/
Текст
ие
А
ЕЯ
<|
ы
ь
=“
Гу
2
яв
|
|
$ьи
НадпоКгоупое ибиз{уо
Киз Каро{
Карое, Тпитеп
—ТРУМ@Есроте
Убивая человека, ты
воруешь у него жизнь.
Наверное, я теперь
просто супервор...
Интересно, почему я
это сделал... Не знаю,
почему... И не в Клат-
терах дело. Они мне
ничего худого не сде-
лали, не то что другие.
Те, кто поломал мне
всю жизнь. Может
быть, Клатгерам про-
сто суждено было рас-
платиться за всех
остальных.
...Жалею лия о соде-
янном? Если ты это
имеешь в виду — то
нет.
|Теа
М СО ВЮОР
ТО ННопоте
ХПАДНОНРОВНОЕ
УБИЙСТВО
Б.С.Г.-ПРЕСС
м
НФ «ПУШНИНСКяЯ
МОСНВЯ $001
ра
ББК 84(7Сое)—44
К20
Перевод с английского
Составление
Ларисы Беспаловой
Комментарии
Алексея Зверева
Макет и художественное офофмление
Александра Коноплева
Редактор
Ксения Федорова
Капоте Трумен
К20
Хладнокровное убийство: роман, эссе/ Пер. с англ.;
Составление Л. Беспаловой; Комментарии А. Зверева. —
М.: Б.С.Г-ПРЕСС, НФ «Пушкинская библиотека», 2001. —
473 с.— (Камертон).
15ВМ 5-93381-052-5
Г5ВМ 5-94643-00'7-6
Книга выдающегося американского прозаика Трумена
Капоте (1924—1984) включает роман «Хладнокровное
убийство», избранные эссе, а также литературные
портреты звезд мировой культуры из сборника
«Наблюдения». Переводы всех вошедших в этот том
произведений выполнены специально для настоящего
издания.
Т5ВМ 5Б-93381-059-5
© Л.Беспалова, составление, перевод, 2001
15ВМ 5-94643-007-6
© А.Зверев, комментарии, 2001
© М.Гальперина, перевод, 2001
© И.Стам, перевод, 2001
© Е.Суриц, перевод, 2001
© А.Андриевская, А.Барков, А.Борисенко,
А.Власова, Е.Гуслярова, Т.Долматовская,
Н.Дундина, О.Качанова, Т.Кузнецова,
А.Полибина, А.Урубкова, перевод, 2001
© А.Коноплев, макет и художественное
оформление, 2001
|
© Б.С.Г-ПРЕСС, 2001
хпбаНОКРОВ НОЕ
Джеку Данфи и Харпер Ли
с любовью и благодарностью
Весь материал книги, кроме того, который является
плодом моих личных наблюдений или взят из официальных
документов и интервью с людьми, непосредственно причаст-
ными к событиям, по большей части — результат многочис-
ленных расспросов, которые я производил в течение долгого
времени. Поскольку те, кто со мной «сотрудничал», упомяну-
ты в тексте, излишне называть их имена здесь; однако я хочу
официально принести им свою благодарность, ведь если бы
не их терпеливое содействие, моя задача была бы невыпол-
нима. Также я не стану пытаться перечислить всех тех жите-
лей округа Финней, которые, хотя имена их и не встречаются
на страницах книги, отнеслись к автору с такой теплотой и
гостеприимством, за какие можно только отблагодарить, но
нельзя расплатиться. Тем не менее, я не могу не сказать спаси-
бо тем из них, кто внес в мою работу особый вклад: ректору
Канзасского университета доктору Джеймсу Маккейну; мис-
теру Логану Сэнфорду и сотрудникам Канзасского бюро рас-
следований; мистеру Чарльзу Макейти, директору исправи-
тельных учреждений штата Канзас; мистеру Клиффорду Р.
Хоупу-младшему, чья помощь в решении правовых вопросов
неоценима; и — в последнюю, но главную очередь — мистеру
Уильяму Шоуну из журнала «Ньюйоркер», который подвиг
меня взяться за эту работу и чьи замечания сослужили мне
добрую службу.
Етётез питатз диз артё5 поиз оех,
Noауег (е5 сиету сотите поиз ет итса5,
Сат, зе риё 4е поиз роите5 алег,
Геи еп аита из 1051 4е цои5 тетс15
Егапсо1$ УШоп
Вайаае 4ез реп4из
Мы жили, как и ты. Нас больше нет.
Не вздумай осуждать — безумны ллоди.
Мы ничего не возразим в ответ.
Взглянул и помолись, а Бог рассудит.
Франсуа Вийон.
«Баллада о повешенных»”
часть }
ПОсЛесНИС,
КТО ВИОСЛ ИХ ЖИВЫМИ
ПОСЕЛОК ХОЛКОМБ СТОИТ СРЕДИ ПШЕНИЧНЫХ РАБВ-
нин западного Канзаса, в глухом краю, который прочие кан-
засцы обозначают словом «там». До восточной границы Ко-
лорадо всего семьдесят миль, но синева неба и пустынная про-
зрачность воздуха в этих краях напоминают скорее Дальний,
чем Средний Запад. Местный акцент цепляет слух характер-
ным для жителей прерий растягиванием гласных, гнусаво-
стью ранчеро; здесь в обычае носить штаны в обтяжку, «стет-
сон» и остроносые сапоги на высоком каблуке. Земля тут плос-
кая, и открывающийся вид своей бескрайностью внушает по-
чти благоговейный страх; табуны лошадей, стада коров и бе-
лая россыпь элеваторов, высящихся величаво, как греческие
храмы, видны задолго до того, как к ним приблизишься.
Холкомб тоже виден издалека. Особенно видеть, прав-
да, нечего: беспорядочное нагромождение зданий, разделен-
* Перевод И. Эренбурга.
тоумени тоте ХАВДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
о
ное посередине рельсами магистрали Санта-Фе!. Случайно
возникающий на пути поселок, ограниченный с юга бурой
лентой реки Арканзас (не путать с Канзас-Ривер), с севера —
шоссе No 50, с востока и запада — прериями и полями пшени-
цы. После дождя или когда растает только что выпавший снег,
густейшая пыль немощеных, незатененных и не имеющих
названий улиц превращается в густейшую грязь. На одном
конце поселка стоит старый пустой дом с неоновой вывеской
«Дансинг» на крыше. Впрочем, танцы давно свернули, и вы-
веска уже несколько лет не светится. Рядом — еще одно здание
снелепой надписью на грязном окне, сделанной позолоченны-
ми буквами, с которых теперь почти стерлась позолота: «Хол-
комбский банк». Банк закрылся в 1933 году, и бывшие конторы
переделали под квартиры. Теперьэто один из двух здешних мно-
гоквартирных домов; второй — это ветхое строение, известное
в народе благодаря тому, что в нем живут почти все учителя
местной школы, под названием «Учительская». А в основном
дома в Холкомбе одноэтажные, с верандой по фасаду.
Недалеко от станции — кренящееся набок здание почты,
где восседает почтмейстерша, костлявая женщина в кожаной
тужурке, джинсах и ковбойских сапогах. Сама станция — облез-
лый домишко цвета серы — тоже не радует глаз. «Чиф», «Су-
пер-Чиф» и «Эль-Капитан» каждый день проносятся мимо, но
ни один из этих знаменитых экспрессов здесь не останавли-
вается. И пассажирские не останавливаются — только случай-
ные товарняки. Выше по шоссе есть две бензоколонки; одна
по совместительству служит бакалейной лавкой (но выбор там
небогатый) а вторая — кафе, «Кафе Хартман», где миссис Хар-
тман, его содержательница, подает клиентам бутерброды,
кофе, соки и легкое пиво (Холкомб, как и весь Канзас, «не
употребляет»).
И это, собственно, все. Разве что стоитупомянуть еще
холкомбскую школу — заведение, чей внешний облик прямо
указывает на факт, который в поселке стараются не подчер-
кивать: родители учеников этой современной «объединен-
ной» школы с самыми лучшими преподавателями и методи-
ками от начальной ступени вплоть до самой последней, куда
детей привозит целый парк автобусов (обычно более трех с
половиной сотен ребятишек съезжаются в школу со всей
>
труменн _-т_ХЯАДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
10
округи в радиусе чуть ли не шестьдесят миль), — люди в ос-
новном преуспевающие. Большинство из них фермеры, на-
род пришлый и притом самого разного происхождения: нем-
цы, ирландцы, норвежцы, мексиканцы и даже японцы. Они
разводят коров и овец, сеют пшеницу, просо, выращивают
луговые травы и сахарную свеклу. Урожай повсюду зависит
от удачи, а жители западного Канзаса вообще называют себя
«прирожденными игроками», поскольку им вечно приходит-
ся иметь дело с исключительной скудостью осадков — в год
едва набегает восемнадцать дюймов — и мучительно биться
над проблемой полива. Правда, последние семьлет обошлись
без засухи и были временем изобилия. А хозяева ранчо в ок-
руге Финней, к которому относится Холкомб, вообще не бед-
ствуют: доход им приносит не только скотоводство, но и
природный газ — его запасы в этих местах неисчерпаемы, —
и это можно заметить по новой школе, интерьерам благо-
устроенных фермерских домиков и по элеваторам, которые
ломятся от зерна.
Вплоть до одного ноябрьского утра 1959 года мало кто
из американцев — собственно говоря, даже мало кто из кан-
засцев — слышал о том, что есть такое местечко Холкомб. Так
же, как воды реки, так же, как автомобилисты на шоссе и жел-
тые вагоны, громыхающие по рельсам магистрали Санта-Фе,
драма, в виде какого-либо из ряда вон выходящего события,
всегда миновала эти места. Жителей, которых насчитывалось
ровно двести семьдесят, это вполне устраивало, и им нрави-
лось вести обычную жизнь: работать, охотиться, смотреть
телевизор, ходить на школьные собрания, занятия хора и за-
седания клуба «4С»?. Но в тот день, в предрассветные часы
ноябрьского воскресенья, привычную ночную гамму Холком-
ба, состоящую из назойливых жалоб койотов, сухого шурша-
ния перекати-поля и коротких удаляющихся свистков паро-
воза, нарушили чуждые звуки. В ту минуту ни один человек в
спящем Холкомбе не услышал четыре ружейных выстрела,
погубившие, как говорили потом, шесть человеческих жизней.
Зато уже после жители поселка, которые прежде доверяли
друг другу настолько, что редко удосуживались запереть дверь,
снова и снова слышали их-в своем воображении — те злове-
щиехлопки, что разожгли огоньки недоверия, в разгоревшем-
трумени о ХАВДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
ках
ся пламени которого многие старые соседи взглянули друг на
друга как незнакомцы на незнакомцев.
Хозяину фермы «Речная Долина» Герберту Уильяму
Клаттеру было сорок восемь лет, и в результате недавнего
медицинского обследования, сделанного для получения стра-
хового полиса, выяснилось, что он в отличной форме. Несмот-
ря на то, что мистер Клаттер носил изящные очки без оправы
и роста был среднего — пять футов десять дюймов, — вне-
шность он имел мужественную. Плечи у него были широкие,
волосы до сих пор оставались темными, волевое лицо с квад-
ратным подбородком сохранило здоровый цвет молодости, а
зубы, белоснежные и такие крепкие, что он легко разгрызал
грецкий орех, были все до единого целы. Он весил сто пять-
десят четыре фунта — ровно столько, сколько в тот день, ког-
да окончил Канзасский университет, где приумножал свои по-
знания в сельском хозяйстве. Мистер Клаттер был не так со-
стоятелен, как главный богач Холкомба мистер Тэйлор Джонс,
владелец соседнего ранчо, зато из всех местных жителей
пользовался самой широкой известностью, причем нетолько
в Холкомбе, но и в Гарден-Сити, расположенном неподалеку
центре округа, где он возглавлял комитет по строительству
недавно завершенного здания Первой методистской церкви
— монументального сооружения стоимостью восемьсот тысяч
долларов. В настоящее время мистер Клаттер являлся пред-
седателем Канзасской конференции фермерских хозяйств, и
его имя с уважением произносили не только фермеры всего
Среднего Запада, но и многие чиновники в ведомствах Вашин-
гтона: во времена Эйзенхауэра он был членом Федеральной
фермерской кредитной комиссии.
Мистер Клаттер всегда знал, что ему нужно от жизни,
и все, что хотел, в общем, уже получил. На левой руке, на об-
рубке пальца — одну фалангу он себе много лет назад отхватил
каким-то сельскохозяйственным механизмом — мистер Клат-
тер носил простое золотое кольцо; уже четверть века оно яв-
лялось символом его женитьбы на той, на ком он хотел же-
ниться — сестре его однокурсника в колледже, робкой, набож-
ной иутонченной девушке по имени Бонни Фокс. Бонни была
натри года моложе мужа. Она подарила ему четверых детей —
>
тоумени то ХАВДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО =
трех дочек и, наконец, сына. Старшая дочь, Эвиана, уже вы-
шла замуж и десять месяцев назад родила мальчика. Онажила
всеверном Иллинойсе, но часто наведывалась в Холкомб. Кста-
ти сказать, ее очередного визита ждали через две недели — с
ребенком и смужем: ее родители собирались устроить на День
благодарения‘ торжественный сбор клана Клаттеров (беруще-
го начало из Германии; первый иммигрант Клаттер — или Клот-
тер, как тогда писалась эта фамилия, — приехал сюда в 1880
году). Были приглашены все родственники — пятьдесят с лиш-
ним человек; должны были приехать даже те, что жили у чер-
та на рогах — в Палатке, штат Флорида. Беверли, вторая по
старшинству после Эвианы, тоже покинула «Речную Долину»;
теперь она жила в Канзас-Сити, училась там на медсестру. Бе-
верли была помолвлена с юным студентом-биологом; ее отцу
он пришелся весьма по душе. Приглашения на свадьбу, наме-
ченную на рождественскую неделю, были уже напечатаны.
Таким образом, в доме помимо родителей оставались еще
Кеньон, который в свои пятнадцать лет был уже на голову
выше отца, и третья сестра, на год старше Кеньона, — люби-
мица всего Холкомба Нэнси.
В отношении семьи у мистера Клаттера был лишь один
серьезный повод для беспокойства — здоровье жены. Онабыла
«нервной», у нее случались «небольшие срывы», как деликат-
но именовали это близкие. Конечно же, «недомогания бедной
Бонни» ни в коей мере не являлись секретом для окружаю-
щих, все знали, что последние шесть лет она то и дело лечи-
лась у психиатра. И все-таки даже над этой теневой стороной
дома совсем недавно блеснул солнечный луч. В прошлую сре-
ду, вернувшись после двухнедельного пребывания в медицин-
ском центре Уэсли в Уичито, где она обычно пряталась от
мира, миссис Клаттер принесла своему мужу почти неверо-
ятное известие. Она с радостью сообщила ему, что причина
ее несчастий, как наконец-то установили врачи, кроется не
в голове, а в позвоночнике. Причина сугубо физиологичес-
кая — ущемление нерва. Разумеется, ей придется лечь на опе-
рацию, зато потом — о! — она снова станет «собой прежней».
Неужели это возможно? Постоянное напряжение, замкну-
тость, рыдания в подушку за закрытыми дверями — неужели
всем этим она обязана всего лишь смещению каких-то там
тоумени ото ХАВДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
ТЕ:
позвонков? Если так, тогда мистеру Клаттеру перед трапе-
зой в День благодарения останется только вознести Господу
ничем не омраченную благодарственную молитву.
Как правило, утро мистера Клаттера начиналось в
половине седьмого; обычно его будило звяканье ведер с моло-
ком и шепот мальчишек, которые их приносили, — сыновей
Вика Ирзика. Но сегодня график был нарушен, сыновья Вика
Ирзика пришли и ушли, а он их даже не услышал и встал с
опозданием. Вчерашний вечер — пятница, тринадцатое — был
довольно утомительным, хотя и приятным. Бонни вспомнила
«себя прежнюю», словно в залог своей будущей нормально-
сти и энергии, которая скоро к ней возвратится. Она накра-
сила губы, долго возилась с прической и, надев новое платье,
отправилась с мужем в холкомбскую школу, смотреть самоде-
ятельную постановку «Тома Сойера», где Нэнси играла Бекки
Тэтчер. Мистер Клаттер радовался тому, что Бонни показа-
лась на людях, что она хоть и нервничает, но все-таки улыбает-
ся, разговаривая с другими родителями. И оба они гордились
своей Нэнси: она так хорошо играла, ни словечка не забыла, а
уж выглядела, как он сказал ей, когда поздравлял за кулисами,
«просто очаровательно, моя милая, — настоящая красавица-
южанка». После чего Нэнси, как и подобает красавицам-южан-
кам, сделала реверанс, шурша юбкой с кринолином, а потом
спросила, нельзя ли ей съездить в Гарден-Сити? В половине две-
надцатого ночи в окружном театре показывают особый — ведь
сегодня пятница, тринадцатое — фильм ужасов, и всеее друзья
там будут. При других обстоятельствах мистер Клаттер бы не
разрешил. Правила есть правила, и одно из них гласит: Нэнси
— и Кеньон тоже — должны быть дома к десяти вечера по буд-
ням и к двенадцати по субботам. Но, размякнув от радостных
событий этого вечера, он уступил, и Нэнси вернулась домой
только около двух. Он слышал, как дочь приехала, и позвал ее;
мистер Клаттер не любил повышать голос, но ему нужно было
сказать Нэнси пару простых вещей, касающихся не столько
позднего возвращения, сколько юнца, который ее привез, — бас-
кетбольного героя школы Бобби Раппа.
Мистер Клаттер относился к Бобби неплохо и считал,
что для своего возраста — то есть для семнадцати лет — это
довольно-таки надежный и порядочный парень; однако с тех
трумен ото ХАВДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
14
пор, кактри года назад Нэнси было позволено ходить на «сви-
дания», она ни с кем кроме Бобби не общалась, и хотя мистер
Клаттер понимал, что у нынешних подростков принято хо-
дить парами, «дружить» и обмениваться «обручальными» коль-
цами, он не одобрял этой моды, особенно после того, как не-
давно застал свою дочь и Бобби, когда они целовались. Тогда
он предложил Нэнси перестать «так часто встречаться с Боб-
би», пояснив, что постепенное отдаление сейчас будет менее
болезненным, чем резкий разрыв потом, — ибо, напомнил он
ей, рано или поздно это все равно произойдет. Раппы были
католиками, Клаттеры — методистами, и одного этого хвата-
ло, чтобы разрушить все мечты о будущем браке, которые
могли лелеять их дети. Нэнси вняла голосу разума — во всяком
случае, спорить не стала, — и сейчас, прежде чем пожелать ей
спокойной ночи, мистер Клаттер взял с нее обещание, что
она начнет понемногу бросать Бобби.
Однако все это прискорбным образом помешало ему
лечь спать в обычное время — в одиннадцать. В результате,
когда он проснулся в субботу, четырнадцатого ноября, было
уже значительно больше семи. Жена его всегда спала сколько
было возможно, но мистер Клаттер, бреясь, принимая душ и
надевая габардиновые брюки, кожаную куртку и мягкие сапо-
ги для верховой езды, не опасался потревожить ее сон. Уже
несколько лет он спал один в хозяйской спальне на нижнем
этаже двухэтажного кирпичного дома на четырнадцать ком-
нат. Что до Бонни, то она хотя и держала всю одежду в шка-
фах их общей спальни, а немногочисленную косметику и не-
сметное количество лекарств — в смежной с ней ванной, вы-
ложенной голубым кафелем, сама прочно пустила корни в
бывшей комнате Эвианы, которая, как и спальни Нэнси и
Кеньона, располагалась на втором этаже.
Дом - а проект в значительной мере был придуман
самим мистером Клаттером, который при этом проявил себя
весьма трезвомыслящим и практичным, хотя и не слишком
заботящимся о красоте архитектором, — был построен в 1948
году. На строительство ушло сорок тысяч долларов; теперь
продажная стоимость дома равнялась шестидесяти тысячам.
Симпатичный беленький особнячок, стоящий в конце длин-
ной тенистой аллеи китайских вязов, на широкой ухоженной
трумени_<т„_ХЯЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО.
Чья
лужайке, засаженной бермудской травой, производил на жи-
телей Холкомба огромное впечатление; проходя мимо, они
почти всегда останавливались и показывали на него пальцем.
Что касается интерьера, то здесь сияние звонких лакирован-
ных половиц приглушалось топкими коврами цвета сырой пе-
ченки; необъятный суперсовременный диван в гостиной был
покрыт буклированным покрывалом, перекликающимся по
цвету с блестящими столиками из серебристого металла. Глав-
ной достопримечательностью ниши для завтраков была по-
крытая бело-голубым пластиком скамья. Именно такого рода
мебель нравилась мистеру и миссис Клаттер — а также почти
всем их знакомым, чьи дома были обставлены в том же духе.
Домашней прислуги у Клаттеров не было — только
домработница, которая приходила по будням; поэтому после
того, как заболела Бонни, а старшие дочери разъехались, ми-
стеру Клаттеру волей-неволей пришлось научиться стряпать.
Он сам или Нэнси — но преимущественно Нэнси — готовили
на всю семью. Мистеру Клаттеру нравилось вести хозяйство,
ион прекрасно справлялся — ни одной женщине в Канзасе не
удавалось лучше него испечь каравай из пресного теста, а его
знаменитое кокосовое печенье на благотворительных ярмар-
ках шло нарасхват. Впрочем, сам он не был большим любите-
лем поесть; в отличие от своих домочадцев мистер Клаттер,
пожалуй, даже предпочитал спартанский завтрак. В то утро
он ограничился стаканом молока и яблоком. Мистер Клаттер
не употреблял ни чая, ни кофе и привык начинать день без
горячего. Он принципиально отвергал любые стимуляторы,
даже самые безобидные. Он не курил и, разумеется, не пил;
более того, он ни разу в жизни не пробовал алкоголя и избе-
гал тех, кто пробовал. Впрочем, это обстоятельство не так
сильно сузило круг его общения, как можно было бы предпо-
ложить, поскольку круг этот составляли в основном члены
Первой методистской церкви* Гарден-Сити, насчитывающей
семнадцать тысяч прихожан, и большинство из них отлича-
лись желанной мистеру Клаттеру воздержанностью. Несмот-
ря на то, что он старался никому не навязывать своих взгля-
дов и не подвергал цензуре то, что лежит вне сферы его вли-
яния, в своей семье и среди наемных работников он насаж-
дал их весьма активно. «Вы пьете?» — был первый вопрос,
>
трумени сто ХАЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
|6
который мистер Клаттер задавал всякому, кто приходил на-
ниматься, и даже если кандидат отвечал отрицательно, ему
все равно приходилось подписывать контракт, содержащий
пункт, согласно которому за «хранение алкоголя» работнику
грозило немедленное увольнение. Один приятель мистера
Клаттера, старый пионер-фермер мистер Линк Рассел, как-
то сказал ему: «Ты слишком безжалостен. Готов поклясться,
Герб, если ты застукаешь работника с бутылкой, он тут же
вылетит из твоего дома. А что его семья будет голодать, тебе
плевать». Этотупрек был, вероятно, единственным, который
когда-либо заслужил мистер Клаттер в роли работодателя. В
остальном же его знали как человека невозмутимого и отзыв-
чивого, всем было известно, что он платит щедро и частень-
ко выдает премиальные; у его наемных работников — а их
порой набиралось до восемнадцати человек — не было при-
чин жаловаться.
Допив молоко, мистер Клаттер надел меховую кепку
и, прихватив яблоко, вышел на крыльцо взглянуть, какое нын-
че выдалось утро. Погода была самая подходящая для того,
чтобы со вкусом сгрызть яблоко: с чистейшего неба струилось
светлейшее сияние, восточный ветер, не позволяя себе разгу-
ляться в полную силу, слегка шелестел последними листьями
вязов. Осень вознаграждала Канзас за все зло, причиняемое
прочими временами года, — за жестокие зимние ветра, дующие
из Колорадо и наметающие высокие сугробы, в которых гиб-
нут овцы; за слякоть и низкий тяжелый туман весенней поры;
за лето, когда даже вороны ищутхоть какую-то тень, азолотые
колосья сверкают под солнцем так, что больно глазам. Но, на-
конец, в сентябре погода меняется и наступает бабье лето, ко-
торое виные годы тянется до самого Рождества. Пока мистер
Клаттер любовался чудесным образчиком этого времени года,
к нему присоединился дворовый пес — помесь колли не пой-
ми счем, — иони вместе прошлись до загона, примыкающего
к одному из трех амбаров, имевшихся на участке.
Первый амбар — огромный сборный дом из гофриро-
ванного железа — был доверху набит уэстлендским сорго; в
другом высилась островерхая гора проса — на сто тысяч дол-
ларов. Эта сумма на четыре тысячи процентов превышала весь
доход мистера Клаттера за 1934 год — год, когда он женился
на Бонни Фокс и вместе с ней переехал из родного Розела в
Гарден-Сити, где устроился помощником сельскохозяйствен-
ного агента округа Финней. Примечательно, что ему понадо-
билось всего каких-то семь месяцев, чтобы продвинуться по
службе —то есть занять место своего начальника. За годы, что
он занимал этот пост, прогресс пришел и в этот край, кото-
рый с тех самых пор, как здесь появился белый человек, все-
гда был пыльным нищим захолустьем. Молодой Герберт Клат-
тер виртуозно постигал новейшие методы в области сельско-
го хозяйства, и ему вполне хватало умения, чтобы выступать
посредником между правительством и унылыми фермерами.
Людям нравились оптимизм и грамотные советы приятного
молодого человека, который, казалось, знает свое дело. Но
все равно, он занимался нетем, чем емухотелось; Герберт, сын
фермера, всегда жаждал обрабатывать свою землю. Прорабо-
тав четыре года агентом, он отказался от должности и на уча-
стке, арендованном на взятые взаймы деньги, основал ферму
«Речная Долина» (название, оправданное, конечно же, толь-
ко близостью извилистой реки Арканзас; никакой долины тут
ив помине небыло). Те, кто привык жить по старинке, следи-
ли за этим его начинанием с недоверчивым любопытством —
старожилы и раньше не упускали случая посмеяться над мо-
лодым агентом по поводу его университетских понятий: «Это
все замечательно, Герб. Ты всегда знаешь, что надо делать с
чужой землей. Сажайте то, террасируйте се. Интересно, что
бы ты сказал, будь это твоя земля». Скептики ошибались — эк-
сперимент выскочки оказался успешным, отчасти благодаря
тому, что в первые годы он вкалывал по восемнадцать часов в
сутки. Случались и неудачи — два раза не уродилась пшеница,
а один раз снежная вьюга погубила несколько сотен овец. Но
через десять лет владения Клаттера уже состояли из восьми
тысяч акров, принадлежавших ему безраздельно, и еще трех
тысяч, которые он брал в аренду, — а это, как признавали его
коллеги, был «очень неплохой кус». Пшеница, просо и конди-
ционные семена — вот на чем строилось благополучие фер-
мы. Скот — овцы и особенно коровы — тоже играл немалую
роль. Семьсот херсфордских коров носили тавро Клаттера,
хотя по тем животным, что оставались в загоне, никто бы это-
го не сказал: загон предназначался для слабеньких бычков и
>
трумени_ ото
ХАЯДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО |3
дойных коров — а заодно для Нэнсиных кошек и всеобщей
любимицы Крошки, старой разжиревшей ломовой лошади,
которая никогда не отказывалась протопать по дороге, неся
на своей широкой спине троих-четверых ребятишек.
Мистер Клаттер отдал Крошке огрызок яблока и по-
здоровался с мужчиной, который шуровал граблями за заго-
родкой, — Альфредом Стоуклейном, единственным из работ-
ников, который жилунего научастке. Стоуклейны со своими
тремя детьми обитали в домике, стоящем всего в ста ярдах от
особняка Клаттеров; за этим исключением соседей у мистера
Клаттера не было в радиусе полумили. Стоуклейн повернул к
хозяину свою вытянутую физиономию с длинными коричне-
выми зубами и спросил:
— Я вам сегодня ни для чего такого не нужен? А то у
нас болеют. Младшая наша. Мы с моей миссис всю ночь а
ней просидели. Вот, думал к доктору ее сносить.
Мистер Клаттер, выразив сочувствие, сказал, что ко-
нечно, на все утро он его отпускает, а если они с женой могут
чем-то помочь, пусть им дадут знать. Потом вдвоем с псом,
который трусил впереди, он пошел на юг, в сторону полей,
которые сейчас, после жатвы, были цвета львиной шкуры и
отливали золотом стерни.
Этот путь вел к реке; неподалеку от берега был не-
большой сад — персики, груши, вишни и яблони. По воспо-
минаниям местных жителей, пятьдесят лет назад лесорубу
потребовалось всего десять минут, чтобы вырубить все де-
ревья в западном Канзасе. Даже сегодня тут сажали только
трехгранные тополя да китайские вязы, почти столь же рав-
нодушные к жажде, как кактусы. Хотя, как любил повторять
мистер Клаттер, «еще бы на дюйм больше осадков, и эта зем-
ля стала бы просто Эдемом — раем на земле». Небольшой
фруктовый сад возле реки был попыткой сотворить — есть
дождь, нетли — уголок того самого Эдема, того зеленеюще-
го, благоухающего яблоками Рая, который представлялся
внутреннему взору мистера Клаттера. Жена его как-то сказа-
ла: «Мой муж об этих деревьях печется больше, чем о род-
ных детях», и все в Холкомбе помнили тот день, когда ма-
ленький самолет, потеряв управление, бухнулся прямо на
персиковые деревья. «Герб тогда словно с цепи сорвался.
трумени ото ХАЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО_
о
Пропеллер еще не остановился, а он уже поволок летчика в
суд», — говорили соседи.
Мистер Клаттер шел садом вдоль реки, которая в этом
месте была неглубока и вся усеяна островками — окруженны-
ми водой пляжами с мелким песочком, куда в былые времена,
пока Бонни была еще в форме, по воскресеньям, в жаркие дни
законного отдыха, привозили корзинки для пикника, и семья
проводила день в ожидании, когда дернется кончик удилища.
Мистер Клаттер редко сталкивался с нарушением гра-
ниц своей территории; за полторы мили от шоссе, даещеесли
учесть, что дорога едва различима, это было нето место, куда
мог забрести случайный незнакомец. Но сейчас чужаков вдруг
оказалась целая компания, и Тедди — так звали пса — с гроз-
ным рычанием ринулся вперед, что вообще-то было ему не-
свойственно. Хотя ОН был хорошим сторожем, всегда начеку
и лаем мог разбудить мертвого, в его отваге был один изъян:
стоило ему углядеть ружье — а все пятеро пришельцев были
вооружены, — как голова его клонилась к земле, а хвост опус-
кался. Никто не знал почему, поскольку никто не знал, что с
ним было до того, как несколько лет назад его подобрал Кень-
он. Незваные гости оказались охотниками на фазанов, при-
ехавшими из Оклахомы. Охотничий сезон в Канзасе, самое
яркое событие ноября, привлекает сюда толпы охотников из
соседних штатов, и за последнюю неделю целый полк клетча-
тых кепок прошествовал по осенним просторам, паля из ру-
жей и срезая свинцовыми шариками дроби меднокрылых
птиц, разжиревших на зерне. По обычаю, охотники, если толь-
ко они не были приглашены в гости, платили хозяину за раз-
решение преследовать дичь на его земле; но когда оклахомцы
предложили мистеру Клаттеру купить у него это право, он
только рассмеялся.
— Я не так беден, как вам могло показаться. Ради бога,
стреляйте сколько влезет, — сказал он и, вежливо прикоснув-
шись пальцами к козырьку кепки, повернул к дому, где его
ждала каждодневная работа, не подозревая, что ему предсто-
ит выполнить ее в последний раз.
