Альфред де Виньи. Дневник поэта. Письма последней любви - 2004
Вклейка. Портет А. де Виньи работы художника А. Девериа
Вклейка. Иллюстрации
Портрет А. де Виньи в военном мундире. Автор неизвестен
Мадам де Виньи, жена поэта
Дельфина Гэ
Мадам Анело
Актриса Мари Дорваль. Литография Пьера Виньрона
В. Гюго. Портрет работы художника Л. Девериа
А. де Виньи. Медальон Д. д'Анже
А. де Виньи, 1832 г. Портрет работы художника Л. Морена
А. де Виньи. Карикатура Лоренца
Бюст А. де Виньи в «Комеди Франсэз»
А. де Виньи за рабочим столом. Рисунок А. де Виньи
А. де Виньи. Миниатюра Добиньи
А. де Виньи. 1843 г. Рисунок А. Лемана
А. де Виньи в костюме академика. Рисунок Ф. Хейма
Статуя А. де Виньи на родине поэта. Скульптор Сикар
Августа Бувар. Фотография 1850-х гг.
Луи Ратисбонн, душеприказчик А. де Виньи
А. де Виньи в последние годы жизни. Портрет работы художника Лафоса
Мен-Жиро, фамильный замок А. де Виньи
Дополнения
Приложения
Содержание
Обложка
Текст
                    Портрет А. де Виньи работы художника А. Деверна.


РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПАМЯТНИКИ
ALFRED DE VIGNY JOURNAL D'UN POETE LETTRES D'UN DERNIER AMOUR
АЛЬФРЕД ДЕ ВИНЬИ ДНЕВНИК ПОЭТА ПИСЬМА ПОСЛЕДНЕЙ ЛЮБВИ Перевод с французского Е. В. Баевской и Г. В. Копелевой Издание подготовила Т. В. Соколова Санкт-Петербург «НАУКА» 2004
УДК 82/821 ББК 84(4) В 50 РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ СЕРИИ «ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПАМЯТНИКИ» Н. И. Балашов (председатель), В. Е. Багно, М. Л. Гаспаров, А. Н. Горбунов, А. Л. Гришу пин, Р. Ю. Данилевский, Н. Я. Дьяконова, Б. Ф. Егоров (зам. председателя), Я. В. Корниенко, Г. К. Косиков, А. Б. Куделин, А. В. Лавров, А. Д. Михайлов (зам. председателя), Ю. С. Осипов, А. М. Островский, И. Г Птушкипа (ученый секретарь), Ю. А. Рыжов, И. М. Стеблин-Каменский, С. О. Шмидт Ответственный редактор А. Д. МИХАЙЛОВ © Т. В. Соколова, составление, статья, примечания, 2004 © С. В. Баевская, Г. В. Копелева, перевод на русский язык, 2004 © Российская Академия наук и издатель- ТП-2002-II-170 ство «Наука», серия «Литературные памятники» (разработка, оформлс- ISBN 5-02-028535-8 нпе), 1948 (год основания), 2004
ДНЕВНИК ПОЭТА 1823 Мистерии, поэмы ЭЛОА. Искушение Сатаны. Потоп, или Покаранная земля. Антихрист — зарожден в изнасилованной плоти умирающей женщины, зачав его, она умирает. Он пожирает свою мать. Человек-Бог. Три часа агонии. Мистерия} смерть Души. Раненые души вопиют к небесам (Иов, XXIV, 12). Вот что сказал Господь: «Душа согрешающая, она умрет» (Иезекииль, XVIII, 20). Собирается ад, замышляя обречь душу смерти. Ей рассказывают о ее злодеяниях. Она просит жизни вечной, пускай в мучениях, и ужасается на подступах к пустоте (Иезекииль, XIII, 19). Убивая души, коим не должно было умереть (перенести в нашу веру сце- ну из «Эвменид» Эсхила). Конец поэмы. Священники говорят, что душа ее — на небе, с ангелами, они, мол, сами видели, как она возносилась. — Не знаю; знаю только, что бесплотное ее те- ло осталось лежать на морском берегу, что морская птица отдыхает на ее прозрачных ребрах, как на ветке дерева, И ветер северный свистит в ее костях. христианская теогония. — По образцу Гесиодовой2 или в таком же порядке, как в сказаниях Овидия.
Альфред де Виньи Таков может быть сюжет огромной поэмы, которая завершила бы тру- ды Данте и Мильтона, продолженные Шатобрианом,3 иными словами, соз- дание поэтических громад христианской эры. Здесь найдется местечко, где бы мог приютиться великий поэт. Гномы, сильфы, феи, от человека до ангела, иерархия поэтических соз- даний. Эпиграф к одной из таких поэм: «Возлюбленные! не всякому духу верьте, но испытывайте духов, от Бога ли они». (1-е послание св. Иоанна, гл. IV, стих 1). Гений предчувствия. «Ты меня не видишь, но чувствуешь меня — чего же тебе еще более реального? О человек, если к тебе придет друг». Семь чудес света, стихотворение: седьмое — это пирамиды, последнее из чудес и единственное уцелевшее. ВИЗИТ В МЕН-ЖИРО. — В 1823 году я впервые увидал эти земли и вступил в старинное имение моих предков по материнской линии, затерявшееся сре- ди лесов и скал... Его печальный торжественный вид пленил меня, и в то же время сердце мое сжалось при виде его руин. Одна из башен, восточная, бы- ла срыта до основания, оставалось лишь несколько валунов, покрытых мхом и плющом, а теперь на их месте лужайка, поросшая густой травой. Просторные опустевшие залы лишились половины своих гобеленов, дере- вянных панелей и мебели. Дыхание Террора прошлось по этому жилищу, но не сумело сравнять его с землей... Я выехал из города [Ангулема], крепост- ные стены которого, как в Италии, венчают высокую гору, и с изрядным трудом одолел тропы, прорытые в скалах, покрытые осыпающимся щеб- нем, загроможденные сучьями и поваленными дубами. Помню, что среди прочих препятствий посреди этой тропинки в лесу Кле наткнулся на боль- шую сизую скалу, перегородившую проход каретам. Пришлось распрячь почтовых лошадей и вручную перетащить легкий кабриолет, который меня вез, через эту природную преграду. Теперь дороги, конечно, гораздо удоб- нее, но мне, уж не знаю почему, жаль той дикости. Она лучше подходила к древнему краю Мэн. ПОРТРЕТ КАНОНИССЫ. — На губе морщинка — презрительная, быть мо- жет, но по нижней части этого отроческого лица, еще осененного детской дремотой, скользят проблески молний. Ее чистота еще не искажена ни те- нью страдания, ни усталостью — следствием страсти. Она приветствует его в старом имении: «Хочу сохранить его для тебя и останусь здесь, как страж на часах».
Дневник Поэта Здесь она родилась; здесь решилась жить и умереть. Казалось, она ви- дит, как перед ней беспрестанно проходят тени родных, которых она люби- ла, и она говорила мне о них так, словно они только вчера расстались с ней и уехали в долгое путешествие. Она слагала для них стихи, писала копии с их портретов; ей не терпелось воссоединиться с ними, и она торопливо тратила часы жизни, что была ей в тягость и утекала, на ее взгляд, слишком медленно. Я никогда не видал, чтобы кто-нибудь так безраздельно жил в прошлом. Ничто не могло внушить ей желание взглянуть на нынешние дела своими глазами. Благодаря письмам и газетам она знала обо всем, но ничего не же- лала видеть из того, о чем ей хотелось знать. Что до жизни общественной, она изведала террор, тюрьмы, гонения, коснувшиеся ее семьи и ее самой. Вид города пронзал ее печалью и страхом... Да и как могло быть иначе? Она жила одна в разоренном доме, где каж- дый камень рассказывал ей об упадке семьи, где каждое огромное дерево словно еще содрогалось от великой грозы, налетевшей из Парижа и вырвав- шей с корнем все живое вокруг нее, где она все блуждала, как безмолвный страж, и словно говорила, подобно Иову:4 «Кто вернет мне те прежние дни, когда Бог был со мною и хранил всю се- мью мою вокруг меня?». Она стояла рядом с высоким креслом у окна в тесной молельне; ее благо- родный профиль виднелся на фоне неба, а плечи — на фоне купола, образуе- мого ветвями ясеней и вязов, озаренных закатным солнцем. Свет уходящего дня изгладил на ее лице следы уходящих лет. Она была все такая же прямая и статная, как в молодости... Коричневый шелк ее длинного платья с длинны- ми складками, укрывавшими маленькие ступни, сливался с деревянными панелями и филенками. Ее бледное лицо, белые плечи и кружевной воротни- чок выступали из всей этой тени, словно белый мраморный бюст прекрас- ной монахини. Никогда не забуду мелодичный звук ее голоса и приветливость, сдержан- ность, милосердную доброту, тот исполненный покоя и снисхождения вид, с которым она соблаговолила рассказать мне кое-что о своем угасшем роде и о бесконечных своих испытаниях, и о томлении, выпавшем ей на долю... Два стихотворения в том же роде, что«Долорида». ВДОВА. — Воспоминание о первом любимом муже преследует ее в объя- тиях второго. Портрет: мадам де Клермон.5 САМОУБИЙСТВО. — Молодой человек сводит счеты с жизнью из-за не- верности своей жены. (Окт. де Сепор).6 НАПИСАТЬ ПОЭМУ. — Хватило бы, чтобы обессмертить имя. Утерянные книги. В трех песнях.
Альфред де Виньи 1. Книга войн Господних. 2. Книга праведников. 3. Книга пророчеств. В первую вместить историю человечества. Во вторую — знаменитых людей Востока и всех цивилизаций до Христа. В третью — будущее Земли. 1824 СЮЖЕТ ИСТОРИЧЕСКОГО РОМАНА. — Процесс тамплиеров.1 Процесс начинается в одном из судов: показания — это сам роман, до- прос и смерть — развязки, реплики — объяснения. АНТИЧНЫЙ ИСТОРИЧЕСКИЙ РОМАН. — Кто осмелится его написать? Быть может, я. Запечатлеть римлянина, уставшего от мнимых богов, он покинул Италию и странствует по Иудее. Он оказывается там во время смерти Иису- са Христа. Выстроить действие, достойное этого необъятного сюжета, а для изображения Страстей взять слова из самого Евангелия. И чтобы стиль все- го остального был их достоин. Необъятная затея... (неподъемная) или Со- крат.2 ЭПИЧЕСКИЙ РОМАН. — Поместить его во времена, когда католические священники вступали в брак, и изобразить женатого священника чистым и совершенным: ему были ведомы страсти, но в браке он утолил их. Главная идея романа о Людовике XIV: что абсолютная власть — это по- литическая анархия и варварство. ПЛАН: ПОЭМА в ПРОЗЕ. — Во времена Иисуса Христа некий человек обна- руживает, что Христос всякий раз становится между ним и преступлением. Он умирает и верит, что смерть освобождает его. Но и в аду он встречает Иисуса Христа, когда тот спускается в ад. (Воскресший рассказывает свою жизнь, смерть, о том, как он был в аду, как воскрес.) Этот роман может сравняться с величайшими творениями человечески- ми. Трагедия или роман, вообще любое порожденное человеческой фанта- зией произведение, создающее характеры, относится к философии так же, как исключение к правилу: фантазия придает плоть идеям и создает для них живые типы и символы, которые словно становятся осязаемой фор- мой и подтверждением абстрактной теории. Значит, философия может за-
Дневник Поэта имствовать оружие в этом арсенале, созданном великими людьми, и чер- пать в нем выражения, названия, которые придают большую четкость иде- ям. Так, философия станет понятной, если будет рассуждать о зыбкости страстей, опираясь на «Рене»,3 о совращении — на Ловласа, «Клариссу»4 и т. д. интеллектуальная битва. — Бог — я верю в это — швырнул землю прямо в гущу воздуха, и точно так же швырнул он человека прямо в гущу судьбы. Судьба обволакивает человека и увлекает к цели, вечно от него со- крытой. Чернь дает себя увлечь, сильные характеры борются. Лишь немно- гие сражались всю жизнь; едва эти пловцы отдавались на волю течения, они тонули. Так, Бонапарт ослабел в России, заболел и прекратил борьбу; судь- ба его поглотила. Катон5 оставался ее хозяином до конца. Сильный создает события, слабый претерпевает те, что навязывает ему судьба. Иногда рассе- янность приводит его к гибели, ему следует неустанно следить за своей жиз- нью; но это редкий дар. поэтическое сравнение: Исландия. — Ночами, что длятся шесть ме- сяцев, долгими полярными ночами, странник взбирается на вершину и отту- да видит вдали солнце и дневной свет, пока у ног его лежит тьма; так поэт видит солнце, видит горний мир и приветствует восторженными криками это царство свободы, пока все люди тонут во тьме. точка зрения. — Жаловаться, что в мире нет людей, наделенных силь- ными характерами, — это ложная философия. Характер человека, принад- лежащего к обществу, должен раскрываться в череде поступков и в их сово- купности, а не в манере изъясняться, которая может лишь внести грубость в его связи с другими людьми. Эта маска — ложь, и все же она помогает при- близиться к истине. Как ложное может способствовать истине? Дело в том, что принадлежность к обществу сама по себе неестественна и ложна, а зна- чит, таково и все, что к ней относится. Общество — это комбинация элемен- тов, все, что из него следует, также должно быть искусственной комбинаци- ей. С этим следует смириться. ТОЧКА ЗРЕНИЯ. — Безнравственное, пожалуй, не означает «противоре- чащее нравам, тогез»; скорее, его гнусность в том, что нравственное — это противоположность и повелитель физического, которое считает- ся ниже его, как тело ниже души. Нет ничего более безнравственного, чем сила и абсолютная власть, которая есть сила. Сила — это физическая мошь.
10 Альфред де Виньи 1825 Единственная способность, которую я в себе уважаю, — это моя вечная потребность в упорядоченности. Как только мне пришла мысль, в ту же ми- нуту я придаю ей форму и стройность, завершенность. я ПРОЖИЛ двести лет. — Воображение старит нас, и часто кажется, что больше времени мы прожили в мечтах, чем в жизни. Разрушенные царства, вожделенные и любимые женщины, угасшие страсти, приобретенные и утраченные таланты, забытые семьи, — о, сколь- ко я пережил! И разве это не длится уже две сотни лет? — Оглядываюсь на всю мою жизнь целиком. МОРСКОЕ путешествие.1 — Однажды из Бреста вышел прекрасный ко- рабль. Капитан свел знакомство с одним из пассажиров, человеком большо- го ума: «Вы стали мне дороже всех, кого я встречал в жизни», — сказал ему капитан. Когда поравнялись с Таити — перейдя экватор — пассажир спросил: «Что это у вас?» — «Письмо; мне приказано открыть его только здесь и ис- полнить то, что в нем написано». Велит матросам зарядить ружья и бледне- ет: «Огонь!» — и пассажир расстрелян. СТРАННОЕ устройство. — Чтобы постичь и запомнить положительные идеи, голове моей необходимо вытеснить их в область воображения, и по- требность творить у меня такова, что я вынужден говорить себе, мало-пома- лу продвигаясь вперед: если бы такая-то наука или такая-то практическая теория не существовала, как бы я ее создал? Тогда мне предстает сначала цель, затем общий взгляд, затем подробности, и я понимаю и запоминаю на- всегда. Да и как иначе прикажете от «Элоа» переходить к теории пехоты? 1826 9 февраля. Заседание, на котором принимали в Академию герцога де Монморан- си,1 было весьма примечательно. Перед толпой женщин, в которой едва вид- нелись немногочисленные академики, говорили по очереди трое мужчин: г-н де Монморанси, г-н Дарю2 и г-н де Шатобриан.3 Я поместился напротив их трибуны, в северной ложе, и слушал, не отводя взгляда от их лиц, с глубо-
Дневник Поэта 11 ким вниманием. Я видел в них трех людей, которые по очень разным волнам пробились сквозь революционные бури, и пережитое, как мне представля- лось, оставило явственный отпечаток на облике их и на всем их существе. Г-н де Монморанси казался бледен от постов и самоистязания; его в высшей степени благородное лицо, высокая фигура, худощавая и согбенная, тихий и кроткий голос сообщали ему внушительность мученика; речь его была скромна и исполнена хорошего вкуса; но избыток подробностей касательно больниц и дел милосердия выдавали человека, искренне принимающего бедняков за народ, милостыню за благотворительность, а вежливость за благодеяние; во всей его манере сквозила эта неловкость знатного вель- можи, который чувствует себя обнаженным, лишенным знаков отличия, присущих его рангу, представ перед ученым собранием. Настолько, что во время ответа г-на Дарю он даже теребил беспрестанно в руках тетрадку со своей речью и наподобие хорошего ученика, внимательно слушающего об- ращенный к нему выговор, не смел отвести взгляд от глаз директора, гово- рившего с ним довольно сурово, но только кивал время от времени с пони- мающим и покорным видом. А Дарю неподвижно застыл на трибуне, выставив напоказ свою крас- ную ленточку; говорил он сидя, важным и громким голосом, с безжалостны- ми интонациями и суровым взором, храня воинственный и серьезный вид, присущий людям Бонапарта, и в его холодно-любезной речи я заметил мно- гое... Понедельник, 6 ноября. ...Видеть для меня — это все. Одним-единственным взглядом я откры- ваю для себя страну, и сдается мне, что по лицу я угадываю душу. Сегодня в одиннадцать дядя моей жены,4 г-н полковник Гамильтон Бенбери, предста- вил меня сэру Вальтеру Скотту, с коим состоял в знакомстве. Я нашел про- славленного шотландца в номере отеля «Виндзор», на третьем этаже, через двор. Войдя в его кабинет, я увидал старика, вовсе не похожего на свои из- вестные портреты: он высок, тонок и слегка сутул; правое плечо слегка ско- шено (он хром на правую ногу); на голове уцелело немного седых волос, под седыми бровями прячутся голубые глаза, маленькие, усталые, но очень кроткие, растроганные и влажные, свидетельствующие, как мне показалось, о глубокой чувствительности. Цвет лица у него бледный, как у большинства англичан; щеки и подбородок чуть розовые. Напрасно я искал лоб Гомера и улыбку Рабле, которые наш восторженный Шарль Нодье5 приметил в бюсте Вальтера Скотта в Швейцарии; лоб его показался мне, напротив, узким и только надбровные дуги развиты; рот округлый, уголки губ слегка опуще- ны. Быть может, это след недавно перенесенного горя, но сдается мне, что на его лице я заметил постоянную тень меланхолии. Его изображали с орли-
12 Альфред де Виньи ным носом; на самом деле нос у него короткий, вздернутый и с утолщением на конце. Лепка лица и его выражение удивительным образом напоминают манеру и черты герцога Кадора,6 а еще больше маршала Макдональда,7 то- же шотландца родом; но под гнетом усталости и дум голова мудреца кло- нится ниже, чем голова воина. Когда я вошел к сэру Вальтеру Скотту, он, облаченный в серый шелко- вый халат, писал за маленьким английским пюпитром лимонного дерева. Свет из окна падал на его седые волосы. Он с большим достоинством встал и приветливо сжал мне руку своей теплой, но морщинистой и слегка дрожа- щей рукой. Предупрежденный моим дядей о том, что я хочу преподнести ему книгу, он принял ее с весьма растроганным видом и сделал нам знак са- диться. «В наше время не каждый день видишься с великим человеком, — сказал я ему, —доныне я знал только Бонапарта, Шатобриана и вас (втайне я упре- кал себя, что не упомянул моего друга Жироде,8 да и других, но я ведь гово- рил с иностранцем)». — «Я польщен, весьма польщен, — отвечал он мне. — То, что вы мне говорите, я понимаю, но отвечать по-французски не могу». Тут я почувствовал, что между нами стена. Видя, что дядя переводит мне его английскую речь, он попытался, медленно подбирая слова, выразить мне свои мысли. Принимая «Сен-Мара»: «Я знаю это событие, это прекрасная эпоха вашей национальной истории». Я попросил его написать мне о недос- татках этой книги и дал ему свой адрес. «Не рассчитывайте на меня в отно- шении критики, — сказал он, — но я чувствую, я чувствую!». Он по-отечески пожал мне руку: его рука, несколько пухлая, сильно дрожала; мне подума- лось, что это от досады, что не удается выразить себя. Дядя мой счел, что мое посещение доставило ему удовольствие; дай-то Бог, и да будут счастли- вы все часы его жизни. Полагаю, что от рождения он робок и чувствителен. Простой и блистательный старик! Я спросил, приедет ли он еще во Фран- цию. «Не знаю», — ответил он. Его ждал посланник, ему пора было уезжать, и я расстался с ним, напоследок окинув его пристальным взором, пока он говорил по-английски с моим дядей. ТЮРЕНН* 1. Лагерь Моптекукколи.]0 Пьяный канонир играет с товарищами и под- жигает фитиль. И. Французский лагерь. Тюренн обдумывает великие планы, воспаряет душой до самых высот мысли, выстрел, он падает. III. Лагерь Моитекукколи. Канонир просит у генерала награды. Презре- ние. Как вышло, что идея рока не сгинула, несмотря на христианство?
Дневник Поэта 13 1827 ВОЗНЕСЕНИЕ.1 — Как Мальчик-с-пальчик, пускаясь в путь, набрал в ку- лак проса и рассыпал его по дороге, так и мы пускаемся в путь — и Бог вкла- дывает нам в ладонь дни, число которых сочтено; мы беспечно рассыпаем их по дороге, и нас не пугает, что их становится все меньше. Далеко ли отстоит любопытство, заставляющее людей бежать поглазеть на проезжающего короля, от того любопытства, которое толкает их погла- зеть па жирафу, дикаря или бродячего артиста? На волосок? На острие иг- лы? Холостяк в отличие от отца семейства не предоставляет в распоряжение своей страны заложников: жена и дети служат порукой тому, что человек не дезертирует и не станет космополитом. 1828 БИССОН1 Биссон, взорвавший себя вместе с пиратами, которые захватили его ко- рабль ночью, когда все спали. Он бодрствовал за работой в своем плавучем кабинете. Он ломал себе голову над тем, каким образом пар может победить расстояние и время и за- менить моряка, искушенного в искусстве обманывать ветер при помощи па- руса и мачт. Он засыпает. Но слышит он шаги на палубе и крик. Просыпается, бьется с пиратами; затем взрывает себя и вновь засыпает в морских волнах, теперь уже навсегда. Что жизнь?.. Всего лишь миг жестокий пробужденья От всеобъемлющего сна?.. предуведомление.2 — Я всегда предпочитал поступок словам и при- мер теориям. Я попытался очертить здесь границы истории и исторического романа, который, по моему замыслу, должен быть ее дополнением. История являет людям философский смысл и внешний вид фактов, рассмотренных в их совокупности, исторический роман дает вид изнутри этих самых фактов, рассмотренных в подробностях. Первая оценивает великие результаты иг- ры страстей относительно поступательного движения человеческого духа, второй изображает самое развитие этой борьбы страстей, сцепление этих
14 Альфред де Виньи колесиков и возмущающее воздействие их на эпоху. Историк, чтобы рас- смотреть минувшее, должен, подобно художнику, изображающему панора- му, поместиться как можно выше над землей; романист должен спуститься в долину, подобно живописцу-жанристу, устроиться в шалаше или под кус- том. Первый вознесется над минувшим веком, который ему предстоит запе- чатлеть, на всю высоту века нынешнего; второй перенесется в самую гущу минувшего века и поселится в нем. Следовательно, прочитав историю эпохи и роман о той же эпохе, чело- век составит себе о ней наиполнейшее понятие, особенно если воображение романиста, внеся жизнь и огонь в толпу мертвецов, пропустив через них гальванический ток, добросовестно вело их по их собственным следам и ни- когда не отступало от истины, не изображало неправдоподобных поступ- ков и разговоров. Поэт всегда несчастлив, ибо ничто не заменит ему того, что он видит в мечтах. О СТИЛЕ. — Фактурой произведения в насмешку называют то, что на са- мом деле есть стиль. Гораций,3 у которого всего-то три идеи, был бы немало удивлен, услышь он проповедь о том, что форма никчемна и вообще ни- чтожна. Изучите его «Оды», слог за слогом, как сольфеджио или как моцартов- скую партитуру. Поэзия во Франции располагает лишь несовершенным, скудным и ханжеским языком. На французской лире звучит лишь струна Элегии. Все другие фальшивят или их вообще нет. Я перебрал их все, можете мне поверить. Факт сам по себе не бывает ни плох, ни хорош, это просто факт. Тот, о котором я упомянул, проистекает, как мне кажется, не оттого, что французы глухи к поэзии — они чувствуют Мильтона,4 Байрона, Шекспира — но от- того, что язык менестрелей был испорчен прекрасным веком Людовика XIV, воображавшим, будто формирует этот язык. О своих мнениях, дружбах, приверженностях говорить с улыбочкой, словно о пустяке, от которого в любую минуту готов отказаться в пользу его противоположности: вот французский порок. ФРАНЦУЗЫ. — Каждый француз — или почти каждый — рождается лю- бителем водевилей и ничего выше водевиля не разумеет. Писать для этой публики — какая насмешка! какая обида! какое ремес- ло! Французы не любят ни чтения, ни музыки, ни поэзии. Вместо этого — общество, салоны, остроумие, проза.
Дневник Поэта 15 СЛАВА. — Я долго в нее верил, но поразмыслил над тем, что творец «Лаокоона» остался неизвестен,5 и постиг всю ее тщету. И все-таки есть во мне что-то более могущественное, что заставляет ме- ня писать, — блаженство вдохновения, та горячка, что намного превосхо- дит телесную горячку, охватывающую нас в женских объятиях. Упоение ду- ши длится дольше... Умственный и духовный восторг выше восторга телес- ного. Единственная радость, сопряженная с литературным трудом, дается нам в те минуты, когда мы пишем. В известности только одно хорошо: она дает веру в себя и право вслух высказывать свою мысль во всей ее полноте. Весь труд мятущегося человечества сводится к борьбе порядка против свободы. Человечество идет к их примирению. Желание отдельного человека — свобода, желание человека обществен- ного — порядок, ибо человек нуждается в защите. Все возрастающая власть разума приведет общество к тому, что ничье желание свободы не будет ущемлено, а порядок неизменно будет защищать свободу каждого. В искусстве правда — ничто, а правдоподобие — все; написано немало скверных исторических романов, в которых были воссозданы хроники и диалоги неизвестных лиц. Все было правда, но в это не верилось. АЛЬМЕ.6 — Посвящается первому поколению XIX века. Я написал эту книгу для вас и посвящаю ее вам, ровесники века, такого еще юного и уже такого великого... В нынешнем веке время летело. Опыт стариков посетил нашу удивленную, опечаленную юность, мы почувствовали, что стали зре- лыми внезапно, в лучах нежданного светила: это светило было — слава. Мечта о военной славе длилась у меня тринадцать лет. Недавно я не без тру- да покончил с этим... Чувствуете ли вы, на какую высоту вознес ваши души дух гражданственности? Восемнадцатый век был веком Мысли, свидетелем Вольтера, Руссо, Монтескье7 и т. д. Девятнадцатый — век Искусства, поэтического, драмати- ческого и т. д. 1829 ТОЧКА зрения. — «Папа» Жозефа де Местра1 и «Общественный дого- вор» Жан-Жака суть две теоретические книги, первая из которых лучше все-
16 Альфред де Виньи го излагает богословский подход, присущий королям, а вторая — критиче- ский, присущий народам. Основа обеих книг одинаково абсурдна, — боже- ственное право и суверенность народа. Потребности души: знать, любить и петь. Свет, любовь, гармония. стиль: под ним следует разуметь звук, штрих, письмо — манеру, прису- щую художнику. Человек действия — это лишь неудавшийся мыслитель... В глубине ду- ши он прекрасно сознает, что постоянной деятельностью заполняет проме- жутки между идеями. Разум оскорбляет все виды фанатизма. Каждый человек — лишь образ какой-либо идеи всеобщего разума. Человечество ведет бесконечный разговор, в котором каждый человек иллюстрирует какую-либо идею. Религиозные формы не могут поглотить ни могучего ума, ни страстного сердца. Философ хочет выйти за их пределы, любовник — чувствовать больше, любить горячей, с меньшим эгоизмом. ТРАГЕДИЯ. — В ней я всегда хочу изобразить судьбу и человека такими, как я их понимаю. Судьбу, увлекающую человека, подобно морю, и челове- ка, великого потому, что он ее опережает, или потому, что оказывает ей со- противление. О ХРИСТЕ. — Человечеству следовало бы пасть на колени перед этой ис- торией, ибо жертва — это самое прекрасное, что только есть на свете, а Бог, рожденный в яслях и умерший на кресте, превосходит пределы величайших жертв. вступление. — Начисто лишенный фанатизма, я не поклоняюсь ни од- ному идолу. Я читал, смотрел, я думаю и пишу самостоятельно и независи- мо от других. Май. В этом месяце ко мне приходил г-н де Мейендорф,2 русский полковник, вместе с моим другом Эдуаром де Лагранжем. Он виделся в Эдинбурге с сэром Вальтером Скоттом. Вальтер Скотт просил его встретиться со мной и пере- дать, что читает только одну французскую книгу, и книга эта — «Сен-Мар».
Дневник Поэта 17 Он нашел в ней лишь один изъян: слишком мало места занимает народ. Он полагает, что народ наш не менее живописен, чем его шотландцы, и что наши читатели с не меньшим терпением примут народные разговоры; он за- блуждается. Его Шотландию волнует каждая из ее гор — а Франция разве любит все свои провинции? 20 мая. Сейчас я собрал свои стихотворения, наиболее строгие по форме и обра- зующие единство, те, что, на мой взгляд, наиболее жизнеспособны, посколь- ку обладают крепкой композицией. Сформулировать и обдумать философскую мысль; найти среди человече- ских деяний то, которое служит ей наиочевиднейшим подтверждением; свести это деяние к простому поступку, который может впечататься в память и пред- стать людскому воображению чем-то вроде статуи, величественного памятни- ка — вот к чему должна стремиться эта поэзия, сразу и эпическая, и драматиче- ская. С 1817 года я искал современный сюжет, который был бы так же прекрасен, так же безмятежен по форме, как античные сюжеты; я его не нашел. Современ- ные картины перегружены деталями, более страстными и драматичными, чем античные, но в них меньше величия, а в манере исполнения меньше простоты, и потому они менее долговечны. Как мне кажется, уподобить им можно только «Элоа». Это заново созданный образ; ангела-женщины раньше не было, и по- этический словарь моего произведения почерпнут не в хрониках, не в языке на- рода, но среди новых слов, новых характеров, которые я нарочно создал для этой словолитни. Теперь, в нынешнем году, этот труд хвалят в газетах. В 1823 го- ду те же листки презирали его или объявляли бессмыслицей; значит, другие лю- ди на тех же самых страницах высказывают другие идеи. Газета — это не что иное, как почтовый ящик, в который различные люди по очереди опускают свои высказывания. Те, кто был слишком молод, когда я опубликовал самые ранние из этих стихотворений, приходят к ним семь лет спустя, воспитанные мною са- мим. Это поколение меня поймет. Теперь надо его опередить и писать для сле- дующего. Кто не опережает, тот отстает. Добрые слова, которые звучат обо мне почти повсюду, волнуют меня не больше, чем почти всеобщая критика, зву- чавшая в 1822 году; читая статью, написанную одним из моих друзей, я испыты- ваю только такое удовольствие, какое получаешь от дружеского рукопожатия; если же отзыв написан незнакомцем, он подтверждает для меня только одно: время прошло, и я его опередил. Я это знал. 23 мая. Только что виделся с Виктором Гюго; при нем были Септ-Бёв и еще двое,3 не представляющие интереса. Сент-Бёв мал ростом, довольно нека-
18 Альфред де Виньи зист, лицо заурядное, спина сутулая и даже очень; в разговоре он, как стару- ха, строит предупредительные и почтительные гримасы; изъясняется с тру- дом, основательно образован и весьма искусен в литературной критике. Благодаря своему уму пишет превосходные стихи, хотя лишен поэтического чутья. Преисполненный скромности, он избрал себе роль сеида4 в свите Вик- тора Гюго, и тот увлек его в поэзию; однако Виктор Гюго, который, с тех пор как явился на свет, только и делал, что переходил от человека к челове- ку, снимая со всех пенки, извлекает из Сент-Бёва кучу сведений, коими пре- жде не располагал; он обращается с Сент-Бёвом как учитель, а на самом де- ле Гюго его ученик. Он прекрасно сознает, что Сент-Бёв дает ему литератур- ное образование, но не сознает, до какой степени поддается в политике внушению этого умного молодого человека, который недавно своим еже- дневным неодолимым влиянием подвиг его внезапно на полную смену убе- ждений. В 1822 году, когда вышел его сборник «Оды», Виктор Гюго выдавал се- бя за вандейца,5 и его мать частенько говорила мне, что он родился в сосед- нем селении с Шатобрианом;6 в ту пору он вместе с братьями редактировал «Сопзегуа1:еиг Ниёгаке»:7 набожен он был до того, что как-то раз на балу отвернулся при виде молодых особ в декольтированных платьях, какие обыкновенно надевают для танцев, и сказал мне: «Чем не гробы поваплен- ные?». Его богом был г-н де Шатобриан; он имел повод жаловаться на рав- нодушие этого великого писателя (который с подозрением относился к приращению поэтической школы) и перестал с ним видеться. Вторым его пророком был г-н де Ламенне:8 он сам был тогда почти иезуитом и верил в него. Нынче он объявил мне, что по зрелом размышлении покидает лагерь правых, и заговорил о достоинствах Бенжамена Констана.9 Он полагает, что этот человек скоро станет министром; это возможно; расчет верен, но это печалит меня более, чем мне бы того хотелось. Того Виктора, которого я любил, больше нет.10 Он был немного фанатиком набожности и роялизма: целомудренный, как барышня, немного нелюдим, но это ему шло, мы его та- ким и любили. Теперь он любит фривольные разговоры и строит из себя ли- берала: это ему не идет. А впрочем, что ж! Он с самого начала вошел в пору зрелости, а теперь у него начинается юность; он сперва писал, а потом стал жить, хотя надобно сперва пожить, а уж потом писать. Май 1829. ЗАНД.11 — Имя, начертанное на маленькой хижине. Князь останавлива- ется; это приносит ему несчастье. Он умирает по прибытии в Одессу. ПЕЧАЛЬ. — Я долго думал, что она исходит от мыслей и порождается ими, а значит, если ум сильно занят чем-то другим, печаль должна исчез-
Дневник Поэта 19 путь; но потом я заметил, что если сердцу моему нанесен тяжкий удар, то хо- тя бы мне и удалось задуматься над чем-то другим, пускай даже удалось на- писать кое-какие фразы, мысли и стихотворные строки, которые потом ста- ли известны, — все равно в сердце у меня не прекращалась эта постоянная боль, словно басовая нота во время веселой песни; отсюда я заключаю, что горе — чуть ли не физическое состояние, не зависящее от наших мыслей и их направления, хотя нередко оно бывает вызвано именно мыслью; когда удар уже нанесен, за дело берутся кровь и нервы, и все это запросто может свести в могилу даже без вмешательства воображения, которое обычно тут как тут, чтобы растравить рану. замечание. — Разве нельзя жить, не любя жизни? Что может быть презреннее жизни? Только живущие. — Не знаю, зачем я сюда заброшен, но раз уж я здесь, надобно здесь и оставаться: я тростник, что тянется вверх на том самом болоте, где его воткнули. Все несчастливые дни, на мой взгляд, — это обычные дни, это естествен- ные дни жизни, это нити той ткани, что пошла на одежду, которую нам на- добно на себя натянуть. Иначе как объяснить, почему этот шестилетний ребенок постоянно страдает и умирает в страданиях? Он обречен так же, как все, но его заточе- ние кратко. Надобно запечатлеть как-нибудь любовь к опасности. Я часто испыты- вал ее: в ней есть нечто воодушевляющее и будоражащее все наши дарова- ния перед лицом гибели. точка зрения. — Мир принадлежит тем, кто ничего не чувствует. Ламартин12 — поэт упоения вне пределов и форм. Философия, воображение — вот два свойства, которые надобно соеди- нить, чтобы написать первоклассный роман. Самое полезное слово на всех языках, по моему суждению, — почему! Великие писатели-современники в сердце иногда питают взаимную дружбу, но в уме всегда только вражду. Мыслящему человеку должно высоко ценить свое сочинение лишь в том случае, если оно не стяжало шумного успеха и автор сознает, что оно опере- дило поступь толпы.
20 Альфред де Виньи Власть всегда там, где просвещенность; так, в средние века духовенство было сильно, потому что владело знанием; теперь оно стало менее образо- ванно, а потому и менее могущественно. римляне. — Какой мудрый был народ — изобретательный, здоровый и сильный, как ни один другой. Чуждый философии, чуждый идеализма, не блуждающий среди абстракций и признающий только земную власть, зем- ное величие и земное бессмертие — бессмертие имени. В этом отношении че- реп Бонапарта был скроен наподобие римских, ибо ни о чем другом он не заботился. Каждый римлянин почитал себя актером; он брался за некую роль и ис- полнял ее так хорошо, как только мог. «Я играю роль республиканца», — говорит Катоп;13 когда роль сыграна, а с республикой покончено, он убива- ет себя. «Я играю роль императора, — говорит Август,14 — рукоплещите и дайте занавес, я умираю». В этом вся жизнь римлян, неизменно протекаю- щая на глазах у публики. Мировая история — не что иное, как борьба власти с господствующими воззрениями. Когда власть следует этим воззрениям, она сильна, а столк- нувшись с ними — рушится. Позавчера я видел г-на Ид де Невиля,15 он недурно держится для сверг- нутого министра. В гостях у г-жи де Монкальм он говорил о нынешней сво- ей бездеятельности с отменным изяществом и благодушием. Сентябрь. Вновь играют «Венецианского мавра».16 Не чувствую ни огорчения, ни радости, по мере того как приближается представление. Толпа, которую я презираю, будет судить об этой вещи, не понимая ее. Мне любопытно по- смотреть, как она себя поведет. Я устрою зрелище для нее, а она в то же са- мое время — для меня. Здесь Юнг,17 знаменитый английский актер; он с похвалой говорил мне о роли Яго. Ему лет пятьдесят, у него совершенно необычное лицо, серьез- ное и подвижное; нос орлиный, подбородок типично английский. Он усер- ден и добросовестен в своем искусстве, очень образован и умен; Яго он по- нял так же, как я, и дал ему прекрасное определение: великая душа и развра- щенное сердце. «Венецианский мавр» имел успех, во Французском театре его давали всю зиму 1829 года. Итак, вопрос о реформе стиля впервые освящен успе- хом; теперь вопрос сведется к людям.
Дневник Поэта 21 Коран не лишен поэзии, и его прелесть, вся исходящая от телесного оча- рования жизни, даже имеет в этом нечто общее с древними, обладая притом красками более новыми и, осмелюсь сказать, более солнечными. Там все ис- крится драгоценными камнями, проникнуто благоуханиями, и хотелось бы уснуть среди этой азиатской неги, если бы печали не напоминали нам о том, что у нас есть душа. Восточные люди вообще придают душе так мало важности, что час- то пренебрегают ее наиболее полным выражением, словом. Обыкновенно они молчаливы, и молчание их идет не от мечтательности, кажется, это пре- зрение к хитросплетениям мысли, вся жизнь для них сводится к жестам, а все телесное существование — к действию: они награждают врага ударом кин- жала, а возлюбленных — благовониями и драгоценными камнями; и если влюбленные расстаются, то хотя им многое приходится друг другу возвра- щать, зато они утешаются тем, что почти не могут упрекнуть друг друга во лжи. Веруйте в Бога и в его пророка, не умеющего ни читать, ни писать (в Ко- ране). Подчинить мир безграничному господству великих умов, в коих нашла себе приют большая часть божественного разума, — вот какова должна быть моя цель и цель всех сильных людей нашего времени. Юнг сказал мне, что зрительный зал необходимо погрузить в темноту, а сцену залить светом. РОМАН. — Театральный премьер. Из потребности в эмоциях играет Христа. стыдливость. — Как-то раз она переодевала сорочку; видит, что соба- ка посмотрела на нее и лизнула ей ногу; сорочка, которую она снимала, упа- ла с плеч слишком быстро; другая не была еще надета. Вся голая, она урони- ла сорочку и в ужасе упала без чувств на постель. трагедия ОБ адюльтере. — Хотя этим злодеянием немало злоупотреб- ляли, никто еще не исследовал его глубин, терзаний любовника, его стыда перед обманутым супругом. ОБ эклектизме. — Эклектизм — это, конечно, свет, но свет, похожий на лунный: светит, но не греет. В его лучах можно разглядеть предметы^ и все же, как бы он ни был силен, от него не родится даже самая малая искра. Человек настолько слаб, что если один из ему подобных выходит вперед и объявляет «Я все могу», как Бонапарт, или «Я все знаю», как Магомет,
22 Альфред де Виньи то кажется победителем и уже наполовину достигает цели. Отсюда успех стольких авантюристов. Общественное сознание — верховный судья. Собравшиеся вместе люди наделены могуществом. Невежественная публика ни в чем не уступает ге- нию. Почему? Потому что гений угадывает тайну общественного сознания. Сознание — со-зпшше — кажется коллективным и принадлежит всем. Одаренным людям следует сосредоточиться на уязвимых точках в сфере человеческого духа и стать сильными именно в том, чего недостает нации. Когда век движется вперед под водительством мысли, он похож на ар- мию, идущую маршем через пустыню. Горе отстающим! Остаться позади — значит умереть. Бонапарт испытывал потребность устраниться от дел. Он спрятался в лучах славы, как ангел в лучах солнца. Если бы нужно было подтверждение тому, что религии при нынешнем состоянии цивилизации не просвещают людей, а лишь сгущают мрак, я на- помнил бы об о. Сикаре, иезуите, который на Востоке велел предать огню иероглифы, потому что они суть символы колдовства, а в то же время некий паша жег другие иероглифы за то, что они символы идолопоклонства. В историческом романе помимо истории есть еще драматическое чувст- во, есть описания. «Илиада», «Освобожденный Иерусалим»18 — исторические романы 1У1юс стихи и чудеса. «Телемах»,19 «Мученики»20 — исторические романы плюс одни чудеса. «Айвенго» — исторический роман. А значит, с тем же успехом можно сказать: «Айвенго» — поэма без чудес и без стихов. «Мученики» — поэма без стихов. «Иерусалим» — поэма. В главе Корана сказано: «Час Бога придет, не торопите его». эпическая точка зрения. — Идея представить Бонапарта в Египте,21 тяга любого француза того времени к авантюрам. Бонапарт — образ аван- тюриста и образ Народа, демонстрирующего свою силу всем вокруг. размышление. — От рода Авраамова и на африканской почве роди- лись три религиозных законодателя мира — Моисей, Иисус Христос и Маго- мет. О Власть! Абстрактное, необходимое явление — разве мы все, такие как есть, не твои рабы, не твои гладиаторы? Мы сидим у твоих врат, вернее,
Дневник Поэта 23 мы сами — врата и решетки твоей крепости, и народ разносит нас на куски, когда поднимает мятеж. Если он побеждает, нас прогоняют пинком, клянут наших благородных предков, пронзенных мечом или почивших в постели; нас называют убийцами слабых, убийцами наших братьев, убийцами наше- го господина, великого Народа, великого Государя, который нас породил и рано или поздно примет назад в свое лоно. Дети забирают у нас оружие, и мы с плачем убегаем прочь, ломая наши шпаги. Декабрь. Занимаюсь учением Сен-Симона...22 Его ученики — более всего искусные экономисты и притворяются ве- рующими, чтобы соблазнять в свою веру художников; ученики Базара— Анфантена23 — пантеисты и ни в грош не ставят ни будущее души, ни инди- видуальную (прзб). Они лучше знают Мальтуса, чем Платона.24 Эту религию можно было бы назвать религией пролетариев. Но фило- софскую теократию невозможно выстроить вот так, а рпоп. Она уничтожа- ет личность на земле и все сущее в Вечности. Говорить, писать, объявлять, что гений должен быть скромным и ничем не отличаться от других, не идти на поводу у интуиции, что свет принадле- жит всем и исходит ото всех. В литературе объявить это в предисловии к «Отелло»,25 в политике стать во главе производителей. БУРБОНЫ. — Я, быть может, увижу, как они падут, но не брошу ни кам- ня, чтобы ускорить их падение. Тоска — величайший враг жизни. У кого больше воображения, тот и тоскует больше, потому что он выше занятий, которые привлекают осталь- ных. Он не нуждается в обыденной жвачке. Он похож на магнетический флюид, его остановит лишь самый твердый камень. Но он не тоскует в оди- ночестве, потому что оно беспредельно. И все же религии не нашли ничего лучше, чем сулить загробную жизнь. Я не лебезил перед «С1оЬе»,26 не наскакивал на нее. Она вышла на меня, когда сама захотела, когда соблаговолила прочесть «Элоа»: это стихотворе- ние было напечатано шестью годами раньше, и я ждал, и ждал бы еще два- дцать лет. Газета меня похвалила. Никогда я не ошибался заранее насчет того, каково будет событие, раз- говор, словцо. Всю жизнь я храню эту способность к предвидению и нико- гда до сих пор не ошибался в предположениях, что станется с тем или иным человеком — как он поведет себя в таких-то обстоятельствах.
