димые качества которого Гегель определял так; «Они
являются целостными индивидами, которые блестяще
сосредоточивают в себе все то, что разбросано в наци¬
ональном характере, и остаются великими, свободными
и человечески прекрасными характерами — именно по
этому эти герои получают право встать во главе проис
ходящего и видеть, что все основные события связыва
ются с их индивидуальностью. Нация концентрируется
в них, становясь отдельным живым субъектом»*'.
Ничего подобного нет в Климе Самгине: ни «величия
характера и могущества субъективности», ни активно
сти и целеустремленности, ни внутренней свободы и
цельности, ни способности брать на себя ответствен
ность за собственные деяния и ход событий. И, наобо
рот, этот характер представляет собой внушительную
концентрацию качеств, эпическому герою совершенно
противопоказанных: Самгин н ничтожен, и жалок, и
внутренне расколот, и пассивен, а главное — находится
в глубоком разладе с действительностью, все более
враждебной ему. Нельзя не посочувствовать критикам,
не удовлетворенным тем, что в центре «эпопеи» «оказал¬
ся» такой герой, но центральное положение Самгина в
композиции — факт, может быть, и крайне неприятный,
потому что это как раз такой «безобразный факт», кото¬
рый, пользуясь известным афоризмом, один способен
«разрушить прелестную гипотезу» об эпопейной приро¬
де горьковского произведения, но — увы! — его невоз¬
можно обойти или преуменьшить его значение, коль
Гегель. Эстетика, т. 3. — М., 1971. —С, 449—450
скоро речь идет о жанре «Жизни Клима Самгина».
Словесная игра с терминами, посредством которой
главный герой превращается сначала в «центрального
персонажа», а затем и в «.мелкого персонажа», «мечуще¬
гося» «на протяжении многотомной эполеи», приводит
к тому, что главный герой художественного произведе¬
ния подменяется главным героем исторического процес¬
са, а вместо реального произведения исследователь в
результате оперирует с идеальной его «моделью», соз¬
данной в собственном сознании в соответствии с пред¬
ставлениями об «установившихся законах эпического
искусства». Клим Самгин «мечется» как изображаемая
личность в изображаемых исторических событиях, но
как образ, как элемент художественной структуры он —
в центре этой структуры, составляет самую сердцевину
ее и является главным конструктивным началом, орга¬
низующим повествование.
Есть сложности и с истолкованием самого образа
народа (главного доказательства «эпопейности» «Жиз¬
ни Клима Самгина»), составляющего, конечно же, весь¬
ма существенную часть той картины мира, которая вос¬
создана в книге. П. Строков, И. Борисова, Л. Резников,
Н. Жегалов, А. Овчаренко, И. Нович и другие иссле¬
дователи хорошо показали сложность и противоречи¬
вость образа народа в «Жизни Клима Самгина», не¬
обыкновенную пестроту составляющих его индивидуаль¬
ных фигур, в которых есть все оттенки идеологических
умонастроений — от процаристских до анархических и
революционных, от религиозно-мистических до атеисти¬
ческих. Но можно ли считать, что народ в рамках исто¬
рического периода, отраженного в «Жизни Клима Сам¬
гина», а также и в самом этом произведении, достигает
той степени единения и духовной зрелости, чтобы вы¬
ступить в качестве эпического героя, субъективно ут¬
верждающего себя на исторической арене как творца
истории?
«Горький с суровой правдивостью пишет картины
медленного, очень медленного пробуждения народных
масс. Огромный охват времени, а также изображение
самых различных представителей того же простого, но
расколотого народа —от фанатических монархистов,
заскорузлых патриархальных крестьян и до сознатель¬
ных пролетарских революционеров — все это мало спо¬
собствовало изображению народа как чего-то «положи-
9-4182 129
128
тельного и действительного»: народ у Горького (как это
было в действительности) сам находится в пути, в мучи¬
тельном процессе борьбы и становления. Эпическое изо¬
бражение народа в «Войне и мире» было возможно
благодаря сосредоточенности художника на националь¬
но-героических перипетиях отечественной истории... То¬
гда действительно поднялась дубинка народной войны,
поднялся народ, объединенный порывом справедливой
войны против иноземцев-захватчиков, и эта правота за¬
кономерно стала основой едва ли не единственной в
русской литературе XIX века эпопеи. Но Горький об¬
ращается к иным периодам: ни война 1904—1905 гг., ни
революция 1905 г., ни война 1914—1917 гг. не могли
стать и не стали у Горького жизненны.м материалом
эпо'пеи хотя бы потому, что во всех ^тих событиях на¬
род нес поражения, и даже в революции 1905 г. «мно¬
го рабочих участвовало несознательно, стихийно»^^
Эти суждения Л. Резникова, заслуживающие, на наш
взгляд, внимания, были в свое время резко оспорены
Н. Жегаловым, противопоставившим им без каких-либо
серьезных аргументов тезис о том, что в «Жизни Кли¬
ма Самгина» Горький отразил «изумительный, трагиче¬
ский эпос молодой революционной России, раскрыл
сложный и нелегкий процесс превращения стихийного
недовольства в революционное сознание, вылепил исто-
рнческн правдивый, монументальный образ коллектив¬
ного героя — народных масс, пробуждающихся к исто¬
рическому творчеству». Но ведь именно лишь «про¬
буждающихся»! И, кроме того, с изображением «пре¬
вращения стихийного недовольства в революционное со¬
знание» в «Жизни Клима Самгина» дело обстоит весь¬
ма непросто, и сложность опять-таки связана здесь не
только с историческими реалиями, но и с исключитель¬
но активной ролью окаянного «центрального персона¬
жа». А. Овчаренко, которого никак нельзя упрекнуть в
недооценке образа народа в горьковском произведении,
недаром говорит о том, что непосредственного
изображения процесса «внесения революционного соз¬
нания в стихийное движение масс» в «Жизни Клима
Самгина» мы не наблюдаем и можем о нем судить лишь
по косвенным деталям: «Как марксисты добиваются ре¬
волюционного возмужания рабочих, в романе-эпопее не
Резников Л. Повесть М. Горького «Жизнь Клима Самги¬
на», — Петрозаводск, 1964.— С. 15.
130
показывается прямо, скажем, посредством изображения
конкретного рабочего кружка, как то сделано в повести
«Мать». В «Жизни Клима Самгина» писатель идет к
той же цели другим путем. О настойчивости, проявляе¬
мой марксистами в работе среди народа, дает пред¬
ставление упорная, хорошо законспирированная
многолетняя деятельность Елизаветы Спивак, Степана
Кутузова, об успехах — подробное изображение ожесто¬
ченной борьбы среди интеллигенции»^^. Анализируя чер¬
новые наброски писателя, относящиеся к послеоктябрь¬
ским событиям, А. Овчаренко пишет: «В заключитель¬
ных сценах романа-эпопеи, надо полагать, выступи¬
ли бы наружу те нерасторжимые связи большевист¬
ской партии с народом, над установле}1ием, развитием,
упрочением которых в течение десятилетий неутомимо
трудились Кутузов, Спивак, Поярков, Корнев, товарищ
Яков, Григорий Дунаев... При чтении книги мы посто¬
янно ощущаем, как в глубинах жизни переплетает¬
ся, слипается судьба народная с судьбами большевизма.
Здесь мы должны были увидеть это. Могучий худо¬
жественный образ народа остался недорисованным»^^.
Отмеченное исследователем отсутствие прямого, не¬
посредственного изображения важнейшей стороны ре¬
волюционного пробуждения народа — контактов боль¬
шевизма (как, впрочем, и других революционных сил,
например, эсеровской партии) с народной массой объ¬
ясняется художественными причинами: определенной
жесткостью ксмпозиниопной конструкции «Жизни Кли¬
ма Самгина», связанной с центральным положением в
ней Самгина и принципом изображения действительно¬
сти через его восприятие. Он не мог наблюдать таких
контактов, а того, чего не видел Самгин, не может не¬
посредственно показать и автор (хотя ведь показал же
он теми же «глазами Са.мгина» контакты с народной
массой религиозных проповедников — однопалого веро¬
учителя, Диомидова, Гапона, а вот большевика в рабо¬
чем кружке действительно не показал ни разу...).
Вообще историческая ситуация «Жизни Клима Сам¬
гина», характер эпического «события», положенного в
ее основу, к эпопейному содержанию могут быть све¬
дены лишь с очень большими натяжками.
Овчаренко .N\. Горький и литературные искания XX сто¬
летия,— М., 1971. —С. 209 (разрядка моя —С. С.).
Овчаренко -Горький и литературные искания XX сто¬
летия.—М., 1971. —С. 222—223 (разрядка моя — С. С.).
131
Пафосно-оценочный характер, который приобрело в
советском литературоведении понятие «эпопея», сказы¬
вается в том, что к этому жанру стремятся «подвер¬
стать» все сколько-нибудь значительные эпические про¬
изведения, что не может не сказываться на самой тео
рии эпопеи, которая становится настолько расплывча^
той, что жанр теряет всякие конкретные очертания. В
сущности, признаками эпопеи во многих современных
работах остаются лишь больший, чем у романа, объем
(«как повесть относится к рассказу, как роман к пове¬
сти, так эпопея относится к обыкновенному роману»^^)
да еще изображение грандиозных событий в истории
народа и общества: «Если попытаться свести к одной
«формуле» наиболее характерные черты эпопеи, то мож¬
но определить ее как повествование, прозаическое или
стихотворное, дающее максимально широкое, монумен
тальное изображение эпохи, ее важнейших событий, ее
духовной жизни и бытовых особенностей и стоящее при¬
том на уровне передовых народных идей и представле
НИИ своего времени»^®.
Думается, что на основании таких, предельно широ
ких, «формул» бесполезно пытаться нащупать отличия
эпопеи, скажем, от исторического романа, который так
же может повествовать о «грандиозных» исторических
событиях и в частности о народных движениях прошло
го. Во всех подобных определениях игнорируется к а-
чественное своеобразие того «события», которое
изображает эпопея, и тем самым теория эпопеи перево
дится в формалистический план. В одной из дискуссий
по вопросам теории жанра В. Кожинов заявил, что
«после Гегеля эта проблема оставалась на мертвой точ-
ке»з^ Если такое суждение и несправедливо в отноше¬
нии теории жанра вообще, то в области теории эпопеи
наши литературоведы, отказываясь от определения спе¬
цифики содержательной ее основы, делают скорее шаг
назад, а не вперед от гегелевской теории эпопеи, кото¬
рая отличается не только диалектичностью, но и, в сущ¬
ности, глубоким социально-историческим подходом к
выявлению различий между эпопеей и романом. Необхо¬
димой почвой для возникновения эпопеи Гегель считал
Чичерин А. Возникновение романа-эпопеи. — М., 1975. — С. 26.
^ Жегалов Н. Великая эпопея и метафизические схемы // Ок¬
тябрь, 1965, № 8.-С. 213.
Проблемы типологии жанров // Филологические науки, 1973.
№ 5.-С. 115.
132
]
1 ,
; особое «героическое состояние мира», эстетическим эк¬
вивалентом которого и становится жанр эпопеи, в отли-
: чие от жанра романа, являющегося в свою очередь эсте-
"тнческим эквивалентом «прозаически упорядоченной
действительности», главный признак которой—противо-
- речие или разлад личности с обществом.
«Героическое состояние мира» — это отнюдь не вся¬
кое «грандиозное историческое событие», но такой пе-
^риод жизни народов, когда утверждается или возрожда¬
ется принцип единства личного и общего, народ субъек-
Fthbho утверждает себя на мировой арене как творец
Iистории и выступает как целое, индивиды не противо-
Iстоят ему, а сливаются с ним в едином действии и ак-
jTHBHO, свободно творят свою судьбу.
I Понятно, почему гегелевское определение оказывает-
,ся столь «неудобным» для нашего литературоведения:
причины здесь — идеологические; ведь революция и
гражданская война, на материале которых созданы
крупнейшие произведения, и которые столь желательно
^представляется числить по «высшему разряду» в оце-
|ночно ориентированной иерархии жанров, — есть состоя-
|ние глубочайшего раскола общества, народа и нации,
? недаром же Гегель специально оговаривался, что граж-
^(Данские войны не могут быть почвой для эпопеи, созда¬
вая в то же время великолепный материал для развития
трагедийных форм искусства.
Но многовековая история эпопеи со всей очевид¬
ностью доказывает, что для создания произведений это-
то жанра необходимо особое жизненное содержание.
^Бесполезны все попытки воскресить жанр, если в собы
тиях изображаемой эпохи нет признаков «героического
,< состояния мира», и, наоборот, жанр возрождается как
?бы «самопроизвольно», когда наличествует такое жиз-
|ненное содержание и находится художник, способный
; его осмыслить и воспроизвести, даже если он субъектив
i но не ставит перед собой цели создания эпопеи, —так
ожили в толстовской «Войне и мире» черты героическо
; го эпоса, и сам писатель, в ходе работы над произведе-
' нием считавший, что у него получается нечто отличное
( от всех известных жанровых форм, впоследствии осо¬
знал связь своего творения с эпопеей, заявив в беседе
■ с Горьким; «Без ложной скромности, это как «Илиада».
; В «Жизни Клима Самгина» нашла отражение сово¬
купность исторических событий, предшествовавших ре-
: 133
В0ЛЮЦ1Ш и гражданской войне, а в центре внимания
художника были процессы глубокою разложения, рас¬
пада «прозаически упорядоченного» общества и рож¬
денного им типа личности, расколотой, раздробленной,
несвободной, неспособной к самостоятельному истори
ческому действию. Опыт исследований показывает, что
без серьезных хирургических операций над текстом до¬
казать эпопейную природу «Жизни Клима Самгина» не
удается: чтобы выдвинуть на первый план образ наро¬
да и его движения к революции, приходится выводить
за скобки и умалять художественное значение фигуры
«центрального персопажа», а вместе с ней и огромного
содержательного пласта горьковского произведения.
Идея «двоецентрия» и представление об эпопей
ной природе «Жизни Клима Самгина» не приближают,
а отдаляют исследователей от проникновения в художе¬
ственные секреты горьковского романа. Они прямо-таки
заставляют «выталкивать» Самгина из художественно¬
го мира, так как ставят под сомнение правомерность
самого принципа художественной организации произве
дения, от KOTopoi'o Горький — на всех этапах работы —
не отступил ни на шаг. Не может же большой художник
прп всех трансформациях первоначального замысла
ошибиться в самом главном — в принципе конструкции,
так надо дать себе труд отказаться от соблазнительных
идеологизированных схем, попытаться проникнуть в сущ
ность этого принципа, осознать его значение и интерпре
тировать содержание романа не игнорируя его, а в со
ответствии с установленным автором художественным
законом.
Самое большое недоразумение, являющееся плодом
«самгиноведческой» исследовательской мифологии — это
упрямый спор с Горьким-художником (ради защиты
Горького-идеолога), попытка доказать, что писатель
достигает успеха не благодаря, а вопреки избранному
им способу изображения: упорное желание найти в тек¬
сте прямое выражение авторской позиции, вычле
нить в нем то, что принадлежит самому автору и никоим
образом не входит в сознание Самгина, а противостоит
ему. Десятилетиями, после Луначарского, литературо¬
веды направляли свои усилия на поиск и интерпретацию
так называемого «авторского комментария», то есть пря-
•мых, лобовых авторских оценок героя ли, событий или
идей, упорно игнорируя авторскую художественную во¬
лю и принцип конструкции романа.
134
Главным структурным ':^лементом романа, его несу¬
щей опорой считалось то, что было лишь «лесами»,
«опалубкой», к чему Горький прибегал в процессе ра¬
боты с времен}1ыми, служебными целями и что должно
было быть снято, убрано при окончательной доработке
текста. Исследователи, занимавшиеся изучением вари¬
антов и рукописей «Жизни Клима Самгина», установи¬
ли, что при переработке текста и выборе вариантов Горь¬
кий неизменно устранял прямые авторские вторжения
в текст — именно то, что называют «авторским коммен¬
тарием». Когда его корреспонденты в своих отзывах о
романе (например, Д. Лутохин, М. Осоргин, И. Груз¬
дев) обращали его внимание на наличие в тексте пря¬
мых авторских оценок, он чрезвычайно огорчался: «Это
очень плохо»: «Это уже будет субъективизм, и, значит,
игига испорчена»^®. Она и действительно в этом смысле
«испорчена», точнее сказать, недоработана, недодела¬
на— в третьей и —особенно — четвертой частях. Нужно
учитывать, что «Жизнь Клима Самгина» не есть закон¬
ченный, отделанный, цельный шедевр, —это в опреде¬
ленной степени еще живая запись творческого процесса,
лаборатория, даже в некоторых частях «полуфабрикат».
Но недоделки, слабости, недоработки нельзя выдавать
за достоинства, видеть суть и цель, опору в том, что'
было лишь грубой «наметкой», «белыми нитками», ко¬
торые убираются, когда накладывается основной окон¬
чательный шов.
Главная художественная установка Горького как
автора «Жизни Клима Самгина» — предельная объек¬
тивность и объективация изображаемого ми¬
ра, предельное доверие к изображаемой действительно¬
сти и своей художественной интуиции, расчет на умного,
квалифицированного, самостоятельного читателя, уст¬
ранение себя как мыслителя, оценщика, морального ар¬
битра и судьи в прямом выражении, вторжении в худо¬
жественный мир — то есть преодоление того, чрезвычай¬
но свойственного его художественному «почерку» свой¬
ства, которое было одной из ведущих опор его художе¬
ственного мира, особенно в дореволюционном творче¬
стве.
Собственная авторская позиция как организатора,
демиурга созданного им художественного мира должна
быть выражена только целым, самой структурой рома¬
не Архив А. Горького, т. XI. —М., 1966.-С. 214-215.
135
на, а не вторжением со своими оценками в изображае¬
мый мир; избранный Горьким принцип конструкции ис¬
ключал такое — лирическое, публицистическое, идеоло¬
гическое, морально-оценочное — прямое выражение
своей позиции или отношения к изображаемому.
КАК ОРГАНИЗОВАН ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР
«ЖИЗНИ КЛИМА САМГИНА»
Материал его образуют многочисленные диалоги и
полилоги, картины исторических событий и бытовых
эпизодов, портрет, пейзаж, интерьер — но все это—не
в прямом описании или изложении от лица автора-по-
вествователя. По отношению к автору этот материал
дается так, как это бывает в драматическом произведе¬
нии, когда зритель наблюдает на сцене действие, в ко¬
тором автор никакого участия не принимает — ни как
его участник, ни как комментатор. С этой точки зрения
(то есть по отношению к автору) «Жизнь Клима Сам-
гнна» есть нечто напоминающее огромную пьесу —ка¬
лейдоскоп сцен, мизансцен — хотя и без единого дейст¬
вия, интриги. Но — в чем и суть — весь этот гигантский
театр разыгрывается на экране одного-единственного
сознания — сознания Самгина, который и является по¬
средником между изображаемой действительностью и
читателем. Предельная степень объективности достига¬
ется, во-первых, тем, что изображаемый мир опосреду¬
ется для читателей восприятиями, сознанием Самгина;
во-вторых, тем, что этот посредник — идеологически,
нравственно, психологически — автору чужд, враждебен,
несимпатичен («В центре стоит человек мне чужой»
(25, 48). Можно было бы сказать, что перед читателем
развертывается панорама жизни в крайне субъектив¬
ном, искаженном восприятии героя —в кривом зеркале.
Но это верно лишь отчасти, потому что «экран> самгин-
ского сознания не однороден и не одноцветен: он «по¬
строен» таким образом, что имеет как бы два слоя, две
плоскости, две составляющих; Самгин предельно точно,
ярко, можно сказать, объективно воспринимает и пере
дает все, что наблюдает как зритель, свидетель, участ¬
ник, и —опять же предельно субъективно, искаженно
интерпретирует все, что он видит, слышит, наблюдает,
в своей рефлексии, размышлении, воспоминаниях. По¬
этому Самгину можно доверять в том, что он видит и
136
' слышит, но абсолютно нельзя доверять в том, как он
увиденное и услышанное интерпретирует. Наблюдатель¬
ность, острое зрение, чуткий слух, яркие зрительные и
звуковые восприятия — иссушающая, обесцвечивающая,
упрощающая, искажающая мысль атрофированная до
предела сфера чувств —вот основные характеристики
самгинского сознания — того «экрана», на котором раз¬
вертывается «панорама десятилетий».
Такая его структура обеспечивает, с одной стороны,
,;воспроизведение — точное и яркое — н е з а в и с и м о г о
jHii от Самгина, нн от автора — мира других персона-
лжей, выраженного почти исключительно в прямом слове,
I диалоге, а это нн много ни мало — «восемьсот персон»,
I представляющих гигантский многоцветный, пестрый.
|противоречивый спектр — прежде всего идеологический
'И духовный — изображаемого «сорокалетия» российской
j жизни, - вот тот масштабный «противомир», который
'■ противостоит самгинскому, хотя и развертывается ис-
; ключительно в пределах его восприятия; далее —исто-
} рические, бытовые и иные события, которые даются и
|в самгинском восприятии, и в независимом от него и
; от автора восприятии многочисленных героев этого «про-
' тивомира». При это.м только Самгин показан «изнутри»,
■ все остальные — «извне». Внутренние процессы сознания
; Самгина даны непосредственно, внутренний мир других
J героев — только в его восприятии и в прямой речи диа-
1| лога. Как думает — показан только Самгин, все
i остальные показаны только как они действуют и
как говорят.
Беспрецедентная для литературы дерзость: провести
i сорок лет истории, «адову суматоху» предреволюиион-
i ных десятилетий, гигантский водоворот идей и событий
f через чужое (и чуждое) восприятие; развернуть эту па-
j нораму на экране самгинского сознания с его резко по¬
ляризованной структурой: предельная точность, яркость,
объективность восприятия и воспроизведения факта, со-
; бытия, диалога — и предельная субъективность их ин¬
терпретации,— вот поле напряжения, в котором чита¬
тель должен определиться сам, без авторской указки.
По форме, по структуре — «роман сознания» одного-
единствеипого героя, по сути — противостояние, противо¬
борство независимых друг от друга множества сознаний,
каждое из которых является носителем своего мира,
своей идеи: полифонизм в бахтинском понимании этого
137
явления, притом - в его наиболее последовательном вы
раженни. Следы прямого авторского вмешательства в
качестве идеолога и морального судьи в этой структуре
должны восприниматься не как единственно верная и
все подавляющая идеологическая инстанция, а как одна
из многих противостоящих друг другу в невиданном до
селе в литературе идеологическом диспуте, и притом
такая, которая — по художественному замыслу — долж
на быть сведена к минимуму, если не исчезнуть вообще
в результате окончательной доработки текста.
Для понимания жанровой формы и структуры
«Жизни Клима Самгина» 11еобходимо иметь в виду и
учитывать новые тенденции в развитии романа в лите¬
ратуре XX столетия, связанные с изменением функций
и роли автора-повествователя. Глубокие исследования
этой проблематики былн предприняты и осуществлены
в последние десятилетия литературоведами Запада
Один из них, австрийский теоретик литературы Франц
Штанцель в 50—60-е годы выдвинул и обосновал новую
оригинальную типологическую систему романного жанра,
в основе которой лежит идея оносредованности процесса
эпического изображения. Он выделяет три формы жан
ра: «аукторнальный», «Я — роман» и «персонажный»
роман, каждый из которых характеризуется особым ти
пом отношений в треугольнике «автор — произведение-
читатель», положением и функциями образа повество¬
вателя и преобладанием одного из двух способов изоб
ражения: «сообщающего повествования» или «сцениче
ского изображения» (Термин О. Людвига)Совокуп¬
ность всех трех признаков в их взаимосвязи Ф. Штан¬
цель определяет понятием «повествовательной ситуа
ции».
Особый интерес для нас представляет разграничение
Ф. Штанцелем форм аукториального и персонажного ро¬
манов. Аукториальный роман характеризуется специфи¬
ческим положением образа повествователя, с точки зре¬
ния которого ведется изображение и который обнару¬
живается благодаря его вмешательству в изображае¬
мые события и процессы через их оценку и комментиро¬
вание. Повествователь отчужден здесь от изображаемо¬
го мира во времени и пространстве, а также (хотя и не
обязательно) психологически, идеологически и мораль-
Ludwig О. Formen der Erzahluug // Gesainmelte Sclirifteti.—
Leipzig, 1891, Bd. I —S 202.
138
Но. Он выступает своебразным посредником, медиумом,
занимающим место, «так сказать, на пороге между вы¬
мышленным миром романа и действительностью авто¬
ра и читателя»^®. Основной формой изображения, соот¬
ветствующей этому типу, является «сообщающее повест¬
вование».
В персонажном романе сохраняется форма изложе¬
ния от третьего лица, как и в аукториальном, но точка
зрения, с которой ведется изображение, не просто пере¬
мещается извне внутрь романного мира (что возможно
и в «Я-романе»), а передоверяется одной из объективи¬
рованных фигур его (Роман Ингарден обозначал такую
фигуру термином «центр ориентировки»)^'. Это и есть
главный структурный принцип такой формы. «Персо¬
нажный роман есть поэтому роман без повествователя
в том смысле, что читатель нигде не может обнаружить
индивидуальных черт повествователя и потому даже не
замечает, как осуществляется повествование»^^. Основу
стилевой ткани романа этого типа образуют «сцениче¬
ское изображение», диалог и различные формы непря¬
мой речи. Устраняя посредничество повествователя,
персонажный роман не столько повествует и рассказы¬
вает, сколько непосредственно показывает, демонстри¬
рует происходящее; оно отражается в сознании героя-
медиума и становится одновременно представлением
читателя. Применением персонажной повествователь¬
ной ситуации обеспечивается максимальная степень
объективации изображения по отношению к личности
автора.
В развитии мировой .1^1тературы персонажный роман
явился сравнительно поздно, лишь в концу XIX —нача
лу XX века. «Три вещи способствовали его подъему,—
считает Ф. Штанцель, философский принцип (утверж¬
дение объективности), повествовательно-техническая но¬
визна (строгое и последовательное соблюдение одной
определенной перспективы) и новая тема (сознание че¬
ловека) «Исчезновение» повествователя рядом тео-
Stanzel F. Typische Formen des Romans. — Gottingen.
1965.— S. 16.
Ingarden R. Das literarische Kunstwcrk. — Tubingen. — 1960.
— S. 243.
Stanzel F, Typische Formen des Romans. — Gottingen, 1965.
S. 40.
F. Stanzel. Typische Formen des Romans. — Gottingen, 1965.
— 39,
139
ретиков на Западе рассматривается как крах романной
формы. «Смерть повествователя есть смерть романа»^^
— заявил Вольфганг Кайзер, и основная идея его из¬
вестного трактата «Возникновение н кризис современно
го романа» заключается в том, что кризис романа, воз
ннкший в конце XIX и в XX вв. связан именно с утратой
повествователем тон ведущей роли, которую он играл
в романе прежде. По Ф. Штанцелю, напротив, не конец
романа и даже не его кризис означает эта «смерть по¬
вествователя», а возникновение и развитие нового типа
жанра. Изобразительные возможности персонажного
романа столь великн и многообразны, что сводить его
только к модернистским вариантам «романа сознания»
по меньшей мере нелепо.
Интерпретация «Жизни Клима Самгина» как одного
ил выдающихся, первопроходческих н во многом непрев
зойденных примеров реализации возможностей описан
ного Ф. Штанцелем позднее типа «персонажного рома
на» была осуществлена на Западе в начале 70-х годов
Немецкая исследовательница X. Иммендорфер в книге
«Перспективная структура романа Горького «Жизнь
Кли.ма Самгина»'*®, изданной п 1973 г. в Западном Берли
не, предприняла скрупулезное и строгое описание перс¬
пективных отношений в горьковско.м романе, правда, от
называясь от какой бы то ни было их содержательной
интерпретации. Тем не менее это глубокое и полезное
исследование может помочь нам в дальнейшем в рас¬
крытии специфики художественной организации горь¬
ковского «прощального» романа.