Так же как мистер Клаттер, молодой человек, который
завтракал в кафе под названием «Маленькое сокровище», ни-
трумен ото ЖААДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО _ 289
когда не пил кофе. Он предпочитал сладкое пиво. Три таблет-
ки аспирина, холодное сладкое пиво и несколько сигарет «Пэл-
Мэлл» подряд — таково было его представление о нормаль-
НОЙ «пайке». Он потягивал пиво, покуривал и изучал разло-
женную на стойке карту Мексики — «Филинс-66». Только ему
было трудно сосредоточиться, потому что он ждал друга, а друг
опаздывал. Он посмотрел в окно на тихую улицу городка, на
улицу, которую впервые увидел только вчера. Дика все не ви-
дать. Но он непременно появится — в конце концов, это Дик
предложил встретиться, и «фарт» тоже его. А когда все будет
сделано — в Мексику. Карта была-рваная и такая замусолен-
ная, что стала мягкой как замша. В отеле за углом, где остано-
вился этот молодой человек, у него в комнате была их целая
сотня — старые карты всех штатов, всех канадских провин-
ций, всех стран Южной Америки — поскольку он без конца
строил планы путешествий и немалую часть их осуществил:
побывал на Аляске, на Гавайях, в Японии и в Гонконге. Теперь,
благодаря этому письму, приглашению на «фарт», он оказал-
ся здесь со всем своим добром: фибровым чемоданчиком, ги-
тарой и двумя большими сундуками — с книгами, картами, пес-
нями, стихами и давними письмами — общим весом в четверть
тонны. (Ну и рожа былау Дика, когда он увидел эти сундуки!
«Господи, Перри! Ты что, всюду таскаешь с собой этот хлам?»
А Перри ответил: «Что значит «хлам»? Из этих книг одна вста-
ла мне втридцать баксов».) И вот теперь он торчит в крошеч-
ном городке Олате, штат Канзас. Если вдуматься, это даже
забавно: надо же было снова вернуться в Канзас, после того
как он поклялся — сначала Совету по вопросам условного ос-
вобождения, потом самому себе, — что ноги его в Канзасе боль-
ше не будет. Ладно уж, он быстренько.
Карта кишела обведенными в кружочек названиями.
КОСУМЕЛЬ, остров недалеко от Юкатана, где, как Перри
вычитал в мужском журнале, можно «сбросить одежду, наце-
пить блаженную улыбку, жить как раджа и иметь любую жен-
щину, какую пожелаешь, — и все это за полсотни долларов в
месяц». Из той же статьи он помнил еще такие весьма при-
ятные утверждения: «Косумель свободен от всякого социаль-
ного, экономического и политического давления. На этом
острове к частному лицу не прицепится ни один чиновник».
трумени то ХААЯНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
о]
А также — «Ежегодно с материка сюда прилетают гнездиться
попугаи». Название АКАПУЛЬКО вызывало в голове карти-
ны рыбной ловли в открытом море, казино, знойных богачек;
а СЬЕРРА-МАДРЕ — это золото, это «Сокровище Сьерра-Мад-
ре»?, фильм, который он смотрел восемь раз. (Это была луч-
шая картина с Богартом, но и старикан, который изображал
старателя, того, что напомнил Перри его отца, тоже классно
сыграл... Уолтер Хьюстон. И, между прочим, Дику он, Перри,
сказал чистую правду: он и в самом деле знал все тонкости
работы старателя, научившись им еще от отца, который зани-
мался этим профессионально. Так почему бы им, ему и Дику,
некупить пару вьючных лошадей и не попытать счастья в Сьер-
ра-Мадре? Но Дик, практичный Дик, сказал: «Тпру, дружочек,
полегче. Видел я это кино. В конце там все слетают с катушек.
От лихорадки, пиявок и всяких Тяжелых Условий. И потом,
вспомни — когда они нашли золото, налетел вихрь и сдул все,
что они намыли».)
Перри сложил карту, заплатил за пиво и встал из-за
стойки. Сидя он выглядел прямо-таки исполином: плечи, руки
и плотный кряжистый торсу него были как у тяжелоатлета —
и надо сказать, поднятие тяжестей было его хобби, — но ниж-
няя и верхняя части тела у него были непропорциональны.
Маленькие ступни, закованные в короткие черные сапоги с
металлическими пряжками, были, казалось, созданы для изящ-
ных бальных туфелек; стоя он был не выше двенадцатилетне-
го подростка и как только начинал расхаживать на своих ко-
ротеньких ножках, совершенно не вязавшихся с тем взрослым
туловищем, которое они поддерживали, то сразу делался по-
хож не на здоровяка-дальнобойщика, а на отставного жокея,
погрузневшего и накачавшего мышцы.
Потом он вышел из забегаловки погреться на солныш-
ке. Было уже без четверти девять, Дик опаздывал на полчаса;
впрочем, если Дик до сих пор не уяснил себе, как важна каж-
дая минута ближайших двадцати четырех часов, ему, Перри,
нет до этого дела. Время редко становилось для него бреме-
нем, поскольку он знал массу способов его убить — например,
смотреться в зеркало. Дик однажды не выдержал: «Стоит тебе
завидеть зеркало, ты прямо впадаешь в транс. Будто увидел
какую-то обалденную задницу. Я втом смысле — кактолько тебе
>.
трумени то
ХАВАНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО ОО
не надоест?» Какое там: Перри завораживало собственное
лицо. Под разным углом оно казалось разным, это было лицо
подменыша эльфов, и после долгих упражнений перед зерка-
лом он научился изменять его как угодно. Мог нацепить жут-
кую маску, мог стать озорным, а потом — томным; легкий на-
клон головы, изгиб губ — и беспутный цыган превращается в
нежного романтика. Его мать была чистокровной чероки; от
нее Перри унаследовал кожу цвета йода, темные влажные гла-
за, черные волосы, которые он смазывал бриллиантином и
которых хватало на бачки и гладкий кустик челки. Одним сло-
вом, то, чем его одарила мать, сразу бросалось в глаза; что ка-
сается наследства отца, веснушчатого рыжеволосого ирланд-
ца, то оно было не так заметно, будто индейская кровь размы-
ла все следы кельтской. И все же розовые губы и вздернутый
нос подтверждали, что следы эти есть, как подтверждали это
его повадки и беспардонная ирландская самовлюбленность,
которые часто скрывались под маской индейца, но оживляли
ее, когда Перри играл на гитаре и пел. Исполнение песен пе-
ред воображаемой публикой было еще одним увлекательным
способом скоротать пару часов. Перри все время мысленно про-
игрывал один и тот же сценарий — ночной клуб в его родном
Лас-Вегасе и шикарный зал, заполненный знаменитостями,
которые восторженно внимают новой звезде, исполняющей
свою знаменитую версию «ГИ Ъе зеетр уоц» в сопровожде-
нии скрипок, а на бис — самую последнюю балладу собствен-
ного сочинения:
Каждый год в апреле
Стаи попугаев
Мимо пролетают,
Крыльями алея.
Я слышу, как они летят,
Я слышу, как они свистят,
И ОТ этих трелей всем становится теплее.
(Дик на первом прослушивании этой баллады сделал
такой комментарий: «Попугаи не свистят и не выводят тре-
лей. Может, говорят или кричат, но хоть ты меня режь, тре-
лей они не выводят». Ясное дело, Дик начисто лишен вообра-
жения — ну просто начисто; он ни черта не смыслит ни вмузы-
труменн со ХААДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО_ оз
ке, ни в поэзии. Хотя, если разобраться, именно приземлен-
ность Дика, его практический подход ко всему и были основ-
ными чертами, привлекавшими к нему Перри, — ибо по срав-
нению с ним самим Дик казался ему таким закаленным, кру-
тым, неуязвимым. Настоящим мужчиной.)
Впрочем, грезы о Лас-Вегасе, как бы приятны они ни
были, бледнели на фоне другого видения. Еще с самого дет-
ства, почти все тридцать лет, что он прожил на свете, Перри
гонялся за книгами («БОГАТСТВА ГЛУБИН! Тренируйтесь
дома в свободное время. Подводное плавание! Ваш шанс бы-
стро разбогатеть! БЕСПЛАТНЫЕ БУКЛЕТЫ...»), покупаясь
на рекламу («ЗАТОНУВШИЕ СОКРОВИЩА! Пятьдесят под-
линных карт! Потрясающее предложение...»), которая неус-
танно подогревала его жажду наяву пережить приключение,
уже сотни раз пережитое в воображении: вот он медленно
погружается в незнакомые воды, в зеленый морской полумрак,
скользя мимо покрытых чешуей стражей вырисовывающего-
ся впереди остова корабля, испанского галеона, затонувшего
с грузом сокровищ. Россыпи бриллиантов и жемчугов, штабе-
ля ларцов с драгоценностями.
Гудок клаксона. Дик. Наконец-то.
— Господи боже, Кеньон! Да слышу я!
Вечно этот Кеньон. Снизу неслись крики:
— Нэнси! К телефону!
Босиком, в одной пижаме, Нэнси сбежала по лестни-
це. В доме было два аппарата: один в кабинете отца, другой на
кухне. Она взяла трубку в кухне.
— Алло? А, миссис Кац! Доброе утро.
И миссис Кларенс Кац, жена фермера, который жилу
шоссе, затараторила:
— Я просила твоего папу тебя не будить. Я сказала: на-
верное, она устала после такого блестящего вчерашнего вы-
ступления. Ты была такая красавица, дорогая! Эти белые бан-
тики у тебя в волосах! А та сцена, где ты подумала, что Том
умер, — у тебя на глазах были настоящие слезы! Просто не
хуже, чем по телевизору! Но твой папа сказал, что тебе пора
вставать, — и правда, уже скоро девять. Так вот что я хотела,
дорогая, — моя дочурка, моя маленькая Джолен, просто сго-
СЯ
трумени ото
_КАЙДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО
ОД
рает от желания испечь пирог с вишнями, а раз уж ты у нас
лучшая специалистка по вишневым пирогам и всегда получа-
ешь призы, то, может, я сейчас ее к вам подвезу и ты пока-
жешь ей, как и что?
Вообще говоря, Нэнси с удовольствием научила бы
Джолен готовить хоть целый обед с индейкой; она считала
своим долгом уделять время девочкам помладше, когда те не
справлялись с готовкой, шитьем или уроками музыки — или
же, как нередко бывало, когда им хотелось посекретничать.
Каким чудом ей удавалось выкроить свободный час, при том,
что она по существу в одиночку содержала большой дом, была
отличницей, президентом класса, возглавляла программу «4С»
и Лигу юных методистов, великолепно музицировала (форте-
пьяно, кларнет), каждый год побеждала на окружных ярмар-
ках (выпечка, консервирование, вышивание, цветоводство),
каким чудом девушка, которой еще нет семнадцати, умудряет-
ся тащить такой воз — и при этом без всякого чванства, а на-
оборот, с непринужденным изяществом, — было загадкой, над
которой ломало голову все холкомбское общество. В конце
концов люди решили следующим образом: «У нее есть харак-
тер. Она пошла в своего старика». Безусловно, самую сильную
черту, определяющую характер, Нэнси действительно унасле-
довала от отца: организованность, доведенную до совершен-
ства. У нее все было расписано; она точно знала, что и в какой
час будет делать и сколько это займет времени. В том-то и зак-
лючалась загвоздка: сегодняшний деньу нее был уже весь рас-
планирован. Она обещала помочь дочери других соседей — Рок-
си Ли Смит — отрепетировать соло на трубе, которое Рокси
хотела исполнить на школьном концерте, а потом ей предстоя-
ло выполнитьтри важных поручения своей матери, затем съез-
дить с отцом на собрание клуба «4С» в Гарден-Сити, пригото-
вить обед, а после обеда заняться платьем к свадьбе Беверли,
которое Нэнси сама придумала и шила тоже сама. Как ни вер-
ти, свободного местечка для выпечки вишневого пирога не вы-
кроишь; разве что отменить какой-то другой пункт.
— Миссис Кац? Подождите, пожалуйста, минутку, хо-
рошо?
Нэнси прошла в кабинет отца, отгороженный от ос-
тального помещения раздвижной дверью; отсюда был еще
трумени_
_`о-ХААДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО -
оы
один выход — наулицу, для посетителей.Хотя время от време-
ни мистер Клаттер сидел тут вместе со своим партнером Дже-
ральдом Ван Влитом, в принципе это была его келья — чис-
тенькое святилище, отделанное ореховыми панелями; здесь
висели барометры, графики выпадения осадков, бинокль -— и
мистер Клаттер восседал среди всего этого, как капитан в сво-
ей каюте, как штурман, ведущий «Речную Долину», рискован-
ным порою путем, сквозь все времена года.
— Непереживай, — сказал он, выслушав Нэнси. — Про-
пусти «4С». Я возьму с собой Кеньона.
Сняв трубку прямо в кабинете, Нэнси сказала миссис
Кац — что ж, прекрасно, привозите Джолен прямо сейчас. Но
когда она повесила трубку, брови ее были нахмурены.
— Странно, — сказала она, обведя взглядом комнату. Ее
отец помогал Кеньону сложить колонку цифр, а у.окна за сво-
им столом сидел мистер Ван Влит. Помощник мистера Клат-
тера обладал какой-то тяжеловатой породистой красотой, из-
за чего Нэнси за глаза называла его «Хитклиф»5. — Я чувствую
запах сигарет.
— Когда дышишь? — уточнил Кеньон.
— Нет, когда ты дышишь. Глупый вопрос.
Кеньон замолк, поскольку знал, что ей известно отом,
что он время от времени делает пару затяжек украдкой. Но,
между прочим, Нэнси тоже покуривала.
Мистер Клаттер хлопнул в ладоши.
— Ну все, хватит. Здесь все-таки кабинет.
Поднявшись к себе, Нэнси переоделась в потертые
«ливайсы» и зеленый свитер и защелкнула на запястье золо-
тые часы; выше них среди своих сокровищ она ценила только
ближайшего друга — кота Эвинруда, а на первом месте у нее
стояла печатка — подарок Бобби, громоздкое доказательство
ее статуса «подружки», — которую она носила (когда носила:
при малейшей размолвке кольцо отправлялось в изгнание) на
большом пальце: даже с помощью липкой ленты нельзя было
приспособить мужское кольцо к другому пальцу, более подхо-
дящему для этой цели. Нэнси была хорошенькой девушкой,
стройной и по-мальчишески живой; самыми красивыми в ее
облике были коротко подстриженные блестящие каштановые
волосы (она ровно сто раз проводила по ним щеткой сутра и
трумеи те ХЯЙДНОКРОВНОЕ УБИИСТВО
06
столько же на ночь) и отполированное тщательными умыва-
ниями личико, до сих пор немного веснушчатое и розовато-
смуглое от солнца ушедшего лета. Но притягательнее всего в
ней были глаза — широко раскрытые, темные, но прозрачные,
словно эль, если его рассматривать на свет, они очаровывали
людей, которые видели в них доверчивость и доброту: импуль-
сивную, но в то же время осознанную.
— Нэнси! — крикнул снизу Кеньон. — Сьюзен звонит.
Сьюзен Кидвелл, ее наперсница. Нэнси опять сняла
трубку на кухне.
— Рассказывай, — потребовала Сьюзен; она неизменно
начинала телефонный разговор с этой команды. — И в пер-
вую очередь объясни, зачем тебе вздумалось флиртовать с
Джерри Роттом?
Джерри Ротт, как и Бобби, был баскетбольной звез-
дой школы.
— Вчера вечером? Господи, да я и не думала сним флир-
товать. Ты имеешь в виду, что мы держались за руки? Просто
он во время спектакля зашел за кулисы. А я оченьнервничала.
Ну он и взял меня за руку. Чтобы придать смелости.
— Очень мило. Нуа потом?
— Потом Бобби водил меня на фильм ужасов. И вкино
уже он держал меня за руку.
— Он очень страшный? Я нео Бобби, яо фильме.
— Бобби считает, что нет. Он всю дорогу только смеял-
ся. Но ты же меня знаешь. Мне крикни «бу», и я тут же бряк-
нусь со стула.
— Что ты там грызешь?
— Ничего.
— А я знаю что — ногти, — Сьюзен попала в точку. Как
Нэнси ни старалась, ей не удавалось избавиться от привычки
обкусывать ногти, когда что-то ее угнетало, и порой она мог-
ла сгрызть их до мяса. — Выкладывай. У тебя неприятности?
— Нет.
— Нэнси! С’е$е ппо1... — Сьюзен учила французский.
— Да папа... Последние три недели он ужасно не в
духе. Ужасно. По крайней мере, как только дело касается
меня. И когда я вчера вернулась домой, он опять завел свою
шарманку.
‚ре ХИВДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
27
«Шарманка» не требовала разъяснений; эту тему
подруги уже давно подробно обсудили и пришли кединому
мнению. Подводя итог обсуждениям, Сьюзен в свое время
сказала:
— Сейчас ты любишь Бобби и он тебе нужен. Но при
всем том даже ему понятно, что ничего из этого не получится.
Потом, когда мы уедем на Манхэттен, все будет по-новому, —
Канзасский университет был на Манхэттене, и девушки дав-
но задумали поступить туда на отделение искусств и поселить-
ся в одной комнате. — Тогда все переменится, хочешь ты того
или нет. Но сейчас ты ничего не можешь поделать. Ты ничего
не изменишь, пока живешь тут, в Холкомбе, и каждый день
видишься с Бобби. Да и нет смысла стараться. Ведь у вас с
Бобби все так хорошо. И у тебя останутся приятные вспоми-
нания — потом, если вы с Бобби расстанетесь. Неужели ты не
можешь втолковать это отцу?
Нет, Нэнси не могла.
— Потому что, — объясняла она Сьюзен, — стоит мне
только начать что-то ему говорить, как он сразу смотрит на
меня так, будто я его не люблю. Или люблю меньше. И у меня
уже язык не поворачивается продолжать. Я просто хочу быть
его дочерью и делать так, как ему нравится.
На это Сьюзен ответить было нечего: такие чувства
лежали за пределами ее жизненного опыта. Сьюзен жила вдво-
ем с матерью, преподавательницей музыки в холкомбской
школе, и своего отца почти не помнила: много лет назад, ког-
да они еще не переехали сюда из Калифорнии, мистер Кид-
велл однажды вышел из дома и не вернулся.
— И все равно, — продолжала тем временем Нэнси, —
вряд ли это только из-за меня. Не от этого он стал такой въед-
ливый. Что-то еще его тревожит, причем очень тревожит.
— Твоя мать?
Никто больше из друзей и подруг Нэнси не осмелился
бы коснуться этой болезненной темы. Но Сьюзен была на при-
вилегированном положении. Когда она впервые появилась в
Холкомбе — задумчивая, мечтательная девочка, хрупкая, бо-
лезненная и чувствительная, — ей было восемь: на год мень-
ше, чем Нэнси. Клаттеры приняли новую подружку дочери с
таким радушием, что маленькая девочка из Калифорнии, ли-
труменн ото ХЯАДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
о8
шившаяся отца, скоро стала почти что членом семьи. Восемь
лет Нэнси и Сьюзен были неразлучны; благодаря редкой бли-
зости взглядов на мир они стали друг для друга незаменимы.
Новминувшем сентябре Сьюзен перевели из местной школы
в более просторную и, как предполагалось, более солидную
школу в Гарден-Сити. Это был обычный порядок для всех хол-
комбских школьников, которые собирались поступать в кол-
ледж, но мистер Клаттер, неукротимый патриот своей общи-
ны, такое дезертирство считал оскорблением для самого духа
сообщества. Холкомбская школа достаточно хороша для его
детей, и они доучатся в ней до конца. Теперь подруги днем
были разлучены, и Нэнси тяжело это переживала; ей не хва-
тало Сьюзен — единственной, перед кем ей не надо было ни
бодриться, ни запираться.
—Можетбыть.Номывсетакзанеерады—тыжезна-
ешь, какие у нас чудесные новости. Послушай-ка, — Нэнси по-
молчала, словно пыталась справиться с раздражением, кото-
рое все-таки выплеснулось в следующих словах: — Ну почему
меня всюду преследует запах табачного дыма? Честное слово,
мне кажется, я схожу сума! Я сажусь в машину, вхожу в комна-
ту - и все время мне мерещится, будто там только что кто-то
курил. Но это не мама и уж конечно не Кеньон. Кеньон бы не
посмел...
Как, вероятно, не посмел бы никто из тех, кто захо-
дит к Клаттерам, в чьем доме подчеркнуто не держат пепель-
ниц. Сьюзен постепенно начала понимать, к чему клонит
Нэнси. Однако это была полная нелепость. Какие бы трево-
ги ни терзали мистера Клаттера, невозможно поверить, что
он станет искать утешения в табаке. Но прежде чем Сьюзен
успела спросить, верна ли ее догадка, Нэнси вдруг оборвала
разговор:
— Извини, Сьюзен. Мне нужно идти. Миссис Кац уже
приехала.
Дик сидел за рулем черного «шевроле-седан» выпуска
1949 года. Забравшись в машину, Перри первым делом прове-
рил, на месте ли его гитара: накануне вечером они были в гос-
тях уприятелей Дика, и он забыл ее на заднем сиденье. Это был
старый «гибсон», отшкуренный и натертый воском до желтиз-
ТрУмени ото
ХИАДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО ОО
ны меда. Рядом с гитарой лежал инструмент иного рода -— пом-
повое ружье двенадцатого калибра, новенькое, с сизым отли-
вом, с деревянным ложем, на котором была выгравирована
сценка из охотничьей жизни — взлетающие фазаны. Фонарик,
рыбацкий нож, кожаные перчатки и охотничий жилет с тор-
чащими из кармашков патронами способствовали созданию
особой атмосферы этого прелюбопытного натюрморта.
— Ты его наденешь? — спросил Перри, указывая на
жилет.
Дик постучал костяшками пальцев по ветровому стек-
лу.
— Туктук. Простите, сэр, мы здесь охотились непода-
леку и заблудились. Нельзя ли от вас позвонить...
— $1, зепог. Уо сотшргепадо".
— Дело верное, — сказал Дик. — Я тебе обещаю, дружо-
чек, мы ихние мозги по всем стенам размажем.
— Ихмозги, — поправил Перри. Фанат словаря, горя-
чий поклонник заумных книжных слов, он не уставал исправ-
лять грамматические ошибки своего товарища и расширять
его лексикон с тех самых пор, как они вместе мотали срок в
Канзасской исправительной колонии. Его ученик нисколько
не обижался на эти уроки и, чтобы порадовать своего учите-
ля, как-то раз даже разродился тетрадкой стихов; хотя эти
вирши отличались крайней непристойностью, Перри нашел
их «веселыми и непосредственными» и отдал рукопись втю-
ремную лавку, где ее переплели и золотым тиснением сделали
на обложке надпись: «Грязные шутки».
На Дике был синий джемпер снадписью на спине «Боб
Сэндз. Товары для тела». Они с Перри проехали по главной
улице Олата и остановились перед другим заведением Боба
Сэндза — авторемонтной мастерской, где Дик работал с тех
пор, как вышел из тюрьмы (это было в середине августа). Он
был хорошим механиком и получал шестьдесят долларов в
неделю. За работу, запланированную им на это утро, ему ниче-
го не полагалось, но мистер Сэндз, который по субботам ос-
тавлял Дика за главного, никогда не узнает, что в тот день пла-
тил своему подчиненному за ремонт его собственного авто-
* Да, сеньор. Я понял (ис.).
>
трумени ото
ХАЯДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО 20
мобиля. Взяв Перри в подручные, Дик принялся за дело. Они
залили свежее масло, отрегулировали сцепление, заменили
разбитый подшипник, подзарядили аккумулятор и обули зад-
ние колеса в новую резину. Одним словом, приняли все необ-
ходимые меры предосторожности, поскольку в промежутке
между сегодняшним и завтрашним днем старенькому «шевро-
ле» предстояло показать все, на что он способен.
— Потому что мой старик все время крутился во дво-
ре, — сказал Дик, когда Перри спросил, почему он опоздал. —
А яне хотел, чтобы он видел, как я выхожу с ружьем. Черт, он
бы разом смекнул, что я ему навешал лапши.
— Сразу. Нутак и что жеты ему сказал? В конце-то кон-
ЦОВ?
— Как договаривались. Сказал, что мы уезжаем с но-
чевкой. Сказал, что едем ктвой сестре в Форт-Скотт. Что она
хранит для тебя денежки — полторы штуки.
У Перри действительно имелась сестра, а одно время
даже целых две, но та, что осталась, никогда не жила в Форт-
Скотте — канзасском городишке в восьмидесяти пяти милях
от Олата; собственно говоря, Перри сам толком не знал, где
она сейчас обитает.
— Ну и что, он скривился?
— С каких дел ему кривиться?
— С таких, что он меня ненавидит, — сказал Перри —
мягким и вместе стем чуть натянутым тоном. Он говорилтихо,
но слова произносил отчетливо и выпускал их так же разме-
ренно, как пастор выпускал бы колечки дыма. — И мать твоя
тоже. Я это понял по их взглядам: испепеляющие взгляды.
Дик пожал плечами.
— Ты тут ни при чем. Не в тебе дело. Они просто не
любят, когда я встречаюсь с ребятами «из-за забора». — Дик,
в свои двадцать восемь лет дважды женатый и дважды разве-
денный, отец троих сыновей, был освобожден досрочно с
тем условием, что будет житьу родителей. Семья Дика, в том
числе и его младший брат, жила на маленькой ферме близ
Олата. — С любым парнем в родных наколках, — добавил он
и потрогал синюю точку под левым глазом — отличительный
знак, немой пароль, по которому его мог признать любой
бывший заключенный.
труменн тото ХАВДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
ее
— Понимаю, — сказал Перри. — И сочувствую. Они хо-
рошие люди. Честное слово, она милая женщина, твоя мать.
Дик кивнул; он и сам так считал.
После полудня они отложили инструменты; Дик завел
мотор и, послушав ровный шум двигателя, остался вполне
доволен плодами своих трудов.
Нэнси с Джолен тоже остались довольны плодами сво-
их трудов; точнее сказать, подопечная Нэнси, худенькая три-
надцатилетняя девочка, просто светилась от гордости. Она
долгим взглядом посмотрела на пирог — обладатель приза го-
лубой ленточки, на горячие, только что из печи, вишни, ис-
ходящие соком под хрустящей плетенкой корочки, а потом
бросилась Нэнси на шею.
— Скажи честно, неужели я сама это сделала?
Нэнси засмеялась, обняла ее и заверила, что да, сама —
разве что немного пришлось помочь.
Джолен захотела тут же его попробовать — а то, что
пирог полагается остудить, это все чепуха.
— Пожалуйста, давай съедим по кусочку! И вы снами, —
обратилась она к миссис Клаттер, которая как раз вошла в
кухню.
Миссис Клаттер улыбнулась — вернее, попыталась это
сделать— и, поблагодарив, отказалась: у нее что-то нетаппетита.
Что же касается Нэнси, то у нее не было времени: ее
ждали Рокси Ли и соло Рокси Ли на трубе, а потом — поруче-
ния матери; одно касалось девичника, которые устраивали
подруги Беверли из Гарден-Сити, а второе — приема на День
благодарения.
— Ты иди, доченька. Я займу Джолен, пока за ней не
придет мама, — сказала миссис Клаттер и, взглянув на девочку
с неистребимой кротостью, добавила: — Если Джолен не воз-
ражает против моего общества.
В юности она получила приз за лучшую декламацию,
но зрелость, казалось, свела все богатство ее голоса к одной
ноте— виноватому тону, а всякое проявление темперамента —
к набору жестов, довольно неопределенных, оттого что она
вечно боялась кого-нибудь обидеть или каким-нибудь образом
вызвать неудовольствие собеседника.
>
труменн сто ХАЙЯНОКРОВНОЕ УБИИСТВО
5
— Я надеюсь, ты все понимаешь, — продолжала она,
когда Нэнси ушла. — Я надеюсь, ты не будешь думать, что Нэн-
си — невежа?
— Да что вы, конечно нет! Я просто люблю ее до смер-
ти. И все ее любят. Другой такой, как она, не найти. Знаете,
что говорит миссис Стрингер? — так звали преподавательни-
цу домашнего хозяйства. — Она всему классу сказала: «Нэнси
Клаттер всегда спешит, ноу нее на все хватает времени. А это
отличительная черта истинной леди».
— Да, — откликнулась миссис Клаттер. — Все мои дети
прекрасно справляются. Я им не нужна.
Джолен еще не приходилось оставаться наедине со
«странной» матерью Нэнси, но, вопреки пересудам взрослых,
которые порой достигали ее ушей, она не чувствовала ника-
кой неловкости в ее обществе, потому что миссис Клаттер,
хотя сама все время была в напряжении, обладала свойством
действовать на других успокаивающе — как, в общем-то, вся-
кий беззащитный человек, который ни для кого не представ-
ляет угрозы. Джолен была просто ребенок, но и в ней беспо-
мощный вид миссис Клаттер, ее смиренноелицо в формесер-
дечка и домотканая воздушность пробуждали жалость и жела-
ние опекать. Но представить себе, что это — мать Нэнси! Те-
тушка — это еще куда ни шло; старая дева, которая приехала
погостить, немножко чудная, но «милая».
— Нет, я им не нужна, — повторила миссис Клаттер,
наливая себе кофе. Хотя все остальные члены семьи поддер-
живали бойкот, объявленный ее мужем этому напитку, она
каждое утро выпивала две чашки — и зачастую это была вся ее
пища за целый день. Она весила девяносто восемь фунтов, и
кольца — обручальное и еще одно, с бриллиантиком, но очень
скромное, по причине застенчивости миссис Клаттер — сво-
бодно болтались на ее тонких пальчиках.
Джолен отрезала себе кусок пирога.
— Ух ты! — пробормотала она с набитым ртом. — Я эту
вкусноту буду печь каждый день, семь дней в неделю!
— Да, у тебя ведь столько братьев — а мальчишки спо-
собны есть пироги бесконечно. Мистер Клаттер и Кеньон
никогда от них не устают. Устает тот, кто готовит. Вот Нэнси
так уже просто смотретьне может на пироги. И тебя ждет то
трумени ото ХААДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО_ 22
же самое. Нет, нет, что это я такое говорю? — миссис Клаттер
сняла очки и прижала пальцы к глазам. — Прости, дорогая. Я
уверена, тебе никогда не придется узнать, что такое усталость.
Я уверена, что ты всегда будешь счастлива.
Джолен молчала. Нотки ужаса в голосе миссис Клат-
тер смутили ее. Она растерялась, и ей захотелось, чтобы мама,
которая обещала заехать за ней около одиннадцати, поскорее
ее увезла.
Через минуту уже более спокойным тоном миссис
Клаттер спросила:
— Тебе нравятся миниатюрные вещицы? Разные ма-
ленькие штучки? — и повела Джолен в гостиную, где на полоч-
ках среди всякой всячины были выставлены разные лилипут-
ские безделушки: ножнички, наперсточки, хрустальные кор-
зиночки с цветами, игрушечные статуэтки, вилочки и ножич-
ки. — Я их собирала с самого детства. Папа с мамой —ивсемы—
почти весь год проводили в Калифорнии. На берегу океана.
И там был магазинчик, где продавались такие чудесные штуч-
ки. Вот эти чашечки... — подносик с приклеенными к нему ку-
кольными чашками подрагивалу нее на ладони. — Мне их по-
дарил папа. У меня было прекрасное детство...
Бонни была единственной дочерью преуспевающего
фермера и обожаемой сестрицей троих старших братьев; по-
этому ее не то чтобы баловали, но берегли, и оттого.она при-
выкла считать жизнь сплошной вереницей приятных собы-
тий — канзасская осень, калифорнийское лето, дареные ча-
шечки. Когда ей исполнилось восемнадцать, она, очарован-
ная биографией Флоренс Найтингейл’, устроилась в больни-
цу Св. Розы в Грейт-Бенд учиться на медсестру. На самом-то
деле она вовсе не собиралась становиться сестрой милосер-
дия и через два года призналась себе в этом: картины боль-
ничной жизни и больничные запахи угнетали ее. И все же она
по сей день жалела, что не доучилась и не получила диплом —
«хотя бы затем», как она говорила подруге, «чтобы иметь сви-
детельство того, что я когда-то в чем-то преуспела». Но зато
она познакомилась и обвенчалась с Гербом — однокурсником
старшего из ее братьев, Гленна; вообще-то, поскольку две се-
мьи жили не дальше чем в двух десятках миль друг от друга,
она давно знала Герба в лицо, но Клаттеры, простые ферме
2 «Хладнокровное убийство»
трумены ото
_ХЯЙЯНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО 54
ры, не принадлежали к кругу тех, кого принимали у зажиточ-
ных и утонченных Фоксов. Однако Герб был хорош собой, он
был благочестивый, волевой, он желалее— и, крометого, она
была влюблена.