24 Альфред де Виньи Для эпиграфа: «Скажи мне, где гнездится иллюзия, — в сердце или в голове? Как она родится? Чем питается?». Шекспир. Венецианский купец. Искусство — это избранная правда. Если бы главной заслугой искусства было точное изображение правды, панорама почиталась бы выше «Снятия с креста». ЦИРКУЛЬ, ИЛИ МОЛИТВА ДЕКАРТА?7 Мысль похожа на циркуль, пронзающий точку, вокруг которой враща- ется, в то время как его вторая ножка описывает широкий круг. Человек из- немогает под тяжестью труда и пронзен иглой циркуля; но линия, которую описала другая ножка циркуля, запечатлевается навеки на благо грядущих поколений. [Добавлено позже?] Ты оставил нас в неуверенности, Господь. Твой Сын напрасно молил Те- бя на Масличной горе. — Так прости нас за то, что мы взяли в руки циркуль. РАЗРАБОТКА. — Девушка играет с циркулем. Декарт говорит ей: — Дитя, не тронь его. Одна из этих ножек упирается в центр, но пронзает и разрушает его, а другая тем временем чертит таинственный круг. Я — центр, что острием учености пронзен. Оно меня убило. И он обвел взглядом море и зеленые острова Стокгольма. 1830 ВОЗНЕСЕНИЕ. — Гнев. Бог. Знаю ли я, кто Ты есть и существуешь ли Ты? вознесение. — О Боже, все религии означают, что человек питает два желания, — чтобы ты был и чтобы его душа была бессмертна, — потому что я сам желаю того и другого. Ибо, верь он в эти две вещи, он был бы тверд и безмятежен в вере, а этого никогда не бывает. Во мне живут эти два желания. вознесение. — Последнее в томе. Перед Тобой говорю, Господи, я кон- чил труд, и Тебе ведомо, что исполнил я его добросовестно, но на него будут нападать. Одни объявят меня святошей, другие нечестивцем, первые — за то, что я склонился перед Тобой, вторые за то, что я говорил с Тобой о пре-
Дневник Поэта 25 ступниках, как будто праведники нуждаются в моей молитве... О Господи, Тебе дороги те, кого погубило зло, и любая из наших страстей внушает Тебе жалость: ведь по твоему соизволению злодеи черпают утешение в самом своем злодействе. ГОРЕ. — В том, что оно слабеет, виновата память, а не сердце. Сердце страдает от ударов, которые наносит ему память, воскрешающая перед его глазами черты любимого существа, которого более нет рядом, но если эти черты поблекли в уме, то удары не так жестоки. А откуда нам знать, что тело не страдает после смерти? Оно недвижно и невозмутимо, но откуда нам знать, что нервы и мышцы уже не испытывают боли? Разве мертвая плоть когда-нибудь говорила нам о своих ощущениях? Увы! Страдать, умереть — и снова страдать. Мой разум никогда не бывает столь свободен, как в случае, когда то, чем я занят, не связано с нынешним моим положением. Я всегда так боялся сию- минутного и реального в своей жизни, что никогда не запечатлевал средст- вами искусства ни горестных, ни восхитительных чувств в то самое время, когда они мною владели, а стремился сбежать на небеса поэзии с этой земли, усеянной колючками, которые на каждом шагу ранили мне ступни, — а ступни мои, быть может, слишком нежны и слишком легко начинают крово- точить. ЗАМЕЧАНИЕ О ВОЛЬТЕРЕ Много правды в том, что хотя философия Вольтера как религиозное учение лишена и возвышенности, и глубины, но для своего времени она бы- ла прекрасна — и не потому, что указывала на то, что есть, но потому, что обнаруживала то, чего нет. ЗАБАВА, стихотворение. — Блаженная забава, ты утешала меня всю жизнь. Горе тем, кто меня любит: даже когда мы с ними не разнимаем рук, я то и дело уношусь прочь. Тринадцать лет, пока я занимался тяжким воен- ным ремеслом, лишь эта забава утешала меня. Меня ставили замыкающим, как тростник позади дубовой рощи, а я грезил о стихах. г-н де сен-жермен.1 — Он любил только себя. А позвольте спросить, что бы ему следовало любить, по-вашему? Художник и не может, и не должен любить ничего, кроме самого себя. Он есть проявление превосходства, он — власть. 1830. Усилия и бои сен-симонистской школы.2 Письма от моих друзей: Бюше, Робера, Буа-ле-Коита, Буллана.3
26 Альфред де Виньи Письма от неведомых единомышленников. Наша школа — инакомыслящая по отношению к Анфантену,4 который играет в прятки и впадает в комичный тон. Принципы, противоречия. Реформа в литературе и воспитании. То, что происходит сейчас в умах, есть не что иное, как борьба человека против его воспитания. МАТЕРИАЛЫ ДЛЯ ПРЕДИСЛОВИЯ КО ВСЕМ МОИМ РОМАНАМ5 Это не что иное, как теория, выведенная мною из моего опыта, резуль- тат глубокого анализа мысли и форм, в которые она облекается. Когда я уг- лубляюсь в это исследование, а оно мне по душе, на каждом шагу меня пре- следуют сомнения, и я излагаю эти замечания не для того, чтобы установить некие принципы, а чтобы объяснить, каких принципов придерживаюсь я сам и в силу каких идей я придал своим писаниям ту или иную форму. Доктрина истории и романа — анализ. Следует внятно сказать о том, что Роман как таковой принадлежит области Искусства, а История, в какой бы форме она ни излагалась, находится в области философии и вовсе не свя- зана с Искусством. В произведениях искусства воображение всевластно; наивысшего взлета этот жанр достигает созданием характера и построением фабулы. В произведениях философии главное — это стремление к поиску исти- ны, философский гений мерится тем, насколько хорошо придумана и разра- ботана теория. Если философия позволит заподозрить, что она подчинена воображе- нию, она утратит свое право поучать; но и воображение, если оно покажет, что охвачено духом философии, утратит свое страстное очарование. Пускай в историю входит доля искусства, хотя бы только на поверхно- сти и ради композиции; пускай доля философии входит в искусство, хотя бы только в глубине, редко являясь на виду и скорее угадываясь, чем показыва- ясь на глаза... ТОЧКА ЗРЕНИЯ. — Больше всего на свете я презираю разговоры. Они все- гда приблизительны и могут удовлетворить разве что слабые и поверхност- ные умы, например женские. Посредственность толпы, на мой взгляд, луч- ше всего обнаруживается, когда собрание законодателей уступает воздейст- вию речи, от которой бы в любом случае камня на камне не осталось, если бы ее подвергли серьезной критике. Если весь гений Паскаля, Ньютона, Платона6 сводится в сущности лишь к безупречной способности мыслить последовательно, то кто из людей дерз- нет импровизировать в шумном и многолюдном собрании, вдали от сосре- доточенности и задумчивого уединения, позволяющих собрать воедино все умственные силы? Импровизация уместна лишь в двух случаях: 1) во време- на политических судорог, когда страсти вскипают неудержимо (так импро-
Дневник Поэта 27 визировал Мирабо7); на трибуне, где обсуждают обыденные и второстепен- ные государственные дела, в устах министров, управляющих этими делами. Но ведь призвание гения — непрестанно открывать перед человеческим разумом новые пути, выстраивать цепочку идей, звенья которой никогда не прерываются и ведут к блистательной последовательности, не возбуждая страстей и не унижаясь до вещественности дел; а потому я полагаю, что сильный человек должен полностью ограничиться одинокими размышле- ниями и не растрачивать себя в публичных импровизациях. Нужно стремиться к совершенству, а импровизация всегда несовершен- на. 2 июля 1830. Нынче утром мне пришла мысль, что историю страны следует писать, как историю человека. Сперва ее портрет, место на земном шаре, географи- ческое и топографическое утверждение в мире — ее рельеф — ее черты, горы или долины, отношения между обитателями и землей; обитатели: их черты, происхождение, история; история их правления. Заглавие: Корсика, исторический очерк. Поговорю об этом с г-ном Поццо ди Борго.8 10 июля. Только что провел два с половиной часа в обществе г-на Поццо ди Бор- го. Расспрашивал его о Корсике; он немного рассказал мне о Корсике и мно- го о Поццо ди Борго. Он представился как ярый противник Наполеона. В разговоре у него то и дело проскальзывает: «Бонапарт и я, я и Бона- парт». Он показал мне и прочел вслух, переводя по ходу дела, три брошюры 1792 года, относившиеся к тому моменту, когда Корсика освободилась из-под власти Конвента. До того времени семьи Бонапартов и Поццо ди Борго держались заодно. Корсикой правил Паоли,9 старый и увечный, но почитаемый и величественный, избравший себе жилищем квартиру в казар- мах французского полка. Поццо ди Борго, которому было тогда двадцать четыре года, был по- слан с депутацией корсиканских нотаблей в Учредительное собрание. Я ви- дел его имя под каждым документом: «Поццо ди Б..., СЕКРЕТАРЬ». Он изви- нился за такое наименование, говоря, что был тогда совсем молод. Целью той депутации было подчинить Корсику новой Конституции. В правление Конвента состоялось собрание нотаблей острова, на котором председательствовал Паоли; велись протоколы его заседаний. Единствен- ный и бесценный экземпляр этих протоколов находится в руках Поццо ди
28 Альфред де Виньи Борго; он показал мне его. Один корсиканский кюре спрятал его в своем требнике, под переплетом. Протокол написан по-итальянски, в нем есть примечательное место, которое я приведу по памяти: «Бонапарты (§Н Вопарагп), родившиеся в грязи и воспитанные в разврате сладострастным пашой (имеется в виду г-н де Марбёф),10 выдали Конвенту наших лучших сограждан и, пребывая этажом ниже, имеют перед отечест- вом такие же ничтожные заслуги, как и семейство Арена,11 также запятнав- шее себя доносительством». Жозеф Бонапарт написал (по словам Поццо ди Борго): «Докажем, что они дурные граждане, и фортуна у нас в руках». Этот протокол, в котором приведена речь Паоли на собрании нотаблей (Сопзика), был составлен самим Поццо ди Борго. Он видел, что меня по- трясло выражение «Расаа 1ихипозо» (сладострастный паша), и сказал мне: «Теперь бы я так не выразился!». Он сказал мне, что речи Паоли заранее пи- сал он сам. Когда он вернулся из Франции, на Корсику было послано трое комисса- ров нации, чтобы информировать о поведении граждан Паоли и Поццо. Как только он узнал об их прибытии, он посоветовал их задержать, говоря, что они несут с собой террор и гильотину, что было правдой, — но главное, они явились, чтобы его погубить. А)ассю (произносится и пишется Аяччо12) был по его распоряжению ук- реплен и держал оборону против Республики. На протяжении восемнадцати месяцев на острове и в горах шла борьба. Бонапарт, в то время артиллерийский офицер, не командовал, а служил в войсках, посланных из Бастии, чтобы атаковать цитадель Аяччо. Бона- парт знал каждый камень в Аяччо, но не ожидал такой твердости от Поццо, который призвал горцев и сказал им: «Вы расстреляете этих французских канониров, если они не будут стрелять по этому фрегату». А канониры эти были люди, жившие в гарнизоне, внутри крепости. Один корабль, «Мсти- тель», потерпел крушение у побережья; с него сняли пушки и вооружили ими цитадель. Так были изгнаны французские патриоты, и Поццо под кры- лом Паоли начал обретать величие. Состоялась вторая Сопзика (собрание). Он ее направлял и снова вел протокол, который я только что видел; в ре- зультате Корсика была отдана Англии и получила Конституцию. Поццо ди Борго два года был вице-королем под властью Англии (Геор- га III). Кроме того, он мне сейчас показывал толстую итальянскую книжку, в которой собраны документы «моего правления», как сказал он мне с улыб- кой. Договор был заключен с лордом Элиотом. Во время этой лекции, которая длилась около трех часов, я ни на миг не упускал из виду своей мысли, а он своей. Я отправился к нему с планом за- дать ему вопросы, к которым и подводил его разными путями.
Дневник Поэта 29 Вот его ответы. Вопросы 1. Принадлежат сердца корси- канцев Франции или Италии? 2. Хорошие ли они моряки? 3. Не следует ли попытаться их разоружить? 4. Согласны ли вы со мной в том, что следовало бы цивилизо- вать их с помощью священников? 5. Почему там не оставят пре- фектов? 6. Почему не прокладывают до- рог? 7. Жители этому противятся? 8. Что надобно для их счастья? 9. Что сделали англичане? 10. Они делали из корсиканцев солдат-швейцарцев? 11. Почему Бонапарт ничего не сделал с Корсикой? Ответы Корсике! Не очень. Зато прекрасные сухо- путные стрелки. Да, но полностью, всех поголов- но; они сами того желают. Да, но только без иезуитов: те слишком заняты политикой. Потому что корсиканцы умнее префектов и вскоре начинают ви- деть в них глупцов. В 1792 году начали строить одну дорогу — работа еще не закончена. Нет, это отвечает их желаниям. Усовершенствовать начальное образование, лучше управлять про- мышленностью. Дали деньги, но этого недоста- точно. Они оплачивают ружья. Да. Он ее ненавидел, потому что там его слишком хорошо знали. Он сфор- мировал много полков, которые от- правил на смерть, и истощил страну. {Взяв в руку ракушку с отверстием вверху.) Вот раковина «тритон» — ее звук созывает охотников в горах. Он же, со своей стороны, сумел мне сказать, что источником его нена- висти к Бонапарту был тот донос, о котором я уже рассказал; что он боролся с Бонапартом всю жизнь и в конце концов нанес ему последний удар; что, когда Александр от него отвернулся, он попросил у великого повелителя фирман,13 дающий право пересечь его земли и удалиться. Вена, после бракосочетания Бонапарта, не выдала его, но отвернулась от него.
30 Альфред де Виньи Тогда он удалился в Англию; оттуда он написал императору Александ- ру: «Я не ваш подданный, но всегда буду вашим слугой. Вы будете воевать с Бонапартом, и тогда я вам стану служить. Если Бонапарт замахнется на необъятную цель, он погиб». Он не хотел быть просто корсиканским дворя- нином, хотел, чтобы все династии восходили к его собственной. (То же самое сказал мне Бурьенн.)14 Он показал мне подарок императора Николая, нечто вроде таблицы на больших листах пергамента, с рисунками и надписями на русском языке, по- вествовавшими обо всей жизни г-на Поццо да Борго: дипломатический по- служной список. Он показал мне: итальянскую рукопись «Жизнь древнейших семейств Корсики»; страни- ца с его собственным семейством была заложена, он мне ее прочел; старинные вирши, где имелись строки, восхвалявшие семейство Поц- цо ди Борго; книгу, в коей было сказано, что Поццо славятся тем, как сильно они не- навидят врагов и как пылко любят друзей; пергамент, с коего по его распоряжению была сделана копия и в коем со- общалось, что в году 1460 папа Павел даровал его роду право не платить церковных податей. Я сказал ему, что намерен писать «Очерк истории Корсики». Он сказал: «Вы оказываете нам огромную услугу; у вас будет случай похвалить бывшее правительство, имевшее много заслуг; я познакомлю вас на Корсике с Жи- ральди, этот человек лучше всех знает страну». Он набросал мне моим же карандашом список книг, которые следует прочесть, и приготовил их мне. Карандашный список книг, составленный г-ном Поццо ди Борго: Фи- липпини; Камбиаджи; «Мемуары о войне с 1738 по 1791 год», посвящены маршалу де Майбуа; Босуэлл; «Система...», напечатано в Гааге; «Описание Корсики» Беллена. Перечтя одну из своих речей в Соп§и11а, он вспыхнул, словно вернулись юные годы, и воскликнул: «Дорогой мой друг, не правда ли, это достойно Катона!».15 Вторник, 27 июля. Сегодня начинаются народные волнения. Причиной тому приказы от 25-го. Король уезжает в Компьень и предоставляет министрам стрелять в народ. В то самое время, пока я пишу, слышна стрельба. Я счастлив, что рас- стался с армией; тринадцать лет я прослужил за жалкое вознаграждение, и теперь мы с Бурбонами квиты. С приходом Карла X я предсказал, что он по- пытается установить абсолютную власть. Он ненавидит Хартию и не пони-
Дневник Поэта 31 мает ее. Им управляют придворные старухи и фавориты. Дошло до того, что он сделал министром г-на де Полиньяка16 и желает сохранить его на этом посту во что бы то ни стало. Он счел себя оскорбленным, когда из пала- ты депутатов был выведен двести двадцать один человек; он возомнил себя Бонапартом — но Бонапарт остался стоять позади своих пушек на паперти св. Роха. А Карл X в Компьене. Он сказал: «Мой брат все уступил, он пал; а я не пойду на уступки — и удержусь от падения». Он заблуждается. Людо- вик XVI упал налево, а Карл X упадет направо. Вот и вся разница. Среда, 28-го. Я больше не могу ходить по Парижу. Рабочие вырвались на волю, бьют фонари, крушат лавки, убивают, а гвардия их расстреливает и гонится за ни- ми по пятам. 50-й линейный отказался (по слухам) стрелять в народ. Я одобрил министерство герцога де Ришелье,17 министерство г-на де Мартиньяка.18 Единственное средство примирить Реставрацию и Ре- волюцию, вечно враждующие между собой, было управлять обеими силами и с их помощью раздавить крайности. Сегодня берет верх одна из крайно- стей. Беспорядки. Беззаконие. Министры ои11а\у§,* вне закона, и туда же они поместили короля. Почему он не в Париже? Почему в отъезде дофин? Статья 14-я Хартии, послужившая предлогом для приказов, гласит: «Ко- роль... издает регламенты и ордонансы, необходимые для исполнения зако- лов и безопасности государства». Очевидно, что слова «безопасности государства» в этом предложении служат дополнением предыдущих. Государство — это вооруженный закон, безопасность государства — это надежность исполнения закона. По-друго- му это можно понять только из двусмысленных рассуждений иезуита или адвоката. Со среды на четверг, 29-го. С утра идет сражение. Рабочие бьются с отвагой вандейцев, солдаты — с мужеством императорской гвардии: и те и другие — французы. С одной стороны пылкость и смекалка, с другой — честь. В чем состоит мой долг? За- щитить мать и жену. Кто я такой? Капитан в отставке без пенсии. Вот уже пять лет как я оставил службу. Двор ничего мне не дал, пока я служил. Мои писания ему были не по вкусу; он находил их мятежными. У Людови- ка XVIII на портрете такой вид, словно он то и дело говорит мне: «Ну, вы у нас либерал...». Я получил от Бурбонов чин за выслугу лет, в пятом гвардей- ском — единственное повышение, поскольку вступил лейтенантом. И все же * Лица, объявленные вне закона, отверженные (апгт.). — Примеч. перевод.
32 Альфред де Виньи если король вернется в Тюильри и дофин встанет во главе войск, я пойду и умру за них... Набат... Из чердачного окна я увидел пожар... Итак, волнения принесут с собой огонь? Бедный народ, великий народ — воины все до одно- го! Я приготовил свой старый мундир. Если король призовет всех офице- ров, я пойду. А дело его плохо, он впал в детство, и вся его семья тоже; впал в детство и не понимает, какое время настало... Почему я почувствовал, что должен буду отдать за него жизнь? Это бессмыслица. Он не узнает ни моего имени, ни моего конца. Но когда я был еще мал, отец давал мне целовать крест Святого Людовика19 — это было во времена Империи: суеверие, поли- тическое суеверие, беспочвенное, ребяческое, древний предрассудок добле- стной преданности, сыновней любви, что-то вроде вассальной зависимости, привязанности раба к сеньору. Но как не пойти, если завтра утром всех нас призовут? Я служил королю тринадцать лет. Это слово, король, — что оно означает? А покинуть старуху мать и молодую жену, которые на меня наде- ются! Я покину их — это страшная несправедливость, но иначе нельзя. Ночь почти на исходе... Снова канонада. Четверг, 29-го. Они не приезжают в Париж, а люди за них умирают. Порода Стюар- тов!20 Да, я остаюсь при семье. Атакуют казармы на улицах Верт и Пепиньер. Несравненная отвага ра- бочих-слесарей. Я выглянул в окно, поглядел, не ищет ли укрытия у моих дверей какой-нибудь раненый с той или другой стороны. По мне открыли огонь, думали, что я хочу стрелять из окна. Три пули разбили карниз. Через двадцать минут обе казармы были взяты. Пятница, 30-го. Никто из принцев не появился. Бедные храбрецы-гвардейцы покинуты, вот уже два дня не получают ни приказов, ни хлеба, на них повсеместно идет облава, а они все-таки борются... О гражданская война, тебя развязали эти упрямые ханжи! Изгнаны отовсюду. Париж освобожден. Суббота, 31-го. Итак, за три дня древний трон повергнут! Я навсегда покончил с обременительными политическими суевериями. Только их клокотание могло безотчетно смутить мои мысли. Если бы здесь
Дневник Поэта 33 был герцог Энгиенский21 или хотя бы герцог Беррийский,22 я бы погиб за них. Может быть, и напрасно. Кто знает, как я поступлю! 1 августа. Народ холодно принимает герцога Орлеанского.23 Его сторонники ре- шили, что ему вредит то, что он Бурбон. Они печатают, что он не принадле- жит к КапетаМ'Бурбопам, что на самом деле он — Валу а. Тупое невежество. Франциск II, Карл IX и Генрих III умерли детьми. Карл X имел от Мари Туше бастардов, которых он признал. Первый был Шарль, граф Овернский, герцог Ангулемский, враг Генриха IV, послед- ний — Антуан-Шарль, умерший в 1701 году. И вот, чтобы угодить народу, герцог Орлеанский представлен как Ва- луа. Это недостойное мошенничество окончательно его дискредитирует; он — потомок Капетов через Филиппа Валуа. Если Людовик XIV был Бурбон, то герцог Орлеанский тоже Бурбон, по- тому что его предок — брат Людовика XIV. Вот вам суверенный народ. Он вполне в силах свергнуть с трона короля. Это очень нехитрый механизм. Хозяева закрывают мастерские; рабочие разбредаются по улицам и бьют фонари. Их преследуют, они возводят из булыжников баррикады, забираются в дома и стреляют по войскам. Войска уходят — и король свергнут. Все сказано. Теперь мне представляется невозможным, чтобы новый король, кого бы ни возвели на трон, сравнялся в славе с генералом, от которого народ в вос- торге. Сегодня Лафайет24 выходил от герцога Орлеанского; все кричали: «Да здравствует Лафайет!» — и никто не кричал: «Да здравствует Орлеанский!». Привратники и лакеи у ворот дворца, кажется, ревновали. Теперь все превратилось в 1аЬи1а газа, и те, кто стоял у истоков, тускне- ют. Сегодня не может быть другой силы, кроме военной; сила привычки и си- ла иллюзии развеялись; одно из двух — или военная сила, или беспорядок; посмотрим, что будет. Читаю: «Когда герцогу Орлеанскому предложили трон, генерал Дк> бур25 сказал ему: „Сдержите ваши обещания! Иначе сами видите, что из это- го может выйти". — Тот отвечал: „Угрозы излишни!"». «Ье Соигпег»26 сообщает: «Нужно восстановить пэрство». Народ пока- зал, что не желает терпеть ярмо священников и знати. Горе тому, кто не ра- зумеет его воли! Я видел Поццо ди Борго. Тюрго.27 Король распустил войска. Гг. де Шонен28 и Одилон Барро29 сопровождают его к границе. Революция свер- шилась. В Париже царит полнейшее спокойствие. 2 Альфред де Виньи
34 Альфред де Виньи Поццо ди Борго сказал мне: «Г-н де Полиньяк никогда не переставал править в павильоне Марсан.30 Людовик XVIII вел себя благоразумно и властвовал, как вы хотели, посредством обеих сил, но тут на него спустили г-жу де Кейла,31 чтобы его развратить, а там и пошло». Вторник, 3-го. Г-н де Куаньи вернулся из Рамбуйе32 и сообщил, что Карл X велел аре- стовать людей, посланных, чтобы проводить его до границы. В ответ на это около тридцати тысяч парижан пошли брать приступом Рамбуйе. В это самое время герцог Орлеанский говорил на открытии Палаты, что получил отречение Карла и его сына Антуана, дофина; будущее покажет, так ли это. Воистину все это содеял непосредственно сам народ, ибо никто из тех, что казались его вождями, не выдвинулся вперед на самом деле. Беранже по- средством Себастиани33 устроил переговоры с герцогом Орлеанским, опа- саясь, как бы не стали договариваться с Карлом X. Итак, первые шаги на- встречу герцогу Орлеанскому были сделаны из страха перед Бурбонами, а теперь его продолжают поддерживать из страха перед республикой. Судьба сама все сметает на своем пути; ни один борец не устоит перед ней. Неужели еще одному королю суждено быть убитым? Славная Франция, как бы Судьба не увлекла тебя в водоворот! Сопротивляйся! Молодежь сетует на то, что Палата депутатов повела себя дурно; ни один ее член не выдвинулся на первый план. Рабочие требуют денег, с пистолетами за поясом врываются в дома. Пора установить порядок. Быть в Национальной гвардии — долг. Я был на выборах офицеров в Национальную гвардию моего квартала. Меня назначили младшим лейтенантом. Революцию главным образом совершили те, кто был обложен налогом, увидевшие, что их исключили из депутации; первым натравил своих рабо- чих Терно. А Реставрация была настолько несовместима с народом и так слабо в нем укоренилась, что ее отшвырнула прочь горстка храбрых рабочих, бро- шенных против солдат. 3 августа 1830. невольные ощущения. — Есть одно мучительное состояние души, ко- торое никогда не изображалось ни в одной книге. Это та особая впечатли- тельность, из-за которой в мозгу невольно удерживается живописный образ или музыкальная фраза. Часто, когда я иду по улице, меня преследует ка- кой-то надоевший мотив; ноги мои невольно начинают шагать в такт ему, и
Дневник Поэта 35 я не в силах от него отвязаться. Он не мешает моим мыслям, но вторит им наподобие аккомпанемента и сопровождает их своим жужжанием, как на- доедливая муха. Если мысли прерываются, им на смену приходит желание припомнить окончание мотива. Стыдно ощущать внутри себя это движе- ние, когда ты занят серьезным делом или глубоко страдаешь. Отвлечение — развлечение. Пятница, 7 августа. Коббет34 только что послал королю Вильгельму35 по случаю его восше- ствия на престол брошюрку с подсчетом расходов президента Соединенных Штатов в сравнении с расходами короля Англии. Оказывается, что этот по- следний в год тратит столько, сколько другой в сорок пять лет. 9 августа. Герцог Орлеанский — король французов, а французы — республикан- цы. Теперь, когда слабость Карла X и дофина, которые не сумели бороться, освободила меня от суеверной к ним приверженности, я и сам более респуб- ликанец, чем кто бы то ни было. Г-н М. приехал из Нормандии. Он видел жалкий кортеж короля. Он бо- лен. У дофина и у всей его семьи нет ни денег, ни белья. Герцогиня Бер- рийская36 в Эгле вошла в комнатку, где находилась г-жа де Гонто, сидевшая прямо на матрасе. Герцогиня была одета по-мужски, в короткий редингот. Она сказала г-ну де Гомону (герцогу де Гомону-Силачу): — Будьте добры купить мне носовые платки, у меня нет ни одного! — Какие, сударыня, батистовые? — Нет, нет, самые дешевые, какие вам удастся найти! Генерал Талон, Анри де Рошжаклен, г-н де Ласаль, адъютант короля, — единственные из приближенных к нему особ, которые пожелали за ним по- следовать. 10 августа. Коронация Луи-Филиппа. Внушительная церемония. Это — протес- тантская коронация. Так и подобает власти, в которой не осталось ничего мистического, — пишет «СИоЪе».37 Я нахожу в этой власти тот коренной изъян, что троп не опирается ни на призыв народа, ни на право легитимно- сти, у него вообще нет опоры. Хорошую комедию можно было бы написать о вождях партии, кои по- неволе оказались таковыми за последние три дня.
36 Альфред де Виньи 11 августа. Никто не говорит об офицерах гвардии, проявивших и мужество, и вели- кодушие. Один офицер из 6-го гвардейского получил приказ открыть огонь, но отказался его исполнить, поскольку улица была заполнена женщинами и детьми. Полковник повторяет приказ открыть огонь и угрожает ему аре- стом — тогда он берет пистолет и стреляет себе в голову. Ле Моте, капитан первого полка, подал в отставку в день безумных ука- зов г-на де Полиньяка.38 Вечером сражение; он идет к полковнику и просит считать его прошение об отставке не имевшим места. На площади Мадлен, среди колонн строящейся церкви, его рота попала в окружение; ему кричат, чтобы он сдавался, он отказывается — и убит. Два этих примера могут послужить идеальным символом, выражаю- щим, что творится в душе королевской гвардии. Она доблестно исполнила свой долг, но против собственной воли. Пока будет существовать армия, пассивное подчинение должно быть в чести. Но армия достойна сожаления. Пятница, 14 августа. Я виделся с д'У (дето) .39 Офицеры, защищавшие Карла X до последнего, были приняты королем Филиппом благосклонно... Д'У (дето) сказал одну вещь, которая заставляет меня опасаться, что сторонники Луи-Филиппа со- вершают грубую ошибку. «Войска, — сказал он мне, — должны стрелять в случае мятежа, но не революции!». Он полагает, что противостоять народу все еще возможно! Грубое за- блуждение! Я сказал ему, что король должен был чистосердечно объявить себя хра- нителем государства во имя народа и по его приказу, но не притязать на ле- гитимность, потому что в таком случае легитимным монархом является гер- цог Бордоский.40 (Я сказал это близким короля): Герцог Орлеанский — первый власти- тель Европы после своего племянника. Суббота, 21 августа. Все журналисты рассчитывали получить места; некоторые из них в наде- жде на это отдали или продали свою поддержку королю Луи-Филиппу I. Поскольку до сих пор все интриганы надеялись, они были согласны между собой. Все, кому недостанет надежды, разойдутся, и отсюда родится разде- ление на разные лагеря. Вчера я встречался с Бюше по поводу газеты. Его идея состоит в том, что король — глава и возничий государства, Палата пэров и совет должны со- стоять из лучших ученых, а Палата депутатов — из промышленников. Это
Дневник Поэта 37 хорошо. Он хочет вступить в борьбу с либералами и восторжествовать над ними с помощью доктрины единства. Я согласен с этим, нужна монархиче- ская Франция. Франция неизбежно скатится к Конвенту, что может быть только на- сильственным переходным периодом. Спасти ее может только одно — коро- левская власть, укрепленная идеями, идущими из народа. 21 августа. 29-го июля, не желая выступать против королевской гвардии, где про- служил девять лет, я вооружил восемь своих домочадцев, решив с их помо- щью преградить путь в дом любой из сторон. На миг я высунулся в окно; в меня трижды выстрелили из ружей — пули застряли в стене на уровне моей головы. Судьба не могла приготовить мне такой конец! В политике мое сердце больше не участвует. Мне не досадно, что оно от- странилось от дел, оно мешало голове. Отныне буду обо всем судить только головой и сурово. Увы! 22 августа. О добре и ЗЛЕ. — В мире больше зла, чем добра. Добро творит меньше добра, чем зло творит зла. Если у человека было 20 франков и он получил еще 5, он стал богаче все- го-навсего на 5 франков. Если же он потерял 5 франков, то лишился четвер- ти своего состояния. Человек, у которого стало на одну любовницу больше, испытывает от этого меньшую радость, чем то горе, которое ощущает человек, потеряв- ший любовницу. Избыток наслаждения причиняет страдание; избыток страдания нико- гда не приносит удовольствия. Сколько ни бросала фортуна жребий, никогда еще не выпадало демо- кратическое королевство. Поглядим, что это такое. Я организовал вторую роту четвертого батальона первого легиона На- циональной гвардии, сразу же назначил главного сержанта и поручил ему отчетность; я сам прошел три улицы, составил списки и отдал приказы. 29 августа. Смотр Национальной гвардии на Марсовом поле. Я командовал вполне по-военному четвертым батальоном первого легиона. Король Луи-Фи-
38 Альфред дс Виньи липп I проехал перед строем, затем остановил коня, снял шляпу и сказал мне: — Господин де Виньи, я весьма рад вас видеть и рад видеть вас здесь. Ваш батальон очень хорош, передайте это от моего имени всем этим госпо- дам, поскольку я не могу сделать это сам. Я нашел, что он хорош собой и похож на Людовика XIV — совсем как мадам де Севинье,41 которая нашла, что Людовик XIV — величайший ко- роль в мире, после того как протанцевала с ним танец. Если я буду писать роман, который сейчас обдумываю, — «Жизнь и смерть солдата». Мысль. Пассивное подчинение — мученичество солдата. Между ним и вторым персонажем я помещу актрису, которая повсюду за ним следует и описывает ему жизнь своего брата, избравшего карьеру поли- тика и адвоката, полную предательств и вознаграждений. В тот день, когда между людьми не будет больше ни восхищения, ни любви, ни преклонения, ни преданности, пророем землю до самого ее цен- тра, заложим туда пятьсот миллиардов баррелей пороха, и пускай она разо- рвется посреди небес на куски, как бомба. ТОЧКА ЗРЕНИЯ. — Государство — это вооруженное правосудие. Воин — это мученик политических идей, государственный деятель и пи- сатель, каковы бы они ни были, остаются не более чем адвокатами. (Продолжение). Лирический поэт взвинчивает мысль до экзальтации, драматург или пи- сатель-философ доказывает ее, государственный деятель пускает ее в ход, используя во всех подробностях. Солдат своей кровью поддерживает ее и утверждает ее правоту. Жертва общества. 30 сентября. С 1 августа до 27 сентября я написал «Жену маршала д'Анкра», прозаи- ческую драму. В ее основу легли идея отмены смертной казни в политиче- ской сфере. Организовал более регулярные маневры 4-го батальона 1-го легиона. 16 октября. В прошлую среду провел вечер у г-на де Мармье42 в обществе г-на де Ла- файета. Он заметил, что я у камина один. Подошел и беседовал со мной око- ло часа о своих затруднениях. Он сказал мне, что желал бы, чтобы с самого
Дневник Поэта 39 начала в Хартию вставили статью об отмене смертной казни, что он ненави- дит политические судилища, что смерть министров была бы огромным злом, привлекла бы к ним всеобщее внимание и превратила бы их в мучени- ков и что сам он, покуда сможет, будет настаивать на том, чтобы виновных отдали под суд. Это ему не удастся. Все время, пока он говорил, я смотрел ему в лицо, ни на миг не отрыва- ясь, по своему обыкновению. Он высок, весьма благородной наружности. Когда он смущается, лицо искажают гримасы, под моим пристальным взглядом он несколько сбивался и с трудом подбирал слова. Он был в про- стом черном фраке без орденов, в круглой широкополой шляпе, как у аме- риканских пуритан, на нем была трехцветная кокарда, черный воротничок и белый жилет. Этот человек — символ республиканской идеи; но кроме этой идеи, нет ничего. Он не зол. Он не жаждет крови. Ошибкой было то, что в палатах слишком поздно началась дискуссия о смертной казни за государственные преступления. Это исключение показа- лось народу уместным. Он жаждет смерти министров и воображает, что их пытались избавить от казни. И он добьется их смерти — просто потому что он этого хочет. Во время Террора какой-нибудь молодой человек вроде Сен-Жюста43 в своем буржуазном одеянии и красном кушаке отдавал приказы генералам, но солдаты пользовались в народе почтением; теперь они это почтение ут- ратили и не вернут его себе, пока не появятся вновь победоносная армия и великий военачальник. Ночью я взял оружие, выстроил батальон в каре и доставил в префекту- ру полиции тридцать узников. Надежная воинская часть, не зависимая от интриг, не запятнанная двумя вещами, которые могли бы ее расколоть или развратить, — дворцовой ле- стью и уличным мятежом: (такая Национальная гвардия, о какой он мечтает). Бал Национальной гвардии был блистателен. Опера прекрасно освеще- на, в меру заполнена. Красивые женщины, наряды без малейшей безвкуси- цы. Элегантная буржуазия, немного сановников в орденах, немного высше- го света. Много никому неизвестных красавиц. 12 ноября. В прошлое воскресенье обедал у короля; королева и Мадам, сестра коро- ля, много и весьма благосклонно толковали мне о «Сен-Маре» и о моих кни- гах. У всего семейства очаровательные манеры, у детей очаровательные ли- ца. У короля черты и повадки проникнуты достоинством; в лице есть нечто общее с Людовиком XIV, в повадках — с разбогатевшим крестьянином. 30 октября я окончил драму в пяти актах, «Жена маршала д'Анкра», ко- торую начал писать 2 августа сего года. Работал над ней приступами, когда
40 Альфред де Виньи приходила охота. Я написал ее для мадам Дорваль,44 которую считаю пер- вой актрисой нашего времени. Это женщина двадцати девяти лет, страстная и одухотворенная. 14 ноября. Вот как я продолжу «Элоа»: Элоа обречена одушевлять последовательно тела античного Раба, сред- невекового Крепостного, современного Наемного работника; и обретая свободу, всякий раз Элоа не может ею насладиться и умирает, чтобы вер- нуться в руки бессмертного горемыки. Словом, она — это моя душа, и она страдает. 21 ноября. Начинаю драму «Мадам Ролан»,45 чтобы скоротать ожидание, пока сыграют «Жену маршала д'Анкра», и чтобы полнее выразить свой замысел, показав одновременно примеры юридического убийства по суду и юридиче- ского убийства волей народа. 26 ноября. Меня навестил Э(дуар).46 Рассказал мне подробности о своей свекрови. Людовик XVIII составил завещание в ее пользу и в пользу г-на Деказеса. Карл X увидел это завещание и порвал его. Г-жа де К(ейла) пошла к нему и показала документ, в коем Людовик XVIII назначал герцога Орлеанского своим душеприказчиком. Карл X выманил у нее эту бумагу. По слабости своей она ее ему остави- ла; он ее не вернул и, вместо того чтобы передать ей завещанное Людови- ком XVIII, назначил ей только пенсию в шестьдесят тысяч франков в год, которой она недавно лишилась. 4 декабря. Бонапарт был на острове Святой Елены. К нему явился молодой англий- ский капитан и сказал: «Я хочу очистить мою страну от такого злодеяния, каким была бы ваша смерть. Поедемте со мной! Мой фрегат в вашем распо- ряжении!». Бонапарт опустил голову и ответил: «Моя роль в мире сыграна; я никуда не поеду». Он был прав; это хорошо сказано. Нужно чувствовать, какова наша роль на этой сцене, и сопротивляться судьбе, когда она хочет вынудить нас
Дневник Поэта 41 сыграть нечто неблагородное и недостойное того действующего лица, кото- рое мы играем. Мне по сердцу эта история. Недавно мне рассказал ее один человек, ко- торому ее сообщил г-н де Лас Каз (сын).47 «Печальная судьба!» — говорит Миллер. Ах, как это верно! В самом де- ле, печальная! 6 декабря. У общества есть нечто помимо писаных конституций, писаных законов, писаных приказов — есть нравы, приличия, и они-то и составляют жизнь циви- лизованного общества. Эти законы обычая намного выше остальных и более нравственны в том смысле, что лучше отражают степень совершенствования нравов. Я докажу это в романе «Герцогиня Портсмутская»,48 где хочу изобра- зить человека, находящегося всегда вне влияния законов и глубоко преступно- го, и другого, постоянно преследуемого законом, но невинного. Судьи в отчая- нии из-за того, что не могут осудить первого и оправдать второго. 6 декабря. Читаю Гете: пьесы. «Клавиго». По мемуарам Бомарше. Из фабулы можно было бы извлечь больше толку. Бомарше бросается в Испанию отомстить за сестру: Клавиго обещал жениться на ней и бросил. Развязка искусственная и неудачная, как почти всегда в пьесах. Мне известно не более четырех безупречных развязок у самых великих мастеров. «Стелла». Нечто вроде сентиментальной задачи, дурно разрешенной. Две женщины, простившиеся с молодостью, с легкостью делят мужчину, простившегося с любовью; но дайте женщинам красоту, а мужчине страсть — и увидите, может ли такое быть. Среда, 9 декабря. Приходил Спонтини, представленный мне Давидом,49 знаменитым скульптором; он просил, чтобы я вместе с ним сочинил оперу. Сент-Бёв50 сказал мне, что перенял от сен-симонистов идею об отмене наследства, но их религия внушает ему отвращение, поскольку он чувствует, что она разрушает личность и убивает непосредственность; он полагает — и сказал мне об этом, между прочим, — что они завоюют землю и что эта сек- та превратится в религию. Еще приходил Бюше, сен-симонистский Арий.51
42 Альфред де Виньи 11 декабря (я). В Париже судят министров.52 Я один командую 4-м батальоном; пишу капитанам, чтобы повиновались только мне. «Виновные» Гете. Сегодня дочитал. Милая комедия в трех актах, с запу- танной интригой. По мысли Гете, мораль: кто чувствует себя невинным, тот бросает первый камень; думаю, что вывел он ее задним числом. Селлер, Альцест, Софи и хозяин, ее отец, сходятся ночью в одной и той же комнате, Селлер ради того, чтобы украсть, Софи ради любви, отец — чтобы прочесть письмо, Альцест — ради любви к Софи. Они крадут, любят и читают; засим следует объяснение. 11 декабря (Ь). Меня охватили сомнения. А не был ли скептиком сам Христос? Да, был, и его сомнения были исполнены любви и жалости к человечеству, той жало- сти, которую я персонифицировал в «Элоа». «Простите им, ибо не ведают, что творят!». Это само сомнение! 11 декабря (с). Терпеть не могу общественные должности; убежден, что истинное вели- чие присуще только тому из людей, кто черпает его в своем характере или в своем гении, а не в доблестях начальствования или подчинения. И еще я ненавижу их оттого, что они заставляют людей держаться на расстоянии от себе подобных, важничать, а это удел глупцов; но более всего они мне отвратительны тем, что с головы до ног окутывают человека тон- чайшей тканью, сетью занятий, которые требуют лишь одну стотысячную часть его ума, в то время как остальной ум остается праздным. 12 декабря. Похороны Бенжамена Констана.53 Я видел его только однажды, минув- шей зимой, у мадам ОТейли.54 По отношению ко мне он вел себя с чарую- щим кокетством, говорил мне прямо в лицо, что почитает меня самым вы- дающимся из молодых писателей. Когда я заговорил с ним о том, с каким ожесточением преследуют поэзию в левой части палаты, он ответил, что это простое проявление благовоспитанности, что люди боятся, как бы не пока- залось, что они желают разбить все оковы, и потому стремятся сохранить хотя бы самые легкие, — оковы литературных правил... Я затеял с ним что-то вроде маленького любезного спора на эту тему, а он, в том что каса- лось «Валленштейна»,55 охотно мне уступил.
Дневник Поэта 43 Это был человек возвышенного ума. Он всегда боролся, не требуя награ- ды; я это уважаю. Но мне кажется, что у него была некая честолюбивая цель, очень высокая, и что он ее не достиг. Он бы не удовлетворился положением пэра Франции или премьер-министра; возможно, ему нужна была республи- ка и пост ее президента. Династия Бурбонов ему докучала, и он способство- вал ее падению; а печаль, в которой он признавался с трибуны, происходила в нем оттого, что он сознавал собственное бессилие возвести что бы то ни было на оставленных им же руинах. У него был весьма благородный профиль, манеры изящные и учтивые, он был светский человек и литератор, — редкое, восхитительное сочета- ние. Полагаю, что у него было холодное сердце, а воображения не было во- обще. 12 декабря, полночь. Прочел в карете «Гёца фон Берлихингена».56 Мне по сердцу сцена с мо- нахом в первом акте. Этот молодой человек, который тяготится монасты- рем и завидует рыцарским доспехам, весьма примитивен. Прекрасен Гёц, по пятам преследующий в лесу клятвопреступление, словно Бог-мститель. Мендо-палач. 19 декабря. Есть в Девоншире город Пензанс (Корнуолл), с таким жарким клима- том, словно это итальянский морской порт. Лучше я поеду жить туда, чем в какой-нибудь французский провинциальный город или городок. 19 декабря. Мастера разрушать, но только не строить — вот они, либералы, перепу- ганные собственным триумфом; главный редактор «Ье Соигпег Ргап$а1$» Валантен де Пелуз — он в одном из батальонов моего легиона — рассказал мне нынче утром те же печальные вести, какие Бенжамен Констан оглашал с трибуны. В его излияниях сквозило желание быть в министерстве: «Я два- дцать два года возглавлял отдел в министерстве финансов... Я был бы не прочь видеть Виллеля57 в министерстве финансов: он человек деловой, без убеждений». Он дурно отзывался о малютке Тьере;58 победившая партия чистит свои ряды, как роялисты в 1815 году. «Он подписал ордонансы и исчез», — гово- рил он. Впрочем, у этого человека огромное самомнение и много здравого смысла. Он уже не знает, где искать государственных людей.