Жесткость и последовательность избранной Горь
КИМ повествовательной ситуации (принцип изображения
«глазами Самгина») выражается в том, что изображе¬
ние четко зафиксировано в фигуре героя, являющегося
«центром ориентировки», повествовательной перспекти¬
вы, прежде всего в пространстве и времени: передается
только то, что может воспринимать Самгин, и только
тогда, когда он может это воспринимать. Простран¬
ственных отклонений от точки зрения Самгина нет во¬
обще; если, например, читатель должен остаться с дру-
Kayser W. Entstehung und Krise des Modernen Romans. -
Stuttgart. 1954, —S. 34.
Jmmendorffer H. Die perspektivische Striiktur von Gorkijs Ro¬
man «Zizn Klima Samgina>. - Berlin, 1973.
140
гими героями в комнате, которую Клим покидает, то
прострапственно-временная перспектива восстанавлива¬
ется из соседнего помещения, из которого наблюдает
(или слушает) происходящее Самгин. Если Самгин ви¬
дит что-либо, но не может слышать, то передаются толь¬
ко зрительные впечатления, и, наоборот, воспроизводит¬
ся лишь диалог в случаях, когда Самгин слышит, но не
может видеть говорящих. Временные отклонения возмож¬
ны лишь в воспоминании или в предчувствии героя, то
есть тоже детерминированы его сознанием. Перерывы
в ведении действия неизменно связаны с возможностями
восприятия Самгиным: когда, например, исключаются
временные промежутки, в которые воспринимающее соз¬
нание не функционирует (к примеру, если Самгин спит,
или пьян, или теряет сознание, или отвлекается от хода
мысли собеседников — в этом случае диалог прерывает¬
ся). Вариантом прерывающего хронологическое течение
событий приема является также воспоминание — единст¬
венно возможная в условиях избранной Горьким «пове¬
ствовательной ситуации» форма ретроспекции. В целом
временная структура романа строится как сочетание
хронологического принципа последовательно сменяющих
друг друга сцен (в этом случае художественное время
выступает аналогом реального времени действительно¬
сти) с так называемым «итеративным сообщением»,
когда один отрезок текста посвящен изображению ряда
повторяющихся или сходных событии (ход такого сооб¬
щения подчинен субъективному, то есть зависимому от
сознания времени, и включен в рефлексии героя, внутри
которых в различных вариантах возникают отдельные
сцены «для примера», для иллюстрации ряда сходных
событий, - их временные координаты не могут быть
точно установлены). Таким путем Горький избегает од-
нолинейности хронологического ведения действия, доби¬
ваясь многомерности изображения действительности че¬
рез соединение различных временных пластов.
Постоянное и строгое соблюдение перспективы «гла¬
зами Самгина» поддерживается, кроме такого жесткого
ограничения пространственно-временных координат изо¬
бражения. периодически возникающим в тексте сигна¬
лом того, что изображенное воспринимается или обду¬
мывается героем.
Каждый эпизод, каждая сцена тем или иным спосо¬
бом строится из восприятия (то есть точной передачи
141
происходящего в поле зрения Самгина) и его. «преодо¬
ления», «превращения» героем через речь и рефлексию,
причем масштабы рефлексии все возрастают по мерс
развертывания романного полотна. Воспринимаемая
Самгнным сцена и его рефлексии по поводу восприня
того либо дополняют друг друга, либо образуют кон
траст (несовпадение или противоречие), который фикси¬
руется читателем и дает ему возможность самостоя¬
тельного выбора варианта оценки или формирования
своей собственной. Именно в рефлексии находит свое
выражение спор Самгина с действительностью, причем
основным методом спора становится «сужение» дейст¬
вительности, ее упрощение, редуцирование до отдельной
детали, впечатления, причем, как правило, не самого
существенного. Процесс такого «сужения» и «упроще
ния» особенно наглядно передается Горьким через при¬
ем воспомина)1ия, которое обычно сводится к неуклон
ной редукции первоначального впечатления. Формой
мысленного преодоления действительности становится
также цитата (цитатность мышления — характерная
черта Самгина) и лейтмотив.
Основным материалом романа становится внутрен
ний процесс сознания, раскрывающийся главным обра
зом через речь и рефлексию, причем прямая речь Сам
гина сравнительно с масштабом его рефлексий занимает
в романе значительно меньшее место: Клим сдержан в
высказываниях, чаще молчит, чем участвует в разгово
рс и, кроме того, не всегда искренен, так что истинную
его мысль читатель узнает порой только через переда¬
чу рефлексии после высказывания. Поэтому внимание
писателя сосредоточено преимущественно на воспроиз¬
ведении внутренних процессов сознания. Причем в этом
отношении избранный Горьким принцип изображения
ставит приниипиа.чьную, непе1)еходимую грань между
Самгнным и другими героями: изображение внутренних
процессов сознания — привилегия, предоставленная ав¬
тором то;:ько Самгину и никому больше. Все другие ге¬
рои могут выразить себя независимо от самгинского вос¬
приятия (и от авторской позиции) только через прямую
речь в диалоге или монологе: формулы рефлексии типа
«он думал», «он чувствовал» и т. п. в «Жизни Клима
Самгина» читатель ни разу не встретит по отношению
к кому бы то ни было, кроме Самгина. Для характери¬
стики других персонажей важное значение имеет также
142
Е
портрет н интерьер, передача которых доверена «оче-
|^идиу» — Самгину и подчеркнуто узаконена присущим
ему даром наблюдения; затем лейтмотивы персонажей
(редуцированные в сознании Самгина до одной детали
впечатления от внешности или характера), а также
сравнение одних персонажей с другими, которое также
доверено Самгину (изредка — другим героям) и моти¬
вировано психологически самгинской скл0}1н0стью пре¬
одолевать впечатления от действительности сравнением
с уже когда-то пережитым; и, наконец, действие (пове¬
дение), также преломленные через восприятие и рефлек¬
сию Клима. В отличие от этой системы приемов харак¬
теристика самого Клима строится прежде всего через
передачу внутренних процессов сознания, в то время как
интерьер и поведение играют сравнительно скромную
роль, а передача внешностл вообще сильно затруднена
условиями повествовательной ситуации, почему Горький
и прибегает часто к приему зеркала (Самгин видит се¬
бя сам).
Таким образом, все, что изображается, строго опре¬
делено принципом повествования и в силу этого всегда
имеет двойной смысл; изображение факта действитель¬
ности, окружающей Самгина, одновременно является
характеристикой самого Самгина через способ восприя¬
тия этого факта, становящегося элементом его внутрен¬
него процесса сознания благодаря преломлению в оцен-
j<e или рефлексии. При этом сопоставление факта и его
Превращения в сознании героя всегда дает читателю воз¬
можность самостоятельной оценки.
Однако в «Жизни Клима Самгина» читатель часто
{сталкивается с ситуацией, когда в тексте нет прямых
[указаний на то, что изображаемое воспринимается Сам¬
анным; возникает впечатление «объективного» или «ав-
рорского» повествования. Это обманчивое впечатление,
|так как повествовательная перспектива «от героя» при
|этом безусловно сохраняется, хотя и в затушеванном
виде. «Специфика приема,— пишет X. Г1ммендорфер,—
■заключена в маскировке или, лучше сказать, возможно
меньшей обозначенности центра восприятия»''®, а его
применение мотивировано психологически — стремле-
■нием Самгина уклониться от напора впечатлений враж¬
дебного ему мира.
Такое «отодвижение» воспринимающего самгинского
Immendorffer Н., указ. соч. —С. 121.
143
сознания обусловлено применением целого ряда специ¬
фических средств, «маскирующих» Самгина как «наблю¬
дателя». Впечатление его «неучастия» возникает благо¬
даря тому, что Б тексте редко или задним числом дается
сигнал о том, что изображаемое «увидено» Самгиным,
Мы часто находим в романе краткие или пространные
описания портрета, интерьера, разговора, иногда целые
сцены без какого-либо указания на то, что они принад¬
лежат восприятию героя, и только позднее в тексте воз¬
никает сигнал, позволяющий отнести увиденное к Сам-
гину. Второй вариант приема — применение обобщаю¬
щей формулы восприятия. Это формулы-сигналы типа:
«Все молчали, глядя на реку» или «Все смотрели в не¬
бо», — позволяющие заключить, что показанная картина
увидена не одним Самгиным, а несколькими участника¬
ми сцены. Третий вариант — применение «безличной
формулы», такой, как «казалось», или «можно было ду¬
мать, что» и т. д. Во всех таких случаях герой не ощу¬
щается определенно как центр восприятия, он «только
присутствует», как незаметный свидетель. Так, трижды
он оказывается незаметным свидетелем разговоров Ку¬
тузова и Марины, однажды наблюдает Кутузова через
открытую дверь комнаты, слыщит его разговор с Мака¬
ровым, беседу о нем самом Макарова с Ииоковым и т. д
В такую позицию «присутствующего» Горький ставит
Самгина в сцене радения, в эпизоде расстрела Митро¬
фанова. а также в больших ключевых сиенах, приобре¬
тающих благодаря такой выделенности большой вес во
всей структуре романа (сцена ловли сома, диалогиче¬
ские сцены, в которых спор ведется о важных пробле¬
мах, все сцены с полилогом, описания ряда историче¬
ских событий, причем особенно часто эпизоды, вводящие
большие потоки действия). Таково изображение собы¬
тий, предшествующих Ходынке, где Горький никак не
выделяет Самгина из толпы, применяя обобщающие
формулы типа «Самгин тоже шел», «Самгин также не¬
вольно поднял к фуражке руку» и т. д. Но нет никаких
оснований говорить во всех этих случаях об объектив¬
ном описании событий автором, к чему часто склоняют¬
ся исследователи; в этих случаях мы имеем дело, как
пишет X. Иммендорфер, лишь с «крайней редукцией
функции свидетеля» (с. 113), но вовсе не с ее игнориро
ванием. В таких случаях сознание героя отступает на
второй план, а изображаемые события выдвигаются на
144
первый, однако они остаются фактом этого восприни¬
мающего сознания — Самгин неизменно стоит между
изображаемым событием и читателем.
Однако это вовсе не означает, что вся изображаемая
действительность опосредуется Самгиным. Есть целый
ряд специфических приемов, благодаря применению ко¬
торых читатель оказывается в позиции воспринимающе¬
го изображаемую действительность напрямую, без сам-
гинского посредничества, или, во всяком случае, в са¬
мой минимальной степени опосредованную его восприя¬
тием; в этих случаях он исполняет лишь функцию доб¬
росовестного наблюдателя, которому можно доверять.
Это в первую очередь диалог и полилог — формы пря¬
мого выражения отношения к действительности множе¬
ства («800 персон») других героев, которое не опреде¬
ляется непосредственно ни Самгиным, ни автором-пове-
ствователем. Сфера диалога очерчена лишь в том отно¬
шении, что она ограничена беседами, свидетелем кото¬
рых является герой. Но это — лишь внешнее ограниче¬
ние, не затрагивающее существа того, что воспроизво¬
дится в диалоге (полилоге). Именно эти формы дают
широчайшую возможность передачи через прямую речь
других персонажей их собственной идеологии, собствен¬
ного восприятия действительности, не преломленных че¬
рез самгинскую «призму». Здесь читатель и герой «урав¬
нены, поставлены в одинаковую ситуацию слушания»
(Иммендорфер, стр. 137). Тем самым форма диалога
представляет собой сильнейший противовес самгинской
интерпретации и дает читателю материал и возможно¬
сти для сравнения и самостоятельных выводов. Этим и
объясняется исключительная роль диалога и полилога в
«Жизни Клима Самгина». Они до минимума сводят за¬
висимость высказываемого от персонажа-посредника. Но
как раз в таких сценах, где сознание «свидетеля» «от¬
ступает», Горький тщательно следит за соблюдением
самгинской перспективы: как правило, они начинаются
и заканчиваются указаниями на его восприятие и рефлек¬
сиями Самгина и сопровождаются описанием жестику¬
ляции и многочисленными портретными деталями, ко¬
торые сигнализируют о наблюдающем сцену герое.
Диалог в условиях избранной Горьким повествова¬
тельной ситуации расширяет и пространственно-времен¬
ные горизонты изображения, выходящие за пределы ви¬
дения героя-медиума, он позволяет (через посредство
10-4182 145
других героев) включить изображение событий, которые
Самгин непосредственно не наблюдает. Так, некото¬
рые эпизоды Ходынки даны через восприятие Лютова и
Макарова, а также Диомидова, которые сообщают о про
исходящем Самгину. Этот очень распространенный
прием во многих случаях, особенно в описаниях значи¬
тельных исторических событий, обеспечивает многомер¬
ность их освещения с разных точек зрения. Диалог мо¬
жет также содержать сообщения об уже ирошедших со¬
бытиях, свидетелем которых не мог быть Самгин, но ко¬
торые важны для продолжения действия и расширения
его пространственно-временных и содержатель)1ых ха¬
рактеристик, с помощью этого приема автор восполняет
отдельные этапы жизни главных персонажей, о которых
не знает Самгин, а также имеет возможность сообщить
о событиях, проходящих в других местах, пли раскрыть
предысторию вновь вводимого персонажа, или упомя¬
нуть о фактах и лицах, неизвестных Самгину. Так вклю¬
чаются в панораму, например, Ленин и другие истори¬
ческие лица, с которыми Самгин непосредственно не
сталкивается. Этим же способом может быть передана
в интерпретации другого персонажа сцена, которая преж¬
де была показана в восприятии Самгина, тем самым
читатель встает перед необходимостью сравнения и фор¬
мирования самостоятельной оценки Так через диалог
автор п изображении событий и героев может выйти да¬
леко за пределы круга, ограниченного полем зрения Сам¬
гина, и резко расширить пространственно-временные и
содержательные горизонты романа. Правда, переход
этих границ возможен только в такой форме и по усло¬
виям принятой повествовательной ситуации никогда не
доходит до развития самостоятельных линий действия,
независимых от Самгина.
Кажущийся на первый взгляд свободным, многопла¬
новым, многослойным, сюжет «Жизни Клима Самгина»
в действительности отличается очень большой жест¬
костью, для него не свойственна обычная в эпопее или
романе «аукториального» типа сюжетная многослой-
ность, переплетение сюжетных линий. В сущности, гово¬
рить о наличии в «Жизни Клима Самгина» различных
сюжетных линий, столь обычных и даже обяза¬
тельных в эпопее, неправомерно, ибо в ней нет ни одной
такой самостоятельной линии, не зависящей от участия
главного героя. Этим произведение Горького резко от-
146
'Лнчается от «Войны н мира», «Тихого Дона», «Хождения
по мукам» н других многоплановых произведений, кото¬
рые обычно относятся к жанру эпопеи и в которых авто¬
ры не связывают себя одной сюжетной линией и одним
[героем, а свободно оставляют «взаимоотношения» одной
группы лиц и переходят к другой, порой надолго «забы¬
вая» других лиц других сюжетных линий. Такие условия
заданы избранным Горьким принципом художественного
изображения и, надо думать, если бы Горький избрал
другой способ повествования, прибегнув действительно
к эпопейной многоплановой и многосюжетной компози¬
ции, ему ничего не помешало бы, оставив, например,
Самгина, показать большевиков не только ораторствую¬
щими в интеллигентских салонах, но и повести читателя
вместе с ними в революционное подполье, на заводы и
фабрики, в рабочие кружки, в ссылки и тюрьмы, но —
чего нет, того нет, и быть не может в романе такого ти¬
па, как «Жизнь Клима Самгина».
Известная «жесткость» конструкции романа прояв-
|Ляется и в том, что при всей кажущейся хаотичности,
непреднамеренности и случайности многочисленных
встреч героев, в них есть очень ощутимый элемент «за-
данности»: кажется, что основные герои — спутинки
Самгина вращаются где-то рядом с ним на параллель¬
ных орбитах, и где бы он ни оказался: в Петербурге,
Москве, на родине, в Русьгороде, за границей — всюду
"он встречается с одними и теми же лицами: Лютовым,
Туробоевым, Алиной. Кутузовым, .Мариной, Дроновым
и т. д., как будто бы эти люди перемещаются во време¬
ни и пространстве синхронно с Самгиным, хотя логикой
причинно-следственных связей эти люди с Климом не
;связаны.
Горький добивается эпической полноты изображения
жизни не при помощи сюжетной многоплановости, а бла¬
годаря использованию новаторского принципа «зеркаль¬
ности» в композиции (через героев-спутников, антагони¬
стов и протагонистов, героев-двойников), который как
раз и призван компенсировать отсутствие самостоятель¬
ных сюжетных линий. Це.гь достигается в принципе
иным способом, чем эпопеиная многоплановость пере¬
плетающихся сюжетных линий, повествующих о судь¬
бах разных героев или событиях, происходящих в другое
время или в другом пространстве. Если же стоять
на той точке зрения, что не входящие в систему
147
зеркальных отражений образы Кутузова, Спивак,
многочисленных народных героев и т. д. в силу этого и
«сюжетно независимы»^^, то очевидную неполноту об¬
рисовки этих персонажей за пределами интеллигентско¬
го круга их связей следует рассматривать как серьез¬
ный художественный недостаток произведения, что было
бы логично; но в том-то и дело, что «центральный пер¬
сонаж», столь бессильный как личность, является очень
большой силой как элемент формообразующий в разра¬
ботанной Горьким художественной системе. Отделить
как бы то ни было сюжет от Самгина невозможно, не
разрушив художественную структуру романа. Между
тем мысль о том, что сюжетом в «Жизни Клима Сам-
гнна» выступает сама логика и хронология историче¬
ских событий, настойчиво повторяется в десятках иссле¬
дований об этом романе. Такого рода мысль обычно
выдвигаемая в доказательство «эпопейной» природы
произведения, не только ничего в этом смысле не дока¬
зывает, но заставляет видеть в нем не эпопею, а хро¬
нику, не говоря уже о том, что такое понимание сюжета
резко противоречит горьковской его трактовке как «свя¬
зей, противоречий, симпатий и антипатий и вообще взаи¬
моотношений людей»; отделить «сюжет события» от ин¬
дивидуального «сюжета героя» в «Жизни Клима Самги
на» совершенно немыслимо, исторически-человеческий
континуум здесь достигнут абсолютный, история и пси¬
хология, человек и событие слиты гораздо теснее, чем в
любом другом произведении русской и советской лите¬
ратуры, включая и «Войну и мир», и «Тихий Дон», в ко¬
торых совершенно отчетливо выделяются историко-хро¬
никальные элементы и описания.
Как же выражается в романе «точка зрения» авто
ра? Самая главная горьковская «позиция» как автора
этого произведения заключается в том, чтобы с макси¬
мальной объективностью и полнотой дать выразить се¬
бя свободно и независимо друг от друга (и от него, ав¬
тора, тоже), всем, и любым голосам эпохи, среди кото¬
рых голос Горького как одного из действующих лиц этой
эпохи должен звучать как один из многих (не случай¬
но— редчайший случай в мировой литературе — автор
выводит себя в романе в качестве одного из эпизодиче¬
ских персонажей и —в диалогах героев —как одного из
Хватов А. «Тихий Дон» и эпопея XX века // От «Слова о
полку Игореве» до «Тихого Дона».— Л., 1969.— С. 216.
148
'писателей — «властителей дум» того времени, причем в
оценках весьма критических). Но даже и в тех случаях,
когда в тексте возникает прямой голос автора как по¬
вествователя, то нужно помнить, что это как раз то,
чего Горький старался избегать, и, кроме того, и здесь
это не голос высшего морального судьи, а — по характеру
всего произведения — один из равноправных с други¬
ми — в бахтинском смысле — голосов эпохи.
Нет ничего проще и вместе с тем бесполезнее для по¬
нимания «авторской позиции», чем, скажем, искать в
прямой речи других героев материал, соответствующий
«нехудожественным — публицистическим и иным — вы-
Гсказываниям Горького как идеолога, мыслителя, соци¬
ального педагога. Такого материала можно наитн нема¬
ло, но идентифицировать по нему того или иного героя
[как выразителя авторской точки зрения невозможно.
|Многие свои «заветные мысли» он отдает героям рома¬
шка, причем самым разным по характеру, психологии,
идеологическим позициям: о человеке как «мыслящем
юргане» природы и о познании как «третьем инстинк-
|те» —Томилину, о женщине и культуре— Макарову, о
|русском народе— Лютову, о «русской жестокости» —
‘СИОНИСТУ Депсамесу («Вы — самый страшный народ на
;земле»...), о мысли и разуме — Туробоеву, о необходи¬
мости «любить без жалости» — Кутузову, о Николае Фе¬
дорове и Ленине — Бердникову (!) и т. д. Столь широкий
«разброс» «своих мыслей» и передача их таким разным,
несовместимым по мировоззренческим «установкам»
героям — еще одно доказательство объективности Горь¬
кого и его незаинтересованности в прямом (через автор-
'скин комментарий) или косвенном (через других героев)
выражении своей идеологической позиции.
«Позиция» Горького как автора выражена всей сис¬
темой изобразительных средств в их совокупности и
взаимосвязи. Применение большей части их связано со
спецификой повествовательной ситуации. Однако взаи¬
моотношения автора и созданного им художественного
;мира выходят за пределы отношений его героя
с действительностью н охватывают их извне. Обычно в
литературе авторская позиция в этом смысле выража¬
ется через комментарий повествователя. Но в условиях
^той формы романа, которую создает Горький, автор не
дает о себе знать как о повествователе и потому исполь-
149
зует для выражения своего отношения к изображаемо
му миру главным образом косвенные средства, среди
которых важнейшим является контраст, а также иро¬
ния. Они, как правило, не даны в тексте от лица автора-
повествователя, выражены не повествовательно, а ком
позиционно, через расположение материала, и потому
из них нельзя прямо «вычитать» мнение автора, и это
опять-таки ставит читателя перед необходимостью само¬
стоятельной оценки. Функция контраста заключается в
релятивизации мира героя, то есть в противопоставле¬
ние ему иного восприятия события, факта, идеи в пря¬
мой речи других персонажей. При этом оценку, противо
положную самгпнской, например, кутузовскую или чью
бы то ни было другую, нет никаких оснований иденти
фицировать с авторской, — последняя вытекает из сопо
ставлення обеих и к тому же оставляет за читателем
право иметь свою собственную. По этой причине кон¬
траст играет чрезвычайно большую роль в «Жизни Кли-
са Самгина». Формы его многоразличны: между на¬
строением героя и ситуацией, миром героя и других пер
сонажей, прямой речью Самгина и тем, что читатель
узнает из его рефлексий, ожиданиями героя и ходом со
бытий и т. д. Несмотря на то, что в некоторых случаях
контраст может осознаваться Самгиным, он остается
средством автора, однако непрямым, то есть выражен¬
ным композиционно, а не повествовательно.
Другим таким средством, помимо контраста, явля
ется ирония Иногда говорят, что ироническая атмосфе
ра царит во всем произведении, определяя его атмосфе¬
ру,—это либо преувеличение, либо подмена, поскольку
в качестве «иронической» ситуации воспринимается не
соответствие масштабов личности героя масштабам ми
ра, которому он пытается противостоять; ситуация эта
может быть вовсе не иронической, а, например, драма¬
тической или даже трагической; что*же касается собст¬
венно иронии, то Горький пользуется ею с большим чув¬
ством меры и чаще всего намеками, причем в ряде слу¬
чаев, особенно в применении контраста, граница между
авторским и собственно самгинским ироническим (свой
ственным ему, между прочим, тоже: «Самгин стал заме¬
чать, что у него развивается пристрастие с смешному н
желание еще больше шаржировать смешное») восприя¬
тием антипатичных ему лиц становится неуловимо зыб¬
кой. Лишь когда ироническая оценка относится к Сам-
150
гину, авторское вмешательство становится очевидным.
Такими приемами являются иронический эпитет («Сам-
гин умненько вставлял осторожные замечания») и
краткое, почти мгновенное и занимающее лишь часть
фразы и редкое прямое вторжение автора. Когда, на¬
пример, мы читаем о Самгине: «...решил он, противоре¬
ча сам себе», — то очевидно, что читатель имеет дело
здесь НС с самооценкой героя, а с оценкой автора. Ввиду
того, что такого рода элементы нарушают, хотя редко и
мгновенно, как магниевая вспышка, персонажную по¬
вествовательную ситуацию, чего Горький стремился по
возможности избегать, — приемы такого рода либо край¬
не редки, либо — особенно в четвертой части — являют¬
ся «рабочим» элементом рукописи, подлежавшим в даль¬
нейшем устранению. Короче говоря, роль иронии нель¬
зя ни преуменьшать, ни преувеличивать: она несомнен¬
но присутствует в романе, но никоим образом не опре^
делает стиля произведения как целого.
Тем более нет никаких оснований рассматривать
горьковское произведение как сатирическое; формула
Луначарского — «скрытая сатира» — не более чем оксю¬
морон, «жареный лед»; сатиры в точном смысле нет без
сатирической стилизации, то есть не выраженной внеш¬
не. Разоблачение и критика вовсе не обязательно пред¬
полагают сатиру; есть и другие средства, в арсенале
«Жизни Клима Самгина» их более чем достаточно и
без сатирической стилизации.
Один из самых загадочных художественных феноме¬
нов, созданных Горьким в «Жизни Клима Самгина»,—
это само повествование. Кто его ведет? Автор-повество¬
ватель? Нет, пото.му что за исключением публицистиче¬
ского «отступления» в самом начале и еще двух-трех
включений, он нигде не берет на себя функции все зна¬
ющего, все оценивающего и по-хозяйски распоряжаю¬
щегося внутри художественного мира демиурга и не вы-
.чодит за рамки очерченных кругом восприятий Самги¬
на пространственно-временных рамок, не корректирует
его восприятие изв)1е. Герой? Нет, потому что в этом
случае естественной и адекватной формой такого нове-
ствования была бы форма «Я-романа», с повествова¬
нием от первого лица —от лица героя. Но оно ведется
от третьего лица, которое, так сказать, ни «лица», ни
«фигуры» не имеет. Форма «Я-романа» сделала бы ху¬
дожественный мир чрезмерно субъективированным, уни¬
151
чтожила бы очень важное для Горького впечатление о
Самгнне как о посреднике, свидетеле, вовсе не демиур¬
ге, стала бы препятствием при создании столь важно¬
го — независимого и от Самгина и от автора — «проти-
вомира» других героев, и, кроме того, потребовала бы
кардинально изменить внутренне противоречивую струк¬
туру сознания самого «свидетеля» с ее яркостью, точ¬
ностью «непосредственных впечатлений» и слабостью,
невыразительностью их интерпретации в мысли, реф¬
лексии. Яркая образность при передаче непосредствен¬
ных наблюдений Самгина (ср.: «мокрые стекла мага¬
зинов, освещенные так ярко, как будто в них торговали
солнечными лучами летних дней»; фигурка музыканта у
рояля: «большой черный камень, у подножия его тихо
горюет человек») прямо-таки соблазняет исследовате¬
лей приписывать подобные элементы автору, — но, во
всех таких случаях, автор применением формулы-сигна¬
ла относит восприятие к герою. Недаром же Горький
вынужден был специально мотивировать это противоре¬
чие, когда Самгин говорит о себе: «Я много и отлично
вижу. Но—плохо формирую, у меня мало слов». Вот
почему повествование от первого лица неизбежно раз
рушило бы всю эту структуру, и оно ведется от треть¬
его лица, идентифицировать которое с автором-повест-
вователем тоже невозможно. Л. Киселева так охаракте
ризовала этот странный феномен: «Рассказ ведется не
от его (Самгина — С. С.) лица, и не от лица автора-по-
вествователя, рассказывающего о герое, а где-то посе¬
редине между ними, между тем и другим». Поистине,
рукой мастера создано настоящее чудо, иллюзия, на
важдение: повествование как будто ведет само себя,
движется своей собственной силой, независимой и от
автора, и от героя, хотя функции его являются произ¬
водными и от всеобъемлющего авторского всевидящего
глаза, всеслышащего уха, и от строго определяющей
границы видимого и слышимого перспективы героя.