— Мистеру Клаттеру приходилось много ездить, — ска-
зала она Джолен. — Ох, он без конца куда-нибудь уезжал. То в
Вашингтон, то в Чикаго, то в Оклахому, то в Канзас-Сити — иног-
да мне казалось, что его вообще не бывает дома. Но отовсюду,
куда бы он ни поехал, муж не забывал привезти мне какую-ни-
будь маленькую безделушку. Он знает, как я их обожаю, — она
раскрыла крохотный бумажный веер. — Это он мне привез из
Сан-Франциско. Заплатил за него всего пенни — но разве не
прелестная вещица?
На второй год после свадьбы родилась Эвиана, а еще
три года спустя — Беверли. Каждый раз после родов молодая
мать впадала в глубочайшее уныние и в припадках отчаяния
бродила по комнатам, исступленно заламывая руки. Между
рождением Беверли и Нэнси прошло еще три года — и это
были годы пикников по воскресеньям и летних поездок в Ко-
лорадо, годы, когда Бонни в самом деле была хозяйкой и сре-
доточием счастья в своем доме. Но с появлением на свет Нэн-
си симптомы послеродовой депрессии опять повторились, а
после рождения сына ощущение тоски и уныния ее уже не
покидало. Оно кружило над ней, словно туча, которая может
пролиться дождем, а может и не пролиться. Бывали у нее и
«хорошие дни», и временами их набегали недели, а то и меся-
цы — но даже в лучшие из этих «хороших дней», когда во всем
остальном она была «собой прежней», нежной милой Бонни,
какой ее помнили старые друзья, она не могла найти в себе
той жизненной энергии, какой требовала все возрастающая
общественная активность ее мужа. Он был «повсюду свой»,
он был естественный лидер, ну а она — нет и давно бросила
всякие попытки себя изменить. И таким образом, по тропин-
кам, огороженным трепетной заботой и безграничной пре-
данностью, они пошли каждый своим путем, и пути их редко
соприкасались: ему выпало публичное шествие, марш удовле-
творенных амбиций, ей — прогулка в одиночестве, часто окан-
чивающаяся больничным коридором. Но Бонни еще не утра-
тила надежды. Ее поддерживала вера в Бога, а временами и
трумени то ХЯЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
=,
явления мирской жизни укрепляли ее вмысли о том, что рано
или поздно Он явит свою милость: то она прочтет о каком-
нибудь чудо-лекарстве, то услышит о новом виде терапии или,
как это было совсем недавно, решит винить во всем «ущем-
ленный нерв».
— Маленькими вещицами владеешь по-настоящему, —
сказала миссис Клаттер, складывая веер. — Их не обязательно
оставлять. Их можно унести в коробке из-под обуви.
— Куда унести?
— Ну, просто с собой. Вдруг придется уехать надолго.
Несколько лет назад миссис Клаттер поехала на лече-
ние в Уичито* на две недели; но пробыла там два месяца. По
совету доктора, который считал, что свежие впечатления по-
могут ей вновь обрести «ощущение собственной значимости
и нужности», она сняла жилье и устроилась на работу в архи-
ве Христианского союза женской молодежи. Муж всецело
поддерживал ее в этой затее, но ей слишком понравилась ряа-
бота — до такой степени, что Бонни начало казаться, что это
как-то не по-христиански, и усугубившийся вследствие этого
комплекс вины свел на нет терапевтический эффект экспери-
мента.
— Или вообще навсегда, — продолжала она. — А ведь
так важно иметь при себе что-то свое. Твое по праву.
Позвонили в дверь. За Джолен приехала мама.
Миссис Клаттер сказала:
— До свидания, дорогая, — и вложила в руку девочке
бумажный веер. — Это всего-навсего грошовая безделушка. Но
прелестная.
Позже миссис Клаттер осталась дома одна. Кеньон
уехал с мистером Клаттером в Гарден-Сити, Джеральд Ван
Влит ушел домой, а домработница, самим Богом посланная
им миссис Хелм, которой доверяли любое дело, по субботам не
приходила: Можно было спокойно лечь обратно в постель -— в
постель, из которой миссис Клаттер выбиралась так редко,
что миссис Хелм приходилось буквально с боем менять ей
постель два раза в неделю.
Навтором этаже было четыре спальни, и спальня мис-
сис Клаттер находилась в самом конце просторного холла, в
` котором стояла только детская кроватка, купленная на случай
9*
>
труменн ото
ЖААДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО 56
приезда маленького внука Клаттеров. Если поставить в холле
раскладушки и превратить его в спальню, то, по расчетам
миссис Клаттер, на День благодарения в доме можно будет
разместить дюжину человек; остальным придется остановить
ся в мотеле илиу соседей. Все Клаттеры ежегодно собирались
на День благодарения — поочередно у каждого из глав се-
мейств, и в этом году хозяином праздника был избран Герб.
Так что деваться было некуда; но из-за того, что подготовка к
приему совпала с подготовкой к свадьбе Беверли, миссис Клат-
тер боялась, что не переживет ни одного, ни другого. Оба со-
бытия влекли за собой необходимость принимать решения, а
этого она никогда не любила и привыкла бояться: когда ее муж
уезжал по делам, ей постоянно приходилось решать неотлож-
ные вопросы, касающиеся управления фермой. И это было
невыносимо. Это была пытка. Вдруг она допустит ошибку?
Вдруг Герб останется недоволен? Лучше уж запереться в спаль-
неи притвориться, что ничего не слышишь, — или говорить,
как она иногда делала: «Я не могу. Я незнаю. Ну пожалуйста...»
Комната, которую она так редко покидала, была жи-
лищем аскета. Если бы постель была заправлена, случайный
посетитель мог бы подумать, что тут вообще никто не живет.
Дубовая кровать, ореховый комод, прикроватный столик — и
это все, если не считать лампы, ночника, одного занавешен-
ного окнаи картины с изображением Христа, идущего по во-
дам. Складывалось впечатление, будто Бонни, оставляя эту
комнату безликой и не желая переносить сюда свои личные
вещи из общей спальни, пытается смягчить оскорбление, ко-
торое наносит мужу, ночуя отдельно. В единственном занятом
ящике комода лежали только бумажные салфетки, электричес-
кая грелка, несколько белых ночных рубашек и белые хлопча-
тобумажные носки. Она всегда надевала носочки перед тем,
как лечь, потому что все время мерзла. И по той же причине
никогда не открывала окна. Позапрошлым летом в одно зной-
ноеавгустовское воскресенье, когда она сидела здесь в одино-
честве, вышел неловкий случай. В тот день у них собрались
гости — друзья, которых позвали на ферму собирать шелкови-
цу, — ивих числе была Уилма Кидвелл, мать Сьюзен. Как мно-
гие люди, которые бывали у Клаттеров, миссис Кидвелл вос-
приняла отсутствие хозяйки как должное, предположив, что
ей «нездоровится» или она «уехала в Уичито». Как бы там ни
было, когда настало время идти за ягодами, миссис Кидвелл
отказалась: она выросла в городе и легко утомлялась. Пока она
дожидалась возвращения любителей шелковицы, до нее до-
неслись рыдания — отчаянные и приводящие в отчаяние.
— Бонни! — позвала она и взбежав по лестнице, про-
мчалась через холл к ее комнате. Едва Уилма переступила по-
рог, жара, стоящая в комнате, зажала ей рот, как чья-то отвра-
тительная ладонь; она торопливо распахнула окно.
— Не надо! — закричала Бонни. — Мне не жарко! Мне
холодно! Я замерзаю! Боже, Боже! — она замолотила кулачка-
ми по кровати. — Господи, сделай так, чтобы никто меня не
видел такой! — миссис Кидвелл присела рядом с ней; она про-
тянула к Бонни руки, и в конце концов та позволила себя об-
нять. — Уилма, — сказала Бонни, — я все слышала, Уилма. Как
вы смеялись. Как веселились. Я все, все упустила. Лучшие годы,
детей — все. Еще немного, и даже Кеньон уже станет взрос-
лым, станет мужчиной. И какой он меня запомнит? Как какое-
то привидение, Уилма.
Сейчас, в последний день своей жизни, миссис Клат-
тер повесила в шкаф ситцевый халат, в котором была сутра, и
надела ночную рубашку до пят и свежую пару белых носков.
Затем, прежде чем окончательно отгородиться от мира, она
снялаочки для постоянного ношения и надела очки для чте-
ния. Хотя она выписывала несколько журналов («Домашний
журнал для женщин», «Макколз», «Ридерз дайджест» и «Вме-
сте: ежемесячный журнал для семьи методистов»), но на сто-
лике у кровати не было ни одного из них — только Библия.
Между страниц лежала закладка — жесткая полоска муарово-
го шелка, на которой было вышито предостережение: «Смот-
рите, бодрствуйте, молитесь, ибо не знаете, когда настанет
это время».
У двух молодых людей было мало общего, но они это-
го неосознавали, связанные друг с другом множеством поверх-
ностных черт. Оба, например, были педантичны, оба тщатель-
но следили за личной гигиеной и заботились об аккуратном
виде своих ногтей. Провозившись все утро с машиной, они
. битый час приводили себя в порядок в туалете гаража. Дик
>.
трумени сто ХААДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
55
раздетый до трусов был не то же самое, что Дик полностью
одетый. В последнем состоянии он казался хрупким светло-
волосым юношей среднего роста, у которого на костях мало
мяса а грудь, пожалуй, даже впалая. Когда он разоблачался,
становилось ясно, что это далеко не так, напротив, у него
сложение борца второго полусреднего веса. На правой руке
у Дика отливала зеленым вытатуированная кошачья морда;
на плече цвела голубая роза. Туловище и верхние части рук
были покрыты другими наколками, им самим придуманны-
ми и выполненными: голова дракона с человеческим чере-
пом в раскрытой пасти, пышногрудые голые женщины, грем-
лин?, размахивающий вилами, слово «мир» и рядом с ним —
крест, излучающий божественный свет в виде коротких чер-
точек, а также две сентиментальные композиции — букет
цветов, посвященный «маме с папой», и сердечко, прослав-
ляющее любовь «Дика и Кэрол» — девушки, на которой он
женился в девятнадцать лет и с которой развелся шесть лет
спустя, чтобы сделать «все как положено» с другой юной
леди, матерью его младшего ребенка. («У меня три мальчи-
ка, о которых я непременно буду заботиться», — написал он
в прошении о досрочном освобождении. — Моя жена вышла
замуж. Я женился второй раз, только не хочу больше иметь
дела с моей второй женой».)
Но ни физические данные Дика, ни чернильная кар-
тинная галерея, украшающая его тело, не производили тако-
го исключительного впечатления, как лицо, которое казалось
составленным из плохо пригнанных друг к другу частей — как
будто его голову, с узким лицом и вытянутым подбородком,
словно яблоко, разрезали пополам, а когда половинки снова
сложили, они сместились относительно центра. Нечто подоб-
ное действительно произошло в 1950 году: в результате авто-
мобильной аварии губы Дика были слегка перекошены, нос
кривоват, а глаза мало того, что на разном уровне, ноеще и
разного размера; левый, в точности как у змеи, отливал ядо-
витой, мертвенной синевой и косил — и хотя виной томубыло
увечье, казалось, что в нем отражается мутный осадок на дне
души его обладателя. Впрочем, Перри говорил Дику: «Глаз —
это ерунда. Зато у тебя замечательная улыбка. Пробьет любую
броню». И это была правда — напряжение мышц, когда он улы-
тоумени ото ХААДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
20
бался, возвращало его лицу правильные пропорции и давало
возможность увидеть менее пугающую личность — типично
американского «хорошего мальчика» с отрастающим «ежи-
ком», в меру здравомыслящего, но не слишком умного. (На
самом-то деле Дик был очень умен. Тест на интеллект, прове-
денный в тюрьме, показал результат 130 баллов — при том,
что средний показатель, как в тюрьме, так и за ее пределами,
колеблется между 90 и 110.)
Перри после травм, полученных при аварии мотоцик-
ла, тоже остался калекой, но его увечья были куда серьезнее,
чему Дика; он полгода провалялся в больнице штата Вашинг-
тон и еще шесть месяцев проходил на костылях; и хотя несча-
стный случай произошел в 1952 году, его короткие, каку кар-
лика, ноги, переломанные в пяти местах и покрытые ужасны-
ми шрамами, до сих пор так сильно болели, что он подсел на
аспирин. У Перри было меньше наколок, чем у его дружка,
зато они были более изощренные — не такие, какие сам себе
делает любитель, но шедевры искусства, изобретенного мас-
терами Гонолулу и Йокогамы. На правом бицепсеу него было
выколото «КУКИ», имя приветливой сиделки из той больни-
цы, где он лежал. На левом скалился синий оранжевоглазый
тигр с красными клыками, по руке, обвиваясь вокруг кинжа-
ла, струилась шипящая змея; в других местах мерцали черепа,
надгробная плита и хризантема.
— Ну ладно, красавец. Убирай расческу, — сказал Дик,
уже одетый и готовый идти. Он сменил рабочую одежду на
серые армейские брюки и такую же рубашку и надел корот-
кие черные сапоги, такие же, как у Перри. Перри, которому
никогда не удавалось найти брюки, подходящие для его уко-
роченной нижней половины, носил синие джинсы, подвер-
нутые снизу, и кожаную куртку. Отмытые, причесанные, чис-
тенькие, как два пижона, отправляющиеся на двойное свида-
ние, они уселись в автомобиль.
Расстояние между Олатом, пригородом Канзас-Сити,
и Холкомбом, который можно назвать пригородом Гарден-
Сити, составляет приблизительно четыреста миль.
Город с населением в одиннадцать тысяч человек, Гар-
ден-Сити заложил основы своего нынешнего существования
>
тоумени ото
ЖААЯНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО ДО
вскоре после Гражданской войны. Странствующий охотник на
бизонов, мистер К. Дж. (Баффало) Джонс много сделал для
того, чтобы в будущем горстка хижин и покосившихся коно-
вязей переросла в богатый центр фермерских хозяйств с ос-
лепительными салунами, оперой и самой шикарной гостини-
цей от Канзас-Сити до Денвера — короче говоря, в город, ко-
торый воплотил в себе все представления о приграничной
жизни( и в этом отношении мог посоперничать с более изве-
стным Додж-Сити, находящимся в пятидесяти милях к восто-
ку. Вместе с Баффало Джонсом, который потерял сначала день-
ги, а потом и разум (в последние годы жизни он бродил по
улицам, уговаривая прохожих не истреблять поголовно тех
самых бизонов, которых сам в свое время так успешно истреб-
лял), город утратил все очарование прошлого. Остались, ко-
нечно, кое-какие сувениры; несколько в меру колоритных де-
ловых зданий, известных как квартал Баффало, и некогда рос-
кошный отель «Виндзор» со своим до сих пор роскошным са-
лоном с высокими потолками, пальмами в горшках и незабы-
ваемыми плевательницами, выжили — но только в качестве
достопримечательностей — среди всевозможных магазинов и
супермаркетов Мэйн-стрит, сравнительно немноголюдной
улицы, ибо темные, огромные апартаменты и гулкие коридо-
ры «Виндзора» хоть и вызывают воспоминания, но не в со-
стоянии конкурировать судобствами и кондиционированным
воздухом маленькой чистенькой гостиницы «Уоррен» или с
телевизорами в каждом номере и «бассейнами с подогревом»
мотеля «Хлебный край».
Любой, кто пересекал Америку от побережья до побе-
режья, неважно, поездом или на автомобиле, наверняка про-
езжал через Гарден-Сити, но резонно предположить, что не-
многим путешественникам это событие запало в память. Го-
родок кажется одним из многих ему подобных, размером не
больше ярмарки, городков в центре — практически в самой
середке — континентальной части Соединенных Штатов.
Жители вряд ли разделяют это мнение — и, возможно, они
правы. Быть может, их доводы кому-то покажутся натяжкой
(«Хоть весь мир обойди, не найдешьлюдей дружелюбнее, воз-
духа чище и воды слаще, чем здесь», и «Я мог бы податься в
Денвер и получал бы там втрое больше, но у меня пятеро де-
ТоомеНн поте ХАЙЯНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО д]
тей, и я прикинул, что им нигде не будет так хорошо, как здесь.
Отличные школы, все виды спорта. У нас есть даже двухго-
дичный колледж», и «Я приехал сюда открыть адвокатскую
практику. На время. Я вовсе не собирался здесь оставаться.
Но когда подвернулась возможность переехать, я подумал —
зачем? Чего ради? Может, здесь и не Нью- -Йорк-— но комуэтот
Нью- -Йорк нужен? Хорошие соседи, люди, которые заботятся
о ближнем, вот что важно. А все остальное, что нужно при-
личному человеку, — у нас и это есть. Красивые церкви. Поле
для гольфа»), но новичок, приехавший в Гарден-Сити, как
только он привыкнет кночной —а ночьтам начинается после
восьми — тишине Мэйн-стрит, найдет что добавить к хвастли-
вым оправданиям местных жителей: отлично организованную
публичную библиотеку, компетентную ежедневную газету,
изумрудногазонные тенистые скверы, спокойные жилые квар-
талы, где собаки и дети могут всласть порезвиться, большой
парк с извилистыми дорожками, в котором есть даже звери-
нец («Белые медведи, спешите видеть! Слониха Пенни, спе-
шите видеть слониху Пенни!»), и плавательный бассейн пло-
щадью в несколькоакров («Самый большой вмире БЕСПЛАТ-
НЫЙ плавательный бассейн»). Из всего этого, а также из
пыли, ветра и свистков паровоза складывается «родной го-
род», который, вероятно, с ностальгией вспоминают те, кто
его покинул, и который даеттем, кто остался, ощущение проч-
ных корней и удовлетворения жизнью.
Все без исключения горожане отрицают, что в городе
существует какое-либо социальное расслоение («Нет, сэр, ни-
чего такогоу нас не водится. Все равны, независимо от богат-
ства, цвета кожи или вероисповедания, как и должно быть при
демократии; вот такие мы люди»), но, конечно, классовые
различия так же хорошо видны и их так же хорошо замечают,
как в любом другом человеческом улье. Сотня миль к западу —
и ты оказываешься за пределами Пояса Библии, той одержи-
мой Евангелием полосы на американской территории, где
человек обязан, если только это не мешает его бизнесу, при-
нимать свою религию без раздумий и колебаний; но округ
Финней еще относится к Поясу Библии, и там принадлежность
человека к той или иной церкви — наиболее важный фактор,
влияющий на его социальный статус. Население навосемьде-
тоумени то ХАВЯНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
до
сят процентов состоит избаптистов, методистов и католиков,
хотя среди бизнесменов, банкиров, адвокатов, врачей и наи-
более преуспевающих фермеров, которые составляют верхуи:
ку, преобладают пресвитерианцы и члены епископальной цер-
кви. Бывает, что туда просачивается случайный методист или,
время от времени, демократ, но в целом истеблишмент состо-
ит из правых республиканцев, исповедующих пресвитериан-
скую или епископальную веру.
Как образованный человек, преуспевший на своем
поприще, как видный республиканец и деятель церковной
общины — пусть это даже была методистская церковь, — мис-
тер Клаттер имел право занять свое место среди здешних пат-
рициев, но так же, как он никогда не входил в Сельский клуб
Гарден-Сити, он никогда не стремился примкнуть к правяще-
му кружку. Скорее наоборот, избегал этих людей, поскольку
их развлечения были ему чужды; он не видел смысла в картах,
гольфе, коктейлях и в светских ужинах в десять часов — по
сути дела, в любом времяпрепровождении, которое не при-
НОСИТ «никакой пользы».
Вот почему вместо того, чтобы в эту солнечную суббо-
ту стать четвертым партнером в партии в гольф, мистер Клат-
тер председательствовал на собрании клуба «4С» округа Фин-
ней. (Четыре «С» означают — Сознание, Совесть, Созидание,
Сила, а девиз клуба гласит: «Учись делать, делая». Это обще-
национальная организация с филиалами в других странах,
цель которой состоит в том, чтобы помочь всем, кто живет в
сельских районах, — и особенно детям — развить практичес-
кие навыки и моральные качества. Нэнси и Кеньон были ее
добросовестными членами с шестилетнего возраста.) Ближе
к концу собрания мистер Клаттер сказал:
— Теперь я хотел бы сказать несколько слов об одном
из наших взрослых членов, — его взгляд выделил среди при-
сутствующих круглолицую японскую женщину, окруженную
четырьмя круглолицыми японскими детишками. — Все вы зна-
ете миссис Хидео Ашида. Знаете, что Ашида переехали сюда
из Колорадо и начали трудиться на благо Холкомба два года
назад. Прекрасная семья, одна из тех, с которыми Холкомбу
повезло. Это любой подтвердит. Любой, кому случалось при-
хворнуть и кому миссис Ашида за невесть сколько миль при-
труменн сто ХААДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
ИТ:
возила свой замечательный суп или цветы, которые она вы-
ращивает там, где никто не возьмется сажать цветы. И вы по-
мните, какой большой вклад она внесла в успех клуба «4С» на
окружной ярмарке в прошлом году. Так что я предлагаю отме-
тить миссис Ашида наградой на нашем итоговом банкете в бу-
дущий вторник.
Дети миссис Ашида начали теребить ее и стучать по
ней кулачками; старший мальчик закричал:
— Эй, мама, это про тебя!
Миссис Ашида смутилась; она вытерла глаза своими
пухлыми, как у младенца, пальчиками и засмеялась. Она была
женой фермера-арендатора, его обдуваемая всеми ветрами
ферма между Гарден-Сити и Холкомбом была еще более уеди-
ненной, чем остальные. Обычно после собраний мистер Клат-
тер отвозил миссис Ашида домой и сегодня тоже отвез.
— Богты мой, вот это сюрприз так сюрприз, — сказала
миссис Ашида, когда они ехали по шоссе No 50 в пикапе мис-
тера Клаттера. — Похоже, мне все время приходится благода-
рить тебя, Герб. Но все равно, спасибо.
Они познакомились на второй день после приезда
Ашида в округ Финней; это был канун Дня всех святых, и мис-
тер Клаттер с Кеньоном привезли им несколько тыкв и кабач-
ков. Весь этот первый тяжелый год Ашида получали подарки
— то, что сами пока не выращивали: спаржу, салат и всякое
прочее. А Нэнси часто приезжала к ним на Крошке, чтобы
покатать детей.
— Знаешь, во многих отношениях это лучшее место из
тех, где мы жили. Хидео говорит то же самое. Нам просто не-
навистна мысль об отъезде. Опять начинать все заново.
— Об отъезде? — возмутился мистер Клаттер и замед-
лил ход автомобиля.
— Понимаешь, Герб, ферма, люди, на которых мы ра-
ботаем... Хидео думает, что мы могли бы достичь большего.
Может, в Небраске. Но мы еще ничего не решили. Пока это
только разговоры, — ее задушевный голос, в котором всегда
слышалась готовность рассмеяться, заставил и эту печальную
новость прозвучать почти весело, но, увидев, что мистер Клат-
тер огорчился, миссис Ашида сменила тему. — Герб, мне нуж-
но услышать твое мужское мнение, — сказала она. — Мы сдеть-
>.
тоумены ото ЯНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
ДД
ми немного скопили и хотели подарить Хидео на Рождество
что-нибудь существенное. Ему вообще-то нужны зубы. Скажи,
если бы твоя жена подарила тебе три золотых зуба, тебе бы
не показался такой подарок обидным? Я имею в виду — можно
ли просить мужчину провести Рождество в кресле дантиста?
— Ну, это вы хватили. Даже не думайте сбежать отсю-
да. Мы вас не отпустим, — сказал мистер Клаттер. — Да, да,
золотые зубы — это самое то. Я на его месте был бы тронут.
Миссис Ашида возликовала, услышав его ответ, по-
скольку знала, что Герб не стал бы кривить душой, если бы на
самом деле думал иначе: он был джентльмен. Она никогда не
замечала, чтобы он «корчил из себя сквайра», или действовал
из корыстных побуждений, или нарушил обещание. И теперь
она рискнула взять с него слово:
— Слушай, Герб. Давай на банкете обойдемся без ре-
чей, а? Не для меня это. Ты — другое дело. Ты вот можешь
встать и выступить перед сотней человек. Перед тысячей. Без
всякой неловкости — и при этом любого убедишь в чем угод-
но. Ты вообще ничего не боишься, — так миссис Ашида описа-
ла всеми признанное качество мистера Клаттера: бесстраш-
ную самоуверенность, которая ставила его в особое положе-
ние, и хотя за это его больше уважали, но любили чуть мень-
ше. — Не могу себе представить, чтобы ты чего-то испугался.
Что бы ни случилось, ты будешь разговаривать как ни в чем
не бывало.
К полудню черный «шевроле» прибыл в Эмпорию,
штат Канзас, — большой, почти крупный город, где водитель
и пассажир могли без опаски сделать кое-какие покупки. Они
оставили машину на боковой улочке и некоторое время блуж-
дали по городу, пока не нашли подходящий по количеству
посетителей и ассортименту товаров магазин.
Первым делом они приобрели пару резиновых перча-
ток — Перри в отличие от Дика не позаботился прихватить
свои старые перчатки.
Потом они подошли к прилавку, где был выставлен
женский трикотаж. После некоторых раздумий Перри сказал:
=Яза.
Но Дик был против:
труменн ото ЖАЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
ДБ
— А глаз-то мой? Они все слишком прозрачные, ниче-
го не скроют.
— Мисс, — обратился Перри к продавщице. —У вас есть
черные чулки? — Получив отрицательный ответ, он предло-
жил Дику найти другой магазин. — Черные не подведут.
Но Дикбыл другого мнения: чулки любого цвета — это
только лишний хлам, пустая трата денег («Я уже и так доста-
точно вбухал в это предприятие»). В конце концов, никто из
тех, кто там будет, не останется в живых и не сможет дать по-
казания.
— Никаких свидетелей, — напомнилон Перри, как тому
показалось, в миллионный раз.
Перри бесило, что Дик произносит эти два слова так,
словно они решают все проблемы; глупо пренебрегать возмож-
ностью, что может оказаться свидетель, которого они не за-
метят.
— Мало ли как дело обернется, бывает всякое, — ска-
зал он.
Но Дик, улыбнувшись самодовольной мальчишеской
улыбкой, ответил:
— Негони волну. Осечки быть не может.
Не может. Потому что план принадлежал Дику и от
первого шажка до финального безмолвия был тщательно про-
думан.
Еще их интересовала веревка. Перри просмотрел об-
разцы, попробовал на прочность. Некогда он служил в торго-
вом флоте и поэтому здорово разбирался в веревках и узлах.
Он выбрал белый нейлоновый шнур, прочный как проволока
и ненамного толще. Оставалось решить, сколько ярдов потре-
буется. Этот вопрос привел Дика в раздражение, поскольку
все зависело от обстоятельств, и, несмотря на предполагае-
мое совершенство всего проекта, он затруднялся заранее дать
ответ.
Наконец он сказал:
— Черт, да откуда мне знать?
— Только тебе-то и знать.
Дик прикинул:
— Значит, так. Он. Она. Сопляк и девчонка. Может, еще
две. Но сегодня суббота — у них могут быть гости. Будем рас-
>.
тоумен поте
ХААДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО 46
считывать человек на восемь или даже двенадцать. Одно могу
сказать точно: их всех надо будет пустить в расход.
— Что-го многовато. Для того чтобы говорить точно.
— Я же тебе обещал, дружочек, — мозги будут по всем
их... ихним стенам.
Перри пожал плечами:
— Тогда лучше взять целый моток.
В мотке была сотня ярдов — более чем достаточно для
двенадцати человек.
Кеньон смастерил сундук_своими руками: сундук для
приданого из красного дерева и кедра, предназначавшийся
Беверли в качестве свадебного подарка. Сейчас, сидя в так
называемой «берлоге» в подвале, Кеньон покрывал свой по-
дарок последним слоем лака. Обстановка «берлоги» — комна-
ты с цементным полом во всю длину дома — почти полностью
складывалась из плодов его столярных подвигов (полки, сто-
лы, табуреты, стол для пинг-понга) и рукоделий Нэнси (сит-
цевый чехол, преобразивший старую кушетку, занавески, по-
душки, на которых было вышито: «Хорошо тебе?» и «Не обяза-
тельно быть чокнутым, чтобы здесь жить, но это способствует»).
Кеньон и Нэнси сообща пытались при помощи пульверизато-
ра придать «берлоге» менее угрюмый вид, и оба не догадыва-
лись, что потерпели неудачу. На самом деле они считали, что
их «берлога» настоящий шедевр и дар судьбы: Нэнси — пото-
му, что здесь она могла развлекать свою «ораву», не беспокоя
мать, а Кеньон — потому, что здесь он мог побыть в одиноче-
стве, спокойно стучать, пилить и возиться со своими «изоб-
ретениями», последним из которых была электрическая ско-
роварка. К «берлоге» примыкала котельная, где стоял стол,
заваленный инструментами, среди которых лежали неокон-
ченные работы Кеньона— разобранный усилитель и старень-
кая сломанная «Виктрола», которую он собирался починить.
Внешне Кеньон не был похож ни на кого из родите-
лей; волосы у него были цвета пеньки, стрижены ежиком, он
был шести футов росту, долговязый, однако достаточно силь-
ный для того, чтобы две мили протащить на себе двух взрос-
лых овец, когда случилась снежная буря, — крепкий, выносли-
вый, но, как и все долговязые мальчишки, немного несклад-
тоумени сть ХААДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
47
ный. Этот недостаток, усугублявшийся необходимостью по-
стоянно носить очки, не позволял ему участвовать в команд-
ных видах спорта (баскетбол, бейсбол), которые служили ос-
новными развлечениями его ровесников. У него был всего
один близкий друг — Боб Джонс, сын Тэйлора Джонса, вла-
дельца ранчо в миле к западу от дома Клаттеров. В канзасской
глубинке мальчики начинают водить машину очень рано; Ке-
ньону было одиннадцать, когда отец разрешил ему на деньги,
которые он сам заработал, выращивая овец, купить старый
грузовик с небольшим объемом двигателя — «Фургон койота»,
как они с Бобом его окрестили. Неподалеку от фермы Клатте-
ров лежит таинственная равнина, известная как Песчаные
холмы; она похожа на пляж без океана, и по ночам среди дюн
шныряют койоты, собираясь в стаи, чтобы вместе повыть.
Лунными ночами мальчики любили нагрянуть туда и, обратив
койотов в бегство, устроить с ними состязание в скорости;
правда, выиграть его им редко удавалось, поскольку самый
хилый койот может развить скорость до пятидесяти миль в
час, а фургон был способен от силы на тридцать пять, но это
была азартная и красивая забава: скользящий по песку фур-
гон, силуэты убегающих койотов в лучах лунного света — как
говорил Боб, от этого и впрямь сердце бьется быстрее.
Такими же пьянящими, толькоболее выгодными были
облавы ‘на кроликов, которые друзья иногда устраивали: Ке-
ньон хорошо стрелял, а Боб и того лучше, и они вдвоем иног-
да привозили с полсотни кроликов на «кроличий завод» в Гар-
ден-Сити, который платил десять центов за каждого зверька
и продавал быстрозамороженные тушки на зверофермы, где
их скармливали норкам. Но больше всего Кеньону с Бобом
нравились охотничьи вылазки с ночевкой на берегу реки:
блуждать, кутаться в одеяла, слушать шум крыльев на заре,
красться на цыпочках на звук, а потом — самое приятное: ша-
гать домой с десятком покачивающихся на поясе уток. Но в
последнее время между Кеньоном и его другом уже не было
прежней близости. Они не ссорились, никакой явной размол-
вки не произошло, ничего не случилось за исключением того,
что шестнадцатилетний Боб начал «ходить с девочкой», а это
означало, что Кеньон, который был на год моложе и до сих
пор невышел изхолостяцкого отрочества, больше не мог рас-
труменн ото
ХАЙДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО ДЗ
считывать на его общество. Боб говорил ему: «Доживешь до
моего возраста, сам поймешь. Я тоже когда-то считал как ты:
подумаешь — женщины. Но потом как-нибудь заговоришь с
женщиной, и окажется, что это довольно здорово. Вот уви-
дишь». Кеньон в этом сильно сомневался; он не мог себе пред-
ставить, что когда-нибудьу него возникнет желание потратить
час на какую-то девчонку, когда можно употребить его на ру-
жья, лошадей, инструменты, машины или, на худой конец,
книги. Когда Боб пропадал, он предпочитал уединяться, так
как характером пошел скорее в мать, чем в отца, был мальчи-
ком чувствительным и застенчивым. Сверстники считали его
«нелюдимым», но прощали это ему, говоря: «А, Кеньон. Он
просто живет в своем собственном мире».