44 Альфред де Виньи Вот-вот начнутся народные волнения. Г-н де Мармье, старый ветро- прах, безмозглый куртизан — именно тот человек, который нужен, чтобы все загубить, бросив тень на Национальную гвардию. Если его не удержать, он развяжет гражданскую войну. Людская непоследовательность, бессмыс- ленное шарлатанство! Вчера он радовался, что пехота изъявляет готовность открыть огонь, а сам что ни день проклинает останки солдат Национальной гвардии. Я остаюсь в Париже из чести и чтобы не подумали, что я бегу от опасно- сти; я увижу, как под предлогом здравого смысла будут бороться честолю- бивые орлеанисты, желающие сохранить свои места, и честолюбивые рес- публиканцы, которые желают их себе снискать, и там и тут — глупцы, коры- стные или восторженные. В один прекрасный день я задохнусь от презрения. Понедельник, 20 декабря. Собрание у мэра. Он сообщает о заговоре, имевшем целью свержение правительства под предлогом суда над министрами. Я отметил, когда он расспрашивал каждого капитана о настроениях у него в роте, что каждый отвечал скорее о том, насколько он имеет влияние на подчиненных, нежели о своих наблюдениях касательно боевого духа солдат. Тщеславие и самоуве- ренность каждого преобладают над стремлением к истине. Весь день и весь вечер — под ружьем. Вторник, 21 декабря. Весь день в палате депутатов, под ружьем. Моя Лидия59 никак не решит- ся ехать одна в деревню. Среда, 22 декабря. Ухожу на улицу. Если случится так, что я не вернусь, мне хотелось бы, чтобы гг. Бризё,60 Антони Дешан и Эмиль Дешан,61 в присутствии моей дорогой Лидии, тщательно пересмотрели бумаги и напечатали то, что, по их мнению, достойно памяти, и ничего больше: «Жену маршала д'Ан- кра» всю целиком, в нынешнем виде и с посвящением г-же Дорваль; фраг- менты романов, которые лежат в папке; «Венецианского купца», а также, под заголовком «Фрагменты», отдельные наблюдения и замечания, раз- бросанные по моим записным книжкам, и стихи из альбома с замком. Сегодня будет правительственный кризис. Я написал в Лондон.
Дневник Поэта 45 Четверг, 23 декабря. Лидия уехала в Бельфонтен. Я провел всю ночь под ружьем, вместе с мо- им батальоном. Живописный бивуак! Солдаты Национальной гвардии за- были про суд и пустились в пляс. А между тем, если бы утром они не явились на поверку, началась бы гражданская война. Нынешнее утро, наступившее сразу после объявления приговора, было самым критическим из всех. То, что десять бывших мини- стров не приговорены к смертной казни, обмануло ожидания парижан; они чуют, что, посулив им этот смертный приговор, у них из-под носа ук- рали кусок. Ярость могла помешать гражданам взяться за оружие. Тогда бы народ, требующий казни, взял приступом тюрьмы, освободил каторж- ников, разграбил лавки и пошел за своими вождями, которые ведут его к мятежу. Артиллерия состоит из юных литераторов, адвокатов, врачей, теоре- тиков, не имеющих собственности, а иногда и ничего не умеющих, посвя- щенных в тайны Общества друзей народа; они медлили с решением, вы- жидая, пока определится позиция Национальной гвардии; если бы они стали во главе народа, остаток Национальной гвардии не двинулся бы с места, застыл в том скептическом нейтралитете, который так присущ французскому характеру, — и все бы погибло. Началась бы гражданская война. Я мог бы написать книгу под заглавием «История нейтрального и скеп- тического большинства». Основная мысль ее — то, что во все времена на- цию спасало и вело к прогрессу большинство — достойное, здоровое, рабо- тящее. Такое большинство вдохновляется не людьми, не формами правле- ния, а только истинными идеями. Его душа, так сказать, — это здравый смысл. Именно оно, это большинство, бросило Бонапарта и армию при Ва- терлоо. Сегодня нейтральное большинство остановило убийц из отвраще- ния к убийству. Пятница, 24 декабря. «О1оЬе» признается, что революционные принципы (которым она при- зывает следовать) вот-вот приведут к бездонной пропасти. Палата пэров — это «половинчатая» аристократия; нужно сделать ее выборной, несменяемой и не наследственной. Какой-нибудь Монморанси представлял то, что представляет лорд; феодальная и земельная аристокра- тия — это было недурно. Ну, а что представляет г-н Лене? Одаренного чело- века, который принес в палату влияние своей просвещенности? Ладно! Но что будет представлять его сын? Ничего — разве что память об отце; ее бы лучше сохранили его произведения и биография, а сыну следует занять это место благодаря собственному влиянию.
46 Альфред де Виньи В полночь. Революция идет своим путем. Она попыталась нечто предпринять — по- мешала Национальная гвардия; теперь ее попытаются разъединить. Когда эти попытки увенчаются успехом, начнется гражданская война. 27 декабря. Сносным образом расположить пять актов трагедии необыкновенно трудно. Но я вижу столько глупцов, которым это удалось, что это бы ме- ня смущало, если бы в один прекрасный день я не сообразил, что в конце концов алгебраические задачи тоже с большей или меньшей четкостью ре- шают обычные люди — а сколько отъявленных глупцов среди алгебраи- стов! ситуация. — Среди всех жизненных разочарований самое забавное, пожалуй, — это смерть. Например, допустим, что некий человек воспламе- нится какой-либо идеей, рассчитывая умереть красиво и перед смертью про- изнести прекрасные слова, но дела принимают другой оборот. Он ранен, и рана его унизительно смешна — пуля угодила совсем рядом с глазом, он проливает слезы, как теленок, и последнее его слово таково: — Компресс! Над этим можно было бы горько усмехнуться в романе. Добавьте отчая- ние любовницы, которая и сама не в силах удержаться от смеха. 28 декабря. Божественное право: принцип. Аристократия: неизбежное следствие. Все это порождение гордыни. Верховная власть народа: принцип. Демокра- тия: неизбежное следствие. Порождение зависти. Так вот они — боги человеческого сообщества, среди которых оно ме- чется с самого своего возникновения! Оно колеблется между двумя порока- ми и между двумя бессмыслицами. Кто посмеет сказать ребенку: «Выби- рай!». Если что-то и помешало обществу сгинуть в постоянных крушениях, это власть наиболее умных людей в каждую эпоху. Эти самозванные короли вновь наилучшим образом пустили в ход свои искусные вымыслы, потому что на чем же еще зиждется искусственное государство, как не на искусном вымысле? Корабельная команда и ее подчинение одному человеку — это чудо об- щественного духа. Национальная гвардия — это вооруженный скептицизм.
Дневник Поэта 47 Мир ведет себя как глупец: бродит, пошатываясь, между двумя бессмыс- лицами — божественным правом и верховной властью народа. ХАРАКТЕРЫ и СУДЬБЫ. — Марат — гонит себя к власти,62 к крови, чтобы спастись. Руссо — борется, чтобы иметь шестьсот франков и служанку. Байрон — потому что кормилица уронила его и повредила ногу. Мирабо — истерзанный долгами.63 Бонапарт — потому что ему нужно кормить братьев. Это не что иное, как теория, созданная мной для собственного употреб- ления, результат глубокого анализа мысли и форм ее проявления: углубля- ясь в это исследование, которым мне приятно заниматься, я чувствую, как сомнение преследует меня на каждом шагу, и соображения эти я излагаю не для того, чтобы установить всеобщие принципы, но чтобы объяснить, каки- ми руководствуюсь я сам, и дать понятие об идеях, побудивших меня облечь свои писания в ту форму, какую я им придал. Мне на роду написано, что какое бы собрание людей я ни увидал, сердце мое начинает биться от глухого гнева на них при виде того, как они самоуве- ренны в своей посредственности, как самодовольны и ребячливы в решени- ях и каким ослеплением бывают продиктованы их поступки. Признаем прямо, народ во Франции не любит ни музыки, ни поэзии. Не сказал бы, что средний класс гармоничнее: он поет так же фальшиво и не чувствует поэзии; но он получает, особенно в Париже, своеобразное воде- вильное образование, которого хватает, чтобы воспринимать мелодии и остроты в тех дозах, какие он в состоянии понять. Он страстно любит ос- корбления, но оскорбления двусмысленные, притворяющиеся каламбура- ми. О, бежать, бежать от людей, удалиться в среду немногих избранных, из- бранных между многими тысячами тысяч! Я долго искал, какая тайная антипатия не велит мне писать для театра, антипатия странная для человека, чей главный инстинкт или талант заклю- чается именно в писании пьес. Анализируя театральное искусство, я понял, в чем дело. Есть в этом искусстве нечто непоправимо зыбкое, та игра, кото- рая принадлежит актеру; а ведь то, что называют игрой, —это ни больше ни меньше как выражение чувств, построение картин и построение сцен, то есть все три источника впечатлений. Французам присуще воображение, когда они действуют, но редко — в минуты одиночества и размышления.
48 Альфред де Виньи 31 декабря 1830. Символ, который следует добавить в «Книгу символов и притч». Как-то раз человечество восстало и воскликнуло: «Что со мной творит- ся? Почему вы заставляете меня работать?». Ему ответили — оно принялось за дело. Продолжая трудиться, оно по- размыслило над ответом и отвергло его. Оно снова восстало. Моисей дал ответ... Оно снова принялось за дело... Платон сказал то-то и то-то... И так далее — шесть веков кряду. Иисус сказал... В средние века — то же самое. Теперь оно снова восстало. Кто ему ответит? 1831 1 января. Скептическое большинство настороженно относится к политическим партиям с их фальшивым энтузиазмом, но оно на них не нападает, не восста- ет и не возмущается, пока само не подвергнется яростному нападению. Тут оно наносит удар, а затем отдыхает, покуда на него не нападут опять. Мои друзья из Сен-Жерменского предместья ждали исхода событий в сво- их имениях. Теперь, когда суд над министрами не привел к революции, кото- рую они ожидали, они пишут мне и ищут со мной сближения. Они спрашива- ют, можно ли перебираться в Париж. Если бы Луи-Филиппа свергли, если бы Национальную гвардию расколола гражданская война и она бы стала сра- жаться сама с собой, они бы обрушили на меня потоки клеветы. Они бы сказа- ли обо мне: «Убит? Поделом: бросился очертя голову в революцию!». Теперь они думают, что король укрепился, и подбираются ближе. Мне пишет Камил- ла д'Оргланд, и в тот же день я получаю приглашение от герцогини де Майе. Привычка к слабости привела к вырождению старинной знати во мно- гих семьях. Вместо того чтобы эмигрировать, следовало смешаться с наро- дом — некоторые из нас так и поступили. 2 января. Лафайет удивился, с каким равнодушием приняли его отставку;1 время ушло. Свобода — единственная доктрина, которая ему подходит; он может
Дневник Поэта 49 что-то значить только в оппозиции и благодаря оппозиции, а когда между ним и законной властью царит согласие, это его тяготит. У него на глазах сложилась без него республиканская оппозиция, и он поспешил туда ринуться. Две партии вырисовываются более четко: революция 1688 года2 — во главе ее король; революция 1791 года3 — ее возглавляет Лафайет. Университеты4 за республику, а народ за Бонапарта. 5 января. Посмотрел Тартюфа, во второй раз, кажется. В Мольере преобладает моралист: на дне каждой тирады — наблюдения, портреты, максимы, и са- ми тирады подчас чересчур длинны и далеки от правдоподобия, но под ко- нец замечаешь, что эти длинные фразы сплетаются в ткань идей, в плотней- шее единство, от которого в памяти остается нравоучение, основная идея, которую автор хотел в нас заронить. 6 января. Анатоль де Монтескью, статс-кавалер королевы, приходил ко мне и рас- сказывал о том дне, когда в Нейи герцогу Орлеанскому подносили корону.5 Монтескью оказался рядом с герцогиней, он заметил, что она в слезах. «Это второй раз, — сказала она ему, — приезжают из Парижа; ступайте за ним поскорей, умоляю вас, и приведите его обратно; быть может, он в Ренси». Монтескью бросается на коня, пускает его в галоп, прибывает в Ренси и об- наруживает, что герцог Орлеанский уже в коляске и готов спасаться бегст- вом еще дальше. Он его останавливает: «Все совсем не так! С вами хочет го- ворить г-жа герцогиня! Спасите нас от анархии! Они не хотят герцога Бор- доского,6 они хотят вас! Спасите нас от республики!». А проезжая мимо Сен-Дени: «Взгляните же, тень Людовика XVIII умоляет вас спасти дом Бурбонов!». Герцогиня уговорила мужа согласиться. Анатоль добавил, что совсем недавно узнал от вождей революционной партии: если бы им предстал герцог Бордоский, его бы проводили к родне, с охранной грамотой, с великими почестями, в карете, запряженной шестер- кой лошадей, но в королевском троне ему было бы отказано. Г-жа де Гонто предложила привезти его в сопровождении переодето- го генерала; сама бы она, переодетая прачкой, поехала с ним от Сен-Клу до Пале-Рояля. Герцог Орлеанский ждал ее там; семья Орлеанских была рада. Герцогиня Беррийская7 сначала хотела этого, потом отказалась, потом опять захотела, но было уже поздно.
50 Альфред де Виньи 7 января. Чем дальше, тем сильнее я презираю популярность и тех, кто к ней стре- мится. Только одного вида популярности следует домогаться — популярно- сти в среде умной аристократии, я назвал бы ее средой избранных. Я слыхал, как люди на улице спорили о человеке, проезжавшем мимо: «Это Лафайет\» — говорил один; «Нет, Лафит,8 — возражал ему другой, — это генерал Лафит*\». Как почетна эта путаница! 8 января. Только несчастные хорошо сражаются, те, для кого горести войны легче горестей мирного времени. Нужно себя знать и долго размышлять о собственных слабостях, прежде чем браться за перо. Сам я по природе (как мне кажется) — до кончиков ног- тей моралист и человек театра, потому что взгляд у меня проницательный, твердый и устремлен на главное. 10 января. Женщины любят, чтобы их любили. Вот почему все самые холодные по- эты и писатели лезли вон из кожи, чтобы сойти за страстных влюбленных: «Рене», «Лара»9 и т. д. Только один остался искренним и признавался в хо- лодности и равнодушии; он чистосердечно поведал о любви литератора, за- родившейся только в голове, — и за это женщины его возненавидели; это Бенжамен Констан, и «Адольф»10 — это его характер. 11 января. «Наполеон» Дюма. — Дурная книга, дурной поступок! «Кёуо1иПоп» 1830 года, вечерняя газета, говорит министрам, что они ве- дут себя весьма неподобающим образом — а они-то при Бурбонах слыли карбопариями\ 12 января. Читая Марло, английского поэта, современника Шекспира, (издание?) 1616 года, я обнаружил пьесу, озаглавленную «Доктор Фауст», сыгранную в * Правильно: Лаффит. Простые люди смешивают написание фамилий обоих деятелей. — При- меч. А. дс Виньи.
Дневник Поэта 51 1590 году, Гете ее перевел и почти полностью позаимствовал, а считается, что его «Фауст» — оригинальное произведение. Марло написал также «Мальтийского еврея», подсказавшего Шекспиру идеюШейлока.11 13 января. Начитавшись софизмов и рассуждений в газетах, я полагаю, что Мон- тескье написал такую безвкусицу как «Книдский храм», устав от «Духа за- конов».12 15 января. Дюма написал в «Наполеоне Бонапарте» жестокие слова о Бурбонах под влиянием гнева на короля. «Мне заплатили неблагодарностью», — го- ворит он. В те три июльских дня он чуть ли не в одиночку ринулся в Суас- сон за порохом. Я упрекнул его в том, что он обрушивается на побежден- ных. Поэты все же — не более чем плагиаторы! Печально обнаруживать, что и самые блистательные часто, слишком часто этим грешили. Гете заимствовал идею «Фауста» у Марло, а Вальтер Скотт взял у Гете (из «Эгмонта») восхитительную сцену, где Ами принимает Лестера, пере- одетого знатным вельможей. 17 января. Только что узнал, что министру внутренних дел поступил донос о том, что я — карлист.13 Несколько дней назад в Пале-Рояль донесли, что я рес- публиканец. Вот к чему приводит преданность в революционные времена! Я отрекся от пристрастия к уединению и покою. Я рисковал жизнью, пожерт- вовал своим временем, пренебрег здоровьем, чтобы навести некоторый по- рядок посреди безграничной и бездонной анархии. Не будь Национальная гвардия тем, чем ей и следует быть, то есть беспристрастным военным соеди- нением, вышло бы, что я поддерживаю правительство и его ошибки. У ме- ня — ни положения, ни собственности, с какой стати мне защищать собст- венность, на которую со всех сторон наступает интриганство? Потому что это наступление было насильственным, а я ненавижу насилие — оно ставит физическую силу выше духовной. Но если бы оно пустило в ход убеждение, то я бы его поддержал!
52 Альфред де Виньи 19 января. Леон де Вайи,14 Антони Дешан,15 Дюбуа16 (из «О1оЬе»), Бюше,17 Эмиль Дешан — вот те, многочисленные во Франции, люди, которые, подобно Ри- варолю,18 расточают свой ум в повседневной болтовне и, как Рейн, уходят в песок. У них, как у любого француза, воображение появляется и обретает плоть лишь в тех случаях, когда его подхлестывают превратности жарких споров или внезапного соперничества. Люди созерцательные теперь редки. Кузен и Вильмен19 нуждаются в чте- нии лекций, чтобы идти вперед... Бризё20 нуждается в критике и становится искусным, когда у него в распоряжении имеется тело, которое можно рас- членить и препарировать. Виктор Гюго берет отовсюду и заботится лишь о форме. На мой взгляд, только Ламартин21 ни в ком не нуждается, кроме са- мого себя, да Баланш,22 да, быть может, я — из ненависти к тому, что делают другие, из потребности искать в себе самом, в своем нутре источник вдохно- вения да из привычки анализировать самого себя. О Франциск Первый, Франциск Первый, ты один понимал французов, когда избрал символом саламандру!23 Франциск, истинный француз! Ты жил в огне! Огонь — наша единственная стихия! Январь. Больше всего мне в жизни повредили мои белокурые волосы и тонкая талия. Чтобы внушать почтение черни, литератору нужно быть отвратительно грязным, обладать безобразной, отталкивающей и гримасничающей фи- зиономией педанта, а говорить тяжеловесно и суемудро; военному нужен высокий рост, лицо смуглое и заросшее бородой. Я видел, как один генерал, производивший смотр 55-го линейного пол- ка, в котором я был капитаном, остановился и сказал полковнику: «Вот это- го произвели в капитаны, конечно, благодаря высокому покровительству!». А я стал капитаном по выслуге лет, девять лет проходив в лейтенантах. — «У вас чересчур хорошие манеры, друг мой, — сказал мне Фонтанж. — Я с трудом убедил его, что вы превосходный офицер». Знавал я также пэра Франции, который обнаружил некоторую глубину взглядов в «Сен-Маре» и моих стихах и пожелал со мной познакомиться. Он увидел, как я смеялся с Дельфиной Гэ,24 и я заметил, что с тех пор он куда меньше искал моего общества; так ребячливы бывают представления у иных людей! Я прочел «Эгмонта» Гете. Скверная развязка, нескладная и сочиненная для оперы; Фердинанд — чересчур немец в дружбе и выпадает из сюжета.
Дневник Поэта 53 Клара нехороша в конце: у нее только одна очаровательная сцена в третьем действии. Бракенбург — очаровательный набросок, из которого Вальтер Скотт сделал портрет, запечатлев его в Трессилиане из «Кепилворта». Аль- ба хорош. Молчалив, лаконичен. Хорошая развязка — редкость, а когда она хороша, замечаешь, что автор прибег для этого к сочетанию не слиш- ком-то достойных средств. Театр — это балаган с марионетками! В нем нет места истинному развитию характеров и философии! Если бы у вас достало сил подавить в себе чувство лютого гнева или страха, которое подхватывает вас и тащит прочь, как воздушный шар гон- долу; если бы ваша мысль, внимательно оценив и обдумав положение ве- щей, способна была подавить и загасить это чувство, заглушить голос кро- ви, опьяняющей ваше сердце и мозг; если бы вы были на это способны, — вы бы никогда не стали преступником! Преступная слабость — это род опьянения, а значит, привычка к ней имеет сходство с пьянством! 26 января. Покажите мне справедливый принцип и справедливого человека — и я их приму. Я буду их защищать. Но принципы людей ложны, а сами люди лживы. 10 февраля. (Обедал у короля,25 он долго со мной беседовал.) Череда интриг... скуч- ный перечень низостей... Утратив все права, эти принципы втайне сохрани- ли самое страшное из них — право презирать свой народ. Февраль. (Посещение престарелого родственника, который удивляется, видя его в рядах Национальной гвардии вместе с лавочниками.) Когда у нас под нога- ми все трещало, разумнее было в спешке создать ублюдочную королевскую власть, чем допустить, чтобы нация рухнула, как при Терроре. Я видел, как бежало множество мужчин, женщин и детей, среди которых пытался проложить себе путь человек в серой шляпе, в коричневом фраке, с огромным зонтом под мышкой, расталкивая всех, как попало, направо и на- лево; то и дело окружающие волнами налетали на него, как на крепостную стену, щит или решетку: до главной лестницы он добрался в ужасном виде, — жилет расстегнут, манжеты оторваны, шляпа измята из-за приветствий, кото- рые он пытался рассылать из этой давки, утопая в ней; это был — король.26
54 Альфред де Виньи Человечество обладает теми же правами, что и отдельный человек, ко- торый вправе заботиться о лечении своего тела. Если мы отдаем предпочте- ние жизни перед смертью, то и цивилизацию должны предпочитать варвар- ству. Никакое племя впредь не располагает правом пребывать в варварстве рядом с цивилизованными народами. Ислам — самая косная и самая упря- мая религия, и если народы, ее исповедующие, от нее не откажутся, им при- дется погибнуть. Нынешние поколения достойны жалости, и их война вы- глядит справедливой. Но можно только порадоваться за грядущие поколе- ния, которые будут счастливо жить в мире; они будут славить отвагу отцов, в точности так же как англичане, живя в лоне норманнской цивилизации, славят отвагу саксов. 20 августа. Виктор Гюго в своей «Марион Делорм» явил нам безупречный образец стиля. Публика не видит, что единственный его талант заключается в создании стиля. Ни у кого еще такая прекрасная форма не сочеталась со столь незначи- тельной глубиной, и у него нет ни единой собственной идеи, ни единого убе- ждения, ни единого наблюдения над жизнью или мечты, простирающейся над временами, но словами он владеет с поразительным искусством; многие только этим и запомнились, и с ним будет то же самое. 23 декабря. Родиться без состояния — величайшее несчастье. От него никогда не из- бавиться в нашем обществе, основанном на золоте. Я последний сын в очень богатой семье. Мой отец, разоренный револю- цией, жертвует остаток денег на мое образование. Добрый старик, седовла- сый, одухотворенный, образованный, израненный, искалеченный в Семи- летней войне, и веселый, полный приветливости, обходительности. Мне да- ют прекрасное воспитание. Развивают любовь к искусствам, данную мне от рождения. Во время Империи, стоило мне увидать императора, в сердце у меня сразу вспыхивало желание идти в армию. Но надо было достичь воз- раста; к тому же мои близкие ненавидят великого человека; они делают все возможное, чтобы я поменьше о нем думал. Совершается Реставрация. В шестнадцать лет я вооружаюсь двумя пистолетами и с белой кокардой на шляпе спешу воссоединиться со всеми роялистами, которые хоть сколь- ко-нибудь о себе заявили. На собственный счет вступаю в красные роты. Ло- шадь ломает мне ногу. Хромой и едва излечившийся, я сопровождаю Людо- вика XVIII в его беспорядочном бегстве в Бетюн,27 постоянно оставаясь в
Дневник Поэта 55 арьергарде, лицом к лицу с уланами Бонапарта. В 1815 году, после месяцев пехотной службы, я оказываюсь в королевской гвардии. Девять лет дожида- юсь капитанского чина по выслуге лет. Я был независим в мыслях и в речах, я был бедняк и поэт — трижды достаточно, для того чтобы попасть в неми- лость. После четырнадцати лет службы, наскучив ее однообразием в мирное время, я женюсь. Без меня совершается революция, основанная на весьма смутных принципах. Незаинтересованный наблюдатель и скептик, я смот- рю и жду; отныне я предан только моей стране. 31 декабря, полночь. Год миновал. Хвала небесам, что прошел он так же, как другие, и ничто не нарушило независимости моего характера и нелюдимого счастья моей жизни. Я никому не чинил зла. Я ни строчки не написал против совести, ни про- тив кого бы то ни было из живущих; в этом году я так же не причинял зла, как и в прочие годы моей жизни. 1832 17 февраля. Вторая консультация Черного доктора1 будет посвящена вопросу о са- моубийстве. Одна из консультаций — вопросу о чести во времена свободной прессы и дуэлей. Моя истерзанная душа отдыхает на идеях, облеченных в мистическую форму... Душа, гонимая ветром, подобная Франческе да Римини!2 Твоя ду- ша, о Франческа, возносилась, держа в объятиях возлюбленную душу Пао- ло: моя душа похожа на твою! Что ж, разве душа моя недостаточно прекрасна, чтобы обойтись без по- мощи слов и гармонии звуков? Для меня молчание — сама Поэзия. Когда сочиняешь стихи, глядя на часы, стыдишься того, как много вре- мени тратишь на поиски покладистой рифмы, которая бы не слишком вре- дила замыслу. Общественный строй всегда дурен. Время от времени он бывает всего лишь сносным. Спор между дурным и сносным не стоит ни капли крови. Это
56 Альфред де Виньи теория убийцы. Теория деятелей септембризад,3 и инквизиторов, и Равалья- ка,4 и Лувеля.5 Общественный строй дурен и всегда будет дурен; в те времена, когда Господь самолично почтил нашу землю своим пребыванием, ему было так легко указать нам совершенную форму правления. Род людской упустил эту бесподобную возможность, которая больше ему уже не представится. Зна- чит, надо смириться с тем, что нет ничего неизменного, несмотря на вопль: «На сей раз это уже навсегда», — вопль, который всякий раз хором испуска- ют все законодатели, учреждая очередное нововведение. 28 февраля. Пишу Антони Дешану6 с просьбой склонить к молчанию тех моих дру- зей, которые упрекают министров в том, что меня не представили к кресту. Возражаю против каких бы то ни было действий, предпринимаемых ради этого. Как трудно не допустить себя принять поощрение! Февраль. Религия чести нередко оказывалась настолько могущественной, что за- мещала собой в людских сердцах христианскую веру. Часто в ее основе ле- жало уважение к своему дому, имени и предкам. И монархическая Франция часто предлагала прекрасные примеры всего этого. Я полагаю, что такой роман, как те, что писал Вальтер Скотт, годился только на то, чтобы описывать страну, неизвестную в Европе, ее нравы и природу. Купер был прав,7 когда стал рабски ему подражать, поскольку ему надо было поведать об Америке. Но те, кто захотел произвести те же действия над хорошо известными странами, ввели в грубое заблуждение всю Европу. В «Сен-Маре» я попытался переиначить его подход, переместив драма- тизм в образы исторических персонажей и вымышленные фигуры на гори- зонте, едва наметив страну и народ. Но я искал то, что отвечало бы моей мысли; и я нашел это только в «Стелло». ЫОТЕ. Лукреций8 представляет себе душу в образе глаза. Разум — его зра- чок, душа души. Платон9 называет разум сердцем души. Эе паШга гешт, III. Февраль. «Актриса», роман. Из-за нее отравился за кулисами офицер.
Дневник Поэта 57 Изнеможение актрисы: она говорит, что «растратила на этих людей всю свою душу». Герцог легко ее завоевал, она покинула сцену, чтобы не расставаться со светом. Она колотила горничных, а они прощали М[ари] всё. Я любил сидеть у нее в уборной, пока она гримировалась. «Ах, если есть Бог на свете, — вос- клицал я, поскольку имел несчастье в этом усомниться, —да благословит он тебя...» — «Сделай мне ребенка!» — восклицала она в горячке. Я беспрестанно видел перед собой мужчин, которых она любила, они вызывали во мне отвращение. «Ах, какая надобность в муках после смерти, все они даны нам при жизни в наших горестях и печалях». Это была и моя мука, и моя кара. «Если я умру прежде тебя, — сказала она, — положи на мо- ей могиле мраморную плиту, и т. д.». Я исполнил ее волю и положил над ней мрамор, увы! Когда я ее узнал, первое время она всегда носила траур, и я ни- какими силами не мог убедить ее отказаться от этого наряда. Я называл ее «моя красота», а она меня — «моя доброта». О Лидии,10 спустя семь лет после того, как мы поженились. В мире нет характера более совершенного, более ровного, разума более справедливого и прямого, исполненного большего простодушия и большей тонкости, и в то же время нет сердца более преданного. Несмотря на мои недостатки, я проникнут к вам восхищением и нежно- стью. астролябий. — Это был сын Элоизы и Абеляра.11 Любовь ученая, пылкая, педантичная, теологическая и диалектиче- ская — это прекрасный, великий предмет, еще совершенно новый для описа- ния. Труд Абеляра «Ехатегоп т Сепезт» был напечатан в «Сокровищнице анкедотов» Мартена. «Вторая консультация» будет называться «Авель», а может быть, и «Ас- тролябий». Ах, если мертвые могут любить, то какая неблагодарность с их сторо- ны — не любить меня! Ведь я думаю о них с такой огромной любовью, слов- но они живут здесь, рядом, и склоняются надо мной. Мне нанес визит адъютант императора Николая, барон фон Мейен- дорф;12 он сказал, что Гете несколько раз говорил ему обо мне с восхищени- ем. Мне повторила это его молодая жена, Гете внушил ей желание со мной познакомиться. Вальтер Скотт сказал ей также, что по-французски он чита- ет немного, но все мои книги прочел с упоением.
58 Альфред де Виньи Стих: ...для этих чародеек Мертвы живущие и живы мертвецы. 4 марта. Беседа мешает мне следовать ходу моих мыслей. Только страсть занима- ет меня настолько, что не дает моим мыслям перескакивать на другой пред- мет и мешает мне беспрестанно что-то творить и сочинять. Не люблю говорить; вот почему я не хотел быть ни выборщиком, ни из- бираемым. Я люблю только беседу наедине с любимой женщиной или с ум- ным и благородным мужчиной. Из всего, написанного людьми, восхищения достойны только две вещи, — их поэзия и философия. Научные труды — не более чем накопление фактов или слов в памяти. Знание — лишь украшение, подпорка или цемент, на котором держится философский или поэтический памятник, и ничего более. четвертая консультация. — янус. — Черный Доктор встретился со школяром, который ни в чем не сомневался и самодовольно насмешничал надо всем, чего не любил. Доктор для забавы стал рассказывать ему всякие истории, причем в диаметрально противоположном смысле. Так, он доказал ему, что Нерон13 был добродетельным государем. Он доказывает все. астролябий. — Исследователь глубины нестерпимого тщеславия, свой- ственного теологии. Возвысить женщину, живущую в любви и вере (как Элоиза) над мужчиной, живущим в гордыне бесполезных трудов разума. Астролябий. Абель был один из молодых людей, загубленных лордом Байроном, что зачесывают волосы гладко, как Бонапарт, и заполняют жизнь мнимыми угрызениями совести. вторая консультация — о самоубийстве. Она охватит все виды само- убийства и примеры всех приводящих к нему причин с глубоким их анали- зом. Там я выскажу все мои мысли о жизни. Они утешительны самой своей безнадежностью. Отсутствие всякой надежды полезно и благотворно. Надежда — величайшее из наших безумств. Если хорошо это усвоить, любая удача — приятная неожиданность. В этой тюрьме, именуемой жизнью, откуда мы друг за другом уходим на смерть, не следует рассчитывать ни на какую прогулку, ни на какой
Дневник Поэта 59 цветок. И тогда малейший букетик, малейший листочек радует взор и сердце, и мы благодарим ту силу, что позволила им встретиться на нашем пути. Правда, вы не знаете, почему вы оказались узником и за что наказаны; но вы твердо знаете, какова будет кара, — страдания в тюрьме, затем смерть. Не думайте ни о судье, ни о суде — об этом вы никогда и ничего не узнае- те — думайте лишь о том, как бы отблагодарить неведомого тюремщика, нередко дозволяющего вам радости, достойные рая. Таково краткое изложение рецепта, которым завершится «Вторая кон- сультация Черного Доктора». ко второй консультации. — Все злодеяния и пороки происходят от слабости. Значит, они заслуживают только жалости! Возвращаюсь к замыслу «Второй консультации». Вот жизнь человеческая. Представляю себе толпу мужчин, женщин и детей, погруженных в глу- бокий сон. Они пробуждаются в заточении. Привыкают к своей тюрьме и устраивают себе там маленькие садики. Но вот мало-помалу они спохваты- ваются, что их одного за другим навсегда уводят прочь. Они не знают, ни почему они в тюрьме, ни куда их потом препровождают, и знают, что не уз- нают этого никогда. Однако есть среди них такие, что подают в суд жалобы, добиваясь, что- бы им показали их дело, а некоторые сами сочиняют отдельные его доку- менты; а другие рассказывают, что с ними станется после тюрьмы, хотя са- ми того никогда не узнают. Разве они не безумны? Несомненно, хозяин тюрьмы, ее начальник, пожелай он того, сообщил бы нам, в чем состоит наше дело и каков приговор. Поскольку он этого не пожелал и не пожелает никогда, ограничимся тем, что поблагодарим его за более или менее сносное жилье, которое он нам дает, и раз уж мы не в силах избавиться от общей для всех плачевной до- ли, не будем усугублять ее бесконечными вопросами. Мы не уверены, что уз- наем все, когда выйдем из нашей камеры, но уверены, что ничего не узнаем, пока мы в ней. «Буря» прекрасно показывает три категории поэтических понятий у Шекспира. Лорд Байрон воспринял поэзию Ариэля и Калибана,14 Вальтер Скотт — моряков. Только плохая литература может прокормить человека. Хорошей это не по силам.
60 Альфред де Виньи Я познакомился с мадам Санд, автором «Индианы». Этой женщине на вид лет двадцать пять. Наружностью она напоминает знаменитую Юдифь в Музее.15 Черные вьющиеся волосы, ниспадающие на ворот, как у ангелов Рафаэля. Огромные черные глаза — такие глаза полагаются таинственней- шим и прекраснейшим из итальянских лиц. Ее черты строги и неподвижны, нижняя часть лица не очень приятна, рот нехорош. Манеры неизящные, раз- говор резкий. Осанка, язык, звук голоса и смелость выражений — мужские. Как я узнал, госпожа Санд безрассудно сказала одной моей приятельни- це, что ее мать была танцовщицей кордебалета. И что ей самой Латуш16 за- пускал в голову чернильницей, когда она писала для «П^аго» за десять франков в месяц. — Я до сих пор не в силах постичь образ жизни этой жен- щины. Время от времени она ездит в деревню повидать мужа, а сама кварти- рует в Париже с любовником. — Эта женщина связана своеобразными уза- ми товарищества с Ж. Жаненом17 и Латушем. Ее дочь зовут Соланж. доктор. «Развивайте вашу мысль — развивайте дальше — хорошо». Д-р. Заметьте, что негодяи возбуждают больший интерес, чем невинные люди — мы благодарны им за малейшие их достоинства. СТЕЛЛО. — Почему работа мысли придает лицу жестокое выражение? Д. Это отказ от настоящего ради созерцания прошлого и будущего. Раз- рыв требует жестокости. Гейне еврей. Несколько раз он приходил ко мне. Он мне не нравится. Он кажется мне холодным и злым. Это один из тех иностранцев, которые, не до- бившись славы в родной стране, жаждут обрести ее в чужой. Робеспьер — холодный адвокат — злой и трусливый. Тьер18 называет сочинения Андре Шенье19 гениальными набросками. Это завершенные и безупречные живописные полотна. заметки о девяносто третьем. —Девятое термидора. Восьмого умер Анд- ре де Шенье (Тьер). Шла борьба между Конвентом и Коммуной.20 Анрио21 хо- тел открыть огонь. Судьбу Девятого термидора определил отказ канониров. Если бы один из канониров поднес огонь к фитилю, лицо мира было бы иным. Нападавшие потерпели поражение. В ходе Революции такое произошло впервые. По этому признаку видно, что восходящее движение заверши- лось. — (Минье)22 (хорошо просмотрел незавершенное). Трудно себе вообразить, что Робеспьер был ребенком, что няня носила его на руках, что мать ему улыбалась и люди говорили о нем: «Какой слав- ный малыш!».
Дневник Поэта 61 30 марта. АСТРОЛЯБИЙ. — Солон23 сказал в своих «Законах»: «Пусть тот, кто смерти жаждет, уведомит архонта24 и умрет». Разрешил самоубийство. В голове у меня — прямая линия. Стоит мне пустить по этим рельсам ка- кую бы то ни было мысль, она стремится вперед независимо от моей воли, пока я действую или говорю. Эпиграф к одному из моих стихотворений: Я буду петь для муз и для себя. Юлиан Отступник25 (Мизопогон) 26 марта. В «Институциях» Сен-Жюста26 есть только одна хорошая мысль, а имен- но: «Обычно говорят: тот гражданин, кто получает свою долю почестей, от- личий, — это заблуждение! Вот гражданин: тот, у кого достояния не больше, чем дозволяет иметь закон; тот, кто не исправляет никаких должностей и не делит ответственности с теми, кто правит государством. Кто исправляет государственную должность, тот уэ/се не парод. Обла- дающий каким бы то ни было индивидуальным могуществом не может при- надлежать к народу. Если бы власти были частью народа, они были бы мо- гущественней его. Власти не могут достичь какого бы то ни было привиле- гированного положения по отношению к народу. Они вознесены лишь над виновными и над законом. Добродетельный гражданин достоин большего почтения, чем должностное лицо. Если речь о чиновнике, не следует говорить о нем „гражданин"! — этот титул слишком высок для него!». Март 1832. Кончил «Стелло». Мне понадобились ночи и ночи, чтобы выразить и в слабой мере сделать достоянием публики одну-единственную мысль, кото- рую я обдумывал одну-единственную бессонную ночь. Как добр Господь, какой чудный тюремщик: он насадил столько цветов во внутреннем дворе нашей тюрьмы! И есть люди (возможно ли в это пове- рить?), которым тюрьма становится так дорога, что они боятся, как бы их не освободили! До чего же велико это чудное и утешительное милосердие, если
62 Альфред де Виньи оно делает наказание столь сладостным для нас! А ведь ни один народ не усомнился в том, что мы наказаны — неизвестно за что. Март 1832. Ни на что в жизни не надеяться и все презирать. Затем придет спокойст- вие. Иллюзии — хлеб глупцов. Сильный человек лишь иногда упивается ими, как крепкими винами, испытывая нужду в опьянении. Лекарство про- тив тоски. Идея «Утешений» и «Черного Доктора» пришла мне благодаря очень простому наблюдению: я заметил, что все люди больны разумом. Главное — следует уничтожить надежду в сердцах людей. Тихая, без вспышек гнева и без упреков небесам, безнадежность — это и есть мудрость. Отныне принимаю с признательностью все радостные дни и даже все дни, которые не приносят мне горя или печали. Сегодня я был болен и, опасаясь посмертных издателей, сжег трагедию «Ролан»,27 другую — «Юлиан Отступник» и третью — «Антоний и Клеопат- ра» — попытки, неудавшиеся наброски, которые нацарапал с восемнадцати до двадцати лет. В «Ролане» был только один сносный стих про Иисуса Христа: Сын, изгнанный с небес, в пустыне ты страдал. 5 апреля. Ситуация. Лодка в море — терпит бедствие. Бросают за борт самое ценное. Одна женщина не хочет лишиться узла: он ей слишком дорог. В этом уз- ле она прятала своего любовника; когда узел швыряют за борт, она бросает- ся в море с ним вместе. Я поправляюсь после долгой болезни, имевшей симптомы холеры. Удивляюсь, что я не умер. Я молча терпел ужасные боли, был уверен, что больше не встану. Похоже, что мой приговор опять отсрочен.
Дневник Поэта 63 7 апреля. Хотел бы я иметь такого друга, чтобы он дал слово застрелить меня, ес- ли когда-нибудь я впаду в безумие или в детство. Такие друзья были только в античности. Христианство сделало человека плаксивым. Это я хочу передать в «Юлиане Отступнике». Мадам де Сталь,28 так же как я, полагает, что люди, из которых соста- вился этот комитет, не обладают выдающимися талантами. Революционная власть была для свободы то же, что инквизиция для ка- толицизма. Жозеф де Местр;29 не сознательный лжец, а сознательный фальсифика- тор. Ведь он знает, что лжет, и притом считает, что говорит истину. Письма об испанской инквизиции Письмо первое. Устанавливает, что инквизиция никогда не проливала крови, была доброй, мягкой, щадящей, стр. 6. Софист де Местр, наделенный неслыханным даром внушать ложные идеи, даром, присущим в особенности тем, кто стремится установить систе- му и все привести в согласие с одной-единственной идеей, цитирует в надеж- де доказать, что инквизиция никогда не проливала крови, пустопорожнюю церковную формулу, принятую и поныне, посредством которой инквизиция передавала еретика светским властям, прося их обойтись с преступником милосердно. Причем Жозеф де Местр знает, что смысла в такой формуле не больше, чем в словах «ваш покорнейший слуга», которые ставятся в конце письма. По этой просьбе светские власти сжигали осужденного. Книга напечатана у Мекиньона, улица Святых Отцов, № 10, 1822. Письмо второе. Жозеф де Местр обвиняет Монтескье30 за то, что тот обесчестил себя на- писанным в «Духе законов», книга 25, глава 13. Он говорит: «Ересиарх, упорствующий еретик и распространитель ере- си бесспорно должны быть помещены в разряд величайших преступников». Мы судим их согласно «Равнодушию к вопросам религии»,31 написан- ным в нашем веке. Такова идея и таково заглавие сочинения аббата де Ла- менне. АСТРОЛЯБИЙ, или современное самоубийство.32 — Самоубийство, если это не судорога отчаяния, — проявление смехотворной суетности. Отдай- тесь вашей боли. Если она сильнее вас, она все равно одолеет вас и без вашей помощи, если нет — ваша жизнь ее одолеет. Это внутренняя борьба, борьба не на жизнь, а на смерть, которая вершится без вашего ведома.
64 Альфред де Виньи «Берегитесь, сударь, в литературе всегда были комедианты. Вы будете самым скверным в труппе». В поэзии, философии и в любой литературе, если у вас достает времени только на то, чтобы думать и писать, вы погибли. Нужно, чтобы было время мечтать. Как печально разочаровываться в единственной партии, примкнуть к коей позволяло мне мое рождение! Я выглядел бы трусом или ханжой, тол- кай я Францию в сторону республиканского правления, а между тем она с 1789 года живет при демократии, и в силу такого важнейшего факта, как раздел собственности, тщетно было бы пытаться превратить ее в империю, конституционную монархию и гражданскую монархию. Франция — демо- кратическая республика. Астролябий должен быть чем-то вроде ангела, который ходит от отца к матери и утешает их. Суббота, 22 апреля 1832. Я только что напечатал «Первую консультацию Черного Доктора». По- ложение поэта в обществе. 26 апреля. Некоторые философы-стоики снисходительно относились к самоубий- ству, называя его еипо1оп е8а(о(еп: разумный выход. реабилитация. — Чтобы осудить самоубийство, люди почитают се- бя вправе оскорблять прах. Так нелепа показная добродетель атеистов. Некоторые, не знаю почему, ни за что не желают допустить, что общест- во может быть неправым, и, не вникая в суть дела, обрушиваются на его жертвы. Еще не остыло тело Чаттертона,33 а в Лондоне уже сочинили бурлеск- ный стишок на его смерть. Г-жа де Монкальм знала м-ль де Куаньи,34 ту, что была под арестом вме- сте с Андре Шенье и для которой он написал «Юную пленницу». Впоследст- вии она вышла замуж за г-на де Флери, развелась, затем вышла замуж за г-на де Монтрона, который ее разорил тем, что, по его собственному выра- жению, «округлял» земли жены, то есть что ни день распродавал их по ку- сочку. Наконец она ушла от него и умерла много лет спустя. Она была смугла, черноглаза; смелая и живая, с пламенными речами, по- хожа на Коринну у Жерара.35
Дневник Поэта 65 Я недоволен «Воспоминаниями» Нодье.36 Все хорошее, что есть в его на- блюдениях над людьми и временами, он портит слишком романтическими, надуманными и высокопарными небылицами. Д-Р: В этом было нечто роковое. Я думаю, что ему не суждено было боль- ше ничего создать, потому он и умер. 1 мая. Чтобы написать «Стелло», я прочел: Все сочинения Робеспьера: 1. Речи против смертной казни; 2. Речи за смертную казнь; 3. Речи о 8 термидора; 4. Речи о позорных наказаниях, г-на де Робеспьера, адвоката парламента; а также пять или шесть других «речей в Конвенте» о войне и на другие темы; похвалу Грессе.37 Там я обнаружил многословную посредственность, отсутствие глубоких и новых идей, а есть только энергия и меланхолия в «Речи о 8 термидора», поскольку ее возвышает величие ситуации и предчувствие неизбежного и близкого краха: это отчаянное сопротивление загнанного кабана. Сочинения Сен-Жюста: «Речи», разрозненные, как и речи Робеспьера, и напечатанные в тот са- мый день, как были произнесены. «Установления» Сен-Жюста. Сочинения добродетельного и упрямого ребенка, ограниченного и ли- шенного наблюдательности. Все труды Жозефа де Местра. Я их купил. Отважный софист, ум, склонный к фальсификации, не просто лживый — полагаю, что он лгал умышленно. Упорствовал в своей лжи с мрачной и му- чительной решимостью. Все воспоминания о тюрьмах девяносто третьего года: «Воспоминания» Риуффа, г-жи Ролан и т. д. Я посетил Сен-Лазар и узнал подробности о г-же де Сент-Эньян от моей матери, которая ее знала, и от г-жи де Монкальм. Мне недостает таких книг Ж. де Местра: 1. «Очерк об исходном принципе политических конституций» (Париж, Типографское общество, 1814); 2. «Об отсрочках божественного правосудия», трактат Плутарха, 1816, Лион; 3. «Письма об инквизиции» (Мекиньон-сын, книгопродавец, улица Свя- тых Отцов, 10, 1822). 3 Альфред де Виньи
66 Альфред де Виньи Темы, между которыми я колеблюсь: «История Монка». «Герцогиня Портсмутская», роман. «Мария Сильвия», трагикомедия. «Рахиль», драма. «Альме». «Отделалась испугом», комедия. «Деревенская актриса», роман. «Майор Андре». «Женевский епископ». «Астролябий». «Старый тесть». «Вознесения». 4 мая. Юм38 сказал: все усилия философии не могут оправдать Бога в том, что он создал грех. Ему следовало бы сказать: зло и болезнь. И впрямь, в этом и заключена вечная проблема. На самом деле, есть только одно мудрое учение, и я буду исповедовать его всю жизнь: Безнадежность, исполненная милосердия и терпения. 5 мая. Спокойная безнадежность может улыбаться постоянно. Что на свете редкостней взрослого человека? Я вижу везде только детей. Старых детей, играющих в унылые игры. Не люблю беседовать о метафизике, философии и морали. Слишком серьезные материи для разговоров. Об этом нужно писать. В разговоре тре- буется слишком много обходительности и всегда не хватает времени. Комедия — это сатира. Трагедия должна вдохновляться любовью и ужасом, комедия — ненави- стью и критикой. Трагедия вызывает в людях слезы и умиление, комедия — горький иронический смех, и, в общем, в распоряжении у зрителей комедии два способа ее одобрить — смех и рукоплескания, а у зрителей трагедии — только одно, руки, потому что слезы они прячут и подавляют. Все это пото- му, что чувство ненависти преобладает в нас и всегда сопутствует чувству жалости. Дело в том, что узники, долго отбывающие вместе заключение, на- чинают терзать и ненавидеть друг друга.