Так «сделана» «Жизнь Клима Самгина»: мы охарак
теризовали ее «технологию» бегло и в общих чертах,
лишь с точки зрения основного, но все определяющего
художественного принципа и его реализации в системе
главных приемов повествования.
Главный результат этой «технологии» — достижение
максимальной степени объективности воспроизведения
мира, подвергнутого двойному «отчуждению» от непо-
152
(;редственно авторской точки зрения: мир действитель¬
ности, прежде всего «противомир» других героев («800
персон»), самостоятельных и независимых, отчужденный
от Самгина его неспособностью понять и истолковать
его; и сам мир незадачливого «посредника», чуждый
авторскому и отчужденный от него, но стоящий между
автором и противостоящим Самгину «противомиром».
Другой —не менее важный результат —сильнейшая
релятивизация самгинской «точки зрения» через приме¬
нение контраста и тот же «противомир».
Третий —и, по-видимому, главный для Горького —
возникающая благодаря всему этому возможность н не¬
избежность предельной активизации читательского вос¬
приятия. Почти все идеологии и идеологи, носители всех
и всяческих идей, дискредитируются интерпретациями
Самгина. Но ведь главный смысл противопоставления
самгинских наблюдений его же рефлексии —
дискредитация, вернее, самодискредитация самгинских
интерпретаций. Это не значит, что дискредитируемые
Самгиным идеи восстанавливаются в правах; нет, всей
системой художественных приемов, в том числе и ко¬
ренной противоположности, на которой строится образ
«посредника». Горький говорит читателю; не верь ника¬
ким интерпретаторам, никаким идеологам, думай
с а м! После чтения «Самгина» Д. Лутохин написал его
автору; «Кто в мировой литературе сейчас умеет, спо¬
собен так «раздражающе» говорить о жизни, так возбу¬
ждать мозговые клетки самых дремотных и небрежных
читателей — и кто так учит осмысливать жизнь, как Горь¬
кий, не навязывая своего подхода к ней, но обязы
ьая вырабатывать свой? Никто!» (XXV, 80).
Горьким создана новаторская художественная систе¬
ма, открывающая свободу «самовыражения» и самодви¬
жения не чьей-либо авторитарной истолковывающей
мысли, а самой изображаемой действительности. Это
она заговорила в бесконечных диалогах «Жизни Клима
Самгина» во всем хаотическом сплетении ее пестрых,
бесконечно разнообразных «голосов», выражая себя
главным образом в «прямой речи», а стало быть, преи¬
мущественно в идейном, духовном, идеологическом ее
проявлении
Публицистически заявленные автором цели в такой
системе художественной реализации получили возмож¬
ность «самоосуществления». «Разоблачение интеллиген¬
153
ции»? Да, но не извне, не бичующим голосом публици
ста, не едким словом сатирика, а как саморазоблачение.
Утверждение большевизма? Да, но в романе это само¬
утверждение, самооправдание жесткой, напористой, ло¬
гически убедительной, эмоционально привлекательной
интеллектуальной, идеологической силы. Развитие ре¬
волюционных идей? Да, но как их саморазвитие во внут¬
ренней идейной борьбе. В романе не рассказывается,
не повествуется обо всем этом; нет, тут заговорила на
все «голоса» сама эпоха, все ее «течения», «направле¬
ния», каждое своим языком, через своих адептов и фа
натиков, и сплетаются на глазах читателя все эти ручьи
в «адовой суматохе» рубежа эпох в тот неудержимый
поток, который в считанные годы примчал Россию к ее
роковому рубежу—1917 году, и превратил ее, по ело
вам Александра Солженицына, в «бушующий кабак,
за восемь месяцев разваливший страну»''®. Удачная ме
тафора Луначарского — «движущаяся панорама деся¬
тилетий», на наш взгляд, была бы еще удачнее, если
бы слово «движущаяся» заменить на «самодвижу
щаяся».
Создание новаторской художественной структуры
«Жизни Клима Самгина» -- может быть, самое важное
из «самопреодолений» Горького. Здесь произошло то, к
чему Горький как художник шел через опыт автобиогра
фической трилогии и окуровского цикла, через лабора¬
торию рассказов 1922—1924 гг. (в письме В. Зазубрину
от 25 марта 1928 г. он характеризовал их как «ряд по¬
исков новой формы, иного тона для «Клима Самгина» —
работы трудной и ответственной), — произошла реша
ющая качественная перестройка несущих опор горьков
ского художественного мира, для которого столь свойст¬
венна была изначально высокая, определяющая роль
дотворческой идеи и — внутри самого этого мира — ав¬
торского идеологического, публицистического, мораль¬
ного суда с вынесенного над изображаемым жизненным
материалом уровня. В «Климе Самгине» Горький-ху-
дожник окончательно победил Горького-публициста,
максимально ограничил возможности его «самовыраже¬
ния» и лишил права хозяином распоряжаться со своими
логическими, идеологическими, педагогическими фор¬
мулами и рецептами в воссозданном творческим вооб-
Солженицын А. Наши плюралисты // Цит. по: Бондаренко
В. Кредо плюралистов Г Слово, 1990, .V» 9. — С. 11.
154
раженяем н фантазией мире живой жизни. С другой
стороны, Горькин-художник получил здесь полную сво¬
боду развертывания образно-художественных потенций
своего сознания, «пушкинскому» началу доверия к жи¬
вой жизни. Художественная «идеология» Горького как
автора вмещает в себя и самгинский мир, и противо¬
стоящий ему «противомир» действительности и других
ге'роев; она шире, глубже, объективнее и мудрее рацио¬
нальной «идеологии» Горького как мыслителя и публи¬
циста, социального педагога и «учителя жизни»; в «Кли¬
ме Самгине» он не «учит», а побуждает читателя учить¬
ся самостоятельно. Са^ой созданной Горьким формой
романа выражена, эксплицирована огромная сила сво¬
бодного художественного, образного проникновения в
тайны жизни и его преимущества перед познанием логи¬
ческим, рациональным, особенно в его идеологизирован¬
ном публицистическом варианте. Созданная Горьким
художественная система говорит об односторонности
всякой идеологической оценки или интерпретации, о том,
что жизнь богаче и сложнее любой идеологии, (ибо иде¬
ологии упрощают жизнь): «...мне кажется, что для
философии у человечества все еще мало опыта и что ее
попытки углубить миропонимание — только упрощают и
мир, и человека. Бытие неизмеримо сложнее того, как
оно мыслится и воображается»'*®, — недаром мотив «уп¬
рощения», играющий столь важную роль в романе, име¬
ет отношение отнюдь не только к Самгину, но и к мно¬
гим и многим другим интерпретаторам, действующим в
«Жизни Клима Самгина», в том числе и к Кутузову.
ЖИЗНЬ Н мысль. ДРАМА ИДЕИ
В период работы над «Жизнью Клима Самгина» в
проповеднической публицистике Горького апология ра¬
зума, прославление мысли, пропаганда «передовых
идей», — то, что свойственно было ему издавна, — дости¬
гли, по словам Н. Берберовой, с которой в этом отноше¬
нии вполне можно согласиться, «фанатической» силы,
дошли «до безумия». А в романе, где вопрос о роли ра¬
зума, мысли, идеи и идеологии в жизни человека и об¬
щества встал в фокусе, на перекрестье всех ведущихся в
нем дискуссий, возникающих конфликтов, человеческих
Архив А. .М, Горького, т. XIV,— М., 1976.— С, 430.
155
трагедий н драм, он получн.т весьма сложное, противо¬
речивое, разностороннее и — пользуясь популярным се¬
годня словечком — «неоднозначное» решение. И здесь
произошло одно из самых глубоких «самопреодолений»
Горького, коснувшееся фундаментальнейших основ его
миропонимания. Непредвзятый читатель «Жизни Клима
Самгина» никак не может слазать — вспомним еще раз
.'\ндрея Платонова, — что горьковское «набожное прекло¬
нение перед всем разумом и культурой человечества»
здесь не связано с попыткой отделить в них «добро» от
«отравы», от того, что «хитроумно содержится в них ра¬
ди подавления людей, а не ради развития прекрасной
жизни». Отнюдь: и сам разум, и мысль как таковая, и
каждая идея и целые идеологические системы проходят
здесь проверку с точки зрения того, что они несут че¬
ловеку, чем оборачиваются и чем могут обернуться, вхо¬
дя в жизнь, становясь «материальной силой», определяя
судьбы отдельных людей и человеческого сообщества
в целом.
В литературоведении часто встречается определение
«Жиз^^и Клима Самгина» как романа «идеологическо¬
го» (вариант — как «философско-исторического эпоса») ^
Если иметь в виду проблемно-тематическую, а не соб¬
ственно жанровую характеристику, то — да, «Жизнь Кли¬
ма Самгина»— роман действительно «идеологический»:
огромная сила идей и идеологий в их влиянии на жизнь
человека и общества показана здесь как нигде. Но од¬
новременно «Жизнь Клима Самгина» — в той же мере —
роман и «антиидеологический». Это роман и о всесилии,
и о бессилии разума, и о созидающей, и о разрушающей
энер1ии мысли, идеи, и об освобождающей силе их, и о
насилии их над жизнью и над человеком, о тирании
идей, о сознании, формирующем бытие и одновременно
разрушающем его, истребляющем даже само себя.
«Жизнь надо любить прежде логики», — говорит у До¬
стоевского Иван Карамазов. Художественная мысль,
следуя диалектике жизни, и не идеи, неизбежно высве¬
чивает и лицо, и изнанку любой «логики», как ненавист¬
ной автору, так и близкой его собственной идеологиче¬
ской позиции.
В каком смысле можно рассматривать ,«Жизнь Кли¬
ма Самгина» как роман «идеологический»?
В этом произведении, как ни в каком другом романе
XIX и XX вв., произошло глобальное переосмысление
156
стержневой для литературы реализма проблемы харак¬
тера и обстоятельств (начатое Горьким давно, еще до
революции, особенно—в автобиографической трило¬
гии). Причем, переосмысление — одновременно в двух
направлениях: и в отношении расширения категории са¬
мих «обстоятельств», и с точки зрения качественного оп¬
ределения главной среди них, властно определяющей
судьбы человека в мире, силы.
В очерке «В. И. Ленин» Горький зафиксировал вы¬
сказанную в одном из разговоров с ним мысль Ленина:
«Люди, независимые от истории — фантазия. Если допу¬
стить, что когда-то такие люди были, то сейчас их — нет,
не может быть. Они никому не нужны. Все, до послед¬
него человека, втянуты в круговорот действительности,
запутанной, как она никогда не запутывалась».
Горьковский интерес к людям, «выламывающимся»
из своей социальной среды, свойственный ему с моло¬
дости. хорошо известен.
Однако, «выломившись», человек не обретал тем са¬
мым свободы, — он оставался зависимым, но не от бли-
'жайшего социального окружения, и даже не от системы
социальных отношений только, а от чего-то гораздо бо¬
лее глубокого и сильного. Диапазон воздействия, кото¬
рым подвергается человек, не сводится к влиянию его
социальной среды и классовых связей, — они значитель¬
но многообразнее, шире и мощнее, чем импульсы от не¬
посредственного окружения,
С. Г. Бочаров совершенно справедливо определил
основную тенденцию развития горьковского эпоса как
«непрерывное расширение жизни»: «Отдельный челове¬
ческий характер выступает на страницах горьковского
произведения лицом к лицу со всей исторической дейст¬
вительностью и тем самым уже вне рамок воспитавшей
его среды. Он не перестает быть представителем этой
среды, но как таковой он подвергается воздействию ис¬
торического процесса в целом, несравненно более широ¬
кому, чем воздействие среды. В этом rendez-vous с исто¬
рией человек выступает прежде всего не как составная
часть класса, а как личность, имеющая непосредствен¬
ный контакт с ведущей исторической закономер¬
ностью»^®.
Бочаров С. Психологическое раскрытие характера в русской
классической литературе и творчество М. Горького /' Социалисти¬
ческий реализм и классическое наследие (проблема характера).-
М., I960.— С. 155.
157
л. Ф. Киселева, развивая эту мысль в статье «Внут¬
ренняя организация произведения», показала, что новая
концепция характера и обстоятельств трансформирова¬
ла в «Жизни Клима Самгина» всю систему привычных
для литературы средств и способов художественного
сюжетно-композиционного построения романного «собы¬
тия»: «Своим романом Горький художественно показал,
что каузальные связи, логические — то есть связи чело¬
века с ближней средой, непосредственно его окружаю¬
щей II заставляющей его действовать так, а не иначе, —
лишь частичка связей, которыми опосредованы люди,
события в жизни, истории и, следовательно, могут быть
опосредованы н в искусстве. «Ассортимент» связей не
измеримо шире: это и противоположности, оказываю¬
щиеся тождествами, и протагонисты, становящиеся ан¬
тагонистами, и вообще события и герои как бы совсем
не пересекающиеся друг с другом ни в каких планах, а
двигающиеся по разным параллелям и т. д. Можно сра¬
зу в одном абзаце дать новое событие и нового героя
так, будто и то, и другое — не ново, будто оно прямое
продолжение предыдущего (от женщины, лежащей в по
стели у себя дома, в Москве — к выстрелу Кочура в
харьковского губернатора), и представить в качестве
причины события (выстрел в губернатора) то, о чем на
страницах романа даже и не было упомянуто (жестокая
расправа с крестьянами на юге) Быто^-ая сцена ока
зывается не только в связи, но и в соседстве с самой не
ториеп, и в связи не столько причинной, каузальной,
сколько свободной, универсальной»®'.
Если в классическом романе XIX века действие раз
вивалось по внутренней логике событий и характеров,
выражавшей в причинно-следственных соотношениях
романную ситуацию «личность и общество» через зако¬
номерности взаимосвязей между характерами и непо¬
средственно окружающей их средой, и взанмоот
ношения людей реализовались, как правило, в фабуле
и интриге, то в «Жизни Клима Самгина» «романная си¬
туация» резко расширена: связи между человеком и не¬
посредственно окружающей его средой (семья, дом, про¬
фессиональное окружение, даже принадлежность к оп¬
ределенной социальной прослойке) уже не играют опре¬
деляющей роли: в сложные взаимоотношения включа-
Киселева Л. Внутренняя организация произведения // Проб-
ле.мы художественной формы социалистического реализма, т. 2.—
М., 1971.-С. 106—107.
158
ются люди, ничем как будто бы не связанные друг с
другом; события и факты, лично никак не затрагиваю¬
щие героев (например, появление новой теории, выход
каком-либо книги), оказываются для них более важными,
чем факты и события их личной жизни, такие, допустим,
как арест или любовная связь; узлов интриги либо нет
вообще, либо они распадаются, едва возникнув (убий¬
ство Л\арины Зотовой, например).
Романная ситуация «Жизни Клима Самгина» — че¬
ловек и история, человек и всеобщее состояние мира;
фабульные, причинно-следственные отношения в этой
ситуации являются лишь частью, а не самой существен-
юй, всеобщих универсальных связей человека с миром.
£сли у Достоевского и Толстого такого рода ситуация
выражалась все-таки в значительной степени и главным
образом через фабульные отношения и интригу, то в
сюжетно-комиозиционной структуре «Жизни Клима
Самгина» прямо, без посредствующих звеньев, находит
зыраженне «всесторонний и всеобъемлющий характер
мировой связи, лишь односторонне, отрывочно и непол¬
но выражаемый каузальностью»^^.
И вот в этой системе взаимосвязей и воздействий,
которым подвергается человеческая личность, карди¬
нальное, определяющее значение имеет идея. Горький
^оворил о себе когда-то: «Я живу в атмосфере мысли»
“Жизни Клима Самгина» все люди без исключения,
все в.месте и каждый в отдельности, живут «в атмосфе-
те МЫС..1И». А эта «атмосфера» может быть и чистой, как
:орный воздух, и удушающей, как смог.
В раздвинутой беспредельно по сравнению с преж-
1ИМ, классическим романом «романной ситуации» «Жиз-
1И Клима Самгина» мысль, идея поистине «материали-
*?уются»—не только в смысле необыкновенно пластич-
|ного их изображения, но прежде всего как сила, власт¬
но воздействующая на жизнь и людей и занимающая
[Ведущее место в системе «обстоятельств», тех, что, по
:.1овам Энгельса, «окружают героев и заставляют их
1ействовать», а в итоге — определяют их жизнь и судьбу.
1СЛИ у Достоевского идея выступала как структурный
цемент характера и развивалась в русле сознания оп-
Я^еделенного человека, проходя испытание и проверку в
.•его действиях, то у Горького, помимо подобной же фор-
ее бытования, широчайшим образом реализованной
Леннн В. Философские тетради. — М., 1947.— С. 135.
159
в «Жизни Клима Самгина», идея и вообще, сама по се¬
бе, будучи отчужденной от конкретной личности, отдель¬
ного сознания, может быть столь же или даже еще бо¬
лее мощной силой, чем любовь, страсть, деньги,
власть — все то, что Добролюбов называл «отношения¬
ми семейными и по имуществу», составлявшими основ¬
ную пружину сюжетов в литературе XIX века (в том
числе и романа Достоевского, где первостепенную роль
в жизни и судьбе человека играли не только «мысли»,
но и «миллионы»). У Горького никому из его «мыслите¬
лей», включая Самгииа, «не надобно миллионов», даже
купцы и предприниматели — Варавка, Лютов, Зотов,
Радеев, Марина — живут не ради «миллионов» самих
по себе, а ради той или иной идеи.
«Отношения по идеям» в горьковском художествен¬
ном мире решительно выступают на авансцену, отодви¬
гая и делая почти несущественными «отношет1Ия семей¬
ные и по имуществу», оттесняя на второй план связан¬
ные с этими извечными пружинами романных сюжетов
фабулу и интригу и образуя новые сюжетные связи. Мир
вещей зыблется, становится нереальным, призрачным,
материальные ценности теряют цену; мир идей, «дейст¬
вующих» в «Жизни Клима Самгина» и в качестве «ге¬
роев», и в качестве «обстоятельств», становится реаль¬
ной и грозной, поистине «материальной» силой, оказы¬
вающей властное воздействие и на личность, характер,
судьбу отдельного человека, и на судьбы общества и
мира в целом, .^'lapкcиcтcкaя аксиома о «бытии, опреде¬
ляющем сознание», представляется в этом мире доста¬
точно эфемерной теоретической конструкцией, ибо в нем
в гораздо большей степени сознание определяет бытие
(она в «Жизни Клима Самгина» и прямо оспаривается
некоторыми идеологами, например, Долгановым:
«Мысль, что сознание определяется бытием—вредней¬
шая мысль, она ставит человека в позицию механиче¬
ского приемника впечатлений бытия и не может объяс¬
нить, какой же силой покорный раб действительности
преображает ее. А ведь действительность никогда не
была —11 не будет!—лучше человека, он же всегда был
и будет не удовлетворен ею» (XXII, 183); да и Самги-
ным тоже: «Если даже допустить, что сознание опреде¬
ляется бытием, — это еще не определяет, что сознание
согласуется с волею» (XX, 471). Но дело не в этих тео¬
ретических спорах, а в том, что жизнь героев романа
160
значительной их части — действительно определяется
идейными, а не какими-либо иными «интересами».
В этом смысле «Жизнь Клима Самгина» — ро¬
ман предельно «идеологический», так же как и в том
отношении, что в художественно-осязаемом, пластиче¬
ском выражении мощи идеи, энергии мысли Горький —
автор «Жизни Клима Самгина» — вряд ли имеет себе
равных в литературе XX века.
Но — все имеет свою «обратную сторону», и универ¬
сальное художественное реалистическое проникновение
в диалектику жизни —в том числе жизни идеи —вопре¬
ки всем публицистическим декларациям — высвечивает
ее беспощадно-отчетливо; Горький-художник показы¬
вает, что идея, мысль обладает не только созидательной,
но и разрушительной силой, не только освобождает, но
и порабощает человека, не только раскрепощает жизнь,
но и накладывает на нее путы, чреватые новой гигант¬
ской, невиданной несвободой — в том числе и для са¬
мой мысли. Именно в этом смысле «идеологический»
роман «Жизнь Клима Самгина» одновременно — в не¬
меньшей степени — является и может рассматриваться
как роман «антиидеологический».
«Антиидеологичность» его, так же как и «идеологич¬
ность», выражается не декларативно, а художественно,
и не однолинейно, а многосторонне. Это обеспечивается,
как уже говорилось, самим принципом изображения,
художественной структурой, дающей возможность, с од¬
ной стороны, предельно независимого существования,
противоборства, самовыявления, развития самых раз¬
ных идей в романном пространстве — и по отношению
к авторской идеологической позиции, и к позиции — если
можно говорить о таковой — «посредника» — Самгина;
а с другой — властно требующей от читателя: думай
сам! Авторская идеологическая позиция таким построе¬
нием также в конечном счете релятивизирована; «гру¬
бая, жандармская подтасовка» идеологического процес¬
са, к которой, по словам Луначарского, полемизировав¬
шего с М. Бахтиным, прибегает даже Достоевский в
своем полифоническом романе, в «Климе Самгине» са¬
мой художественной системой изначально поставлена
«вне закона». Такой подтасовкой занимался Самгин,
делая ее очевидной и — стало быть — обостряя чита¬
тельское внимание, заставляя его быть «бдительным» и
не верить посреднику-истолкователю. Автор предостав¬
11-4182 161
ляет ему эту возможность, сам оставаясь в стороне,
правда, позволяя себе — иногда достаточно грубо, «по-
жандармски», особенно в четвертой части, — вмешивать¬
ся лишь в самгинскии ход мыслей, чем, кстати говоря,
не столько убеждает читателя, сколько заставляет его
быть настороже и по отношению к собственно автор¬
ским попыткам «подтасовки» и дискредитации «свидете¬
ля»; чуткий читатель хорошо видит такой нажим, «пе¬
ребор», когда автор теряет выдержку, тон «обжигающе¬
го беспристрастия» (Р, Роллан) и слишком «энергично
бичует» Самгина, что, по его собственному признанию
в цитированном выше письме И. Груздеву, — означало
срыв, субъективизм: «Значит, книга испорчена».
То, что автор как идеолог симпатизирует революци¬
онерам, марксистам, а не их оппонентам (хотя здесь не
все так однозначно), —читателю известно априори: он
читает книгу, написанную не кем-нибудь, а ЛАаксимом
Горьким, «буревестником революции»; но он видит так¬
же, что перед ним развертывается история борьбы идей,
по отношению к которой автор поставил себя в позицию
объективного летописца, что все идейные течения и их
адепты по отношению к нему, читателю — в равном по¬
ложении. каждое из них самовыявляет себя и в силь
ных, и в слабых своих сторонах, что марксизм здесь-
при всех априори предполагаемых симпатиях к нему
Горького-идеолога — не на особом положении; как и лю
бое другое идейное течение, он подвергается резкой -
иногда весьма резкой — критике; что большевизм не
покрывает собой и не заслоняет всего в идейной жизни
эпохи, и даже в спектре революционных движений он -
лишь одно из течений, стремительно набирающих силу,
хотя — кто скажет, что это не так? — как идеология он
увереннее, напористее, агрессивнее других, способен
сильнее, чем его противники, привлекать к себе людей и
подчинять их сознание, «ибо в .Марксе, — по словам Лю-
това. — имеем наконец вероучителя крепости девяносто¬
градусной. Это — не наша, русская, бражка, возбуждаю-
П1ая лирическую чесотку души, не варево князя Кропот¬
кина, графа Толстого, полковника Лаврова и семина¬
ристов, окрестившихся в социалисты, с которыми при
ятно поболтать, — нет! С Марксом не поболтаешь! (XXI,
265). Большевизм — один из сильнейших «катализато¬
ров химического процесса», но Россию к революции ве¬
дет не только он; весь клубок идеологических противо-
162
речнй сплетается в поток, неудержимо устремляющийся
п этом направлеиии. Однако марксизм в романе высве¬
чен как идеология, не исчерпывающая действительность
во всех се противоречиях, но — как любая идеология
вообще “ «упрощающая» жизнь, а, во-вторых, постав¬
ленный в контекст идейной борьбы и под огонь критики
скептиков и оппонентов, марксизм обнаруживает не толь¬
ко силу, по п потенциальную опасность превращения в
«идеологию несвободы».
ЛАы еще вернемся к этому, а сейчас обратим внима¬
ние еще на один — чрезвычайно важный — аспект
«антиидеологического» заряда «Жизни Клима Самгина».
В романе с большой силой художественной убедитель¬
ности показано, что идея, превращаясь в фанатическую
веру, в которой замыкается человек, порабощает лич¬
ность, делает ее своим рабом и — одновременно — на¬
сильником, диктаторски навязывающим ее всему миру.
«Мы, русские люди, — говорит в романе Туробоев,—
не умеем владеть умом. У нас не человек управляет
своей мыслью, а она порабощает его... У нас удивитель¬
но много людей, которые, приняв чужую мысль, не мо¬
гут, даже как будто боятся проверить ее, внести поправ¬
ки от себя, а, наоборот, стремятся только выпрямить ее,
заострить и вынести за пределы логики,-за границу воз¬
можного. Вообще мне кажется, что мысль для русского
человека — нечто непривычное и даже пугающее, хотя
соблазнительное. Это неумение владеть разумом у од
них вызывает страх перед ним, вражду к нему, у дру¬
гих— рабское подчинение его игре, — игре, весьма час¬
то развращающей людей... У нас есть варварская жад¬
ность к мысли, особенно — блестящей, это напоминает
жадность дикарей к стеклянным бусам... Я думаю, что
только этим можно объяснить такие курьезы, как воль-
терьянцев-крепостников, дарвинистов — поповых детей,
идеалистов из купечества первой гильдии и марксистов
того же сословия» (XXII, 331).
И действительно, большинство героев в романе — не
властители, а пленники идей, люди, «выутюженные тя¬
желыми идеями», как выразился Горький в одной из за¬
писей для себя (ПСС, Варианты, т. 6.— С. 469), при-
{давленные ими, как тяжелым камнем.
В набросках к роману есть такая фраза: «Все люди
|ходят на веревочках различных идей. И чем более ве-
Гевочки эти крепки и коротки, тем более уверенно они
163
считают себя свободными, а идея свободной, гармони
чески цельной личности раскрошена, разорвана полити
нами, хотя бы они были и воинствующими эстетами»
Она не вошла в опубликованный текст; не хотел Горь
кий доверить ее ни Самгину, ни кому-либо другому
(разве что только Туробоев мог бы такую мысль сфор
мулировать), — она реализована в романе художе
ственно: в характерах и судьбах «пленников» различ
ных идей.
Игорь Туробоев назвал однажды идеи «девицами
духовного сословия», а союз человека с тон или иной
идеей — «супружеством» («Я признаю вполне законным
стремление каждого холостого человека поять в суп¬
руги себе ту или иную идейку и жить, до конца дней,
в добром с нею согласии, но лично я — предпочитаю
остаться холостым» (XXI, 259),
В романе показаны разные варианты такого «супру¬
жества». Есть «однолюбы», люди, фанатически уверо¬
вавшие в одну идею, замкнувшие себя в ней: народник
дядя Яков (Лидия говорит о нем: «Он бросил себя в
жертву идее — раз и навсегда»: Варавка добавляет:
«Как слепой, в яму упал»); марксист Кутузов —у него
«каждая мысль — звено цепи, которой он прикован к
своей вере» (XXII, 444), он обладает несокрушимой
уверенностью в неоспоримости проповедуемой истины
(XXII, 120) и в любом споре все сводит «к процессу
классового расслоения», к «решающей роли экономиче¬
ского фактора» (XXI, 213); феминист Макаров (о чем
бы он ни говорил, все сводит к размышлениям о судь¬
бе женщин, о проблеме «женщина и культура»)... Фа¬
натики одной идеи не ощущают себя «пленниками», не
чувствуют «кандалов», которые выковали для себя и
куют для других («Кандалы для души куете!» — кричит
революционерам Диомидов, сам занимаясь тем же, только
его «кандалы» другие — религиозно-сектантского тол ¬
ка). Большевик Кутузов, уверовавший в свою идею и
в свое предназначение быть «мастеровым революции»,
хотя и должен был пожертвовать ради идеи своим та¬
лантом певца (на замечание Самгина, что Кутузову сле¬
довало бы идти в оперу, а не в революцию, Елизавета
Спивак отвечает: «Он хотел, но, должно быть, иногда
следует идти против одного сильного желания, чтобЫ;
оно не заглушило все другие» (XXI, 383), чувствует се¬
бя вполне «на своем стуле», — даже Клим Самгин npH'j
164
знается себе, что «его сознание свободы приятно в нем
и даже возбуждает зависть к нему, притом —не злую
зависть» {XXII, 120).