Оставив лак сохнуть, он приступил к другому делу —
тому, которое ожидало его снаружи. Он хотел привести в по-
рядок цветник матери — бережно хранимый уголок взбалмош-
ной зелени под окнами ее спальни. Там Кеньон обнаружил
одного из работников, мужа домработницы, Пола Хелма, ко-
торый рыхлил землю лопатой.
— Видал ту машину? — спросил мистер Хелм.
Да, Кеньон видел на дорожке автомобиль — серый
«бьюик» — у самого входа в кабинет отца.
— Может, знаешь, кто это?
— Нет, но, наверное, мистер Джонсон. Папа говорил,
что он должен приехать.
Мистер Хелм (покойный мистер Хелм; он скончался
от удара в марте следующего года) был мрачным мужчиной
лет шестидесяти; но за его угрюмостью скрывалось неуемное
любопытство и бдительность; он любил бытьв курсе событий.
— Который Джонсон?
— Страховщик.
Мистер Хелм хрюкнул.
— Твой старик, наверное, заготовил для него целую
кучу бумажек. Эта машина здесь часа три уже стоит.
Воздух пронзила дрожь вечерней прохлады, и хотя
небо было еще ярко-синим, от высоких хризантем уже протя-
нулись длинные тени; в зарослях цветов резвился кот Нэнси,
ловя лапами бечевку, которой Кеньон и Пол подвязывали стеб-
ли. Внезапно и сама Нэнси прискакала на Крошке — они воз-
трумени сте ХААДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
до
вращались после субботнего купания в реке. Их сопровождал
Тэдди, и все трое — лошадь, девушка и пес — были покрыты
сверкающими брызгами.
— Смотри, простудишься, — сказал мистер Хелм.
Нэнси засмеялась; она никогда не болела, ни разу. Со-
скользнув с Крошки, она растянулась на траве и, схватив кота,
поднесла его клицу и чмокнула в нос и усы.
Кеньон брезгливо поморщился.
— Целовать животное в губы.
— Ты же целовал Скитера, — напомнила она ему.
— Скитер был конь. — Красивый рыжий конь, которо-
го он взял еще жеребенком. Как этот Скитер умел брать барь-
еры! «Ты слишком гоняешь Скитера, — предостерегал Кеньо-
на отец. — В один прекрасный день ты его загонишь до смер-
ти». Так оно и случилось: однажды, когда Скитер несся по до-
роге с хозяином на спине, сердце его не выдержало, он спот-
кнулся и рухнул замертво. Даже теперь, спустя год, Кеньон
все еще его оплакивал, несмотря на то, что отец пожалел его
и обещал будущей весной позволить ему выбрать нового же-
ребенка.
— Кеньон? — позвала Нэнси. — Как думаешь, Трейси
уже начнет говорить? Ко Дню благодарения? — Трейси, кото-
ромуне исполнилось еще и года, был ее племянником, сыном
Эвианы, с которой Нэнси чувствовала особенную близость.
(Кеньон больше любил Беверли.) — Я бы просто лопнула от
радости, если б услышала, как он говорит «тетя Нэнси». Или
«дядя Кеньон». А разве тебе не было бы приятно это услышать?
Ну скажи, тебе нравится быть дядей? Кеньон? Боже мой, по-
чему ты не отвечаешь, когда с тобой разговаривают?
— Потому что ты глупая, — сказал он и кинул ей голов-
ку цветка, подувядшего георгина, которую она тут же воткну-
ла в волосы.
Мистер Хелм поднял лопату. Каркали вороны, близил-
ся закат, а идти назад было не близко; аллея китайских вязов
превратилась в туннель изтемной зелени, и его дом был в кон-
це этого туннеля, в полумиле отсюда.
— Вечереет, — сказал он и тронулся в путь. Но один раз
все-таки оглянулся. «И это, — как говорил он, давая показания
на следующий день, — был последний раз, когда я их видел.
>
тоумен ото
ХААДНОНРОВНОЕ
УБИЙСТВО СО
Нэнси вела старую Крошку в загон. Я же говорю — ничего не-
обычного».
Черный «шевроле» снова сделал остановку, на сей раз
перед католической больницей в пригороде Эмпории. После
продолжительной обработки («Так, знаешь, нельзя. Тебя по-
слушать, так на всем свете один Дик знает, как и что надо де-
лать»), Дик сдался. Перри остался ждать в автомобиле, а он
вошел в больницу, чтобы попытаться купить у монахинь пару
черных чулок. Этот довольно-таки нестандартный способ их
приобретения возник в светлой голове Перри; он был на сто
процентов уверен, что ужу монахинь-то всегда есть запас это-
го добра. Правда, у идеи был свой недостаток: монашки и все,
что с ними связано, сулят неудачу, а Перри очень трепетно
относился к своим суевериям. (В числе прочих были число
15, рыжие волосы, белые цветы, священники, если они пере-
ходят тебе дорогу, и змеи, если их увидеть во сне.) Но ничего
не поделаешь. Суеверный человек, как правило, серьезно ве-
рит в судьбу; в случае с Перри было именно это. Он оказался
здесь не потому, что ему этого захотелось: так уж распоряди-
лась судьба, и он мог бы это доказать-— хоть и не собирался, по
крайней мере при Дике, ибо тогда ему пришлось бы признать,
что истинный повод его возвращения в штат Канзас, причи-
на, по которой он решился нарушить одно изусловий своего
освобождения, не имели никакого отношения к «фарту» Дика
или к его письму. Истина была в том, что несколько недель
назад он узнал, что в четверг, 12 ноября, из канзасской испра-
вительной колонии в Лансинге должен выйти еще один изего
бывших сокамерников, и Перри «больше всего на свете», же-
лал воссоединения с этим человеком, своим «настоящим и
единственным другом», «непревзойденным» Вилли-Сорокой.
Весь первый год своего трехлетнего срока в тюрьме
Перри наблюдал за Вилли-Сорокой с интересом, но и с опас-
кой: если он хотел прослыть крутым малым, сближаться с
Вилли-Сорокой было неблагоразумно. Вилли-Сорока, помощ-
ник капеллана, был стройный, рано поседевший ирландец с
грустными серыми глазами. Его тенор был гордостью тюрем-
ного хора. Даже Перри, который презирал всякие проявле-
ния благочестия, становился «печален», когда Вилли-Сорока
пел «Отче наш»; торжественные слова молитвы, спетые столь
проникновенно, тронули его душу и заставили несколько усом-
ниться в обоснованности своего презрения. В нем проснулось
религиозное любопытство, и в конце концов, подталкиваемый
им, Перри сблизился с Вилли-Сорокой; помощник капеллана
сразу откликнулся на его порыв и подумал, что прозрел в этом
«качке» с переломанными ногами, туманным взором и сухим,
прокуренным голосом «поэта, нечто редкое и не окончатель-
но загубленное». Им овладела тщеславная мысль «вернуть это-
го мальчика Богу». И его надежды науспех возросли в тот день,
когда Перри принес ему свой рисунок, сделанный пастелью, —
большое и с технической точки зрения ничуть не наивное
изображение Иисуса. Протестантский капеллан Лансинга
преподобный Джеймс Пост столь высоко оценил этот рису-
нок, что повесил его у себя в кабинете, где он и висит до сих
пор: смазливый Спаситель с полными губами и печальными
глазами Вилли-Сороки. Портрет явился кульминацией не осо-
бенно серьезных духовных исканий Перри и, что примеча-
тельно, их завершением; сам художник осудил своего Иисуса
как «лицемерную мазню» и попытку «одурачить и предать»
Вилли-Сороку, поскольку веры в нем не прибавилось ни на
йоту. Но обязан ли он признаться в этом, рискуя лишиться
единственного в своей жизни друга, который «по-настояще-
му» его понимает? (Руди, Джо, Джесси — странники, скитаю-
щиеся по дорогам, где редко называют фамилии; — были все-
го лишь его «корешами», и никто из них не мог сравниться с
Вилли-Сорокой, который, по мнению Перри, отличался «ин-
теллектом выше среднего» и обладал «проницательностью
опытного психолога». Как могло случиться, что такой одарен-
ный человек загремел в Лансинг? — вот что поражало Перри.
Ответ, который он знал, но отклонял как «уход от более тлу-
бокой, человеческой стороны вопроса», для умов попроще не
являлся загадкой: тридцативосьмилетний помощник капелла-
на был вором, мелким жуликом и за двадцать лет успел отси-
деть в пяти разных штатах.) Наконец Перри решил высказать-
ся: как ему ни жаль, но это не для него — небеса, ад, святые,
божественное милосердие и все такое, — и если Вилли дру-
жит с ним только в надежде, что Перри в один прекрасный
день присоединится к нему у подножия креста Тосподня, то
он обманывается, и вся их дружба — такая же фальшь и под-
делка, как это изображение Иисуса.
Как обычно, Вилли-Сорока все понял; расстроенный,
но не отчаявшийся, он упорно продолжал обхаживать душу
Перри вплоть до того дня, когда ее обладателя выпустили, и
накануне написал ему прощальное письмо, в последнем абза-
це которого говорилось: «Гы — чрезвычайно страстный чело-
век, голодный человек, не вполне представляющий себе, что
возбуждает твой аппетит, глубоко разочарованный человек,
стремящийся спроецировать свою личность на экран непо-
колебимого конформизма. Ты существуешь в промежуточном
мире, застывшем между двумя этажами, из которых один —
самовыражение, а другой — саморазрушение. Ты силен, но у
твоей силы есть порок, и если ты не научишься с ним справ-
ляться, этот порок станет сильнее твоей силы и нанесет тебе
поражение. Что за порок? Бурная эмоциональная реакция, совер-
шенно непропофииональная поводу. Откуда? Откуда этот неразум-
ный гнев при виде тех, кто счастлив или доволен жизнью, от-
куда это растущее презрение к людям и желание причинить
им боль? Ладно, ты считаешь их дураками, ты презираешь их
мораль, их счастье — источник 7180его разочарования и него-
дования. Но ведь это страшные враги, которых ты носишь в
самом себе, — временами они смертоносны как пули. Только
пуля милосердно убивает свою жертву, эти же бактерии, если
дать им повзрослеть, не убивают человека, но ведут в своем
кильватере плавучую тюрьму для истерзанного и искалечен-
ного существа: в его существовании еще есть огонь, но он едва
теплится, поддерживаемый лишь голубыми язычками презре-
ния и ненависти. Такой человек способен накапливать, но его
накопления не будут успешными, ибо он сам себе враг и сам
себе не дает насладиться своими достижениями».
Перри, польщенный тем, что стал объектом такой
проповеди, дал прочестьее Дику, и Дик, который недолюбли-
вал Вилли-Сороку, назвал письмо «еще одной билли-грэмов-
ской ахинеей»'', и добавил: «Голубые язычки! Сам он голубой».
Конечно же, Перри ожидал такой реакции и втайне был ей
рад, поскольку его дружба с Диком, завязавшаяся лишь в пос-
ледние месяцы перед освобождением, служила противовесом
для его бурного восхищения помощником капеллана. Возмож-
трумени <. ХАЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО.
2
но, Дик «пустышка» или даже, как заявил Вилли-Сорока, «по-
рочный бахвал» — все равно, с Диком весело, он проницате-
лен, он реалист, он «сечет фишку», и в головеу него нет обла-
ков, а в волосах — соломы. Кроме того, в отличие от Вилли-
Сороки, он не критиковал экзотические фантазии Перри; он
с удовольствием слушал, загорался и разделял с ним грезы о
«гарантированных сокровищах», скрытых у берегов Мекси-
ки и джунглях Бразилии.
После освобождения Перри протекли четыре месяца,
месяцы громыхания в стодолларовом «форде», сменившем
пятерых владельцев, переездов из Рено в Лас-Вегас, из Бел-
лингема, штат Вашингтон, в Бул, штат Айдахо, и как разв Буле,
где он временно устроился водителем грузовика, его нашло
письмо Дика: «Друг П., явышел вавгусте. После твоего отъез-
да я познакомился кое с кем, кого ты не знаешь, но он мне кое
о чем рассказал. Мы с тобой это можем сделать красиво. Вер-
няк, счастливый фарт...» До этого Перри и в голову не прихо-
дило, что он когда-нибудь снова увидит Дика. Или Вилли-Со-
року. Но они оба занимали его мысли, а Вилли, который в его
памяти вырос до десятифутового седовласого мудреца, осо-
бенно часто посещал закоулки его сознания. «Ты стремишься
к отрицанию, — сообщил ему однажды в какой-то из лекций
Вилли-Сорока. — Тебе ни до кого нет дела, ты хочешь суще-
ствовать без ответственности, без веры, без друзей и тепла».
Вуединении и неустроенности своих блужданий Пер-
ри много раз пересматривал этот приговор и в итоге решил,
что он несправедлив. Ему есть дело до других — но кому и ког-
да было дело до него? Отцу? Да, в известной степени. Девчон-
ке-другой, но это — «длинная история». А больше никому, кро-
ме самого Вилли-Сороки. И только Вилли-Сорока признал его
ценность, его потенциальные возможности, подтвердил, что
он непросто перегруженный мускулами недомерок-полукров-
ка, и увидел его, несмотря на все морализаторство, таким, ка-
ким Перри сам себя представлял — «исключительным», «ред-
ким», «артистичным». В Вилли-Сороке его тщеславие обрело
поддержку, его чувствительность — броню, а после четырех-
месячной тоски по пьедесталу высокой оценки эта оценка ста-
ла соблазнительнее любой мечты о золотом кладе. И поэтому,
когда Перри получил приглашение Дика и сообразил, что дата
тоумени ото
ХААЯНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО СД
более или менее совпадает со временем выхода на волю Вил-
ли-Сороки, он понял, что ему делать. Он поехал в Лас-Вегас,
продал свою таратайку, упаковал коллекцию карт, старых пи-
сем, рукописей и книг и купил билет на междугородний авто-
бус. Исход поездки был в руках судьбы: «если с Вилли-Соро-
кой не выйдет», тогда можно «рассмотреть предложение
Дика». Но, как оказалось, судьба не оставила ему выбора: ког-
да вечером 12 ноября автобус прибыл в Канзас-Сити, Вилли-
Сорока, которого Перри не мог предупредить о своем приез-
де, уже уехал из города — уехал фактически всего за пять ча-
сов до этого с той же остановки, на которую прибыл Перри.
Все это Перри узнал, позвонив преподобному мистеру Посту,
который еще больше его обескуражил, отказавшись указать,
куда именно отбыл его бывший помощник. «Он направился
на восток, — сказал капеллан. — Туда, где есть перспективы.
Достойная работа, дом и хорошие люди, которые рады будут
емупомочь». И Перри, повесивтрубку, почувствовал чтоу него
«в глазах темнеет от злости и разочарования».
Но чего, спросил он себя, когда мучения утихли, чего
он на самом деле ждал от встречи с Вилли-Сорокой? Свобода
их разделила: в качестве свободных людей они не имели ни-
чего общего, были противоположностями, которым никогда
неудастся объединиться в «команду» — уж во всяком случае не
в такую, которая могла бы осуществить их с Диком авантюр-
ную затею нырнуть саквалангом в южных водах за пределами
Соединенных Штатов. И все же, если бы он не разминулся с
Вилли-Сорокой, если бы они провели вместе хотя бы даже час,
тогда — Перри был убежден, да просто «знал», что тогда он не
маялся бы сейчас возле больницы, дожидаясь, когда появит-
ся Дик с парой черных чулок.
Дик вернулся с пустыми руками.
— Не вышло, — объявил он нарочито небрежным то-
ном, который немедленно вызвал у Перри подозрения.
— Не вышло? Да ты хотя бы спросил?
—Акакже.
— Я тебе не верю. Наверняка ты вошел туда, покрутил-
ся пару минут и вышел.
— Ну что ж, дружок, тебе видней. — Дик завел машину.
Некоторое время они ехали в молчании, потом Дик похлопал
труменн с -_ХЯЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
55
Перри по колену. — Эй, да очнись ты, — сказал он. — Это была
хреновая мысль. Что бы они, черт возьми, подумали? Ввали-
ваюсь туда, будто это какая-то чертова лавочка...
Перри сказал:
— Может быть, это и к лучшему. Монашки приносят
несчастье.
Представитель Нью-Йоркской Страховой Компании
в Гарден-Сити улыбнулся, увидев, как мистер Клаттер снима-
ет колпачок со своего «паркера» и открывает чековую книж-
ку. Ему вспомнилась местная шутка, и он сказал:
— Знаешь, что о тебе говорят, Герб? Говорят: «С тех
пор как стрижка стала стоить доллар с полтиной, Герб выпи-
сывает парикмахеру чек».
— Это правильно, — ответил мистер Клаттер. Он был
известен тем, что, словно особа королевской крови, никогда
не имел при себе наличных. — Такуж я веду дело. Когда ребята
из налоговой инспекции суют свой нос в твои дела, погашен-
ные чеки — лучшие друзья.
Заполнив, но еще не подписав чек, он откинулся на
спинку кресла и, казалось, погрузился в раздумья. Агент, ко-
ренастый, лысоватый и довольно развязный мужчина по име-
ни Боб Джонсон, надеялся, что его клиента не одолеют «со-
мнения последней минуты». Герб привык совершать сделки
обстоятельно и неторопливо; Джонсон целый год уговари-
вал его подписать этот договор. Но нет — его клиента про-
сто посетило состояние, которое Джонсон называл «торже-
ственностью момента»: феномен, знакомый всем страховым
агентам. Настроение человека, страхующего свою жизнь,
мало чем отличается от настроения человека, подписываю-
щего завещание; неминуемо возникают мысли о неизбежно-
сти смерти.
— Да, да, — пробормотал мистер Клаттер, как будто
говорил сам с собой. — Мне есть за что благодарить судьбу. В
моей жизни было немало хорошего. — На ореховых панелях,
украшающих стены его кабинета, поблескивали в застеклен-
ных рамках документы, отмечавшие важнейшие вехи в его ка-
рьере: диплом колледжа, карта фермы «Речная Долина», на-
‘градные грамоты с сельскохозяйственных выставок, красоч-
трумени те _ЖААДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
56
ное свидетельство за подписями Дуайта Д. Эйзенхауэра и
Джона Фостера Даллеса?, перечисляющее услуги, оказанные
мистером Клаттером Федеральной фермерской кредитной
комиссии. — Дети. С ними нам повезло. Не пристало мне об
этом говорить, но я по-настоящему ими горжусь. Взять Кень-
она. Видно, что он готовится стать инженером или ученым,
но никто не скажет, что мой мальчик не прирожденный фер-
мер. Бог даст, когда-нибудь он будет управлять «Речной Доли-
ной». А тебе не доводилось встречаться с мужем Эвианы? Дон
Джарчоу, ветеринар. Что заумница! И Вертоже. Вер Инглиш —
мальчик, с которым у моей Беверли хватило здравого смысла
связать свою жизнь. Если со мной что-то случится, эти ребята
не подкачают. Бонни... Ну, Бонни — особый случай. В одиноч-
ку она не потянет...
Джонсон, бывалый слушатель подобного рода излия-
ний, понял, что пришло время вставить словечко.
— Ну что ты, Герб, — сказал он. — Ты еще молодой со-
всем. Сорок восемь. Судя по твоему виду и медицинскому за-
ключению, еще пару недель ты с нами пробудешь.
Мистер Клаттер выпрямился и снова взялся за ручку.
— Сказать по правде, чувствую я себя довольно непло-
хо. И довольно оптимистично смотрю в будущее. У меня по-
явилась идея, как всего за несколько лет можно не сходя с
места сделать приличные деньги. — Упомянув о будущем улуч-
шении своего финансового положения, он подписал чек и по-
додвинул его Джонсону.
Было десять минут седьмого, и агенту уже не терпе-
лось уйти: жена ждала его кужину.
— Приятно иметь с тобой дело, Герб.
— Взаимно, приятель.
Они обменялись рукопожатием. Потом, с чувством
заслуженной победы, Джонсон взял чек Клаттера и заботли-
во уложил его в свой бумажник. Это был первый взнос за по-
лис на сорок тысяч долларов; в случае, если смерть владельца
произойдет не от естественных причин, эта сумма будет вы-
плачена компанией в двойном размере.
тоумени поте ЖААЯНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
Ра
Он идет со мной, и Он говорит,
что я предназначен ему,
И радость, которую Он дарит,
Ведома мне одному...
Как всегда, собственное пение под гитару привело
Перри в блаженное состояние духа. Он знал наизусть чуть ли
не две сотнИ церковных гимнов и баллад — репертуар его про-
стирался от «Старого креста» до Коула Портера" — и, кроме
гитары, умел играть на губной гармонике, аккордеоне, бан-
джо и ксилофоне. В одной из любимых фантазий Перри на
тему театра его сценическое имя было Перри О’Парсон, а на
афишах он значился как «человек-оркестр».
— Как насчет коктейля? — спросил Дик.
Перри в принципе было все равно, что пить, посколь-
ку пил он мало. Дик, однако, был разборчив и в барах обычно
заказывал себе «Цветок апельсина». Из отделения для перча-
ток Перри извлек пинтовую бутыль, наполненную готовой к
употреблению смесью апельсинового сока и водки. Они по-
очередно прикладывались к бутыли. Хотя сумерки уже сгус-
тились, Дик ехал со скоростью шестьдесят миль в час и по-
прежнему не включал фар; впрочем, дорога вела прямо, зем-
ля была плоской как озеро, и здесь редко попадались маши-
ны. Это было уже «там» — или почти рядом.
— ГЮсподи Иисусе! — произнес Перри, всматриваясь в
ландшафт, ровный и бескрайний под холодной, тягучей зеле-
нью неба — пустынный и одинокий, если не считать редких
мерцающих огоньков фермерских домиков. Перри ненавидел
все это, как ненавидел равнины Техаса и пустыню Невады:
горизонтальные и малонаселенные пространства всегда вы-
зывали у него депрессию в сочетании сагорафобией"“. Милее
всего его сердцу были морские порты — толпы людей, лязг и
грохот, толчея судов, пропахшие сточными водами города
вроде Иокогамы, где он провел целое лето во время войны с
Кореей в качестве рядового американской армии.
— Господи Иисусе —имнееще велели держаться подаль-
ше от Канзаса! Чтобы я не смел ступить своими маленькими
ножками на эту землю. Так, будто запрещали поганить само
небо. Нет, ты только посмотри! Насладись великолепием.
>
трумен ото
ХААДНОКРОВНОЕ
УБИЙСВО Со
Дик передал ему наполовину пустую бутылку.
— Остальное спрячь, — сказал он. — Может, потом при-
годится.
— Помнишь, Дик? Наш разговор насчет лодки? Я тут
подумал — лодку мы можем и в Мексике купить. Какую-нибудь
дешевую, но крепкую. И можно было бы отправиться в Япо-
нию. Переплыть Тихий океан. Это уже делали — тысячам лю-
дей это удалось. Я тебе серьезно говорю, Дик, — тебе в Япо-
нии точно понравится. Чудные, благородные люди —у них ма-
неры тонкие и изящные, как цветы. И участливые — общают-
ся с тобой не ради твоих бабок-А женщины! Да ты никогда
настоящей женщины и не видедл...
— Нукак не видел, — возразил Дик, утверждавший, что
до сих пор влюблен в свою русоволосую первую жену, хоть она
и вышла замуж во второй раз.
— А какие там бани... Одна, я помню, называлась «Озе-
ро снов». Ляжешь там, растянешься, и сногсшибательно кра-
сивые девушки моют и трут тебя всего с головы до пят.
— Ты рассказывал, — сухо отозвался Дик.
— Ну и что? Я уже и повторить не могу?
— Позже. Давай поговорим об этом позже. Черт, мне,
брат, есть о чем подумать и без того.
Дик включил радио; Перри выключил. Не обращая вни-
мания на возмущение Дика, он опять забренчал на гитаре и запел:
Я пришел в тот сад, когда на цветах
еще не обсохла роса.
И слова, что звенели в моих ушах,
Сын Божий пел в Небесах...
Над горизонтом показалась полная луна.
В следующий понедельник, давая показания передтем,
как пройти испытание на детекторе лжи, юный Бобби Рапп
так описал свое последнее посещение дома Клаттеров:
— Было полнолуние, и я подумал, что если Нэнси со-
гласится, можно съездить на озеро Мак-Киней. Или в Гарден-
Сити, посмотреть кино. Но когда я позвонил — наверное, в
начале восьмого, — она сказала, что ей надо спросить разре-
трумени сто ХАВДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО —
5о
шения у отца. Он не разрешил, потому что накануне ночью
мы поздно вернулись. Зато предложил мне зайти к ним по--
смотреть телевизор. Я часто просиживал вечерау Клаттеров
перед телевизором. Видите ли, Нэнси — единственная девоч-
ка, с которой я встречался. Я знал ее всю жизнь; мы с ней вме-
сте ходили в школу с первого класса. Всегда, сколько я ее по-
мню, она была красавицей — и личностью, даже когда была со-
всем маленькой. Я хочу сказать, что она умела пробуждать в
людях хорошее. Первый раз я пригласил ее на свидание, ког-
да мы училисьв восьмом классе. Почти каждый мальчишка в
нашем классе мечтал, что она именно с ним пойдет на танцы
по случаю окончания учебного года, и я очень удивился — и
возгордился, — когда она сказала, что пойдет со мной. Нам
обоим было по двенадцать. Папа дал мне свою машину, и я
привез Нэнси натанцы. Чем больше я с ней виделся, тем боль-
ше она мне нравилась; и вся их семья тоже — другой такой
семьи больше не было, во всяком случае здесь я даже никого
похожего не знаю. Мистер Клаттер, может, был довольно
строг в отношении некоторых вещей — религии там и еще
всякого, — но он никогда не пытался заставить людей считать,
будто он один прав, а все остальные не правы.
— Мы живем втрех милях к западу от Клаттеров. Сколь-
ко раз я ходил туда и обратно — не сосчитать, но я каждое лето
работаю и в прошлом году накопил достаточно денег, чтобы
купить себе свою машину, 55-й «форд». На нем я и приехал;
это было около семи. Я никого не видел ни на дороге, ни на
аллее, которая ведет к дому, вообще нигде поблизости. Толь-
ко старину Тэдди. Он меня облаял. Свет горел в окнах нижне-
го этажа — в гостиной и в кабинете мистера Клаттера. На вто-
ром этаже света не было, и я решил, что миссис Клаттер уже
спит — если она дома. Никогда нельзя было сказать, дома она
или нет, и я никогда не спрашивал. Но через некоторое время
выяснилось, что я не ошибся, потому что, когда позже в тот
вечер Кеньон хотел потрубить в рожок — он играл на рожке-
баритоне в школьном оркестре, — то Нэнси ему запретила,
сказав, что он разбудит миссис Клаттер. Как бы там ни было,
когда я приехал, они уже поужинали, Нэнси убрала со стола,
сгрузила тарелки в посудомоечную машину, и они втроем —
она с братом и мистер Клаттер — сидели в гостиной. Так вот,
трумени ото
_ХАЯДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО 20
значит, мы все сидели, как в любой другой вечер, — Нэнсиия
на кушетке, а мистер Клаттер в своем кресле-качалке. Он не
столько телевизор смотрел, сколько читал книжку — «Маль-
чик-бродяга», одна из книг Кеньона. Один раз он вышел на
кухню и вернулся с двумя яблоками; одно предложил мне, но
я отказался, так что он съел оба. У него были очень белые зубы;
он говорил, что это от яблок. Нэнси — на Нэнси были носки и
мягкие тапочки, голубые джинсы и, кажется, зеленый свитер;
на руке — золотые часики и именной браслет, который я пода-
рил ей в январе на шестнадцатилетие — с одной стороны ее
имя, с другой мое, — и ещеу нее было колечко, скромная се-
ребряная вещица, она его купила позапрошлым летом в Коло-
радо, когда они с Кидвеллами ездили отдыхать. Это было не
мое — не наше — кольцо. Видите ли, пару недель назад она на
меня обиделась и сказала, что некоторое время не будет но-
сить наше кольцо. Когда твоя девушка так делает, это значит,
что ты на испытательном сроке. Я хочу сказать, что, конечно
же, нам случалось ссориться —ау кого без этого обходится? А
случилось то, что я поехал на свадьбу своего друга и там на
банкете выпил пива, одну бутылку пива, и Нэнси об этом узна-
ла. Какой-то сплетник сказал ей, что я упился в дым. Ну, что
было! Она стала как каменная, неделю со мной не разговари-
вала. Но потом отношенияу нас наладились, и мне показалось,
что она уже готова снова надеть кольцо.
— Так вот. Первое кино называлось «Человек бросает
вызов». По 11-му каналу. Про каких-то парней в Арктике. По-
том мы смотрели вестерн, а после него — шпионский фильм
«Пять пальцев». В половине десятого начался «Майк Хаммер».
Потом новости. Но Кеньону ничего не нравилось, в основном
из-за того, что мы не давали ему выбирать программы. Он все
критиковал, а Нэнси то и дело его затыкала. Они всегда пре-
пирались, но на самом деле они были очень дружны — гораз-
до больше, чем обычно брат и сестра. Мне кажется, это пото-
му, что они частенько оставались вдвоем, когда миссис Клат-
тер уезжала, а мистер Клаттер был где-нибудь в Вашингтоне.
Я знаю, что Нэнси очень любила Кеньона, но сомневаюсь,
чтобы даже она, не говоря уже о других, хорошо его понима-
ла. Он, казалось, всегда был где-то далеко. Никогда нельзя
было догадаться, о чем он думает, или даже смотритон натебя
ТРУМеНи поте ХААДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
5
или нет — из-за того, что он слегка косил. Кое-кто считал его
гением, и может, так оно и было. Точно знаю, что он много
читал. Но, как я уже сказал, ему не сиделось; телевизор он
смотреть не хотел, а хотел трубить в рожок, и когда Нэнси
емуне разрешила, помнится, мистер Клаттер предложил ему
спуститься в подвал, в комнату для отдыха, где его никто не
услышгит. Но его и это не устраивало.
— Один раз зазвонил телефон. Или два? Черт возьми,
немогу припомнить. Помню только, что когда один раз он заз-
вонил, мистер Клаттер снял трубку у себя в кабинете. Дверь
была открыта — та раздвижная дверь, которая ведет из гости-
ной в кабинет, — и я услышал, как он говорил «Ван», поэтому
догадался, что он разговаривает со своим партнером мистером
Ван Влитом, и еще я слышал, как он сказал, что у него болела
голова, но теперьуже почти прошла. И сказал, что они смисте-
ром Ван Влитом увидятся в понедельник. Когда он снова вошел
в комнату— да, «Майк Хаммер» как раз закончился. Потом был
пятиминутный выпуск новостей. После него — прогноз пого-
ды. Мистер Клаттер всегда оживлялся, когда передавали пого-
ду. На самом деле он всегда только прогноза и ждал. Как я смот-
рю только новости спорта — они как раз были после погоды.
Когда кончился спорт, было уже пол-одиннадцатого, и мне пора
было уходить. Нэнси проводила меня до машины. Мы немного
поболтали и договорились вечером в воскресенье съездить в
кино — на картину, которую все девчонки давно ждали, «Голу-
бая джинса». Потом она убежала в дом, а я уехал. Было светло
словно днем — так ярко светила луна, — и холодно, и немного
ветрено; мимо то и дело проносились шары перекати-поля. Но
больше я ничего не видел. Только теперь, задним числом, я
понимаю, что там, наверное, кто-то прятался. Может быть, за
деревьями. Кто-то только и ждал, когда я уеду.
В Грейт-Бенде путешественники остановились пообе-
дать. Перри, у которого оставались последние пятнадцать
долларов, собирался ограничиться безалкогольным пивом с
бутербродами, но Дик сказал, что им необходимо хорошень-
ко заправиться, и пусть Перри не смотрит на цены, он сам
заплатит. Они заказали два бифштекса средней прожаренно-
сти, печеную картошку, чипсы, жареный лук, тушеные бобы,
>
труменц ото
КААДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО 60
макароны и мамалыгу, салат, рулетики с корицей, яблочный
пирог, мороженое и кофе. Для полного счастья они зашли в
аптеку и выбрали по сигаре; в той же аптеке они купили две
катушки широкого пластыря.