Дневник Поэта 67 8 мая. Почему же я рожден любящим истину и яростно ненавидящим ложь? Меня возмущает какое бы то ни было лицемерие! Я сто раз неправ!.. Как не понимать, что от века существует недомолвка, загадка, причем отгадка всем известна, это воистину секрет Полишинеля, постоянное сопровождение лю- бых политических гимнов, и это — личная выгода\ Я слышу его, узнаю — и все еще возмущаюсь? Это бессмыслица! Лучше бы я подхватил общий тон и спел песенку в похвалу одной из партий! Вся эта любовь Вертера, Паоло, Ромео, де Грие39 кажется женщинам весь- ма глубокой и неподражаемой, но объясняется все тем, что они были несчаст- ливы. Разве они не могли любить так же сильно и быть счастливы? Дон Жуан и {пробел) любят друг друга не меньше и счастливы, но они не так интересны: значит, вас интересует не любовь, а горе. Без борьбы с судьбой любовь никого бы не интересовала. Итак, все сводится к борьбе личности против судьбы. Но большинство вечно будет заблуждаться на этот счет; оно всегда бу- дет верить в великую несчастливую страсть больше, чем в великую счастли- вую страсть. Разве игрок, который часто выигрывает, меньше игрок, чем тот, что час- то проигрывает? Нет. Блаженный Августин40 называет Вечность — непреходящим сегодня. Хо- рошо задумано и хорошо выражено. 10 мая. Смотрите, как мужественно обычно идут люди на смерть. В жизни я ви- дел пятерых, которые шли умирать с поразительным хладнокровием, пото- му что у них больше не было надежды на помилование. Надежда порождает трусость. Уверенность в неотвратимой судьбе порождает отвагу. Флориан41 стал молить арестовавших его людей, чтобы они оставили его в живых — он, мол, патриот, и множество других пошлостей. На что он надеялся? На несколько чахлых лет, уныло прожитых на пепелище. Стоило хлопотать! Если бы он себе сказал: мне нечего ждать от будущего, — он бы погиб как человек, как мужчина. 13 мая. Нынче в искусстве сплошь и рядом делают то, что у художников зовется «шаржами». Живопись и рисунок настолько преувеличивают черты портре- та, пропорции картины, что, бросив первый взгляд, всегда испытываешь не- которую нерешительность и спрашиваешь себя, не карикатура ли это на
68 Альфред де Виньи изображенный предмет. Драмы, в особенности у Гюго и Дюма, так чудо- вищно преувеличивают изъяны в характерах, нравах и языке, присущие оп- ределенным эпохам и странам, что зритель смеется в тех местах, где авторы ждали от него серьезности, и, смеясь, полагает, что следует их намерениям. Романы настолько шаржируют жизнь, что в их расплывчатом изображении современный человек, такой, каков он сегодня, являет собой смехотворное зрелище. То же и в жизни. Молодые легитимисты создают шаржи на заговоры, республиканцы — шаржи на клубы, а центристы или золотая середина — шаржи на военные диктатуры. Никто не верит в то, что сам он собой пред- ставляет, в то, чего хочет, в то, что делает. Нынче поутру, вставая ото сна, я думал о том, какова могла бы быть встреча между Черным Доктором и духовником. Убежденный рассуждения- ми доктора духовник намекает, а потом прямо признается, что он атеист. Доктор, сперва доведя его до атеизма, затем заставляет его переменить убе- ждения и обращает в чистый католицизм. Затем он и от этого его отвращает и оставляет в состоянии абсолютного скептицизма, полного и всеобъемлю- щего сомнения во всем. Я всегда считал, что мой дар — эпический. Как мне кажется, «Моисей», «Элоа» и большинство моих стихотворений имеют эпический характер. Но поскольку такие обширные замыслы подразумевают большой объем, а французский стих в большом объеме несносен, мне пришлось обратиться к прозе: отсюда «Сен-Мар», «Стелло» и «Астролябий», который будет чисто эпической поэмой. 14 мая. Для всех газет годится один и тот же девиз. Я отродясь не читал ни од- ной, которая не была бы создана под этим девизом: Заурядность, ложь, злоба. Большинство, будучи заурядно, лживо и злобно, влюблено в газеты. Так и должно быть. Мне не терпится написать роман о герцогине Портсмутской,42 чтобы по- казать честь в характерах, которые испытывают тягу к смертным грехам и погрязли в грехе. 16 мая. У крови есть свои пьяницы, как у вина. Ничто не утоляет их жажды, им никогда не бывает довольно, а их опьянение вместо песен порождает законы.
Дневник Поэта 69 20 мая. Кончил править — сам, один — гранки первого издания «Стелло». Это издание будет куда лучше рукописи, которую я на днях сожгу и сам не знаю, почему храню до сих пор. Может быть, на случай, если ее у меня по- просит кто-нибудь из друзей. мемуары и дневник.43 — Назойливость биографов, которые всеми правдами и неправдами хотят узнать и предать гласности мою жизнь и без конца пишут мне, желая выяснить подробности, которые я остерегаюсь им сообщать; страх перед ложью, которую я ненавижу везде, а особенно, когда она выражается в клевете; желание не быть представленным в виде героиче- ского или романтического персонажа в глазах тех немногих, кто будет зани- маться мною, когда меня не станет, — вот что побудило меня к решению пи- сать мемуары. С рождения дойду до нынешнего года, а потом начну дневник и буду вести его, пока рука, что пишет эти строки, в силах удержать перо. Я родился в Лоше, маленьком городке в Турени, как говорят, краси- вом; я его никогда не видел. Двухлетним меня привезли в Париж, где я был воспитан в родительском доме, отцом и матерью, с беспримерной любо- вью. У родителей было трое сыновей, Леон, Адольф, Эмманюэль, умер- ших до моего рождения. Остался я один, самый хилый и последний от- прыск древней и многочисленной семьи, издавна жившей в местности, на- зываемой Бос. Мой дед был очень богат. Ему принадлежали земли в Виньи, ле Тронше, Гравеле, Эмервиле, Сен-Маре, Сермезе, Куркетэне и т. д. От всего этого мне достались только имена в генеалогии. Дед устраи- вал в Босе с моим отцом и его семью братьями большую охоту на волков. Штат прислуги у него был княжеский. Революция все разрушила. Его зем- ли перешли к его же поверенным, которые купили их на ассигнации. Дети его умерли — одни убиты в армии Конде, другие сгинули в бедности, кто-то из них — в монастыре траппистов.44 Брат моей матери умер в Кибе- роне, его отец — в тюрьме. Отец остался один и воспитывал меня на крохи, уцелевшие от состояния, — несчастье, из которого ничто не вызволит чест- ного человека. Замечу, окидывая взглядом тридцать лет моей жизни, что две эпохи по- делили ее на две почти равные части, и две эпохи эти представляются мне как два века — Империя и Реставрация. Первая была временем моего воспи- тания, вторая — моей военной и поэтической жизни. Третья, эпоха револю- ции, началась два года тому назад — это будет, думаю, самое философское время в моей жизни. Итак, минувшие дни моей жизни я могу разделить на две эти боль- шие части. Времена, которые, сам оставаясь в тени, я все же видел и наблю- дал.
70 Альфред де Виньи ОБЩИЕ ЗАМЕЧАНИЯ, ПОДЛЕЖАЩИЕ РАЗБОРУ. Холодная И неСКОЛЬКО мрачная суровость в моем характере не была врожденной. Ее сообщила мне жизнь. Это словно было ответом на черствость, кото- рую мне пришлось испытать на себе. Крайняя чувствительность, которую в детстве подавляли учителя, а в армии офицеры, таилась, не имея выхода, в самом тайном уголке моего сердца. Миру отныне и навсегда открывались только идеи, — результат бы- строй и точной работы разума. Во мне проявлял себя явно только Черный Доктор, Стелло прятался.45 В 1819 году я был болен. Я харкал кровью. Но, должно быть, в силу мо- лодости и присутствия духа не слег, ходил, ездил — надо было держаться, а там хоть умри. В полку поверят в болезнь человека не раньше, чем он испус- тит дух. После его похорон скажут: «Видно, он и впрямь был болен». Если он слег в постель, говорят: «Притворяется», если хворает грудью и вышел подышать воздухом, говорят: «Издевается над товарищами, хочет перева- лить на них свою службу». Эта черствость заразительна. Если вы пожалели солдата, над вами издеваются. Если вы испытываете ужас, когда кто-то за- стрелился, все считают, что это ваше ощущение похоже на бунт против вла- стей. И вы становитесь бесстрастным и черствым. Скрепя сердце я решил переменить свой характер и сказал себе: пойду до конца. Однажды я вел маршем мой батальон под дождем из Амьена в Па- риж, всю дорогу харкая кровью и спрашивая молока в каждой хижине, но никому не сказал ни слова о своих мучениях. Я отдал себя на растерзание грифу, сидевшему у меня внутри. Заурядные драмы и романы (которые у нашего народа пользуются всегда наибольшим успехом, поскольку большинство заурядно) стремятся нынче добиться интереса и представить публике удивительные случайные встречи, изобретая как можно больше невообразимых отношений между людьми: так, если рабочий встречает на сельских танцах великосветскую даму, окажется, что именно ему как раз поручили сделать и доставить ей браслет, и что он — не кто иной, как сын ее мужа, и что он в то же время — убийца одного глупца, который затеял с ним соперничество на чердаке, где жили оба. Исповеди Рене, Оберманов,46 Вертеров приводят к тому, что женщины почти всегда ищут им физических истолкований. 6 августа. 1. Франция уже не христианская страна. Большинство — скептики, равнодушные к религии, в лучшем случае деисты.
Дневник Поэта 71 Недавно тому было дано наилучшее доказательство. Под знаком большого таланта была основана газета, объединявшая две идеи — ре- лигиозную и демократическую. Газете не удалось добиться популярно- сти. Это один из важнейших пунктов расхождения между духом нации и ду- хом старшей ветви Бурбонов. Видя, какую ненависть возбуждала власть религии в армии и в королев- ской гвардии, я без колебаний помещаю этот пункт на первое место. 2. Второе — это склонность к заключению договоров с чужеземцами. Чужеземные народы могли бы разделить Францию на части. 3. Третье — это то, что им пришлось бы опираться на систему наследст- венности и все вытекающие из нее аристократические последствия, хотя фактически власть аристократии теперь невозможна в силу произошедшего раздела имений. 11 августа. Сегодня меня, помимо моей воли, сильно занимала идея пьесы о ранне- христианской церкви. Эта идея не отпускала меня весь день, во время всех разговоров. Любовь более целомудренная, чем в браке, любовник, жаждущий воз- высить свою возлюбленную, в то время как муж ее постоянно принижает. 17 августа. У меня никогда не бывает сплина: мозг мой слишком полон жизни, слишком деятелен для такого уныния; но часто мной безжалостно владеет дурное настроение, которое рождается из негодования, легко вспыхиваю- щего при виде лицемерия и глупости. Забавная идея — превратить Всевышнего в верховного судью, и при этом палачом назначить сатану, а подручными палача — бесов, да еще и чтобы приговор выносился навечно и всякий раз приводился в исполне- ние. 20 августа. В «Сен-Маре» я создал синтетический роман,47 в «Стелло» — анали- тический и критический. «Вторая консультация» будет романом о стра- сти.
72 Альфред де Виньи 24 августа. Одиночество, тишина, сон наяву в ночи—для меня это сама поэзия и от- кровение о грядущем ангельском чине человека. Я чувствовал это всего полнее, когда писал «Элоа». Нодье только что написал прекрасную вещь, «Возрождение материи». Он утверждает, что сотворение мира еще не завершено. Прекрасная мысль. Еще не сотворено существо, полное понимания и любви, которое долж- но прийти на смену человеку. Удивление — вот самое сильное наше чувство в присутствии смерти; от удивления и происходит наш ужас перед ней: невозможно в первый миг по- верить в недвижность того, кто еще совсем недавно говорил, невозможно постичь свершившееся. Говоря «одиночество свято», я разумел под одиночеством не разрыв с людьми и обществом и не полное их забвение, но убежище внутри души, где бы она, душа, могла сосредоточиться, собраться с силами, дабы создать не- что великое. Это созидание всегда — лишь отражение тех впечатлений, что получены от общества, но тем ярче оно будет, чем светлее станет зеркало благодаря уединению и чем больше оно очистится огнем экстатической любви к мысли и жаром упорного труда. «Стелло» вызвал у критики головокружение. Мелкие журналисты, при- выкшие писать рецензии на книги по обложкам да предисловиям, нагороди- ли сущий вздор и чепуху, когда им пришлось рецензировать книжку, напи- санную не столько для чтения, сколько для изучения. Завистники и школяры раскритиковали меня самым прискорбным и подлым образом. Люди, расположенные в мою пользу, поспешат высказать мне преувеличенные похвалы. Где тот, кто будет судить меня с беспристра- стной строгостью и, терпеливо вникая в главный вопрос книги и вопросы, с ним смежные, рассмотрит их и оценит мои решения со всею серьезностью, уместной в подобных материях? Усилия сен-симонистов,48 выраженные сперва в словах, затем на бумаге, затем на примерах, вовсе не заслуживают, чтобы мы их презирали, и на- правлены на то, чтобы уничтожить последние остатки рабства, —услуже- ние. Теперь, когда раба сменил наемный работник, они пытаются создать образцовое общество, в котором не стало бы и этого работника. Сен-симонисты воображают, что они верующие, наподобие того как мужчина воображает, что он любим, а девушка — что влюблена.
Дневник Поэта 73 Если бы Господь сплетал и стягивал вокруг каждого из нас такую же гус- тую сеть событий, как та, что творится руками поэта или романиста, кто из нас мог бы поклясться, что не уподобится Эдипу или Фолкленду? Но под- водные камни встречаются не столь часто, а чернь не очень-то поддается страсти. Отважное смирение. Спокойное отчаяние. Вот самая здравая филосо- фия. Я пишу это каждый день и каждый вечер, дабы не забыть, что такова наша судьба. консульство и империя. —Детство. Учение. Привычка к ночным тру- дам. реставрация. — Страсти. Военная служба и, вопреки всему, Поэзия — вплоть до 1826 года. революция. — С конца Реставрации — одиночество, покой. Поэтиче- ские и философские труды. На такие части я разделю первую книгу своих мемуаров. Вторая станет продолжением. Она будет называться «Дневник». Вот в каком виде пребывают убеждения большинства французов. В религии — безразличие. В политике — демократия, равенство. В образе мыслей: неограниченная свобода печати. Правительствам приходится с этим считаться. Третий пункт обремени- тельней, чем два первых, вместе взятые. Женщин, рассуждающих о политике, следовало бы пороть. Нет ничего отвратительнее того жалкого исступления, в которое входят эти трусливые взрослые дети, сами никогда и ничем не рискующие. В конечном счете, пристально вглядываясь в Судьбу и Провидение, я вижу в них почти исключительно результаты борьбы различных характе- ров. Эти необычайные результаты удивляют, и со страху их приписывают неведомым силам: Восток и античность — неотвратимому Року, Запад — воле Провидения, что в сущности одно и то же, стоит только изменить на- звание и наречь и то и другое Господней Книгой, в которой записано буду- щее. Необходимости Гердера49 — вот еще одно следствие, вытекающее из идеи Рока. Но нигде, сколько я ни ищу, не уделяется достаточно места воле человека. В женщинах меня часто утомляло то, что каждую любовницу (из тех, что вообще заслуживали такого наименования) приходилось просвещать и вос- питывать, чтобы она могла поддержать со мной разговор.
74 Альфред де Виньи Я часто говорил и думал о том, что «Стелло» вызывал у критики голово- кружение. Никто и не намекнул, что почувствовал суть или хотя бы форму. Как они не заметили, что книга об отчаянии должна быть отчаянной по са- мой форме своей и даже должна быть пронизана отвращением к симметрии, присущей обычным книгам, что рассказы и размышления должны опадать с нее лист за листом, словно с облетающего дерева? 28 сентября. За работой припомнил замечательно характерную историю, которую рассказала мне как-то вечером принцесса Бетюнская.50 Г-н де X. прекрасно знал, что жена изменяет ему с любовником, но все происходило под покровом благопристойности, и он молчал. Однажды ве- чером он является к ней, чего не делал последние пять лет. Она удивлена. Он говорит: — Оставайтесь в постели, я проведу ночь в кресле, за чтением, я знаю, что вы беременны, и пришел сюда ради ваших слуг. Она смолчала, заплакала: это была правда. (Р. 8.) Из этого сделана комедия «Отделалась испугом». Нет короля, о котором говорили бы больше и знали меньше, чем о Лю- довике XIV. Начало октября. Прелестна актриса, воистину вдохновенная, за туалетом перед выходом на сцену. С пленительными преувеличениями говорит обо всем, взвинчива- ет себя по пустякам, кричит, стонет, смеется, вздыхает, сердится, ластится — и все это в одну и ту же минуту. Объявляет себя больной, изнемогающей, ис- целенной, здоровой, слабой, сильной, веселой, печальной, разгневанной; а на самом деле ничего подобного, она нетерпелива, как беговая лошадка, ждущая, когда ее выпустят из загона, она на свой лад приплясывает и бьет копытом. Смотрится в зеркало, румянится, потом стирает румяна, примеря- ет выражение лица, оттачивает его, проверяет голос, пробуя, как он звучит, проверяет душу, переходя от оттенка к оттенку и от настроения к настрое- нию. Она заранее оглушает себя искусством и сценой, она упивается... Бонапарт умирает со словами: «Головная колонна», переживая в памя- ти свои первые сражения. Каннинг51 — говоря о делах. Кювье52 — анализи- руя сам себя, со словами: «Мысли путаются». «А Бог? Таков наш век: о нем не вспоминали».53
Дневник Поэта 75 Да, таков наш век. Дело в том, что разум человеческий пришел у этих людей и должен прийти у всех прочих к смирению перед пашей слабостью и нашим невежеством. Будем такими, какими можем быть, познаем то немно- гое, что можем познать. Для столь немногих отпущенных нам дней доволь- но и того. ко 2-й консультации. — Смирение, которое дается нам труднее все- го, — это смирение перед нашим невежеством. Почему мы смиряемся перед чем угодно, кроме тайн Вечности? Причина — в Надежде, каковая есть ис- точник всего нашего малодушия. Мы придумываем себе веру, мы себя в ней убеждаем, мы хотим внушить ее другим, мы бьем их, чтобы принудить к этой вере. А почему бы не сказать: «Я ощущаю нависшее надо мной бремя приговора и несу его постоянно, о Господи, но не знаю ни вины своей, ни судебного дела, а просто сижу в тюрьме. Там я плету солому, подчас отвлекаясь от этого занятия: вот к чему сводятся все труды человеческие. Я смирился со всем злом и благословляю вас в конце каждого дня, кото- рый прошел без несчастий. Я ни на что не надеюсь в этом мире и благодарен вам за то, что вы дали мне силы трудиться, потому что в трудах я совершен- но забываю о моем вечном неведении». точка зрения. — Изысканная простота, великосветская сдержанность и учтивость в обхождении внушают грубым людям любых убеждений не только глубокое отвращение, но ненависть, доходящую до кровожадности. Жанн,54 отважный республиканец, только что имел преизрядное дело в суде. Пресса погубит красноречие, она его уже наполовину погубила. В ан- тичности, кто упускал выступление Цицерона, тот упускал все на свете; се- годня люди говорят себе: «Не послушал его нынче утром? Не беда, завтра прочту». «Новеллы», на которых все помешались, по сравнению с романом то же самое, что водевиль по сравнению с комедией. Они его душат. Характеры очень дурны, унылы и холодны. Подчас наш язык делает краше то, к чему прикасается. Правда, такое бывает редко. Микеланджело нравится мне больше, чем МюЬе1а2пе1о, а Флоренция больше, чем Пгепхе. Воистину свободный гражданин тот, кто не зависит от правительства и ничего от него не получает. Вот моя мысль и вот моя жизнь.
76 Альфред де Виньи Сен-симоновская комедия55 завершится гротескным маскарадом. Од- нако сен-симонисты, заблуждавшиеся относительно долговечности своей идеи, годились на то, чтобы ее распространять. Весь политический вопрос нынче сводится к улучшению условий жизни самого многочисленного класса и соглашению между мощью пролетариев и наследственным правом собственников. Герцоги Медичи и дворяне были полезны для искусств потому, что дво- рянство почти не обладало властью — это было всего лишь изысканное на- именование наследственных богатств и славы предков. для 2-й консультации. — Импровизированное самоубийство — вещь допустимая, но самоубийство обдуманное — нет. Если вы много дней кря- ду, брея бороду, старались не порезать подбородка, после этого смешно с ва- шей стороны было бы взять и хладнокровно себя укокошить; это означало бы: я несколько дней пожил на пробу, — завтракал, обедал и тому подобное. Черный Доктор — это жизнь. В нем и в его речах должно воплощаться все, что есть в жизни реального, печального, безнадежного, а больной все- гда должен быть выше его печального понимания во всех тех отношениях, в каких поэзия выше обступающей нас мучительной действительности; но по- нимание жизни неизбежно будет принуждать чувство к молчанию, и молча- ние это окажется наилучшей критикой жизни. Болезнь демократии — это выборы. Соперничество, клевета, ненависть, низости, презрение к одаренности, к таланту, к вдохновению, к благородным манерам, короче, к любой изы- сканности, — все порождено этим нелепым правом, которое в общей слож- ности создает условное, мнимое превосходство одних над другими. На самом деле это такое же искусство, как другие, простая интрига: вес- ти себя достаточно умело, достаточно ловко и скрытно, чтобы добыть голо- са большинства, которое видит только то, что на поверхности. Речь идет только об этом большинстве... ОТКРЫТИЕ ПАЛАТ. — Один человек хотел убить Луи-Филиппа. Желаю роялистам, чтобы им не вздумалось отомстить за герцогиню Беррийскую в подражание Лувелю.56 Я счастлив, что злодейство не совершилось и что Франция не стала итальянской. КОНСУЛЬТАЦИЯ; СЮЖЕТ: «НАВЕАЗ СОКРЫЗ», ТЩЕТА ЗАКОНОВ. — Черный Доктор встречает молодого человека, в которОхМ гордость называться пер-
Дневник Поэта 77 вым законодателем своего времени превратилась в настоящую болезнь. Он — адвокат и адвокатствует с утра до вечера. Доктор показывает ему несовершенство всех законов, подведя его к по- стели человека, который умирает в тюрьме, где превентивно просидел де- вять месяцев. Его признают невиновным, очищенным от подозрений, и он умирает на судебном заседании. В агонии он восклицает: «Верните мне здо- ровье, время, семью, счастье, загубленные тюрьмой. Если я невиновен, по- чему вы меня убили, разве вы убийцы? А если вы убийцы, почему никто не имеет права отдать вас под суд?». 5 ноября. В отношениях с молодыми людьми, которые обращаются к нему за консультацией, он снисходителен, как никто. — Я думаю, что всегда на- добно их ободрять, хвалить, возвышать в их собственных глазах, извле- кать то, что таится у них в мозгу, и выжимать до последней капли, словно виноградину. Я был, помнится, лейтенантом королевской гвардии в Версальском гар- низоне в 1816 году, когда написал довольно слабую трагедию о Юлиане От- ступнике, которую потом сжег. Я показал ее в том виде, в каком она была, некоему г-ну де Бошану, автору нескольких книг по истории. Прослушав предисловие и первый акт, он с воодушевлением пожал мне руку и сказал: «Попомните мои слова: с нынешнего дня вы завоевали себе независимость». Это было одно из ободрений, которые запомнились мне больше всего, при- чем одно из первых, потому что я никому еще ничего не осмеливался читать. Скажи он мне обратное, я, быть может, поддался бы инстинкту лени, кото- рый столь могуществен в человеке, что главное занятие людей, стоящих у власти, есть вечная с ним борьба. Это приводит мне на память одного умного человека, моего родствен- ника, графа Джеймса де Монливо. Как-то раз я стал упрекать его, что он до- водит до усталости солдат полка, в котором он был полковником. — «Друг мой, — возразил он мне, — нужно всегда требовать от людей больше, чем они могут сделать, чтобы получить от них все, на что они способны». — Это был хороший военный принцип, выведенный хорошим офицером. Боссюэ57 впадает в чрезмерную простоту, объясняя каждое слово в сво- ей «Всемирной истории». Слишком чувствуется, что он пишет для ребенка. Он не может сказать «анахронизм», чтобы тут же не добавить: «вид ошибки, в которую впадают те, кто путает разные эпохи». Порочный фимиам клубится на подмостках: Над чернью вознесен артист в плаще и в блестках, Те в прахе и в пыли, тот источает свет —
78 Альфред де Виньи Их схватке яростной конца и краю нет. Вот монолог звучит, перекрывая ропот, — То победит артист, то шиканье и топот, Толпу объемлет гнев, актера мучит страх... СИЛЬВИЯ Мальтийский кавалер не слишком ее любил. Поначалу она ему не по- нравилась. «Она кокетка!» — говорил он себе, потому что она ему не отда- лась. Он безбожно ее унижал. Брат милосердия; набожный, мечтательный. Презирает смерть. Не бо- ится ни власти, ни нищеты. Военный священник. Внезапно он ею овладевает, привязывается к ней и входит в ее жизнь. Жизнь театра, пытки юного дворянина. Любовь к опасностям, которыми окружена эта женщина. Любовь к ее не- счастьям, к ее унижениям и даже к ее заблуждениям. Чистосердечие актрисы. Пленительное отчаяние, упоительная весе- лость, детское сумасбродство, детские слезы. Он хотел бы стать для нее только другом, избавиться от своей любви, чтобы, когда она ему изменит, ему не пришлось с нею расстаться. Моя Сафо.58 Эпическому гению есть где расправить крылья в большом романе. В драме он вынужден ужиматься до чересчур узких пределов. Как обремени- тельна, на мой взгляд, история даже в драмах Шекспира! Как он сам чувст- вовал, что задыхается! 29 ноября. Есть у Ламартина59 две «Гармонии» или «Размышления», — ни разу я не мог их читать без слез. Когда я читаю их вслух, слезы текут у меня по щекам. Какое счастье, когда я вижу в чужих глазах еще больше влаги, чем в своих собственных! Святые слезы! Блаженные слезы обожания, восхищения и любви! Если бы что-то не отталкивало меня, я сочинил бы гимн герцогине Бер- рийской, которая снисходит, как мадонна:60 И на руках дитя, и лилия в руке! Но что поделаешь? Кадить такой прекрасной и такой неудачливой жен- щине — значит замешаться в толпу тех, кто обеспечивает себе грядущие ми- лости. Ее дело недостаточно вдохновляет меня — иначе я пошел бы сра- жаться за нее, а не воспевать ее.
Дневник Поэта 79 1 декабря. Ничто не сравнится с легкомыслием французов, даже в те дни, когда они напускают на себя педантичный и важный вид. Вите61 когда-то написал пре- дисловие, чтобы доказать, что историческая достоверность предпочтитель- нее поэзии. Критики усердствуют, желая доказать обратное. Они не видят, что поэзия характеров, поднятая до цельности и значительности античных статуй, может облекаться исторической достоверностью, и в том-то и состо- ит высшая степень искусства. Нынче время политических комедиантов, не имеющих убеждений. Человечек, прогуливавшийся по Парижу с лорнетом в руке и в бархат- ном фраке все то время, пока герцогиня Беррийская своими силами вела борьбу в Вандее, только что отправился к ней, чтобы предложить ей свои ус- луги — теперь, когда она стала пленницей. Плотская и только плотская любовь простит любую неверность. Лю- бовник знает или верит, что нигде больше не найдет такого блаженства и, стеная, упивается им. Но ты, любовь души, страстная любовь, — ты не прощаешь ничего. Для человека, умеющего видеть, не бывает потерянного времени. Что для другого было бы праздностью, для него становится наблюдением и раз- мышлением. 2 декабря. Шарлатанство дошло до предела. Не знаю, что может его прекратить, кроме его же переизбытка: крепко на это надеюсь. основательность. — Во Франции основательность — не пустое слово. За этим понятием стоит уверенность в себе и почтение окружающих, что дается лишь долгой и достойной жизнью и не может быть заслугой одного таланта. Целью «Консультаций» должно быть укрепление души против всего, что нападает на слабые ее стороны. Преступления происходят от слабости. Сила в человеке идет от мозга. Я видел это у Белого Доктора — Эжен Гюго62 никак не может удержаться и не марать свои одежды. Антони Де- шан63 сумасшедший. для 2-й консультации. — Объединить идею самоубийства с идеей бе- зумия. Молодая женщина в отчаянии оттого, что была неверна мужу, сходит с ума. Он пытается заново наладить нарушенный строй ее мыслей, пока она не умирает у него на руках.
80 Альфред де Виньи 3 декабря. ТЕАТР (СИМВОЛ). —Для Рашели.64 Журналист акт(рисе?). Миром владе- ет страсть видеть. Если бы все люди могли видеть то, что делает каждый, ес- ли бы они могли построить для себя театр, достаточно просторный, чтобы видеть в нем «великих» и «знаменитости», они были бы всякий день доволь- ны и себя не помнили от счастья. Вот почему они создали Театр, но Театр говорит только о прошлом или сообщает о нынешних событиях лишь весь- ма окольными намеками. Нужен был бы повседневный театр, куда выдаю- щиеся личности приходили бы утром сыграть свою вчерашнюю роль или вечером — утреннюю, где зрители собирались бы по двадцать, сто, восемь- сот, тысяче человек одновременно; где бы глаза всего народа были внима- тельно устремлены на одну и ту же сцену в один и тот же миг, притом что зрителям не было бы нужды покидать собственные жилища; и этот театр был создан; этот театр — газета. Сюда приходят играть одновременно Народы и Короли. Актеры, следите за собой хорошенько! Все ваши жесты замечены и сосчитаны, глаза всего ми- ра устремлены на вас. Аплодисменты редки, а ропот раздается часто. Глав- ное, торопитесь сменить пьесу, потому что пьеса за один день приедается, а заодно треплет и уничтожает ваше имя, — а если не эта пьеса, то другая, кото- рую разыгрывает другая знаменитость в другом уголке земного шара. Человек, который ежедневно заставляет двигаться по своему хотению эти живые действующие лица, который выводит их на свои подмостки в той роли и в том свете, какие ему угодны, который их возвеличивает или умаля- ет по своей прихоти, — это журналист! Если захочешь, завтра это будешь ты! Смотри только, достаточно ли просторно для тебя это поприще! В своем «Очерке общественных установлений» Баланш65 говорит, что, с тех пор как поэзия больше не поется, писать стихи нет никакого смысла. Он называет нашу поэзию «просеянным языком», к которому добавле- ны рифмы. Он ошибается. Всякий, кто читает стихи, в каком-то смысле их «поет». «Благородный» и «неблагородный» — эти два слова лучше всего, на мой взгляд, определяют различие между двумя породами людей, живущими на земле. Это в самом деле две породы, которые ни в чем не могут друг друга по- нять и не умеют жить вместе. Если хочешь остаться чистым, не следует и пытаться воздействовать на людей. Для творцов-мыслителей претворение идей в дела — потеря времени. Можно ли себе представить, что еще находятся поэты, воспевающие вы- игранные битвы, борьбу железа против плоти, огня против человеческой кожи?
Дневник Поэта 81 Писатели, у которых видны этические основы, — большая редкость; та- кое бывает только у самых великих. Нам не видна совесть у Боссюэ, у Флешье, у Бурдалу, у Масийопа.66 Поч- ти не видна даже у Фенелона.67 Мы видим этические основы у Монтеня,68 а особенно у Паскаля,69 замкнутого между Богом и человечеством, между властью и свободой, а если вдуматься, то и между своим гением и верой. 6 декабря. В наше время свобода — это деньги; рабство — это нищета. «Лоретта, или Красная печать» написана в три дня; предназначалась для развязки большого романа: это жертва, которую я принес «Кеуие с!ез с!еих Мопёез».70 27 декабря. МАДАМ ДЕ СЕНТ-ЭНЬЯН Герцогиня де Сент-Эньян была в тюрьме вместе с Андре Шенье. Ее зна- вала моя мать. Недавно мать рассказала мне, что с тех пор нередко виделась с ней в поместье Сент-Эньян в Турени. Мадам де Сент-Эньян хранила как великую драгоценность портрет Андре Шенье и даже не хотела делать с не- го копию. Она много рассказывала о том, как он читал в тюрьме свои стихи. Это была женщина весьма благородной наружности, с взором, полным дос- тоинства, глаза у нее были кроткие, а в губах таилась усмешка; беседу она вела необычайно легко, изъяснялась с несравненным изяществом. В тюрьме ее называли женщина Эньян. Она частенько говорила моей матери, что хра- нит письма, которые Андре писал ей в тюрьме из камеры в камеру. Были у нее и его стихи. Моя мать любила писать миниатюры и попросила у нее портрет Андре Шенье — скопировать! Та ответила: если хотите, вот портреты моих де- тей, друг мой, но с этим портретом я поклялась не расставаться ни на мгно- венье. Моя мать великолепно его запомнила. Он был сделан в тюрьме; глаза устремлены к небу, цветной галстук распущен, поза небрежная и непринуж- денная. Герцог де Сент-Эньян был мал ростом, горбат и ужасно безобразен. Г-н де Тьен, мой родственник, отказался выдать за него свою дочь; она впослед- ствии вышла замуж за г-на де Сен-Шаманса. Каким-то чудом у герцогини де Сент-Эньян родились прелестные дети, два сына и дочь.
82 Альфред де Виньи Всеобщее уважение обеспечено человеку, который приносит всех окру- жающих в жертву своим интересам. Пожертвуйте своими планами и страстями — и о вас скажут: «У него не было этой страсти, не было этого желания, поскольку он их не удовлетво- рил». Больше всего холера напугала самых старых. Казалось, они вообразили, что из долгих лет своей жизни возвели, словно из камней, прекрасное зда- ние, и ничто не должно разрушить его — напротив, чем оно старее, тем больше следует о нем заботиться. 31 декабря. Полночь. Год наконец подходит к концу; этот горестный год дохнул на нас холерой и всевозможными войнами. Все, что мне дорого, уцелело. Чуждый какой бы то ни было ненависти, я был счастлив во всех привя- занностях и никому не причинил зла, а многим сделал добро. Пускай бы так прошла и вся моя жизнь 1833 Наш Байрон велик как лирический поэт. Он любит изображать сильно- го человека, наделенного гением, отвагой и несгибаемой волей, изнемогаю- щего под грузом преступления и немощного перед укорами совести. Эта небылица бесполезна для человечества. Гениальные люди редко со- вершают преступления. Скорее, следует изобразить человека, заблудившегося между землей и небом, нынешнего человека, лишенного веры, которая бы его поддержала, и страдающего от нападок жизни и живых людей. Человека, опирающегося только на свои силы, несущего бремя жизни, бремя собственных идей и ведущего одновременно борьбу вне и внутри се- бя. Тем самым дать противоядие от любого яда. для «астролябия». — Приговорены к смерти, приговорены к жизни — вот две вещи, в которых мы уверены. Приговорены терять тех, кого мы любим, и видеть, как они превраща- ются в трупы, приговорены не знать, каково будущее и прошлое человечест- ва, будущее и прошлое Бога — и вечно об этом думать.
Дневник Поэта 83 Все это мы знаем точно; разве тут есть место сомнению? Разве говоря это, мы оказываемся скептиками? Разумеется, нет. Но почему такой приговор? Этого вы никогда не узнаете. Документы великого судебного процесса сожжены, искать их безумие. «Всеобщая история» Боссюэ1 — это Бог, играющий в шахматы с царями и народами. Шатобриан недавно написал брошюру2 — судебную речь в защиту гер- цогини Беррийской,3 там он отчасти республиканец. Ни единый писа- тель-республиканец не почитает себя ни в малейшей мере обязанным быть хоть немного монархистом. Явный признак того, что господствующее на- правление умов — демократическое, раз уж самый пламенный монархист изображает из себя демократа. Бонапарт — это человек, Наполеон — это роль. Первый носит редингот и шляпу, второй — лавровый венец и тогу. 21 февраля. Мадам Санд4 приезжает в полночь к одной из своих подруг и хочет про- вести у нее ночь. Странный разговор. Эта чудовищная женщина сказала вчера ни с того ни с сего своей новой приятельнице: «Ну вот, все кончено, вчера я отдаласъ(нрзб.)». Она заполу- чила этого человека, который презирал ее и прямо об этом говорил. Так она без зазрения совести обманывает своего любовника, ради которого покину- ла мужа. Она добавила: «Он обращался со мной, как с девкой. Он мне сказал: „Не стоит труда обманывать вас днем, чтобы провести с вами ночь". Он мне ска- зал: „Вы усвоили себе тон девки, не располагая преимуществами ее положе- ния, и надменность маркизы, не обладая ее снисходительностью"». Астролябий будет типическим молодым и страстным человеком, каков он был в настоящем средневековье, а не современным типом, остывшим и подогретым. ДУША И ТЕЛО Однажды душа Стелло рассталась с телом и, встав перед ним во весь рост, такая белая и такая важная, сурово к нему обратилась: «Вы меня скомпрометировали. Вы принудили меня стать слабой, хотя я была очень сильна, и рассуждать на темы, которые меня недостойны, чтобы соответствовать вашему влюбленному виду и не опровергать огня в ваших глазах и вашей приветливой улыбки.
84 Альфред де Виньи Покиньте эту женщину и дайте мне подумать». Толкует ему об этой жен- щине, и прочее, и прочее. Когда рассвело, тело восстало вместе с душой и сказало ей: «Пошли?». И они пошли к прекрасной возлюбленной. Поэтические порывы, которые вершатся помимо моей воли. О Муза моя, Муза! Я с тобой разлучен. Разлучен живыми людьми, шум- ными созданиями из плоти и крови. А ты бестелесна; ты — душа, прекрас- ная душа, богиня. После 6 марта. 6 числа марта месяца у моей матушки, милой моей матушки случился удар,5 от которого парализовало правую сторону, щеку, руку и ногу; крово- пускания ее исцелили. Сегодня у нее был второй приступ апоплексии, который приостановили два кровопускания; но мозг очистить не удается: он сбился с пути и погиб, быть может, навсегда. У нее был молодой врач, г-н Мажисталь; я добавлю к нему г-на Сальмада, врача уже опытного, в годах, чтобы его благоразумие умеряло чересчур пылкую отвагу собрата. СЕМ ЕЛА6 О человечество! Ты пожелало увидать божественную сущность и кос- нуться ее: ты приняло ее в свое лоно и она тебя погубила. Я опасался, что в драме о Юлиане не позволят сказать: «Что такое большинство христиан? Они отрицают Божественность Иисуса Хри- ста». Чувствую, что организм мой в высшей степени приспособлен для телес- ного сладострастия. Недавно Барбье7 опубликовал «II Р1ап1о». Прелести Капуи изнежили его поэтический характер, а Бризё8 отметил его своими мягкими красками, че- рез Сент-Бёва9 заимствованными у Вергилия и поэтов озерной школы.10 Они смешали свои краски с водой; в этом Р1ап1о едва можно отыскать не- сколько волн от желтой реки ямбов. Голубоватая вода вокруг этих волн чис- та и прекрасна, но это не вода из той полноводной реки, из которой выныр- нула «Погоня». Бризё — человек тонкого и аналитического ума, сочиняющий стихи не по вдохновению и не инстинктивно, но потому, что решил выразить в сти- хах идеи, которые тщательно отбирает повсюду.
Дневник Поэта 85 У него есть литературные теории, которые он влил в ум Барбье, и тот, не доверяя самому себе, умастился ароматами античных и латинских форм, удушающими его сатирические и лирические порывы. Лучше бы Барбье и Бризё никогда не встречались, даром что они дру- зья. С Барбье происходит то, что я ему предсказывал; раздаются голоса: «Это прекрасно, но это не он». 11 марта. Несколько дней тому назад ко мне пришел г-н Бюло11 и сказал, что хотел бы пригласить меня на обед одновременно с г-ном Каррелем,12 который очень хочет со мной познакомиться. Я отклонил такое сближение, сказав ему: Боюсь, что это чересчур будет смахивать на политическое соглашение и что я не смогу сблизиться с директором «ЯёриЬНяие тоёёгёе» из-за того, что приличия не позволят мне оспоривать его мнение о легитимности стар- шей ветви Бурбонов. Хотя я не питаю ни малейшей благодарности к Реставрации, которая от- носилась ко мне всегда холодно и надменно. И все же, если бы Генрих V13 умер, как герцог Рейхштадтский,14 я бы без колебаний отдал все свои силы на службу Республике, власть которой, на мой взгляд, неизмеримо больше отвечает интересам страны, чем власть ны- нешней выборной монархии. СТЕЛЛО. — В «Третьей консультации» речь пойдет о политических дея- телях. В «Четвертой консультации» — об идее любви, которая истощается в поисках вечного сладострастия и непреходящего чувства. «Избирательное сродство», которое автор предисловия к Гете жестоко критикует. Великое несчастье — тащить за собой в будущее своего неудач- ливого критика, как воздушный шар — гондолу. ЛЕБЕДЬ Если змея нападает на лебедя, он взлетает и уносит ввысь своего врага, обвившегося вокруг его шеи и крыльев. Пресмыкающееся пьет его кровь, жалит его и вливает ему в жилы свой яд. Лебедь держит змею в воздухе, и издали по зеленой чешуе и фальшивым золотым отблескам ее можно было бы принять за сверкающее ожерелье. Но нет, эта тварь — сплошная отрава и распад, и она бы пресмыкалась по земле или под землей, тонула бы в грязи, если бы ее не удерживала в гор- них сферах чистая божественная птица, которую она убивает.