Есть «многоженцы», перевертыши, меняющие одну
идею на другую, в каждый данный момент также не
чувствующие себя «под каблуком» очередной идеи -
«супруги», будь то, допустим, Томилин, или Алексей
Гогин, или Стратонов.
Есть принципиальный «холостяк» Туробоев, скептик,
«враг пророков», хорошо понимающий, что «выгоднее
пристроить себя к жизни с левой ее стороны» (XXI, 218),
j но предпочитающий остаться «холостяком», ибо — как
он говорит — «среди господствующих идей нет ни одной,
I приемлемой» для него (XXI, 376).
Но есть и другие люди — глубоко чувствующие, мно¬
го понимающие, разрывающиеся между разными, по¬
рой противоположно направленными «вероучениями»,
как Лютов или Антон Тагильский в конце своего пути;
в романе этого типа герои — обязательно фигуры тра¬
гической судьбы, буквально самосжигающие себя.
Есть, наконец,— в немалом числе —люди, состоящие
[в фиктивном «браке», прячущиеся в идеях, «надевающие»
|на себя ту или иную идеологию («систему фраз») как
(маску, как панцирь, скорлупу, в которой скрываются от
жизни. Пушкинское «самостоянье человека—залог ве¬
личия его» — почти недостижимый идеал в мире «Жиз¬
ни Клима Самгина», где «атмосфера мысли», в которой
живут герои, столь агрессивна, так подавляет, подчи¬
няет человека, что быть добровольным «пленником»
какой-либо идеи становится более комфортным психо¬
логически состоянием, чем пытаться противостоять «на¬
силию идей». «Люди прячутся друг от друга в идеях»
(XXI, 143), Быть «безыдейным» в такой атмосфере не-
}прилично, это значит стать всеми и самим собой прези-
',раемы.м Безбедовым; жизнь заставляет выбирать для
себя ту или иную веру, а коли таковой нет—можно
спрятаться в той или иной «системе фраз», чтобы не вы¬
глядеть белой вороной в интеллигентном обществе, луч¬
ше ходить «с колокольчиком на шее, как швейцарская
корова» (XXI, 300), превращая идею в слова, в «песок
слов» (XXI, 187).
И все идеологи — особенно фанатики одной идеи —
«насильники», не только сами веруют, но изо всех сил
стараются обратить в свою веру других. «Тут каждый
165
стремится выдрессировать меня, как собаку для охоты
за дичью», ~ говорит Макаров о спорах во флигеле пи¬
сателя Катина. «Они все насильники, все заражены
стремлением порабощать», — думает об идеологах раз¬
ного толка Самгин (XXI, 245).
«Насилие умников» (XXI, 327), «тнрания идей» при¬
водит к тому, что люди, замаскировавшиеся в идеях и
принявшие их как «систему фраз», выхолаш,ивают идеи,
превращают их в фикции; другие же, принявшие идею
как веру, сами превращаются в тени, в знаки идей. На¬
ступила эпоха диктатуры мысли; идеи, а не лю-
оовь и голод начинают править миром, — вот о чем го¬
ворит «идеологический» роман «Жизнь Клима Самги-
на». «Концентрация воль вокруг идеи может создавать
чудеса, именно такой конце1гграцией следует объяснять
наиболее динамичные эпохи; дрестовые походы. Воз¬
рождение, Великая революция и подобные взрывы во¬
левой энергии», — говорит еще в начале романа некий
«составитель популярно-научных книжек», а затем на
гигантском полотне романа развертывается грандиоз¬
ный процесс дифференциации, полярпзацпп н концентра
цни БОЛЬ вокруг идеи революции, который приводит в
конце концов к величапшему историческому катаклиз¬
му. 1 орький ставит читателя перед необходимостью ду¬
мать о реальной роли, а стало оыть, и об ответственно¬
сти идеи, теоретических концепци11, идеологических сис-
тс.м и направлении оощественной мысли за судьбу Рос¬
сии и ее народа. «Идеологическая» проблематика рома¬
на приобретает характер глобальных размышлений о
соотношении идеи и действительности, о реальных судь
оах идей, вышедших в жизнь и приводящих к различ¬
ным запланированным и незапланпрованным результа
там, о том, как мысль превращается в доктрину, а док
трина — в «материальную» силу, переворачивающую п‘-
чение жизни и подчиняющую его своей логике.
В «писательских» замыслах Самгина, эволюциони¬
рующих от бытовых очерков «На грани двух веков», в
которых он намеревался «показать процесс разрушения
всяческих «устоев» и «традиций» накануне эпохи вели¬
ких мятежей» — к трактату «Гоголь, Достоевский, 1ол-
стой в их отношении к разуму» и далее — к решению
написать книгу «Жизнь и мысль» — о «насилии мысли
над жизнью», которая еще «никем не написана, — кни¬
гу о свободе жизни», — сформулированы темы, чрезвы-
166
чайно волновавшие самого Горького. Они касаются
проблемы разума, созидательной и разрушительной
энергии мысли: вспомним многочисленные суждения
его на эти темы в публицистике, письмах, записках,
дневниках, в очерках о Л. Толстом, Л. Андрееве, в за¬
мысле большой работы о Достоевском, отразившемся в
планах и заметках (они опубликованы в 12-м томе
«Архива Горького»), «Жизнь Клима Сам/ина» стала
итогом этих размыи]лений, художественным исследова¬
нием проблемы «Жизнь и мысль», включающим и такой
мотив, как «насилие мысли над жизнью». Но это — не
теоретический трактат. Идея «диктатуры мысли» нахо¬
дит свое осуществление не в отвлеченных философско-
публицистических рассуждениях, а в художественном
анализе человеческих судеб и, что еще важнее, в диа¬
лектике основных мотивов, в которой развиваются ос¬
новные темы романа; интеллигенция и революция, ин¬
теллигенция и народ, интеллигенция, народ, история.
Генеральный мотив — «выдуманность». Он опреде¬
лился у Горького с самого начала, прошел через все
ступени кристаллизации и трансформации замысла ро¬
мана как произведения о людях, «выдумывающих себя»,
«выдумывающих жизнь». Возникая в первой же сцене
(выбор имени героя), он проходит через авторское пуб¬
лицистическое включение («Чтобы легче было любить
мужика, его вообразили существом исключитель¬
ной духовной красоты»...) и разветвляется по всему ро¬
ману, объединяя по существу всех героев, а интеллиген¬
тов в особенности, к каким бы течениям, направлениям
[:они ни принадлежали, в отношении к главному: народу,
истории, революции. Диалектика и трансформация это-
|го мотива, его видоизменения в мотивы «слепоты» и
[ «поумнения», «сидения не на тех стульях» и «упроще¬
ния», «чужой одежды» глубоко проанализированы в ра-
'боте Л. Киселевой «Внутренняя организация произведе-
-ния»: «Каждый из названных мотивов, становясь реаль-
[ным образом, вплоть до обладания качествами живых
[существ, проходит в романе сам по себе целый цикл...
|Д\отивы-образы взаимодействуют один с другим, они
[вступают в своеобразные связи, подобные сюжетным и
Ев то же время непохожие на них, один мотив превраша-
[ется в другой, «оборачивается» в него (например, «сле-
|пота» в «поумненне», «не те стулья» в «упрощение») —
[а в целом все они есть инобытия «выдуманности», кото¬
167
рая, в свою очередь, есть не что иное как представлен
ная героем в фальсифицированном виде н настойчиво
«приводимая» автором в свой истинный вид основная те¬
ма романа (народа — интеллигенции — царя; человека
и государства, политики и истории); тема, точнее, худо¬
жественная идея романа в полном смысле этого слова,
которая движется в произведении очень сложным пу¬
тем
«Выдуманность» — в «Жизни Клима Самгина» ос¬
новная психологическая характеристика интеллигенции
в ее отношениях с народом, действительностью, исто¬
рией— осознавалась Горьким как знак призрачности
ее существования, как признак фатального разрыва
«книжников» с живой жизнью, как коренная причина
разрыва интеллигенции с народом, следствием чего бы¬
ли все ее колебания и все идейные блуждания, вплоть
до бегства во всевозможные фантомные сферы философ¬
ской, религиозной, эстетической мысли. Но развитие
всех этих мотивов в конечном счете приводит к форму¬
лированию еще одного, результирующего все
остальные во всех их видоизменениях и трансформа¬
циях — мотива «невольничества». «Невольничест¬
во» заключается в том, что человек подчиняется господ
ствующему «направленияю идей» и чувствует себя обя¬
занным действовать в соответствии с ним и тогда, когда
оно соответствует его собственным устремлениям, и тог¬
да, когда оно ему внутренне чуждо. «Невольничество»
и есть общественно-психологическое состояние, являю
щееся результатом «тирании идей», «насилия мысли
над жизнью», подчинения личности господствующим умо¬
настроениям, определенной парадигме общественного
сознания, движению в общем потоке; оно и есть та поч
ва, которая порождает «выдумывание» во всех его фор
мах. По сути мы имеем здесь замкнутый цикл, закол
дованный круг: невольничество порождает «выдумыва¬
ние» во всех его разновидностях, а «выдумывание» де¬
лает человека пленником общественной парадигмы и
приводит к еще большему подчинению ей, то есть к то¬
му же «невольничеству». Подспудно этот мотив развер¬
тывается с самого начала повествования, но окончатель¬
но выходит на поверхность, обозначается, формулиру-
Киселева Л. Внутренняя организация произведения // Проб¬
лемы художественной формы социалистического реализма, т. 2. —
■М., 1971.-С. 126.
168
ётся в третьем томе, когда умная и проницательная Ма
рина Зотова называет Самгина и Самгиных «невольни¬
ками жизни», находит точное слово для определения
того общественно-психологического состояния, которое
свойственно всей интеллигенции, хотя осознается ее
представителями в разной степени (большей частью
^вообще не осознается) и которое зафиксировано в са-
■ моощущении Самгина, чувствующего себя «человеком,
чувство и разум которого мучает какая-то непонятная
третья сила, заставляя его жить не так, как он хочет»
(XXII, 438).
Что же это за непонятная «третья сила»?
Толчком к возникновению замысла книги о людях,
«выдумывающих себя», был вопрос, возникший у Горь¬
кого после первой русской революции; почему интелли¬
генция, в массе своей участвовавшая в подготовке ре¬
волюции, после 1905—1906 гг. заколебалась. В «Беседе
с молодыми рабкорами» (1928 г.) он сформулировал этот
вопрос следующим образом: «Как случилось, что ин¬
теллигенция, считавшая себя даже революционной, ког¬
да рабочий класс сказал: «Власть моя», — отшатнулась
от революции? В чем дело? Надо это знать. Это надо
знать как-то извнутри — какова та психология, которая
привела к этому процессу» (25, 48). В ходе работы
этот вопрос дополнился другим: почему, по каким зако¬
нам интеллигенция самых разных толков принимала
участие в революции и даже «контрреволюционеры по
натуре» из числа интеллигенции оказывались «бунта¬
рями поневоле», «помогали делать революцию» (30,36)?
Оба эти вопроса в конечном счете соединились и в ито¬
ге вылились в глобальный .мотив «невольничества», в
котором отразился психологический феномен русской
интеллигенции: «В сущности, это книга о невольниках
жизни, о бунтаре поневоле и еще по какому-то мотиву,
неясному мне, пожалуй. Вероятно, «неясность» эта пло¬
хо отразится на книге. Ну, ладно!», — пишет Горький
С. Н. Сергееву-Ценскому (30, 32).
Вся книга — ответ на эти вопросы, глубокий худо¬
жественный, психологический анализ феномена россий¬
ской интеллигенции, загадки формирования и движе¬
ния общественного сознания, раскрытие того, как бытие
интеллигенции определяет сознание и как — еще в боль¬
шей степени — сознание определяет бытие, как форми¬
ровавшаяся на всем протяжении XIX века революцион¬
J69
ная парадигма общественного сознания выработала оп
ределенный кодекс поведения, систему мышления, по¬
рядок чувствования, представление об «обязанностях
интеллигенции» в отношении к народу и самодержавию,
к насилию власти и к насилию революционному, как
эта парадигма подчиняет себе сознание, становясь ори
ентиром и едва ли не нравственной нормой, кодексом
особой морали, обязательной не только для революцио
неров, но и для интеллигентов вообще, в том числе да
же для «контрреволюционеров по натуре».
На первых же страницах романа возникает этот мо¬
тив в легенде об Аврааме и Исааке, как ее трактует
Иван Самгин: «все мы Исааки», в том императиве, ко
торый был заложен в то и дело звучащих революцион
ных строках некрасовской поэзии и который многократ
но повторяется на страницах романа в устах самых раз¬
ных представителей «интеллигентского сословия»: «ин
теллигенция обязана»...
Эта парадигма сознания властно определяла и тот
отмеченный в «веховской» статье Н. Бердяева прагма¬
тизм в отношении к истине, к разуму, к самым разным
направлениям мысли, оценка которых априорно опре¬
делялась предпочтением «правды-справедливости»
«правде-истине», и нравственный релятивизм, скажем,
в отношении к проблеме }1асилия, когда интеллигенцией
всех оттенков насил'ие власти по отношению к револю¬
ционерам воспринималось с единодушным возмущением,
а насилие революционеров по отношению к своим про¬
тивникам — однозначно одобрительно, независимо от
того, признавался или не признавался индивидуальный
террор тем или иным «течением» как необходимое и оп¬
равданное средство революционной борьбы.
В «Жизни Клима Самгина» нашли отражение все
более или менее громкие акты политического террора
на протяжении изображаемого «сорокалетия» — от
убийства министра просвещения Боголепова до убийст¬
ва Столыпина, и в каждом таком случае Горький фикси¬
рует реакцию интеллигенции — всегда одну и ту же.
Вот убит министр Боголепов. Реакция: «возмущен¬
ных убийством министра он (Самгин — С. С.) не встре¬
чал» (XXI, 348). Убийство .министра Сипягипа. Реакция:
«В три дня Самгин убедился, что смерть Сипягина ожи¬
вила и обрадовала людей больше, чем смерть Боголе¬
пова» (ХХ11,432). Выстрел Кочура в Харьковского гу-
170
бернатора: «Самгнн видел, что даже люди, отрицавшие
террор, словно втайне одобряют этот, хотя и не удав¬
шийся, акт мести» (XXII, 234). Покушения на Победо¬
носцева, Трепова, Плеве, великого князя Сергея Алек-
'сандровича, взрыв дачи Столыпина на Аптекарском
острове, выстрел Богрова в Киеве — эти и другие акты
революционного террора на страницах «Жизни Клима
Самгина» неизменно сопровождаются изображением
одобряющей реакции интеллигентских кругов, той, о ко¬
торой в архивных документах московской охранки о
реакции Москвы на убийство великого князя Сергея
Александровича лаконично сказано: «Все ликуют»^^
В «Жизни Клима Самгина» агент полиции Митрофанов
формулирует свои выводы о реакции «общественности»
на .политические убийства не менее лаконично и точно:
«Оживлены убийством». Так формировалась обществен¬
но-психологическая атмосфера, в которой даже съезд
Всероссийского семинарского союза, представлявшего
революционные организации учащихся духовных семи¬
нарий, в 1910 году принял беспрецедентное решение о
терроре в отношении митрополитов, архиепископов и
других иерархов православной церкви, препятствовав¬
ших их революционной деятельности^^.
Современный читатель увидит в «Жизни Клима Сам¬
гина» запечатленным в живом потоке событий, в харак¬
терах людей, в общей интеллектуально-психологической
обстановке то, что сейчас,— в публицистических эссе
Солженицына, в его же «Красном колесе» оценено как
путь России на Голгофу: «И когда Александр II в 1861
году провел освобождение крестьян от крепостной за-
ьисимости, когда он в 1864 г. дал стране великую .су¬
дебную реформу, то в ответ на это - с 1866 года — ре-
иолюцнонеры начали в него стрелять.
Было семь покушений на царя. За царем охотились
как за зверем. И в 1881 г, его убили, а после этого на¬
чали убивать премьер-министров, министров внутренних
дел, крупных губернаторов, администраторов, и так на¬
чалась война между революционерами и правящими
кругами, правительством. И вся свободная, либераль¬
ная общественность России не отнеслась трезво к это¬
му, не остановила революционеров — она аплодирова-
Давыдов Ю. Тайная лига. —М.. 1990.— С. 19.
См.: Левичева В. Политическая система — от монополии к плю¬
рализму // Коммунист, 1990, № 13.— С. 35.
171
ла им. Каждое убийство видного политического деятеля
России вызывало восторг, террористам помогали бе¬
жать. И крупные общественные деятели России защища¬
ли террористов как самых главных своих любимцев, как
невиданных людей... Я могу вам сказать, чем это кон¬
чилось: обе стороны ожесточились, правительство ста¬
ло ненавидеть либеральные круги, либеральные круги
стали ненавидеть правительство, и больше уже никто
не шел ни на какие уступки. Реформы прекратились.
То, что правительство и правящие круги могли дать,
они уже в озлоблении не давали. Либеральная общест¬
венность не хотела уступить малого, а получить хотела
все сразу. В результате .мы получили революцию
1905-7 гг., потом революцию 1917 г. и были уничтожены
обе стороны, были уничтожены все правящие круги
России, дворянство, купечество, и была уничтожена вся
либеральная общественность, вся интеллигенция — ее
всю вырезали и уничтожили, и остатки ее бежали за
границу. И после этого начался вот этот террор, о ко
тором говорит моя книга «Архипелаг ГУЛАГ», террор,
который унес 66 миллионов жизнен»^®.
Давление «революционной парадигмы» на сознание
человека в России было столь сильным, что вызвало к
жизни удивительные явления, каких не знает Европа:
«вольтерьянцы-крепостники», «дарвинисты — поповы де¬
ти», «идеалисты из купечества первой гильдии и марк¬
систы из этого же сословия». «Савва Морозов и какой-
то пермский пароходовладелец щедро помогают рево¬
люционерам деньгами» (XXII, 405), — передают друг
другу интеллигенты в «Жизни Клима Самгина». То же
самое делают герои романа Владимир Лютов, Марина
Зотова и даже трезвый, деловой капиталист Тимофей
Варавка устраивает в своем доме «большевистский
штаб», финансирует подпольную типографию. «Все мо¬
жет быть в этой скверной стране, где люди отчаянно
выдумывают себя и вся жизнь скверно выдумана», —
комментирует эти «странные» факты российской дейст¬
вительности Клим Самгин. «Ей-богу, таких путаников,
как у нас, нигде в мире нет», — говорит Антон Тагиль¬
ский. Но эти причудливые «выверты» российской жиз¬
ни—лишь крайнее, полуфантастическое, гротесковое
выражение феномена отечественной интеллигенции, ху-
Солженицын А. Собр. соч., т. X. — Всромонт—Париж, 1983.—
С. 325-326,
172
дожественно-психологическое исследование которого в
«Жизни Клима Самгниа» осуществляется все же на
материале массового, среднего, так сказать, типового
интеллигентского сознания.
Вот разговор Самгина с Макаровым — во время де¬
кабрьского восстания в Москве —об отношении к боль¬
шевикам и своем собственном участии в их революци¬
онном деле:
— Революционеры — это большевики, — сказал Ма¬
каров все так же просто. — Они бьют прямо: лбом в сте¬
ну. Вероятно, так и надо, но я, кажется, не люблю нх.
Я помогал им деньгами и вообще... прятал кого-то и
что-то... Л ты помогал?
— Случалось, — осторожно ответил Клим.
— Зачем? Почему?
Самгин пожал плечами, чувствуя, что вопросы Ма¬
карова принимают все более неприятный характер. Л
тот продолжал:
— Так вот, Самгин, мой вопрос: я не хочу граждан¬
ской войны, но помогаю, и. кажется, буду помогать лю¬
дям. которые ее начинают. Тут у меня что-то... неладно.
Не согласен я с ними, не люблю, но представь, как буд¬
то уважаю и даже... (XXIII, 17).
Позднее Макаров возвращается к тон же теме;
— Я думаю, что мы оба—покорнейшие слуги, а —
чьи? .Мне роль покорного слуги претит. Помнишь, ког¬
да мы, гимназисты, бывали у писателя Катина, народ¬
ника? Еще тогда понял я, что не могу быть покорней¬
шим слугой. А затем, постепенно, все-таки... (XXIII, 47).
Вот Ипоков говорит об интеллигентах: «Идут в ре¬
волюцию, как неверующие церковь посещают или участ¬
вуют в крестных ходах»,— но он же —о себе: «По прав¬
де говоря, я тоже не знаю, почему включился в револю¬
цию» (XXV, 25).
Вот Самгии думает об Алексее Гогине: «А этот Го¬
гин — остроумная шельма, «для пустой души необходим
груз веры» — неплохо!.. Что заставляет таких людей,
как Гогин, помогать революционерам?» (XXII, 267).
Татьяна Гогина: «Все мы —жертвы общественного
оживления» (XXII, 335).
На вопрос Самгина Макарову, почему Лютов инте¬
ресуется социализмом и помогает революционерам —
«от скуки?», —тот отвечает: «Н-иет, у него к политике
173
какое-то свое отношение, тут я его не пониманию»
(XXI, 314).
А сам Лютов, ерничая, как всегда, защищает свое
право «внушать рабочим вражду к промышленникам»
и на вопрос о мотивах отвечает:
— Фамилия... Люто ненавижу скуку жизни...
— Чего же вы хотите?
— Свободы-с!
— Анархизм?
— Как вам угодно. Если у нас князья и графы упря
МО проповедуют анархизм — дозвольте и купеческому
сыну добродушно поболтать на эту же тему!» (XXII.
5t2).
Марина Зотова и Тимофей Варавка, Владимир Лю-
тон II Константин Макаров, Ивам Дромов и Игорь Туро-
боев, Тагильский и Иноков, Клим и Дмитрий Самги-
ны — интеллигенты, столь разнящиеся друг от друга и
по характерам, и по умонастроениям, — все участвуют
в «общем деле» подготовки революции, не сочувствуя,
не соглашаясь, не разделяя взглядов революционеров,
помогают им, выполняют их поручения. У каждого мо¬
гут быть свои мотивы, но объединяет всех одно — соз¬
нание «долга интеллигенции», «долга порядочного че¬
ловека», императива, глубоко отпечатавшегося в созна
нип: «интеллигенция обязана»... Как говорит Туробоев
накануне событий 9 января: «Сделано предложение: в
воскоесенье всем порядочным людям быть на улицах
Необходимы честные свидетели. Черт знает что может
быть» (XXII, 542).
«Либералы держат себя так, как будто чувствуют
себя — виноватыми в том, что не могут быть социали¬
стами. Но они помогают революционной молодежи, да¬
ют деньги, квартиры для собраний, даже хранят у се¬
бя нелегальную литературу» (XXII, 404).
.'Пожно, как это делает неоднократно на страницах
романа Кутузов, дать классификацию «революционеров
поневоле», выделить среди них революционеров «ску¬
ки ради» и «ради Христа», «от романтизма» и «по
страсти к приключениям», «из страха перед револю¬
цией» и т. д., — но эти классификации говорят лишь о
массовидности того общественно-психологического фе¬
номена, которое назвал Горький «невольничеством»
н — нарисовав множество фигур «покорнейших слуг ре¬
волюции» — запечатлел мучительно-неразрешимый, тя-
174
гостнын комплекс невольничества прежде всего в пере¬
даче внутренних процессов сознания и психологических
состояний Самгина — своего рода «инварианта» этого
общественно-психологического явления, «момументаль-
|ного ультрасреднего», в чем и заключается его зна¬
чение: в нем схвачено, зафиксировано в мельчайших
подробностях не индивидуально-особенное, не исключи¬
тельное, а массовидное для истории России и особенно
[предреволюционных десятилетий состояние сознания,
'подчиненного господствующей в интеллигентском «сос¬
ловии» его парадигме.
Самгин «видел себя рекрутом, который неизбежно
должен отбывать воинскую повинность» (XXII, 215),
(«орудием чьей-то чужой воли» (ХХИ, 312), инструмен¬
том «непонятной третьей силы» (XXII, 438), вынужден¬
ным «сл\’жить головой арфой- кому служить?» (XXII,
362),
«Да, я по натуре не революционер, но я честно ис¬
полняю долг порядочного человека, я революционер по
сознанию долга» (XXII, 438).
«Неужели я всегда буду жить так? Пленником, не¬
вольником» (XXII, 413).
«Он брал различные поручения Алексея Гогина и
других партийцев... Незаметно для себя он привык ис¬
полнять эти поручения, исполнял их с любопытством и
порою .мысленно усмехался, чувствуя себя «покорным
слугою революции», как он называл Любашу Сомову,
как он понимал Никонову» {XXII, 465).
«Почему я должен думать о мыслях, людях, собы¬
тиях, не интересных для меня, почему? Я все время
чувствую себя в чужом платье: то, слишком широкое,
оно сползает с моих плеч, то, \'зкое, стесняет мой рост»
(XXII, 50).
«Самгин задумался о том, что вот уже десять лет он
живет, кружась в пыльном вихре на перекрестке двух
путей, не имея желания идти ни по одному из них... Не
один он живет такой жизнью, а сотни, тысячи людей,
подобных ему, он это чувствовал, знал. Вихрь кружится
все более бешено, вовлекая в свой круговорот всех, кто
не в силах противостоять ему, отойти в сторону, а Ку¬
тузовы, Поярковы, Гогины, Усовы неутомимо и бездум¬
но раздувают его. Люди этого типа размножаются с не¬
вероятной быстротой и обидно, грубо командуют теми,
кто, по какому-то недоразумению, помогает им» (XXII,
175
505—506). Человек — пылинка в вихре истории.
«Был целый ряд причин, которыми Самгин объяс¬
нял себе неизбежность этого участия в суматохе дней,
и не было воли, не было смелости встать в стороне от
суматохи» (XXII, 38).
«Ты мог бы не делать таких глупостей, как эта по¬
ездка сюда. Ты исполняешь поручения групп людей, ко¬
торые мечтают о социальной революции. Тебе вообще
революций не нужно, и ты не веришь в необходимость
революции социальной. Что может быть нелепее, смеш¬
нее атеиста, который ходит в церковь и причащается?»
(ХХП1, 167).