Когда черный «шевроле» вернулся на шоссе и пока-
тил по равнине, углубляясь все дальше в зону более холодного
и сухого климата, Перри закрыл глаза и задремал, ошеломлен-
ный обильным обедом; пробудившись, он услышал голос дик-
тора, читающего одиннадцатичасовые новости. Перри опус-
тил окно и омыл лицо струей студеного воздуха. Дик сказал,
что они уже в округе Финней.
— Десять мильуже катим, — сказал он. Автомобиль шел
очень быстро. В свете фар мелькали надписи: «Белые медве-
ди, спешите видеть!» «Моторы Бертиса», «Самый большой в
мире БЕСПЛАТНЫЙ плавательный бассейн», «Мотель «Хлеб-
ный край» и, наконец, незадолго перед тем, как пошли улич-
ные фонари, «Здорово, путник! Добро пожаловать в Гарден-
Сити. Здесь тебе рады».
Они обогнули северную окраину города. На улице в
этот почти полночный час не было ни души, и кроме несколь-
ких отчаянно сверкающих станций техобслуживания всебыло
закрыто. Дик завернул в одну из них — «Филипс-66». Из две-
рей вышел парнишка и спросил:
— Залить?
Дик кивнул, а Перри вылез из машины, зашел внутрь
и заперся в туалете. У него опять, как это часто случалось,
болели ноги; болели так, словно та авария произошла пять
минут назад. Перри вытряс из пузырька три таблетки аспири-
на, медленно разжевал (потому что любил его вкус) и запил
водой из-под крана. Потом уселся на унитаз, вытянул ноги и
начал растирать колени. Дик сказал, что они уже почти на
месте — «всего в семи милях». Перри расстегнул карман вет-
ровки и достал бумажный пакет; в пакете лежали новенькие
резиновые перчатки. Они были липкие и тонкие, и когда он
начал их натягивать, одна порвалась — ничего серьезного,
просто лопнула между пальцами, но ему почудилось в этом
дурное предзнаменование.
Ручка двери повернулась и лязгнула. Дик снаружи
спросил:
ТРОМеНи тоте-ХААДНОКРОВНОЕ УБИЙ ВО
22
— Хочешь конфетку? Тут есть автомат.
Нет
— Ты в норме?
— Все прекрасно.
— Не просиди до утра.
Дик опустил в автомат десять центов, дернул за рычаг
и получил пакетик драже; набив ими рот, он побрел назад к
машине и, встав в небрежной позе, стал смотреть, как моло-
дой дежурный старается стереть с ветрового стекла канзас-
скую пыль и разбившихся насекомых. Парнишка — его звали
Джеймс Спор — чувствовал себя неловко. Взгляд и угрюмое
лицо Дика, а также странно продолжительное пребывание
Перри в уборной его встревожили. (На следующий день он
сообщил своему хозяину: «У нас тут вчера побывали два ка-
ких-то крутых клиента», но не подумал, тогда или даже долгое
время спустя, связать их визит с трагедией в Холкомбе.)
Дик сказал:
— Как-то у вас тут скучно.
— Да уж, — отозвался Джеймс Спор. — За два часа вы
здесь первые остановились. Откуда едете?
— Из Канзас-Сити.
— А сюда поохотиться?
— Просто проездом. Вообще-то нам в Аризону. Нас там
работа ждет. Строителями. Не знаешь, сколько отсюда до Ту-
кумкари, Нью-Мексико?
— Небуду врать, не знаю. С вас три доллара шесть цен-
тов. — Он взял у Дика деньги, отсчитал сдачу и сказал: — Вы
извините меня, сэр? У меня еще есть работа. Устанавливаю
бампер на грузовике.
Дик ждал; он дожевал конфеты, нетерпеливо запустил
двигатель, посигналил. Неужели он ошибся в характере Пер-
ри? Неужто Перри все-таки испытал внезапный приступ «гона
волны»? Год назад, когда они впервые встретились, он поду-
мал, что Перри «хороший парень», только немного «зацик-
лен на себе», «сентиментален» и слишком любит «помечтать».
Перри был ему по душе, но Дик не считал, что с ним стоит
возиться, до тех пор пока тот не рассказал, как просто ради
«черт его знает чего» убил цветного в Лас-Вегасе — забил до
смерти велосипедной цепью. Этот анекдот возвысил Малы-
>
трумени то
ХААЯНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО 64
ша Перри в глазах Дика; он, так же как Вилли-Сорока, хотя и
по другим причинам, постепенно пришел к выводу, что Пер-
ри обладает необычными и ценными качествами. В Лансинге
сидело несколько убийц — во всяком случае, они хвастали, что
совершили или готовы совершить убийство; но Дик все боль-
ше убеждался, что Перри — тот самый редкий тип «прирож-
денного убийцы»: человек абсолютно нормальный, но лишен-
ный совести и способный, по поводу или без повода, совер-
шенно хладнокровно нанести смертельный удар. Дик решил,
что под его чутким руководством такой дар может быть с ус-
пехом использован. Придя к этому выводу, он стал ухаживать
за Перри, льстить ему — притворяться, например, что он ве-
рит во всякую подводную чушь и разделяет его тоску по ост-
ровам и морским портам, которые вовсе не привлекали Дика,
мечтавшего о «размеренной жизни», собственном бизнесе,
доме, скаковой лошади, новом автомобиле и «белокурых цы-
почках». Однако Перри не должен был об этом догадываться —
во всяком случае до тех пор, пока он, со своим даром, не по-
может Дикуудовлетворитьего амбиции. Но что если Дик про-
считался, обманулся в своих ожиданиях? Если так — если в
конце концов окажется, что Перри всего лишь «обычный но-
вичок», — тогда игра окончена, месяцы подготовки потраче-
ны зря, и ничего не остается, как только развернуться и уехать.
Этого нельзя допустить; Дик вернулся на станцию.
Дверь в туалет все еще была заперта. Он постучал:
— Черт возьми, Перри!
— Сейчас.
— Что случилось? Ты заболел?
Перри ухватился за край раковины и привел себя в
вертикальное положение. Ноги у него дрожали; от боли в ко-
ленях он весь взмок, и ему пришлось вытереть лицо бумаж-
ным полотенцем. Он отпер дверь и сказал:
_ — Нуладно. Пора двигать.
Спальня Нэнси была самой маленькой и самой выра-
зительной комнатой во всем доме — типично девичья и такая
же воздушная, как пачка балерины. Стены, потолок и вся об-
становка, кроме бюро и письменного стола, были розового,
голубого или белого цвета. Белая с розовым кровать, на кото-
труменнототе
ХАВДНОКРОВНОЕ
УБИЙ ВО (с
рой лежали голубые подушки, была полностью отдана в рас-
поряжение большого бело-розового плюшевого мишки — Боб-
би получил его в качестве приза за меткую стрельбу на окруж-
ной ярмарке. Над украшенным белой скатертью столом висе-
ла выкрашенная в розовый пробковая доска; к ней были при-
колоты засушенные цветы, останки какой-то древней бутонь-
ерки, старые «валентинки», рецепты из газет и фотографии
ее маленького племянника, а также Сьюзен Кидвелл и Бобби
Раппа. Бобби был схвачен камерой за дюжиной разных заня-
тий — раскачивал летучую мышь, вел мяч во время матча, ехал
на тракторе, брел в плавках по краю озера Мак-Киней (глуб-
же он зайти не отваживался, поскольку не умел плавать). И
были фотографии, где они вдвоем — Нэнси и Бобби. Из них
больше всего ей нравилась та, где они, пестрые от пятен солн-
ца, просеянного сквозь листву, сидят среди остатков пикника
и смотрят друг на друга, хотя и не улыбаясь, но с выражением
радости и восторга. Снимки же лошадей и умерших, но не за-
бытых котов — вроде «бедного Бубса», который недавно скон-
чался при подозрительных обстоятельствах (она считала, что
его отравили), были разложены на письменном столе.
Нэнси неизменно ложилась позже всех; как она однаж-
ды сказала своей подруге и учительнице домоводства, миссис
Полли Стрингер, полночные часы были для нее «временем
эгоизма и самолюбования». Именно в это время она соверша-
ла свои обряды: умывалась, мазалась кремом, а по субботам
еще мыла голову. В эту ночь, высушив и расчесав волосы, Нэн-
си повязала легкую косынку и разложила вещи, которые со-
биралась утром надеть в церковь: колготки, черные туфельки
и красное бархатное платье — самое красивое, сшитое ею соб-
ственноручно. В этом платье ее опустят в могилу.
Прежде чем помолиться на ночь, она всегда записыва-
ла в дневник события дня («Пришло лето. Надеюсь, уже на-
совсем. Зашла Сью, имы на Крошке поехали к реке. Сью игра-
ла на флейте. Светлячки».) и внезапные озарения («я люблю
его, люблю»). Это был дневник на пять лет; за четыре года его
существования Нэнси ни разу не забыла сделать запись, хотя
из-за грандиозности одних событий (свадьба Эвианы, рожде-
ние племянника) и трагичности других (ее «первая НАСТОЯ-
ЩАЯ ссора с Бобби» — страница вся в разводах от слез) ей
3 «Хладнокровное убийство»
трумен_ст‚_ХЯЙДНОКРОВНОЕ УБИИСТВО.
#65
пришлось занять место у будущего. Каждому году соответство-
вал свой цвет чернил: 1956-й был зеленым, 1957-й — красным,
ему на смену пришел фиолетовый, а нынешний, 1959-й, она
решила удостоить синего. Одновременно она отрабатывала
свой почерк, делая наклон то вправо, то влево, округляя или
заостряя, стараясь писать размашисто или убористо — словно
спрашивала: «Нэнси такая? Или такая? Или вот такая? Кото-
рая же из них я?» (Однажды миссис Риггс, учительница анг-
лийского, вернула ей сочинение с таким замечанием: «Хоро-
шо. Но почему написано тремя разными почерками?» На что
Нэнси ответила: «Потому что я еще недостаточно взрослая,
чтобы быть одной личностью и иметь один почерк».) Однако
за последние несколько месяцев она подросла, и почерк стал
единообразнее. «Приезжала Джолен К., я показала ей, как печь
пирогсвишнями. Занималась с Рокси. Приходил Бобби, смот-
рели телик. В одиннадцать он ушел».
— Это здесь, это здесь, где-то рядом. Вот школа, вот
гараж, теперь поворачиваем на юг.
Перри казалось, что Дик бормочет какие-то шаман-
ские заклинания. Они свернули с шоссе, промчали по пустын-
ному Холкомбу и пересекли рельсы магистрали Санта-Фе.
— Банк, это, должно быть, он, теперь поворачиваем на
запад — видишь деревья? Это здесь, это должно быть здесь. —
Фары выхватили из темноты аллею китайских вязов; по ней
носились подхваченные ветром клубки колючек. Дик приглу-
шил свет, сбавил ход и остановился, выжидая, пока глаза не
привыкнут к полумраку лунной ночи. Потом «шевроле» снова
пополз вперед.
Холкомб всего на двенадцать миль восточнее горного
часового пояса, и этим обстоятельством местные жители весь-
ма недовольны, поскольку благодаря ему в семьутра, а зимой
даже в восемь и позже небо еще темное и звезды, если они
вообще были видны, все еще ярко сияют — как было и в вос-
кресенье утром, когда пришли сыновья Вика Ирзика. Но в
девять, когда мальчишки закончили свою работу, — за это вре-
мя они не заметили ничего необычного, — солнце уже возве-
стило начало нового дня охотничьего сезона. Завидев въез-
трумень сто ХАВНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
Е
жающую в усадьбу машину, мальчишки бросили все и побежа-
ли вдоль лужайки, махая руками автомобилю. Из него им в
ответ помахала девочка. Это была одноклассница Нэнси Клат-
тер, и ее тоже звали Нэнси — Нэнси Эволт. Она была един-
ственной дочерью сидевшего за рулем мистера Кларенса Эвол-
та, фермера, выращивающего сахарную свеклу. Мистер Эволт
не ходил в церковь, и его жена тоже, но каждое воскресенье
он отвозил дочь в «Речную Долину», чтобы она вместе с Клат-
терами съездила в методистскую церковь в Гарден-Сити. Это
избавляло его от необходимости «два раза мотаться туда и об-
ратно». Следуя установившейся традиции, он ждал, пока дочь
благополучно дойдет до крыльца. Нэнси обладала фигурой ки-
нозвезды, любила красивые тряпки и знала в них толк, но при
этом носила очки, держалась застенчиво, а походкау нее была
такая, словно она всегда шла на цыпочках. Она прошла по лу-
жайке и позвонила в дверь. В дом вели четыре входа, и когда
ей никто не открыл даже после повторного звонка, она пере-
шла к следующей двери — в кабинет мистера Клаттера. Дверь
была приотворена; Нэнси приоткрыла ее еще немного и удос-
товерилась, что в кабинете нет никого, кроме теней. Но она
подумала, что Клаттеры не обрадуются, если она «просто вло-
мится», поэтому Нэнси стучала, звонила и, наконец, перешла
к задней части дома. Там находился гараж, и она отметила,
что обе машины на месте: два «шевроле-седан». Значит, хозя-
ева дома. Однако когда ее попытки вызвать их через третью
дверь, ведущую в «подсобку», и четвертую — на кухню, ничем
не увенчались, она вернулась к отцу, и он сказал:
— Может, они спят.
— Но это же невозможно! Ты можешь себе предста-
вить, чтобы мистер Клаттер не пошел в церковь? Просто про-
спал?
— Тогда поехали. Заглянем в «Учительскую». Сьюзен
должна знать, что случилось.
«Учительская», расположенная прямо напротив супер-
современной школы, помещается в старом здании, сером и
угловатом. Оно поделено на казенные квартиры для тех пре-
подавателей, кто не сумел найти или не может себе позволить
жилья получше. Однако Сьюзен Кидвелл и ее мать сумели со-
здать уют в своей квартирке — трех комнатах на первом эта-
3*
>
трумен сто _ХАЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО 63
же. В маленькой гостиной каким-то непостижимым образом
кроме мебели, на которой можно сидеть, умещались орган,
фортепьяно, целый цветник, суетливая маленькая собачка и
большой сонный кот. В то воскресное утро Сьюзен стояла у
окна и смотрела наулицу— высокая, меланхоличная юная леди
с бледным овальным лицом и красивыми голубовато-серыми
глазами; у нее были необыкновенные руки — с длинными паль-
цами, гибкие и нервно-изящные. Уже одетая для посещения
церкви, она ждала «шевроле» Клаттеров, поскольку тоже все-
гда ездила на службу вместе с ними. Но вместо них приехали
Эволты и рассказали ей странную историю.
Но Сьюзен, как и они, не нашла объяснения. Мать ее
тоже ничего не знала, однако сказала:
— Если быу них изменились планы, они бы предупре-
дили, я вэтом уверена. Сьюзен, может, ты им позвонишь? Они
запросто могли проспать — по-моему.
— Что я и сделала, — рассказывала Сьюзен позже, во
время дачи показаний. — Я позвонила им домой и слушала гуд-
ки, наверное, больше минуты. Никто не взял трубку, и тогда
мистер Эволт предложил поехать и попробовать «их разбу-
дить». Но когда мы подошли к дверям — мне расхотелось вхо-
дить в дом. Я испугалась, сама даже не знаю почему. Со мной
раньше никогда такого не бывало. Но солнце светило так ярко,
все вокруг казалось таким спокойным, а потом я увидела, что
все машины на месте, даже старый «Фургон койота». Мистер
Эволт был в рабочей одежде; на ботинки налипла грязь; он
понимал, что в таком виде не стоит будить Клаттеров. Тем
более, что он никогда не бывал там. У них в доме, я имею в
виду. Наконец Нэнси сказала, что пойдет со мной. Мы пошли
к кухонной двери, и, конечно же, она была не заперта; в этом
доме запирала двери только миссис Хелм — сами Клаттеры
никогда этого не делали. Мы вошли, и я сразу же увидела, что
они еще не завтракали: не было никаких тарелок на столе,
никаких кастрюль на плите. Потом я заметила забавную ве-
щицу: кошелек Нэнси. Он лежал на полу и был раскрыт. Мы
прошли через столовую и остановились у подножия лестни-
цы. Комната Нэнси была наверху. Я окликнула ее по имени и
начала подниматься. Нэнси Эволт шла за мной следом. Звук
наших шагов напугал меня больше всего остального, они были
труменн < ХАЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
69
такие громкие, а вокруг было так тихо... Дверь в комнату Нэн-
си была открыта. Гардины отдернуты, и комната залита сол-
нечным светом. Нэнси Эволт говорит, что кричала без оста-
новки. Но я сама этого не помню. Я только помню плюшевого
медвежонка, он смотрел прямо на меня. И Нэнси. И как я по-
бежала...
Тем временем мистер Эволт решил, что ему, вероят-
но, не стоило разрешать девочкам входить в дом одним. Он
как раз открыл дверцу автомобиля, когда услышал крики, но
не успел добежать до дома, как на него налетели девочки. Его
дочь кричала:
— Она умерла! — и бросилась ему на грудь. — Правда,
папа! Нэнси умерла!
Сьюзен повернулась к ней:
— Нет, неправда. Не говори так. Ты не смеешь так го-
ворить. У нее просто из носа текла кровь. У нее это часто
очень бывает, сильно течет из носа кровь, и это все — боль-
ше ничего.
— Слишком много крови. На стенах тоже кровь. Ты
просто не посмотрела.
— Я никак не мог собраться с мыслями, — говорил
позднее мистер Эволт. — Я думал, может быть, девочка по-
ранилась. Я решил, что первым делом нужно вызвать «ско-
рую». Мисс Кидвелл — Сьюзен — сказала мне, что на кухне
есть телефон. Я нашел аппарат там, где она говорила. Но
трубка висела на проводе, а когда я ее взял, то увидел, что
шнур перерезан.
Ларри Хендрикс, преподаватель английского языка,
возраст— двадцать семьлет, жил на самом верхнем этаже «Учи-
тельской». Он мечтал стать писателем, но его квартирка пло-
хо годилась на роль жилища начинающего автора. Она была
еще меньше, чем у Кидвеллов, а кроме того, Хендриксу при-
ходилось делить ее с женой, тремя весьма активными детиш-
ками и ни на минуту неумолкающим телевизором («Это един-
ственный способ заставить детей хоть пять минут посидеть
спокойно».) Хотя и не опубликовавший пока еще ни одной
книги, молодой Хендрикс, с внешностью и повадками отстав-
ного моряка из Оклахомы, с трубкой в зубах, с пышными уса-
>.
трумени сте КАЙЯНОКРОВНОЕ УБИИСТВО
70
ми и дерзкой копной черных волос, по крайней мере выгля-
дел литературно, поразительно напоминая ранние фотогра-
фии того автора, которым он больше всего восхищался, — Эр-
неста Хемингуэя. Жалованье преподавателя невелико, и он
подрядился еще водить школьный автобус.
— Иногда приходится делать по шестьдесят миль в
день, — сказал он, едва представившись. — На литературу ос-
тается не так уж много времени. Кроме воскресений, конеч-
но. Итак, в то воскресенье, пятнадцатого ноября, я сидел
здесь, в квартире, листал газеты. Знаете, почти все сюжеты
для своих рассказов я черпаю изгазет. Ну вот, телевизор орет,
дети тоже орут, но я все равно услышал голоса. На лестнице.
Внизу, у миссис Кидвелл. Мне и вголову не пришло, что меня
это как-то касается: я ведь еще новичок здесь, в Холкомбе,
понимаете? Приехал только к началу занятий. Но потом Шер-
ли — она как раз развешивала белье, — так вот, моя жена, Шер-
ли, вбежала и говорит: «Ты, милый, лучше спустись. Они там
просто в истерике». И точно — эти две девушки были просто в
истерике. Ни разу не видел Сьюзен в таком состоянии. И не
увижу, это уж точно. А бедная миссис Кидвелл... У нее здоро-
вье и так неважное, да к тому же она все принимает чересчур
близко к сердцу. Она все время твердила — я только потом
понял, к чему, — все время твердила: «О, Бонни, Бонни, как
это могло случиться? Ты была так счастлива, ты говорила мне,
что все позади, что теперь ты совсем поправишься...», жутко
звучали эти ее причитания. Даже мистер Эволт и тот развол-
новался — насколько вообще такой человек, как он, способен
разволноваться. Он вызвал по телефону шерифа — шерифа
Гарден-Сити — и сказал, что у Клаттеров произошло «нечто
непредставимое». Шериф обещал немедленно выехать, и ми-
стер Эволт сказал — хорошо, я встречу вас на шоссе. Спусти-
лась Шерли, чтобы посидеть с женщинами и попытаться их
успокоить — как будто в таком состоянии кто-то смог бы их
успокоить. А я пошел с мистером Эволтом — поехал с ним на
шоссе ждать шерифа Робинсона. По пути он мне рассказал,
что случилось. Когда он упомянул про перерезанные прово-
да, я сказал про себя «Ого!» и понял, что должен держать гла-
за открытыми. Не упустить ни малейшей детали. На случай,
если меня вызовут свидетелем. Приехал шериф; было ровно
трумени сто ХАЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
7
девять тридцать пять — я специально посмотрел на часы. Ми-
стер Эволт махнул ему, чтобы он ехал за нами, и мы рванули к
Клаттерам. Я никогдау них не бывал, ферму видел только из-
далека. Но, конечно, я знал младших Клаттеров. Кеньон был
в моем классе, и я ставил «Тома Сойера», в котором играла
Нэнси. Это были удивительно скромные дети — ни за что не
скажешь, что они из богатой семьи и живут в таком большом
доме. Аллея, газончики — одним словом, все, что нужно для
жизни. Когда мы приехали и Эволт все рассказал шерифу, тот
связался по рации с Управлением и велел прислать еще лю-
дей и «скорую помощь». Сказал — «У нас тут несчастный слу-
чай». Потом мы вошли в дом, все трое. Прошли через кухню и
увидели дамский кошелек на полу и телефон с обрезанными
проводами. У шерифа на поясе был пистолет, и когда мы на-
чали подниматься по лестнице, к комнате Нэнси, я заметил,
что он держит руку поближе к кобуре. Что ж, зрелище дей-
ствительно было ужасное. Нэнси — какая это была замечатель-
ная девочка — было почти невозможно опознать. Ей выстре-
лили в затылок, почти в упор. Она лежала на боку, лицом к
стене, и вся стена была забрызгана кровью. Она была укрыта
до плеч покрывалом с кровати. Шериф Робинсон, он снял по-
крывало, и мы увидели, что на девочке был купальный халат,
пижама, носочки и тапочки — когда бы ни произошло это не-
счастье, онаеще не спала. Руки у нее были связаны за спиной,
и ноги тоже стянуты — шнуром, похожим на те, какими под-
нимают и опускают жалюзи. Шериф спросил: «Это Нэнси
Клаттер?» — он никогда не видел ее прежде, - и я сказал: «Да.
Да, это Нэнси». Мы вернулись в коридор. Все другие двери
были закрыты. Мы открыли одну — за ней оказалась ванная.
Отчего-то возникало чувство, будто в ней что-то неправиль-
но. Я решил, что это, наверное, из-за стула: стул, из тех, что
обычно ставят в гостиной, выглядел там неуместно. За следу-
ющей дверью была — мы все с этим согласились — комната
Кеньона. Сразу было видно, что это жилище мальчишки, — и
еще я узнал очки Кеньона: увидел их на книжной полке возле
кровати. Но кровать была пуста, хотя выглядела так, будто на
ней кто-то спал. Так мы дошли до конца коридора, и в после-
дней комнате, на кровати, нашли миссис Клаттер. Она тоже
была связана. Но по-другому — руки связаны впереди, — каза-
тоумени ото _ХАЯЩНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
о
лось, что она молится, — и водной руке она держала — стиски-
вала— носовой платок. Или это была салфетка? Шнур шел от
запястий клодыжкам, а потом — к ножке кровати. Какая изощ-
ренность! Только представьте, сколько труда нужно, чтобы так
связать человека. И она лежала там, с безумным от ужаса ли-
цом. Ну, на ней были какие-то драгоценности, два кольца —
поэтому я всегда отвергал версию, что это убийство с целью
грабежа, — и еще халат, и длинная белая ночная рубашка, и
белые носки. Рот ей залепили пластырем, но пуля его разор-
вала. Ее глаза были открыты. Широко открыты. Как будто она
все еще видела перед собой убийцу. Как будто ее все еще зас-
тавляли смотреть, как он наводит на нее ружье. Никто не ска-
зал ни слова. Все были слишком ошеломлены. Помню, что
шериф обшарил всю комнату в поисках стреляной гильзы. Но
кто бы ни совершил это преступление, он был слишком умен
и слишком хладнокровен, чтобы оставить после себя такую ули-
ку. Естественно, мы задались вопросом, где мистер Клаттер? И
Кеньон? Шериф сказал: «Давайте посмотрим внизу». Первая
комната, где мы посмотрели, была хозяйская спальня — там
обычно спал мистер Клаттер. Покрывало было сброшено на
пол, ау ножки кровати валялся бумажник; из него были выта-
щены все визитки и разбросаны вокруг, будто кто-то вних рыл-
ся в поисках чего-то особенного: какой-нибудь личной запис-
ки или долговой расписки — кто знает? Тот факт, что денег в
бумажнике не было, ни о чем не говорил. Это был бумажник
мистера Клаттера, а он никогда не носил с собой наличных.
Даже мне было это известно, а ведь я пробыл в Холкомбе все-
го лишь чуть больше двух месяцев. И я знал еще одну вещь: ни
мистер Клаттер, ни Кеньон не смогли бы без очков вдеть нит-
ку в иголку. А очки мистера Клаттера лежали на конторке. Из
этого я сделал вывод, что где бы сейчас ни были сын и отец,
попали они туда не по собственной воле. Мы осмотрели весь
дом, и везде все выглядело как обычно — никаких следов, ни-
чего не сломано, не разбито. Кроме кабинета, где телефон был
обрезан, как и на кухне. Шериф Робинсон нашел в туалете не-
сколько гильз и понюхал, чтобы выяснить, не были ли они
использованы недавно. Сказал, что нет, и — такого изумлен-
ного лица я в жизни ни у кого не видел — добавил: «Где, черт
побери, может быть Герб?» Сразу после этого мы услышали
ТРУМеНи ото
ХААДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО 75
шаги. Кто-то поднимался по лестнице. «Кто здесь?» — крик-
нул шериф — он уже был готов стрелять, — и мужской голос
откликнулся: «Это я. Вендель». Оказалось, что это Вендель
Мейер, помощник шерифа. Наверное, он вошел в дом и, не
увидев нас, решил осмотреть подвал. Шериф сказал ему — как
будто жаловался: «Вендли, просто не знаю, что делать. Два
трупа на втором этаже». «И, — добавил Вендель, — еще один
там, внизу». Мы спустились за ним в подвал — или в комнату
для игр, так, пожалуй, будет точнее. Там было не так уж тем-
но: окошки под потолком пропускали достаточно света. Ке-
ньон лежал на кушетке в углу. Рот у него был заклеен пласты-
рем, а руки и ноги связаны вместе, как у матери, — и шнур
точно так же вился от запястий к лодыжкам, а потом к ножке
кушетки. Он все время стоиту меня перед глазами — в смысле,
Кеньон. Я думаю, это потому, что его было проще опознать,
чем остальных. То есть он был больше похож на себя — даже
несмотря нато, что ему выстрелили прямо влицо, и ктому же
в упор. На нем была футболка и синие джинсы, а ноги босые,
словно он одевался в спешке и надел первое, что подверну-
лось под руку. Под голову ему подложили пару подушек, будто
для того, чтобы удобнее было прицелиться. Потом шериф
спросил: «А там что?» — имея в видуеще одну дверь в подвале.
Он открыл ее, но за ней было темно хоть глаз выколи, и пока
мистер Эволт не нашел выключатель, ничего нельзя было раз-
глядеть. Оказалось, что там стоит котел; жарко был невыно-
симо. У нас в округе люди просто ставят газовые котлы и кача-
ют газ прямо из земли. Он им не стоит ни цента, и поэтому во
всех домах вечно перетоплено. Ну, я взглянул на мистера Клат-
тера и не мог заставить себя посмотреть второй раз. Я знал,
что огнестрельная рана не дает столько крови. И я не оши-
бался. Его застрелили так же, как Кеньона, — вупор и прямов
лицо, — но, вероятно, он былуже кэтому времени мертв. Или,
во всяком случае, умирал. Потому что сначала ему перерезали
горло. На нем была пижама в полоску — и ничего больше. Рот
был залеплен пластырем; пластырь обхватывал голову. Ноги
были связаны, но руки — нет; скорее всего, он сумел их развя-
зать, Бог знает как — наверное, от злости или от боли порвал
шнур у себя на запястьях. Он был растянут перед котлом на
большой картонной коробке — казалось, ее принесли сюда
трумени тс-о_ХЯЙАНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
-7Д.
специально для этого. Коробка от матраца. Шериф сказал:
«Вендли, взгляни-ка». Это был кровавый отпечаток ботинка.
Прямо на коробке. Отпечаток подошвы с рисунком в виде
кошачьей лапки. Потом кто-то из нас — мистер Эволт? не по-
мню — заметил еще кое-что. Эта картина так и стоит у меня
перед глазами. Поверху шел дымоход, и вот с него свисал, к
нему был привязан обрывок шнура — того же самого, каким
убийца связывал свои жертвы. Очевидно, сначала мистер
Клаттера подвесили за руки к дымоходу, а потом зарезали. Но
для чего? Ради того, чтобы его помучить? Вряд ли мы когда-
нибудь это узнаем — узнаем, кто это сделал, почему и что про-
исходило в том доме той ночью.
— Постепенно дом начал заполняться людьми. При-
ехали санитары, и коронер, и методистский священник, и
полицейский фотограф, и полиция штата, и парни из газе-
ты и с телевидения. О, целый табор. Почти все приехали
сразу из церкви и вели себя так, словно до сих пор находятся
там. Очень тихо. Переговаривались шепотом. Казалось, ни-
кто не верит в то, что случилось. Полицейский из полиции
штата спросил, есть ли у меня здесь какое-то официальное
дело, и сказал, что если нет, то мне лучше уехать. Снаружи,
на лужайке, я увидел помощника шерифа: он расспрашивал
Альфреда Стоуклейна, наемного работника Клаттеров. Сто-
уклейн вроде жил всего в сотне ярдов от дома Клаттеров, и
между ними ничего, только сарай. Но он объяснил, почему
они с женой ничего не слышали: «Я обо всем узнал только
пять минут назад, когда ко мне прибежал один из моих ре-
бят и сказал, что здесь шериф. Мы с моей миссис прошлую
ночь и двух часов не спали, все носились туда-сюда как огла-
шенные, у нас ведь малышка болеет. Вечером, где-то в десять
тридцать или в четверть одиннадцатого, мы слышали шум
мотора; это я услышал и еще миссис своей сказал: «Боб Рапп
уехал». А потом — ничего. Я пошел к шоссе и по дороге, при-
мерно на середине аллеи, увидел старого пса Кеньона. Он
был сильно напуган. Скорчился под деревом, поджав хвост,
и даже не лаял. И только тогда я почувствовал весь ужас это-
го злодеяния. Сполна, понимаете. До этого я был настолько
ошеломлен, настолько оглушен, что все ощущал как сквозь
вату. Они всеумерли. Вся семья. Благородные, добрые люди,
которых я знал лично, — убиты. И приходится в это верить,
потому что это чистая правда.
Каждые двадцать четыре часа через Холкомб не оста-
навливаясь пролетают восемь пассажирских поездов. Из них
два привозят и забирают почту— то есть производят действия,
которые, как пылко объясняет тот, кто за это отвечает, име-
ют свои сложности.
— Да, сэр, тут смотри не зевай. Поезда-то эти, кото-
рые через нас идут, они иногда и по сто миль делают в час.
Такой ветер от них, просто с ног валит. А уж когда эти меш-
ки с почтой на полном ходу вылетают — только держись! Все
равно как полузащитнику в футболе достается: Бац, бац! БАЦ!
Нето что я жалуюсь, заметьте. Это — честная работа, госуда8-
ственная работа, и она не дает мне стареть. — Почтальонше
из Холкомба, миссис Сэди Труит — или Матушке Труит, как
ее величают горожане, — и впрямь не дашь ее лет, коих про-
жито уже семьдесят пять. Матушка Труит — вдова; коренас-
тая, с обветренным лицом, она повязывает платок на манер
русских «бабушек» и носит ковбойские сапоги («Самая удоб-
ная обувь, какую только придумали на этом свете, мягкая, как
гагачий пух»). Матушка Труит живет в Холкомбе испокон
веку. «Было время, здесь не было никого не нашего племени.