86 Альфред де Виньи Так поэт возносит в небесную лазурь, к свету, бессильного зоила,15 кото- рый терзает его, прижимаясь к его телу, чтобы запечатлеть свое имя, пускай кровавыми буквами, на сердце чистого бессмертного творца. С 17 на 18 марта. Тревожная ночь. Я провел ее на ногах, у матушкиной постели. Когда рассвело, на ее лицо нельзя было смотреть без страха. Днем матушка меня узнала. Меня пронзи- ла боль и благодарность, когда она ласково заговорила со мной; для нее счастье видеть меня рядом, и я помогаю ей больше врачей, — так она сказа- ла. Я поговорил с ней, и мне удалось успокоить ее звуком своего голоса. 19 марта. Ужасная ночь. Кровопускание. Совещание гг. Сальмада, Мажистеля и Дубля. Рвотное. Мозг очистился. Ее жизнь спасена. Теперь она слабеет, но потом силы восстановятся. Она в твердой памяти, отдает мне ключи. Просит меня вести ее дела, до- вольна, что может больше о них не думать. При Лидии и враче говорит мне, что не составила завещания и оставляет все мне одному, а меня просит на- значить пенсию Анжелике, ее горничной. Я тотчас же составляю обязатель- ство и в ее присутствии передаю его Анжелике. Это ее очень успокаивает. Ночь проходит хорошо. Ее бумаги я нахожу в отменном порядке; при ней складываю их в ее сек- ретер и не беру оттуда никаких денег; хочу, чтобы, если она поправится, она нашла все в том состоянии, в каком оставила. Оплачиваю все расходы по дому. Когда течет ее кровь, моя кровь страдает; когда она говорит и сетует, мое сердце чудовищно сжимается; этот холодный и уравновешенный ум, ум судьи, разрушенный свирепым ударом апоплексии, эта сильная душа, бо- рющаяся против удушающих ее потоков крови, — для меня это такая же агония, как для моей бедной матушки, пытка, словно на колесе. 27 марта. День моего рождения. Я провел его, слушая матушку и глядя на нее, простертую на одре болез- ни. Тридцать шесть лет тому назад она дала мне жизнь; кто знает, быть мо- жет сейчас она расстается с жизнью?
Дневник Поэта 87 Слушал исторический концерт Фетиса.16 Этот эрудит от музыки приду- мал собрать музыкальные памятники Франции и исполнить их на тех же инструментах, что в шестнадцатом веке. Виола, бас, орган сопровождают простую и важную мелодию песен. Никогда искусство не увлекало меня таким чистым восторгом — разве что, когда я в Бордо, больной, писал «Элоа». Божественные песни, особенно меня покорившие, — «ЬаисН зртШаН», псалмы Богоматери в исполнении итальянских братств. А еще была музыка танца, исполнявшегося при Феррарском дворе на бракосочетании герцога Альфонса д'Эсте; музыка несравненной скромно- сти и изысканности. Когда я ее слушал, перед моим взором проходили, по- тупив глаза, прекрасные принцессы в длинных платьях со шлейфами, те, что держались так прямо и с таким сдержанным видом внимали любовным при- знаниям. Был мадригал на пять голосов (сочинение Палестрины),17 восхититель- ная вещь, полная любви и нежности. Потом еще сопсег1ора$$е%1а1о для виол, арфы, органа и теорбы. Этими инструментами говорит земля, органом от- вечает небо. И наконец, Котапезса, мелодия, какую может сочинить ангел, чтобы выразить в ней свое преклонение. Какое восхищение будят во мне эти музыкальные медальоны! 31 марта, вечером. Нынче вечером моя бедная матушка испытала мучительное улучшение. Она была спокойна, весела, не страдала от болей и развлекалась новостью о замужестве Мэри Бенбери. Она мне сказала: «Хотя я уже одной ногой там, напиши ей, что я весьма рада ее счастью». То же состояние. Матушка сказала мне: «Я была бы изрядной эгоист- кой, если бы не позволила тебе взять мои книги — ведь я уже не смогу чи- тать». «Лучше бы мне умереть, чем оставаться в таком положении». — Бедная матушка, эти ее слова меня убивают. 3 апреля. В бурю корабль убирает все паруса и отдается на волю ветра. Я посту- паю так же во времена несчастий и великих событий; чтобы уберечь мозг от истощения, я и не читаю, и не пишу, и отдаю жизни как можно меньше сил. Но как бы мы ни старались, боль вцепляется в нас, хотим мы того или нет, и остается с нами.
Альфред де Виньи 10 апреля. О Юлиане.18 Либаний19 рассказывает, что Юлиан пал от руки христианина. В доказа- тельство он рассказывает, что, когда великий царь посулил огромную на- граду тому из своих подданных, кто убил императора, никто не объявился. Для «Чаттертона»: 20 апреля семнадцатилетний Эварист Галуа,20 подоб- но Паскалю,21 автор открытий, покончил с собой от отчаяния, потому что оставался безвестным. Это швейцарский Чаттертон. Значит, я хорошо сде- лал, что написал «Стелло». Семейная жизнь смягчает мужчину. Один мамелюк был куплен в Черке- сии двенадцати лет отроду. Его воспитали солдатом, кентавром. В Египте у него есть рабыни-египтянки, но они никогда не рожают ему детей; у него нет ни отца, ни сына; есть товарищи по оружию, по которым он не плачет, когда они погибают. Он самый деятельный человек на свете. Порой я завидую этому человеку и тоскую по четырнадцати годам ар- мейской службы. 22 апреля. Преданность хороша только по отношению к себе самому да, может быть, к Богу. По крайней мере несомненно, что Бог дарует нашей совести бесконечное блаженство и сладостные излияния чувств. Ну, а мир не удо- стаивает преданность ни малейшей благодарности. Мир в нее не верит; она словно раздражает его. Мир уважает и возвеличивает эгоистов. Мне кажет- ся, эгоист так высоко себя ценит, что словно разбухает и начинает занимать больше места. Преданность кому бы то ни было — это высокое безумие, по безумие. Народы восхищаются эгоизмом, а отдельные личности ему поклоняются. Покидайте мир, устроенный подобным образом, не снисходя до того, чтобы о нем пожалеть. Когда чувствуешь, что в тебе вспыхивает любовь к женщине, то, прежде чем брать на себя какие бы то ни было обязательства, следовало бы сказать себе: «Кто ее окружает? Какую жизнь она ведет?». На этом основано все бу- дущее счастье. Анализ ведет ко всему. Декарт, Паскаль, Ньютон, Сократ22 — самыми великими были те, кто был сильнее в анализе. Универсальный синтез подвластен только Богу.
Дневник Поэта 89 АНАЛИЗ СЕБЯ САМОГО. — Исследование своего внутреннего мира. С самого рождения я был наделен женской чувствительностью. До пят- надцати лет я плакал, проливал потоки слез из дружбы, из симпатии, из-за холодности моей матери, из-за горя кого-нибудь из друзей, принимал близ- ко к сердцу все что угодно, и повсюду меня отталкивали. Тогда я замыкался в себе и превращался в недотрогу. Жизнь и армия с ее грубостью и строгостью окончательно замкнули тот железный обруч, которым я сковал себе сердце. В этом неумолимом кругу я стиснул жившую во мне чувствительность, а гордость удвоила мою волю. У меня огромная сила воли. Она обуздывает и смиряет мои органы, как тро- стинки, и по своему усмотрению омертвляет и оживляет их. С тех пор моя чувствительность скрыта под бронзовой маской. Сами мои чувства бессмысленно шевелились внутри меня и имели надо мной не более власти, чем позволяла им моя воля. Даже воображение я научился сдерживать, когда захочу, незыблемым шлюзом и давать ему выход не ранее, чем решу, что оно может выйти на сво- боду. «Кларисса»23 — это в некотором роде сочинение по стратегии. Двадцать четыре тома, посвященных описанию осады сердца и его взятия. Это дос- тойно Вобана.24 Скука — это болезнь жизни. Люди создают себе преграды, чтобы их пре- одолевать. Я всегда понимал слово «развлекаться» как имеющее отношение к иг- рам детей или бездумных созданий. Что это значит применительно к тем, кто умеет думать? «Любить» — да, потому что любовь — неиссякаемый ис- точник размышлений, глубоких, как вечность, высоких, как небеса, обшир- ных, как вселенная. Когда поэты устремляют свою мысль в пошлый водоворот практической деятельности (они неизбежно оказываются жертвой непонимания толпы). Бонапарт любил могущество и замахивался на всемогущество; и пра- вильно делал, потому что всемогущество — факт, причем факт неопровер- жимый, который легко доказать, меж тем как красоту гениального творе- ния всегда можно оспорить. Французы похожи на увиденных мною однажды людей, которые дра- лись внутри кареты, стремглав уносившейся прочь. Партии ссорятся, а не- оборимая необходимость влечет их в сторону всемирной демократии. Луи-Филипп и Тьер25 хотят дать мне крест.26
90 Альфред де Виньи Я сказал Дитмеру:27 «Подобными вещами я не занимаюсь». Мне его пошлют без моей просьбы: Дитмер сообщил, что Тьер сказал ему: «Почетный крест дан г-ну де Виньи, но ведь он его не просил». — «Нет, — ответил Дитмер, — не желал и не просил». — Тьер на мгновение за- думался и сказал: «Правильно сделал. Ему не было нужды об этом просить». Я сказал Дитмеру, что ответ благоприятен и для него, и для меня... Не могу удержаться, чтобы не вспомнить, как при Реставрации Состен де Ларошфуко и другой министр вписали одно не слишком уважаемое имя на место моего, стоявшего в списке. Я узнал об этом две недели тому назад от Леона де Вайи,28 тогда исполнявшего обязанности [фраза не окончена]. 1 мая. Закончил «Отделалась испугом», — ребячество, написанное нарочно для бенефиса в Опере. Если эта пьеска и может претендовать хоть на какое-то место в литера- туре, то, скорее всего, это нечто вроде пастельного наброска во вкусе Буше или Ватто,29 висящего в мастерской художника, что-то вроде эскиза, изго- товленного за два вечера в промежутке между двумя полотнами, чтобы в не- скольких штрихах запечатлеть ушедшее время и забытые нравы. Неверная жена в 1778 году могла не опасаться ни средневекового кинжа- ла, ни мстительной сабли оскорбленного национального гвардейца 1832 го- да. Это была одна из тех эпох религиозного и нравственного хаоса, когда людьми руководит только личное чувство чести или доброты. В такие вре- мена ценятся только внешность и так называемые приличия. 2 мая. Мне прислан крест. 18 мая. Не могу победить симпатии, которую всегда внушал мне Юлиан От- ступник. Если есть на свете метемпсихоз, я был этим человеком. Роль этого человека, его жизнь, характер подошли бы мне лучше всего в истории. В своих отношениях с небом человек всегда колебался между верой и ис- следованием. Софисты Восточной Римской империи были протестантами язычества.
Дневник Поэта 91 Решительно, поскольку в людях так силен религиозный элемент, увлека- тельнее всего изучать влияние религий на нравственность. 30 мая. Играют «Отделалась испугом». Большинство меня ненавидит, оно поневоле покоряется моим книгам, которые ему навязывают поэты и философы, но чувствует, как я его прези- раю, и платит мне ненавистью. Нынче вечером большинство с грехом пополам сумело разобраться в сюжете и пыталось что-то понять. Публике удалось понять суть происходя- щего, но она не поняла философской сатиры, и общественная проблема от нее ускользнула. В театре можно добиться успеха благодаря наиболее расхожей стороне своего таланта, подобно тому как в общественной жизни люди добиваются популярности благодаря тому, что в них есть вульгарного. Более низкое под своей грубой оболочкой помогает пройти более высокому. Я стремлюсь показать только самую отборную часть моих идей; я нико- гда не буду популярен. 7 июня. Составляю план «Герцогини Портсмутской».30 Продолжение «Сен-Ма- ра». Когда я завершу историю герцогини Портсмутской, которая запечатле- ет второй этап упадка знати — ее развращение, происходившее с легкой ру- ки Людовика XIV и под началом Ришелье, сменившееся этапом топора, я напишу другой роман под заголовком «Солдат», и роман этот станет по- следней частью моей эпопеи, — а затем самый первый роман, где будет вы- веден самый главный и первый мученик эпохи Людовика Святого,31 и перед ним — том, который послужит предисловием ко всем остальным сочинени- ям и будет называться «История величия и мученичества французской зна- ти». Каждый роман получит долю причитающегося ему успеха, а затем все будет переиздано в должном порядке. ДЕСПОТ поляки в сибири.32 — Мы вырваны с корнями из родной почвы, как мо- гучие деревья, обреченные расти среди снегов и льда. казаки в ПОЛЬШЕ. — А мы, монголы, татары, занесены в западные зем- ли и рассеяны по ним.
92 Альфред де Виньи ПОЛЯКИ. — Эта земля безобразна и холодна. Рукам противно прикосно- вение льда. Ни зелени, ни солнца. казаки. — Мы ненавидим эту зыбкую зеленую землю. Ни темноты, что длится полгода, ни охоты на медведей, ни долгих полярных сияний. А наши кони чуяли сухой запах родного края; здесь они разнеживаются и уныло спят. 13 июня. ЧЕРНЫЙ ДОКТОР. — Воля — это вся жизнь. Если вы хотите быть счаст- ливым, вы им будете. Воля горы двигает. Воля — это вера человеческая. Сумейте захотеть, чтобы у вас были свои мысли, и они у вас появятся. 19 июня. Труд укрепляет ум. Не знаю, возможно, слишком восторженная молит- ва расслабляет его не меньше, чем меланхолическая мечтательность. Мечтательность, ничего не созидающая, расслабляет. Все, что укрепляет человека, полезно. Все, что его расслабляет, вредно. От слабости все дурное, от силы все хорошее. Источник преступлений — слабость. Источник добродетелей — сила. молчание. — Откуда это почтение к предвзятым идеям? Откуда это смиренное почтение к общепринятому? Почему человек не скажет человеку: я бы не прочь поверить в то, о чем толкует религия, но, к великому сожале- нию, не могу. Откуда столько лицемерия в книгах? Откуда этот налет лицемерия в самых смелых из нас? Почему Байрон не так смел, как Шелли?33 Почему отчаявшийся Байрон воссылает хвалу Библии и католицизму? Вот в чем все дело: Страх перед Адом. Неизбежность — безумие, выдуманное ленью, которая вечно правит людьми. Если взять наиболее благоприятный случай, человек свободен де- лать все, что ему заблагорассудится, везде и повсюду, на пространстве в че- тыре тысячи лье в длину и в шесть футов в вышину на протяжении сотни лет. Древние вели себя естественно, непритворно, как еще и поныне ведут се- бя итальянцы и некоторые восточные народы. Я был растроган, перечитав описание встречи Александра с Неархом,34 когда этот последний вернулся
Дневник Поэта 93 из своего славного морского похода. Это странствие из Персидского в Ин- дийский залив — первое событие в истории мореплавания. Как мне нравит- ся плач Александра, когда он принял Неарха и долгое время не в силах был заговорить, ибо полагал, что его македонцы и корабли погибли. Античные люди никогда не напускали на себя притворной значительности; даже са- мые великие плакали, не краснея за свои слезы. Если будет время, выведу эту прекрасную и прямодушную натуру на сцене. Вечные муки — странная идея; она имела великие последствия, но по- влекла за собой и великие несчастья. Эта идея — великий упрек христианству. Ныне человек слаб и слезлив. Христианство его расслабило; философия его добила. 20 июня. ЭРОС. — Раб Нерона35 Эрос убил себя на глазах у господина, чтобы тому не так страшно было умирать. Можно было бы сделать на эту тему стихотворение о преданности. Ка- кова же была эта неведомая и таинственная привязанность? 21 июня. Религия без обрядов — все равно что любовь без ласк, когда говорят: я вас люблю, ну и хватит об этом. Лютер36 сказал: «Сердце человеческое — мельничный жернов: если вы не дадите ему ничего молоть, он смелет сам себя». С какой пугающей легкостью французы утверждают, что у них все, вплоть до самых возвышенных творений, иное, чем у соседа! Это как нельзя лучше доказывает отсутствие веры и характера. 1 июля. черный доктор. —Доктор был вооружен только против идей, но нико- гда — против людей, к которым питал божественное сострадание. Это было сострадание сильного и храброго узника к слабым и хворым товарищам по заключению. клятва. — Вера — это почтение к Богу.
94 Альфред де Виньи Честь — почтение к людям. Клятва на кресте была незыблемой основой всего остального. Клятва честью зависит от того, насколько человек высокого мнения о самом себе. А поскольку софизмами и парадоксами люди приукрашивают все пре- ступления и пороки, то сплошь и рядом можно видеть, как человек отказы- вается от чести ради мишуры и пренебрегает клятвами. В таком обществе клятва — насмешка над небом и людьми. замысел стихотворения, форнарина. — О возлюбленная Рафаэля, он изнемогает в твоих объятиях. Что ты наделала, женщина, что ты наделала? Его замысел с поцелуем пе- ретек в твои губы... Она засыпает в объятиях Рафаэля после путешествия в Римскую Кампа- нью. И снится ей, что его мысли, убитые ею, приходят с жалобами: ведь за- мыслы Рафаэля — божественные картины. Толпятся персонажи, потом они, вздыхая, разлетаются и вновь взмывают к небесам. Форнарина просыпается, обнимает Рафаэля: он мертв. Четверг, 1 августа. Хотелось бы мне знать, были ли животные бессмертны до грехопадения Адама. О ЖИЗНИ. — Это бессрочная тюрьма. Пленники знают лишь два состоя- ния: летаргию или судороги, скуку или тревогу, и вечно переходят от одного к другому. Порой кого-нибудь из них забирают из тюрьмы и никогда не привозят обратно. Куда он уехал — неизвестно. Узники беспрестанно рассу- ждают об этом, никогда не могут знать ничего наверняка и неустанно спо- рят. И тем ввергают себя в новую тревогу. Авторы наиболее удачных дога- док заставляют остальных признать, что они угадали верно. Узники не зна- ют, почему они оказались в тюрьме, в чем состоит их вина, не знакомы ни с делом, ни с судьей, но знают, что обращаются с ними жестоко. Они беспрестанно слушают тех немногих, что произносят речи — то по очереди, то все сразу. Одни из этих немногих говорят: «Оставьте надежду!», другие: «Надейтесь!». Первые расслабляют заключенных, вторые их укреп- ляют. Вот истинный удел человека в жизни. Чем дальше, тем больше я замечаю, что для людей существенно только одно: как убить время. В этой жизни, краткость которой мы воспеваем на все лады, величайший наш враг — время: у нас его всегда слишком много. Едва нам выпадет счастье, или любовь, или слава, или знание, или впечатле-
Дневник Поэта 95 ния от спектакля, от книги, как надо уже переходить к чему-то другому. А что поделать? В этом-то все и дело. Теперь короли пишут книги — им ясно, что это и есть настоящая власть. Правда, книги у них плохие. Правительства смотрят на литературу как на бесполезную колонну, на которой записан итог их деяний; они хотели бы помешать этой колонне рас- ти ввысь. Спиноза37 был еврей (португальский) и звался именем Борух. Система его такова: «В природе одна субстанция — единственная, независимая, неделимая и простая; изменяясь в пространстве, она служит материалом для всех тел, из- меняясь в мысли — для всех умов». Атеизм, объединенный с пантеизмом. Все есть Бог, и в то же время как разумного и мыслящего существа Бога нет. Умер 21 февраля 1677 года. Оберман38 — спиритуалист, но не христианин и не деист. Я просматри- ваю «Обермана». Я им недоволен. Это книга о больной женщине. Идеальный человек, как Грандисон,39 в романе всегда скучен. В истории он кажется холодным, например, Вашингтон, а в жизни его любят с про- хладцей. Идеального человека любят, как Бога, с прохладцей. А все потому, что людей интересуют только страсти, волнуют всегда только страсти. Только часы идут в соответствии с принципами; люди сами создают принципы, а действуют в противоречии с ними. Долго читал вслух матушке, она все понимала и чувствовала, и это при- несло ей покой и радость, а мне ни того ни другого. 1834 1 января. для стелло. — В «Стелло» Черный Доктор доказывает, что, когда по- эты устремляют свои мысли в опошляющий эти мысли водоворот деятель- ности, их отвергают политики, а в «Дафне» — что их отвергает толпа; он го- ворит: — О Стелло, умейте наслаждаться вашей мыслью и любить ее саму по се- бе, тайную, не зависящую от того, что сможет извлечь из нее мир.
96 Альфред де Виньи Тогда же. По форме это будет рассказ, обращенный к возлюбленной. Три тома, з которых человек повествует о своей жизни. Рассказ о его смерти. Его жизнь начнется с того мига, когда разрушится его вера — ему в это время уже стукнет сорок. Несчастный случай, который он намеренно не предотвратил, пресекает его жизнь. Последнее обстоятельство — поступок, предписанный честью. Все его поведение настолько безупречно, насколько может быть безу- пречным поведение христианина. Помимо прочего, оно подразумевает и то, что он не осуждает слабых людей, но с преувеличенной строгостью клянет слабости. Сюжет следует придумать в этих границах. ДАФНА. — Доказать, что, когда созерцательная душа, например душа Юлиана,1 снисходит до того, чтобы кое-какие свои мысли претворить в по- ступки, поступки эти оказываются ей по силам и она придает им величие; а душа деятельная, например душа X, желая подняться до поэтического или философского созерцания, не может до него возвыситься. Некоторые люди живут чувствами, другие ощущениями, третьи только абстракциями. 18 января. любовь, драма. — Человек, отчаявшийся полюбить; его толкает на все- возможные низости женщина, которая его любит, верна ему, чужда подлос- ти, но, подстрекаемая самолюбием, соперничает с другой женщиной и ради этого требует от него жертв. Та, другая, хочет отомстить. И мужчины, и женщины возмущаются при виде двух любовников, кото- рые долго живут вместе и никто им больше не нужен. 19 января. Обезьянка, которая, выкурив трубку, возомнила себя человеком, — вот, по-моему, идеальное воплощение тех актеров, которые, сыграв на сцене сильный характер, воображают, что сами им обладают. Гобер целый год считал себя Наполеоном, а Сансон — г-ном де Талей- рапом.2 Наброски к ДАФНЕ.
Дневник Поэта 97 Сократ3 ввел в философию анализ. К. То, что от него осталось, — пожалуй, не система, а плодотворные на- правления. К. Он черпает свои идеи в сознании и анализе. Александрийская школа4 хотела объединить синтез с анализом: отсюда вышли неоплатоники. В античности не было ни геологии, ни химии, ни правильной физики. Только астрономия и математика. Сократ исходит из уусо01 аеаотоо, позсе 1е 1р5шп;* Декарт5 — из Со§ко ег§о $ит.** Метод Декарта на три четверти аналитический. 1. Доверяться только очевидности. 2. По возможности проводить различия между предметами. 3. Создавать как можно более многочисленные, пространные и разнооб- разные классификации. Пункт 4-й — порядок, строгая последовательность мыслей. Декарт, как Сократ, исходит из сознания. Он запутывается в гипотезе об истинности Бога. Хорош в анализе, плох в синтезе. XVIII век. Кондильяк6 в «Трактате об ощущениях» сперва предприни- мает анализ, потом ни с того ни с сего высказывает гипотезу о Человеке-ста- туе. Он говорит о своей идее, не о природе. Кузен7 восклицает: синтез без анализа — лженаука; анализ без синтеза — неполная наука. Но наука непол- ная в сто раз лучше, чем лженаука. Но он отдает предпочтение анализу, к ко- торому когда-нибудь добавится синтез. Не смея остановить выбор ни на идеализме, ни на сенсуализме, этих двух частях сознания, обнаруживаемых посредством размышления, ни на скеп- тицизме, когда размышление взвешивает и оценивает идеализм и сенсуа- лизм, Кузен призывает к непосредственности, к мистическому вдохнове- нию. 1829 год. Кузен, том 2, урок 4. Как унизительно для разума и для раз- мышления, если в конечном итоге им предпочли инстинкт. Я изображу в «Дафне» сенсуалиста, идеалиста, скептика. Эпикурейство перетекало в невозмутимость, атара^кх. Стоицизм — в апатию, аяабекх. 'Аяехоо воздержись. Стоик — оптимист. Академия и философы, такие как Карнеад Киренский, Антиохия8 и т.д., — скептики. Скептицизм создал Энесидем,9 живший за столетие до Христа. Александрийцы — эклектики, которых обвиняли в синкретизме (Конфу- ций).10 * Познай самого себя {греч., лат.). — Примеч. перевод. ** Мыслю — следовательно, существую {лат.). — Примеч. перевод. 4 Альфред де Виньи
98 Альфред де Виньи Восточные дух и религия преобладают над греческими духом и философией. Александрийская школа — мистическая. Юлиан — александриец и презирает христианское и арийское невежест- во; он полагает, что может без этого обойтись. Он мистик. Евнапий11 —дурной прорицатель. Любовь должна быть беспрерывной исповедью. Каждый вопрос подразумевает, что за ним может последовать и да, и пет. Выбор совершает воля. У моего отца был крест Людовика Святого,12 который он мне давал по- смотреть раз в году, в день Святого Людовика. Это привило мне любовь к армии, и я так хотел получить такой же крест, что насилу терпел мир. Свой сборник рассказов о войне я назову «Крест Людовика Святого». Поэт в прозе почти невозможен. Из прозаиков более всего к поэту при- ближался бы Баланш,13 если бы существование поэта было возможно без той божественной части его творчества, что зовется гармонией. 4 февраля. Впервые читаю Эпиктета14 по-гречески и на латыни и убежден, что Пас- каль15 хотел создать книгу мыслей по образцу руководства еухе1р18юу. На каждом шагу встречаю обороты, похожие на обороты Паскаля и Лабрюйера.16 По форме оба они были подражателями Эпиктета. Немногословная ирония, часто серьезность. 10 февраля. Перечел Кузена. По моему разумению ничего нет опаснее, чем его уче- ние об историческом оптимизме. Нравственная основа победы — право сильнейшего. Это самое грубое учение, это восточный фатализм. Идеал — это слово, конечно, ввел в мир Платон,17 но полагаю, что в идеализме оно удержалось, не соскользнув в чудачество, благодаря пифаго- рейской школе, узаконившей его своим авторитетом. Платон всегда пользовался психологическим и логическим анализом, чтобы извлечь из человеческого сознания аргумент, который бы не шел от чувства.
Дневник Поэта 99 Аристотель18 анализирует столь же глубоко; принцип государства для него — полезность. Он относит это к рабству, которое оправдывает. Хвалит тиранию. Стоики добры, лишены надежды и кротки. Сильны и милосердны. Платон оказывается стоиком в «Республике» и в «Книге Законов». Все старинные философы были более или менее стоиками или эпикурейцами с весьма незначительными различиями между собой. Скука — великая жизненная хворь; мы непрестанно клянем краткость жизни, но жизнь вечно оказывается чересчур длинной, ибо мы не знаем, что нам с ней делать. Для людей было бы благодеянием, если бы их научили на- слаждаться идеями и забавляться ими, вместо того чтобы забавляться по- ступками, которые всегда задевают других людей и вредят ближнему. Мандарин никому не вредит, наслаждается идеей и чашкой чаю. Как можно чего-то желать после тридцати? Иногда я этого не могу по- стичь. В жизни всякое положение вещей не лучше и не хуже другого. «Дафна». Стоики были траппистами19 античности. Спали на голых досках, при- крытых циновкой. Платон говорит: уусо01 аеаитои и а§е циос! а§1$. Познай самого себя и делай что делаешь. Действуй в настоящем, сохраняй бодрость и не слишком мечтай о будущем. Таким образом, всякий синтез — великолепный дурак. Я больше не могу читать никаких иных книг, кроме тех, что заставляют меня работать. По остальным мысль моя скользит, как плуг по мрамору. Люблю земледелие. Пожалуй, о религиозном вопросе столько спорили, что умы во всем ми- ре устали. Люди больше не в силах об этом думать. 21 февраля. Если со мной случится несчастье, о котором я думаю, пойду и подожгу церковь, чтобы отомстить Богу. Ничто на земле не заслуживает воодушевления. Но сила (нравственная и физическая), У1гШ5, заслуживает некоторого уважения. Настойчивость, не-
100 Альфред де Виньи обходимая, чтобы осуществить идею, есть воплощенная сила, а до идеи мне дела нет. Христос в алькове. Сон женщины, слышащей, как он упрекает ее за ра- дости, которых она вкусила со своим любовником перед распятием. Она страдает и чувствует, как всякую ночь руки ей пронзают гвозди: это искуп- ление. А. Некоторые теперь со страху прикидываются христианами и пропове- дуют религию как политическую философию или поэзию, но не чувствуют ее в себе как веру и никогда не исполняют ее предписаний. Земля восстала против несправедливостей творения; она скрывает это из страха перед вечностью; но втайне она возмущается против Бога, сотво- рившего зло и смерть. Когда появляется хулитель богов, например Аякс, сын Оилея,20 мир одобряет и любит его; таков Сатана; таковы Орест 21 и Дон Жуан. Все, кто боролся против несправедливых небес, стяжали тайную любовь и восхищение людей. Христианство — вечный хамелеон. Оно беспрестанно меняется. Будь я художником, я хотел бы быть черным Рафаэлем: ангельская фор- ма, темный колорит. Д-р: Наши философы приходят к одному из двух: или пасть ниц, или рвать на себе волосы. Любое правительство — не более чем действующий символ отсталой мысли. А. Античная философия заключила всю мудрость человеческую в сле- дующую максиму: страдай и воздерживайся. 'Ауехоо кш ауехоо, чувст- вуя, что самые сильные наши влечения порочны и ведут к распаду обще- ства. Христианский закон превращает эту постоянную победу над собой в не- изменное правило. Итак, если личность себя не переделывает, она везде счи- тается естественным врагом общества. Итак, общество враждебно естественным склонностям человека, но без общества род людской разрушается. Значит, чтобы его сохранить, нужно без конца возобновлять этот опыт. Но опыт этот не может быть хорош, по- скольку, желая сохранить в неизменном виде нашу натуру, вечно противо- речит ей, склонной к беспрестанному разрушению. Надеяться можно только на какие-то лет десять, не больше.
Дневник Поэта 101 Ни один человек не имеет права презирать людей. Я не встречал ни одного человека, у которого нельзя было бы чему-ни- будь научиться. Нигде и никогда не было ни порядка, ни свободы, и никогда люди не пе- реставали желать того и другого. «Вторая консультация» — это поправка, она обозначит различия между газетным писакой и поэтом. Поэт должен остаться чистым. ДАФНА. — Прекраснейшим порывом оптимизма, устремленного в буду- щее, было христианство, сказавшее при виде того, как дурен мир: «Покинь- те этот злополучный мир, и душа ваша обретет блаженный покой» (Лука, XVII, 2). Но это и последний крик отчаяния. Евангелие — это воплощенное отчаяние; но если Евангелие — это ра- зум, следовательно, разум — это отчаяние. Приговорены к смерти, приговорены к жизни — вот две вещи, в кото- рых мы уверены. Приговорены терять тех, кого любим, и видеть, как они превращаются в трупы, приговорены не знать прошлого и будущего челове- чества и Бога и вечно об этом думать! Но почему такой приговор? Этого вы никогда не узнаете. Документы великого судебного процесса сожжены, ис- кать их бесполезно. Если нам нужно оценить тайные поступки человека или предугадать, как он поведет себя в будущем, мы не слишком ошибемся, если предполо- жим все самое худшее. А Авторское самолюбие получает передышку и покой в промежутке меж- ду публикациями и критикой, самолюбие деятелей — между двумя начина- ниями; но самолюбие актеров всегда начеку, оно не отдыхает ни единого ча- са. Человек, создание несовершенное, еще много сохранил от обезьяны и от собаки. Подражание и рабство, угодливость в самых гордых. Юлиан убивал, отправлял на смерть и принял смерть с улыбкой на ус- тах. Улыбка жалости, Улыбка безмятежного отчаяния, Такого, как ваше, о Стелло!
102 Альфред де Виньи Горе писателей в том, что, заговорив, они мало затрудняют себя стара- ниями сказать правду; пора поискать слов только в своей совести. В ожидании смерти люди мечутся в соответствии со своим темперамен- том и характером. Северяне более меланхоличны, например Шекспир, южане придержива- ются более строгих и чистых форм в искусстве, но вкладывают в него мень- ше сердца, например, Эсхил, Софокл, Данте. Выбирайте. УГРЫЗЕНИЯ СОВЕСТИ. — Первый том «Стелло» навевает отчаяние. Я по- лучил много писем от молодых людей, подверженных отчаянию и чересчур склонных к самоубийству. Кстати, я заметил, что все они обольщаются на- счет своего таланта и призвания. Я пытался разобраться в причине их болезни и полагаю, что я ее нашел. Свобода печатать все что угодно застала их врасплох, и они не сумели со- хранить верность своему бунтарству. Раньше у них был в запасе такой пред- лог, как рабство, мешавшее свободному полету мысли, а когда все небо рас- пахнулось навстречу их идеям, у этих юнцов не оказалось крыльев. На поис- ки смерти толкнул их стыд. 5 мая. Рок и Провидение — одно и то же. Воображение людское до обидного скудно, говорит Черный Доктор, наш жалкий мир после четырех тысяч лет размышлений (так во всяком случае утверждают) не нашел ничего лучше, чем две силы, которые он назвал Роком и Провидением. Религии, философии и повествующие о них книги переходят от одного из этих двух пунктов к другому, не в силах от них оторваться. Право, я не постигаю, каким образом они ухитряются не замечать, что и первое, и второе — совершенно одно и то же. Античный Рок — это сила, которая дергает человека за ниточки, водит, как кукольник марионетку, не давая ему отойти в сторону ни на шаг. Провидение держит человека в когтях, позволяет метаться взад и вперед и расставляет ему бесконечные ловушки. Он бежит, оно его останавливает. Он останавливается — оно гонит его вперед, он поступает дурно, оно его ласкает, он поступает хорошо, оно его бьет и швыряет наземь. А ведь оно за- ранее знало, что с ним будет. С Судьбой шутки плохи, она говорит человеку: ты будешь злодеем, по- тому что я так повелела, ты убьешь отца, ты женишься на матери, но отве- чаю за это только я, я принимаю на себя твою вину, злодей добродетелен, человек будет таким, как Эдип.
Дневник Поэта 103 Что, если счастье — это то, что мы называем «добрый час»? И дается оно нам на краткие мгновения? Бедные люди! Вы присвоили палачу титул жертвы, вы выдумали смерть, увидав мертвеца. Что есть царство смерти? Смерть — это ничто, не правда ли? Разве это нечто такое, что прикасается к вам и валит с ног? Нет. Это отсутствие жизни и движения, более ничего. Сперва человека не было, затем он есть, затем перестает быть — вот и вся история. Моя смерть существовала до меня, и точно так же она будет по- сле меня. 7 августа. За несколько ночей завершил первый том «Воспоминаний о неволе сол- дата». Рассуждения, доказательства, умножаясь от тома к тому, постепенно дадут представление о варварстве, царящем в регулярной армии. Сентябрь. консультация, двенадцать страниц. — Монтень22 где-то сказал, что можно было бы записать на двенадцати страницах все наши познания в фи- лософии; надо написать эти двенадцать страниц и поместить их в конце од- ного из рецептов. Чем больше занят мозг внутренней работой, тем неподвижнее лицо. В чертах лица отражаются лишь небрежный труд, порывы, чувства. Внутрен- няя работа поглощает силы и покрывает бледностью лоб и щеки. При нынешнем состоянии театров и публики я не испытываю большого почтения к пьесе, снискавшей успех: это признак посредственности; публике требуется нечто грубоватое. Актер Анри Монье23 был слишком тонок для партера. У Энгра слишком чистая линия рисунка,24 Декан слишком оригинален,25 Делакруа чересчур блестящий колорист.26 Сомнения вызывает во мне и кни- га, получившая успех сразу, без опоздания хотя бы на год, за который элита сумела бы привлечь к ней внимание бессмысленной толпы. Мы жалуемся, что во Франции нет веры политике. Полноте, на что жа- луемся? Разве это не наилучшее доказательство того, что народу присуща неизбывная проницательность? Он всегда чует правду, а если этой прав- ды нет, то так прямо и говорит, что ничего нет. Итак, ни одна из партий
104 Альфред де Виньи не удовлетворяет нынешним его нуждам, не подает ему ни малейшей надеж- ды на будущее. В политику и в правительство верят лишь ограниченные умы. Я не слишком люблю комедию, в которой всегда остается нечто от кари- катуры и от шутовства. Философу легче почерпнуть главную идею в книге, без особых усилий, благодаря присутствию персонажей и их простым и ес- тественным действиям. Бывали веселые сатиры; я хочу создать в таких книгах, как «Стелло», и в театральных пьесах сатиру мрачную, печальную и меланхолическую. Что есть Судьба, если не предвосхищение Бога? Провидение веселее, оно горько шутит и говорит человеку: я даю тебе жизнь. Ну-ка, что ты с ней будешь делать? Я-то знаю, что тебе придется де- лать, но из коварства не скажу тебе об этом. Заранее знаю, как ты посту- пишь, но мне не хочется тебя от этого удерживать. Ты свободен творить зло, но я накажу тебя за это, возможно, при жизни и уж наверняка в Вечности. Ты свободен творить добро, но, возможно, не дождешься награды ни в жизни, ни после смерти. Ведь если ты, к примеру, рожден вне такой-то церкви, ты заранее погиб и осужден на вечное прокля- тие. Что же касается добра и зла, у тебя нет никакого надежного средства их различать, и всю свою жизнь тебе придется спорить об этой премудрости. Я создало грех, страдание и смерть, а зачем — ты никогда не узнаешь. Человек пребудет, как Иов.27 Человек вправе возразить: «Почему вы обрекли меня на участь Эдипа или Иова? Какое мне дело до того, свободен я или нет, если моя свобода так же слепа и ограничена, как античное рабство. Какой удел лучше — чтобы тебя вели за руку к неизбежному злу и неизвестно в какую сторону? Или си- деть в клетке, полной ловушек, в которые ты попадаешь, покуда невидимая рука неведомо куда тащит твою клетку? Рок, Провидение, Книга Судьбы или Божественная Книга! Я ваш раб и твердо знаю, что ни одному из мне подобных никогда вас не постичь. Когда они говорят, что постигли вас, я им не верю. Вы — единственная сила, которая творит со мной все, что ей угодно, ко- торую я не должен ни благословлять, ни проклинать и которую никогда не постигну до самой смерти. Вот она, правда». Мечты для меня — все на свете. Мечта так же дорога мыслителю, как все, что он любит в реальном мире, и так же опасна, как все, чего он в этом мире боится. Когда остаешься один, спустись в глубины твоей души и обнаружишь, что на дне, сидя на самой нижней ступеньке, тебя поджидала Печаль.
Дневник Поэта 105 Чтобы удержать положительные мысли, моя голова вынуждена оттес- нять их в область воображаемого. Куда ты заведешь меня, страсть мыслить, куда ты меня заведешь? Я овладел такою-то мыслью; с другой я провел немало ночей. Вы дали мне в любовницы фантазию. Сладострастие души длится дольше, нравственное упоение могущест- веннее телесного! Пресса — рот, всегда насильно отверстый и вынужденный вещать без умолку. Из-за этого он говорит в тысячу раз больше, чем ему нужно, а не- редко и заговаривается, и несет околесицу. Точно то же было бы с любым оратором, хоть с Демосфеном, если бы его заставили говорить без передышки целый год. Восхищение — это чувство, исполненное самоотверженности, дающее безграничное счастье. Я часто его испытываю. ДАФНА. — Если мир может обрести покой и счастье, то лишь под влады- чеством разумного деспота, в царствование философа, такого как Юлиан, выискивающего таланты среди всех сословий. Правление Марков Аврелиев, Антонинов, Периклов.28 Г-н де Шаретт29 недавно продал все свои владения и во время последней вандейской войны передал приблизительно миллион (из состояния своей жены) герцогине Беррийской.30 Никто об этом не знает, он живет на три ты- сячи франков. Какой шум поднял бы вокруг такого самопожертвования любой писа- тель или газетный шутник! Даже созерцание несчастья приносит душе внутреннее наслаждение, ро- ждающееся, пока душа трудится над понятием несчастья. Люблю песни, подхлестывающие народную кровь, такие как «Марсель- еза», но их музыка и стихи немногого стоят; они кружат головы детям. То, что считается легкомыслием французов, есть на самом деле слабость ума и неспособность к сосредоточенности. Будем всегда утешаться мыслью о том, что самая наша мысль приносит нам наслаждение, которого никто не в силах у нас отнять. МИГЕЛЬ СЕРВЕТ,31 драма. Три вопроса. О том, что человек беспримерно отважный может не снисходить до того, чтобы вмешиваться в гущу общест- венных дел.
106 Альфред де Виньи О том, что человек становится пошлым, едва обретет популярность, и большинству приходятся по нраву только вульгарные стороны его ума. О том, что человек, швырнувший миру свои идеи и пришедший к власти, вынужден стать жестоким и беспощадным, чтобы положить предел бесчин- ствам, которые сам же развязал. О том, что от самых малых причин проистекают самые великие собы- тия. Одна-единственная женщина, не желая того, стала причиной распри ме- жду Кальвином32 и Серветом. Отдав предпочтение Сервету в ничего не зна- чащем споре, она заронила в Кальвине искру ненависти. Она слушала украдкой речи деятелей Реформации. Убегает из отцовско- го дома. За ней ухаживал молодой епископ Женевский. Меланхтон, Тео- дор де Без,33 Кальвин и Сервет, соединившиеся по велению сердца и ума, по- сле победы перессорились; жестокость Кальвина. Сервет говорит ему: «Во мне было больше величия, чем в тебе. Кто доби- вается успеха, делается груб, и т. д. Ты сам знаешь, и т. д.». Колебания. Перечесть трактат Боссюэ.34 Забавно, что Жозеф де Местр,35 имеющий дерзость обвинять Паскаля,36 Руссо, Локка, Бэкона37 в легкомыслии, говорит нижеследующее: «Существование зла на земле вполне оправданно, и творцом его не мо- жет быть Бог. В этой истине не сомневается никто, ни вы, ни я, так что мне нет необходимости ее доказывать». И переходит к другим материям. По-моему, на этом пустяке стоит задержаться. Юм38 заслуживал того, чтобы быть услышанным, когда писал в одном из своих трактатов: «Ничто в глазах человека не может оправдать Провидение, сотворившее зло и смерть». Вечные муки, уничтоженные единым взглядом Бога, брошенным на Элоа, ангела сострадания. Самого пылкого и самого слабого ангела. Бог сострадает этой жертве сострадания. Я вижу, что в самые греховные времена, какие знала история, большин- ство обладает совестью и стремится к истине и порядочности. Я возблагодарил Бога в душе, сделав это наблюдение; трепеща, я попы- тался применить его ко всем эпохам и с радостью убедился, что оно оказы- валось справедливым для каждой. Буду прибегать к нему почаще и применять его как к нынешнему, так и к минувшему времени. СепНетап, или дворянин, — это воплощение человека чести; он из при- личия держится в рамках порядочности и благопристойности, в которых никого не умеет удержать религия; дело в том, что некоторые поступки мог бы совершить священник, но никак не кавалер.
Дневник Поэта 107 У религии чести есть свой бог, вечно живущий в нашей душе. Почему человек, утративший христианскую веру, не совершит кражи, о которой никто бы не узнал? Его останавливает невидимая честь. современный роман, человек чести. — Честь — единственная осно- ва его поведения и заменяет ему религию. Провести его на протяжении жиз- ни через все нынешние профессии, соприкосновение с коими обнажит все их недостатки, а его поведение окажется сатирой на них. Честь хранит его от всех злодеяний и низостей: это его религия. Христи- анство умерло в его сердце. На смертном одре он с почтением смотрит на распятие, формально исполняет все, что положено христианину, и умирает в молчании. СЕМ ЕЛА,39 стихотворение. — Семела восклицает: «О, не будь более че- ловеком! Явись ко мне в обличье Бога!». И Юпитер нисходит в огненном сиянии. Сжигает, губит ее. Она сгорает, извивается в муках. О человечество, и ты таково. Ты пожелало узреть и осязать божествен- ный разум, ты приняло его в свое лоно, и он тебя погубил. Ныне ты отчаиваешься, ты горишь, тебя снедает безнадежность, и ты страждешь от божественного откровения. Сердце вырастает у нас поздно, гораздо позже зубов. Страх смерти и по- нятие о неотвратимом конце и о вечной погибели — вот первые серьезные раздумья всякого ребенка. Едва он это понял, как начинает жаловаться на то, что не будет жить веч- но, затем жалуется, что теряет тех, кого любит и привык видеть рядом. По- том он жалеет их за их страдания, но это уже гораздо позже. Люди живут, покуда живет их религия. О Париж, неужели ты... «Мизантроп»40 выставляет в смешном виде добродетель, «Дон Ки- хот» — рыцарские грезы о самоотверженности. «Кандид»41 — оптимизм и упования на Бога. Ныне, по-моему, дух времени должен бы научить нас не высмеивать доб- родетель, а всерьез пожалеть о том, что она утратила свое значение в челове- ческом сообществе и что это сообщество не умело найти ей подобающего места. Пылкий темперамент — это телесное воображение. Быть может, все то кокетство, которого требует любовь, есть зародыш ее смерти. Эта необходимость постоянно быть во всеоружии в конце концов утом- ляет обоих влюбленных.