■Мотив «невольничества», разветвляясь во всех своих
разновидностях по всему роману, вырастает в потряса¬
ющей, иррациональный образ интеллигентского сооб¬
щества, которое само себя делает пленником, покорным
слугой порожденной им самим, но уже независимой от
него и подавляющей волю и сознание силы — силы гос¬
подствующих идей, умонастроений, в образ, по отноше¬
нию к отдельной личности поистине гротесковый; «Сам¬
гин... вдруг представил себя тонким и длинным, точно
нитка, —она запутанно протянута по земле и чья-то не¬
ведомая рука туго завязывает на ней узлы» (XXII, 186)
Для Горького-революционера, идеолога противостоя¬
ние интеллигенции и власти, ее «левизна», ее поддерж¬
ка всех революционных сил, которые боролись с цариз¬
мом, — было доказательством разума интеллигенции и
безусловной истинности и правоты революционной, со¬
циалистической идеи. Именно поэтому «разброд и ша¬
тания» в интеллигентской среде после первой русской
революции он однозначно расценил как предательство,
ренегатство, а выход сборника «Вехи» — почти как лич¬
ное оскорбление. В романе он даже сдвигает это собы¬
тие по времени: выход «Вех», как и было в действитель¬
ности, отнесен к 1909 году, но знаменитую гершензонов-
скую фразу произносит у него еще во время Московско¬
го восстания (декабрь 1905) Прейс. «Между прочим, он
все-таки замечательно страстно говорит, этот Прейс, —
рассказывает Самгипу Варвара, — отличный оратор!»
«Мы, — говорит, — должны быть благодарны власти за
то, что она штыками ограждает нас от ярости народ¬
ной» (XXIII, 95).
Но Горький — художник, кроме этого, чувствует, по¬
нимает, показывает и другое —еще и разнообразные
176
проявления феномена «невольничества». По сути худо¬
жественный анализ психологических процессов в инди¬
видуальном и массовом интеллигентском сознании в
«Жизни Клима Самгина» — наглядная и объективная
иллюстрация того логически-беспощадцого анализа пси¬
хологии революционной и демократической, а также
либеральной интеллигенции, который был дан в нена¬
вистных для Горького — революционера и идеолога «Ве¬
хах». И когда только сейчас, через 80 лет после выхода,
после почти векового «табу» современный читатель зна¬
комится со статьями «Вех», он не может сказать, что
открывает в них нечто совершенно ему неведомое: он
по «Климу Самгину» знаком — наглядно, в глубоко пси¬
хологически разработанных фигурах и образах, в мас¬
терски переданной атмосфере умонастроений и психо¬
логии интеллигенции конца XIX — начала XX века — с
тем, о чем писал в своей знаменитой статье «Творческое
самосознание»•на страницах «Вех» о психологии рос¬
сийской интеллигенции Михаил Гершензон:
«Л\ы не люди, а калеки, все, сколько ни есть, рус¬
ских интеллигентов. Мы калеки потому, что наша лич¬
ность раздвоена, что мы утратили способность естест¬
венного развития, где сознание растет заодно с волею,
где наше сознание, как паровоз, оторвавшийся от поез¬
да, умчалось далеко и мчится впустую, оставив втуне
нашу чувственно-волевую жизнь... Русский интелли¬
гент — это прежде всего человек, с юных лет живущий
вне себя, в буквальном смысле слова, то есть при-
знаюший единственно достойным объектом своего инте¬
реса и участия нечто лежащее вне его личности —на¬
род; общество, государство. Нигде в мире общественное
мнение не властвует так деспотически, как у нас, и на¬
ше общественное мнение уже три четверти века непод¬
вижно зиждется на признании этого верховного принци¬
па: думать о своей личности — эгоизм, непристойность;
настоящий человек лишь тот, кто думает об обществен¬
ном. интересуется вопросами общественности, работает
на пользу общую. Число интеллигентов, практически
осуществлявших эту программу и у нас, разумеется,
было ничтожно, но святость знамени признавали все, и
кто не делал, тот все-таки платонически признавал
единственно спасающим это делание...
П стали мы все калеками, с глубоким расколом меж¬
ду нашим подлинным «я» и нашим сознанием. Созна-
12-4182 177
ние, оторванное от почвы, бесплодно расцветает пусто¬
цветом... Общественность заполнила сознание; разрыв
между деятельностью сознания и личной чувственно¬
волевой жизнью стал общею нормою, больше того — он
был признан мерилом святости...
Что делала наша интеллигентская мысль последние
nOwTBeKa? —я говорю, разумеется, об интеллигентской
массе. — Кучка революционеров ходила из дома в дом
и стучала в каждую дверь: «Все на улицу! Стыдно си¬
деть дома!» — и все сознания высыпались па площадь,
хромые, слепые, безрукие: ни одно не осталось дома
Полвека толкутся они на площади, голося и перебрани¬
ваясь. С первого пробуждения сознательной мысли ин¬
теллигент становился рабом политики, только о пей ду¬
мал, читал и спорил, ее одну искал во всем —в чужой
личности, как и в искусстве, и проживал жизнь настоя
щим узником, не видя божьего света.
...И, напротив, та истина, которую добывали — ко¬
нечно, в личной работе сознания — наши лучшие умы-
Чаадаев, славянофилы, Достоевский, — мы не дорожили
ею. ...Они звали нас на иные пути — из нашей духовной
тюрьмы на свободу широкого мира, в глубину нашего
духа, в постижение вечных тайн... Но за ними никто не
пошел. Интеллигенция рукоплескала им, потому что уж
очень хорошо они пели, но оставалась непоколебимой
Больше того, в лице своих духовных вождей — критиков
и публицистов — она творила партийный суд над сво¬
бодной истиной творчества и выносила приговоры: Тют¬
чеву— за невнимание, Фету —на посмеяние, Достоев¬
ского объявляла реакционным, а Чехова [гндифферент-
ным. Художественной правде, как и жизненной, меша¬
ла проникнуть в души заскорузлая предвзятость соз-
нания^^.
Общественное мнение, столь властное в интеллиген¬
ции, категорически уверяло, что вся тяжесть жизни про¬
исходит от политических причин: рухнет полицейский
режим, и тотчас вместо со свободой воцарятся и здо¬
ровье, и бодрость. Настоящей болезни ничто не знал;
все слепо верили этому утверждению, снимавшему с
личности всякую вину. Это было одною из причин, при-
Не эти ли суждения вызвали в свое время столь обострен¬
ную реакцию Горького, что он позволил себе сказать об идеях и на¬
строениях семерых авторов «Вех», что это «настроения того отча¬
янного национализма, который даже евреев сделал антисемитами»?
// Архив Горького, т. ХИ, —С. М2.
178
давшим надеждам на революцию характер религиозно¬
го хилиазма... Юноше не приходилось на собственный
риск определять идеальную цель жизни: он находил ее
готовою. Это было первое большое удобство для тол¬
пы. Другое заключалось в снятии всякой нравственной
ответственности с отдельного человека. За всю грязь
и неурядицу личной и общей жизни вину несло само-
державне — личность признавалась безответственной»^*.
Здесь что ни утверждение, что ни мысль, что ни
строчка — каждая может быть подтверждена, проиллю¬
стрирована десятками, сотнями живых, наглядных, пси¬
хологически точных примеров из «Жизни Клима Самги-
на»; настроений, поведения, действий, психологических
состояний, человеческих трагедий и драм, не говоря уже
о том, что в диалогах героев, в рефлексиях Клима все
эти и многие другие «веховские» откровения сформули¬
рованы во множестве словесных вариантов. По сущест¬
ву эта статья Гершензона, так же как и другие статьи
членов знаменитой «семерки» — самая точная характе¬
ристика структуры сознания, умонастроений и психоло¬
гии российской интеллигенции, прежде всего в ее мас¬
совом, «среднем» варианте, запечатленном в «Жизни
Клима Самгина». А сам Клим Самгин — все время на
грани, на полпути от критикуемого веховцами «духов¬
ного плена», «общественного идеализма» к «прорывам»
«Вех».
Горький — мыслитель и публицист — идеологию
«Вех» характеризовал всегда исключительно враждебно
(«мерзейшая книжица за всю историю русской литера¬
туры»)^®, для него это — клевета на русскую интелли¬
генцию и предательство революционных идей, высшая
степень ренегатства («давно уже не было в русской ли¬
тературе книги столь фарисейской, недобросовестной и
сознательно невежественной»)®®. «Жизнь Клима Сам¬
гина» была задумана как разоблачение веховской
клеветы на революцию; разоблачительный заряд в ней
исключительно силен, но не к нему одному сводится
художественный результат — он значительно шире и бо¬
гаче этой разоблачительной тенденции: как объектив¬
ный художник, Горький не опроверг, а, скорее, подтвер¬
дил веховский диагноз интеллигентской болезни: массо-
Гершензон М Творческое самосознание // Лит. обозрение,
1990, № 9.
Архив А. М. Горького, т. IX. — С. 65.
Архив А. М. Горького, т. XIV. — С. 330,
179
вое интеллигентское сознание и психология, как они за¬
печатлены в романе, — именно таковы, какими их пред¬
ставляли «Вехи». «Парадокс Валаама» налицо. Ве¬
ховские откровения для Горького — идеолога, — не про¬
рочество, а клевета; не путь к истине, а ее сокрытие.
Призыв авторов «Вех» к интеллигенции: подумайте, что
мы делаем, куда идем; считая, что зовем народ к све¬
ту, мы зовем его в новую тьму, быть может, более страш¬
ную, чем прежпяя; думая, что идем к свободе, развязьь
ваем силы, которые не только уничтожат нас самих, но
и приведут к неисчислимым несчастьям сам обманутый
нами народ, не разрушив старой тюрьмы, строим но¬
вую,— для Горького-революционера — предел нравст¬
венного падения. Горький — художник объективно по
называет; интеллигенция — и революционная, и около-
революционная, и либеральная, и даже «контрреволю¬
ционная по природе», и свободно-сознательно действу¬
ющие интеллигенты-революционеры, и «невольники жиз¬
ни»— подчинены «диктатуре общественного мнения»,
делают «общее дело», — он по сути подтверждает вы¬
сказанное Сергеем Булгаковым в тех же «Вехах» ут¬
верждение, что «русская революция была интеллигент¬
ской», что весь идейный багаж, все духовное оборудо¬
вание вместе с передовыми бойцами, застрельщиками,
агитаторами, пропагандистами был дан революции ин¬
теллигенцией», которая «духовно оформляла инстинк¬
тивные стремления масс, зажигала их своим энтузиаз¬
мом, словом, была нервами и мозгом гигантского тела
революции. В этом смысле революция есть духовное де¬
тище интеллигенции, и следовательно, ее история есть
исторически суд над интеллигенцией»®'.
И как бы субъективно Горький ни определял свою
позицию в том суде над интеллигенцией, который он
предпринял в «Жизни Клима Самгина», объективно как
художник не только заклеймил «ренегатов», но и рас¬
крыл их реальную — не только ренегатскую — роль в
революционном процессе, так же как не только просла¬
вил революционеров, но и показал, как они — еще до
революции — закладывали камни в фундамент и буду¬
щей свободы, и будущей несвободы.
«Было бы болото, а черти найдутся», — писал Сал¬
тыков-Щедрин. Психологическая атмосфера русского
Булгаков с. Героиз.м и подвижннчество // Литературное
обозрение, 1990, № 8. — С. 87.
180
интеллигентского «болота» раскрыта в «Жизни Клима
Самгина» с большой художественной силой. Владимир
Зазубрин, прочтя горьковский роман, написал автору,
что его книга — «страшнее «Бесов» Достоевского». Впе¬
чатление, не лишенное оснований: Горький показал всех
и всяческих «бесов» не в гипотетическом, а в реальном
историческом действии, а главное — нарисовал ту ат¬
мосферу и питательную среду, которая рождала и под¬
держивала «бесовщину». Горький не согласился с оцен¬
кой Зазубрина, поставив на полях его письма знак во¬
проса, так же как с сомнением отнесся к впечатлениям
Д. Лутохина и М. Осоргнна, увидевшим в романе «же¬
стокость Достоевского». Эта его реакция понятна —
действительно, куда уж Самгнным до Верховенских
н Шигалевых! Но самгинство, «невольничество» — поч¬
ва, благоприятная среда, в которой только и могут су¬
ществовать любые крайности — от самого отчаянного ре¬
волюционного экстремизма до самого гнусного преда¬
тельства; п Нечаевы, и Азефы взрастают и расцветают
в этой среде.
Клим Самгин — фигура колоссальной обобщающей
силы; «невольничество» как общественно-психологиче¬
ский феномен находит в ней свое воплощение самыми
разными художественными средствами: от строго реа¬
листических до модернистских («поток сознания», к
примеру) и символических. Символический смысл сце¬
ны разрушения казармы (Самгину кажется, что он бе¬
жит прочь от опасности, но невольно, сам не понимая,
каким образом, приближается к ней) —«невольничест¬
во». В Самгине находит свое воплощение некое погра¬
ничное сознание, пограничная психология: он — и во
власти «общественной парадигмы», и внутренне 'чужд
ей; до выводов «Вех» он lie доходит—слаб как мысли¬
тель, труслив, безволен как человек; но в то же время
он — все время на грани прорыва к «веховству»: отча¬
янному, самоубийственному перед лицом диктаторской
власти «общественного мнения» «безумству храбрых»
семерых авторов (тоже ведь своего рода «безумство» —
сознате.гьно нарушить вековое «табу», бросить вызов
диктатуре «общественное мнения», доставить себя под
огонь уничтожающей критики). Никогда на такую сме¬
лость не способен «невольник жизни» Самгин, чувству¬
ющий себя при чтении «Вех» обворованным: это он
должен был сказать, это его тайное тайных, выражев-
181
ное открыто и прямо, да еще в столь вызывающих фор--
мулировках, как знаменитое гершензоновское: «Како¬
вы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слия¬
нии с народом, — бояться его мы должны пуще всех
казней власти и благословлять эту власть, которая од¬
на своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от
ярости народнон»®^.
Сегодня пророчества «Вех» славят и «правые» и
«левые», и «неомарксисты». Странно, что никто не вспо¬
минает при этом Максима Горького. Ведь его «прощаль¬
ный роман» в течение десятилетий давал возможность
читателю видеть, осмысливать вот эту самую «проро¬
ческую» правду о «демократической», «левой», «социа¬
листической» «либеральной» интеллигенции, которую
ныне находят в «Вехах», в те же самые десятилетия на¬
дежно укрытых от глаз читателей в темницах «спец¬
хранов».
Весь комплекс основных мотивов «Жизни Клима
Самгина» — от «выдуманности» через «слепоту», «сиде¬
ние не на тех стульях», «упрощение», «чужую одежду»
до результирующего мотива «невольничества», в кото¬
рых выражена структура сознания, особенности психо¬
логии российской интеллигенции, — оценивался всегда
лишь с одной стороны: в его «разоблачительном» по
отношению к интеллигентскому «роману с историей,
революцией» содержании (то есть с позиций крайней, ле¬
вой, радикально-революционной части той же интелли¬
генции). Но объективно в художественном многомерном
мире «Жизни Клима Самгина», в совокупности всего
спектра идей, нашедших свое выражение в этом ми¬
ре, он имеет и другую сторону, другой смысл и другого
рода «разоблачение», показывая «диктатуру идей» од¬
ного «цвета», определявшую умонастроение, избира¬
тельно-прагматическое отношение к истине, кодекс
нравственности, правила поведения всей мыслящей ча¬
сти общества. Идеи революции, становясь все более
ощутимой «материальной» силой, приобретали ее не
только в результате свободного выбора личности, но —
в массовом интеллигентском сознании — также и под
воздействием «императива», связанного не только со
свободным выбором, но и диктатом «общественного
мнения», о котором авторы «Вех» писали как о силе,
Гершензон М. Творческое самосознание // Литературное обо¬
зрение, 1990, № 9 — С. 91.
182
подавляющей личность, сковывающей мысль, замыкая
ее в рамки круга, очерченного идеологиями.
Когда М. Гершензон писал в «Вехах», что «истинный
художник прежде всего внутренне независим, ему не
предпишешь ни узкой области интересов, ни внешней
точки зрения: он свободно воспринимает всю полноту
явлений и всю полноту собственных переживаний» и
что «чем подлинее был талант у наших великих худож¬
ников, тем ненавистнее были ему шоры интеллигентской
общественно-утилитарной морали, так что силу художе¬
ственного гения у нас почти безошибочно можно изме¬
рить его ненавистью к интеллигенции; достаточно на¬
звать гениальнейших — Л. Толстого и Достоевского,
Тютчева и Фета»®^, — он, сам того не предполагая, дал
тем самым характеристику и Горького как будущего
автора «Жизни Клима Самгина», в которой нашла свое
выражение такого же рода «ненависть к интеллиген¬
ции»,—за ее зашоренность, ее несвободу, ее невольни¬
чество в мире идей. Пусть даже субъективно-идеологи¬
чески это была ненависть «большевика-радикала» к ли¬
берально-демократическому интеллигентскому «боло¬
ту», а объективно это была также и ненависть «внут¬
ренне независимого» художественного сознания к тем
же явлениям п в том же смысле, что и у «гениальней¬
ших» его предшественников: ведь для него как худож¬
ника, как он писал К. Федину, «отруби» питательнее
«муки», отсеянной «решетом идeoлoгии»®^
Мотив «невольничества», при всей субъективной не¬
ясности для Горького мотивов действий и поведения «бун¬
тарей поневоле», проясняет природу этой «неясности».
Чем короче «поводок», которым привязан человек к
своей идее, тем субъектив}ю он ощущает себя свобод¬
нее, а целиком замкнутый в одной идее (как Кутузов)--
субъективно — самый свободный, он не ощущает сво¬
его «невольничества», хотя является «пленником» не в
меньшей, а в большей степени, чем колеблющиеся и
раздваивающиеся интеллигенты, даже самгинского ти¬
па. Горький ведь тоже был пленником идеи и как та¬
ковой он ненавидел «невольников жизни» и «бунтарей
поневоле» как приспособленцев, ренегатов, полупред^
телей, «контрреволюционеров по природе». Но как ху-
Гершензон Л\. Творческое самосознание // Лит. обозрение,
1990. № 89.
Федин К. Горький среди нас. — М., 1977.— С. 289.
183
дожник в воссозданном им феномене «невольничества»
он дал глубокий анализ несвободы интеллигентского
сознания, развивающегося в атмосфере «диктатуры
мысли», «тирании идей», «насилия умников», причем
несвободы и самом широком диапазоне — от «револю
ционеров по натуре» до «бунтарей поневоле». Идеолог
оценивает «невольников жизни» в рамках оппозиции
«революционер — контрреволюционер», художник допол¬
няет эти оппозиции другими: «человек — идея», «созна¬
ние-идеология», «сознание — воля» , «сознание - чув¬
ство».
ИСТОКИ ИСТОРИЧЕСКОЙ ТРАГЕДИИ
Объективность Горького-художника ярче всего про¬
является в том, как в «Жизни Клима Самгина» осуще¬
ствляется изображение идей, идеологов, идейных тече¬
ний, так сказать, «по определению» наиболее близких
его собственной позиции как идеолога, мыслителя,, об¬
щественного деятеля. Его художническая позиция в этом
романе вполне соответствует той декларации, которую
мы находим в горьковском предисловии к книге А. К. Ви¬
ноградова «Три цвета времени»: «Художник прежде все¬
го—человек своей эпохи, непосредственный зритель или
активный участник ее трагедий и драм. Он может быть
объективен, если он в достаточной мере свободен от гип¬
ноза предрассудков и предубеждений своего класса,
если у него честные глаза... Работа литератора отлича¬
ется не только силою непооредственного наблюдения и
опыта, но еще и тем, что живой материал, над которым
он работает, обладает способностью сопротивления про¬
изволу классовых симпатий и антипатий литератора»
(26, 217).
В книге исследователя из ФРГ Юргена Рюле «Ли¬
тература и революция», кстати, вышедшей как раз «че¬
рез двадцать пять лет», когда, по прогнозу Горького,
«академики рассе/рдятся» и «начнут смекать, в чем де¬
ло»,—первом на Западе исследовании, признавшем
«Жизнь Клима Самгина» одним из величайших романов
нашего столетия, ключевым для понимания современ¬
ной России и современного человека вообще нроизведе-
нием, в котором Горький, по мнению Ю. Рюле, «ведет
спор с собственным прошлым», производит «расчет с
самим собой»®^ (имеются в виду его «ошибки» периода
Riihle 1. Literatur und Revolution, — Berlin, 1960.— S. 38—39.
184
'^Несвоевременных мыслей»), — утверждается, что хотя
по замыслу Горького роман должен был стать «оправ¬
данием большевизма», но в итоге «оправдания больше¬
визма, как теперь представляется, не получилось»®®. Не
получилось, по Ю. Рюле, потому, что роман оказался
вовсе «не о том», а о человеке и истории вообще, о лич¬
ности, теряющейся и дробящейся под воздействием вне-
личностных исторических сил, делающих человека не
творцом истории, а ее жертвой.
Для Горького — революционера, идеолога, мыслите¬
ля— среди множества сталкивающихся и борющихся
идей идея социальной революции, в марксистском ее
варианте, безусловно, представлялась идеей, выводящей
людей и разум человеческий к свету, в отличие от мно¬
гих других, ведущих во тьму. Но Горький-писатель
создавал художественную структуру, обеспечивавшую
полную свободу самовыявления всех и всяческих идей,
в их противоборстве, в восприятии как их собственных
адептов, так и непримиримых противников, то есть в
контексте, высвечивающем идеи и идеологические сис¬
темы со всех сторон. Большевизм здесь не составляет
исключения: он так же, как народничество, легальный
марксизм, «веховство» и т. д., поставлен под огонь кри¬
тики. Мотив «упрощения» касается всех идеологий, в
русле которых и между которыми мечутся люди, «плу¬
тающие в дебрях разума» или «бегущие от него испу¬
ганными дураками» (XXI, 334), в том числе марксизма
и большевизма.
«Кутузовщина» очень упрощала жизнь, разделяя лю¬
дей на однообразные группы, строго ограниченные ли¬
ниями вполне понятных интересов. Если каждый чело
век действует по воле класса, группы, то, как бы ловко
ни скрывал он за фигурными хитросплетениями слов
свои подлинные желания и цели, всегда можно разобла¬
чить истинную суть его — силу групповых и классовых
повелений» (XXI, 452). Конечно, это самгинская оценка
«кутузовщины», и всегда есть возможность объявить ее
неверной, иллюзорной и в свою очередь упрощенной».
Однако суть «кутузовщины», как она показана
в «Жизни Клима Самгина», здесь схвачена верно, ‘(и
тогда «упрощение» марксизма следует переадресовать
самому Горькому, не так ли?) —Кутузов действительно
обо всем на свете судит именно и только с сугубо
Riihle I. Literatur und Revolution, — Berlin, 1960 — S.' 45.
185
«классовой» точки зрения, появляясь в ^романе всякий
раз словно бы лишь для того, чтобы расставить на каж¬
дом очередном витке плутаний героев «в дебрях разу¬
ма» все и вся на ясные и понятные классовые марксист¬
ские полочки. Вот его суждение о народниках: «Как бы
хитроумно ни сшивали народники мешки хитроумных
словечек, — классовое шило невозможно утаить в них»
(XXII, 368).
Вот о «легальных марксистах»: «Так —не понимаете,
почему некоторых субъектов тянет к марксизму?.. Так
вот, значит: у одних—обман зрения, у других — классо¬
вая интуиция. Если рабочий воспринимает учение, ядо¬
витое для хозяина, хозяин — буде он не дурак —обязан
несколько ознакомиться с этим учением. Может быть,
удастся несколько подпортить его» (XXII, 118—119).
Вот о «чаадаевских настроениях» Туробоева: «Это
мироощущение человека, который хорошо чувствует, что
его класс сыграл свою роль и быстро сползает по на¬
клонной плоскости в небытие» (XXI, 235). Дмитрий Сам-
гин поясняет: «Туробоев интересен как шредставитель
вырождающегося класса». Кутузов посмотрел на него
с усмешкой, одобрил: «Верно, .Читя» (XXI, 218).
О Марине Зотовой: «Хороший, здоровый мозг, раз¬
витие и свободное проявление которого тесно ограниче¬
но нормами классовых интересов буржуазии» (XXIV.
180).
Когда такого рода оценки читатель попытается соот¬
нести с реальным содержанием духовного мира, проти¬
воречивой, сложной, порой трагической судьбой той же
.\\арины, или Лютова, или Саввы Морозова, или народ¬
ника Долганова, или «легального марксиста» Тагиль¬
ского, он, как и Самгин, не может не вспомнить «весьма
ехидный вопрос Туробоева Кутузову: «А что, если клас¬
совая философия окажется не ключом ко всем загадкам
жизни, а только отмычкой, которая портит и ломает
замки?» (XXI, 452).
Кутузов — h в самгинском восприятии, и по существу,
по всему материалу, из которого строится его образ, ха¬
рактер, логика мысли и действий, — «человек, замкну¬
тый в одной идее, даже несколько уродливо ограничен¬
ный ею, ослепленный своей верой» (XXII, 368). Он—
из тех, кого Горький прославил еще в «Мещанах» —
«прямых и твердых, как мечи», которые только и «про¬
бьют». Самгинское восприятие кутузовской «замкнуто-
186
сти в одной идее», «определенности» подтверждают
без негативной окраски, вполне позитивно — сторонники
Кутузова, как, нагеример, Любаша Сомова: «До того все
в нем определенно... Я тебе скажу: такие, как он, дела¬
ют историю» (XXII, 368). С разными оттенками восприя¬
тия— то же самое впечатление у всех, кто сталкивается
с Кутузовым: Макарова, Марины Зотовой и др. Куту-
'зовская «уверенность в неоспоримости исповедуемой
истины» (XXII, 120) — совершенно непоколебима. Из
дву.х типов «выдумки», как их классифицирует Томилин:
«полезной», которая «ставится в форме вопроса, в фор¬
ме догадки: может быть, это так? Заранее честно допу¬
скается, что, может быть, это и не так», — и «вредной»,
которая «всегда носит форму утверждения: это именно
так, а не ииаче» (XXI, 61) —«кутузовщина», безусловно,
«выдумка» второго типа. В образе Кутузова воплоти¬
лось представление о марксисте и большевике в кри¬
стальном, чистом, очищенном от всего не соответствую¬
щего сути и логике марксизма и большевизма виде. Это
почти по классицистической схеме воспроизведенная
«идея в образе», фигура, олицетворяющая и «железную
метлу логики Маркса» (XXII, 107), и ленинскую нетер¬
пимость к любым отклонениям от этой логики.
В романе эта логика (при всем том, что она по¬
беждает — как и было в реальной истории борьбы
идейных течений) — и под огнем критики идейных
противников и скептиков, и в контексте сопостав¬
ления с историческими и жизненными реалиями,
которые она призвана объяснить. А объяснения — при
всей их авторитетности, несокрушимой уверенности в их
непогрешимости — объективно нет-нет да и обнаружи¬
вают долю «упрощения», не объясняют и не могут объ¬
яснить до конца запутаннейшие факторы российской
жизни, особенно реалии духовной жизни страны, где
«в каждом земском статистике Пифагор спрятан», где
«философствуют стр'астно, самоубийственно, день и
ночь, и во сне, и на груди возлюбленной», где «мужик
возвышается в президенты Академии наук, аристократы
нисходят в мужики», в стране «вольтерьянцев-крепост-
ников», «дарвинистов — поповых детей» «марксистов из
купцов первой гильдии». Кутузовские характеристики
«странных людей» самого романного мира с их фанта¬
стическими «вывертами ума» мало что проясняют для
читателя, ои и после кутузовских «приговоров» не мо¬
жет не оставаться перед необходимостью «думать са-
. 187
мому». Премудрый Кутузов во всеоружии своего клас¬
сового подхода и «железной метлы» марксовой логики
не понял, не разгадал того же Самгина — почему?,—
гораздо больше поняли в нем самые изломанные, самые
большие «путаники» — Владимир Лютов и Марина Зо¬
това.
Да, Горький показал в романе, как формировались
большевистские идеи, как выковывались характеры
«пламенных революционеров», показал их (идеи и но¬
сителей их) неотразимую привлекательность (даже для
Самгина, который испытывает к Кутузову то ненависть,
то «хорошую зависть», то все в нем кричит против Ку¬
тузова: «Не хочу!», — то он вдруг признается себе, что
о самом постыдном — предложении жандармского офи¬
цера сотрудничать с охранкой — он мог бы рассказать
только Кутузову).