Те дни мы это место называли Шерлок. Потом пришел этот
чужак. По имени Холкомб. Свиноводон был, вот кто. Сделал
денежки и решил, что город должен называться по его фа-
милии. Дальше что он делает? Все продает. Уезжает в Кали-
форнию. Он, а немы. Я сама родилась здесь, мои дети роди-
лись здесь. ЗДЕСЬ! МЫ! И! ЖИВЕМ!» Одна изее дочерей —
миссис Миртл Клэр — занимает должность почтмейстера.
«Только не думайте, что я через нее свою государственную ра-
боту получила. Мирт даже не хотела, чтоб я здесь работала.
Но за эту должность вечно торгуются. Достается самому ни-
щему. И всегда это я — такая жалкая гусеница, что вне конку-
ренции. Ха-ха! Мальчишки, конечно, прямо бесятся. Слишком
много их сюда рвется, да, сэр. Но посмотрела бы я, как им
понравится, когда сугробы высотой со старого мистера При-
мо Карнера, ветер аж с ног сбивает, а тут еще мешки лови —
бац! Бух!»
труменн ото _ХЯАДНОНРОВНОЕ УБИЙСТВО
76
Для Матушки Труит воскресенье — такой же рабочий
день, как и все остальные. 15 ноября она как раз ждала иду-
щий на запад «десять тридцать две», когда с удивлением уви-
дела, как две санитарные машины переехали через рельсы и
повернули к особняку Клаттеров. Это событие заставило ее
совершить то, чего она никогда прежде себе не позволяла —
пренебречь своими обязанностями. Пусть мешки падают, куда
им заблагорассудится, но Мирт обязательно должнаузнать эту
НОВОСТЬ.
Холкомбские жители свое почтовое отделение назы-
вают Федеральным зданием, что представляется чересчур
пышным наименованием для ветхого и пыльного сарая. По-
толок протекает, половицы «гуляют», почтовые ящики не
закрываются, лампочки побиты, часы стоят. «Да, это позор, —
соглашается язвительная, немного экстравагантная, но предста-
вительная леди, которая царствует во всем этом бардаке. — Но
марки мы наклеиваем, и письма доходят, не так ли? Во всяком
случае, мне-то жаловаться не на что. У меня в каморке чисто-
та и уют. Там у меня качалка, хорошая печь, кофейник и мно-
го всякого чтива».
Миссис Клэр — известная фигура в округе Финней.
Своей известностью она обязана не своему нынешнему заня-
тию, а предыдущему: она была хозяйкой танцзала (впрочем,
эта ипостась никак не проявляется в ее внешности). Миссис
Клэр — костлявая, высокого роста, ходит в брюках, шерстя-
ной рубашке и ковбойских сапогах; рыжеволосая темперамен-
тная женщина, как говорится, неопределенного возраста
(«Это мое дело — знать. Ваше — гадать»), зато вполне опреде-
ленных взглядов, которые она провозглашает голосом, прон-
зительностью и тембром напоминающим воронье карканье.
До 1955 года она со своим покойным мужем управляла Хол-
комбским танцевальным павильоном, заведением, которое в
силу того, что было единственным на сотни миль вокруг, при-
влекало сюда пижонов, не умеющих пить, но любящих покра-
соваться, чье поведение, в свою очередь, периодически при-
влекало к ним интерес шерифа.
— Что ж, и нам порой приходилось нелегко, — вспоми-
нает те годы миссис Клэр. — Эти кривоногие мальчишки —
стоит им чуть-чуть выпить, и они уже как краснокожие: норо-
>
труменн сто ХЯЯДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
5
вят снять скальп с каждого встречного. Ясное дело, продава-
ли мы только коктейли, чистое — никогда. И даже если 6 по
закону было можно, не продавали бы. Мой мух, Гомер, этого
не одобрял, да и я тоже. Однажды Гомер — вот уж семь меся-
цев и двенадцать дней, как он покинул сей мир, не перенеся
пятичасовой операции, — так вот, он сказал мне: «Мирт, всю
жизнь мы прожили ваду, давай хоть помрем в раю». На следу-
ющий день мы закрыли танцзал. Я никогда об этом не жалела.
Поначалу, правда, мне, как сове ночной, скучно было — без
шума, без музыки. Но теперь, когда Гомера не стало, я только
рада, что работаю здесь, в Федеральном здании. Сидишь себе.
Кофеек попиваешь.
Собственно говоря, вто воскресное утро миссис Клэр
как раз налила себе чашечку свежего кофе, когда вошла Ма-
тушка Труит.
— Мирт! — начала она, но больше ничего произнести
не могла, пока не восстановила дыхание. — Мирт, только что
к Клаттерам поехали две санитарных машины.
Дочь сказала:
— Где «десять тридцать две»?
— Санитарные машины. К Клаттерам...
— Подумаешь, что тут такого? Опять припадок у Бон-
ни. Где «десять тридцать две»?
Матушка Труит примолкла; Мирт, как обычно, все зна-
ет, и последнее слово снова за ней. Но вдруг ее поразила но-
вая мысль.
— Но, Мирт, если бы все дело было в Бонни, для чего
две санитарных машины?
Вопрос резонный; миссис Клэр, как поклонница ло-
гики, хотя и в своеобразном ее понимании, не могла этого не
признать. Она сказала, что позвонит миссис Хелм.
— Мейбл наверняка знает.
Беседа с миссис Хелм продолжалась несколько минут
и еще сильнее взволновала Матушку Труит, которая не слыша-
ла ничего кроме уклончивых односложных ответов дочери.
Хуже того, когда дочь повесила трубку, она и не подумала удов-
летворить любопытство старухи; вместо этого она спокойно
отхлебнула кофе, подошла к столу и принялась проставлять
штемпели на груде писем.
трумен _ото _ЖАВДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
73
— Мирт, — взмолилась Матушка Труит. — Ради всего
святого, что сказала Мейбл?
— Этого следовало ожидать, — проговорила миссис
Клэр. — Герб Клаттер всю жизнь спешил, прибегал сюда за
своей почтой и даже ни разу не задержался, чтобы просто ска-
зать «доброе утро» или «спасибо тебе, старая кляча». Носил-
ся, как куренок без головы, — во всех-то клубах он член, в каж-
дом деле впереди, и все лучшие должности сразу ему, хотя,
может, кто-то другой о них тоже мечтал. А теперь гляди — до-
бегался. Все, больше ему спешить некуда.
— Почему, Мирт? Почему некуда?
Миссис Клэр возвысила голос.
— ПОТОМУ ЧТО ОН МЕРТВ. И Бонни тоже. И Нэн-
си. И мальчишка. Кто-то их всех перестрелял.
— Мирт, что ты такое говоришь? Кто же их пострелял?
Не прерывая своего занятия, миссис Клэр отвечала:
— Тот тип из аэроплана, что врезался в его персики.
Которого Герб отдал под суд. А если не он, тогда, значит, ты.
Или кто-то из тех, кто живет через улицу. Все соседи — грему-
чие змеи. Все себе на уме, так и норовят нос дверью прище-
мить. Таков уж этот мир. Сама знаешь.
— Незнаю, — пролепетала Матушка Труит, зажав ладо-
нями уши. — Ничего я такого не знаю.
— Змеи.
— Я боюсь, Мирт.
— Чего? Когда придет твое время, тогда и придет. И ни-
какие слезы тебя не спасут. — Клэр заметила, что мать тихонь-
ко всхлипывает. — Когда Гомер умер, я исчерпала все свои за-
пасы и стража, и горя. Если где-то поблизости болтается ка-
кой-нибудь дурак, которому нетерпится перерезать мне горло,
желаю ему успеха. Какая мне разница? Для вечности все это
ерунда. Ты просто запомни: если одна птичка начнет таскать
по одной песчинке — сначалаодну, потом еще одну— через море,
то время, когда она все их перетаскает на другую сторону, будет
всего лишь началом вечности. Так что вытри нос.
Скорбная весть, объявленная проповедниками в цер-
квях, переданная по телефонным проводам, распространен-
ная независимой радиостанцией Гарден-Сити («невероятная
и невыразимо страшная трагедия минувшей ночью или сегод-
трумены сто ЖАЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
за
ня ранним утром постигла четверых членов семьи Герба Клат-
тера. Убийство, зверское и без очевидного мотива...»), вызва-
ла среди мирных граждан реакцию, близкую скорее к реак-
ции Матушки Труит, чем миссис Клэр: изумление, переходя-
щее в тревогу; жутковатое ощущение того, как стремительно
разливаются холодные ручейки страха за собственную жизнь.
«Кафе Хартман», вся обстановка которого состояла из
четырех грубо сколоченных столов и буфетной стойки, с тру-
дом могло вместить всех перепуганных сплетников, главным
образом мужского пола, которые стремились в это заведение.
Владелица, миссис Бесс Хартман, полноватая неглупая дама с
короткими золотисто-седыми волосами и яркими, властными
зелеными глазами, приходилась кузиной почтмейстерше Клэр
и вполне могла потягаться с ней в прямолинейности высказы-
ваний.
— Люди говорят, что я суровая тетка, но эта история
с Клаттерами проняла даже меня, — признавалась она подру-
ге. — Не представляю, кто мог это сделать! Наслушавшись
всякой дичи, которую тут несли, я сначала решила — Бонни.
Глупо, конечно, но ведь подробностей никто не знал, и мно-
гие тогда подумали «а вдруг она» — из-за ее припадков. А те-
перь никто не знает, что и думать. Такое убийство можно со-
вершить только из ненависти. И убийца наверняка знал дом
как свои пять пальцев. Но кто их мог ненавидеть, Клатте-
ров? Ни от кого я не слышала о них худого слова; так, как их,
у нас никого не любили, и если уж с ними такое случилось,
то кто тогда застрахован, спрашиваю я вас? Один старик,
который сидел у меня тут в то воскресенье, точно сказал,
почему теперь никто не может уснуть; он сказал: «Все, кто
здесь живет, — наши друзья. Других нет». Вот это и есть са-
мое скверное. Ужасно, когда соседи не могут смотреть друг
на друга без этакого подозрительного прищура! Знаю, с та-
кими мыслями трудно примириться, но я уверена, что когда
выяснят, кто преступник, это потрясет нас еще больше, чем
само убийство.
Миссис Боб Джонсон, жена‘агента Нью-Иоркской
Страховой Компании, превосходно готовит, но воскресный
обед так и не был съеден — по крайней мере, не был съеден
>
трумени ото
ХААДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО 80
горячим, — потому что в тот миг, когда ее муж вонзил нож в
жареного фазана, ему позвонил друг.
— И тогда, — вспоминает он со скорбью, — я впервые
услышал о том, что произошло в Холкомбе. Я не поверил. Я не
мог позволить себе поверить. Господи, уменя был чек Клаттера,
при себе, в кармане пиджака. Листок бумаги стоимостью восемь
десят тысяч долларов — если то, что я услышал, была правда.
Но я подумал, что этого не может быть, наверное, произошла
ошибка, так не бывает, не бываеттак, чтобы сегодня ты продал
человеку большой полис, а завтра он оказался мертв. И не про-
сто мертв, а убит. То есть компенсация выплачивается в двой-
ном размере. Я не знал, что делать. Я позвонил нашему мене-
джеру в Уичито. Сказал ему, что получил чек, но еще не офор-
мил, и спросил, что он мне посоветует. Гм, ситуация была ще-
котливая. Казалось бы, с юридической точки зрения мы не обя-
заны выплачивать страховку. Но снравственной точки зрения —
другое дело. Естественно, мы решили поступить по совести.
Два человека, которым это благородное решение при-
несло прямую выгоду, — Эвиана Джарчоу и ее сестра Беверли,
единственные наследницы отцовского состояния, — находи-
лись в тот момент на пути в Гарден-Сити. Беверли ехала из
Уинфилда, штат Канзас, где она гостила у своего жениха, а
Эвиана — из собственного дома в Маунт-Кэрроле, штат Илли-
нойс. Постепенно, в течение дня, были извещены и другие
родственники, в их числе — отец мистера Клаттера, двое бра-
тьев, Артур и Кларенс, и сестра, миссис Гарри Нельсон, все
живущие в Ларнеде, штат Канзас, а также вторая сестра, мис-
сис Элейн Селсор из Палатки, штат Флорида. Кроме того,
родители Бонни Клаттер: мистер и миссис Артур Б. Фокс, ко-
торые жили в Пасадене, штат Калифорния, и три ее брата —
Гарольд из Визалии, штат Калифорния; Говард из Орегона,
штат Иллинойс; и Гленн из Канзас-Сити, штат Канзас. Да, по
сути дела, почти все, кто был в списке гостей Клаттеров на
День благодарения, получили это сообщение, кто по телефо-
ну, кто по телеграфу, и почти все немедленно отправились на
традиционную встречу рода Клаттеров, только состоялась она
не за праздничным столом, а на кладбище.
В это время в «Учительской» Уилма Кидвелл старалась
держать себя в руках, потому что Сьюзен, хоть и совершенно
ТРУмеНи поте ХАВДНОКРОВНОЕ УБИЙДВО
С]
опухла от слез и обессилела от приступов тошноты, безутешно
твердила, что должна идти — срочно бежать — за три мили на
ферму Раппов.
— Как ты не понимаешь, мама? — говорила она. — Что
будет с Бобби, когда он об этом услышит? Он любил ее. И я
любила. Он должен все узнать от меня.
Но Бобби уже знал. По пути домой мистер Эволт оста-
новился на ферме Раппов. Он посовещался со своим другом
Джонни Раппом, отцом восьмерых детей, из которых Бобби
был третьим. Вместе двое мужчин направились в «ночлежку» —
постройку, отделенную от собственно дома, который не мог
вместить всех отпрысков Раппа. Мальчики жили в «ночлеж-
ке», девочки «дома». Бобби как раз застилал кровать. Он вы-
слушал мистера Эволта, не задал ни одного вопроса и побла-
годарил его за приезд. Потом он вышел во двор. Ферма Раппа
стоит на высокой равнике, и с нее ему были хорошо видны
золотящиеся поля «Речной Долины»; целый час он смотрел
на них не отрываясь. Его пытались отвлечь, но безуспешно.
Прозвонил колокол к обеду, и мать стала звать Бобби в дом —
и звала до тех пор, пока наконец ее муж не сказал: «Не надо.
Оставь ты его».
Ларри, младший брат Бобби, тоже отказался повино-
ваться колоколу. Он ходил вокруг Бобби кругами, не в силах
помочь, но горя желанием что-то сделать, даже несмотря на
то, что ему было велено «убираться». Потом, когда его брат
пошел через поля к Холкомбу, Ларри увязался следом.
— Эй, Бобби. Послушай. Если уж мы куда-то идем, мо-
жет, лучше взять машину?
Брат не отвечал. Он нарочно шел пешком, точнее,
даже бежал, но Ларри не составляло труда идти с ним вровень.
Хотя ему было еще только четырнадцать, он был выше рос-
том, выносливее, и ноги у него были длиннее. А Бобби, при
всех своих спортивных заслугах, был едва ли не ниже средне-
го роста — ладненький, стройный мальчик с открытым, кра-
сивым ЛИЦОМ.
— Эй, Бобби. Послушай. Тебе все равно не разрешат
на нее посмотреть. Ничего не выйдет.
Бобби обернулся и сказал:
— Иди назад. Ступай домой.
трумени то ХАЙЯНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО _
Зо
Ларри чуть поотстал, но продолжал идти следом. Не-
смотря на иссушающее тепло тыквенной поры, оба взмокли
от пота, пока добрались до полицейского кордона у фермы
«Речная Долина». Там уже собралисьте, кто был дружен с Клат-
терами, и просто любопытные со всего округа, но никто не
был допущен за ограждение; его убрали лишь на короткое вре-
мя, чтобы выпустить четыре санитарные машины — именно
такое их число понадобилось, чтобы вывезти трупы, — и авто-
мобиль с полицейскими. Когда мальчики пришли, все как раз
говорили о Бобби Раппе. Потомучто Бобби, какему пришлось
узнать еще до наступления сумерек, считался главным подо-
зреваемым.
Из окна своей комнаты Сьюзен Кидвелл видела, как
белый кортеж промчал мимо, и смотрела ему вслед, пока он не
скрылся за углом и летучая пыль немощеной улицы снова не
осела на дорогу. Потом в поле ее зрения возник Бобби, полу-
скрытый тенью высокого младшего брата. Он, пошатываясь,
брел по направлению к ее дому. Сьюзен вышла ему навстречу:
— Я так хотела сама тебе сказать.
Бобби заплакал. Ларри остановился у ограды дворика
«Учительской» и привалился спиной к дереву. Он никогда в
жизни не видел, как Бобби плачет, и не желал видеть, поэто-
му опустил глаза.
Далеко, в городе Олате, в гостиничном номере с за-
шторенными, чтобы приглушить свет полуденного солнца, ок-
нами спал Перри. Рядом сним бормотал маленький приемник.
Перри даже не стал раздеваться — только скинул сапоги. Он
просто упал ничком поперек кровати, как будто сон был дуби-
ной, которой его огрели сзади. Сапоги, черные с серебряными
пряжками, мокли в ванне с теплой, чуть розоватой водой.
В нескольких милях к северу вуютной кухоньке скром-
ного сельского домика Дик уплетал воскресный обед. Домаш- `
ние: мать, отец и младший брат Дика — не заметили в его по-
ведении ничего странного. Он вернулся домой в полдень, по-
целовал мать, с готовностью ответил на вопросы отца о своей
неожиданной поездке в Форт-Скотт и как ни в чем не бывало
уселся за стол. Когда обед подошел к концу, мужчины устрои-
лись перед телевизором смотреть баскетбольный матч. Пере-
труменн ото ЖАВДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
32
дача только началась, как вдруг отец с изумлением услышал
храп Дика. Вот уж никогда не думал, говорил он потом млад-
шему сыну, что доживу до того дня, когда Дик заснет на бас-
кетболе. Но, разумеется, он не мог себе представить, насколь-
ко устал Дик, и не знал, что его соня сын, помимо всего про-
чего, за прошедшие двадцать четыре часа проехал больше
восьми сотен миль.
часть 8
нсизвестные мица
ПОНЕДЕЛЬНИК, ШЕСТНАДЦАТОЕ НОЯБРЯ 1959 ГОДА,
тоже был прекрасным образчиком фазаньей погоды в высо-
ких пшеничных равнинах западного Канзаса — день, полный
изумительно яркого неба, сверкающего, как слюда. В прежние
годы Энди Эрхарт частенько в эту пору проводил охотничьи
деньки на ферме «Речная Долина», в гостях у своего доброго
друга Герба Клаттера, и нередко в этих спортивных экспеди-
циях его сопровождали трое других ближайших друзей Гер-
ба: доктор Дж. Э. Дэйл, ветеринар; Карл Майерс, владелец
молочной фермы; и Эверет Огберн, бизнесмен. Каки Эрхарт,
руководитель Экспериментальной сельскохозяйственной
станции Канзасского университета, все трое были весьма ува-
жаемыми гражданами Гарден-Сити.
Сегодня четверо старых товарищей вновь собрались
взнакомые места, но снезнакомой целью и странным, неспор-
тивным инвентарем — швабрами и ведрами, жесткими щетка-
ми и корзиной, набитой тряпками и бутылками с едкими мо-
ющими средствами. Охотники были одеты в самую поношен-
ную одежду. Ибо, чувствуя, что таков их христианский долг,
они вызвались вычистить все четырнадцать комнат в доме на
ферме «Речная Долина»: комнаты, в которых четыре члена
семьи Клаттеров были убиты, как значилось в свидетельствах
о смерти, «неизвестным лицом или лицами».
До фермы Эрхарт и его спутники ехали в молчании.
Один из них позже рассказывал:
— Нас будто кто-то выключил. Дикая ситуация. Ведь
мы ехали туда, где всегда встречали такой теплый прием.
Это был особый случай, и патрульный на шоссе пропус-
тил их без разговоров. Еще полмили они проехали по тенистой
вязовой аллее, ведущей к дому Клаттеров. Альфред Стоуклейн
вышел навстречу, чтобы подтвердить полиции их личности.
трумени сто ХАВДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
ао5
Сначала они спустились в котельную, где был обнару-
жен труп связанного мистера Клаттера, в одной пижаме ле-
жавшего на картонной коробке от матраца. Закончив уборку
там, они перешли в комнату для игр, где был застрелен Кень-
он. Кушетка, которую Кеньон когда-то спас и починил, а Нэн-
си украсила покрывалом и вышитыми подушками, была зали-
та кровью; ее, как и коробку от матраца, следовало сжечь. По
мере того, как уборщики передвигались от подвала до спален
третьего этажа, где были убиты Нэнси и ее мать, у них скапли-
валось все больше топлива для будущего костра: запачканное
кровью постельное белье, матрацы, прикроватные коврики,
плюшевый медвежонок.
Альфред Стоуклейн, человек обычно неразговорчи-
вый, о многом рассказал, пока таскал горячую воду и всячес-
ки помогал убирать. Он выразил пожелание, чтобы «народ
перестал болтать языком и уяснил наконец», почему ни он,
ни его жена, хотя живут от силы в ста ярдах от дома Клатте-
ров, не слышали «почитай ничего» — даже эха выстрелов — из
того зверства, что здесь творилось:
— Шериф и его ребята, которые тут отпечатки со всех
брали и чиркали в блокнотиках, у них-то котелок варит, они
понимают, почему так вышло. Как получилось, что мы не слы-
шали. С одной стороны, ветер. Западный ветер, вот как сей-
час, относит звук в сторону. Потом, еще этот большой амбар
между его домом и нашим. Он все глушит. Вам-то, небось, это
и в голову бы не пришло? А уж он, тот, что все это сделал, на-
верняка знал, что мы не услышим. А то разве стал бы так рис-
ковать — палить из ружья среди ночи, даеще четыре раза! Надо
быть просто ненормальным. Конечно, вы можете сказать, что
он и так ненормальный. Какой нормальный человек может
такое совершить? Только я думаю, тот, кто это сделал, про-
считал все до точки. Он знал. А я знаю одно: мы с моей миссис
вчера в последний раз здесь ночевали. Мы перебираемся в
домик поближе к шоссе.
Мужчины трудились с полудня до заката. Потом погру-
зили в пикап все, что предстояло сжечь, и Стоуклейн повез
их в дальнюю, северную часть ранчо, на окрашенное в ров-
ный охряно-желтый ноябрьский цвет пшеничное поле. Там
они разгрузили пикап и сложили пирамиду из вышитых Нэн-
трумени тт ХААЯНОКРОВНОЕ УБИИСТВО.
86
си подушечек, простынь, матрацев, кушетки из игровой; Сто-
уклейн полил ее керосином и бросил спичку.
Ближе всех из присутствующих к семье Клаттеров был
Энди Эрхарт. Мягкий, неизменно благожелательный, истин-
ный ученый струдовыми мозолями на руках и загорелой шеей,
он был однокурсником Герба по Канзасскому университету.
— Мы сним дружили тридцать лет, — говорил он поз-
же; за эти три десятилетия Эрхарту довелось увидеть, как его
друг из малооплачиваемого сельскохозяйственного агента
округа вырос в одного из самых известных и уважаемых хозя-
ев в этих краях. — Все, чем Герб владел, он заработал сам — с
Божьей помощью. Он был человеком скромным, но гордым,
и унего были все основания для гордости. Он воспитал пре-
красных детей. Он кое-что сделал в этой жизни.
«Но вот она, его жизнь — горит жарким пламенем, вот
горит то, что он сделал. Как это могло случиться?» — спраши-
вал себя Эрхарт, глядя на разгорающийся костер. Как получи-
лось, что такие труды, такие несомненные добродетели в од-
ночасье превратились в дым, который постепенно тает, ухо-
дя в вышину и всасываясь в огромное, прожорливое небо?
Канзасское бюро расследований, организация со штаб-
квартирой в Топике, состоит из девятнадцати опытных детек-
тивов, разбросанных по всему штату на случай, если какое-то
дело выйдет за пределы компетенции местных властей. Пред-
ставитель Бюро в Гарден-Сити, который отвечает почти за
весь западный Канзас, — стройный и красивый сорокасеми-
летний мужчина, канзасец в четвертом поколении, Элвин
Адамс Дьюи. Шерифу округа Финней, Эрлу Робинсону, волей-
неволей пришлось просить Эла Дьюи взять на себя расследо-
вание дела Клаттеров. Это было неизбежно. Неизбежно и за-
кономерно. Ибо Дьюи, сам бывший шериф округа Финней (с
1947 по 1955 год), а до того — специальный агент ФБР (в пери-
од между 1940 и 1945 годами он служил в Новом Орлеане, в
Сан-Антонио, в Денвере, в Майами и в Сан-Франциско), был
профессионалом и потому был способен раскрыть даже та-
кое запутанное преступление, как это, на первый взгляд, не-
мотивированное и не поддающееся объяснению убийство.
Кроме того, это задание стало для него, как он говорил поз-
трумени то ХААДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
87
же, «делом личным». Эрл не уставал повторять, что они с же-
ной «искренне любили Герба и Бонни», «каждое воскресенье
виделись с ними в церкви, много раз бывали у них в гостях и
приглашали их ксебе», и добавлял: «Но даже если бы я незнал
Клаттеров так хорошо, это бы ничего не изменило. Потому
что я повидал на своем веку немало скверного, можете мне
поверить. Но ни разу не встречал такой гнусности. Не знаю,
сколько времени у меня на это уйдет, может быть — вся остав-
шаяся жизнь, но я выясню, что произошло в этом доме: кто
убил и почему».
В конце концов к расследованию подключили целых
восемнадцать человек, и в том числе трех самых способных
следователей Канзасского бюро расследований, специальных
агентов Гарольда Ная, Роя Черча и Кларенса Дунца. Когдаони
прибыли в Гарден-Сити, Дьюи судовлетворением заметил, что
подобралась «сильная команда».
— Ну, теперь держись, — сказал он, обращаясь к неиз-
вестному преступнику.
Кабинет шерифа находится на четвертом этаже зда-
ния окружного суда; это типовое цементно-серое строение
расположено в центре во всем остальном очень красивого
сквера. В настоящее время Гарден-Сити, который некогда был
довольно неспокойным пограничным городом, совсем при-
тих. У шерифа не так уж много работы, и в его офисе — трех
скудно обставленных комнатах— обыкновенно отсиживают-
ся праздные служители закона; миссис Эдна Ричардсон, гос-
теприимный секретарь шерифа, неизменно располагает пол-
ным кофейником кофе и уймой времени для того, чтобы по-
чесать языком. Точнее, располагала до тех пор, пока «не при-
ключилась эта ужасная история с Клаттерами», приманившая
«всех этих иногородних», которые только раздувают «всю эту
газетную шумиху». Газеты от Чикаго на востоке до Денвера на
западе пестрели заголовками, посвященными убийству Клат-
теров, и в Гарден-Сити действительно съехалось немало жур-
налистов.
В понедельник, в полдень, Дьюи проводил пресс-кон-
ференцию в офисе шерифа.
— Я буду излагать факты, а не гипотезы, — сообщил он
собравшимся репортерам. — Значит, так. Основной факт, о
трумени ото
ХАВДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО 38
котором мы не должны забывать, заключается в том, что мы
имеем дело не с одним убийством, а с четырьмя. И мы не зна-
ем, кто изчетверых убитых был главной мишенью. Первооче-
редной жертвой. Это могли быть Нэнси, или Кеньон, или лю-
бой из их родителей. Некоторые говорят — ну, в общем, счи-
тается, что это был мистер Клаттер. Потому что у него пере-
резано горло; с ним обошлись наиболее жестоко. Но это все-
го лишь гипотеза, а не факт. Если бы можно было установить,
в каком порядке умерли члены семьи, было бы легче, но коро-
нер’ не в состоянии это определить; он знает лишь, что убий-
ства произошли в промежутке между одиннадцатью вечера
субботы и двумя утра воскресенья.
Потом, отвечая на вопросы, он сказал: нет, никто из
женщин не подвергся «сексуальным домогательствам»; нет,
насколько известно, в доме ничего не украдено, и да, он тоже
думает, что это «подозрительное совпадение» — то, что мис-
тер Клаттер застраховал свою жизнь на сорок тысяч долла-
ров скомпенсацией вудвоенном размере примерно за восемь
часов до смерти. Однако Дьюи был «готов дать голову на от-
сечение», что нет никакой связи между этим полисом и пре-
ступлением; откуда ей взяться, когда единственные, кто вы-
игрывал в этом случае — две старшие, оставшиеся в живых
дочери мистера Клаттера, миссис Дональд Джарчоу и мисс
Беверли Клаттер? И, сказал он репортерам, да, у него есть
свое мнение насчет того, одним человеком или двумя было
совершено преступление, но он предпочитает пока его не
высказывать.
На самом же деле в тот момент определенного отве-
та на этот вопросу Дьюи еще не было. Пока что он обдумы-
вал пару идей — или, говоря его словами, «концепций» — и,
восстанавливая картину преступления, разрабатывал как
«концепцию одного убийцы», так и «концепцию двух убийц».
В прошлом убийца, по-видимому, был другом семьи или, во
всяком случае, человеком, который знал больше, чем можно
узнать случайно о доме и его обитателях: ему было известно,
что двери запирают редко, что мистер Клаттер спит один в
хозяйской спальне на первом этаже, что миссис Клаттер и
дети занимают отдельные спальни на третьем этаже. Этот
человек, как представлялось Дьюи, подошел к дому пешком,
ТРУменн тот.
ХАВДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО ЗО
вероятно около полуночи. Свет в окнах уже не горел, Клат-
теры спали, а что касается Тэдди, сторожевого пса — ну, Тэд-
ди всегда тушевался при виде оружия. Он, должно быть, под-
жал хвост, заскулил и уполз в кусты. Проникнув в дом, убий-
ца первым делом перерезал телефонные провода в кабине-
те мистера Клаттера и на кухне; затем он отправился в спаль-
ню мистера Клаттера и разбудил его. Под дулом ружья мис-
тер Клаттер был вынужден повиноваться приказам налетчи-
ка и поднялся с ним на третий этаж, где они разбудили ос-
тальных членов семьи. Потом убийца дал ему шнур и плас-
тырь и приказал связать жену и залепить ей рот, связать дочь
(которой, непонятно почему, рот не залепили) и привязать
их к кроватям. После этого отца с сыном согнали в подвал;
там преступник заставил мистера Клаттера заклеить рот
Кеньону и привязать его к кушетке в игровой комнате. По-
том он привел мистера Клаттера в котельную, оглушил уда-
ром по голове, залепил ему рот и связал. После этого, полу-
чив полную свободу действий, убийца одного за другим при-
кончил всех членов семьи, каждый раз исправно подбирая
стреляную гильзу. Исполнив задуманное, он погасил свет во
всех комнатах и скрылся.
Возможно, так все и было; существовала такая вероят-
ность. Но Дьюи сомневался:
— Если бы Герб решил, что его семье угрожает опас-
ность, смертельная опасность, он бы дрался как лев. А Герб —
это вам не дохляк какой-нибудь: здоровый мужик и в отличной
форме. Да и Кеньон тоже — сильный, как отец, даже сильнее,
широкоплечий мальчик. Трудно себе представить, чтобы один
налетчик, пусть даже вооруженный, мог одолеть их обоих.
Кроме того, были основания предполагать, что все
четверо были связаны одним человеком: во всех четырех слу-
чаях применялся один и тот же узел, «полуштык».
Дьюи, как и большинство его коллег, склонялся ко вто-
рой гипотезе, которая во многих чертах совпадала с первой,
но имела одно важное отличие: убийца был не один, но с со-
общником, который помог ему справиться с жертвами, а по-
том связал их и заклеил им рты. Однако этот вариант тоже не
был безукоризненным. Дьюи, например, не мог понять, «как
получилось, что два индивидуума достигли одинаковой степе-
труменн ото ХААДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
@7а
ни ярости, той психопатической ярости, какая способна при-
вести к столь зверскому преступлению». И пояснял:
— Допустим, убийца был знаком с семьей Клаттеров;
допустим, что он действительно самый обычный человек, во
всем обычный, за исключением того, что у него бзик — безум-
ная неприязнь к Клаттерам или к одному из Клаттеров. Где
же он нашел напарника, еще одного настолько сумасшедшего
человека, что тот взялся ему помочь? Неувязка. Нонсенс. Как,
впрочем, и все, что связано с этим делом.