108 Альфред де Виньи Таков современный человек во Франции. Честь — его вера, совесть — его мораль, долг — его закон; он деятелен и учен. Главные его знания — зна- ния о себе самом. Он более не хочет допустить, чтобы его воображение блу- ждало в просторах теологии и суеверия; в нынешние времена он сражается и служит родине и роду человеческому, не желая рассуждать о вечности. Ему хотелось бы, чтобы на свете был Бог и чтобы он даровал покой праведному; но он не всегда верует и ничего больше не утверждает. Какая мысль поддер- живает его мужество? Он даже этого не скажет. 1 октября. ЯНУС: третья «Консультация» будет про политических деятелей. Она начнется с мятежа, посреди которого некий человек, не имея убеж- дений, с помощью энергичной деятельности стремится возвыситься над другими. Характер авантюриста наподобие (Альвимара Октавьена) — вот превосходный тип, который следовало бы вывести на сцену. Показать одного за другим Монка,42 Марата,43 Юлиана Отступника. Четвертая «Консультация» будет посвящена идее любви, которая исто- щается в поисках вечного сладострастия и чувства. Время старит, рушит храмы и остается мысль... Рушится индийский храм; там находят слова: Бог — это жизнь и т. д. Египетский храм возносится, рушится; в его прахе находят ту же максиму... Храм Платона и Сократа44 возносится, рушится и, рухнув, оставляет нам ее же... Церковь Христова возносится, рушится, и остается та же мысль... Значит, на этом стоит мир. Сборник нравоучений, начинающийся с Конфуция, — краткий курс ре- лигиозных принципов. Надо было бы сделать его пересказ, и тому, кто зна- ет наш мир, хватило бы четырех страниц. Религии — стекла часов, а часы — это мораль. Пророчество — это поэзия предусмотрительности. Исайя предвидит и предупреждает от имени Неба. Дафуг| Поскольку «Стелло» — воспоминания моей души, я вставлю в него ни- жеследующее. Люблю в театре, чтобы каждый персонаж пускался в рассуждения о сво- ей идее. Все, кроме поэзии, — это в большей или меньшей степени записанные разговоры. Такова вся проза Монтеня, Вольтера и т. д.
Для «Дафны». Алмазная пыль. Религии — поэтические произведения. Они возводят храмы на какой бы то ни было идее, чтобы ее было видно издалека и... Нужно было бы написать воспоминания мумии, как написали воспоми- нания маршальши де Креки.45 Это была бы прекрасная историческая книга. 17 октября. Мир всегда был разделен между двумя могучими силами — Провидени- ем и Судьбой. Эти две силы в сущности одно и то же, потому что Судьбу можно считать орудием Провидения. Не все ли вам равно, по своему ли по- чину тюремщик держит вас в заточении и повелевает вами, или он исполня- ет приказы начальника? В любом случае вы несвободны в ваших желаниях. А. Доктор верно подмечает, что в Евангелии, «Подражании Иисусу Хри- сту», «Мыслях» Паскаля и всех книгах, свидетельствующих о христианстве, есть только одна идея — бренность всего человеческого и презрение к жизни и времени во имя распятия и жизни вечной. Все христианство — это здание, возведенное ради того, чтобы жить в лучшем мире, чем наш, но это есть пол- ное отречение от земли. Христос говорит: «Я не хочу добра, которое дается мне на столь недолгий срок и так перемешано со злом, что оно для меня от- равлено». С другой стороны, античная мудрость стоиков сводит искусство жить к искусству страдать без жалоб и поддерживать в душе постоянное спокой- ствие, вечно принуждая ее к созерцательности, придающей ей равнодушие к жизни. Стоик бережлив до крохоборства. Жизнь осуждена человеческой и божественной философией. На что вы в ней надеетесь? Придем ли мы к заключению, что от нее следует отказаться? Нет, но не делайте ее хуже, чем она есть, давая волю воображению, которое в конце концов может только свести вас с ума. Решено было, что вы ничего не узнаете о вашей тайне, и не пытайтесь узнать, но употребите все силы на то, чтобы развивать добро и красоту и подавлять зло и уродство, заставлять человека примириться с обществом, делать так, чтобы он меньше возмущался вечными несовер- шенствами этого общества, помня о собственных несовершенствах, кото- рые никогда не исчезнут. С какой стати вы желаете, чтобы человек был лучше своего творца? А разве общество всегда — не создание самого чело- века? СТРАСТЬ. — О таинственное сходство между словами! Да, любовь, ты страсть, но страсть мученика, подобная Христовой.
110 Альфред де Виньи Страсть, увенчанная терниями с множеством острых шипов. Правда жизни — отчаяние. Религия Христа — религия отчаяния, пото- му что он отчаялся в жизни и уповает лишь на вечность. ТРИ КАТОРЖНИКА. В Бресте, на галерах, когда всех троих вот-вот долж- ны были освободить, они дали друг другу клятву не совершать более ника- ких преступлений. Ищут работу, их отовсюду гонят, и вот они собираются вместе, чтобы разжечь уголь и умереть от угара. — Мы утратили христианскую веру, мы любим наших братьев, потому что так подсказывает нам сердце; мы никогда не убивали. — Я чеканил фальшивую монету. — Я печатал поддельные ассигнации. — Я участвовал в похищении девицы. — Идем искать работу. Каждый буржуа им говорит: — Кто вы такие? — Мы не душегубы, мы хотим жить в мире с обществом, мы никогда не нападали ни на мужчину, ни на женщину. — Кто вы? — Мы вам не враги. Мы задевали общество, нарушая его законы, но ни- когда не лишили жизни гражданина этого общества. Мы наносили удары обычаям и законам, но не живым людям. — Чужаки, мы спрашиваем вас, кто вы есть, а вы отвечаете, кем вы нико- гда не были. — Мы каторжники, отбывшие наказание. — Убирайтесь и подыхайте с голоду. — Что ж, умрем, разожжем жаровню. Париж затоплен периодическими листками, в которых писатели швы- ряют друг другу в лицо недостойные и жестокие оскорбления и, с головы до ног покрытые этой грязью, еще находят возможным друг другу улы- баться, пожимать руку и жить бок о бок, — бесстыжие поборники дел, в которые они сами не верят. А между тем бывает, что офицеры, тоже раз- делившись на два лагеря, молча и неукоснительно исполняют свой долг, и каждая сторона совершает смертельно опасные маневры, уважая имя и честь своего брата-врага. Они согласны друг друга убить, но не опозо- рить. ПАЛАЧ И СОЛДАТ. — Я не ошибся, когда в «Стелло» назвал Ж. де Местра «фальсификатором». Де Местр притворяется, что путает солдата с палачом. Палач гнусен потому, что убивает без опасности для себя.
Дневник Поэта 111 Как убийца: это законный убийца. Стелло сокрушается о том, что не может принимать жизнь вполне всерь- ез. Черный Доктор воспринимает ее как шахматную партию, серьезную иг- ру: в ней нет места смеху и слезам, но она заслуживает весьма пристального изучения. (Это следует дополнить радостями искусства или знатности, но радостями не простодушными). Ни один из критиков не удосужился понять, что «Стелло» означает од- новременно: веду и останавливаю; движение и правильный порядок. Офицеры должны обладать гражданскими правами. 29 ноября. Конец «Стелло». После всех «Консультаций» он кончает с собой, счастлив принятым решением и в несказанном покое проживает последние дни перед смер- тью. Реставрацию не боялись и не любили. Внушай она людям страх или лю- бовь, она была бы спасена; но ее защищали только из чувства чести и для очистки совести, а надо было защищать так, чтобы ее сохранить. Достойно сожаления, что такой поэт, как Ламартин, задумав стать депу- татом,46 вынужден заниматься табачными лавками по требованию своих доверителей. Нужно, чтобы кроме депутатов от французов были депутаты как таковые, депутаты от всей Франции. прекрасное. — Во Франции большинство неотесанной публики ищет в искусствах забавного, но никогда — прекрасного. Отсюда — успех посредст- венности. В «Жене маршала д'Анкра» я попытался предложить публике страницу истории, перенесенную на подмостки. В «Чаттертоне» пытаюсь предложить страницу философии. Актерам хорошо: им достается слава безо всякой ответственности. 20 декабря. Иногда самоубийство дозволено, — например, в тех случаях, когда че- ловек лишний в семье и смерть его вернет покой всем, кого тяготила его жизнь.
112 Альфред де Виньи Сотворение мира — только эскиз. Усовершенствуется ли это полотно? Мо- жет быть. Кто знает? Пока, во всяком случае, ничего подобного не происходит. Скоро мир станет таким, что путешествия окажутся неоправданной тра- той сил. неволя. — Эта книга будет предисловием ко всем моим сочинениям. Право, я, в сущности, не более чем своего рода эпический моралист. Не бог весть что. Деятельные люди оглушают себя суетой, лишь бы не тратить силы на об- думывание идей, пришедших им на ум. Будь у них побольше сил, они бы присели или прилегли, чтобы подумать. Толпа идет вперед, как стадо слепцов в Египте, равно побивая своими бессмысленными палками тех, кто их отталкивает, тех, кто совращает их с пути, и тех, кто их обгоняет. Год завершен. Он грозил мне большим несчастьем, но я своими усилия- ми отвратил это несчастье. Матушка жива и поправилась. Я заложил фундамент трех больших сочинений. 1835 Скука — болезнь жизни. Чтобы ее вылечить, довольно немногого: любить или хотеть. Именно этого чаще всего и недостает. А между тем, чтобы обрести вкус к жизни и продержаться несколько лет, довольно было бы любить что-нибудь, все равно что, или настойчиво хотеть, чтобы что-то произошло. На репетициях1 я замечаю, что иногда актеру лучше предоставить сво- боду играть, как он играет. Если вы пытаетесь добиться от него некоего от- тенка, актер меняет всю окраску роли, а заодно с общим колоритом — и об- щий характер пьесы. Вечно толкуя сам с собой, я говорю себе вещи, о которых люди редко бе- седуют; и с каждым днем мне все тягостней отвечать тем, кто заговаривает со мной о пустяках. Я мог бы сказать почти всем: «Я хотел бы сейчас остаться один и запи- сать то, о чем думаю, пока вы со мной говорите».
Дневник Поэта 113 При виде людей у меня возникают сокровенные мысли, подчас противо- речащие тому, что я высказываю, и притом такого рода, что благоразумнее придержать их про запас до лучших времен, потому что я знаю, что они по- требуют слишком долгих объяснений, от которых у меня устанет грудь. Я умолкаю, делаюсь рассеянным. А подчас заговариваю о другом, с долгими отступлениями от темы и без малейшего удовольствия. Внимательные собе- седники или те, кто меня любит, без труда могут догадаться, что иногда я за- молкаю или говорю пустые слова из страха потерять другую, лучшую мысль. 31 января. Частые репетиции «Чаттертона» прерваны смертью жены г-на Жоанни. Жеффруа трижды приезжал ко мне на несколько часов репетировать роль. Умен; запоминает легко и надежно; слишком привык к ролям стариков. Его таланту недостает воодушевления и любви. Жоанни приезжает ко мне репе- тировать. Память идеальная. Пыл, трагическая мощь. Печать изысканно- сти и остроумия. Чувствительность, благородство. Один из лучших актеров души — трагик. Критика в наше время (не узнавал, какова она была в былые времена) ве- дет себя достаточно гнусным образом. Она не довольствуется ролью судьи: ей хочется быть прорицательницей. Она подслушивает под дверьми. Слы- шит, что драму сочиняют по такой-то и такой-то новой системе, в которой анализ сочетается с действием, и тут же спешит менторским и пророческим тоном объявить об этом во всеуслышание. Чем она рискует? Медлитель- ность театра оставляет ей довольно времени, чтобы хоть двадцать раз пре- дупреждать о событии, уже наступившем благодаря труду поэта. А в день представления она воскликнет, издали лорнируя актеров: «Недурно, это по- пытка осуществить то, о чем я предупреждала, это исполнение того, чему я учила». Все докучали Гете вопросами о том, насколько правдив «Вертер». У не- го без конца справлялись о том, что в этой истории правда. «Чтобы удовлетворить подобное любопытство, — говорит он, — надо было бы расчленить сочинение, стоившее мне стольких раздумий и бесчис- ленных усилий, направленных на то, чтобы свести все разнородные элемен- ты к поэтическому единству». То же было у Ричардсона с «Клариссой»,2 у Бернардена де Сен-Пьера с «Полем и Виргинией».3 Когда я опубликовал «Стелло», то же было с мадам де Сент-Эньян, чья роль в последней драме Андре Шенье4 была мною вымышлена; то же с Кит- ти Белл,5 чью личность и имя я придумал. По поводу «Неволи и величия сол-
114 Альфред де Виньи дата» были те же вопросы о подлинности трех романов, вошедших в этот том. Но не следует сердиться на публику, разочарованную нашим искусст- вом, за то, что она стремится узнать себя и выяснить, насколько она права или не права в своем самообольщении. Имена реальных персонажей усиливают иллюзию, создаваемую теат- ром и книгой, и горячность, с какой публика спешит узнать, насколько реа- лен предложенный ей пример, бывает лучшим подтверждением успеха. Поэтам и потомству достаточно знать, что событие прекрасно и правдо- подобно. Поэтому, когда меня расспрашивают о Лоретте и остальных, я от- вечаю: «Это могло бы быть правдой». Честь — это поэзия долга. Когда пришла Июльская революция, миновало уже четыре года с тех пор, как во мне умер солдат: оставался только писатель, следивший за тем, будет его свобода убита или спасена. Единственное правление, мысль о котором для меня сейчас не отврати- тельна, это республика с конституцией наподобие той, что в Соединенных Штатах Америки. Наименее скверное правительство — это то, которое меньше всего за- метно, которое мы меньше всего чувствуем и которое обходится нам наиме- нее дорого. Одна из подробностей, более всего меня тронувших в «Мемориале Свя- той Елены»,6 — это то, что Наполеон не мог раздобыть себе экземпляр По- либия7 и прочесть хотя бы его наставления в военном искусстве, которые бедняге уже не суждено было применить на деле. Моим желанием всегда была независимость, моим уделом — зависи- мость. Сердце имеет форму урны. Это священный сосуд, доверху полный тайн. Во всем языке слово, которое труднее всего произнести и употребить надлежащим образом, — это «я». Наша литература часто испускает только болезненные стоны, напри- мер, «Сладострастие»,8 «Последние слова»9 и т. д. Бонапарт и все авантюристы попирали ногой угрожавшие им события, как тореадор, наступающий на голову быка. Бык, приподняв голову, опро- кидывает его себе на спину. И тореадор усаживается на эту спину. В нашем веке не стоит жалеть ни о каком другом. Это следует из любого взгляда на историю.
Дневник Поэта 115 Разве наивысшая красота, дойдя до совершенства, не прячется за ка- кой-нибудь завесой? А мы изредка приподымаем завесу и вновь обретаем за ней красоту. Разве сочинить не значит найти! 1ЫУЕЫ1КЕ.* Вот мои друзья уступают минутной слабости и соглашаются читать свои стихи в салонах. Один — перевод из «Гамлета», другой — из «Макбета», третий — сати- рические стихи. Они истреплются в этой толкотне, утратят своеобразие и станут гладкими, как камешки. Сейчас будут играть «Чаттертона». Пишу эти строки стоя, совершенно не волнуюсь, убежден, что если драма и не вызовет сочувствия публики, это лишь отложит на некоторое время неизбежный успех пьес, проникнутых ду- ховным содержанием. И пускай придется подождать — не может быть, чтобы лет через шесть люди не почувствовали, чего я хотел добиться. Единство, простота действия, постоянное развитие одной и той же идеи. Поэзия, философия. 12 февраля, в полночь. «Чаттертон» имел успех.10 Вернулся домой очень усталый. Во время всего спектакля наблюдал за публикой и смотрел на лица сквозь отверстие в декорации. Отрывался от холста только для того, чтобы дать указания или советы актерам и стати- стам. Вглядывался в амфитеатр, принадлежащий публике, а она глядела на сцену, принадлежащую мне. Я смотрел на нее, как смотрят на врага во время дуэли, замечал впечатление от ударов, которые я наносил ей в сердце, и от тех, которые метили в голову. Глубокое внимание — такова была моя пер- вая награда. Зрители были как один человек, и мне мало-помалу станови- лось внятно то, что этот человек говорил мне всем своим обликом: «Я верю вам, знаю, что вы искренни, слушаю вас, говорите». Далее было сказано: «Я тронут тем, что вы мне говорите, ваши жалобы на удел поэта спра- ведливы». Затем было сказано: «Знаю, что вы это выстрадали». А потом он протянул мне руки и сказал: «Я — ваш, я вас люблю, я ваш друг». Тут подошли друзья и, рыдая, бросились мне на шею. Они бормотали бессвязные слова, твердили: «Друг мой, друг мой...». Они сами вытерпели ту муку, что я описал. * Изобрести (лат.). — Примеч. перевод.
116 Альфред де Виньи Мое сердце исполнилось нежности и печали, из глаз хлынули невольные слезы. Я подумал о горестях, которые причиняет нам наше чрезмерное не- доверие к ближним. Мне совестно, что я дурно думал о своих согражданах. Кажется, нынче вечером они сочли за честь доказать мне, что достойны большего уважения и способны на неослабное, терпеливое, серьезное вни- мание. Благодаря их чисто французской легкости и чуткости восприятия ни один из моих самых тонких, самых изощренных замыслов от них не ускольз- нул. Они отдали должное каждому актеру за каждый жест и превосходно уловили все оттенки сердечных чувств. Какое счастье! Франция! Франция! Значит, твой собеседник может гово- рить с тобой всерьез, когда он серьезен, и с печалью, когда он печален, когда в глубине сердца питает неисцелимое презрение к себе и любовную жалость к бедному человечеству. Друзей поразило, до чего я осунулся. А ведь я заставил их сердца обли- ваться кровью! Я упрекнул себя в этом, видя их доброту. Затем мною овладела потребность побыть в одиночестве и подумать. Все полагают, что я приуныл. Это не огорчение, а непрерывная внутренняя работа, которую невозможно остановить. Она не имеет ничего общего с пе- чалью, но лицо и впрямь омрачается. 11 марта. Восемнадцатое представление «Чаттертона» в «Одеоне», зрители — мо- лодежь, студенты. Это самая понимающая публика в Париже. В десять раз выше обычной французской публики. Благодарна за все, глубоко взволно- вана и боится прервать мысль, аплодируя действию. После пьесы благода- рит восторженными криками. Перед 4 апреля. Литературе недостает искренности. Увидев ясно, что работа над книгами и поиск точных выражений приво- дит всех нас к парадоксу, я решил все принести в жертву убедительности и истине, чтобы элемент полной и глубокой искренности господствовал в мо- их книгах и сообщал им то священное звучание, какое дается божественным присутствием правды, то, что исторгает слезы из наших глаз, когда ребенок рассказывает нам об увиденном. Следуя этой мысли, ночью с 29 по 30 июня я уступил своей потребности показать публике, как другу, то, что я для нее создал.11 Я был еще глубоко взволнован лихорадочным восторгом труда и не мог удержаться, чтобы не перемахнуть барьер последнего слова драмы. Мельница была полна, и у меня еще оставалось зерно в закромах. Теперь, когда перед тем, как печатать, я на свежую голову перечитывал эти страницы, я испытывал искушение их сжечь, как поступаю нередко со
Дневник Поэта 117 своими сочинениями. Я думал о том, что это опьянение несомненно будет выглядеть смешно в глазах рассеянных читателей; но кроме того, я думал о тех, которые глубже проникаются переживаниями, рождающимися при чте- нии серьезной книги, и мне показалось, что я обязан дать им правдивый от- чет о труде, недавно завершенном, и что следует обнаружить перед ними са- мый источник тех идей, за развитием коих они следили. Вот почему, понимая, что, возможно, кому-то покажусь чудаком, я ре- шил оставить все, что было продиктовано вдохновением и в глазах людей холодных могло выглядеть ребячеством или преувеличением. Сотворение мира, несомненно, — неудавшееся или наполовину незакон- ченное дело, с величайшим трудом идущее к совершенству. И в том и другом случае смиримся и не будем ни в чем уверены. Единственное, в чем можно быть уверенным, это наше невежество и на- ша заброшенность, — быть может навеки!.. Только зло бывает чистым и без примеси добра. Добро всегда переме- шано со злом. Избыточное добро приносит зло. Избыточное зло не прино- сит добра. Актер берет драму, как платье, наряжается в нее, мнет, потом бросает ради следующей. Но век этого платья дольше, чем его собственный. Прошу у неба лишь одного, чего не смог получить, — одиночества. Та- кого одиночества, чтобы со мной не заговаривали и чтобы мне не приходи- лось глупейшим образом отвечать. Это прерывает ход моих мыслей. Когда я пишу, меня тревожит постоянный страх, что кто-нибудь из домашних со- бьет меня вопросом, окликом, смехом. От этого все замыслы тускнеют и улетучиваются один за другим. В статье Карреля12 высказывается мысль о том, что слава осеняет поэта лишь до тех пор, пока он борется или содействует какой-либо политической силе. Но какая политическая тенденция была у Данте, Мильтона,13 Гора- ция,14 Монтеня,15 Ньютона, Клопштока,16 Гете? Я заметил, что, как правило, выискивая недостатки в каждом произведе- нии, мы лишь усугубляем свою скуку. Чтобы усугубить удовольствие, я те- перь забавляюсь тем, что поступаю наоборот. В самом слабом сочинении легко предположить скрытый смысл и, следуя замыслу, которого вовсе не было у автора, превратить его для собственного употребления в шедевр. Та- кую операцию непрестанно производят над мертвыми; я не прочь для заба- вы применить ее к живым. Начал это вчера в «Порт-Сен-Мартен», на представлении «Монома-
118 Альфред де Виньи прилив и отлив. — Превыше отдельных личностей и масс — то, что можно было бы назвать естественным ходом вещей. Невидимый прилив и отлив. Быть может, это всего лишь непрестанная рябь на поверхности не- движного озера, быть может, морская волна, которая катится вперед, все сметая на своем пути. О, человеку никогда не узнать этого наверняка. Но это необоримое, невидимое движение увлекает людскую осторожность в ту сторону, куда бы она никогда и не подумала стремиться. Аафуг|. В композиции — две параллельные линии: эпоха Юлиана18 и на- ша эпоха, переплетенные в двойном действии. Сосредоточив внимание, нетрудно добиться того, что представишь себе происходящее в голове у другого человека, если известны три вещи: харак- тер, телесный облик и обстоятельства; неизвестный X, который надо вычис- лить, — это правдивый диалог. Похвальный пример — «Диалог Суллы и Евкрата».19 ДАФНА.20 — Юлиан начинает стихотворение; в перерывах он управляет миром и выигрывает битвы. Умирая, он дает стихотворение одному из друзей, Либанию.21 Один-единственный стих ему дороже, чем план сражения. На днях я поднимался на Монмартр. Больше всего меня опечалило то, как безмолвен Париж, когда смотришь на него с высоты. Оказывается, этот большой город, столица, не произво- дит ни малейшего шума, а сколько разных слов в нем говорится! Сколько воплей раздается! Сколько жалоб улетает к небу! А нагромождение камней кажется немым. Стоит подняться еще выше, и что такое будет этот город, что такое бу- дет наша земля? Что такое мы сами для Бога? В этом месяце со мной произошло три счастливых события: Эмиль Пеан22 назначен в Вену профессором риторики. — Спасен. Шевалье23 женился по любви и счастлив. Леон де Вайи24 получил, говорят, в наследство пятьсот тысяч франков. Пускай хотя бы другие будут счастливы. Когда я на них гляжу, мне хорошо. «Элоа», сперва отвергнутая (во Франции), спустя десять лет была приня- та публикой; «Стелло», которого поначалу не признавали из-за моих выска- зываний о неблагодарности могущественных людей по отношению к по- этам и убожестве людей эпохи Террора, был принят два года спустя; теперь негодование возбуждает «Неволя и величие солдата», поскольку я позволил себе смелые суждения о Бонапарте; через три года смирятся и с этим. Они
Дневник Поэта 119 превратили Бонапарта в Великого Ламу и Христа, вот и злятся на меня, что для меня он просто великий человек. Сент-Бёв написал обо мне большую статью.25 Слишком поглощенный «Сенаклем», который был им некогда воспет, он придает ему больше значе- ния для моей литературной жизни, чем это было на самом деле во времена тех редких и легкомысленных сборищ. Сент-Бёв меня любит и почитает, но знает меня очень мало и, стремясь проникнуть в секреты моего писательско- го труда, впал в заблуждение. Замысел рождается у меня мгновенно, потом я долго совершенствую форму статуи, далее забываю о ней, и уж когда прини- маюсь за свое произведение после долгого отдыха, то не позволяю лаве ос- тывать ни на миг. Я пишу с долгими перерывами и по нескольку месяцев кряду бываю занят, хоть и не читаю, и не пишу. Что до подробностей моей жизни, тут он ошибся во многих пунктах. Я никогда не рассчитывал на известность для «Элоа» и хотел печатать ее в двадцати экземплярах. Когда я писал «Сен-Мара», то сказал друзьям: «Эта книга предназначена для публики. Благодаря ей прочтут и другие мои сочи- нения». И не ошибся. Препарировать следует только мертвых. Попытки вскрывать мозг жи- вых людей бессмысленны и ни к чему хорошему не ведут. Только Богу и по- эту ведомо, как рождается и обретает форму мысль. Люди не в силах вскрыть этот божественный плод и отыскать в нем ядро. Когда они пытают- ся это сделать, они крошат и губят его. Я люблю человечество. Я питаю к нему сострадание. Природа для ме- ня — непростительно старые и прочные декорации,26 среди которых затеса- лась хрупкая и возвышенно-прекрасная марионетка, — человек. В Англии то хорошо, что там повсюду чувствуется рука человека. Тем лучше. Повсюду в других местах глупая природа наносит нам нема- ло оскорблений. Устав от чересчур извилистых композиций, я только что создал одну из тех, о которых можно сказать: похоже на замысел «Чаттертона». Никакой сложности, все очень просто. Развитие характера и ничего больше; не знаю, как отнесутся к капитану Рено27 на первых порах, но уверен, что если не сра- зу, то позже все почувствуют, что в нем воплощен характер просвещенного офицера, такого, каким он должен быть. Я писал его с 22 июля по 11 августа 1835 года. Не знаю, зачем я пишу. Посмертную славу, по-видимому, уже не ощуща- ешь; прижизненная сказывается весьма незначительно. Деньги? Книги, на- писанные с благоговением, денег не приносят. Но есть во мне потребность высказать обществу идеи, которые живут во мне и рвутся наружу.
120 Альфред де Виньи О «Марии» г-на де Бомона.28 Плохо продуманный роман. Дурной стиль, попытки сочетать в прозе поэтичность с фальшивым эпическим тоном. Заметки о чернокожих. — Отпущенные на свободу чернокожие не в силах были себя прокор- мить. В Балтиморе в 1828, 1829, 1830 годах умер каждый двадцать третий свободный негр и только каждый сорок пятый невольник. — Свободный рабочий, работающий на себя, трудится лучше раба; вы- годнее платить одному умелому рабочему, чем кормить неумелого раба. — В Соединенных Штатах совсем нет дворян. Толпа не признает, что почести могут передаваться от поколения к поколению, но в бесчестье со- храняет преемственность. — У мулаток нет другой возможности, как только отдаваться белым за деньги. — Белые — знать, мулаты и чернокожие — рабы, илоты, парии. — Публичные девки отвергают чернокожих, опасаясь уронить досто- инство белой женщины. Американский народ, «народ-законотворец», по-прокурорски воюет с дикарями-индейцами. Общественная жизнь во Франции протекает в салонах и в Опере. В Анг- лии, в Америке она кипит на трибуне и в клубах. Литературу и искусство рождают не страсти, а потребности. Американский народ просит у своих представителей исключительно та- кой литературы, которая помогает ему разобраться в собственных делах. Что сверх того, то аристократизм. Театр в Англии всегда был не более чем модой высших классов или раз- гулом простонародья. Америку заселил средний класс этой страны. Он и не- навидит, и защищает театр. Промышленность — ледяное сердце Америки. Общество и цивилизация — две совершенно разные вещи. Промышленный дух заражает общество материализмом, сводя все от- ношения между людьми к соображениям пользы. Корысть пачкает душу. (На заметку: Античность господствует над чувствами. Христианство господствует над душой.) Философия со времен Вольтера: господство разума и пользы. Удовольствия, чувства, корысть. Амфитеатры, церкви, мануфактуры. У Франции страсть — слава, у Италии — любовь, у Англии — корысть. В Америке никому не ведома по-настоящему духовная жизнь, которую питают мечты, идеальные понятия, которая испытывает отвращение к де- лам и для которой созерцание — потребность, знание — долг, литературное творчество — дивное наслаждение.
Дневник Поэта 121 Прискорбный факт. Цвет кожи африканских рабов накладывает отпе- чаток на все последствия освобождения. Белый вольноотпущенник античности не имел уже почти ничего общего с рабом. Отпущенный на свободу негр не имеет почти ничего общего со сво- бодным человеком. Цветной, который в принципе может быть допущен к общественным должностям, на деле никогда их не занимает. Незаживающая рана южных штатов — будущее двух враждующих рас, которые когда-нибудь, когда все черные будут освобождены, начнут между собой борьбу. 2 ч(асть). По закону Мэриленда, избирательное право не распространя- ется на людей с цветной кожей, даже если они уже давно отпущены на свобо- ДУ- В Соединенных Штатах три миллиона рабов. Ненависть, бушующая в американцах, сильнее законов. Американцы истребляют индейцев, продавая им водку; индейцы пита- ют к ней неодолимое пристрастие, которое сводит их в могилу. С. 89: переход по лесу — очень хорошо. Никогда не терять из виду цели: прививать нации нравственность и ду- ховность. Воскресенье. Я написал нынче вечером лучшие драматические стихи в жизни. «Сильвия», сцена с Великим Инквизитором в первом акте. Я не подражаю легендам, не сочиняю поддельных хроник, я пишу исто- рию и хочу писать ее для моих современников, современным языком и в со- временном духе и, если возможно, на пользу своему времени. Часто я по- зволяю себе предаваться размышлениям, которые принадлежат исключи- тельно мне одному и за которые, если придется, будут порицать именно меня, потому что я ни у кого их не заимствовал, твердо предпочитая собст- венные мысли обо всем на свете мыслям чужим, как бы хороши они ни бы- ли; я бы охотно произнес слова, высказанные каким-то знатным юношей Генриху IV: «Предпочитаю быть законным сыном бедного дворянина, чем незаконным сыном короля». А ведь есть некая незаконнорожденность в мысли древнего или современного мудреца, принаряженной по последней моде? Эта мода, с которой я, впрочем, не очень-то считаюсь, потому что мне дорога только суть, так вот, эта мода меняется по меньшей мере каж- дые десять лет, и все равно под ней угадывается чужая основа. Я люблю, когда смотрят своими собственными глазами, пускай косыми или близо- рукими. Некоторые художники сообщают прелюбопытные вещи: оказы- вается, в зрачках одного человека синий цвет отражается не так, как он ви- ден другому. Что ж, пускай каждый живописует по-своему, один в темных тонах, другой в светлых, третий в ярких и резких, четвертый в мягких и
122 Альфред де Виньи нежных, тот в рубиново-алом колорите, как Рубенс, этот — в невинном ан- гельском духе, подобно Рафаэлю, если уж говорить об этих двух людях, ко- торым (заметим кстати) судьба, кажется, не случайно присвоила имена, со- ответствующие природе их дарования; итак, пусть каждый живописует так, как видит, говорит, как думает, кричит, как чувствует; я присваиваю себе на это право, не испрашивая его, поскольку убежден, что человечест- ву не может пойти во вред знание того, что человек испытал и от всего сердца высказал. Я так люблю эту дружескую беседу с читателем, что вот сейчас не могу лишить себя удовольствия добавить, что с тех лет, как начал размышлять, я усвоил привычку изучать и анализировать себя самого с та- ким тщанием, как если бы то был другой человек, поскольку убежден, что нравственный опыт одной личности может привести к справедливым вы- водам относительно многих людей. Я знал искусного врача, который при- держивался того же мнения, причем с такой убежденностью, что однажды чуть не задохнулся, ставя на себе самом опыт, чтобы выяснить, сколько времени человек может провести в печи, — к счастью, пришел слуга и его оттуда выпустил; то был один из самых честных людей во Франции и один из самых образованных. Я с меньшей опасностью для себя охотно произ- вожу такие же опыты над своей душой и сто раз на дню говорю друзьям о себе самом самые неприятные вещи, испытывая подчас некоторое торже- ство, когда в ответ слышу, что те же слабости или пороки они знают и за собой. Итак, следует сказать, что я обнаружил в себе двух разных людей, су- ществующих независимо друг от друга, — мое «драматическое я», которое живет бурно и деятельно, испытывает боль или упоение, ведет себя твердо или осмотрительно, и «философское я», которое то и дело отстраняется от первого, презирает его, оценивает, критикует, анализирует, наблюдает и смеется или плачет над его промахами, подобно ангелу-хранителю. В этой книге по очереди будут высказываться обе личности, и я убеждаюсь, что их нетрудно различить по голосам; от первого будет исходить исключитель- но повествование, а от второго размышления, подчас отступления от те- мы, которые можно и пропускать, и я позабочусь о том, чтобы их можно было распознать издали по каким-то знакам наподобие тех фонариков, которые выставляют ночью на краю ямы, чтобы пешеходы в нее не свали- лись. 7 ноября. Обедал наедине с Сент-Бёвом. Обо мне, просмотрев тетради для запи- сей, куда я заношу свои мысли: «Вы производите смотр своей армии и оста- навливаете солдат, которые вам больше всего приглянутся, чтобы их изо- бразить... Ваша голова — лес: я сумел запечатлеть только один уголок этого
Дневник Поэта 123 леса, одну тропу; в другой раз изображу другую из тысячи дорог, по кото- рым устремляется ваша мысль». (Шатобриан29 и Ламенне30 в изображении Сент-Бёва выглядят такими ничтожными, что Виньи глубоко огорчен.) По мнению Сент-Бёва, они пишут лишь из опасения не услышать эхо своих имен; а я-то мнил их более великими, вникая, насколько это было мне доступно, в их мысли... О «Замогильных записках» Сент-Бёв говорит, что Шатобриан только о том и заботился, чтобы стать альфой и омегой новой литературы; едва появляется новое сочинение, он заимствует из него красо- ты и переносит в свои «Записки», чтобы казалось, будто он открыл эти кра- соты давным-давно. То же самое и о «Ла Боэси»31 Ламенне. Сент-Бёв полагает, что у них очень мало веры в Бога и никаких полити- ческих убеждений. Говорит, что Беранже принимает Ламенне у себя, смеет- ся над ним и говорит: «Ламенне славный парень и не верит в божественное». («Это он-то! — восклицает Виньи, — он, автор „Равнодушия"!».)32 Итак, эти двое любят только хвалы, коих удостаиваются исполняемые ими роли; каж- дый хочет быть центром мира и воображает, что он один стал выразителем своего века. Каждый из них, устремляясь в деятельность, покидает уедине- ние, в котором ему следовало бы искать совершенствования своих сокро- венных дум и своего литературного труда. Мне Ламенне виделся в образе священника, который, чувствуя, что папа и короли вот-вот выпустят из рук крест, решил отнести его в стан варваров и водрузить там по примеру хри- стиан времен Восточной Римской империи. Варвары — это самая низкая чернь, и он хочет взбунтовать эту чернь или раздуть ее мятеж, а затем осно- вать свою теократию, придав ей форму инквизиции в духе Жозефа де Мест- ра.33 Я сказал Сент-Бёву, что я, не зная их, видел их такими. Но нет. Он с ними знаком. Один из них — честолюбец, неудавшийся поэт, наполовину палом- ник, наполовину якобинец. Другой — раздражительный и злобный священ- ник, отрицающий христианство, — тащится в хвосте у сен-симонистов,34 сам не зная куда. Мудрецы нашего времени поражены безумием, потому что не умеют познать самих себя, они забыли Сократово уухпвх сгеаотоу. Я хотел, чтобы о «Чаттертоне» говорили: это правдиво, — ан, нет, гово- рят: это прекрасно. 27 ноября. Далила... О прискорбный символ женщины,35 коварной любовницы, ко- торая выдает врагам любимого человека, выдает тайны его совести или его гения, продает недругам человека, настолько великого, настолько могуче- го, что для всех, кроме нее, он неуязвим!
124 Альфред де Виньи 6 декабря 1835. У нас в голове живут здравый смысл, память и воображение. Но рядом с ними есть у нас, думается мне, четвертое свойство, независимое от тех трех: это свойство творить рифму и ритм. Это свойство можно было бы назвать мельницей или виеллой. Мы и не замечаем, как в нас происходит кружение, сопровождаемое монотонным, постоянным шумом. Это механическая способность к поэзии, та, которая создает рифмача, но не поэта: сама по себе она ничего не значит, но часто вводит в заблужде- ние. Евангелие — это само отчаяние. Вера Христова — это религия отчаяния, потому что Христос изверился в жизни и уповает лишь на вечность. Итак, следует признать, что наука не совершенствует народов. Ласенер36 почерпнул в этой истине хладнокровные доводы, кои помогли ему ожесто- чить свое сердце и, опираясь на материализм и пантеизм, найти парадоксы, свидетельствующие в пользу убийства, того убийства, которое слывет у лю- дей ремесленным трудом. Я полагаю, что бывают случаи, когда стремиться к забвению преступно. Дурно и малодушно искать способа отвлечься от высокого горя, лишь бы поменьше страдать. Следует подумать над своим горем и храбро подста- вить грудь этому клинку. 19 декабря. Изыскания моралиста. Настоящее и грядущее. Среди нас есть две разновидности душ: одни наслаждаются настоящим и в тот самый миг, когда захвачены упоительным чувством, забывают обо всем, что ему предшествовало, и не заботятся о том, что будет после. В будущем им грозит полное иссыхание сердца. Они предаются чему угодно с таким неиссякающим самозабвением, что всякое впечатление для них одинаково дорого, и они отдаются ему целиком, без удержу. Едва такая душа почует, что близится время испытать угрызения совести или страх пе- ред жизненной и сердечной пустотой, она спешит оглушить себя и с преуве- личенной бодростью ринуться в первое подвернувшееся дело — или ищет занятие, которое бы ее увлекло. Она быстро подхватывает тон, ритм и об- щий дух этого дела и успешно убивает свою память и чувства. Время от вре- мени она пробуждается в ужасе и вопрошает, правда ли, что она любит и любима; и тогди, под влиянием минуты, она бурно плачет над своим разру- шенным «я», не постигая случившегося и не отдавая себе в этом отчета. Но
Дневник Поэта 125 едва мимо проходит веселая толпа мужчин и женщин, как душа уже не вспо- минает об этом мимолетном ощущении, вернее, помнит о нем лишь на- столько, чтобы задуматься, не слишком ли смешно она выглядит, и тут же пускается в веселье, утонченное или буйное, уж как придется, пока вновь не выбьется из сил и не сникнет, оглушенная. Вечный хамелеон, она живет в сущности не зная ни счастья, ни горя; это огонь, который вспыхивает толь- ко от соприкосновения с другими людьми, а сам по себе не горит; она не спо- собна существовать, и считаться с ней стоит не более чем с мыльным пузы- рем, несущимся по воле ветра и принимающим цвета тех предметов, что по- падаются ему по пути. Созерцательная душа, напротив, одновременно внимательна ко всем трем моментам существования, к минувшему, настоящему и грядущему; она беспрестанно возвращается к тому, что было, и воскрешает это в памяти; со- зерцает то, что есть, и здраво об этом размышляет; и, вооружась воображе- нием, подчиненным расчетам разума и законам воли, предполагает то, что, возможно, будет. Она знает, видит и глубоко чувствует. Это тройное зрение возбуждает в ней чувства, коими она делится с сердцем, и в этом средоточии любви и доброты она совершенствуется, и величие и сила ее «я» беспрестан- но возрастают. Чем незаурядней и возвышенней ее ум, тем больше и чище ее доброта, источающая вовне безграничное, неисчерпаемое всепрощение. Но в равной мере возрастает в ней и презрение к человеческой природе, ко- торой она все прощает, и печаль о том, что она осуждена созерцать унизи- тельное зрелище падших людей и народов. Она чувствует, что даже в толпе вокруг нее смыкается одиночество. Оно рождается от ее мысли, как от пла- мени, которое американский дикарь бросает себе под ноги на траву пре- рий, — и оно окружает его гигантским кольцом. Эта душа, более сильная, чем та, другая, и наделенная большим величием, может творить бессмерт- ные произведения и деяния, но, видя все вокруг слишком ясно, утрачивает радость жизни. Она не уничтожает себя, как та; напротив, проживает две жизни, владеет всем полно и мощно, но хочет большего и не довольствуется минутным и сущим, если не обладает уверенностью в столь же прекрасном грядущем и воспоминаниями о таком же минувшем. Но эта душа, отстра- ненная от себя самой в силу вечного самоотречения, стремится к высочай- шей и плодотворной верности человечеству и тем, кого она любит, в то вре- мя как другая, вечно спешащая навстречу бурным, кратким и одуряющим наслаждениям, замыкается в бесплодном эгоизме, который полезен только ей самой. Если Бог придет на помощь бедному роду человеческому, да просыплет он, не скупясь, на землю слишком редкие семена созерцательных душ и уменьшит силу других семян, изменчивых и слабых, в коих под влиянием ми- путы вершатся гальванические толчки и чья судорожная энергия похожа на избыток жизни, но на самом деле есть обезьянничанье души под влиянием раздражения чувствительных нервов.
126 Альфред де Виньи Гюго, питавший преувеличенную любовь к феодальной аристократии, гербам и стрельчатым аркам, отворяет черный ход и готов просить проще- ния за свои занятия искусством. При Луи-Филиппе проявляет себя пылким бонапартистом. Придумывает себе некую тень оппозиционности, безопас- ную, поскольку Орлеанские опирались на бывших сторонников Империи. Здравый смысл — свойство, которое приходит к нам позже всего и ухо- дит первым. У детей его еще нет, у стариков — уже нет. Я хорошо чувствую, что ни одно правительство не пропустит драму о Юлиане Отступнике из-за Христа. Чтобы общество было живо, достаточно хоть какой-нибудь идеи — мо- жет сгодиться и честь. 20 декабря 1835. Пифагор первый сказал: «Мой друг — мое второе я». Разве это не то же самое, что сказать: «Возлюби ближнего, как самого себя?». «Сен-Мар», «Стелло», «Неволя и величие солдата» (что было прекрасно замечено) — это в самом деле что-то вроде песней своеобразной эпической поэмы о разочаровании; но я разрушу и растопчу лишь иллюзии, относя- щиеся до дел общественных и мнимых; на этих обломках, из этой пыли я по- дыму и возвеличу святую красоту воодушевления, любви, чести, доброты, милосердной и всемирной снисходительности, исправляющей все заблужде- ния и тем более всеобъемлющей, чем обширнее ум. 1836 12 января. Г-н де Селлон1 прислал мне из Женевы новую брошюру о смертной казни. Из рассказа об исполнении одного из таких приговоров следует: судьи приговорили к смерти какого-то злодея; от приговора до казни прошло очень много времени; палач убил возродившегося человека, нрав- ственного и набожного. СЮЖЕТ. — Некий человек приговорен к смерти за преступление, за убийство. От приговора до исполнения проходит год. Осужденный бежит за
Дневник Поэта 127 границу, начинает новую, прекрасную жизнь. За это время он становится знаменитым и добродетельным. И вот настает день, когда его хватают и казнят. Закон убивает здорового человека, предает его смерти, когда он по- лон жизни, предает позору на вершине славы. Итак, судьи осудили злодея, но палач убил возродившегося человека, нравственного и набожного. Криминалисты всех времен провозглашали, что цель уголовного наказа- ние — не мщение, что закон при всей своей строгости стремится лишь преду- предить повторение зла: таков дух христианства. Если таков на земле дух христианства, почему на небе царит другой дух, создавший вечные муки, — в сущности, не что иное, как вечное мщение! Когда все кому не лень ежедневно через оба уха набивают глупостями вашу умную голову — какая это пытка! Сегодня я застал молодого врача, г-на Мажистеля, за исследованием мозга, лежавшего в черепе перед ним на столе. Я провел вместе с ним два ча- са, разглядывая это. Внешним выпуклостям черепа изнутри соответствуют такие же впадины, даже вены намечены на его внутренней стороне. Огром- ное количество мозга, подарившего нам власть над зверьми. У льва и даже у слона нет и половины того мозга, что есть у нас. Сам мозг, не очень четко разделенный на четыре части, — это куча жира, испещренного красными линиями и похожего на губку. В нем множество полостей; врач вскрыл их при мне. Мне более чем ко- гда-либо показалось, что всему на свете присуща одна и та лее форма и что голо- ва человеческая — шар, похожий на землю. Наши кости — скалы, наша плоть — жирная и сырая почва, наши вены — реки и моря, наши волосы — леса. При виде всего этого я не испытал ни малейшего ужаса, а только острое любопытство и благоговейное восхищение неизменным чудом жизни.2 Излить свою душу другой душе можно лишь до определенной степени. Затем она вас отторгает и вышвыривает наружу, раздавленная этим власт- ным и чересчур тяжким влиянием. ДАФНА. — Юлиан3 принимает решение покончить с собой в Персии, ко- гда убеждается в том, что ушел слишком далеко вперед, куда не может пой- ти за ним тупая и грубая толпа. Он чувствует, что стал для людей бременем, что обманулся, полагая, будто может возвысить многих до той высоты, на которой находится Дафна. У молодых писателей сюжеты сильнее, чем мысли и стиль. Конь сбрасы- вает седока наземь.