В романе показана неизбежность победы марксис
тов над идейными противниками и в силу железной ло¬
гики учения, и в силу непоколебимой уверенности в своей
правоте, н в результате несокрушимой твердости в дей
ствиях, бескомпромиссности, непримиримости, нетерпимо
сти, понятности и привлекательности их идей и лозун
гов для массы, — так, как и было в действительности.
В изображении Горького путь России к революции и к
победе большевиков показан как неизбежность, но ведь
и Н. Бердяев считал, что Россия выносила и выстрада¬
ла свою крестную судьбу в XX веке, и ничего другого,
кроме уготованной ей Голгофы, быть не могло; и
А. Солженицын в «Красном колесе» показывает ту же
неизбежность, хотя в отличие от Бердяева истоки боль-
шевнз.ма ведет не от российского максимализ.ма, а от
чуждой рускому духу, привнесенной извне, западной
«сатанинской» идеи. Все дело в отношении к этой неиз¬
бежности: у Горького оно может быть одним, у Бердяе¬
ва— другим, у Солженицина — третьим; но суть в том,
что Горький самим построением романа ставит читате¬
ля в такие условия, которые дают ему возможность ви¬
деть объективный процесс, непредвзято оценивать идеи,
прогнозы, пророчества всех антагонистов. Что такое ре¬
волюция — Голгофа или сияющая вершина истории —
оценка зависит во многом от идеологической установки
самого читателя; Горький как идеолог может «оправды¬
вать» большевизм, как художник с «честными глаза¬
ми»— он просто показывает, что такое больше-
188
в и 3 м, как и благодаря чему он побеждал и каковы бы¬
ли люди, делавшие историю. Большевизм оказывается в
«Жизни Клима Самгина» единственной силой, способ¬
ной перевернуть судьбу России, — и это историей под¬
тверждено. Но в романной полифонии сила эта высве-
^ чена со всех сторон, в том числе читатель не может не
видеть, что для большевиков в высшей степени свойст¬
венны и способность фанатического превращения идеи
I в веру, и непримиримость, нетерпимость, отбрасывание
- с порога и подавление любых оппонирующих им идей,
в том числе и таких, которые, как показала та же исто-
I рия, отбрасывать и подавлять было катастрофически
опасно, и не в последнюю очередь для самих же «пла¬
менных революционеров». Горьковский Кутузов — тоже
на «коротком поводке» идеи, как панцирем, отгоражи¬
вающийся ею от всех иных. Поэтому его «классовые»
оценки идейных противников весьма односторонни.
Вспомним его суждения о Толстом: «Графское учение о
мужицкой простоте —все это, Самгин, простофильство»
(XXII, 48), или : «Полулежа на койке, Кутузов расска¬
зывал:
Из Брянска попал в Тулу. Там есть серьезные ре¬
бята. Ну-ко, думаю, зайду к Толстому? Зашел. Поспо¬
рили о евангельских мечах. Толстой сражался тем ту¬
пым мечом, KOTopbiii Христос приказал сунуть в ножны.
.Л я тем, о котором было сказано: «не мир, но меч», но
против этого меча Толстой оказался неуязвим, как воз¬
дух. По отношению к логике он весьма своенравен. Ну,
не понравились мы друг другу.
Чтобы напомнить о себе, Самгин сказал;
— Удивительно русское явление — Толстой.
- Именно, — согласился Кутузов и прибавил:—Л
потому и вредное.
— Кому? — спросил Клим, Кутузов, позевнув, от¬
ветил: .
— Истории, которой решительно надоели всякие сан¬
тименты» (XXII, 116).
«Полулежа на койке», «позевнув», «Ну-ко, думаю,
зайду», — сами эти детали и тон рассказа много гово¬
рят о человеке, который идет в мир с лозунгом: «не мир,
по меч». И он так же, как воздух, неуязвим для логики
человека, проповедующего другую евангельскую макси¬
му: «поднявший меч от меча и погибнет». Но ведь ру¬
ководствовавшийся этой логикой оппонент Кутузова на¬
189
писал же в своем дневнике за 1898 год: «Если бы даже
случилось то, что предсказывает Маркс, то случилось
бы только то, что деспотизм переместился бы. То власт¬
вовали капиталисты, а то будут властвовать распоряди¬
тели рабочих»®^ Вот вам и «простофильство»! Кутузов¬
ский снисходительно-прокурорский приговор Толстому
очень напоминает горьковские публицистические «выго¬
воры» ему же, но—но как все это бесконечно далеко
от горьковского же художественного портрета великого
«озорника». Как не любил Горький Толстого умом, а
любил сердцем, так любит он своего Кутузова умом, а
сердцу его гораздо ближе полные, казалось бы, идей¬
ные антагонисты Кутузова и «путаники» — Лютов, Ту-
робоев, Марина Зотова, Дьякон Ипатьевский.
Люди, не замкнутые в круг, очерченный одной идеей,
хотя бы и самой передовой, в суждениях о жизни и лю¬
дях, об идеях и мыслителях в «Жизни Клима Самгина»
свободнее и глубже — тот же Лютов, та же Марина или
даже — вот странность! — такая отталкивающая, отвра¬
тительная фигура, как циник, хищник, империалист За¬
хар Бердников, который способен на уголовное преступ¬
ление и — свободно, даже иногда вполне «по-горьков
ски» судит, например, о философии Николая Федорова,
о Щапове и даже о Ленине как мыслителе и политиче¬
ском деятеле.
Один из самых достойных и сильных оппонентов Ку¬
тузова в романе — Игорь Туробоев. Скептик и «враг
пророков», не разделяющий ни одной из «господствую¬
щих идей» времени, он позволяет себе критически су¬
дить обо всем и обо всех, сам себя определяя как лич¬
ность «психически деклассированную», хотя — по опре¬
делению того же Кутузоваон всего лишь «предста¬
витель вырождающегося класса», то есть дворянства
«Дворянского», сословного в Туробоеве немало, и в пси¬
хологии, и в поведении, но мысль его ничего специфиче¬
ски «дворянского» в себе не несет. Это мысль очень ум¬
ного и независимого в суждениях человека. Кажется, он
единственный, с кем Кутузов в романе говорит без сни¬
сходительной усмешки, не свысока и без пренебреже¬
ния, чувствует силу дворянского «выродка», даже назы¬
вает его.«умным» парнем и «ядовитым» (XXI, 212).
Вот разговор о судьбах культуры. Туробоев говорит:
" Толстой Л. Поли. собр. соч.; в 90 тт. — М., 1928—1958, т. 58
-С. 206,
190
— Совершенно ясно, что культура погибает, пото¬
му что люди привыкли жить за счет чужой силы и эта
привычка насквозь проникла все классы, все отношения
и действия людей. Я — понимаю; привычка эта возник¬
ла из желания людей облегчить труд, но она стала его
второй природой и уже не только приняла отвратитель¬
ные формы, но в корне подрывает глубокий смысл тру¬
да, его поэзию.
Далее в рукописи следовало (было зачеркнуто):
«Уверены ли вы, что социализм преодолеет эту при¬
вычку?»
Кутузов, слушавший рёчь Туробоева, стоя «монумен¬
том среди комнаты», «высоко подняв брови», «сунув ру¬
ки в карманы», в ответ «дружелюбно усмехнулся»:
— Идеалист вы, Туробоев, И — романтик, а это уж
совсем не ко времени (XXI, 252).
Или другой спор — о власти:
— Я не могу себе представить свободного человека
без права и желания власти над ближними, — говорил
Туробоев.
— Да — на кон черт власть, когда личная собствен¬
ность уничтожена? — отвечает Кутузов (XXI, 204).
И тот, и другой диалог не сопровождается никаким
«авторским комментарием». Нет и самгинской оценки.
Что должен думать читатель, кого он поддержит в этом
споре? Кто здесь наивен, кто «идеалист», кто «роман¬
тик»?
Туробоев — сильный onnoiieni именно потому, что не
на «привязи», не на «коротком поводке» какой-либо из
господствуюших идеи, «Самодвижение» его характера,
его «позиции» могло бы быть в контексте развития и
борьбы всех идейных течений чрезвычайно любопытным,
но —Горький «прекрашает» его в 1905 г., на рубеже
самых главных идейных схваток. Почему? Трудно было
развивать этот образ по его внутренней логике? Или
слишком «опасно»? Не случайно Горький вычеркивает
из рукописи самые «рискованные» высказывания Туро¬
боева, касающиеся именно социализма, его потенций,
его судеб. Или потому, что Кутузову почти всегда не¬
чего противопоставить убийственному скептицизму Ту¬
робоева? Его реакции — чаще всего не словесные (типа:
«Кутузов сочно хохотал») или — не по существу, а в
стиле «аргументум ад хоминем» («Распылите вы себя
191
на иронии, дешевое дело»; «идеалист вы», .«вы роман¬
тик» и т. д.).
— Вы, Кутузов, пророчите. На мой взгляд, пророки
говорят о будущем лишь для того, чтобы порицать на¬
стоящее», — говорит Туробоев.
Ответа нет, вместо него — «сочный хохот», а за Ку¬
тузова отвечает Дмитрий Самгин, напоминая Туробое-
ву, «случаи, когда социальные предвидения оправдыва¬
лись» (XXI, 216).
Одна из самых важных тем «идеологических диспу¬
тов» в «Жизни Клима Самгина» — гуманизм, понимание
сути и судеб гуманизма. Кутузовская позиция в этом
вопросе обнажена до полной ясности. Она исключает
вопрос о человеке и сводится исключительно к а^рифме-
тике и алгебре классовой борьбы.
«Для него, — говорит Макаров, — да и вообще для них
вопросов морального характера не существует. У них
есть своя мораль... Собственно говоря, это не мораль,
а, так сказать, система био-социальной гигиены. Воз¬
можно, что они правы, считая себя гораздо больше
людями, чем я, ты и вообще — люди нашего типа. Но
говорить с ними о человеке, индивидууме — совершенно
бесполезно. Бородин (один из псевдонимов Кутузова —
С. С.) сказал мне: «Человек, это — потом». — «Когда
же?» — «Когда будет распахана почва для его свобод¬
ного роста». Другой, личность весьма угрюмая, говорит:
«Человека еще нет, а есть покорнейший слуга. Вы, го¬
ворит, этим вашим человеком свет застите. Человек, мо¬
раль. общество — это три сосны, из-за которых вам леса
не видно». Они, брат, люди очень спевшиеся» (XXIII, 46).
Точь-в-точь то же самое, что услышал однажды сам
Горький от одного из «пламенных революционеров»
Михаила Вилонова: «Зачем это возитесь вы с каким-то
человеком, пишете его с большой буквы даже... Человек
с большой буквы, а тут — тюрьма, жандармы, партий¬
ная склока! Человека-то еще нет... Мастеров, практиков,
художников революции, как Ленин, Бебель, да еще двое,
трое... и все тут! А человека нет еще. Нельзя быть че¬
ловеком. И жить ему негде, не на чем. Почвы нет. Он
явится тогда, когда Ленин и вообще мы — расчистим
ему место» (XVIII, 375).
В одном из «апостольских посланий» Кутузова Лю-
баше Клим прочел: «Мир тяжко болен, и совершенно
ясно, что слабенькой микстурой гуманизма либералов
192
его не вылечить... Требуется хирургическое вмешатель¬
ство, необходимо вырезать назревшие нарывы, вырезать
гнилые опухоли» (XXII, 368).
Однажды Кутузов рассказал Самгину об охоте, о
том, как он пожалел раненого волка, как не стал стре¬
лять токующих тетеревов;
— Волков — жалко вам, а о людях вы рассуждаете
весьма упрощенно и безжалостно.
Кутузов усмехнулся, подливая в стакан красного
вина:
— Л вы, индивидуалист, все еще бунтуете? — скуч¬
новато спросил он н вздохнул.—Что ж — люди? Они
сами идиотски безжалостно устроились по отношению
друг к другу, за это им и придется жесточайше запла¬
тить. Патокой гуманизма невозможно подсластить ядо¬
витую горечь действительности, да к тому же цинизм
ее давно уничтожил все евангелия (XXII, 443).
Конроверза «ближние — дальние», на которой по¬
строил свою версию трагедии Максима Горького в ро¬
мане «Падение титана» Игорь Гузенко, — в центре всех
этих споров о гуманизме в «Жизни Клима Самгнна».
Какова здесь горьковская позиция? К чему должен
склоняться читатель, раздумывая над ними? Должен ли
он считать, что Горький разделяет безжалостную по от¬
ношению к «ближним» позицию Кутузова, или беспо¬
койство Макарова, или самгинское: «Нужно иметь ка-
кие-то особенные головы и сердца, чтобы признавать
необходимость приношения человека в жертву неведо¬
мому богу будущего» (XXI, 376)?
Формирование большевизма и его победы над свои¬
ми идейными противниками действительно впечатляю¬
ще показаны в «Жизни Клима Самгина»; но не только
это: объективное освещение процессов политической, об¬
щественной, духовной жизни высвечивает и возможные
зловещие перспективы. Читатель, поставленный Горь¬
ким в ситуацию выбора и самостоятельной оценки стал¬
кивающихся идей, идеологий, их носителей, не может
не учитывать при этом и последующий исторический
опыт, он должен видеть в железных силлогизмах Куту¬
зова, в его несокрушимой логике возможность и даже
неизбежность того, чему так ужаснулся Горький в 1917-
18 гг. и что он с такой страстью отвергал в «Несвоевре¬
менных мыслях». «В Ленине есть что-то нечаевское,
ей богу» (XXII, 535),—эти слова сказаны Дмитрием
13-4182 193
Самгиным накануне 9 января. А после событий «крова¬
вого воскресенья» Кутузов спокойно говорит, воспроиз¬
водя почти дословно ленинскую их оценку:
— Урок оплачен дорого. Но того, чему он должен
научить, мы, словесной или бумажной пропагандой, не
достигли бы и в десяток лет. А за десяток-то лет рабо¬
чих—и ценнейших! — погибло бы гораздо больше, чем
за два дня...
— В Риге тоже много перестреляли, — напомнил Ду¬
наев. Кутузов посмотрел в лицо его, погладил бороду и
негромко выговорил:
— Для того и винтовки, чтоб в людей стрелять. А
винтовки делают рабочие, как известно.
Лицо Дунаева снова расцвело знакомой Климу улыб¬
кой:
Простота! — сказал он. (XXII, 581--582).
Вечером 9 января 1905 г. Горький, свидетель кро¬
вавой расправы, тоже написал в письме жене слова,
которые сейчас часто вспоминают критики, гово'ря об
«антигуманизме» «Буревестника»: «Убитые — да не сму¬
щают, ибо история перекрашивается в новые цвета
только кровью:».
В «Жизни Клима Самгина» оценки трагедии 9 янва¬
ря не столь однозначны, отнюдь не сводятся только к
кутузовской «простоте»: из множества запечатленных
на страницах романа реакций самых разных людей на
эти события читатель не обязательно должен согласить¬
ся с прагматической позицией ленинца Кутузова.
Как-то раз на вопрос: «Когда же прекратятся эти
аресты?», — Самгин получает спокойный ответ Куту¬
зова:
Наивный вопросец, Самгин, — сказал он уговари¬
вающим тоном. — Зачем же прекращаться арестам?
Если вы противоборствуете власти, так не отказывай¬
тесь посидеть, изредка, в каталажке, отдохнуть от по¬
лезнейших трудов ваших. А затем, когда трудами ва¬
шими совершится революция, — вы сами будете сажать
в каталажки разных граждан (XXII, 365).
Логично? Конечно. Только читатель «Жизни Клима
Самгина» уже знает, что это логика дурной бесконеч¬
ности: сначала большевики сажали тех, кто сажал их,
а потом и тех, кто вовсе никого не сажал...
Рассказывая Самгину о ссылке, Кутузов говорит о
жителях провинциального города: «Четыре тысячи семь-
194
сот обывателей, никому — и самим себе — не нужных,
беспомощных людей». На вопрос Самгина о том, какая
судьба ждет этих людей в революции, следует ответ;
— Революция — не завтра. До нее некоторые, наверное,
превратятся в людей, способных на что-нибудь дель¬
ное, а большинство — думать надо — будет пассивно
или активно сопротивляться революции и на этом по¬
гибнет.
— Просто у вас все, — сказала Варвара.
— А —как же? —спросил Кутузов, усмехаясь. — В
революции- -подразумеваю социальную, — логический
закон исключенного третьего будет действовать бес¬
пощадно: да или нет.
Самгин хотел сказать: «Это жестоко», — и еще мно¬
го хотел бы сказать»...
Арифметика действительно жестокая: погибнет боль¬
шинство, причем не только активно, но и пассивно
сопротивляющихся революции... Однако — логично: кто
не с нами — тот против нас, — и Самгин не ошибается,
,. когда думает об этой логике': «У него — каждая мысль —
звено цепи, котором он прикован к своей вере. Да, он
сильный человек, но...» (XXII, 443—444).
Накануне февральской революции Кутузов по той
же «логике исключенного третьего» выносит свой при¬
говор и интеллигенции в целом, и всем социалистиче¬
ским партиям (кроме большевиков, разумеется):
— Л\не ставят вопрос: что делать интеллигенции?
Ясно: оставаться служанкой капиталу, довольствуясь
реформами, которые предоставят полную свободу слову
и делу капиталистов. Так же ясно: идти с пролетариа¬
том к революции социальной. Да или нет, третье реше¬
ние логика исключает, но психология допускает, и по¬
этому логически беззаконно существуют меньшевики,
эсеры, даже какие-то народные социалисты,
«Большевики - не демократы, нет!», — делает вывод
Самгин (XXIV. 327). Да, логика не «демократическая»,
однако, что было, то было: если верить воспоминаниям
.Мартова, Ленин ему еще в 1911 году сказал однажды,
что большевики повесят первого меньшевика после того,
как будет повешен последний эсер. Автор романа писал,
а читатель читал этот кутузовский приговор уже после
того, как «логически беззаконно» существовавшие со¬
циалистические партии были вообще поставлены вне
закона, а пророчество осуществлено: остатки меньше-
195
виков, эсеров, народных социалистов и прочих догнива¬
ли на островах ГУЛАГа, да и сами Кутузовы, «ленин¬
ская гвардия», стремительно шли навстречу своей судь¬
бе— к 37 году. Формула, сама собой сложившаяся у
Самгина уже в 1905 г.: «Революция нужна для того,
чтобы уничтожить революционеров» (XXII, 57в), на¬
полнялась зловещим реальным смыслом; если не всякий
читатель 30-х годов, может быть, осознавал взаимосвязь
Кутузовской «железной» логики с «красным террором»,
коллективизацией, 37-м годом, то сегодняшний — тот,
которому адресовал свой роман Горький («поймут че¬
рез пятьдесят лет») не может не видеть этой взаимо¬
связи.
Литературоведы, в том числе и те, кто однозначно
отождествлял позицию Горького — автора «Жизни Кли¬
ма Самгина» — с позицией Кутузова, ощущали, конеч¬
но, и статичность этой фигуры, отмеченную неоднократ
но Самгиным; «все тот же», «неизменен», и его «сердеч¬
ную недостаточность», довольно искусственно компенси
руемую его музицированием, и резонерскую роль «объ
ясняющего господина», очевидную сухость изображения
последовательного ленннца-большевика объясняли либо
те.м, что он показан «глазами Самгина», либо же тем.
что он «не показан' в практической воспитательной и
подпольной работе с рабочими и крестьянами, а пока
зан только в спорах с интеллигентами»®*. Увы — все без
исключения герои «Жизни Клима Самгина» даны «в
спорах с интеллигентами», но немногие из них столь
однокрасочны, статичны и сухи, как Кутузов.
«Железная метла логики Маркса» противниками ее
подвергнута в «Жизни Клима Самгина» критике с са¬
мых разных сторон, в том числе и с тех, которые высве¬
чиваются ее сегодняшними противниками в сенсацион¬
ных публикациях как «справа», так и «слева». Многие
нынешние критики марксизма могли бы обнаружить в
горьковском романе свои собственные сокрушительные
аргументы против «передового учения». Например, про¬
гноз Марины Зотовой; «На атеизме обязательно среже¬
тесь» (XXIII, 132). Или — высказывание народника Дол-
ганова о марксизме как «еврейско-немецком учении о
барышах» (XXII, 183). Или —его же —суждения о
«потаенной» стороне в позиции «основоположников» по
Резников Л. Повесть М. Горького «Жизнь Клима Самгина>,—
Петрозаводск, 1964.— С. 394.
196
отношению к славянству как народу «неисторическому»,
«славянской сволочи», обязанной погибнуть в ходе ис¬
торического развития, о «славянофобских» и «русофоб¬
ских» высказываниях и статьях Маркса и Энгельса, ни¬
когда не обиародовавшихся в Советском Союзе**®; «Марк¬
сист— он чистенький, лощеный и на все смотрит с не¬
мецкой философской колокольни, от Гегеля, который
говорил: «Люди и русские», — от Момзена, возглашав¬
шего: «Колотите славян по башкам» (XXII, 182). Мно¬
жество таких и иных, столь же «непопулярных», «невоз¬
можных», «недопустимых» суждений о марксизме и боль¬
шевизме в «Жизни Клима Самгина» — весьма рискован¬
ных в те годы, когда писался роман, — веское доказа¬
тельство и объективности Горького, и его бесстрашия
в поисках художественной правды, в освешении реаль¬
ной истории русской революции,
Все идеологии «упрошают», схематизируют жизнь и
«ограничивают» человека — этот мотив распространяет¬
ся в «Жизни Клима Самгина» и на марксизм, особен¬
но когда дело идет о личности. Вспомним сцену, когда
потрясенный только что случившимся на его глазах
зверским убийством Дьякона Самгин приходит на
квартиру Гогиных, на собрание революционеров, и пы¬
тается рассказать о происшедшем. Ему не дали гово¬
рить: «Какой там, к черту, дьякон? Здесь не панихиду
служат!» (XXII, 57). Когда поняли, о ком речь, хозяин
квартиры марксист Алексей Гогин «подводит черту»
под жизнью и судьбой одного из самых трагических ге¬
роев романа: «Ага, помню, старик-аграрник, да, да!»
(XXIII, 57). Это —о человеке, который совсем недавно
здесь же, у Гогина, выкрикнул свою последнюю, страш¬
ную, жуткую исповедь, читал самые трагические стро¬
фы своей поэмы:
Присмотрелся Дьявол к нашей жизни,
Ужаснулся, и — завыл от страха:
- Господи! Что ж это я наделал?
Одолел тебя я — видишь, боже?
Сокрушил я все твои законы.
Друг ты мой и брат мой неудачный,
Авель ты...
Обнялись и оба горько плачут...
Л — на что они — слезы-то бога и дьявола о бесси-
См.: Ульяной И. Замолчанный Маркс // Москва, 1990, Л» 10.—
С. 138—150.
197
ЛИИ своем? На что? Не слез народ просит.(ХХН, 425)
Трагический путь Дьякона весь перед глазами чита¬
теля, путь человека, который увидел истоки учения со-
циалистов-марксистов в сочинениях Лактанция, чьи
«слова неотразимой истины» «сказаны и написаны за
тысячу пятьсот лет до нас» (XXII, 96), пришел к марк¬
систам «по вере во Христа без чудес, с единым токмо
чудом его любви к человекам» (XXII, 264), затем «разо¬
шелся с ними духовно», как с людьми, «мудрствующи¬
ми лукаво» и, потрясенный ужасами крестьянских вос¬
станий на юге и жестокостью их подавления «Сенахе-
рибом воеводой Харьковским», поднял бунт против са¬
мого Христа: «Все — слова. Христос — тоже мертвое
слово. До Христа рабов не было, были просто пленники,
телесное было рабство. А со Христа — духовное нача¬
лось, да» (XXII, 426). Читатель не может не сопоста¬
вить потря'сающ,ую жизненную, духовную трагедию че¬
ловека—и сухое «классовое» «резюме» марксиста:
«Старик-аграрник, да, да», — это ли nq «упрощение»?
Кутузов ведь тоже видел в Дьяконе лишь «хорошего
пропагандиста среди крестьян».
Идеологии упрощают и ограничивают, партии усили
вают потенциал, энергию идей, ради реализации кото¬
рых они организуются, одновременно «понижая темпе¬
ратуру и рост личной энергии» человека (XXI, 143); но
нет развития, нет прогресса, не бывает истории вне
борьбы идеологий и партий. Такова жизнь, и Горький
показывает в своем «идеологическом» и «антиидеологи-
ческом» романе все сложности и противоречия реаль¬
ного духовно-исторического процесса. Однажды в раз¬
говоре двух братьев Самгиных неожиданно, вне связи
с развитием нити действия, с темами предыдущих и по¬
следующих их диалогов, но — в контексте всей идео¬
логической проблематики романа, всего развивающе¬
гося на его протяжении полилога идей, возникает тема:
нужна ли идеология? Дмитрий спрашивает:
— А, может быть, следует, чтобы идеология стесня¬
ла? А?
— Зачем? — осведомился Клим.
— Есть в человеке тенденция расплываться, стихий-
ничать... (ХХИ, 177).
Человек стихийничает, идеология стесняет —вот две
крайности, «снять» которые невозможно, так же как не¬
возможно жить в духовном вакууме: место одной идео-
J98
логин немедленно занимает другая; абсолютный скеп¬
тицизм— «путь Туробоев-а» — хорош для выявления «ог¬
раниченности» идеологий, но сам по себе — бесплоден,
никуда не ведет. Ленин — прав: «Люди, независимые от
истории — фантазия», — тем более в истории XX века,
когда миром начинают править не столько «любовь и
голод», сколько идеи.
Тема «жизнь и мысль», логика и судьбы идей, их
влияние на жизнь человека и судьбу страны, освобож¬
дающая и закрепощающая сила мысли и разума в «Жиз¬
ни Клима Самгина» раскрываются отнюдь не одноли¬
нейно, не односторонне позитивно и оптимистически. Ра¬
зум, мысль могут вести и к свету, и во тьму. «Невольники
жизни», о которых написана «Жизнь Клима Самгина»
— это прежде и больше всего «невольники мысли», за¬
ложники идеи.
Драма интеллигенции в романе — это прежде всего
дра.ма расколотой, раздвоенной личности, у которой, по
гершензоновскоп метафоре, сознание подобно паровозу,
оторвавшемуся от поезда. Чувство, воля и разум разъ¬
единились, в результате приглушены, уродливо искаже¬
ны и чувство, и воля, и сам разум «осамгинился» в бес¬
плодном .мудрствовании. Об этой болезни интеллиген¬
ции на страницах «Жизни Клима Самгина» говорят
многие умные люди: Туробоев и Лютов, писатель Лео¬
нид Андреев и капиталист Варавка, Кумов и другие.
Хищник и империалист Бердников рассуждает на эту
тему совершенно как Гершензон: «Мы народище не во¬
левой, а мыслящий, мы не столько стремимся нечто сде¬
лать, как хотим что-нибудь выдумать для всеобщего
благополучия... Воля у нас не воспитывалась, а подав¬
лялась, извне — государством, а изнутри разлагала ее
свободная мысль» (ХХ1\', 76), а проницательная Мари
на Зотова в одном из вариантов говорит Самгнну:
«Ужас разнузданного, все разъедающего разума в его
бессилии. Тебя, вот, он выхолостил... И не ты один та¬
ков, тысячи таких у власти, в мире... От таких и болен
мир».
Сам характер изображения мысли в «Жизни Клима
Самгина» весьма далек от того безоглядного прослав-
ле}1ия, безусловной поэтизации, от тех гимнов разуму,
которые пел М. Горький в «Матери» или в поэме «Че¬
ловек». Характерная черта горьковского стиля — исклю¬
чительная яркость словесной живописи и внещне-плас-
199
тического изображения. При воссоздании внутреннего
мира человека он часто переходит на язык метафор, ове¬
ществляя мысль и чувство. В «Самгине» такая метафо-
ризация приобретает устойчиво негативный характер:
мысли «вспухают», «вздуваются пузырьками», ими «ше¬
лушится» мозг, они уподобляются едкой пыли, разъеда¬
ющему дыму, острым иглам, они толкают, мешают, как
отрава или механическое орудие проникают в мозг; ти¬
пичный для Горького прием окрашивается совсем в
иные, чем прежде, цвета.