После пресс-конференции Дьюи удалился в свой ка-
бинет — комнату, которую ему временно выделил шериф. Там
стоял стол и два стула с прямой спинкой. Стол был завален
вещественными доказательствами, которые Дьюи однажды
надеялся продемонстрировать в зале суда: полоски пластыря
и куски шнура, снятые с жертв и упакованные в полиэтилено-
вые пакеты (в качестве улик они мало чего стоили, поскольку
и то и другое можно было купить в любой точке Соединен-
ных Штатов), — и фотографиями, сделанными на месте пре-
ступления полицейским фотографом: двадцать увеличенных
глянцевых снимков раздробленного черепа мистера Клатте-
ра, обезображенного до неузнаваемости лица его сына, свя-
занных рук Нэнси, остановивигихся тоскливых глаз ее матери
и тому подобного. В ближайшие дни Дьюи предстояло прове-
сти много часов за изучением этих фотографий в надежде,
что он внезапно что-нибудь увидит, что какая-нибудь ключе-
вая деталь вдруг обнаружит себя:
— Это каккартинки-головоломки. Те, под которыми пи-
шут: «Сколько зверей здесь нарисовано?» Можно сказать, что
я как раз этим и занимаюсь — ищу спрятанных зверей. Я чув-
ствую, что они должны там быть, другой вопрос, удастся ли
мне их увидеть.
Кстати сказать, одна изфотографий — снимоккрупным
планом мистера Клаттера и коробки, на которой он лежал, уже
дала кое-что ценное: следы, пыльные отпечатки подошвы с
ромбическим рисунком, невидимые невооруженным глазом,
запечатлелись на пленке; фотовспышка, увеличив контраст-
ность, выявила их с превосходной четкостью. Эти отпечатки,
вместе с найденным натой же картонной коробке бесстыдным
кровавым отпечатком подошвы с рисунком в виде кошачьей
трумени ст ХАЯЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
О
лапки, были единственными «серьезными уликами», о которых
могли бы сообщить следователи. Но не сообщали; Дьюи и его
команда решили пока держать находку в секрете.
Среди прочих предметов на столе Дьюи лежал днев-
ник Нэнси Клаттер. Дьюи уже бегло просматривал его и те-
перь взялся за подробное изучение. Дневник начинался втри-
надцатый день рождения Нэнси и заканчивался приблизитель-
но за два месяца до ее семнадцатилетия; не содержащие ниче-
го чувственного или сногсшибательного откровения умной
девочки, которая обожала животных, любила читать, гото-
вить, шить, танцевать, ездить верхом, — всеми любимой хо-
рошенькой девственницы, которая считала, что «флиртовать
весело», но при этом «по-настоящему и верно любила Бобби».
Первым делом Дьюи прочел последнюю запись. Она состоя-
ла изтрех строк, выведенных Нэнси за час или два до смерти:
«Приезжала Джолен К., я показала ей, как печь пирог с виш-
нями. Занималась с Рокси. Приходил Бобби, смотрели телик.
В одиннадцать он ушел».
Юный Рапп, как предполагалось последний человек,
который видел Клаттеров живыми, уже подвергся обстоятель-
нейшему допросу, и хотя он бесхитростно рассказал о том, что
провел «самый обычный вечер» с Клаттерами, его вызывали
повторно, для проверки показаний на детекторе лжи. Сразу
было видно, что полиция пока не готова исключить его из
числа подозреваемых. Сам Дьюи не считал, что мальчик «как-
то к этому причастен», однако не подлежало сомнению, что
на этой начальной стадии расследования Бобби был един-
ственным человеком, которому можно приписать мотив, пусть
даже слабый. Не раз и не два в своем дневнике Нэнси упоми-
нала о ситуации, которая, предположительно, могла послу-
жить мотивом: требование отца «порвать» с Бобби, перестать
с НИМ «так часто встречаться», основанное на том, что Клат-
теры — методисты, а Раппы — католики, а это, с его точки зре-
ния, совершенно исключало всякую надежду влюбленных на
брак. Но те фразы из дневника, которые особенно мучили
Дьюи, не были связаны с этим. Нет, ему не давали покоя дру-
гие— те, в которых говорилось о коте, о таинственной кончи-
не любимца Нэнси Бубса, которого, согласно записи, сделан-
ной за две недели до ее собственной смерти, она нашла в ам-
трумени сто ЖААДНОКНРОВНОЕ УБИЙСТВО
оо
баре павшим жертвой, как она подозревала (но не объясняла
почему), отравителя: «Бедный Бубс. Я похоронила его в осо-
бом месте». Читая об этом, Дьюи чувствовал, что гибель кота
может оказаться очень важной. Если кота отравили, не могло
ли это быть маленькой, но злонамеренной прелюдией к убий-
ству людей? Он твердо решил найти то «особое место», даже
если ему придется прочесать всю обширную территорию «Реч-
ной Долины».
Пока Дьюи занимался дневником, его основные помощ-
ники, агенты Черч, Дунц и Най, колесили по округе, беседуя,
как выразился Дунц, «с кем угодно, лишь бы узнать хоть что-
то»: сучителями холкомбской школы, где и Кеньоном и Нэнси
гордились как круглыми отличниками; с работниками из «Реч-
ной Долины» (которых весной и летом порой набиралось до
восемнадцати человек, но в этот золотисто-коричневый сезон
кроме Джеральда Ван Влита их оставалось лишь трое, не счи-
тая миссис Хелм); с друзьями убитых; с соседями; и, очень под-
робно, с родственниками. Родственников, приехавших издале-
ка и из ближних мест на похороны, которые должны были со-
стояться в средуутром, набралось около двадцати человек.
Гарольду Наю, самому молодому из команды Дьюи,
энергичному маленькому человечку тридцати четырех лет с
беспокойными, подозрительными глазами, острым носиком
и подбородком, а также не менее острым умом, была поруче-
на, как он сам говорил, «чертовски тонкая работа» — опро-
сить родственников Клаттеров: «Это мучительно и для меня
и для них. Когда расследуется убийство, приходится забыть
об уважении к скорби. Или к семейным тайнам. Или к лич-
ным чувствам. Приходится задавать вопросы, и некоторые из
них больно ранят». Но ни один из опрошенных ни на один
его вопрос («Я исследовал эмоциональный фон. Я думал, что
услышу о какой-нибудь женщине, — любовный треугольник.
Судите сами: мистер Клаттер был довольно молодой, вполне
здоровый мужчина, а его жена была полуинвалид, спала в от-
дельной спальне... ») не сообщил ничего полезного; даже две
старших дочери не смогли выдвинуть никаких предположе-
ний о мотиве преступления. Короче говоря, Най узнал толь-
ко одно: «Из всех людей во всем мире Клаттеры давали мень-
ше всего повода для убийства».
ТРУМеНи поте
ХАВДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО О
В конце дня, когда трое агентов собрались в кабинете
Дьюи, выяснилось, что Дунцу и Черчу повезло больше Ная —
Братишки Ная, как его называли коллеги. (У Членов Канзас-
ского бюро расследований было пристрастие к прозвищам;
Дунца прозвали Стариком — незаслуженно, поскольку этому
крупному, но легконогому, похожему на кота широколицему
мужчинееще не было пятидесяти, а Черч, которому было ше-
стьдесят или около того, румяный и всегда подтянутый чело-
век, по словам коллег, «жесткий» иумеющий «раскалывать бы-
стрее всех в Канзасе», прозывался Кудрявым — за редкие во-
лосы и залысины. Оба они в ходе расспросов уцепились за
«многообещающие ниточки».
История Дунца касалась отца и сына, которых здесь
называли Джон-старший и Джон-младший. Несколько лет
назад Джон-старший вел с мистером Клаттером незначи-
тельную деловую операцию, результатом которой Джон-
старший остался недоволен, почуяв, что Клаттер подкинул
емунетот шар. Теперь и Джон-старший и его сын пьянство-
вали; впрочем, Джон-младший часто попадал в тюрьму за
пьянство. В один злосчастный день отец и сын, осмелев от
виски, явились домой к Клаттерам с намерением «разо-
браться с Гербом». Но им не представилась такая возмож-
ность, поскольку мистер Клаттер, трезвенник, агрессивно
настроенный против спиртного и алкоголиков, схватил
ружье и отконвоировал их за пределы своей территории.
Джоны такой неучтивости не простили; всего лишь месяц
назад Джон-старший говорил своему знакомому: «Как поду-
маю об этом ублюдке, у меня аж пальцы сводит. Так бы и
задушил его».
«Ниточка» Черча была того же характера. Он тоже
слышал о человеке, который, по общему признанию, питал к
мистеру Клаттеру вражду: некий мистер Смит (хотя это не на-
стоящее имя) был убежден, что владелец «Речной Долины»
пристрелил его охотничью собаку. Черч осмотрел дом Смита
и увидел в сарае свисающую со стропила веревку, завязанную
тем же узлом, каким были связаны Клаттеры.
Дьюи сказал:
— Возможно, мы на верном пути. Личные счеты — не-
нависть, вышедшая из-под контроля.
>
тоуменн ото
ХАВДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО ОД
— Если только не ограбление, — заметил Най, хотя ограб-
ление как мотив дляубийства обсуждалось не рази было вприн-
ципе отвергнуто. Против этой версии было много аргументов,
и самым сильным являлся тот, что отвращение мистера Клат-
теракналичным деньгам давно стало притчей во языцех; у него
небыло сейфа, и он никогда не держал при себе крупных сумм.
Ктому же, если это было ограбление, почему грабитель не взял
драгоценности миссис Клаттер — золотое обручальное кольцо
и колечко с бриллиантом? И все-таки Ная эти аргументы не
убеждали: «Сама схема попахивает грабежом. Что вы скажете
насчет пустого бумажника Клаттера? Кто-то копался в нем и
бросил на кровати — вряд ли это был сам владелец. А кошелек
Нэнси? Кошелек валялся на полу в кухне. Как он туда попал?
Да, и в доме ни гроша. Ну, два доллара, ладно. Мы нашли два
доллара в конверте на столе Нэнси. Но нам известно, что Клат-
тер только накануне обналичил чек на шестьдесят долларов. По
крайней мере полсотни должно было остаться. Некоторые го-
ворят, мол, никто не станет убивать четверых человек ради
пятидесяти долларов. И еще говорят, что убийца мог и забрать
деньги, но только затем, чтобы ввести нас в заблуждение, за-
ставить думать, что его целью был грабеж. Не знаю, не знаю!»
Когда стемнело, Дьюи прервал совещание, чтобы по-
звонить жене, Мэри, и предупредить, что кужину он не успе-
ет. Она сказала:
— Да. Хорошо, Элвин, — но он почувствовал в ее голо-
се нехарактерное волнение. У Дьюи было два маленьких сына,
он был женат семнадцать лет, и Мэри, бывшая стенографист-
ка ФБР, с которой он познакомился в Новом Орлеане, с пони-
манием относилась к издержкам его профессии: неурочной
работе и внезапным звонкам, призывающим его в отдаленные
уголки штата.
Он спросил:
— Случилось что-нибудь?
— Нет, что ты, — поспешно сказала она. — Только, ког-
да придешь домой, тебе придется позвонить в дверь. Я поме-
няла все замки.
Он все понял.
— Не волнуйся, милая. Просто запри двери и включи
свет над крыльцом.
тромени ото ЖАВДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
ОБ
Когда Дьюи повесил трубку, кто-то из коллег спросил
его:
— В чем дело? Мэри боится?
— Черт возьми, — ответил Дьюи. — Не только она, все.
Не все. Уж во всяком случае не вдовствующая почтмей-
стерша, бесстрашная миссис Миртл Клэр, которая презирала
своих сограждан: «трусливые людишки, трясутся от страха как
зайцы и боятся глаз сомкнуть», а сама про себя говорила так:
— Наша-то старушка спит как всегда отлично. Если я
кому нужна, пусть делают со мной все что хотят. (Одиннад-
цать месяцев спустя группа вооруженных налетчиков в мас-
ках, поймав ее на слове, ворвалась в здание почты и облегчи-
ла кассу этой дамы на девятьсот пятьдесят долларов.)
Как обычно, мнение миссис Клэр разделяли очень
немногие. По словам владельца одного магазина скобяных
изделий в Гарден-Сити, «замки и задвижки стали самым ходо-
вым товаром. Какая марка, народу без разницы, лишь бы запи-
рался». Воображение, разумеется, способно открыть любую
дверь — повернуть ключ и впустить в дом ужас. Во вторник на
рассвете охотники из Колорадо, чужаки, понятия не имевшие
о местной трагедии, покинув прерии, были поражены тем, что
увидели, проходя через Холкомб: почти в каждом доме горел
свет, и вярко освещенных комнатах полностью одетые люди,
целыми семьями, всю ночь сидели без сна, тревожно прислу-
шиваясь. Чего они так боятся? «Это может случиться снова».
Таким, с некоторыми вариантами, был общий ответ. Однако
одна женщина, учительница из школы, заметила:
— Паника была бы наполовину меньше, случись это с
кем угодно, кроме Клаттеров. С кем угодно, менее достойным
восхищения. Не столь преуспевающим. Не так надежно защи-
щенным. Но эта семья воплощала в себе все, что здешние
жители больше всего ценят и уважают, и то, что такое несчас-
тье произошло именно с Клаттерами, — ну, для нас это все рав-
но что узнать, будто Бога нет. Кажется, что жизнь потеряла
смысл. На мой взгляд, люди не столько напуганы, сколько глу-
боко подавлены.
Другая причина паники, самая простая и самая гадкая,
была в том, что мирному до настоящего времени сообществу
>
тоумен ото
ХААЯНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО 0
соседей и старых друзей внезапно пришлось пережить досе-
ле не испытанный приступ недоверия друг к другу; понятное
дело, они полагали, что убийца находится среди них, и все
как один готовы были подписаться под словами Артура Клат-
тера, брата покойного, которые тот произнес в беседе с жур-
налистами в вестибюле гостиницы в Гарден-Сити я ноября:
«Когда все выяснится, держу пари, что убийцу обнаружат не
дальше чем в десяти милях от того места, где мы сейчас нахо-
димся».
Примерно в четырехстах милях к востоку от того ме-
ста, где в тот момент находился Артур Клаттер, двое молодых
людей сидели в кабинке «Закусочной Орла», дешевом ресто-
ранчике Канзас-Сити. Один — узколицый, с выколотым на пра-
вом плече синим котом — уже расправился снесколькими сэн-
двичами с курятиной и теперь поглядывал на еду своего при-
ятеля: нетронутый гамбургер и стакан сладкого пива, в кото-
ром таяли три таблетки аспирина.
— Перри, малыш, — проговорил Дик. — Ты ведь не хо-
чешь этот бургер. Я его возьму.
Перри пододвинул к нему тарелку.
— Господи Боже! Ты можешь хоть какое-то время мне
не мешать?
— А ты бы не перечитывал одно и то же по пятьдесят
раз.
Речь шла о передовице «Стар» за 17 ноября. Озаглав-
ленная «Четверо убитых, горстка улик», статья была продол-
жением вчерашнего сообщения о происшествии и заканчива-
лась таким обобщающим абзацем:
«Следователям приходится заниматься поиском убий-
цы или убийц, чья хитрость очевидна, а мотивы — нет. Посу-
дите сами — этот убийца или убийцы:
— предусмотрительно перерезали шнуры обоих теле-
фонов в доме;
— связали свои жертвы и залепили им рты, но при этом
никаких признаков борьбы нет;
— не оставили после себя беспорядка и никаких сле-
дов того, что они что-нибудь искали, —за исключением, разве
что, бумажника Клаттера;
трумени о ХЯЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
бя
— застрелили четверых человек в разных частях дома
и хладнокровно подобрали гильзы;
— проникли в дом и покинули его, никем не замечен-
ные;
— действовали немотивированно, если отмести, как
это делают следователи, неудачную попытку ограбления».
— «Этот убийца или убийцы», — вслух прочел Перри. —
Тут ошибка. Грамматическая. Должно быть «этот убийца или
этиубийцы». — Отхлебнув приправленного аспирином пива,
он продолжал: — Как бы там ни было, я в это не верю. Как и
ты. Признай, Дик. Будь честным. Ты же неверишь в то, что не
осталось никаких улик?
Вчера, внимательно прочитав газеты, Перри задал тот
же самый вопрос, и Дику, считавшему, что он дал на него ис-
черпывающий ответ («Слушай. Если бы эти ковбои могли най-
ти хоть какую-то зацепку, мы бы за сто миль услышали топот
копыт»), не хотелось отвечать еще раз. И емуужасно надоело
спорить, когда Перри вновь принимался за свое: «Я всегда
доверял предчувствиям. Только поэтому я еще жив. Помнишь
Вилли-Сороку? Он говорил, что я настоящий «медиум», а он
знает толк в таких вещах. Он сказал, что у меня высокая сте-
пень экстрасенсорного восприятия. Что-то вроде встроенно-
го радара я вижу вещи до того, как смогу их увидеть глазами.
Очертания надвигающихся событий. Взять, к примеру, моего
брата и его жену. Джимми и его жену. Они были без ума друг
от друга, но он был дьявольски ревнив и своей ревностью и
подозрениями довел ее до того, что она застрелилась, а на
следующий день сам Джимми пустил себе пулю в лоб. Когда
это случилось, в 1949 году, я был с отцом на Аляске недалеко
от Серкл-Сити и сказал папе: «Джимми умер». А через неделю
нам сообщили. Клянусь Богом. В другой раз, в Японии, я по-
могал грузить судно и на минутку присел отдохнуть. Вдруг внут-
ренний голос мне говорит: «Прыгай!» Я отпрыгнул футов,
наверное, на десять, и в то же мгновение прямо на то место,
где я сидел, рухнул груз весом в тонну. Я могу привести хоть
сотню таких примеров. Мне плевать, веришь ты мне или нет.
Скажем, прямо перед тем, как произошла авария, я увидел все,
что должно было случиться. Увидел в голове: дождь, мото-
цикл заносит, я лежу в крови с переломанными ногами. И сей-
4 «Хладнокровное убийство»
>
трумени ото ХЯЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
о8
час такая же штука. Я чувствую предупреждение. Что-то мне
подсказывает, что здесь ловушка. — Он похлопал по газете
ладонью. — Слишком много недомолвок».
Дик заказал себе еще гамбургер. Последние несколь-
ко дней его мучил голод, который ничем нельзя было унять:
ни тремя бифштексами подряд, ни дюжиной шоколадных ба-
тончиков, ни фунтом леденцов. Перри, напротив, лишился
аппетита; он держался только на своем любимом пиве, аспи-
рине и сигаретах.
— Понятно, что ты дергаешься, — сказал ему Дик. —
Брось, малыш. Не гони волну. Нам подфартило. Вышло иде-
альное убийство.
— Странное утверждение, если учесть все обстоятель-
ства, — сказал Перри. Спокойствие, с которым он говорил,
подчеркивало каверзность его слов. Но Дик проглотил их,
даже улыбнулся — и улыбнулся мастерски. Вот, как бы говори-
ла эта детская улыбка, очень приятный молодой человек, ми-
лый, приветливый, такому можно доверить побрить себя опас-
ной бритвой.
— О’кей, — сказал Дик. — Может, у меня неверные све-
дения.
— Слава тебе Господи...
— Но в целом прошло идеально. Мы выбили мяч за
границы поля. Он потерялся. И его не найдут. Нет никакой
связи.
— А мне кажется, есть. — Перри знал, что зашел слиш-
ком далеко. Но не остановился: — Флойд, так, кажется, его
зовут? — Удар, пожалуй, ниже пояса, но Дикэто заслужил, пора
уже его одернуть, спустить поближе к земле, как бумажного
змея. Как бы там ни было, Перри с опаской наблюдал за при-
знаками ярости, исказившими улыбку Дика: подбородок, губы
и все лицо застыло; в уголках рта показались пузырьки слю-
ны. Что ж, если дойдет до схватки, Перри сумеет за себя по-
стоять. Он был ниже Дика на несколько дюймов, и его коро-
тенькие, перебитые ноги могли подвести, но’он был тяжелее,
плотнее, и у него была медвежья хватка. Однако доказывать
это ему вовсе не хотелось. Как бы он ни относился к Дику (а
Перри не испытывал к нему неприязни, хотя раньше любил
Дика больше и больше уважал), было очевидно, что теперь
труменн то ХЯАДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО _ оо
они не могут без риска разойтись каждый своей дорогой. На
этот счет они были единого мнения, потому что, как сказал
Дик: «Если мы попадемся, уж лучше попасться вместе. Тогда
мы сможем хоть поддержать друг друга. Когда нас начнут об-
рабатывать, будем говорить одно и то же». Кроме того, если
он поссорится с Диком, придется проститься с дорогими для
Перри планами, которые, несмотря на перемены последних
дней, им обоим казались осуществимыми: жить вдвоем на ос-
тровах или на побережье к югу отграницы и нырять за сокро-
вищами морских глубин.
— Мистер Уэллс! — сказал Дик и поднял вилку. — Дело
того стоило. Даже если меня заметут с чеками. Стоило бы,
пожалуй, снова сесть. — Вилка спикировала и вонзилась в
крышку стола. — Прямо в сердце, дружок.
— Я не говорю, что он сдаст, — теперь, когда гнев Дика
миновал его и обрушился на другой предмет, Перри был го-
тов пойти на уступки. — Наверняка побоится.
— Конечно, — сказал Дик. — Еще бы ему не бояться. —
Право же, поразительно, как непринужденно Дик переходил
от одного настроения к другому; в один миг всякие следы зло-
бы исчезли с его лица. — А теперь насчет твоих предчувствий.
Скажи мне: если ты был так уж уверен, что разобъешься, по-
чему ж ты не остановился? Слез бы с мотоцикла и был бы цел
и здоров. Правильно?
Над этой загадкой Перри уже размышлял. Ему каза-
лось, что он разгадал ее, хотя и не до конца:
— Нет. Потому что, если уж что-то должно случиться,
тебе остается только надеяться, что этого не произойдет. Или
произойдет — смотря что тебе выгоднее. Всю жизнь чего-то
ждешь, и даже если знаешь, что будет плохо, что тут можно
поделать? Не можешь же ты перестать жить. Как в моем сне.
Мне ссамого детства часто снился один и тот же сон. Как буд-
тоявАфрике. В джунглях. Я пробираюсь между деревьями к
какому-то одному дереву. Черт, оно так омерзительно пахнет,
это дерево; меня тошнит от его вони. Только на вид оно ужас-
но красивое: у него голубые листья и с веток свисают алмазы.
Прямо как апельсины. И ради этого я к нему иду — чтобы на-
брать мешок алмазов. Но я знаю, что в ту минуту, когда я по-
дойду, втуминуту, когда я протяну руку, на меня бросится змея.
4*
трумени ото
ХААДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО {00
Змея, которая сторожит дерево. Жирная сволочь, которая
живет в его ветвях. Я знаю это заранее, понимаешь? Бог мой,
я понятия не имею, как с ней справиться. Но я прикидываю,
ну, в общем, я готов попытать счастья. Вся соль в том, что ал-
мазов я хочу сильнее, чем боюсь змеи. Поэтому я хватаю один
алмаз и стараюсь сорвать, и в это время на меня падает змея.
Мы начинаем бороться, но эта гадина такая скользкая, что я
не могу ее удержать, она сдавливает меня, и я слышу, как хрус-
тят мои кости. А потом... Как вспомню, сразу пот прошибает.
Понимаешь, она начинает меня заглатывать. Сначала ноги.
Словно зыбучие пески. — Перри умолк. Он заметил, что Дик
чистит вилкой ногти, явно не питая интереса к его снам.
— И что? — спросил Дик. — Змея тебя проглотила? Или
как?
— Ладно, не бери в голову. Это не важно.
Ноэто было важно! Развязка имела большое значение,
она была источником его маленького торжества. Однажды он
рассказал свой сон Вилли-Сороке; он описал ему могучую пти-
цу, желтую, «вроде попугая». Конечно, Вилли-Сорока— не Дик,
он тонкий, «святой». Он понял. Дик мог и посмеяться. А Пер-
ри не мог позволить, чтобы кто-то смеялся над попугаем, ко-
торый впервые прилетел в его сны, когда он был еще семи-
летним мальчиком, ненавистным и ненавидящим полукровкой
вкалифорнийском приютеу монахинь — закутанных по самые
глаза надсмотрщиц, которые лупили его за то, что он мочил-
ся в постель. Как раз после одного такого избиения, которо-
го он никак не мог забыть («Она меня разбудила. У нее был
фонарь, и она ударила меня фонарем. Потом еще раз, и еще.
А когда фонарь сломался, она продолжала бить меня в темно-
те»), появился этот попугай, прилетел во сне, «большой, как
Иисус, и желтый, как подсолнух», воинствующий ангел, кото-
рый ослепил монахинь своим клювом, выклевал им глаза и
убил, не слушая их мольбы о пощаде, а потом нежно поднял
Перри, укрыл его своим крылом и унес далеко-далеко, в рай.
С годами мучения, от которых его спасала птица, ме-
нялись; другие люди — старшие дети, отец, неверная девушка,
сержант в армии — сменили монахинь, но попугай остался,
парящий мститель. И змея, этот страж плодоносящего алма-
зами дерева, никогда не успевала пожрать Перри, она сама
трумени_ с ЖАВДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО 195
всегда бывала пожрана. А потом благословенный полет! Воз-
несение в рай, который в одном варианте был просто «ощу-
щением», ощущением могущества, непобедимого превосход-
ства, а в других вариантах сна это ощущение было связано с
конкретными событиями. «Как в кино. Возможно, когда-то я
его именно там и увидел — запомнил по фильму. Потому что
гдееще я мог видеть такой сад? С белыми мраморными ступе-
нями, с фонтанами? А далеко внизу, если дойти до края сада,
виднеется океан. Обалденный! Как возле Кармелав Калифор-
нии. Но самое прекрасное — это такой длинный-предлинный
стол. На нем столько жратвы, что представить невозможно.
Устрицы. Индейки. Хот-доги. Фрукты, из которых можно при-
готовить миллион фруктовых салатов. И все это бесплатно,
слышишь? То есть я могу есть сколько захочу, и это не будет
стоить ни цента. Так я и понимаю, куда я попал».
Дик сказал:
— Я нормальный. Мне снятся только белокурые цыпоч-
ки. Кстати о птичках, ты слышал анекдот о козе, которой при-
снился кошмар? — В этом весь Дик: всегдау него наготове гряз-
ная шуточка на любую тему. Но анекдоты он рассказывать
умел, и Перри, хоть и был в известной степени ханжа, как
обычно, не смог удержаться от смеха.
Рассказывая о своей дружбе с Нэнси Клаттер, Сьюзен
Кидвелл говорила:
— Мы были как сестры. По крайней мере, якней отно-
силась как к сестре. Первые дни после убийства я не могла
ходить в школу. Я не появлялась там до тех пор, пока не про-
шли похороны. И Бобби Рапп тоже. Какое-то время мы с Боб-
би не расставались. Он хороший мальчик, у него доброе серд-
це, но раньше с ним никогда не случалось ничего такого, что
может сравниться с потерей любимого человека. И вдобавок
ему еще пришлось пройти испытание на детекторе лжи. Я не
хочу сказать, что он обозлился, он понимал, что полиция де-
лает то, что должна делать. Но у меня в жизни случались не-
счастья и раньше, а у него — нет, и поэтому для него ударом
явилось открытие, что жизнь, оказывается, не просто один
длинный баскетбольный матч. Главным образом мы колеси-
ли по округе на его старом «форде». Взад-вперед по шоссе. К
тоумени ото _ХАВЩНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО „\е<
аэропорту и обратно. Или отправлялись в «Кри-Ми» — это
кафе для автомобилистов — сидели в машине, пили коку, слу-
шали радио. Радио играло все время; нам нечего было сказать
друг другу. Только время от времени Бобби говорил, как он
любил Нэнси и что теперь никогда и не взглянет на другую
девушку. Я-то былауверена, что Нэнси бы это не понравилось,
и так ему и сказала. Я помню — наверное, это было в понедель-
ник, — какмы поехали к реке и остановились на мосту. Оттуда
был виден дом, дом Клаттеров. И часть земли — фруктовый
сад мистера Клаттера и уходящие вдаль поля пшеницы. Где-то
в поле горел костер; жгли вещи из их дома. Все вокруг напо-
минало об убитых. Мужчины ссетями и баграми ходили вдоль
берега, но ониудили не рыбу. Бобби сказал, что они ищут ору-
жие. Нож. Ружье.
— Нэнси любила реку. Летними вечерами мы часто
приезжали сюда вдвоем на Крошке. Это лошадь Нэнси. Такая
старая, растолстевшая. Подъезжали к реке и въезжали прямо
в воду. Потом Крошка бродила по мелководью, а мы играли
на флейте и пели. Прохлаждались. Боже мой, я так и незнаю,
что с ней будет. С Крошкой. Леди из Гарден-Сити забрала со-
баку Кеньона, Тэдди. Он убежал, нашел дорогу и вернулся в
Холкомб. Но она приехала и снова его увезла. Ау меня теперь
живет кот Нэнси, Эвинруд. Но Крошка... Наверное, ее прода-
дут. Нэнси была бы возмущена. Она, наверное, пришла бы в
ярость. А накануне похорон мы с Бобби сидели возле желез-
ной дороги. Смотрели на проходящие поезда. Глупо, правда?
Как овцы в снежную бурю. Внезапно Бобби очнулся и сказал:
«Мы должны пойти проститься с Нэнси. Мы должны быть с
нею». И мы поехали в Гарден-Сити, в похоронный зал «Фил-
липс», что на Главной улице. Кажется, с нами был младший
братишка Бобби. Да, точно, был. Потому что я помню, что
мы забирали его из школы. И помню, как он сказал, что на
завтра уроки отменили, чтобы все холкомбские дети могли
пойти на похороны. Он еще рассказывал нам, что думают млад-
шие. Говорил, что все уверены, будто это работа наемного
убийцы. Я не хотела этого слышать. Сплошные сплетни и
болтовня — все, что Нэнси так презирала. Вообще мне не
важно, кто это сделал. Главное в другом: моей подруги боль-
ше нет. И если станет известно, кто ее убил, это ее не воскре-
труменн сто ХАВДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
105
сит. А что еще имеет значение? Нас не подпустили. В смысле,
в зале для панихиды. Сказали, что никому нельзя «глядеть на
усопших». Кроме родственников. Но Бобби настаивал, и на-
конец распорядитель — он знал Бобби, и, наверное, ему было
его жалко — сказал: ладно, можете пройти, только никому не
рассказывайте. Теперь я жалею, что мы туда зашли.
Четырегроба, которые едва поместились в маленькой
комнате, заваленной цветами, должны были быть заколоче-
ны еще в похоронном бюро - и это вполне понятно, ибо как
ни пытались придать убитым приличный вид, зрелище было
ужасное. Нэнси была в своем красном бархатном платье, ее
брат — в яркой шерстяной рубашке; родители были одеты бо-
лее чинно: мистер Клаттер — в темно-синем фланелевом костю-
ме, его жена — в темно-синем креповом платье; а головы тру-
пов — от чего, собственно, зрелище и было таким ужасным —
были полностью обернуты ватой: пухлые коконы размером
вдвое больше обычного воздушного шарика; и вата, из-за того,
что ее обрызгали каким-то составом, мерцала, словно искус-
ственный снег на рождественской елке.
Сьюзен сразу же вышла.
— Я вышла на улицу и ждала в машине, — вспоминала
она. — На другой стороне улицы какой-то мужчина сгребал
опавшие листья. Я все смотрела на него не отрываясь. Я боя-
лась закрыть глаза. Боялась, что тогда я потеряю сознание.
Поэтому я смотрела, как он сгребает листья и сжигает их.
Смотрела, но на самом деле не видела ни мужчины, ни листь-
ев. Я видела только это платье. Оно мне было слишком хоро-
шо знакомо. Я помогала ей выбирать ткань. Она сама приду-
мала фасон, и шила тоже сама. Я помню, какая она была ве-
селая в тот день, когда в первый раз его надела. Был какой-
то праздник. И теперь я видела только этот красный бархат.
И Нэнси в нем. И как она танцует.