128 Альфред де Виньи Февраль. (Виньи следит за процессом Фиески4 и его сообщников). Лицо у Морэ было мрачное и задумчивое, взгляд пытливый и злове- щий... Пепен говорил и вел себя как бакалейщик-дурачок. 18 февраля. Спустя несколько дней после представления «Чаттертона»5 и статьи Планша6 Мюссе7 и мадам Санд8 сочинили каждый по сонету; сегодня я их получил (от Бюло),9 вот они: Мюссе: Присяжный критик мой, с душой навозной мухи, Наверно, для тебя удела слаще нет, Чем с исступлением бесстыдницы-старухи, Вдруг сунуть в книгу нос, поднаторевший в нюхе, И там, во тьме, глодать неведомый скелет! Но слаще видеть мне, как, сея злые слухи, Ты мнишь себя умней, чем избранный поэт, И раздуваешься от спеси и клевет. Недавно, приравняв журнал к навозной куче, Ты деятельностью в нем занялся кипучей. Любуюсь, как ты все живое в клочья рвешь, Когда же, счет ведя одержанным победам, Ты лавры раздаешь шакалам-трупоедам — О, до чего же ты в сей славный миг хорош! Мадам Санд: Приспело доказать досужим журналистам, Что понапрасну жил безвестный Чаттертон, Что в «Комеди Франсэз» сей образ искажен, Уже и драматург объявлен атеистом, Причислен заодно к невеждам и софистам... Но слезы я лила — сумел их вызвать он, И вот что я скажу газетчикам речистым, Хотя им зрителя волненье — не закон: «Поверьте, господа, досель слеза людская Для всех таинственна, точь-в-точь волна морская, И как теориями душу ни неволь, Решив над бочкой слез произвести анализ, Всю влагу выпарим — и что же? В ней остались Крупицы белые на дне, простая соль».
Дневник Поэта 129 (После 27 февраля) полночь, после чтения «жослена».10 — Читал, плакал, люблю в этой книге все, что роднит ее с гимном, молитвой или созерцанием. Все это пре- красно и величественно. Поклонение в храме, грезы Жослена о Лоране, пре- жде чем его признали женщиной, восхищение, которое он питает к этому ан- гельскому ребенку, — все это восхитительно. Здесь более всего проявляется во всей его прелести и плодотворности прекрасный талант Ламартина, не- исчерпаемый во всем, что касается до чувства, возвышенной любви и описа- ний красоты. Как не испытывать потребности любить? Кто не чувствовал, как земля ускользает из-под ног, когда любовь грозит оборваться? Любовь — это высшая доброта. Труд — это забвение, но забвение деятельное, подобающее сильной ду- ше. Любить, сочинять, восхищаться — вот моя жизнь. птицелов или искуситель. — «Это правительство, Максенций, — птицелов или искуситель. Иногда оно уловляет в силки; иногда стремится ввести в искушение; кто попался в силки или дал себя обольстить, равно погибли, и вторые вернее, чем первые». ТРИСТАН искуситель. Поэт, купленный властью: его отчаяние, стыд. I сцена. Великие Индии; Раб, Камоэнс.11 II сцена. В Лиссабоне: монастырь. III сцена. Лиссабон: кардинал и Генрих. IV сцена. Мадрид. V сцена. Филипп. Ты бережешь себя и чашу жизни пьешь Неспешно, не до дна: осадок нехорош, Да и само вино... Сцепа. Альков, Инфанта, Камоэнс. Инфанта прячется... просит у прохо- жего — это дворянин, священник, купец, горожанин, человек из народа, ли- тератор. Сцена. Мужчины, которые (пристают?) к прохожим в тавернах, предла- гая на продажу свое тело. слишком свободная женщина. — 3-я Консультация. 5 Альфред де Вмньп
130 Альфред де Виньи Праздная, ничем не скованная, замужем за бессильным старцем, любит Целио, отдается ему, живет с ним в большом свете. Любит его слишком пыл- кой любовью и решается его не... Вновь настала ночь и расползлась по слишком темному небу. — Да, — воскликнул внезапно Стелло, проснувшись, — у восторга и безграничной любви должны быть свои алтари, и сообщество человеческое живо лишь благодаря этим алтарям. — Все это было бы так, если бы не было на свете посредственности, — возразил Черный Доктор, — и если бы женщины не были слишком свобод- ны. — Слишком? — с удивлением воскликнул Стелло. — Да, слишком, — отвечал Доктор. — Среди всех моих пациенток нет ни одной, которая, гово- ри она искренне, не могла бы сказать: «Не знаю, чем мне заняться, не знаю, что читать». И слабость их сокрушена любовью, которую они непрестанно требуют громкими криками. Они даже умирают оттого, что их то слишком, то недос- таточно любят. Их понял один Магомет, гонявший их, как скот. Слабость и свобода убивают женщин. Перед ними открывается черес- чур великое поприще, они не в силах его пройти. Отсюда и скука, и безделье, и измены, то более, то менее преступные, — все это от пресыщенности сча- стьем. Они постоянно ждут преданной любви, а когда она у них есть — они ее разбивают. 22 мая. дафна. — Женщина слишком свободна. Все ее пороки происходят от ее свободы и оттого, что свободы у нее в жизни слишком много, а делать ей не- чего. испытание, план драмы. Старый честолюбец, скупец, побежденный более богатым и более силь- ным соперником, желающим его разорить, пытается погубить и развратить дочь своего врага. Добродетельная, как Кларисса, она дает отпор; в сопро- тивлении ее поддерживает любовь к безвестному молодому человеку. Пись- ма принца Конде ее не трогают, она негодует на отца и в сцене, когда отец запирает ее, чтобы она дожидалась человека, который сейчас прибудет, она сперва умоляет отца, становится перед ним на колени, а потом закалывает его кинжалом. Входит принц — это и есть ее возлюбленный; она умирает от ужаса и угрызений совести. Женщина все получает от мужчины, и мысль ее оплодотворяет только он.
Дневник Поэта 131 Стая перелетных птиц не смотрит на тех, что упали, но летит дальше по ветру. Труппа актеров похожа на эту стаю; она не останавливается погля- деть ни на тех, кто разбился, ни на тех, что больше не могут лететь: она без- жалостно стремится дальше. Для нее в нынешней минуте заключено все. ФРАНЦУЗСКАЯ ТРАГЕДИЯ. — Незаконнорожденным жанром была мни- моантичная трагедия Расина. Драма правдива, ибо действие ее то комично, то трагично, согласно характерам, а завершается она печально, как жизнь людей с властным характером и сильными страстями. Драму называли незаконнорожденной только потому, что она — не ко- медия и не трагедия, не смеющийся Демокрит12 и не плачущий Гераклит.13 Но таковы живущие. Кто всегда смеется, кто всегда плачет? Я таких не знаю. Как бы то ни было, это незаконнорожденное дитя, как Анри Трастаг мар,14 повергло законнорожденного отпрыска наземь и пронзило его кин- жалом. Меня навещал Дитмер.15 Говорили о «Неволе и величии солдата». Он, как и я, полагает, что честь — это исступленная совесть и что это нынче единственная живая религия в искренних и мужественных сердцах. Мои убеждения приносят плоды. Не я пишу книгу, она сама пишется. Она зреет и растет у меня в голове, как плод. Пантеисты внушают Франции большое уважение. Догматик повергает ее в страх, достойный разве что школьников и совершенно смехотворный. Воображение кажется ей ребячеством — ведь сама она куда больше, чем все их многословные рассуждения. поэты-законодатели. — Магомет скорее низвел бы семью до состоя- ния мумии, чем похоронить ее и оставить умирать в земле. Он обрек ее на не- зыблемость. Вследствие медлительности начального образования и трудности экза- менов Конфуций16 обожествил невежество и сделал общество незыблемым. Египтяне были правы, когда замыкали Жреца в святилище, в христиан- стве он слишком опошлен, его развращенность породила презрение, презре- ние потребовало пересмотра и Реформации, Реформация — вольтерьянства и разрушения веры. Ложные идеи: «Комедия — это изображение нравов, драма — изображе- ние страстей». Комедия — это общество.
132 Альфред де Виньи Драма — это человечество. Можно написать сатирическую драму про Герострата.17 Выставить в смешном свете эту тягу к известности любой ценой и возбудить к ней нена- висть. Изъян исторической трагедии в том, что она принижает великую лич- ность. Не располагая достаточным местом, она увечит колосса, чтобы он уместился в своей клетке, и берет от него только одно плечо. ...но я неуязвим. И трижды в Стикс18 меня младенцем окунули. 7 июля. Люди желают веры. Стиль — это орган с двадцатью клавиатурами. Великий артист должен уметь играть обеими сильными руками во всех регистрах. Любому писателю, который хоть единожды в жизни изложит по важно- му вопросу все за и против, народное общественное мнение неизбежно отка- жет в доверии. 14 июля. Лондон выглядит как прекрасный восточный базар. Никогда морские проливы не разделяли два народа столь полно, как Ла Манш разделил Англию и Францию. 15 июля, в Лондоне. Никогда и никому не дано восторжествовать над глупостью рода чело- веческого. Некоторые поэты пробовали, но впечатление, которое им уда- лось произвести на толпу, оказалось мимолетным. Как бы ни были могучи наносимые ими удары, они не могли разрушить два проявления глупости: 1. Любовь к жизни, с которой непонятно что делать; ее убивают опиу- мом, вином, игрой и т. д.; она породила стремление к бессмертию души; 2. Слабость разума, из-за которой человек, чтобы сосредоточиться на какой-либо идее, нуждается в образе. Все учения порождены любовью к жизни и скукой жизни.
Дневник Поэта 133 Из любви к жизни родились все учения о бессмертии души. Лучше жить, вечно горя в огне, чем быть уничтоженным. Любой материализм родился от скуки жизни, но материализм мрачный и безнадежный, — от грядущего небытия, которое неуклонно надвигается. Воскресенье, 16 июля. Месса в часовне испанского посольства. Министры и государственные деятели, начинавшие в качестве литерато- ров и вышедшие из литературной среды, смотрят на нас словно бы с презре- нием и, кажется, говорят: «Моя книга — не что иное, как приятная прелю- дия к дальнейшему». 17 июля. Более всего меня поразило бы — коль скоро небрежность критиков еще способна поражать — если бы ни один из них не заметил, что оригиналь- ность «Стелло» состоит в той смеси иронии и чувствительности, коими про- никнуты рассказы Черного Доктора. Любовь возрастает после овладения; но даже если питаешь неистовые притязания овладеть всеми мыслями, всеми чувствами женщины, эта лю- бовь гнетет ее и даже иной раз может подтолкнуть к самоубийству. Отмена дуэлей приводит к убийствам. Чтение «Очерка английской литературы» Шатобриана.19 По поводу страницы 268-й: Он справедливо говорит: «Позади — школа скотства и материализма»; но он мог бы заметить, что я одухотворил ее. Лондон, 3 сентября. О шатобриане. — План статьи, которую я не напишу, хотя ее надо бы написать. Некоторые люди злоупотребляют добротой народов — так женщины нередко до бесконечности испытывают мужское долготерпение. Нет народа великодушнее нашего. Когда человек притворяется несчастным или боль- ным, он разоружает критику. О нем помалкивают. Вы объявляете, что по- вержены ударами судьбы, и мы не хотим бить лежачего. Никто среди наших шарлатанов не злоупотреблял этой добротой бес- стыднее, чем г-н де Шатобриан. Он непрестанно разыгрывал из себя гони-
134 Альфред де Виньи мого и льстил журналистам. Он избавился от своих аристократических пре- тензий ради демократического заигрывания. Ныне, устав от нашего молча- ния, а главное, не в силах более слушать, как превозносят более новые и более громкие имена, он одновременно написал дурное сочинение и совер- шил дурной поступок. Неблагодарный по отношению к новой школе, которая только и знала, что его превозносить, он сердится на нее и нарочно приводит имена безвест- ные и ничем не примечательные, воображая, что слово его непогрешимо и что так он заставит забыть о людях, в самом деле прославленных. Он сбли- жает свое имя с именем Лютера,20 смеет рассуждать о собственной гениаль- ности и заявлять, что Лютер был не более чем умный человек, что лорд Бай- рон ему подражал, а у Вальтера Скотта только и видит, что портрет Ребек- ки.21 Все это ради того, чтобы Франция признала: «Этот человек, мол, — альфа и омега столетия, все пошло от него», и чтобы потом подвести нас к выводу, что он более велик, чем самые великие, а поскольку он почувство- вал, что не все согласятся с его суждениями об Англии, он оправдывает свое неслыханное тщеславие тем, что представляется патриотом. Политическое, литературное и религиозное лицемерие, привычка корчить из себя гения, — вот и все, что есть в этом человеке, который ни разу не выдумал ничего но- вого. «Рене» — подражание «Вертеру», «Атала» — «Полю и Виргинии». «Мученики» — мозаика, любой фрагмент которой извлечен из какого-ни- будь античного памятника. «Гений христианства» — книга совершенно ус- таревшей скверной литературной критики. «Очерк английской литерату- ры» — памфлет против новой школы, самодовольное и невежественное со- чинение. Я видел Онэ, домишко, отделанный Шат(обрианом), — что думать, отыскивая связи между сочинением и автором? Низкий, худосочный до- мишко, снаружи осененный лицемерными зубцами, внутри украшенный ка- риатидами в испорченном вкусе Людовика XV, английский сад и башню, в которой расположена часовня Богоматери. ГРИГОРИЙ VII,22 драма в пяти актах. Сделать понятной эпоху, как нельзя более естественную. Духовное царит над светским. Большинство, чье мнение и чувства выражают священник или поэт, по общему согласию царит над воином, который есть его рука. Христианское братство, увенчанное тройной короной. ОБЕРМАН.23 — Оберман искренен, говоря, что о христианстве не следует слишком жалеть. I, с. 345. С. 348, о том, как неудачно христианство обзавелось священнической чер- нью и доверило таинство кому попало.
Дневник Поэта 135 О женщине: она была несчастна, потому что ей так нравилось. Собст- венные стенания были ей дороги и необходимы. Аббат де Ламенне уже в 1823 году пришел к мысли, которую воплотил в «Ауешг»,24 он заблуждался, ему это простили по дружбе. Ламенне себе про- тиворечил, сам себя яростно опроверг и утратил свое место в обществе — ведь заставить других поверить в некую идею возможно, лишь если веришь в нее сам, хотя бы по видимости, и упорствуешь в этом. ТРИ РОМАНА, историческая серия: ИСТОРИЯ ДВОРЯНСТВА. 1. Дворяне мирно правят: феодализм. Они бросают вызов Бурбонам, которые воцаряются со всей жестокостью. Король Иоанн. 2. Сен-Мар. Людовик XIII с помощью Ришелье истребляет дворян. 3. Герцогиня Портсмутская.25 Людовик XIV бесчестит их в своих перед- них, разоряет игрой и тщеславием. 4. Революция превращает их в парий, каковыми они остаются и по- ныне. 11 ноября. На улицах Лондона недавно умер от голода нищий старик по имени Джордж Шекспир. 19 ноября. Если бы захотели подсчитать, из скольких грез складывается верная мысль, лучше бы прочувствовали ее цену. МИРТО. (Обожествить совесть.)26 Юлиан беспрестанно с ней советуется. Мирто — носительница его идей. Память о нашем прошлом тайно точит нас независимо от нашей воли и ропщет в глубине нашего сердца, пока ум трудится. Судьба отказала мне в войне, которую я любил; я написал «Неволю и ве- личие солдата», чтобы поскорей разрушить в себе любовь к воинской славе, которую не мог побороть и которую вполне истребит только время. Я поэт и напишу «Мирто», чтобы принизить славу деятельных людей, показать, как легка и жалка их доля, и доказать, что, если нужно, наиболее склонная к созерцанию душа окажется самой великой на поприще практической дея- тельности.
136 Альфред де Виньи Когда у меня возникнет желание развлечься игрой в общественную дея- тельность, я докажу себе самому, что это мне по силам, но поныне я не вижу достаточно великого поприща. Кибела, или Пенаты. Стелло чувствовал, что натура у него — сильная, здоровая и способная любить. — Где же жизнь? Доктор в борьбе: мы любим борьбу, а не успех. Это всегда и всюду так. Жизнь — неизменная борьба; создавать преграды, чтобы их преодоле- вать, — вот все, чем заняты люди. Мирто. Юлиан замечает, что предавать гласности свои идеи означает вести себя по-женски. Поэт или философ начинает искать комплиментов, клянчит по- хвал. Юлиан от этого отказывается. Он домогается славы деятельной, сла- вы человека, который руководит другими. Но Либаний 27 замечает ему, что он клянчит воодушевления у армии и у народа. И все же он продолжает — ведь его идеи скорее приведут к цели. 18 декабря. Над Академией тяготеет огромное несчастье: это единственная более или менее живучая корпорация, которая никогда не переставала быть сме- хотворной. 25 декабря, Рождество. «Отступник». У вас не будет имени, вы будете просто Отступником. А вы на себя взгляните, все вы действуете, не сознавая даже, куда идете. Чтобы отомстить за себя, некий человек сводит женщину (бесстыдницу, которая обманывает его) с другими мужчинами и выжидает, когда она пере- спит с полудюжиной, чтобы затем ославить ее. Он хорошо знает, как за себя отомстить. 29 декабря. Мне никогда не удавалось проникнуться интересом к глупцам.
Дневник Поэта 137 1837 3 января. юлиан отступник,1 поначалу ревностный христианин, видит, что по- роки, принимая новый вид, остаются прежними. Видя, что добродетель от этого ничего не выигрывает и Римская империя принесена в жертву совер- шенно напрасно, с отчаяния он вновь ввергает народ в язычество, которое не умирало, а лишь предстало в иных формах... чувствует, что обманулся и кончает с собой... И я бы о нем говорил, если бы между тем, как я о нем подумал, и тем, как взялся за перо, не прошло время. Понедельник, 9 января. Шар г-на Грина2 летит от казармы Пуасоньер. На нем поднимутся семь человек. Гондола представляет собой идеально круглую корзину из ивовых прутьев. Внутри она обшита зеленым сукном, там устроено несколько сиде- ний для всех пассажиров. Над гондолой железное кольцо, окружностью точно такое же, что и са- ма гондола. К этой окружности прикреплены идущие от шара веревки. Чтобы не повредить зрителям, балласт выбросили слишком поздно. Шар стукнул гондолу о стены высокого дома в предместье Пуасоньер. Двор заполняется англичанами. Их национальное чувство, куда более горячее, чем наше, и более дружное, приводит их повсюду, где на виду ока- зывается их соотечественник. В такой жестокий холод никогда ни одна французская герцогиня, живущая в Лондоне, не поднялась бы в восемь утра ради французского воздушного шара. Там были лорды и леди очень высо- кого ранга. 10 января. Удивительно, как мало академики принимают себя всерьез. Выборы в Академию для них — вопрос приличий, отношений, родственных связей и вежливости. О достоинствах и литературном имени даже не поминают. Бывают люди, вместе и скупые, и расточительные, — скупые по сердеч- ной склонности, расточительные от ума. А бывают необузданные и вместе с тем трусливые.
138 Альфред де Виньи 15 января. влюбленный домовладелец. — Комический персонаж — нужно его описать. Влюблен в свой дом, боится, как бы какая-нибудь вещь не оказа- лась для него чересчур тяжела, без конца смотрит, что в него вносят, тре- пещет при мысли о том, сколько весит каждый предмет обстановки, и впадает в уныние, когда по лестнице поднимается слишком толстый че- ловек. Влюбленный домовладелец должен представлять собой тип богатого буржуа. Назвать его Проприо или Просперо, или каким-нибудь именем, происходящим от ТеНиз, Орз, Ортшз, РогШпа1о и т. д. Заметки и замечания, по мере того как я пишу Докрут]. Январь 1837. Начал писать «Ламюэля».3 общие суждения о второй консультации, появляющиеся по мере то- го, как я пишу. Пусть это будет эпопея с тройной завязкой, тройной фабу- лой и с единством мысли, как «Стелло» и «Неволя и величие» (надгробное слово армии Реставрации). Иммануил будет действовать трижды в трех разных столетиях, но вся- кий раз в эпохи религиозных смут, а четвертая фабула охватит и включит в себя наподобие рамы три предыдущие. В этой раме окажется судьба Иммануила, которая пройдет перед глазами у Стелло и у Черного Докто- ра. Этот человек, религиозный реформатор в холодном веке, окажется размозжен между молотом и наковальней, и из его крови родится идея. Ре- цепт относится к Теософу, подобно тому как в «Стелло» он относился к Поэту. — Я предписываю себе такой Закон: пускай любое слово, что выйдет из-под пера моего, добавит еще одну спицу к тому Колесу, в центре коего — поставленный вопрос. Первые главы, которые в другой книге были бы обычным введением, здесь становятся первыми ударами рапирой, которыми обмениваются два противника, и удары эти попадают в цель. Это иудаизированный Варвар. Изменить его — сделать менее смешным и более пресыщенным. Чтобы претворить в жизнь такую общественную страсть, как религиоз- ная реформа, надо быть столь же сильным и бесчувственным, как Лютер4 и Вольтер. Те, кто превосходит прочих в утонченности и чистоте, уступают другим в деятельности: осуществление замысла всегда требует некоторой грубоватости.
Дневник Поэта 139 Именно возвышенная, а не грубая натура более всего достойна сожале- ний. Все в жизни причиняет ей боль. Ее идеальные силы лежат в сфере воз- вышенного, она должна их щадить. 16 января. Написана третья глава. Надо как можно больше нападать на общество, критиковать его, чтобы попытаться исправить его, оторвать от корыстных, материальных интере- сов, привить ему духовность, способность восхищаться красотой, добром и правдой. В «Иммануиле» я говорю толпе то, что уже говорил в «Стелло» властите- лям: вы холодны, у вас нет другого бога, кроме золота, вы держите двери и сердца на запоре от тех, кто хочет служить вам, сделать вас чище, возвысить. Вы ввергаете их в отчаяние тем, с какой медлительностью воспринимаете идеи. Те, кто обладал возвышенной натурой, раскаялись в том, что приноси- ли жертвы ради вас. Самые мягкосердечные погибли, трудясь во имя этого. «Рецепт», или заключение. Если вы достаточно сильны, чтобы писать религиозные или философские труды, творите их только в отдалении от ва- шего народа, бросайте их ему сверху вниз из вашего недосягаемого гнезда. «Консультации» всегда будут сатирическими романами. Притворяясь, что не веришь в успехи ребенка, можно его на успехи под- вигнуть. Надо ему сказать: «Я уверен, что вы никогда не сумеете подняться на такую высоту»; он сделает усилие и поднимется. Детей и общество надо пришпоривать честью. Этого я и хочу добиться своими консультациями. Я попаду прямо в цель, и это будет сильный удар, потому что Фран- ция — нация здравомыслящая и пустословия не признает. Абеляр родился в 1079 году, умер в 1142-м, шестидесяти трех лет от ро- ду; двадцать девять лет монашествовал. Элоиза5 — в 1164-м, также шестидесяти трех лет. Рамю6 был убит в 1572 году, в Варфоломеевскую ночь. Он учил в Прельском коллеже. 21 января. Смерть Иммануила — счастливая смерть. Это смерть отчаявшегося Просперо. Жан Луар, увидав, что он натворил, впадает в ярость, как взбе- сившийся бык. Он напивается пьяным, чтобы заглушить в себе свет разума, который его тяготит. А вас, Иммануил, юный и прекрасный ангел девятнадцати лет от роду, небо увенчает божественным венцом.
140 Альфред де Виньи 22. «Влюбленный домовладелец». Наглое, спесивое невежество светских людей смеется, глядя, как критика наносит удары поэтам. 23. В конце книги он становится генеральным сборщиком налогов. «Разве я не говорил тебе (рабочему Жану Луару), что ты должен был нас спасти, сра- жаться за нас и т. д.? — Говорил. — Ты так и делал? — Да. — Ты герой; чего же тебе еще?». Луар поверил Ламюэлю, последовал за ним. Ламюэль все у него отнял, посеял в лоне его семьи преступление и ничего не дал ему взамен. Он убива- ет Ламюэля. 26 января. Мне важно, чтобы мои идеи распространялись в разных слоях общества и постепенно прорастали, поэтому плагиат мне приятнее, чем похвала. Так, я был рад увидать в демократической газете «Здравый смысл» от 2 января свои собственные выражения из «Неволи и величия», воспроизведенные в политической статье: «Во время великого крушения веры честь — единственная, быть может, оставшаяся нам моральная узда!». К счастью, у меня-то было написано (поскольку узда полезнее при вер- ховой езде, чем во время кораблекрушения): «Во время всеобщего крушения веры за какие обломки могут еще уце- питься великодушные руки? На поверхности пучины ничего не видно, кро- ме любви к сиюминутной роскоши... В этом темном море лишь одно показа- лось мне надежным... Это честь и т. д.». 30 января. Общий взгляд па композицию 1 Ламюэль был ранен в грудь человеком из того самого народа, которому он принес себя в жертву. С этого мига он отказывается от борьбы и пребы- вает в вечном изумлении. Доктор читает ему «Дафну».
Дневник Поэта 141 2 Обнаруживает, что Ламюэля ранил Жан Луар. Пересказывает ему письма Меланхтона.7 3 Видит, что Луара подстрекал Просперо. Сталкивает этих двоих. Толкует о Ж.-Ж. Руссо. Христианство все слабеет и под его изношенными одеждами прогляды- вает вечно живое учение Платона.8 Сколько времени понадобилось на то, чтобы воплотить эту идею, и ведь удары достигали цели только в периоды религиозной горячки, да и что это был за успех? Совлечь с человека одежды и оставить его голым. Какой плащ набросите вы на него теперь? кстати О лукане.9 Во времена, когда вера хиреет, эпическому поэту лучше отказаться от чудесного и остаться историком и философом. 2 февраля. Написана глава «Христос и Антихрист». Пускай в конце тома будет «Воображаемый диалог между Юлианом и Иисусом». Его явственно слы- шит Стелло. — Стелло —Любовь, Поэт, — взыскует красоты и добра. Черный Док- тор — Ум, Философ, — взыскует истины. По его словам, истина в том, что люди недостойны ни красоты, ни добра. 2 февраля. — Видите, — говорит Черный Доктор, — Ламюэлю было бы лучше бросить людям свои идеи, как вы — свои, в философской или поэтической форме, а не самому бросаться очертя голову в беспощадную волну, пытаясь обратить ее вспять. Но он не мог поступить иначе, чем поступил, потому что был не до конца поэт и не до конца философ. — Неизвестно, кто такой Ламюэль, — мужчина или дитя. Название главы: «Мир полон холода». 4 февраля. Начинаю писать «Вторую консультацию Черного Доктора». «Ламюэль». Это будет, как «Стелло», тройной роман — патриотиче- ский, философский и поэтический.
142 Альфред де Виньи Я никого не имею в виду; но и Мольер, когда создавал «Тартюфа», не ду- мал ни о каком отдельном человеке; возможно, он говорил себе: «Кто узнает в себе Тартюфа, тому икнется!». 6 февраля. Ламюэлю стало страшно, когда он понял, что как священник не имеет на умы никакого влияния. Он воспитывает детей, а после причастия они бегут от него и становятся легкомысленными, равнодушными людьми, лишенными религиозного восторга, не ведающими самозабвения. Он безутешен, и в голо- ву ему приходит, что общество леденеет, а земля замерзла. Стелло — вечное сострадание, вечное «Увы!». Черный Доктор — бесконечное презрение, бесконечное «Почему?». После трех драм. Стелло внезапно, преждевременно проникает в мысли Ламюэля, уже исцеленного Черным Доктором, и вызывает у него такое обо- стрение болезни, что тот бросается в реку. Безвестный мученик! Это вы его погубили, Стелло! Он еще верил, что поэзия приложима к жизни, не замечая, как груб род человеческий. — О Ламюэль, вы считаете себя верующим, но нет, вы философ. Будь вы истинным служителем Божьим, вы остались бы у подножия креста. 7 февраля. Уточнил план «Дафны» — ему недоставало простоты. Это чересчур тра- гично для поэмы. Это драма, но для сцены я приберечь ее не могу, ибо ни од- но правительство не позволит ее ставить. — Приведите монахиню, — говорит Черный Доктор. — Что вы думаете, сестра моя, — говорит он, почтительно взяв ее за ру- ку, — об Александрийской и Карфагенской школе и т. д. и о Христе? — По- сле первого вопроса она покраснела, после второго — расплакалась, пото- му что дерзость этих вопросов показалась ей бесстыдной. — «Скольким больным вы помогли?» — Она рассказывает, сколько сестер погибли, выха- живая больных. — Это поистине монахиня, — говорит Черный Доктор. — А вы все — полу-философы, полу-поэты, не более; вы похожи на Самуила. — Дорогой мой Ламюэль, вы пишете друг для друга апокалиптические притчи, чтобы нагонять друг на друга пустяковые страхи, оживляя себе на потребу древний ужас, которого никто более не испытывает. Жертвы всего этого — люди простодушные и слабые по природе своей, следующие вашему примеру.
Дневник Поэта 143 Искусство в наши дни — религия, современный спиритуализм; это путь к новой вере. Поэт Стелло восхищается теми, кто себя знает, монахиня — теми, кто се- бя не знает; простая, но невежественная, неграмотная вера. Ламюэль — вера пылкая и впечатлительная, но не слишком умственная и ограниченная слишком узкими воззрениями Церкви; ее кругозор чересчур ограничен. Он искренне исповедует идею освобождения рода человеческого и осуществления христианской свободы и равенства... Ч. Д-р. — Блаженный Августин10 — адвокат и журналист. — Пол («Горгий» Платона). Из «Феага» Платона Шатобриан почерп- нул своего Демодока." Хармид. — Феникс. — Федр. 11 февраля. X. заставляет Юлиана устыдиться христианства и от него отречься. Юлиан усерден в вере, но, узнав об арианстве, отступается от Христа и воз- вращается к учению Платона. Разговор Либания12 и Федра с Дафной все пе- реворачивает. Федр советует Юлиану уйти из жизни, потому что он губит род челове- ческий. Ч. Д-р. Каков же ваш замысел? Какова суть вашей мысли? Стелло накло- няется и выслушивает несколько слов, которые говорят ему на ухо. — Это, — говорит Ламюэль, — все та же новая страсть прийти на по- мощь человечеству и как можно скорее направить его в другом, столь на- дежном направлении. — Это заблуждение, — возражает Черный Доктор. — Он впадает в ошибку, он заблуждается относительно самого себя. Про- чтем... Далее следует «Дафна». Лам(енне).13 Собрание начальников над семьями и супругами, возглав- ляемое демократическим папой, сделало бы этого папу всемогущим. Прекрасная теократия. Люди победили двух врагов — медлительность и природу. Мир принадлежит завоевателям, потому что большинство людей грубо и слабо. «Лазарь», поэма Барбье.14 Название чересчур символично, не все пой- мут, что оно означает страдание человеческое.
144 Альфред де Виньи 10 апреля. Недавно в реке, неподалеку от Лебединого острова, была найдена голо- ва Ла Моля, любовника Маргариты Валуа,15 в том самом ящике, в который ее положили. Газеты утверждают, что она продана какому-то историку, но имени не называют. Апрель. Врачи исцеляют тело только от обострений болезни. Великие писатели исцеляют душу только от яростных смут. Только распорядок жизни может привнести в организм гармонию; соблюдение философских принципов — это распорядок души. Характеру каждого человека присущ определенный возраст, коего он и придерживается. Книги и поступки каждого знаменитого человека оказы- вают влияние преимущественно на тех, чей возраст соответствует тому, ко- торый заложен в характере этого человека. 15 апреля. Г-н Мицкевич16 — автор «Польских пилигримов» — написал пьесу «Конфедераты из Бара» и просит у меня совета. Предупредил его, что не следует единственному в пьесе французу отво- дить роль дурака! 18 апреля. торговля писателями. — Издатели — работорговцы. Писателю, жи- вущему своим пером, крайне трудно от них ускользнуть. Издатель ищет работников, которые приносят прибыль, и прежде всего старается довести их до глубочайшей нищеты. Если писателю оказывает поддержку друг, они критикуют этого друга, пока тот не отступится. И вот писатель работает, его эксплуатируют, связы- вают одним договором, потом другим и наконец нанимают пожизненно за столько-то в месяц. Одного из этих эксплуататоров надо бы вставить в роман — или в коме- дию. Занятно было бы изобразить типографа, печатающего Лютера и почи- тающего себя выше него.
Дневник Поэта 145 22 апреля. Июльскую революцию оплатил еврей, потому что ему легче управлять буржуа, чем дворянами. Еврей платит Просперо и платит Ж. Луару, настоя- щему рабочему. Этот еврей хорош собой, толст, бледен, доволен и торжест- вует над христианами, которые во всех странах поклоняются золотому тель- цу. В последней главе он рассказывает, что великий Турок и папа принима- ли его с равным дружелюбием и что один крест он купил у какого-то императора, а другой — у короля. Ему принадлежит мир. Герцогини ока- зывают честь его салонам, когда он того пожелает, а бароны-христиане — его смиренные слуги. Ламюэль отмечает одно и то же еврейское имя в трех разных историях. Это семья, с которой он имеет дело. 23 апреля. Все эти «Консультации Черного Доктора» завершатся обожествлением разума и живописанием мук, которые он с собой несет. 5 мая. «Дафна». Если ты здоров, все хорошо. 5. V. В. Е. $1 уа1ез Ьепе е51. Это формула из античных писем — почти все они начинаются с этого... Посмотреть письма Цицерона к Аттику. Общий взгляд. В итоге глубоких раздумий я вижу, что огромное боль- шинство читателей вечно заблуждаются относительно мысли защитников Воодушевления и Идеализма, если те, по примеру Сервантеса и Мольера («Мизантроп»), преувеличивая эти качества, выставляют их на посмешище. Вот почему я решил изобразить восторженного идеалиста не смешным, а несчастным, чтобы вместо смеха он возбуждал Жалость, чтобы никто не впал в заблуждение и чтобы общество обвиняло не его, а самое себя. Общество не поймет намерений писателя, если он будет изображать доб- родетель смешной. 7 мая. О Ламюэле. Обнаружив, что священники так прозаичны, вульгарны и так кощунст- венно играют христианством, он вообразил, что христианство мертво, и ре-
146 Альфред де Виньи шил поддержать первую же новую религию, которая встретится ему на пу- ти. Народ его не принял и отверг, не поняв. Рассказ о его отчаянии и стра- стях. (— И я! — говорит монахиня). Он делается траппистом, а она до самой смерти ухаживает за больными холерой. Благородное воодушевление скорее само себя осудит, чем станет вре- дить другим. Монахиня немного бледнеет, но не поднимает крика. Доктор обо всем узнает только из письма. 9 мая. План «Дафны» был мне не по душе. Сегодня я его окончательно переде- лал. Пиры приняли более античную форму и лучше подводят итог жизни Юлиана и идеям эпохи. О социальной философии спорили на пирах, как в средние века на конклавах, а в наши дни — в парламентах. Еврей Ламюэля обнаруживает, что Просперо его обокрал, и говорит: «Нынешний христианин-буржуа отличается тем, что он перестал быть хри- стианином и стал более ловким евреем, чем мы». 25 мая. Читал и переводил Григория Назианзина,17 второй том, тот, где его по- эмы, «Эе У11а запс1а» и т. д., и т. п. 26 мая. Примечание материального характера. — В «Стелло» 277 страниц моим почерком, 302 1/2 печатных страниц в третьем, наиболее удачном издании. Иммануил, или Ламюэль, исполнен преданности, но преданности сле- пой, Стелло то же самое, но Черный Доктор видит и останавливает его. 27 мая. Наверно, когда меня не станет, скажут, что два наиболее сильных места у меня были замысел и композиция. 28 мая. Ламюэль, вы ушли от всех народов на два века вперед; им за вами не поспеть; вот почему вы их мученик. Если бы вы могли получить за это на- граду!
Дневник Поэта 147 К Стелло. Но он даже не переживает себя; он умирает в безвестности и не оставляет по себе ни трудов, ни памяти о своих словах или поступках. Май. О СЕН-МАРЕ. — С самого детства я усердно занимался историческими штудиями. Не довольствуясь знаниями, полученными в коллеже, я, вечный и неутомимый любитель задавать вопросы, ввечеру, возвращаясь из пан- сиона г-на Икса, когда другие дети засыпали, приходил к отцу и одолевал его вопросами о великих людях, имена которых были мне смутно знакомы. Тут начинались воспоминания — мне швыряли их в ответ, чтобы отделать- ся от моих вопросов. Однажды отец, желая избавить меня от этой привыч- ки, сказал мне, что я похож на любопытного Байи у Вольтера; это навело меня на очередной вопрос; он прочел мне «Простодушного». С того дня я перестал спрашивать; я принялся читать, набросился на библиотеку отца и на библиотеки его друзей. Когда я прочел мемуары кардинала де Реца,18 мне пришло в голову написать историю Фронды. Мне тогда шел пятнадцатый год, все это было наверняка очень плохо, я потом порвал написанное, но храню в памяти подробнейшие обстоятельства той эпохи, и тот первый при- ступ страстной тяги к истории оставил во мне такие же воспоминания об ис- торических персонажах, которых я полюбил, как если бы это были люди, которых я знал в детстве. Позже, когда я сочинял «Сен-Мара» и описывал аббата де Гонди, мне казалось, что я исполняю своего рода долг дружбы. Отец мой допоздна не ложился спать, и я, подражая ему, зажигал у себя в спальне свечу и писал карандашом свою историю Фронды. Вскоре я забро- сил эту идею ради поэтов, перед которыми стал преклоняться, когда мне за- дали переводить Гомера с греческого на английский и сравнивать страницу за страницей с «Илиадой» Поупа.19 Аббат Гайяр, один из моих наставников, превосходно придумал обучать меня таким образом двум языкам и чувству эпической музы, чья лира двойным звучанием отзывалась у меня в ушах. Но когда непобедимая любовь к гармонии излилась рифмованными строками в мои стихи, у меня осталось сожаление, что я не создал ничего достаточно обширного, по композиции сравнимого с великими эпическими поэмами. Я полагал, что исторические романы Вальтера Скотта слишком легко сочинять, поскольку действие разыгрывается среди вымышленных персонажей, которых автор заставляет поступать так, как он хочет, а вдали, на горизонте, тем временем проходит выдающееся историческое лицо, чье присутствие придает книжке большую значительность и помогает отнести ее к определенной эпохе. И поскольку получалось, что эти властители пред- ставляли собой в сущности просто символы, я пытался сделать нечто обрат- ное и вывернуть этот способ наизнанку. Эта идея не покидала меня, когда я писал стихотворения, которые слагались у меня обычно за одну ночь, а в
148 Альфред де Виньи 1824 году, в Олороне, в Пиренеях, я целиком сочинил и занес на бумагу пол- ный план «Сен-Мара». Ни одну книгу не обдумывал я так долго и серьезно, как эту. Я ее не писал, но повсюду сочинял ее и в голове обрабатывал план. По-моему, очень хорошо давать таким образом созреть новому замыслу, как прекрасному плоду, который не следует с излишней поспешностью сры- вать до срока. Я ждал, когда смогу вернуться в Париж и произвести необхо- димые изыскания, и только в 1826 году принялся писать эту книгу с начала до конца и, как говорится, на одном дыхании. Я достаточно знал историю, чтобы выстроить и упорядочить действие, не имея перед глазами мемуаров того времени; но следовало добиться, чтобы трагедия моего романа враща- лась вокруг всех героев и обвивала их своими кольцами, как змея Лаокоона, не нарушая истинности событий, и в этом-то и состояла великая трудность, которую приходится преодолевать в искусстве, когда речь идет о такой эпо- хе как царствование Людовика XIII, со всех сторон освещенное мемуарами частных лиц. Но меня прельщала идея воплотить в Ришелье холодное и уп- рямое честолюбие, с блеском борющееся против той самой монархии, у ко- торой оно заимствовало свое могущество, а дружбу — в жертвенности и са- моотречении г-на де Ту,20 и эта идея не отпускала меня, пока я не исполнил задуманного. К тому же мне хотелось создать серию исторических романов, нечто вроде эпопеи о дворянстве, которая начиналась бы с «Сен-Мара». Из них один я напишу об эпохе Людовика XIV, другой — о революции и импе- рии, то есть запечатлею конец этого племени, в общественном смысле ис- пустившего дух в 1789 году. Замысел в трех актах, нечто вроде «Стелло», «Неволи и величия солдата». Лицо мое неподвижно, а тем временем мозг, пребывая в непрестан- ном движении, с чудовищной скоростью клокочет и трудится... Пока мне что-то скажут, а я отвечу, перед моим рассеянным взором успевают пройти миры. Ч. Д-р. Желание. Вечное, неутолимое желание порождает действие, но лучше это желание записать, чем утолить. Это путь к более надежной славе. Слава Августа21 распространяется на все события и почти на всех людей его времени. Слава Вергилия принадлежит Вергилию. ЮЛИАН. — «Эти ничтожества чересчур убоги; как они докучают мне со своими слонами, посвященными Нептуну. Они приняли всерьез все, что я им сказал, и, позаимствовав у моей идеи плоть, они совершенно утратили ее сущность. Какая невыносимая жизнь!». Ламенне сказал: кроткий и смиренный сердцем философ или философ целомудренный представлял бы собой самый что ни на есть необъяснимый феномен; но никому никогда не выпадет тяжкий труд объяснить этот фено- мен. Он забыл о Юлиане Отступнике.
Дневник Поэта 149 2 июня. Читал письма святого Иоанна Златоуста.22 Его страх перед исаврами,23 опустошавшими все вокруг. Монахи, говорит Либаний (некие люди, одетые в черное), поспешают толпами и нападают на храмы, ломая крыши и стены, разбивая идолов, оп- рокидывая алтари и убивая жрецов, которые пытаются дать им отпор. В де- ревнях они бесчинствуют еще больше, чем в городах, — и отсюда пошло слово «Ра1еп», поскольку Раузапз — Ра^аш* (от слова Ра^из, что значит «се- ление») — яростно защищали свои храмы. ДИАЛОГ. — Святой Иоанн Златоуст упрекает обитателей Антиохии, ко- торые ушли сразу же после того, как прослушали одно из его поучений, не дожидаясь начала богослужения, — словно вы пришли послушать музыкан- та. Вы уходите, как только мы замолчали. ДИАЛОГ. — Что было причиной беспорядков? Любовь к богатству, неиз- лечимая хворь. — Я улыбаюсь, — говорит еврей, — потому что он приходил просить у меня на своих монахов. По тону писем и поучений святого Иоанна Златоуста чувствуется, что он предчувствует падение империи — близкое и неизбежное. Его поучения и речи — скверная и тяжеловесная риторическая деклама- ция. Проповеди, обращенные к жителям Антиохии, против евреев и т. д. Даже его письма так же тяжеловесны. Древние всегда сочиняли краси- вые фразы, увлекались риторикой и, утешая друга, надеялись победить горе диалектикой. 5 июня. Страница 46. «Пояс царицы», а ПЛАТОН, 1-й «Алкивиад».24 Исавры, письмо св. И. Златоуста. Страница 56. Ист.(ория) Юлиана, страница 447. Сын плотника и т. д. 16 июня. Страница 62. Карфаген, где поклоняются Венере Урании; Сальвиан,25 «Трактат о Провидении», написанный в 440 году. 24 июня. Святой Златоуст: «Об общении с женщинами». * Ра1еп — язычник {фр.), Раузапз — крестьяне (фр.), Ра&аш — язычники (лат.). — Примеч. пере- вод.
150 Альфред де Виньи Страница 70. Церковь. Невозможно описать, какой соблазн они создают в церкви. Встречают молодых девиц у входа в церковь и берут на себя роль евнухов; отталкивают тех, кто мешает девицам пройти, шагают впереди с гордой и надменной осанкой. Они им прислуживают, желая угодить, пока совершаются святые и священные для верующих таинства. А злополучные девицы платят им лю- бовью. Те и другие поощряют друг в друге сумасбродства; то, что должно бы угасить в них нежность, раздувает ее. 26 июня. Названые сестры — удивительные нравы. Нужно изобразить вход в церковь жителей Антиохии. Святой Златоуст, «Апология религий», говорит о «христианской Анти- охии»: — Женщины скоро станут не нужны; их место занимают юноши. Это омерзительное преступление совершается с полнейшей непринужденностью, оно чуть ли не вошло в обычай, за него не краснеют. Те, кто его совершает, гор- дятся им, полагают, что следуют за модой и слывут учтивыми людьми. Те же, кто не предается этому безобразию, стараются прослыть таковыми, главным образом потому, что их очень мало и они теряются в толпе преступников. 28 июня. Страница 74. «Книга мудрости» и «Евангелие от святого Иоанна». гиббон,26 «История...» Ь. 4. Страница 71. Его названая сестра. святой златоуст Страница 73. Смешано с морской водой. АТНЕЫЕ1Ш,27 Ь. I. XXXII. Иудейская философия, евсевий,28 «Евангельск(ое) приуготовление» — 8,9,10. Страница 54. Латы. ЮЛИАН, «Похвальное слово Констанцию». Страница 68. Подробности трапезы. АТНЕЫЕ1Ш создал настоящее рес- торанное меню времен Марка Аврелия и Коммода29 (Ь. 12). Страница 76. О святом Афанасии, ГИББОН. Страница 77. Апетиус, Гиббон (Т. 4). Страница 78. Почтовые лошади (аммиан30 говорит: циое рго§гез- за Гизшз а1ик сопсейаиопе уегЪогит: и1 са1егУ1$ апизишт ]итепй$ риЫклз иКго скгоцие сНзсиггепиЪиз рег зуподоз, циаз арреПаги, дит пШт отпет ас! зиит 1гаЬеге сопапШг агЬкшт, ге1 уеЫси1апое зиссМеге* пегуоз).* * которая, все дальше распространяясь, вскормила состязание пустословий, дабы подрезать поджилки извозному делу, ибо целые толпы на скорых почтовых разъезжают взад-вперед по со- борам, которые сами же созывают того лишь ради, что всякий обряд стараются подчинить своему произволу. — Перевод Е. Г. Рабинович.