По наблюдениям Л. Киселевой, мысли в «Жизни
Клима Самгина», «выйдя из своей духовной, идеальной
оболочки и завладев качествами предметного мира
(вплоть до цвета, вкуса, запаха и даже материального
облика - не говоря уж о действиях, поступках), мысли,
эти ранее «тени» человеческого мозга, его «эхо» — в
представлении Самгина сами становятся предметами,
орудиями, существами, а человека и окружающий его
мир предметов, существ и явлений обращают в свою
«тень», в свое «эхо».
По мере того, ка.к «мысли» и «слова» высасывают
из человека жизненные соки, «переливают» в себя ка¬
чества предметов материальных, люди все более туск¬
неют, сереют, вянут, из живой и мыслящей материи
превращаются в неживую, а затем и вообще в «тени»
мыслей и слов, своих и еще более чужих»™.
Таковы последствия «тирании идей» и отрыва «па
ровоза сознания» от «поезда» чувств и волн. Многолет¬
ний спор Горького с Толстым, Достоевским, Л. Андрее¬
вым, не доверявших мысли и разуму, продолжается и
в «Жизни Клима Самгина», но отнюдь не в таких бе
запелляционных тонах, как в публицистике. Когда чи¬
таешь этот роман и следишь за «блужданиями в деб¬
рях разума» не только испуганных и безвольных, но и
уверенных, не сомневающихся фанатиков той или иной
идеи, поневоле вспомнишь трагическую формулу Аль-
бера Камю из его «Эссе об абсурде»: «Единственной
осмысленной историей человеческой мысли является
история следовавших одно за другим покаяний и при¬
знаний в собственном бессилии»^'. Когда Клим д\-
Киселева Л. Внутренняя организация произведения // Проб
лемы художественной формы социалистического реализма, т. 2.—
М., 1971.-С. 132-133.
Камю А. Миф о Сизифе. Эссе об абсурде // Сумерки богов.
-М.. 1989.-С 234.
200
мает: «Леонид Андреев прав: быть может, мысль — бо¬
лезнь материи» (XXIV, 55), —то это, конечно, самгиН‘
ская идея; но червячок такого же сомнения, по-види¬
мому, если не в сознании, то глубоко в подсознании был
и у «иевца разума». И уж не пророком ли был сам Ле¬
онид Андреев, когда обещал Горькому, если тот умрет
раньше его, написать на камне горьковской могилы:
«Призывая поклоняться разуму, он тайно издевался над
немощью его»^^?
Художник Горький и здесь оказывается сложнее,
противоречивее и мудрее, чем Горький-публицист. Сло¬
ва Платона Долганова в «Жизни Клима Самгина»;
«ЛАир осваивается воображением, а не размышлением.
Человек прежде всего художник», — формулируют то,
что реально доказал горьковский «прощальный роман»:
лишь художественное освоение мира способно преодо¬
леть односторонность логики и «стесняющие» путы иде¬
ологии.
«НИКАКИХ ЛЕГЕНД! НИКАКИХ!»
«Жизнь Клима Самгина» — произведение необычно
суровое, даже жестокое. Такова жизнь, которой в ро¬
мане дана возможность «самовыражения» в голосах
чпохи; каждый из них ведет свою мелодию, свою тему
в суровой предреволюционной симфонии. Автор, «отго
родивншсь» от читателя ширмой своего «посредника»
не дает воли чувствам. Горький признавался, что рабо
тал над «Жизнью Клима Самгина», обливаясь слезам1
от жалости к людям. «Меня все более одолевает и вол
нует жалость к человеку, — безразлично, каков он»^^,—
пишет он в дневнике. В письме Д. Лутохину, объясняя
«минорное» свое настроение, говорит; «Просматривая
для романа—40 лет жизни, испытываю я великую жа¬
лость к людям. Человек я не очень сентиментальный,
вероятнее — совсем лишен этого качества, но людей
русских жалко мне до жути, до бессонницы. Мучитель¬
но тяжко жили все, и плохие, и хорошие. П эта жалость
мешает мне писать объективно.. И, конечно, боюсь пере
гнуть палку в другую сторону. Тяготят меня предчувст¬
вия величайших катастроф, которые окончательно опро¬
кинут, обессилят Европу... Я не могу писать против
людей, — такое, пока, настроение. Оно и объясняет, по-
Литературное наследство, т. 72. — М., 1965. — С. 370.
Горький М. ПСС. Варианты, т. 6.—С. 475.
201
чему я не берусь за публицистику, чего иногда все-таки
хочется. Но — если публицистика, значит — против ка¬
ких-то людей. Не хочу против. Пока не хочу. Вот такое
настроение»''^
Установка на объективность резко трансформирова¬
ла авторский эмоциональный настрой. Читатель редко
встретит на страницах романа слово «жалко», а уж в
так называемом «авторском комментарии» — никогда,
в то время как у прежнего Горького, в рассказах и по
вестях, в автобиографической трилогии едва ли найдется
несколько страниц подряд, где бы не мелькнуло: «Жал
ко людей», — «Жалко всех», — либо в авторской речи,
либо в устах близкого ему персонажа. Атмосфера ро¬
мана необычна для Горького — холодноватая, отстранен¬
ная, неприятно поражающая читателя; она часто вызы¬
вает упреки в жестокости, в равнодушии, в том, что
Горький больше не любит человека. Кажется, что ку¬
тузовское: «Любить надо без жалости» (ХХП, 48), —пе¬
редалось самому автору, тем более, что он сам декла
рнровал эту «истину» и устами Сатина в «На дне», и
в бесчисленных своих высказываниях о жалости, унижа
ющей человека, о необходимости ненавидеть страдание
и т. д., хотя до сих пор в художественном творчестве
эти.м своим декларациям не следовал, то и дело твер¬
дил свое: «жалко всех». Вот и «Самгина» писал с этим
чувством, и хотя сознательно не давал ему выхода, все
же был чрезвычайно озабочен отзывами о романе Д. Лу
тохина и Л\. Осоргина; «Очень удивлен тем, что Вы и
Осоргин усмотрели у меня «жестокость» Достоевского,
может быть, это — горечь, а не жестокость? Сознатель¬
но я стремлюсь к объективности, но возможно, помимо
волн моей, вторгается горькое чувство, когда пред све¬
том памяги возникают картины прошлого. Это— ме
шает»^®. Еще больше был он озадачен в 1934 г. письмом
В. Зазубрина с такой оценкой: «Роман Ваш страшнее
«Бесов» Достоевского...»^®. Действительно, страшнее:
ведь Достоевский писал роман-пророчество, роман-пре¬
дупреждение, роман о грядущем великом несчастье, а
«Жизнь Клима Самгина» — об осуществлении пророче¬
ства, об исторической реальности, о всех и всяческих
«бесах» российской предреволюционной действительно¬
сти.
Архив А. М. Горького, т. XIV' — М., 1976.— С. 417- 418.
” Там же. — С. 430.
™ .-Хрхив .\\. Горького, т '10, кн -■ 2. — С. 377.
202 *
д. Лутохин, Л\. Осоргин, В. Зазубрин выразили пер
вое впечатление о романе в момент его появления. Но—
прошло полвека, а впечатление не стирается, не исче¬
зает, несмотря на все литературоведческие декларации
о «Жизни Клима Самгина» как о пламеном, оптимисти¬
ческом эпосе революции. Доктор теологии и истории из
ФРГ Фэри фон Лилиенфельд говорит уже в наши дни:
«Я в этой книге не чувствую любви к человеку. Мне
кажется, что это злая книга. Хотя это может прозву¬
чать излишне резко. Я знаю, что горьковеды считают,
что это замечательное описание общественной жизни
России. Охотно этому верю. Но для меня в этом описа¬
нии не хватает главного — здесь нет правды о человеке.
Посмотрите на Достоевского, какой у него человек все
время подвижный, в нем уживаются самые противоре¬
чивые порывы, какие у него оказываются разные грани.
В этом для меня правда о человеке. А у Горького ре¬
альные люди, в сущности, гадкие. В позднем Горьком
я вообще не нахожу художественного воплощения чело¬
веческого идеала. Может быть. Горький мечтал об иде¬
альном человеке, но я не вижу этого человека в его
творчестве, в его произведениях. Этот человек так и
остается в теории социалистического реализма; «бы¬
тие как деяние», «настоящее в свете будущего». Но в
произведениях этого нет, Кстати, в ранний романтиче¬
ский период человек, которым он восхищался, все-таки
был. И может быть, это мое субъективное мнение, но я
думаю, что Горький очень жалел сердцем ту Русь, кото¬
рая уходила. Вспомните, что П. Корин хотел назвать
свой цикл картин «Реквие.м», то есть отпевание умерше¬
го, а Горький предложил назвать «Русь уходящая», ему
хотелось подчеркнуть, что эта Русь еще жива»^^.
Как видим, и сама эта оценка внутренне противоре¬
чива: «злая книга» — «очень жалел сердцем ту Русь,
которая уходила». Книга — злая, автор — не злой, —
так получается? Вот что делает великая сила искусства:
в .художественной системе, ориентированной на объек¬
тивность, авторское субъективное чувство остается «за
кадром», либо выражено столь сложно, что уловить,
услышать, понять его необычайно трудно. Жизнь —зла,
перспективы — грозные, к благодушному оптимизму не
” Лнлненфельд Ф. В поисках идеала // Вопросы литературы,
1989, № 6 -С, 191.
203
располагаются; тревога за человека, становящегося мел¬
кой разменной монетой на рынке идей, овладевает чи¬
тателем романа, в котором человек — всякий: и. силь¬
ный, и слабый, и злой, и добрый, и гадкий, и жалкий, и
слепой, и самоуверенный, и раздавленный, и готовый
давить и разрушать, —человек таков, каким его делает
жестокое время, жестокий век.
Можно соглашаться или не соглашаться с упреками
в жестокости, равнодушии, нелюбви к человеку, но бес¬
спорно одно: вот уж где нет творимого мифа, никакого
утешительства и самообмана. Вряд ли случайно, что из
тех нескольких фраз, которые Горький позволил произ¬
нести себе самому, как действующему персонажу «Жиз¬
ни Клима Самгина», две —звучат совершенно катего¬
рически: «Ну — нет! Никаких легенд! Никаких!» (XXII,
568) и: «Нет, нет, никаких сказок!» (XXII, 569). Похо¬
же, что в «Самгине> он навсегда расстался со своим
любимым Лукой и страстью к навеванию «золотых
снов» человечеству. Недаром в Луке узнает себя агент
охранки Митрофанов; «Похож, выдумывает, стерва!»
(XXII, 388). Генеральный мотив романа — «выдумыва¬
ние», во всех его модификациях, вплоть до «невольни¬
чества» как почвы и катализатора «выдумок», — са¬
мое кардинальное, самое резкое противоположение
«комплексу Луки», и пото.му «Жизнь Клима Самгина»
есть еще одно «самопреодоление», преодоление, .может
быть, самого глубокого, самого фундаментального горь¬
ковского заблуждения. Объективность несовместима с
каким бы то ни было мифологизмом; в этом отношении
«Жизнь Клима Самгина» отчетливо противостоит горь¬
ковской публицистической мифологии того же самого
периода, когда он писал, свое художественное «заве
щание».
Еще одно убеждение, вернее, предубеждение Горь¬
кого— его «крестьянофобия» — даже в той мере, в ка¬
кой его неприязнь и недоверие к крестьянству вырази¬
лись в «Моих университетах», не говоря уже о публи¬
цистических его обличениях «рабов земли», —в «Жиз¬
ни Клима Самгина» не выражено как общий, сколько-
нибудь определяющий мотив изображения российской
действительности «сорока лет». Хотя на страницах ро¬
мана неоднократно возникают кошмарные видения,
преследовавшие самого Горького с времени революции,
они —в сознании Самгина, переданы герою; «Вообра-
204
жение создало мрачную картину: лунной ночью, по из¬
вилистым дорогам, среди полей, катятся от деревни к
деревне густые, темные толпы, окружают усадьбы по¬
мещиков, трутся о них; вспыхивают огромные костры
огня, а люди кричат, свистят, воют, черной массой ка¬
тятся дальше, все возрастая, как бы поднимаясь из
земли; впереди их мчатся табуны испуганных лошадей,
сзади умножаются холмы огня, над ними —тучи дыма,
неба — не видно, а земля — пустеет, верхний слой ее
как б1>1 скатывается ковром, образуя все новые, живые,
черные валы» (XXII, 412). «Перед глазами Самгина
возникла мрачная'картина: ночь, широчайи1ее поле,
всюду по горизонту пылают огромные костры, а от кост¬
ров идет во главе тысячи крестьян этот яростный чело¬
век с безумным взоро.м обнаженных глаз» (XXII. 425).
«Ночами перед Самгнным развертывалась картина зим¬
ней. пуховой земли, сплошь раскрашенной по белому
огромными кострами пожаров; огненные внхри вырыва¬
лись точно из глубины земной, и всюду. По ослепитель¬
но белым полям^^ от вулкана к вулкану двигались, яро¬
стно шумя, черные потоки лавы - толпы восставших
крестьян» (XXIII. 36).
Крестьянство беспокоит Кутузова: «Очень плохо, что
многовато мужика» (XXIV, 180).
.Чрачные пророчества произносит сионист Депсамес:
«Вы хотите иметь немножко революции? Ну. так вы
будете иметь очень много революции, когда поставите
мужики на ноги и они побегут до самых крайних край¬
ностей и сломят вам голову и себе тоже... Очень просто
быть пророком в двуглавом вашем государстве. Вы не
замечаете, что у двуглавого вашего орла ог^юмная му¬
жицкая голова смотрит направо, а , налево смотрит
только маленькая голова революционеров? Ну, так ког¬
да вы свернете голову мужика налево, так вы увидите,
каким он сделает себя царем над вами!» (XXIII, 109).
Хотя такого рода пророчества и особенно самгин-
ские кошмарные видения возникают на страницах ро¬
мана вновь и вновь, в многочисленных конкретных фигу¬
рах крестьян и в образе крестьянства в целом этот фан¬
том не материализуется. Исследователь «крестьянской
те.мы» в творчестве М. Горького — Г. С. Зайцева — счи¬
тает, что определенная негативная окраска крестьян¬
ских сцен свойственна лишь для первого тома романа;
что касается второй — четвертой частей, то в них раз-
205
витне крестьянской темы хотя и продолжает тенденцию,
намеченную сопоставлением двух ключевых фигур из
первой части — «хромого му5кика» (сцена ловли со¬
ма) и силача-кузнеца (сцена подъема колокола), на ко¬
торые распространяется действие мотивов «выдумыва¬
ния», «слепоты» и «зрительства», — то в дальнейшем из
этих двух линий, двух типов: «консервативно-замкнуто¬
го» и «человека для мира» первый движется по линии
«развертывания», то есть повторения и углубления ра¬
нее открытых качеств (кучер в сценах «тарасовского
бунта», извозчик, отказывающийся везти раненого в со¬
бытиях 9 января, мужнки-«мироеды» в Отрадном, на¬
конец, фигуры 4 тома — Фроленков, Денисов, старик
Григорий), то второй идет по линии «развития» как
рождения новых качеств, позитивных в своей основе, и
становится определяющим в структуре «собирательного
крестьянского характера в романе» (печник Кубасов
во 2-й книге, дворник Николай, бывший солдат Петр в
3-й, Максим Ловцов и плотник Осип в 4-й). «Вторая
тенденция утверждается контекстом произведения как
ведущая, исторически перспективная»^®.
Субъективное «неприятие» крестьянства нейтрализу¬
ется объективностью художественного изображения,
горьковские неизбывные кошмарные видения крестьян
ской «пугачевщины» передаются «свидетелю» — Сам
гину, становятся важной характеристикой его сознания,
его восприятия революции. Но в какой степени эти ви¬
дения собственно самгинские, а в какой — все-таки ав
торские. определить достаточно сложно, если вообще
возможно. Здесь возникает проблема, на обсуждении
которой с давних пор, со времен появления статей Лу¬
начарского, лежало необъявленное, но категорическое
«табу»: Горький и Самгин.
АВТОР И ЕГО ГЕРОИ.
СЕКРЕТ-*САМГИНСКИХ ОЧКОВ*
Эта тема достаточно активно обсуждалась в первых
откликах на появление «Жизни Клима Самгина» в кри-^
тике 20-х годов’'®. Она возникала в эмигрантской крити-
Зайцева Г. Горьким и крестьянские писатели. — .М., 1989.—
С. 79-81.
См.: Полякова .\\. «Жизнь Кли.ма Самгина> // Печать и ре¬
волюция, 1928, № 1; Михайлов А. «Жизнь Клима Самгина» М. Горь¬
кого // На лит. посту 1926, № 6—7; Эльсберг Ж- Глаза Максима
Горького сквозь самгинские очки // На лит. посту, 1927, № 15—16,
206
ке. Владимир Лирамзин, считая, что в главной книге
Горького - «Климе Самгиие» — «уже более крепким
голосом утверждается беспочвенность и свобода от нрав¬
ственных ограничений», видит за Самгиным и Горького,
и — более того, предполагает, что если бы Горький смог
«перейти )1астоящую черту откровенности», то мы бы
«поняли, в кого выписывается Клим Самгин» — в Лени¬
на (!)—«вот кто сбросил с себя все культурные пред¬
рассудки»*'’.
Ставится и сегодня, но - - в теиденциозно-конъюнк-
турноп «разоблачительной» постановке, как например, в
статье .Л. Гангнуса «На руинах позитивной эстетики»:
«...Чувство собственной вины заставило его как-то уж
особенно беспощадно выволакивать пустозвонство и без¬
ответственность своего героя-интеллигента, несомненно,
сходного во многом и с самим Горьким, и с его ближай¬
шими друзьями-еди]юмышлеиниками. Если так — то по-
истнне горько и ужасно должно было быть у него на
душе перед смертью»®'.
Эта тема должна быть открыта для обсуждения, но
корректного и строгого. Нужно отмести, отбросить конъ¬
юнктурный подход — будь то прежний; «у «буревестни¬
ка революции» не может быть ничего общего с Климом
Самгиным, потому что этого не может быть никогда»
или сегодняшний, обывательски-злорадный: «сам та¬
кой».
Безусловно, сущностный комплекс духовно-психоло-
,гических и личностных характеристик героя и автора
не только не сопоставимы по своему содержанию, но и
во многих отношениях принципиально враждебны друг
;другу. И — тем не менее — хотя бы некоторые — «точки
соприкосновения» между ними также существуют.
Ну, например, такое, чисто внешнее, казалось бы,
■«сходство». Сама структура самгинского сознания, его
!«состав» (тонкий и точный мастер внешних наблюде-
,ний, слабый психолог и плохой мыслитель) поразитель¬
но соответствуют тем характеристикам, которые Горь¬
кий давал самому себе. В заметках «Личное» читаем:
«Я думаю, что мой единственный талант — умение
•видеть, всегда подогреваемое жаждой видеть»®2.
h
' Мараманн В. Актерствующий Горький н русский народ //
Время и мы. — Тель-Авив, 1977, Л"« 17.— С. 146.
Гангнус .А. Па руимах позитивной эстетики // Новый мир,
|1988, № 9.-С. 163,
Горький .М, ПСС, Варианты, — AV, 1978, т, 6. — С. 464,
207
«Моя память — и зрительная, и слуховая очень раз¬
вита, но равнодушна и даже, пожалуй, неприязненна к
чужим идеям»®^.
«Я хочу предстать перед Богом без головы и сказать
ему, что содержимое ее всю жизнь мешало мне»*'*.
Беспош,адных же самохарактеристик себя как пси¬
холога и особенно мыслителя («не философ», «плохой
философ») в горьковской переписке и других источни¬
ках можно найти сколько угодно.
О «слабости» Горького как психолога когда-то очень
резко и несправедливо писал К- Чуковский: «Странно,
что Горький, певец Человека, автор стольких афоризмов
о дивной красоте человеческой души, только и умеет
создать, что забываемые тени прохожих, которые исче¬
зают, как сон...
Изобразить человека Горький может отлично, а что¬
бы человек жил перед нами, чтобы мы ощущали его
жизнь своею — для этого ему нехватает души. Нарисо¬
ваны люди отлично, но только нарисованы, а душевная
их жизнь лишь бегло намечена... Невозможно себе пред¬
ставить, чтобы Горький написал, например, любовный
роман — о том, как постепенно возникает любовь, как
она растет и т. д., ибо для изображения процессов ду¬
шевной жизни у него нет никаких дарований. То, чем
был силен Л Толстой — ощущением текучести челове¬
ческих чувств, их вечного роста, движения, развития,—
у Горького совсем отсутствует. Мне уже случалось до¬
казывать. что Горький, чуть дело дойдет до изображе¬
ния души, начинает прибегать к метафорам, то есть го¬
ворить о душе, как о вещи. Он пишет, например, «черви
горя и страха», «ржавчина желаний», «огонь дум»,
«облако мыслей» и т. д. В его «Исповеди» мы постоянно
читаем: «Наблудил в душе, как козел».., «Как плугом
вспахал душу мне».., «Я в душе моей всякий древний
бурьян без успеха полол».., «Словно больной зуб в ду¬
ше моей пошатывает». В душе бурьян, в душе — зубы,
в душе — козлы; до чего такое овешествлепие души чело¬
веческой отчуждает ее от читателя! Представьте себе,
что Толстой сказал бы про Анну Каренину: «.Мысли ее
были как тараканы за печкой» или «в душе у нее моло
тили овес». — и представить себе не можете, именно по
тому, что вы непосредственно ощущаете уту душу, как
“Там же. — С. 462.
Горький М. ПСС. Варианты, т. 6. — М., 1978. —С. 464,
208
вашу собственную, — какие же здесь тараканы и коз¬
лы... Горький изображает статику душ человеческих,
показывая их при бенгальском огне, но показал —и
довольно!»®®.
Вряд ли бы К. Чуковский написал такое о Горьком
после «Жизни Клима Самгина» (да и не написал) —
здесь душа человеческая дана и в статике, и в динами¬
ке, и через овеществляющую метафору, и непосредст¬
венно—через движение чувств и мыслей, и показал так,
что вся «подноготная» ее как на ладони; правда, только
одна «душа» — самгинская, и к тому же такая несим¬
патичная, что порой кажется — лучше бы уж в ней бы¬
ли «козлы» и «зубы», чем бесконечные, изнуряющие ас¬
социации и рефлексии...
Но какая-то доля правды в этой резкой характери¬
стике К. Чуковского все-таки есть: насколько Горький
свободен и ярок в живописном, внешне-пластическом
изображении человека и ~ явно затрудняется порой при
передаче «диалектики души» — отсюда и метафориза-
ция, действительно свойственная для него как худож¬
ника в изображении «внутреннего» человека.
Сама «находка» самгинского типа сознания, столь
адекватная избранному принципу изображения и пове¬
ствовательной ситуации «Жизни Клима Самгина», столь
точное «попадание» было возможно лишь потому, что
подобная структура сознания была хорошо знакома
Горькому «изнутри», в том числе и как результат «са¬
мопознания», анализа особенностей собственного талан¬
та. Речь не о тождестве, а лишь о внешнем сходстве
структурного типа сознания, душевно-духовное «напол¬
нение» которого может быть различным до полной про¬
тивоположности.
Попытка вновь, как это делалось когда-то, снять
«самгинские очки» и увидеть за ними глаза Горького
была бы неверной и невероятно огрубляющей тонкую
диалектику отношений автора и героя. Самгин как лич¬
ность, как характер, как определенный духовно-психо¬
логический комплекс в высшей степени ненавистен Горь¬
кому (не будем забывать прямое свидетельство — «в
центре стоит человек мне чужой»), но — позволим себе
такое предположение — ненавистен не только как «чу¬
жой», но и как «свой», как «черный человек» Есенина,
Чуковским к. Две души Максима Горького. — Л., 1924.—
С. 75-77.
14-4182 209
как черт Ивана Карамазова. В тот период, по крайней
мере, когда создавался «Самгин», в душе Максима
Горького не могло не быть «раздвоенности», трудной
борьбы с самим собой, в том числе и с ненавистным в
себе, —того, что увидел в его глазах невысказанным,
но мучительно тяготящим Ромен Роллан. Самгин в ка-
кой-то степени — в какой? — пусть очень малой степе¬
ни,— есть выражение подсознательного Горького, его
презираемая, ненавидимая им самим тень. Что стоит за
самыми последними словами умирающего писателя:
«Конец романа -конец героя — конец автора»? Что?
Кто это определит? Точно — «икто. По связь — не фор¬
мальная, а по существу — «героя» и «автора» в эти.х
словах отмечена, и от этого не отмахнуться.
В оценке Самгина необходимо перейти границы иде¬
ологических «табу», которые мешают пониманию этого
героя в его человеческих, психологических качествах и
свойствах. Эта фигура сложнее и глубже всех возмож¬
ных— и справедливых — идейно-политических ее тоак-
товок (как про-', так и анти-коммунистических). Сам¬
гин, кроме того, что он представляет собой, конечно же,
определенный (а может, лучше сказать — неопределен-
н'ый) социально-идеологический тип, есть гораздо более
глубокое художественное обобщение предельно широкой
взаимосвязи: человек и мир, сознание н действитель¬
ность — ив глобальном философском смысле, и в мель
чаиших психологических подробностях и реакциях. Ка¬
ков он ни есть, но разве Самгин — не человек? Такого,
как в романе, конкретного человека, разумеется, не бы¬
ло. нет и не будет. Но и нет человека, в котором не бы¬
ло бы хотя бы частички Самгина. Любой и каждый,
если он честен перед самим собой, не может не при¬
знать. что хотя бы какие-то пусть мельчайшие психоло¬
гические реакции, психологические подробности, мысль
или чувство ~ собственного «самгинское-» — когда-либо
были пережиты, испытаны им самим. И в то же время
любой—по праву —с негодованием может отвергнуть
попытку отождествить себя с Самгиным. Тут все дело в
концентрации сущностных черт психологического, ду¬
шевного, духовного свойства, которая в «чистом» виде
в жизни не встречается, — лишь художнику ^ысокого
класса подвластно создание такого «концентрированно¬
го» состава. Самгин — это все и никто, любой и каж¬
дый— и никто персонально. «Самгинщина» — понятие
210
не только ндеологически-политическое, как его употреб¬
ляют, но н психологическое, и в этом «срезе» — «обще¬
человеческое». «Донкихотство», «фаустианство» — поня¬
тия, концентрирующие в себе общечеловеческое содер¬
жание; «самгиищина»— понятие такого же ранга, толь¬
ко — с другим знаком.
Двойничество и особенно «зеркальность» — гениаль¬
ное художественное открытие Горького: Самгин узнает
себя в других, испытывает при этом обиду и оскорбле¬
ние. Никто из его многочисленных «двойников» и зер¬
кальных «протагонистов» (за исключением Безбедова и
Дронова) — не узнает себя в Самгине. Странное, удиви¬
тельное «зеркало», в’ котором связь между объектом и
его зеркальным отражением односторонняя. Гениально
предугадана этим приемом и реакция читателя, кото¬
рый «не узнает» себя в «зеркале» — Самгине.