Дневник Поэта 151 богословие — это кропотливое безумие. — Название одной из глав. Образ поддерживает душу при поклонении, как цифра при счете. 6 июля. Поклонение и законы суть части религии. Между тем история показыва- ет, что души, способные к истинному поклонению святыням и самозабвен- ному восторгу, всегда были несоизмеримо велики и с трудом постижимы для людей. Те, кто верховодил людьми, поклонялись для виду. Поклоняющиеся божеству идеалисты толкают ближних на опасный путь, ибо чересчур спешат в будущее и идут к нему слишком большими шагами. Юлиан, Меланхтон, Руссо раскаиваются и страдают, видя содеянное ими. поэзия. — Нужно довериться тем четырем тысячам людей, которые, по подсчетам лорда Байрона, единственные в мире умеют читать и чувствовать поэзию. Мне очень бы хотелось, чтобы половина этих людей находилась во Франции. Монахиня, которая любит Ламюэля, ревнует к Богу. Выборы. Развязка. Ламюэль верит, что будет избран; но ученые-варва- ры умеют выбирать исходя лишь из своих личных, корыстных интересов. Грубость выборов. Как они происходят. Ложность этого принципа. Изби- рают еврея. Юлиан, Юлиан, ты на два года задержал Солнце! О царственный Иисус Навин,31 разве не довольно этого для твоей славы! 20 июля. «Сен-Мар» и «Герцогиня Портсмутская»32 могут называться политиче- скими романами. Учить нужно только двум вещам — Труду и Преданности. ДАФНА. ГЛАВНАЯ МЫСЛЬ. Дафна — город, где происходит Сохранение многобожия. Там, близ Антиохии, пытаются вновь возбудить в людях привержен- ность богам и гибнущее религиозное чувство. Все это канет, несмотря на христианство, и само оно, уже обессиленное, падет под натиском захватчиков, и к роду человеческому придет вторая мо- лодость, новая жизнь — первозданная и простодушная. Вторжение приканчивает цивилизацию. «Не мешайте им», — говорит Либаний.
152 Альфред де Виньи Но еврей-банкир улыбается, видя эти усилия, и говорит: «Иегова не по- кинул своего вечного народа. Он дал мне царство Богатства и умение це- нить роскошь, а это — скипетр мира». Сию минуту папой и христианством повелевает еврей; он платит госуда- рям и покупает народы. Царь Кредита и огромные золотые памятники. Что, как не разум и не торжество изобильной материи, великолепными трудами гигантской машины унижающее человека и зверя, могли бы спасти мир от равнодушия к религии и создать столь взыскуемое единство! Август. единство точки зрения: рецепт. — Сердцу человеческому свойствен- но охладевать. Надо подбрасывать ему то, что его согревает, и не давать ему остыть. Религиозное воодушевление так невинно и так прекрасно! Те, кто заглушил его в себе, пожалели об этом. Взгляд на три фабулы книги. Юлиан — контрреволюционер; он — протестант, выступающий против христианства, которое, по его мнению, губит цивилизацию; между тем бо- лее прозорливый Либаний показывает ему, что христианство спасается, об- лекаясь в собственную мифологию и сотворяя новых пенатов, раз уж старые обветшали. Тогда он начинает мечтать о гибели, поскольку чувствует свою вину. Меланхтон — тоже контрреволюционер, протестующий против католи- цизма; наблюдая анабаптистов, он видит, что ошибся, и сожалеет о содеян- ном и о всеобщем разрушении веры. Этот менее блестящий деятель Реформации утонченнее грубого Лютера. Руссо поначалу следовал Вольтеру, а потом, наблюдая испорченность женщины, дошедшей до безумия и садизма, видит, что содеял то же самое, и кончает с собой в Эрменонвиле. Испорченная натура. Этот философ, не столь могучий, чувствительнее, чем грубый и цинич- ный насмешник Вольтер. После смерти Ламюэля. докт.: «Посмотрите на Стелло». — Уж эти мне люди! Вместо того чтобы властвовать над своей идеей, они угодили к ней в капкан. Они оставались ее ребячливыми рабами, пока не настал день их про- буждения. Из-за них человечество потеряло восемнадцать столетий и силь- но остыло, ибо они повергли его в сомнения, в коих оно пребывает и поны- не. Чувство божественного было у них чрезмерно, не по-человечески пре- увеличено, оно внушило им мысль, что и другие достаточно сильны для того, чтобы постичь, подобно им самим, боэ/сественную сущность, справед- ливость, добродетель, красоту. Показаны их тоска, наказание, пытки — и их великие и возвышенные заблуждения, вызванные переизбытком силы.
Дневник Поэта 153 Ламюэль отказывается коснуться христианства, но он уже обязался го- ворить и не знает, что сказать, — его доводы заранее разбиты, он хочет об- ратиться к народу с речью, но, поглядев на друзей и встретив пристальный взгляд Доктора, падает замертво, обессилевший от стыда и ужаса. Воодушевление — если оно религиозно и целомудренно — не обладает человеческим опытом; оно оказывается несоразмерным и обречено на не- удачу. Воодушевление может добиться успеха, только если оно притворно или заражено сомнением. дафна. — Юлиан доводит христианскую идею до гибели рода человече- ского и уничтожения жизненной энергии в империи и в отдельных людях. Дойдя до этого, он останавливается в ужасе и пытается вернуть римля- нам и империи бодрость и силу. Вот как его следует рассматривать. 23 августа. СТЕЛЛО: конец 3-й «Консультации». Непрестанная борьба поэта — борьба за свою идею. Если идея торжест- вует над поэтом и чрезмерно его захватывает, он становится ее жертвой, вяз- нет в воплощении своей идеи, и это его губит. Если поэт сильнее, чем его идея, он лепит ее, придает ей форму и осуществляет ее. Она становится тем, чего он хотел, — памятником. Каждая крупинка песка весьма тяжела. Это нестерпимо для людей, и они непрестанно пытаются сделать так, чтобы песчинки текли потише. Ах, что толку кричать о «суете сует», это хорошо известно, но человек бывает слиш- ком рад, когда ему наконец удастся, взвинтив самого себя, принять всерьез жизнь и ее страсти. Его пустые дли заполнены. Право наследования исходит от мертвеца и освящает собственность жи- вого, но то, что исходит из могилы, — это былые заслуги; мрамором этой могилы они давят живого и душат права его гения или его труда. Нет, не может это быть справедливо перед Господом. Нельзя вот так все- гда приносить жизнь в жертву смерти. Здесь нужна реформа. Слишком ко- щунственно, чтобы все сыновья считали дни, которые осталось прожить их отцам. ламюэль, грек и варвар. — Повсюду, во все времена, у всех народов пребудут грек и варвар. Два противоборствующих народа. любовь. — Стелло, воплощенное воодушевление, с первой консульта- ции ушел исцеленным от политики, отвергающей и ненавидящей поэта.
154 Альфред де Виньи Со второй — от теософии, которая заставляет его плутать в лабиринте абстракций и применение которой сбивает его с толку и лишает сил. После третьей он постигает бессмысленность самопожертвования. Но вопрос остается сомнительным, потому что преданный влюбленный может находить больше счастья в жертвах, чем неблагодарная любовница — в хладнокровных низостях. черный доктор. — Воодушевление пьянит и не дает увидеть, на какой высоте от вульгарного находится человек. Я только на то и годен, чтобы от- резвлять ваших братьев и вас, о Стелло, чтобы уберечь вас от слишком тяж- ких падений. Кто с помощью мысли чересчур возвысился и заглянул слишком далеко, тому не следует вмешиваться в деятельность, которая унижает нас и делает вульгарными. (Ламартин не знает, как драгоценен мне его пример.33 Пусть его!) Платонизм — это аромат, который могут воспринять лишь самые воз- вышенные умы, загодя вскормленные и умащенные могучими мыслями. Христианство — плод, до которого в силах дотянуться слабый. Слабость неизменна, и она неизменно будет полезна для воспитания, ко- торое всегда необходимо слабой толпе и постоянно воскресающим варва- рам. Женщина — это воплощенная слабость. Проследить жизнь женщины, воспитанной на идеях Платона и умирающей, гибнущей из-за них, доходя- щей до крайности, до преувеличенного идеализма, а потом с помощью хри- стианства достигающей чистой идеи (Юлиап) — а потом женщина (совре- менница Меланхтона), воспитанная в изменившемся со временем христиан- стве, теряет голову и доходит до крайности, вплоть до анабаптизма и до безумия безнадежности. Женщина, воспитанная в философическом духе (Руссо), теряет голову, устремляется во что-то вроде фронды и доходит до самой крайней идеи, до атеизма, меж тем как мужчины — Юлиан, Меланхтон, Руссо — все трое по- следователи Платона, и мощь стоицизма укрепляет их в добродетели и в ве- личии их свершений. источник великих трагедий. — Когда церковь подняла руку на ие- рархию, это было ее самоубийством. Пизанский и Констанцский соборы низложили папу Бенедикта XIII, Григория XII, а в 1406 году — Иоанна XXII. Непогрешимость погибла в тот день, когда соборы объявили, что папа должен повиноваться любому вселенскому собору. Одновременно было задушено недовольство низов — Уиклифа,34 Яна Гуса35 и Иеронима Пражского.36
Дневник Поэта 155 С этого мига (говорит Буллан37) церковь, подрубив себе ноги и голову, была обречена на неподвижность, так оно и случилось, так остается и поны- не. элоа. пророчество. — Элоа пролетает над тюрьмами, в которых то- мятся обреченные, и, несомая Сатаной, смотрит на них. Она видит мысли у них в головах. Контраст с ее ангельской добротой, всегда прощающей пре- ступление, если о нем поведало раскаяние. По мере того как она прощает все преступления, во тьму проникает дневной свет. Становится светло, и нисхо- дит Благодать, уничтожающая вечные муки. Сатана исчезает, и Люцифер, прекраснейший из ангелов, садится у ног Бога. Ламюэль, которого чуть не убили варвары из его тайного общества, хо- чет выйти из комплота и навлекает на себя месть тайного общества. Спо- койствие и святость серой монахини. дафна. — Обожествить совесть. Когда христианская религия учредила исповедь, она, как я уже говорил в другом месте, обожествила откровенные признания. Но поскольку со сто- роны конфидента можно было опасаться нескромности, она поспешила объ- явить, что священник, разглашающий признание, услышанное с глазу на глаз, — преступник, заслуживающий вечной погибели. Это позволяло пре- вратить чужого человека в друга, в брата и добиться от христианина, чтобы он открывал душу первому встречному, незнакомцу, которого никогда боль- ше не увидит, а ввечеру засыпал в своей постели спокойным сном, уверенный в сохранности собственной тайны, как если бы поверил ее Господу Богу. Итак, все что мог сделать исповедник с помощью веры и авторитета церкви — добиться того, чтобы кающийся видел в нем друга, исторгнуть у него целительные излияния, священные слезы, рассказы без утайки, порывы без оглядки, на что раньше, до исповеди, имела право только надежная и до- брая дружба, — дружба, святая дружба, что принимает преступные призна- ния в обмен на добрые советы... Август. Право на гостеприимство — такое же древнее, как семья и род человече- ский; ни одно племя, ни одна дикая орда не постигает, как можно выдать гостя врагам. Тайна — это гость, желающий укрыться в сердце честного че- ловека, словно в неприступном убежище. Тот, кто ее выдает и продает, — вне закона у всех народов. Изрядным позором было бы для бедных царств, если бы они могли не- много продлить свое существование только ценой этих варварских законов и устоять на ногах только с помощью таких неприглядных подпорок. Но ес- ли кто и захотел бы прибегнуть к таким средствам, ему бы это не удалось.
156 Альфред де Виньи Для того чтобы это оказалось осуществимо на деле, надо было бы, чтобы цивилизация пошла совсем по другому пути... А по мне, коль скоро политикам непременно понадобились какие-ни- будь древние приспособления из варварских времен, я скорее одобрил бы, если бы они отчистили от ржавчины, починили и ввели в употребление же- лезную кобылу и орудия пытки. Потому что орудия эти в конце концов над- ругаются только над телом, но не над душой Божьих созданий. Быть может, они бы заставили заговорить страждущую плоть, но в вопле нервов и кос- тей, зажатых клещами, меньше подлости, чем в хладнокровной купле-про- даже головы, и никогда ни одно имя не звучало позорнее, чем имя Иуды. Да, лучше страх перед государем, чем нравственный упадок всего рода человеческого. Лучше конец династии и смена формы правления и даже лучше конец нации — ведь все это заменимо и способно возродиться, — чем гибель благородства и добродетели в людях. «Вторая консультация» построена в форме пирамиды. «Дафна» — ши- рокое основание; в центре и на вершине помещаются + и + ', а всю построй- ку венчает Ламюэль. Страница 96. Самаряне, Храм и т. д. —т. I, 93; II, 438. Христианство было настолько вялым, что в Египте епископы поклоня- лись в одно и то же время Серапису38 и Христу (Сальвиан). Либанию пришлось разоблачить это немыслимое сочетание и расша- тать основы обоих культов. Политическое величие и упадок римлян в религии, с. 224. Во второй новелле следует очертить занятный характер типографа, по- читающего себя выше Лютера, и Кальвина,39 и Меланхтона. В Ламюэле есть та взыскующая порядка религиозность, которая в вере всегда ищет Закон. Монахиня ордена Святого ангела верит просто, любит Бога, любит всех людей во имя Бога. Ламюэль восходит к бесхитростной ве- ре, или, вернее, пытаясь к ней вернуться, низвергается в нее. С помощью сво- их примеров монахиня возносит его к небесам. Он слыхал речи сектантов, излагавших все современные религиозные доктрины: сен-симонизм,40 учение о фаланстерах и т. д. (записать и обоб- щить ПРИНЦИПЫ, НЕ НАЗЫВАЯ ИМЕН СОБСТВЕННЫХ). Страница 105. Империя на волосок от гибели (Письмо Юлиана Артабию). Страница 106. Указ Юлиана: «Фрагм.», Эп. XI, IX, ЬХИ. 27 сентября. Либаний с улыбкой смотрит, как сгорает и обращается в пепел Дафна; она не может погибнуть, — говорит он, — она не может погибнуть. Страница 113. Святой Антоний умер в 356 году.
Дневник Поэта 157 Страница 112. Павел Катена — любимый христианин Констанция41 — ритор, затем его назначают судьей, и тут он проявил такую жестокость к язычникам, что получил прозвище Катена.* Марий, епископ Халкиды. 1 октября. После чтения «Дафны» Стелло останавливается и говорит: дальше идет страница, сплошь испещренная пометами, сделанными разным почерком. Сальвиан, в 440 году от Р. X., потом некий иезуит в... Ламюэль действует... Черный Доктор рассказывает о Меланхтоне; говорит, что Меланхтон взял книгу, озаглавленную «Дафна», и написал на ней: «Мы твои вторые ариане,42 о Христос, Господи Боже! Бедный Юлиан!». Ж.Ж. Руссо взял «Дафну» и написал на ней: «Ах, Юлиан, и я, контррево- люционер, поступил бы так же, как ты». — Кончает самоубийством. Рассказ Павла из Лариссы.43 Римляне и греки умирали, не думая ни о каком боге, варвары осеняли се- бя крестом. Ни у Юлиана, ни у Меланхтона, ни у Руссо не было семьи. Семья разрушена так называемыми общественными реформами. Они никогда не могут свершиться одним махом. Ламюэль принес семью в жерт- ву обществу, которое полагал обществом ревнителей, но оказалось, что бо- жественное рвение было присуще ему одному. история ламюэля. Ради деятельности на благо общества он бросил се- мью, и его старый отец раскаивается, что сам толкнул сына па этот шаг, по- стоянно твердя ему, что он должен стать таким, как Наполеон. Ламюэль хо- чет достичь большего, стать религиозным пророком и реформатором. Эта рулетка приводит его к разорению, эта мастурбация души приводит его к изнеможению; он разоряет и губит мать, сестер и отца. Чтобы себя наказать, устремляется в обитель траппистов44 и там убивает свою мысль. Это была не вполне его вина, скорее вина остывающего мира, в котором воодушевление опасно или смехотворно. Борьба между семьей и деятельностью на благо общества. Ламюэль все принес в жертву родным. Они привыкли к его неизменным жертвам и в кон- це концов стали принимать их как должное. Он увидал, в какой нищете жи- вет народ, и, воодушевленный любовью к роду человеческому и жаждой * От лат. ссЧспа — цепь. — Примеч. перевод.
158 Альфред де Виньи грядущего блаженства, восстает одновременно против всех — против мона- стыря и против семьи. Но потом он возвращается к христианской безнадежности. черный доктор. Чего вы хотите, Стелло? В возрасте Ламюэля, в девят- надцать лет, человек принимает всерьез комедию, которую позже он будет разыгрывать. Он дается в обман собственному сердцу. 13 октября. Мир остывает. Только в душе поэтов еще пылает священный огонь во- одушевления. Пускай же они продолжают властвовать сами над собой, и этим поддерживают свое существование, и воскуряют в душе своей фимиам божеству. Поэзия — это кристаллизованное воодушевление. 117. Игрушки божества — Юлиан, Мизопогоп.45 108. Вся теория N00^ извлечена из «Речи в честь Солнца-царя» (Юлиа- на), адресованной Саллюстию...46 19 октября. Перечитывая Спинозу,47 полагаю, что в главе XVI своего «Трактата о суеверных церемониях иудеев» он посеял семена, из которых вырос «Обще- ственный договор» Ж. Ж. Руссо. Если бы Гете был эгоистичен и холоден, как о нем слишком часто отзы- вались, его сочинения были бы, пожалуй, столь же искусно написаны, но в их основе не лежало бы столь теплое и нежное чувство; он не придумал бы и не нашел в себе доброты Вертера — вершины своего творчества. Гете больше всего на свете любил труд. «Титан» Жан-Поля Рихтера48 написан в 1787 году. Последствия вычур- ного и исполненного фантазии бродяжничества в духе Стерна.49 Этот во- прос освещен весьма неполно. Необходимо выяснить: Какова будет судьба грядущих поколений, пресыщенных романами, драмами, газетами, наукой, честолюбием, неистовыми порывами к невоз- можному и неведомому? Преумножая сумму своих желаний, преумножит ли наше поколение сум- му своего счастья? Не увеличит ли оно безмерно свою способность к страда- нию? Не превратится ли в великана, который берет приступом небо и уми- рает раздавленным? Титан.
Дневник Поэта 159 Альбано в противоположность Рокеролю50 — существо, страдающее от- того, что проходит по жизни, вкушая лишь невинные наслаждения, и прино- сит в жертву Долгу радости придворного бытия и беззаконные удовольст- вия. Каждое падение, свидетелем коего он оказывается, укрепляет его. Титан, как Стелло, —демонстрация некой идеи. Жан-Поль прежде все- го хотел внушить читателю желание, чтобы Альбано существовал на самом деле, и для того изображал не его самого, а лишь тех, кто сбился с пути, ко- торый автор считал единственно верным, — с пути апофеоза души, наивно- сти, идеала и презрения к материализму, духовных радостей, честолюбивой борьбы ума. Но он решился создать тип Альбано. Жан-Поль говорит: В живописном полотне я вижу ожившее прошлое, в музыке — рождаю- щееся грядущее; эти слова произносит Лиана; жены Титана — Леа, Лиана. Бойтесь Бога. Разве все время бояться — значит чтить? «Если мне лучше всех ведом ужас перед Всемогущим, — говорит Ламю- эль, — это не значит, что я благочестивее других. В этом ужасе вечно живут природа и род людской. Земля знает, что все, что на ней есть, хрупко, как стекло, и должно обратиться в прах; она чувствует, как содрогается ее чрево и колеблется, вращаясь, ее ось. Она содрогается от постоянной лихорадки, по- тому что всегда чувствует, как пояс ей жжет солнечное пламя, а на голову и ноги давят вечные льды. Она ощущает свою кару, и все, что на ней есть, тер- пит эту кару, рождаясь, живя и умирая. Но тяжелее всего страждет человек. Именно человек находится на передовой линии в этой вечной, бесконечной, непостижимой схватке тварей с творящей и мстительной силой. Человек бли- же всего к Небу и испытывает на себе самые сокрушительные его удары». Поклонение — это страсть (у Ламюэля страсть к поклонению). Священники современного общества — это поэты, живописцы, ваятели и т. д. 29 октября. Отец Ламюэля желает, чтобы сохранялось равнодушное христианство, которое уживается с материализмом в обычаях и промышленных трудах. Его сын, видя, что сама церковь равнодушна к страданиям народа, желает деятельного воодушевления, обновляющего веру. Но он сознает свое пора- жение, когда видит, что никто не знает о том, что он принес в жертву свою жизнь и состояние, и что народ, среди которого он хотел водрузить христи- анскую хоругвь, равнодушен к захлестнувшему его воодушевлению и враж- дебен к его затее.
160 Альфред де Виньи Л(амюэль). Эта книга — вымышленный роман, включающий в себя три романа исторических. ЧЕРНЫЙ ДОКТОР. — По зрелом размышлении предпочитаю безумие сы- на мудрости отца. «Ах, отец, отец, — воскликнул юноша, — я тот самый Юлиан, которого вы осудили». Добрый Либаний приблизился и приоткрыл глаза и сказал: «О да, это и впрямь ты, это и впрямь дитя мое», — и привлек к груди, прижал к своей се- дой бороде голову ученика, даже не пытавшегося удержаться от слез при друзьях. «Константин Отступник, — произнес Юлиан, — первый отступился от веры отцов наших». Праздность и смирение христиан нестерпимы для Юлиана. За трапезой: Св. Иоанн Златоуст, 20 лет, адвокат Либаний 80 Василий 35, адвокат Напрасны были твои усилия возвысить грубое большинство до божест- венной платонической любви. — Так что же делать? — Стать христианами. Василий: Я уже христианин. Ламюэль. Рвение священника, который любит, как блаженный Августин и святой Иероним, так же мало понято, как воодушевление поэта по отношению к людям, к которым он устремляется в поисках чувств сродни своим. Ламю- эль нашел чувство, равное своему, лишь в юной монахине, но оно, это чувст- во, машинально и исполнено покорности. Она лишена понимания. Алгебраическую логику негоже распространять на политический опыт, потому что она слишком поспешна, слишком далеко заводит и слишком прямолинейна. Общественные реформы возможны лишь при том усло- вии, что идут неспешным, неприметным, извилистым путем, и идеи стано- вятся поначалу аксиомами, затем желаниями, затем обычаями и только потом прочными заколами. Верное представление о реформе — это доб- рое семя, вовремя посаженное в почву, а не стрела, устремленная в буду- щее. Дерево растет и плодоносит, стрела ничего не задевает и пропадает без следа. ДАФНА. — Иммануил будет действовать трижды в трех разных столети- ях, но всякий раз в эпохи религиозных смут, а четвертая фабула охватит и
Дневник Поэта 161 включит в себя, наподобие рамы, три предыдущие. В этой раме окажется судьба Иммануила, которая пройдет перед глазами Стелло и Черного Док- тора. Этот человек, религиозный реформатор в холодном веке, окажется размозжен между молотом и наковальней, и из его крови родится идея. Ре- цепт относится к Теософу, подобно тому как в «Стелло» он относился к По- эту. ...В «Иммануиле» я говорю толпе то, что уже говорил в «Стелло» власти- телям: вы холодны, у вас нет другого бога, кроме золота, вы держите двери и сердца на запоре от тех, кто хочет служить вам, сделать вас чище, возвы- сить. Вы ввергаете их в отчаяние тем, с какой медлительностью восприни- маете идеи. Те, кто обладал возвышенной натурой, раскаялись в том, что приносили жертвы ради вас. Самые уязвимые погибли, трудясь во имя это- го. Рецепт: «Если вы достаточно велики, чтобы писать религиозные или фи- лософские труды, творите их только в отдалении от вашего народа, сбрасы- вайте их ему вниз из вашего недосягаемого гнезда». Все заключено в мысли о культах, которую я вкладываю в уста Либания, и оригинальность композиции состоит в новом истолковании полулеген- дарных слов: «Ты победил, Галилеянин». Я с удовольствием вкладываю это в уста Юлиану как заключение его философской беседы. С удовольствием думаю, что если он это сказал, что исторически весьма сомнительно, то ска- зал именно так. О ПЛАТОНЕ. Слишком мало обращали внимание на то, что «Диалоги» Платона — сатиры на философов его времени. Платон был более всего великим моралистом по сути и греческим ху- дожником в своем отношении к форме, ибо форму он предъявляет всегда между прочим, не позволяя уловить, насколько резка его аргументация. Эпиктет51 это понял: независимость заключена в мысли. Вся мысль и никакого действия: таковы характер и доблесть гения фило- софии. (Включить в предисловие к моей ближайшей драме.) В произведениях искусства содержатся две точки зрения. Одна философская, другая поэтиче- ская. Философская точка зрения должна поддерживать сочинение — драму или книгу — между двух полюсов, в точности как ось глобуса, но глобус, с его округлой и совершенной формой, разноцветный и сверкающий, — это образ оси искусства, искусства, которое должно всегда быть на виду, враща- ясь вокруг философской мысли и вовлекая ее в свою атмосферу... Скорее со- гревать, чем учить. Итак, философы ошибаются, когда требуют от произведения искусства, чтобы оно давало точные и геометрические изображения. Это разрушило бы красоту и очарование. 6 Альфред дс Виньи
162 Альфред де Виньи Общество дурно устроено, или, вернее, вообще не устроено: в нем нет места для человека, и Мальтус52 накидывается на плоть человеческую, же- лая уменьшить ее количество. Накидываться следует на общественное уст- ройство, а не на род людской. В усталые эпохи (такие, как наша) поэзию следует вверять крыльям по- ступка и заставлять ее звучать человеческим голосом посреди людского соб- рания. Нет страны, где внимательный читатель встречался бы реже, чем у нас. Четверг, 16 ноября. Сегодня поступили в продажу первый выпуск моего полного собрания сочинений53 и «Стихотворения». Стихотворения изданы тиражом в тысячу восемьсот экземпляров. «Сен-Мар» — в тысячу восемьсот экземпляров. 19 ноября. Если бы захотели подсчитать, из скольких грез складывается верная мысль, стало бы яснее, как дорого она дается. Едва Поэзия напечатана, она теряет половину очарования. Это проис- ходит потому, что люди не умеют читать: светский человек читает стихи про себя, рассеянно. Размеренная, монотонная форма стихотворных строк утомляет его взор, ибо поэзия рождается из мысли и гармонии. Попадая в печать, она теряет половину себя самое. Созданная, чтобы радовать ухо, рифма раздражает зрение. Если же он читает поэзию вслух (читает так же, как все прочее, почти тем же тоном, что газету), дело еще хуже. Как он мо- жет почувствовать поэтическое волнение, которое способны передать толь- ко органы речи взволнованного человека? Он бросает стихи и вновь берется за прозу, которая благодаря присущему ей анализу и неторопливому изло- жению подробностей прямо создана для глаз вдумчивого читателя, для ка- бинетного уединения и тишины. Значит, для того чтобы люди почувствова- ли поэзию, нужно, чтобы поэт, подобно древнему рапсоду или средневеко- вому труверу, повсюду приходил вместе с ней — в этом и должно было бы состоять ремесло бродячего комедианта. По-моему, поэма «Религия» Расина-младшего54 — источник, в котором Делиль почерпнул всю свою пресную поэзию55 и свой стиль. Когда я писал «Трапписта», я был офицером гвардии в Курбевуа.56 Я уже предчувствовал, какая судьба ожидает гвардию, если все будет, как в Испании.
Дневник Поэта 163 3 декабря. Нынче утром — траурная месса Берлиоза на погребении генерала Дам- ремона.57 В церкви было очень красиво; в дальнем конце падали из-под купола три длинных луча, освещая приготовленный катафалк и необыкновенным све- том вспыхивая в хрустальных люстрах. Все захваченные у неприятеля зна- мена были вывешены в ряд и свисали сверху, сплошь изрешеченные пулями. Музыка была прекрасная и странная, дикарская, конвульсивная и горест- ная. Начиная гармонию, Берлиоз далее разбивает ее надвое неожиданными диссонансами, расчисленными заранее. Я хорошо знал генерала Дамремона; это был человек довольно тучный, с мягким приветливым лицом, с манерами спокойными и холодными, с ти- хой и неспешной речью. Он придавал большое значение тому, чтобы твердую решимость, свой- ственную его характеру, облекать самой изысканной любезностью. К обще- ственным деяниям его побуждал пылкий дух жены, урожденной Бараге д'Ильерс, женщины довольно высокого роста, с глазами черными и свер- кающими, как у арабов, в страну которых она ездила; она энергична, отваж- на, очень чувствительна. Вместе со своими двумя детьми она поехала в Ал- жир, там узнала о смерти мужа; ужасное несчастье, и все же самое прекрас- ное несчастье, какое могло случиться. Ее отец, драгунский генерал при Республике и при Империи, также умер от выстрела. Генерал Дамремон умер, точно как Тюренн,58 объезжая батареи накануне сражения. 6 декабря. Моя жизнь — непрестанная драма; под ногами у меня пороховой по- греб. Вечно между матерью, которую вот-вот похитит у меня внезапный при- ступ апоплексии, вызванный вспышкой гнева, и женой, на которую мать по- стоянно сердится, равно опасаюсь смерти одной и страданий другой, не в силах ничего изменить за отсутствием достаточно большого состояния, все время помню об эгоизме тестя-миллионера с годовым доходом в сорок ты- сяч фунтов стерлингов, то есть в миллион, всем обделившего двоих детей от первого брака, — притом все, что приносят мои труды, поглощает дом, ра- ди которого я делаю все, что могу, и от которого мне сплошное горе. Нынче утром, едва в полдень встал с постели, поскольку всю ночь писал, докладывают о г-не Йенизоне, баварском посланнике. Он ждет меня в гостиной и, не успел я войти, приступает к вопросу, кото- рый его ко мне привел и который он, быть может, долго обдумывал: «Я только что из Баварии; уехал туда в большой спешке, к матери — она болела, но теперь спасена».
164 Альфред де Виньи Я в ответ рассказываю ему историю с моей матерью, живущей ныне у ме- ня в добром здравии, довольстве, холе, а ей уже восемьдесят. — Не угодно ли вам оказать мне услугу? — От всего сердца, если могу чем бы то ни было угодить вам лично. — У баварского короля есть сын двадцати шести лет, его наследник. Наследный принц Баварии хотел бы вступить с вами в переписку. Ответите ли вы ему, если он вам напишет? Я мгновение помолчал, а потом сказал ему: — То, о чем вы просите, — и впрямь услуга, потому что в сутках, увы, не сорок восемь часов, и мне будет недоставать времени. Но я согласен при ус- ловии, что получу от вас надежные гарантии в том, что ни теперь, ни в буду- щем принц не сочтет себя обязанным выражать мне свою признательность, иначе как в письме. В ином случае это была бы сделка, торговая сделка. Он поспешно перебил меня, пожимая мне руки: — Да, речь идет об услуге, и он будет глубоко ею тронут; но когда дело касается вас, все знают, что подобные услуги бесценны, и он заплатит вам за нее не чем иным, как только своею дружбой. — Помните, — добавил я, — что характер у меня на редкость твердый и упорный; не доверяйтесь моему мягкому голосу. Нет никого упрямее голубя. Знал я одного голубя: его ни- какими силами нельзя было прогнать от моей постели, разве что убить, и я оставил его в покое: он меня переупрямил. Если я превозмогу усталость и буду рассуждать о предметах, коими пресытился, то лишь ради удовольст- вия, которое испытаю в старости (если доживу до нее, в чем совершенно не уверен), думая о том, что благодаря мне у молодого короля сложились вер- ные представления о Франции и французском духе. Но если все будет впол- не невинно, вполне бескорыстно, если переписку эту можно будет рассмат- ривать как встречный порыв двух душ, забывших, что одна из них принад- лежит наследному принцу, а другая поэту, — в таком случае, повторяю, я согласен. И еще вопрос: — Это вам пришла мысль, чтобы ваш молодой принц со мной перепи- сывался? — Нет, он первый подумал об этом, когда прочел ваши сочинения, он и его отец, король. — Собирался ли он ранее или тогда же вступить в переписку с кем-либо еще? — Нет, ни с кем. — Я согласен ему ответить, но только ответить; пускай сначала он сам мне напишет; вы знаете, что в Англии, классической стране этикета, первым шлет свою карточку тот, кто выше рангом. — Принц сделает все, что вам будет угодно, и все, что в его силах, лишь бы стать другом такого человека, как вы, и испытать на своей душе влияние вашей.
Дневник Поэта 165 А почему этому юноше не пришла мысль написать одному из сорока академиков? Вечером (7 декабря?). Весь вечер читал матери «Историю Пор-Рояля» Сент-Бёва.59 Она слуша- ла с огромным удовольствием и с таким острым и ясным пониманием, как никогда за последние четыре года. 7 декабря в пять часов вечера умер Альфред Жоанно.60 Я узнал о его смерти от Жигу,61 который вместе с Тони Жоанно провел ночь у него дома, чтобы написать его лицо на смертном одре. Десять лет тому назад мы говорили: «Ему не протянуть и трех месяцев». Он постоянно кашлял и харкал кровью. До болезни он был только граве- ром; с тех пор как начал хворать грудью, сделался живописцем первого ря- да. Кажется, будто страдания развили в нем ум, и возвысили его, и вознесли ближе к прекрасному идеалу. 9 декабря. Дочитал последнюю корректуру «Сен-Мара». Самобытность этой книги в том, что она вполне похожа на роман и в то же время это — история. Весь фокус в композиции, а за это никто спасибо не скажет: композиция, придавая чтению истории увлекательность благодаря игре страстей, заставляет усомниться в подлинности истории, а иногда и в самом деле ее подтасовывает. 16 декабря. Общий взгляд. В «Дафне» показана древность философского отрицания христианства, но также и то, что уже тогда мог найтись человек, полагавший, что лучше не ниспровергать это учение, поскольку следует сохранять и упрочивать в об- ществе сокровища нравственности. Во второй части показано, что философы сожалели о деле рук своих, по- казано, как они воспитали женщину и как мужчину, похожего на Теодора... (тогдашний юноша хочет быть католиком). Третья часть — безнадежный бунт, вопль юного Тривульция, воскли- цающего: все старится, святой (?) умирает, но философичность уже мертва. Те, кто так говорит, несут вздор и чепуху. Правда только в этом. Он берет ружье и выходит. (Вот он, совершенный механизм, способный поправить все на свете).
166 Альфред де Виньи ДОКТОР. — Безумный поступок! ТРИВУЛЫДИЙ. —Да, пожалуй! Если хотите, это безумие, но я сын своего отца, я хочу в свой черед стать царем, пускай хоть на день. «День власти, а потом смерть, полноте, полноте!» Двое юношей следуют за ними, как верные слуги, и перед уходом сжига- ют их книги. ДОКТОР. «Вот уж я посмеюсь, когда Тривульций станет диктатором». Противоречия Руссо в отношении нравственности. Он объявляет сердце ее первоосновой, а потом говорит, что сердце мо- жет превратить человека в величайшего злодея. Но что такое мораль и что высоконравственно? Древо познания — како- во оно? Родным, встревоженным нависшей над больным внезапной угрозой, по- началу бывает некогда ощутить всю полноту горя, потому что они бегают и суетятся, как экипаж корабля, которому грозит опасность; но вот смерть на- ступила, и когда они замечают, что нет больше ни жизни, ни движения, их охватывает глубокое изумление и невыразимая оторопь. Пятница, 22 декабря. Сейчас молился над гробом бедной моей матушки. Господи, Господи! Воистину ли удостоился я того, что ты заглянул в мое сердце, в мою жизнь? С умыслом ли испытываешь меня? Ужели для того не лишил ты меня созер- цания кончины бедной моей благородной матушки, чтобы обратить меня к себе еще безраздельнее? Ведь это по твоему мановению смерть медлила, по- ка я не вернулся домой. Ужели в душе ее, в ее прекрасной душе еще достало сил помедлить и дождаться меня? Вторник, вечер (26 декабря). Достанет ли у меня сил писать? Еще и это, о Господи! И если на свою бе- ду я буду жить и стареть, человеческая немощь вовек не попустит меня за- быть эту ночь, роковую и мрачную, но явившую мне утешительные божест- венные знамения! Господи! Вот я бросаюсь на колени, припадаю к твоим стопам и говорю, упиваюсь горем, окунаюсь в него с головой, хочу, чтобы все во мне исчезло, кроме горя, хочу вновь пережить в душе все мгновения этой утраты — утра- ты матери. Весь день она была безмятежна, весела, играла с Анри, сыном моего тес- тя, и сказала мне, что он похож на девочку; весело говорила о Рождестве —
Дневник Поэта 167 СЬпз(таз — и о Новом годе, твердя, что желает в этот день обедать вместе со мной и чтобы я не принимал никаких приглашений. За обедом она целует меня, веселая и кроткая, и собирается идти спать. Я ухожу поискать для нее какие-нибудь скромные подарки к Новому году. Возвращаюсь в полночь, она слышит мои шаги и зовет меня. Вхожу, она жалуется, что ей жарко, по- том — что холодно. «У меня все болит, — говорит она, — не в одном месте, а во всем теле». Укрываю ей ноги периной и предлагаю разбудить Сесилию, ее компаньонку. «Нет, я никого не хочу будить», — возражает она. Я не по- слушался, меня встревожило, что пульс у нее очень слабый. Проснулась Ли- дия и бросилась к ней со своей обычной добротой и рвением преданной до- чери. Обе засыпали ее вопросами. — Я не знаю, что со мной! — В такой не- определенности прошел час. Она всерьез рассердилась на меня за расспросы и за то, что, не послушавшись, поднял на ноги весь дом. Я пошел наверх и разбудил еще двоих; Жюли и ее муж затопили камин, приготовили ножные ванны. Она по-прежнему твердила, что ей ничего не нужно. Меня уговари- вали идти спать и не возвращаться к ней. Я уже готов был уйти, но матушка вновь стала жаловаться и глухо стонать, — впрочем, такие стоны были у нее делом обычным, — и я все-таки решился сам съездить за врачом. В ка- кие-нибудь четверть часа он встал, оделся и вместе со мной и моим швейца- ром приехал к нам. Входит в дом и слышит, как матушка говорит, что все пустяки и что завтра ей станет лучше. — Голос громкий, — говорит он мне, — значит, с ней ничего страшно- го. Он входит, было около двух часов. Щупает ей пульс, велит приготовить ножные ванны и горчичники, неторопливо выписывает рецепт на 1оосЬ, уве- ряет меня, что удушье у нее от приступа катара, пытается меня обмануть, уведя в другую комнату. Увы! Господи! Это была агония. Бегу к ней, беру за руку, целую в правую руку. Она думала про врача, надоевшего ей своими вопросами, и говорила: «Не хочу его видеть!». Немного погодя, пока я хо- дил в столовую за врачом, она придвинулась к Сесилии и сказала: «Ах, ми- лая моя, у меня кружится голова, завтра гулять не пойдем. Сын! Где мой сын?». Прибегаю; она сидит на постели, я целую ее в лоб, левой рукой обни- маю, правой сжимаю ее холодную руку и кричу: «Мама! Мамочка! Скажи хоть слово, это я, Альфред, твой сын, я тебя люблю, я всегда тебя почи- тал!». Она сжимает мне руку, и голова ее падает на грудь. Жизнь пресеклась. Я продолжал ее звать, подносил ей к ноздрям бесполезный эфир. Все было кончено, мне ничего не оставалось, как только встать с полу — я стоял у ее постели на коленях. Боже, принял ли ты в свое лоно ее благородную душу? Укрепи меня в этой надежде, да не будет она мимолетным желанием, да превратится она в жаркую веру!
168 Альфред де Виньи Четыре последних года я чувствовал ее постоянную нежность и видел, что она молча говорит мне «прости», не смея произнести это вслух, чтобы не слишком растрогаться. В этом мое тайное утешение. Вырвавшиеся у нее слова питают мою любовь к ней и немного смягчают горе; но зачем я более не слышу ее голоса? 9 числа нынешнего месяца, в субботу, по обыкновению, я велел подать мне завтрак в ее комнату; она смеялась, сидя в своем любимом кресле, ноги на скамеечке, и безмятежно смотрела на меня. Припоминая старинную ме- лодию, она принялась читать стихи и раза четыре повторила строки, кото- рые я записал со слезами на глазах: И в хижине бедной царили Невинность всегда и покой. То в Англии было дождливой, Жила там старушка одна: — Увидеть бы дочку счастливой, А после и смерть не страшна! «Чье это, матушка?» — спросил я. — «Жан Жака, — отвечала она. — „Увидеть бы дочку счастливой, а после и смерть не страшна!" Понима- ешь?» — Я выбежал из комнаты, чувствуя, что не выдержу и расплачусь. Но Господи, не твое ли благодеяние, что я, питавший к ней такую неж- ность, не потерял ее еще четыре года тому назад и что так долго наслаждал- ся звуком ее голоса, видел ее лицо? Что мне удавалось успокоить ее, когда она металась во время жестоких приступов болезни, видеть, как она доволь- на, замечать, каким она окружена почтением, преклонением, как отвлекают ее от страданий заботы и ласки ближних? И как она любила смотреть на картины, слушать музыку? Не для того ли, чтобы она вот так мирно угасла, ты позволил ей понемногу слабеть до самого конца и всегда сохранять эту возвышенную безмятежность, этот невинный и глубокий покой? Напрасно я ищу утешения в мыслях о том, что она была обречена, ибо у ней уже недос- тавало жизненных сил, и что она не страдала от боли и что слышала мои сло- ва и простилась со мной. Господи, ниспошли мне уверенность в том, что она слышит меня и знает о моем горе, что она вкушает блаженный покой рядом с ангелами и что по ее молитве Ты, быть может, простишь мне мои грехи. Почему — увы! — после таких горячих, таких проникновенных молитв, обретя немного душевного покоя, я возвращаюсь в мой пустынный дом и чувствую в себе больше сил удержаться от слез? Но тогда почему сердце мое все так же горестно сжимается и толкает меня беспрестанно искать ее по- всюду и почему я твержу себе в бесконечном ужасе: «Я ее потерял! Я ее поте- рял!»? Неужто мы так бессильны, что самые благочестивые наши молитвы нисколько не в силах заглушить в нас зов крови и ослабить родственные
Дневник Поэта 169 узы? Когда ты обрываешь их навеки, зачем ты не даешь нам надежды на то, что мы еще обретем их, не даешь нам твердой веры в это?.. Последние мгновения! Агония! Последние мгновения, вы никогда не уй- дете из моей памяти. Нынче ночью я хочу окунуться в самые жестокие свои воспоминания. Если я грешил, да послужит это мне во искупление грехов. Я обретаю в этом горькое блаженство, для меня это будет как самобичевание. Я буду жесток к себе, Господи, жесток и беспощаден, даже если сердце мое разорвется и убьет меня! Двадцать лет назад умер и мой отец; я был у его одра; его свели в могилу раны, увечья, да и возраст (семьдесят четыре года), усугубившие легкую простуду. Он бесстрашно протянул мне руку. Он был в твердой памяти и сказал врачу: «Сударь, не предсмертный ли это хрип?». Он не обманывался. «Дитя мое, — сказал он мне, — не хочу произносить громкие слова, но чув- ствую, что пришла моя смерть; старый механизм износился. Позаботься о том, чтобы мать была счастлива, и береги вот это». То был портрет матушки, написанный ею самою; я и поныне храню его, оправленный в крышку его табакерки. Я послушался его, я позаботился о том, чтобы матушка была счастлива. Порукой тому моя совесть, и я скажу это перед всеми и перед Богом. Когда она ворчала, ее устами говорила бо- лезнь; я уходил, чтобы, не дай Бог, не ответить. Отец, покрытый ранами, горбился при ходьбе. Во время агонии жесто- кая боль расправила его члены; он умер прямым, без жалоб, героически. Я был слишком молод, чтобы вынести это зрелище; я потерял сознание. Теперь я уже многое пережил, видел, как умирают. Я сумел поддержать ма- тушку, но нынешнее мое горе острее и тяжелее, его лезвие проникает в меня глубже. Меня навестил г-н де Сен-Шамане, мальтийский кавалер, давний друг нашей семьи и матушкин друг; вчера я проговорил с ним долго, целый ве- чер. Своеобра