Думается, что самое тяжелое, больное, мучительное,
что открыл Горький в современном мире, в человеке
и — в себе самом — то, что в «Жизни Клима Самгина»
нашло воплощение в феномене «невольничества». Когда
Чехов — Чехов! — говорил, что он всю жизнь выдавли¬
вал из себя по капле раба — никому не приходило в го¬
лову называть Чехова рабом. Когда Горький создавал
«Самгина» — он «выдавливал» из себя самгинское, пре¬
одолевал в себе то, что он сам — гениально — нащел и
запечатлел в интеллигентской дуще — ее «невольничест¬
во»— разновидность или иную форму того, что Чехов
называл рабством. Горький прищел в мир, «чтобы не
соглашаться», не согласился с миром одним, но стал
«невольником» другого, того, который сам помогал соз¬
давать и укреплять. Он не был невольником ни самгин-
ского, ни кутузовского типа, ибо сознавал свое «неволь¬
ничество»— и не только внешнее (вспомним еще раз
его слова, приведенные в воспоминаниях Ильи Шкапы:
«Окружили... обложили... ни взад, ни вперед»...), но и
внутреннее — по отношению к идее и идеологии, новой
парадигме общественного сознания, новой форме «кан¬
далов для души», которые вместе с другими ковал сам.
Активный участник создания и распространения в мас¬
совом сознании новой мифологии, он сам—как объек¬
тивный и чуткий художник с «честными глазами» — в
«Самгине» начал ее разрушать. Своим романом он за¬
ставлял читателя задумываться над проблемами, сама
постановка которых в те времена в иной — нехудожест¬
211
венной —форме была немыслима, тем более для офи¬
циального идеолога режима, каким Горький представ¬
лялся тогда людям Союза Советов.
Задача исследования проблемы «герой и автор» за¬
ключается не только и не столько в том, чтобы проник-
)1уть в «тайники созн'ания» художника, о которых писал
в «Московском дневнике» Ромен Роллан, и обнаружить
в них ненавистного карамазовского черта, шептавшего
«буревестнику революции» свое скептическое: «Да —
был ли мальчик-то?», или, как говорит в романе Дья¬
кон— «Да — есть ли Россия-то?» (XXI, 447). Гораздо
более важный аспект этой проблемы связан с осозна¬
нием значения и функций фигуры «посредника» — Сам-
гина. Поставив его между собою и изображаемым ми¬
ром, между собою и читателем, Горький добивался своей
главной цели — объективно и всесторонне изобразить
эпоху, дав ей возможность самой заговорить всеми сво¬
ими «голосами». Самгин — порождение этой эпохи, сим¬
вол «невольничества»; через изуродованное, разорван¬
ное сознание она показана изнутри; но одновременно
ясное понимание того, что это сознание искажено, дает
возможность взглянуть на изображаемый мир, в том
числе и мир «посредника», извне. Самгин — инструмент
«двойного зрения», позволяющий увидеть предмет в раз¬
ных ракурсах: прямом—как он выглядит для «честного
глаза», и обратном, вывернутом, смещенном. Позволим
себе некую аналогию. Существуют особым образом вы¬
полненные картины или, скажем, стереокино, которые
можно смотреть только через специальные очки: лишь
глядя в две линзы различной конструкции, можно уви¬
деть стереоскопическое изображение. Без очков — ни¬
чего понять нельзя; глядя в одну из линз — тоже, лишь
совмещение их дает необходимый эффект. Таковы «сам-
гинские очки» —они «бифокальны»; одна линза дает
четкое, но плоскостное изображение, другая — искажен¬
ное, обе вместе — картину яркую, объемную, многомер¬
ную. Место автора — так сказать, в точке соединения
этих двух «линз», на грани между ними. Чтобы про¬
рваться к истине, надо преодолеть искажение, искажаю¬
щая интерпретация помогает понять первозданный, вер¬
нее, глубинный смысл изображения. А. К. Воронский в
своем письме М. Горькому, после первого прочтения
«Жизни Клима Самгина», написал странную для тако¬
го опытного критика фразу: «Насколько я понял, ро¬
212
ман изображает людей, которые сами себя выдумывают,
а Клим смотрит простыми глазами на мир»®®. Глаза
Самгина вовсе не просты. «Честными глазами» смот¬
рит на мир автор, а Клим с его «двойным зрением» —
одновременно и фотографически точным, и кривым, ис¬
кажающим— помогает ему в этом.
Когда Ж. Эльсберг назвал свою статью о «Жизни
Клима Самгина» — «Глаза Максима Горького сквозь
самгинские очки» —он очень неточно определил смысл
1лавного горьковского приема. Через «самгин¬
ские очки» смотрит вовсе не Максим
Горький. Они «надеты» н а г л а з а читателя.
Только через эти очки можно увидеть горьковское «сте¬
реокино», притом—лишь поняв их секрет; умея ими
«пользоваться», читатель получает возможность про¬
никнуть в смысл открывающейся благодаря им само-
движущейся «панорамы десятилетий». Посмотрите через
эти «очкн» на другое, обычное «кино» — все будет до
неузнаваемости искажено, посмотрите через них на то,
которое создано Горьким — великим «режиссером» и
«оператором» — увидите, если захотите и сможете, то,
что он хотел этой своей «лентой» сказать потомкам.
С чем мы здесь имеем дело; «парадоксом Валаама»,
когда художник говорит то, что подсказывает ему «бог
поэзии», вопреки его установке, или сознательным ис¬
пользованием столь сложного «оптического инструмен¬
та», позволяющего одновременно «зашифровать» смысл
и — если понять секрет «шифра» — открыть его для ду¬
мающего читателя? Советские литературоведы, сбитые
с толку Луначарским с его идеей «двоецентрия», в об-
щем-то правы в том, что Самгин «мешает», как бельмо
на глазу, как катаракта; действительно, мешает своей
назойливой упрощающей интерпретацией. Но в то же
время он помогает, мешая, так что это не «бельмо» и
не «катаракта», а специальные очки для читателя —
зрителя развертывающейся на его глазах стереоскопи¬
ческой панорамы. Само мастерское применение такого
инструмента, то есть принципа изображения, заставляет
думать, что Горький хорошо понимал, что он делает.
Не случайно же он заставляет своего героя, обладаю¬
щего острым, не нуждающимся в коррекции, зрением,
надеть очки —те самые, сквозь которые «все на земле
казалось осыпанным легким слоем сероватой пыли, и
Архив А. .М Горького, т. X, кн. 2.—С. 5,
213
даже воздух, не теряя прозрачности своей, стал серень¬
ким» (XXI, 78), — на здоровые глаза. Не есть ли
это подсказка читателю, намек на смысл приема, на
секрет самгииского «двойного зрения», 1айну той «приз¬
мы», через которую ведется изображеиле? Горький по¬
нимал, что проникнуть в его секрет не просто, особенно
тогдашним читателям: и «старикам» — таким же «не¬
вольникам» жизни, как его герои, и «молодым» — ибо
их восприятие еще более одномерно, зашорено, ограни¬
чено идеологическими «занавесками». Им трудно про¬
никнуть в суть, вместо нее они увидят только одну —
искажающую реальность линзу самгинских очков и бу¬
дут недоуменно спрашивать: что это? зачем? кому нуж¬
ны эти «жалкие метания жалкого персонажа» на протя¬
жении многотомного повествования о революции? По¬
этому на современников Горький и не рассчитывал, на¬
деясь на потомков, которые «через пятьдесят лет» пой¬
мут, что написано, зачем и почему именно так на¬
писано.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ.
«ЖИЗНЬ КЛИМА САМГИНА» СЕГОДНЯ
На Всесоюзной Горьковской конференции в мае
1990 г. в Нижнем Новгороде Л. Ф. Киселева в своем
докладе высказала очень своевременную и точную
мысль: значение «Жи.зни Клима Самгина» не только в
том, что этот роман адекватно отразил жизнь предре¬
волюционной эпохи и дал для ее познания драгоценный
материал, более достоверный, надежный, чем любые
историографические интерпретации, неизбежно подвер¬
женные политической конъюнктуре — будь то вчераш¬
ней, сталинской или «застойной», будь то сегодняшней,
«перестроечной», — но и в том, что именно теперь это
произведение «выходит в жизнь»: в самой действитель¬
ности сегодняшнего дня оживают и начинают действо¬
вать горьковские фигуры и образы.
Мысль совершенно справедливая. Таково свойство
великих художественных произведений. Вспомним
статью Н. Бердяева «Духи русской революции», напи¬
санную в 1918 году: в самой действительности револю¬
ционной России, в типах ее деятелей увидел он ожив¬
ших Хлестаковых и Ноздревых, Чичиковых и Верховен¬
ских, Шигалевых и Карамазовых. Да ведь и Горький —
тогда в «Несвоевременных мыслях» — тоже «заговорил
214
языком Шатова» — увидел в деятельности революцион¬
ных вождей материализовавшуюся «бесовщину», Не¬
чаевых и Шигалевых.
Сегодняшняя духовно-историческая ситуация — зер¬
кальное отражение той духовно-исторической ситуации,
которая запечатлена в «Жизни Клима Самгина». Горь¬
ковский роман, казавшийся долгое время лишь «пара¬
дом парадоксов», «галереей уродов», безвозвратно
ушедших в прошлое, оказывается жгуче злободневным,
современным: страна буквально наводнена горьковскими
фигурами; куда ни глянешь — всюду новые Кутузовы и
Бердниковы, Козловы и Варавки, Дроновы, Стратоновы,
Безбедовы и — несть числа Самгиным в самых разнооб¬
разных вариантах. Что ни публицист, что ни обозрева¬
тель, что ни политический деятель, что ни оратор на
парламентской трибуне или на митинге — то и персо¬
наж из «Жизни Клима Самгина», «до слез знакомый
образ».
Сегодняшняя действительность помогает понять ро¬
ман, ибо рухнули устои идеологического тоталитаризма,
отброшены шоры, разрушены «табу», мешавшие про¬
никнуть в смысл его художественного «кода».
А роман помогает понять сегодняшнюю действитель¬
ность, потому что он раскрывает, «выворачивает», ана¬
лизирует аналогичную нынешней духовно-историче-
скую ситуацию.
«Жизнь Клима Самгина» запечатлела момент корен¬
ной исторической ломки, когда новая, революционная
парадигма общественного сознания, вызревавшая в
России на протяжении предыдущего столетия, станови¬
лась господствующей «материальной силой», подчинив¬
шей себе массовое сознание, делая тем самым неизбеж¬
ным неотвратимый революционный катаклизм.
Сейчас наступил исторический момент, когда на сме¬
ну этой парадигме, окостеневшей в тисках идеологиче-
ски-тоталнтарной системы, с гораздо большей (в истори¬
ческих масштабах) скоростью и с не меньшей, если не
большей, агрессивностью идет, внедряется в жизнь, в
массовое сознание, становится «материальной силой»
новая идеологическая парадигма.
Крушение идеологического тоталитаризма привело к
тому, что моментально, как по мановению волшебной
палочки, ожили, реанимировались все без исключения
идеологические направления и политические силы, дей-
21S
ствовавшпе в России в период, запечатленный в «Жнзнн
Клима Самгина», особенно в промежутке между первой
русской революцией и Октябрьским переворотом, к ко¬
торым добавилось еще множество политических групп и
течений, ориентированных на современные западные по¬
литические силы.
Жена моя — наседка,
Мой сын — увы — эсер,
Моя сестра — кадетка.
Мой дворник — старовер,
Кухарка — монархистка,
Аристократ — свояк,
Мамаша — анархистска,
А я — я просто так...
Дочурка-гимназистка
(Всего ей десять лет)
И та социалистка —
Таков уж нынче свет!
Эти стихи Саши Черного, относящиеся к 1906 году,
написаны — как и «Жизнь. Клима Самгина» — будто бы
о сегодняшнем дне.
Атмосфера, темы разговоров, оценки ситуации, живо¬
трепещущая злоба дня, характер прессы и т. д. и т. п.—
увы!—слишком напоминают то, что встает перед чита¬
телем со страниц «Жизни Клима Самгина» в «густой
метели слов» (XXIV, 229), многоголосье споров, диало¬
гах и полилогах, «адовой суматохе» дней.
Прислушаемся, подумаем, сопоставим...
«В конце концов история —это памятная книга не¬
счастий, страданий и вынужденных преступлений наших
предков» (XXIV, 341).
«Начиная с детства, в семье, в школе, в литературе
нам внушали неизбежность жертвенного служения об¬
ществу, народу, государству, идеям права, справедливо¬
сти... к старым идолам добавлен новый — рабочий класс,
и вера в неизбежность человеческих жертвоприношений
продолжает существовать. Я не ставлю и не решаю во¬
проса; осуществим ли социализм посредством диктату¬
ры пролетариата, как учит Ленин... ибо я не Дон-Ки¬
хот... но мне, резумеется, мне очень понятна мысль, чув¬
ства, высказанные в словах о страшной власти равенст¬
ва... Наш разум, орган пирронизма, орган Фауста, кри¬
тически исследующего мир,— насильственно превраща¬
ли в орган веры. Но вера, извлеченная из логики, ли¬
216
шенная опоры в чувстве, ведет к расколу в человеке,
внутреннему раздвоению его» (XXIV, 314).
«Попы социалистической церкви... забыли, что социа¬
лизм выдуман буржуазией и является производным от
нищенской фантастики христианства. Проповедники
классовой борьбы и абсолютно невозможной диктатуры
пролетариата, всячески безграмотного. Я —не отрицаю
социализм в той форме, как он понят немцами. В Гер¬
мании он — естественный для буржуазной культуры шаг
вперед. Там он — исторически понятен. Но у нас? В стра¬
не, где возможен Разин, Пугачев, аграрные погромы,
.Московское восстание. Безумие. Авантюризм честолюб¬
цев, которым нечего терять» (XXIV, 215).
«Представительное правление несовершенно, допу¬
стим. Но пример Германии, рост количества представи¬
телен рабочего класса в рейхстаге неопровержимо сви¬
детельствует о способности этой системы к развитию».
(XXIV, 309).
«Вековые попытки ограничить свободу роста души
привели нас к социализму и угрожают нам страшной
властью равенства» (XXIV, 311).
«Напутал Ленин, испортил игру, скомпрометировал
социал-демократию в России» (XXIV, 60).
«Ленин — Атилла... Революция силами дикарей. Бе¬
зумие, какого и пред лицом врага никогда не знало че¬
ловечество» (XXIV, 444).
«Россия нуждается не в революции, а в реформах.
Революцию нельзя понять иначе, как болезнь, воспале¬
ние общественного организма» (XXIV, 507).
«Л\ы никуда не идем. Мы смятенно топчемся на ме¬
сте, огромное, пестрое, тяжелое отечество наше неук¬
лонно всей массой двигается по наклонной плоскости,
скрипит, разрушается. Впереди — катастрофа» (XXIV,
524).
«Россия — страна неблагополучная. Насквозь не¬
благополучная. И правят в ней... Карамазовы... Бесы
правят. «Закружили бесы разны» (XXIII, 160).
«Все русские — страшны: нельзя понять, чего они
хо_т^ят: республики или всемирного потопа?» (XXIV, 334).
«Все оговорили, все охаяли! Сочинители Россию-то,
как ворота дегтем, вымазали» (XXIII, 204).
«Ох, нездорова Россия...» (XXIII, 83).
«Там, в столицах, писатели, босяки, выходцы из тру¬
щоб, алкоголики, сифилитики и вообще всякая... интел-
217
• 1игент-ность, накипь, плесень — свободы себе желает,
конституции добилась, будет судьбу нашу решать... Ведь
как говорят! — слушать любо, как говорят! Обо всем
говорят, а — ничего не могут!» (XXIII, 206).
«Разделение власти — что значит? Это значит—мно¬
говластие. Что же: адвокаты из евреев, будуш,ие власти¬
тели наши, —они умнее родовитого дворянства и купе-
чес;тва, которые вчера в лаптях щеголяли, а сегодня
миллионами ворочают?» (XXIII, 204).
«Я —не против демократизма, но все-таки необходи¬
мо, чтобы люди чувствовали над собой власть и крепкую
руку» (XXIII, 98).
«Дума не в силах умиротворить страну. Нам нужна
диктатура» (XXIII, 371).
«Правительство ведет страну к катастрофе» (XXIV',
363).
«Вы знаете страну, где министры могли бы саботи¬
ровать парламент?.. У нас — саботируют» (XXIV, 348)
«Чего добиваются либералы? Права быть консерва
торами. Думают, что этого не заметно в них! А ведь
добьются своего — как думаете»? (ХХГП, 243).
«Жизнь — черт ее знает—вдруг как-то постарела,
сморщилась, а вместе с этим началось что-то судорож¬
ное, этакая, знаешь, поспешность... хватай, ребята!»
(XXIV, 218).
«Состязание жуликов... Не зря, брат, московские
жулики славятся... Будь моя власть, я бы половину
московских жителей в Сибирь перевез, в Якутку, в Кам¬
чатку, вообще — в глухие места. Пускай там, сукины
дети, жрут друг друга — оттуда в Европы никакой вопль
не долетит» (XXIV, 249).
«Ну что там: заветы, уроки! Дан завет новый: обога¬
щайтесь. Вот завет революции...» (XXIV, 224).
«Столыпина я одобряю: он затеял дело доброе, дело
мудрое. Накормить лучших людей — это уже политика
европейская. Все ведь в жизни нашей строится на от¬
боре лучшего, вернГ)?» (XXIV, 226).
«Столыпин... хочет деревню отрубами раскрошить,
полагая, что создаст на русских-то полях американских
фермеров, а создать он может только миллионы нищих
бунтарей, на производство фермеров у него как раз
сельскохозяйственного инвентаря не хватит, даже если
половину России французским банкирам заложил бы...»
(XXIV, 80).
218
«Все-таки это полезное учреждение—Дума, то есть
конституция, — отлично обнаруживает подлинные наме¬
рения и дела наиболее солидных граждан» (XXIV, 248).
«Теперь — купец у власти, а капиталов у него —не
велик запас, так он и начинает иностранцев звать: по¬
купайте Россию!» (XXIII, 375).
«Надобно всыпать в нашу страну большие миллиар¬
ды франков, марок, фунтов, дабы хозяева золота в опас¬
ный момент встали на защиту его» (XXIV, 80).
«Да, мутновато! Читают и слушают пророков, кото¬
рые пострашнее. Чешутся. Души почесывают» {XXIII,
247).
«Люди с каждым днем становятся все менее значи¬
тельными перед силой возбужденной ими стихии, и уже
многие не понимают, что не они — руководят события¬
ми, а события влекут их за собою» (XXIII, 37).
«Люди — все понимают» (XXIV, 320).
«Не хватает своего ума — немецко-еврейским жить
решили»? (XXIV, 329).
«Наши литераторы не любят свою родину, ненавидят
Россию» (XXIV, 313).
«Время-то какое подлое, а? Следите за литературой?
Какова? Погром вековых традиций» (XXIII, 240).
«Предатель становится героем» (XXIII, 326).
«Во-от оно! Разболтали, расхлябали Россию!»
(XXIII, 204).
«Газеты в руках евреев...» (XXIV, 412).
«Вот кабы все люди евреи были, у кого нет земли-
отечества, тогда — другое дело» (XXIV, 442).
«— Шумные люди.
— Пустые — ты хотел сказать.., Именно потому, что
пустые — они с необыкновенной быстротой вмещают в
себя все новое: идеи, программы, слухи, анекдоты, сплет¬
ни. Убеждены, что «сеют разумное, доброе, вечное».
Если потребуется, они завтра будут оспаривать радости
и печали, которые утверждают сегодня» (XXIV, 272).
«Идеалисты, мистики, буддисты, йогов изучают,
«Вестник теософии» издают. Блаватскую и Анну Безант
вспомнили... В Калуге никогда ничего не было, кроме
калужского теста, а теперь — жители оккультизмом за¬
нялись.
— Н-да. Значит, кто-то что-то предусмотрел? Кто
же это командует?» (XXIV, 218).
«По газетам не поймешь: не то — все еще револю¬
219
ция, не тоуже реакция?.. От того, что пишут, только
глупеешь. Одни командуют: раздуй огонь, другие —га¬
си его! А третьи предлагают гасить огонь соломой»
(ХХПГ, 158).
«Жизнь всего успешнее обучает цинизму» (XXIII,
158).
«Жизнь снова угрожает событиями, которые потре¬
буют сопротивления им. Потребуют — ибо они грозят
порабощением, порабощением личности еще более тяж¬
ким» (XXIV, 332).
В этом разноголосье — атмосфера, воздух, образ
эпохи давно прошедшей. И все то же самое — абсолют¬
но все — звучит сегодня. С таким же накалом. Нетерпе¬
ние. Ожесточение. И столь знакомая, столь известная
нетерпимость.
Сегодняшний «демократ» — смертельный враг вче¬
рашнего большевика. Л на деле — тот же большевик,
только с другой идеологической дубинкой в руках.
«С Коммунистической партией — читаем в газете «Демо¬
кратическая Россия», — немыслимы- ни союз, ни ком¬
промисс. Компромисса с коммунистами и не может быть,
Хотя бы уже потому, что идеология коммунизма—бес¬
компромиссность. Компромисс с ними не возможен, как
невозможен компромисс с дьяволом; ведь компро¬
мисс— всегда сделка, а цена сделки с дьяволом извест¬
на всем. Соглашение с коммунистами невозможно, да и
просто отвратительно для всякого порядочного челове¬
ка »®^
Ну чем это отличается от «кутузовщины», бескомпро¬
миссной, нетерпимой, от ее железных формул о «логи¬
чески беззаконном» существовании эсеров, меньшеви¬
ков, народных социалистов и всяких других идеологиче¬
ских и политических течений, кроме большевистского?
Как аукнется —так и откликнется. Историки назы¬
вают то, что происходит сейчас в отношении критики
прошлого, «законом обратноТ! волны». Действует он с
удручающим однообразием, н сегодняшняя «демокра¬
тическая» «кутузовщина» обладает всеми тоталитарны¬
ми признаками вчерашнего и позавчерашнего больше¬
визма.
XX век в «Жизни Клима Самгина» запечатлен преж¬
де всего как эпоха «тирании идей», —идея в этом мире
стала править миром, оттеснив на второй план даже
«Демократическая Россня>, 1990, № 4. — С, 3,
220
такие силы, как «любовь и голод». Тирания идей пре¬
вратила челоЕСка в «невольника жизни», заложника
идеи. Сейчас человечество пожинает плоды, «царство
разума» обернулось «царством тьмы». Гордый Человек,
прославленный в начале века «буревестником револю¬
ции», оказался «промотавшимся отцом» перед судом по¬
томков, и сегодняшний поэт подводит горестный итог:
Я устал от двадцатого века.
От его окровавленных рек,
И не надо мне прав человека,
Потому что я — не человек.
(Вл. Соколов).
На новом историческом витке, в духовно-историче¬
ской ситуации, зеркально отражающей ту, которая на¬
шла свое адекватное выражение в горьковской «Жиз¬
ни Клима Самгнна», человек, казалось бы, — по видимо¬
сти— ставший свободным от пут идеологического тота¬
литаризма,— снова «невольник», снова заложник, толь¬
ко других идей — с обратным знаком. Но если для сме¬
ны парадигмы общественного сознания на предыдущем
историческом витке потребовалась упорная работа ре¬
волюционеров, «ходивших из дома в дом» и звавших
«на площадь», «к топору», целое столетие, то сейчас
это — взрывоподобный, лавинообразный процесс, ибо
«тирания идей» миллионнократно усилена благодаря
неизмеримо возросшим возможностям воздействия на
сознание, манипуляции им средствами «шестой импе¬
рии» — прессы, радио, телевидения, современных «мас-
смедиа», под давлением которых оказывается человек.
Под знаком «свободы» куются новые «кандалы для ду¬
ши». Под фанфарные крики о «деидеологизации» люди
ста'новятся заложниками, «невольниками» новой идео¬
логии. Как для горьковских большевиков не было аль¬
тернативы в тех средствах и способах построения пла¬
нируемого «земного рая», которые видели и считали
возможным использовать они, так сегодняшние «власти¬
тели дум и чувств» постоянно ставят человека перед
«выбором без выбора», — самым популярным пропаган¬
дистско-идеологическим клише стало все то же, вполне
большевистское по духу — «альтернативы нет», «иного
не дано».
Само время —и точно в предсказанные Горьким сро¬
ки — «через полвека» — актуализировало «Жизнь Кли¬
ма Самгина». Оно открывает возможность расшифров-
221
ки художественного «кода», на котором написано это
произведение, и попять настоящего Горького, Горько¬
го — художника, в тайны которого мы вряд ли проник¬
нем, если будем безнадежно путаться в противоречиях
его поступков и парадоксах его публицистики. Как го¬
ворил Н. Бердяев, подлинная философия художни¬
ка,— не в его «учениях» и проповедях, а в творениях
его художественного гения, именно в них закодировано
самое глубинное и сущностное ядро миропонимания,—
тем более это относится к последнему слову автора о
себе и мире, каким был для Горького его «прощальный
роман».
«Литература — высший цвет истории, ее плод, кото¬
рый человечество может предъявить на последнем
страшном суде как свое оправдание, как самооценку
своей жизни»*®.
«Жизнь Клима Самгина» есть и горьковское оправ¬
дание и горьковская самооценка перед судом потомков.
Много претензий можно предъявить сейчас Горько¬
му. Не был он праведником ни в жизни, ни в политике.
Но художником был — честным, с «честными глазами».
И в споре Максима Горького с Алексеем Пешковым
прислушиваться нужно к художнику. Андреи Платонов
недаром увидел в нем возрождение пушкинского нача¬
ла в литературе. Думается, что к Горькому в полной
мере относится гениальное пушкинское:
Пока не требует поэта
К священной жертве Аполлон,
В заботах суетного света
Он малодушно погружен;
Молчит его святая лира,
Душа вкушает сладкий сон,
И меж детей ничтожных мира,
Быть может, всех ничтожней он.
Но лишь божественный глагол
До c.'iyxa чуткого коснется.
Душа поэта встрепенется.
Как пробудившийся орел.
Тоскует он в забавах мира.
Людской чуждается молвы,
К ногам народного кумира
Не клонит гордой головы...
1989—1990.
Кожинов В. Россия — не нация, а континент // Советская
литература, 1990. № 3. — С. 66,
222
\
СОДЕРЖАНИЕ
Глава I. «ИСТОРИЧЕСКОЕ ЗАБЛУЖДЕНИЕ» М. ГОРБ
КОГО 3
Перед судом потомков 3
Pro н contra 12
Версии, версии ... 26
Логика трагической метаморфозы 38
1'лава И, «ОЧЕНЬ 3.\ПУТ.\ННЫП УЛУ» 61
«Крестьяиофобия» ^\. Горького 64
Фанатик разума 69
♦Комплекс Луки» 72
Глава ПГ «ПАРАДОКС ВАЛААМА» (ЕЩЕ О «ДВУХ ДУ¬
ШАХ» .М ГОРЬКОГО) 89
Глава IV. ПРОЗРЕНИЕ ХУДОЖНИКА («ЖИЗНЬ КЛИМА
САДАГИНА») Мо
Роман для потомков 117
•Мифы «самгиноведення» ... . . . . 12П
Как организован художественный мир «Жизни Клима
Самгина» . 136
Жизнь и мысль Драма идей ... 155
Истоки исторической трагедии 184
«Никаких легенд! Никаких!» 201
Автор и его герой. Секрет «самгинских очков» , 206
ЗАКЛЮЧЕНИЕ. «ЖИЗНЬ КЛИМА САМГИНА» СЕГОДНЯ 2И
йи
Станислав Иванович СУХИХ
ЗАБЛУЖДЕНИЕ И ПРОЗРЕНИЕ
МАКСИ,ЧА ГОРЬКОГО
Редактор В. К. Красунов
Художник О. В. Захарова
Технический редактор Е. И. Грицевская
Корректор Т. В. Засыпкина
Сдано в набор 26.10 92 Подписано в печать 15.12.92.
Формат 84X108/32. Бумага газетная. Гарнитура литературная.
Печать высокая. Уел. печ. л. 11.76. Тираж 1500 экз. Заказ 4182.
Нижегородская областная типография,
603116, Н. Новгород, ул, Гордеевская, 7.
I
-лМ
i:; -■ ,;
hvic.vi-c'^'y^-'^v ',1
'■‘ '?*'*.■ 5'Й, ^