«Стар» — главная газета Канзас-Сити — напечатала под-
робный отчет о похоронах Клаттеров, но Перри, лежа на кро-
вати в гостиничном номере, прочел его только через два дня.
Он лишь пробежал глазами текст, пропуская целые абзацы:
«Тысяча человек, самая большая толпа за пять лет существо-
вания Первой методистской церкви, пришли сегодня на па-
>
труменц ото
ХАЯДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО 104
нихиду по четверым убитым... Несколько одноклассников Нэн-
си по средней школе заплакали, когда преподобный Леонард
Коуэн сказал: «Бог дает нам мужество, любовь и надежду, даже
когда мы идем сквозь тьму в долину смерти. Я уверен, что в пос-
ледние часы их жизни он не оставил их. Иисус никогда не обе-
щал нам, что нам не придется испытать боль или горе, но Он
всегда говорил, что Он будет с нами, чтобы помочь нам пере-
носить горе и боль...» В этот теплый не по сезону день пример-
но шестьсот человек пришли на кладбище Вэлли-Вью на север-
ной окраине города. Там, у разверстой могилы, они прочли
«Отченаш». Их голоса, слившиеся воедино в проникновенном
шепоте, были слышны в любом уголке кладбища».
Тысяча человек! Ничего себе! Перри мучил вопрос,
во сколько же обошлись эти похороны. Деньги занимали все
его мысли, хотя и не так неотвязно, как накануне, — вчераш-
ний день он встретил с такой суммой, на которую «не купишь
даже мяуу кота». Но теперь, благодаря Дику, они оба получи-
ЛИ «нехилый кусок» — достаточно, чтобы добраться до Мек-
сики.
Дик! Ловкий. Умный. Да, надо отдать ему должное. Как
он умеет «надуть честного малого», это что-то бесподобное!
Как того продавца из магазина готового платья в Канзас-Сити,
которого Дик решил «пощипать» первым. Сам Перри ни разу
непробовал «втюхать чек». Он волновался, но Дик сказал ему:
«Все, что от тебя требуется, это стоять рядом. Не смейся и не
удивляйся, что бы я ни говорил. В общем, сообразишь по ходу
дела». Дик оказался неплохим лицедеем. Он небрежно подо-
шел к прилавку, небрежно представил Перри продавцу: «Мой
приятель, собирается жениться», — потом прибавил: «Я — его
лучший друг. Помогаю ему найти одежку по вкусу. Ха-ха, мож-
но сказать — приданое». Продавец проглотил это, и вскоре
Перри, оставшись в одних кальсонах, примерял мрачный ко-
стюм, который продавец считал «идеальным для неофициаль-
ной церемонии». Потом, посетовав нанепропорциональность
фигуры клиента — чересчур мощное туловище на коротень-
ких ножках, — он добавил: «Боюсь, у нас нет ничего подходя-
щего, все придется подгонять». О, сказал Дик, это пустяки, у
них еще уйма времени, свадьба только через восемь дней.
Уладив таким образом этот вопрос, они отобрали кучу безвкус-
тоуменн
тоте_ХЯАЯНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО 395
ных пиджаков и слаксов, подходящих, по их мнению, для того,
что Дик называл «медовым месяцем во Флориде». «Иден Рок»
знаете? — спросил Дик продавца. — В Майами-Бич? У них там
забронирован номер. Подарок от родных невесты — две неде-
ли за сорок долларов в день. Ну что ты скажешь, а? Такой вро-
де уродливый карлик, а девочку окрутил что надо. А красивые
ребята, вроде нас с вами...» Продавец представил счет. Дик
потянулся к брючному карману, нахмурился, щелкнул пальца-
ми и сказал: «Вот черт! Забыл бумажник». Его товарищу пока-
залось, что на такую хилую уловку «не клюнет и новорожден-
ный ниггер». Но продавец, очевидно, не разделял этого мне-
ния, потому что достал незаполненный чек, и когда Дик впи-
сал в него сумму на восемьдесят долларов больше, чем полага-
лось по счету, тут же выдал сдачу наличными.
Выйдя на улицу, Дик сказал:
— Так ты на будущей неделе женишься? Значит, тебе
нужно кольцо. — Через мгновение они уже подъехали на пре-
старелом «шевроле» Дика к магазину «Лучшие украшения».
Оттуда, купив по чеку два кольца с бриллиантами, одно для
помолвки, другое обручальное, они направились в ломбард,
сдавать свои приобретения. Перри вдруг стало жалко расста-
ваться с ними. Он уже начал привыкать к мысли о воображае-
мой невесте, хотя в его представлении, в противоположность
тому, что говорил Дик, она не была ни богата, ни красива; ско-
рее, была воспитанная тихоня, типичная «студентка», во вся-
ком случае «интеллектуалка» — девушка того типа, который
всегда ему теоретически нравился, но на практике не попа-
дался. Если не считать Куки, медсестры из больницы, где он
лежал после аварии. Фигуристая была девчонка эта Куки, и
ведь любила его, жалела, нянчилась с ним, вдохновляла на
«серьезное чтение» — «Унесенные ветром», «Это мой возлюб-
ленный». Имели место сексуальные эпизоды странного и тай-
ного характера, упоминалось и о любви, и о браке тоже, но в
конце концов, когдаего кости срослись, он сказал ей до сви-
дания и вместо объяснения дал стихотворение, которое, по
его словам, сочинил сам:
Есть раса людей, что все время в пути,
Им дома покоя нету;
>
Разбивают сердца, говорят «прости»
И уходят топтать планету.
Им бы полем брести, в лодке грести,
Лезть на отвесные скалы;
Их цыганская кровь им за отдых мстит
И гонит с любого привала.
Если прямо идти — далеко уйдешь,
Эти люди смелы и сильны.
Но огонь очага для них нехорош —
Им иные огни нужны.
Больше он Куки не видел и ничего о ней не знал и все
же через несколько лет вытатуировал на руке ее имя, и когда
однажды Дик спросил его, кто это — Куки, Перри сказал: «Ни-
кто. Девушка, на которой я чуть было не женился». (Тому, что
Дик был женат, причем дважды, и породил троих сыновей,
Перри очень завидовал. Жена, дети — это был тот опыт, кото-
рый, по его мнению, мужчина должен приобрести, даже если
он, как в случае с Диком, не делает его счастливым и не при-
носит ничего хорошего.)
Кольца были заложены за сто пятьдесят долларов. Они
посетили другой ювелирный магазин, Голдмана, и вышли от-
туда с мужскими золотыми часами. Затем притормозили у ма-
газина фото- и киноаппаратуры «Элко», где «купили» слож-
ную кинокамеру.
— Камеры — самое лучшее вложение денег, — просве-
щал Перри Дик. — Их легче всего толкнуть или заложить. Ка-
меры и телевизоры. — По этим соображениям они решили
взять еще и несколько телевизоров, а покончив с техникой,
снова принялись «щипать» магазины одежды — Шеперда и
Фостера, Ротшильда, «Рай для покупателя». На закате, когда
магазины начали закрываться, карманы у друзей были наби-
ты наличными, а автомобиль загружен товаром, который лег-
ко сбыть. Разглядывая урожай рубашек и зажигалок, дорогих
приборов и дешевых запонок, Перри почувствовал небыва-
лый подъем: теперь впереди Мексика, новые возможности,
«настоящая» жизнь. Но Дик казался подавленным. В ответ на
похвалы Перри («Клянусь, Дик, ты был неподражаем! Я сам
чуть было не поверил твоим сказкам») он только пожал пле-
трумени сте
ХАЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
107
чами. Перри был озадачен; он не мог понять, почему Дик,
обычно такой самодовольный, теперь, когдау него есть закон-
ный повод гордиться собой, вдруг притих, поник и загрустил.
Перри сказал:
— Сегодня ты у меня напьешься.
Они остановились в баре. Дик выпил три «Цветка
апельсина». После третьего он вдруг спросил:
— А как же папа? Я же знаю — боже мой, он такой слав-
ный старикан. И мать тоже - ну, ты ж ее видел. Как же они?
Я-тоулизнув Мексику. Или еще куда-нибудь. Но они будут здесь,
когда банк начнет возвращать чеки. Я знаю папу. Он захочет
их обеспечить. Такое уже бывало. И не сможет — он старый,
больной, а за душой у него ничего нет.
— Да, это грустно, — искренне посочувствовал Перри.
Добротой он не отличался, но был сентиментален, и привя-
занность Дика к родителям, его тревога за них его растрога-
ли. — Но черт возьми, Дик. Это же так просто, — сказал Пер-
ри. — Мы сами сможем оплатить чеки. Как только окажемся в
Мексике, как только устроимся, сразу начнем делать деньги.
Большие деньги.
— Как?
— Как? — что значит «как»? Этот вопрос просто ошело-
мил Перри. В конце концов, они ведь обсудили столько воз-
можностей. Поиски золота, подводное плавание за затонув-
шим кладом — это лишь два из множества проектов, которые
предложил Перри. А были ведь и другие. Лодка, например.
Они часто говорили о том, что можно купить рыбачью лодку
и сдавать напрокат отдыхающим, — хотя никто из них никог-
дав жизни не правил лодкой и неловил гуппи. Опять же, мож-
но было быстро заработать, перегоняя через границу с южно-
американскими странами угнанные автомобили. («За одну езд-
ку платят пять сотен баксов», — вычитал Перри в каком-то жур-
нале.) Но изразнообразных ответов, которые он мог дать на
последнюю реплику Дика, Перри выбрал тот, что должен был
напомнить Дику о богатстве, ожидающем их на Кокосовом
острове, клочке земли у побережья Коста-Рики. — Без дура-
ков, Дик, — сказал Перри. — Все по правде. У меня есть карта.
У меня есть целая история. Клад был зарыт в 1821 году. Перу-
анский слиток, драгоценности. Шестьдесят миллионов дол-
тоуменн ото
ХАЯДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО |083
ларов — так там было написано. Пусть даже мы не найдем все
сокровища, пусть только часть — ты со мной, Дик? — Прежде
Дик всегда поддерживал его, внимательно слушал рассказы о
картах и сокровищах, но сейчас — раньше Перри такое в голо-
ву не приходило — он впервые задумался, не притворялся ли
Дик все это время, не смеется ли он над ним в душе.
Но эта неприятная мысль сразу исчезла, едва Дик, под-
мигнув и игриво ударив его в грудь, сказал:
— Конечно, дружище. Я с тобой. Всецело.
Было три часа ночи, вновь звонил телефон. Правда,
время не имело значения. Эл Дьюи все равно не спал, равно
как и его жена Мэри и сыновья Дьюи, девятилетний Пол и
двенадцатилетний Элвин Адамс Дьюи-младший. Разве можно
заснуть в доме — скромном одноэтажном коттедже — где всю
ночь с перерывами в несколько минут трезвонит телефон?
Вылезая из кровати, Дьюи пообещал жене: «На этот раз я на-
рочно плохо положу трубку». Но он не посмел сдержать обе-
щание. Звонили алчущие новостей репортеры, потенциаль-
ные юмористы или теоретики («Эл? Слушай, брат, а я ведь
разобрался в этом деле. Это самоубийство и убийство. Я слу-
чайно узнал, что у Герба были финансовые затруднения. Он
сильно поиздержался. Поэтому что он делает? Он берет эту
крупную страховку, стреляет в Бонни и детей, а потом убива-
ет себя бомбой. Ручной гранатой, начиненной картечью»), или
анонимщики со склонностью к кляузничеству («Вы знаете Л.?
Эмигрантов? Тех, что нигде не работают, а сами закатывают
шикарные приемы, коктейли подают. Откуда такие деньги? Я
не удивлюсь, если они приложили руку к этому делу Клатте-
ров»), или задыхающиеся от волнения дамы, встревоженные
слухами и сплетнями, от которых просто не было спасения
(«Элвин, я вас знаю с тех пор, как вы были ребенком. И хочу,
чтобы вы мне прямо сказали, что правда, а что нет. Я любила
и уважала мистера Клаттера и просто отказываюсьверить, что
этот человек, этот христианин... Отказываюсь верить, что он
бегал за женщинами...»). Но в основном звонили ответствен-
ные местные жители, желавшие помочь следствию («Я хотел
спросить, вы уже расспрашивали подружку Нэнси, Сью Кид-
велл? Я разговаривал с ней, и девочка сказала одну вещь, ко-
тоомени поте ХАВДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО 100
торая меня поразила. Она сказала, что когда они с Нэнси в пос-
ледний раз говорили по телефону, Нэнси сказала, что мистер
Клаттер сильно не в духе. И в таком состоянии он был после-
дние три недели. Нэнси думала, что он чем-то сильно озабо-
чен, настолько, что даже начал курить...»). Или же звонили те,
с кем Дьюи был связан по службе — представители закона, ше-
рифы других округов («Может, в этом что-то есть, а может, и
нет, но тут один бармен говорит, что подслушал, как двое при-
ятелей обсуждали это дело в таких словах, будто имеют к нему
непосредственное отношение...»). И несмотря на то, что ни
один из этих звонков пока еще не принес ничего, кроме допол-
нительной работы для следователей, всегда оставался шанс, что
следующий окажется, как выразился Дьюи, «тем счастливым
звонком, который сорвет завесу неизвестности».
|
На этот раз, сняв трубку, Дьюи немедленно услышал:
— Я хочу признаться.
Элвин сказал:
— Простите, с кем я разговариваю?
Звонивший повторил свою первую фразу и добавил:
— Это сделал я. Это я их всех убил.
— Ясно, — сказал Дьюи. — А теперь, может быть, вы
сообщите свое имя и адрес...
— Э, нет, так не пойдет, — сказал человек негодующим,
сиплым от пьянства голосом. — Я не собираюсь ничего вам
сообщать. Сначала вы вышлете награду, а потом я вам скажу,
кто я такой. Это окончательное условие.
Дьюи повесил трубку и вернулся в постель.
— Нет, милая, — сказал он. — Ничего интересного. Про-
сто очередной пьяница.
— Чего он хотел?
— Желал сделать признание. Только чтобы сначала мы
прислали ему вознаграждение. — Канзасская газета «Хатчин-
сон ньюс» предложила тысячу долларов за информацию, спо-
собствующую раскрытию преступления.
— Элвин, ты опять закуриваешь? Ну Эл, разве нельзя
хотя бы попытаться заснуть?
Но Элвин был слишком взвинчен, чтобы спать, даже
если бы можно было заставить телефон замолчать; слишком
раздражен и измучен. Ни одна из его «ниточек» не вела нику-
>.
тоумени ото
ХАВДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО {10
да, кроме разве что кривого проулка, заканчивающегося со-
вершенно гладкой стеной. Бобби Рапп? Детектор лжи вычер-
кнул Бобби из списка подозреваемых. И мистер Смит, фер-
мер, который завязал веревку таким же узлом, каким пользо-
вался убийца, — он тоже не подходил, поскольку выяснилось,
что в ночь преступления он был в Оклахоме. Оставались еще
Джоны, отец и сын, но они тоже представили твердое алиби.
«Итак, — подвел итог Гарольд Най, — в результате мы имеем
хорошее круглое число. Ноль». Даже розыски могилы Нэнси-
ного кота ничего не дали.
Однако кое в чем все-таки повезло. Во-первых, пере-
бирая одежду Нэнси, миссис Элейн Селсор, ее тетя, нашла
засунутые в носок туфли золотые наручные часы. Во вторых,
миссис Хелм в сопровождении агента Канзасского бюро рас-
следований внимательно осмотрела все комнаты на ферме
«Речная Долина». Была надежда, что она вдруг заметит какую-
то перестановку или пропажу, и она заметила. Это случилось
в комнате Кеньона. Миссис Хелм все смотрела и смотрела, все
ходила и ходила кругами по комнате, поджав губы, и все тро-
гала и трогала разные предметы — старую бейсбольную пер-
чатку Кеньона, его грязные рабочие сапоги, его осиротевшие
очки. И все время шептала:
— Чего-то не хватает, я это чувствую. Я в этом уверена,
НО чего — не соображу. — Потом сообразила: — Радио! Где ма-
ленький приемник Кеньона?
Эти два события вынуждали Дьюи вновь вернуться к
версии «обычного ограбления». Уж наверное часы не сами за-
катились в туфлю Нэнси? Вероятно она, лежа в темноте, услы-
шала что-то подозрительное — шаги или голоса, решила, что в
дом влезли воры, и поспешила спрятать часы, подаренные от-
цом, потому что очень ими дорожила. Что касается радио, се-
рого портативного приемника «Зенит», то тут не было ника-
ких сомнений: он пропал. Но все равно, Дьюи не мог согласить-
ся стем, что четыре человека были убиты ради такой несураз-
ной добычи — нескольких долларов и радиоприемника. Это не
согласовывалось с созданным им образом убийцы — или, вер-
нее, убийц: Дьюи и его коллеги твердо решилиупотреблять этот
термин во множественном числе. Мастерское осуществление
преступного замысла неопровержимо доказывало, что по край-
ТРУмеНн поте ХААДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО 11]
ней мере один из преступников обладал невероятным запасом
хладнокровной хитрости и был — должен был быть — слишком
умен для того, чтобы совершить убийство без разумного пово-
да. К тому же кое-какие детали укрепили уверенность Дьюи в
том, что хотя бы один изубийц был неравнодушен к жертвам и
испытывал к ним, даже в моментубийства, какую-то извращен-
ную нежность. Как иначе объяснить коробку от матраца?
Эта коробка не давала Дьюи покоя. Для чего убийцам
понадобилось нести ее с дальнего конца комнаты к печи, как
не для того, чтобы устроить мистера Клаттера поудобнее —
чтобы обеспечитьего нато время, что он смотрел на прибли-
жающийся нож, менее жесткой лежанкой, чем холодный це-
мент? А изучив фотографии с места преступления, Дьюи вы-
делил и другие детали, которые, по его мнению, тоже говори-
ли о том, что убийца то и дело проявлял немотивированную
заботу. «Или, — он никак не мог подобрать верное слово, —
какую-то суетливость. И мягкость. Например, покрывала. Кто
стал бы так делать — связав женщин, да еще таким образом,
каким связали Бонни и девочку, укрывать их покрывалами,
подтыкать края, словно желая приятных сновидений? Или
подушка под головой у Кеньона. Сначала я решил, что ее под-
сунули, чтобы легче было целиться в голову. Теперь я думаю —
нет, ее положили по той же причине, что и коробку из-под
матраца, — чтобы жертве было удобнее».
Впрочем, эти выводы хоть и казались Дьюи верными,
не давали ему ощущения, что он к чему-то пришел. Преступ-
ления редко раскрываются с помощью экстравагантных ги-
потез; он делал ставку на факты — «добытые тяжелой работой
и подтвержденные под присягой». 'Тяжелой работы впереди
было немало: факты предстояло собрать и просеять, а это оз-
начало отслеживание, проверку сотен человек, в том числе
всех прежних работников с фермы, друзей и знакомых, всех,
с кем мистер Клаттер заключал сделки, большие или малень-
кие, — возвращение черепашьим шагом в прошлое. Ибо, как
сказал Дьюи своей команде: «Мы должны продолжать рабо-
тать, пока не узнаем Клаттеров лучше, чем они сами себя зна-
ли. Пока не увидим связь между тем, что мы нашли в прошлое
воскресеньеутром, и тем, что произошло, возможно, пять лет
назад. Связь. Она должна быть. Должна».
>
трумени ото _ХЯАДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО ера
Жена Дьюи задремала, но проснулась, почувствовав,
что мужа нет рядом, и услышала, что он снова говорит по те-
лефону, а потом — детский плач из соседней комнаты, где спа-
ли мальчики. «Пол?» — Пол не был ни беспокойным, ни кап-
ризным мальчиком — уж во всяком случае не был плаксой. Он
был слишком занят рытьем туннелей назаднем дворе или под-
готовкой ккарьере «самого быстрого бегуна в округе Финней».
Новто утро за завтраком он разревелся. Его матери не нужно
было спрашивать из-за чего; она знала, что, хотя он весьма
смутно понимал причины суеты вокруг, его нервировали бес-
конечные телефонные звонки, незнакомые посетители и ус-
тало-тревожные глаза отца. Мэри пошла успокоить Пола. Ей
помог старший сын. «Пол, — сказал он, — ты успокойся, а зав-
тра я тебя научу играть в покер».
Дьюи был на кухне; когда Мэри вошла, он сидел за сто-
лом, ожидая, пока сварится кофе, а перед ним были разложе-
ны все те же фотографии. На нарядной клеенке с узором из
фруктов они казались пятнами грязи. (Он однажды предло-
жил Мэри взглянуть на снимки, но она отказалась: «Я хочу за-
помнить Бонни такой, какая она была, — и всех их тоже».)
Дьюи сказал:
— Может быть, мальчикам стоит пока пожить у бабуш-
ки? — Его мать, вдова, жила неподалеку; она вечно жаловалась,
чтоунее в доме слишком тихо и слишком много места для нее
одной; она всегда была рада приезду внуков. — Всего несколь-
ко дней. До тех пор... ну, до тех самых пор.
— Элвин, как ты думаешь, мы когда-нибудь будем снова
жить нормальной жизнью? — спросила миссис Дьюи.
Их нормальная жизнь выглядела так: поскольку оба
работали (миссис Дьюи была секретаршей в офисе), они по-
делили домашние обязанности поровну и по очереди заступа-
ли на вахту к плите или мойке. («Когда Элвин был шерифом,
я знаю, его иногда дразнили. Говорили про него: «Гляньте-ка!
Вот идет шериф Дьюи! Суровый парень! Лучший стрелок в
городе! Но стоит ему прийти домой, он снимает кобуру и на-
девает фартук!») В то время они копили на ферму, которую
Дьюи купил в 1951 году — двести сорок акров земли немного
севернее Гарден-Сити. В ясные дни, и особенно когда стояла
жара и созревала высокая пшеница, он любил ездить туда и
>
трумени поте
ХААДНОКРОВНОЕ
УБИЙМВО {115
тренироваться в своем искусстве — стрелять по воронам, по
консервным банкам — или мысленно бродить по дому, кото-
рый он надеялся построить, по цветнику, который собирался
разбить, и под сенью деревьев, которые еще даже не посадил.
Он был твердо уверен, что когда-нибудь среди этих равнин
появится оазис его дубов и вязов:
— Когда-нибудь. С Божьей помощью.
Вера в Бога и ритуалы, окружающие эту веру — цер-
ковь по воскресеньям, молитва перед обедом и перед сном, —
была важной составляющей жизни семейства Дьюи. «Я не
понимаю, как можно сесть за стол, не попросив Бога благо-
словить твой кусок, — сказала однажды миссис Дьюи. — Да,
иногда я прихожу с работы усталая. Но на плите всегда стоит
кофе, а иногда найдется и бифштекс в холодильнике. Маль-
чики зажигают конфорку, чтобы поджарить бифштекс, и мы
разговариваем, рассказываем друг другу, что у нас произошло
за день, и когда ужин готов, я знаю, что у нас есть повод быть
счастливыми и благодарными. Поэтому я говорю: «Благода-
рю тебя, Господи». Не только потому, что должна, — потому,
что искренне этого хочу».
— Элвин, ответь мне, — сказала миссис Дьюи. — Какты
думаешь, у нас будет когда-нибудь снова нормальная жизнь?
Он начал отвечать, но его прервал телефонный зво-
нок.
Старый «шевроле» покинул Канзас-Сити 21 ноября, в
субботу ночью. Багаж был привязан к решетке на крыше авто-
мобиля; багажник был так забит, что не закрывался; внутри,
на заднем сиденье, один на другом стояли два телевизора.
Пассажиры поместились струдом: Дик- в водительском крес-
ле, Перри — рядом, в обнимку с «гибсоном», своим главным
достоянием. Что касается остального имущества Перри —
фибрового чемоданчика, серого приемника «Зенит», галло-
наконцентрата для приготовления сладкого пива (он боялся,
что его любимый напиток в Мексике не продается) и двух боль-
ших коробок с книгами, рукописями и милыми сердцу памят-
ными вещицами (Дик просто рвал и метал! Ругался, пинал
коробки, обзывал их «пятьюстами фунтами собачьего дерь-
ма!»), — оно тоже было где-то в захламленном нутре машины.
тоуменн ото
ХЯВДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО |] 4
Около полуночи они пересекли границу с Оклахомой.
Перри радовался, что они покинули Канзас и теперь можно
расслабиться. Наконец-то они в пути. В пути, и уже не вернут-
ся, и никогда об этом не пожалеют, во всяком случае Перри, у
которого позади не осталось никого, кто стал бы ломать голо-
ву, куда он пропал. Но Дик не мог то же самое сказать о себе.
Здесь оставались те, кого он, по собственным уверениям, лю-
бил: три сына, мать, отец, брат — люди, которых он не посмел
посвятить в свои планы и которым даже не сказал «до свида-
ния», хотя и не надеялся вновь их увидеть — во всяком случае,
в этой жизни.
«В СУББОТУ СОСТОЯЛАСЬ ЦЕРЕМОНИЯ БРАКО-
СОЧЕТАНИЯ КЛАТТЕР И ИНГЛИША»: такой заголовок,
появившийся на полосе светской хроники рупора Гарден-Сити
«Телеграм» от 23 ноября, удивил многих читателей этой газе-
ты. Из него явствовало, что Беверли, младшая из двух остав-
шихся дочерей мистера Клаттера, вышла замуж за мистера
Вера Эдварда Инглиша, юного студента-биолога, с которым
давно была помолвлена. Мисс Клаттер была в белом, и брако-
сочетание, полноценное торжество («миссис Леонард Коуэн
солировала, миссис Говард Бланчард играла на органе»), про-
шло в Первой методистской церкви — той самой, в которой за
три дня до того невеста оплакивала своих родителей, брата и
младшую сестру. Как бы там ни было, по сведениям «Телеграм»,
«Вер с Беверли собирались обвенчаться в рождественские
каникулы. Уже были напечатаны приглашения, и отец невес-
ты зарезервировал церковь на определенный день. Ввиду вне-
запной трагедии и приезда большого числа родственников,
многим из которых пришлось проделать далекий путь, моло-
дая пара решила перенести свадьбу на эту субботу».
- После свадьбы родственники разъехались. В понедель-
ник последние из них покинули Гарден-Сити, и «Телеграм»
поместила на первой полосе письмо мистера Говарда Фокса
из Орегона, штат Иллинойс, брата Бонни Клаттер. Письмо,
начинавшееся с изъявлений благодарности горожанам за то,
что они открыли свои «дома и сердца» семье, которую постиг-
ла такая утрата, дальше превращалось в патетическое воззва-
ние. «В этом обществе (то есть в Гарден-Сити) слишком мно-
трумены < т._ХАЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
За
го ненависти, — писал мистер Фокс. — Я не раз слышал, как
люди говорят, что убийцу надо вздернуть на ближайшем суку.
Нельзя позволять таким чувствам завладеть нашими душами.
Люди уже мертвы, и отняв еще одну жизнь, мы ничего не из-
меним. Вместо этого давайте простим их, как заповедал нам
Господь. Мы не должны копить в сердце ненависть. Тот, кто
совершил это злодеяние, скоро убедится, что теперьемутруд-
но жить в мире с собой. И он вновь обретет покой, лишь ког-
да пойдет за прощением к Господу. Не будем стоятьу него на
пути, а помолимся за то, чтобы мир вновь воцарился в его
душе».
Автомобиль стоял на мысу, где Перри и Дик решили
устроить привал. Была середина дня. Дик разглядывал в би-
нокль окрестности. Горы. И ястребы в белом небе. Пыльная
дорога вьется сквозь белую пыльную деревушку. Шел второй
день его пребывания в Мексике, и пока ему все казалось чу-
десным — даже еда. (В этот самый момент он жевал холодную,
сочащуюся маслом тортилью.) Они пересекли границу в Ла-
редо, штат Техас, утром 23 ноября и провели первую ночь в
борделе Сан-Луиса. Следующий пункт назначения, Мехико, ле-
жал в двухстах милях к югу.
— Знаешь, о чем я подумал? — сказал Перри. — Я поду-
мал, что мы какие-то не такие. Совершить такое...
— А что мы такого совершили?
— Ну, там...
Дик опустил бинокль в кожаный футляр, роскошный
футляр с инициалами Г. У. К. Он разозлился. До чертиков ра-
зозлился. Какого черта Перри опять разевает пасть?
Господи Иисусе, ну какого дьявола надо без конца бол-
тать об одном и том же? Это начинает действовать на нервы.
Особенно после того, как они условились больше неговорить
на эту тему. Просто забыть.
— У людей, которые такое совершили, явно не все в
порядке с головой, — сказал Перри.
— Ты меня сюда не приплетай, малыш, — сказал Дик. —
Я-то нормальный. — И Дик действительно верил в то, что го-
ворил. Он думал, что он такой же уравновешенный и такой
же нормальный, как любой средний американец, разве что
>.
малость поумнее. Ноу Перри, по мнению Дика, точно было
«не все в порядке с головой». Если не сказать больше. Про-
шлой весной, когда они сидели в одной камере в Канзасской
исправительной колонии, онузнал множество мелких подроб-
ностей из жизни Перри: Перри иногда вел себя «совсем как
младенец», писался в постель и кричал во сне («Папа, я везде
тебя искал, где ты был, папа?»), а то часами сидел, сосал боль-
шой палец и изучал свои чертовы фальшивые карты с клада-
ми. Но это только одна сторона; были и другие. Временами
старина Перри становился «чисто дьявол». Одни его присту-
пы бешенства чего стоили. Он мог впасть в ярость «быстрее,
чем десять надравшихся индейцев». И при этом даже не изме-
ниться в лице. «Он может в следующую секунду тебя прикон-
чить, ноты об этом не догадаешься ни по голосу, ни по роже»,—
сказал однажды Дик. Когда гнев раздирал Перри изнутри,
внешне он оставался хладнокровным, жестким парнем со
взглядом безмятежным и едвали не сонным. Было время, ког-
да Дик думал, что может управлять им, может регулировать
температуру этих внезапных холодных вспышек, которые
жгли и замораживали его приятеля. Но он ошибался и, поняв
это, уже незнал, что и думать о Перри — за исключением того,
что должен его бояться, и сам удивлялся, почему не боится.
— Вот так оно и бывает, — продолжал Перри. — Буль-
буль-буль, и ты ужеу самого дна. Никогда не думал, что дойду
до такого.
— А как же ниггер? — спросил Дик.
Молчание. Но Дик чувствовал, что Перри на него
смотрит. Неделю назад в Канзас-Сити Перри купил солнеч-
ные очки — причудливые, в посеребренной оправе и с зер-
кальными линзами. Дик их ненавидел; он сказал Перри, что
ему стыдно ходить в компании «типа стакими фарами на мор-
де». На самом же деле его раздражали зеркальные стекла; ему
было неприятно, что за ними не видно глаз Перри.
— Так то ниггер, — сказал Перри. — Две разные вещи.
Дика насторожило это замечание и особенно то, с
какой неохотой оно было произнесено. Он спросил:
— А ты не врешь? Ты вообще-то его убивал? — суще-
ственный вопрос, если учесть, что интерес Дика к Перри,
оценка его характера и потенциальных возможностей были
трумени те ХЯЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
а2
основаны исключительно на рассказе самого Перри отом, как
он однажды забил до смерти чернокожего.
— Конечно, убивал. Только это же ниггер. Совсем дру-
гое дело. — Помолчав, Перри добавил: — Знаешь, что мне на
самом деле не дает покоя? Не верю я, будто кто-то может вый-
ти сухим из воды после такого. По-моему, так не бывает. Сде-
лать то, что мы сделали, и на все сто процентов избежать не-
приятностей. Я не могу избавиться от мысли, что скоро что-
нибудь случится.
В детстве Дик посещал церковь, но он никогда не «под-
ходил» к вере в Бога и уж тем более не был суеверен. В отли-
чиеот Перри, он не считал, что разбитое зеркало сулит семь
лет неудач или что месяц, если увидеть его сквозь стекло, пред-
вещает несчастье. Но, обладая обостренным и болезненным
восприятием, Перри почувствовал, что и Дика не оставляют
сомнения. Дик тоже переживал минуты, когда этот вопрос
вертелсяу него в голове: возможно ли это? Были ли они «чест-
ны перед Богом, надеясь избежать неприятностей после того,
что совершили»? Неожиданно он рявкнул на Перри: «Да зат-
кнись же ты наконец!» Потом запустил двигатель и повел ав-
томобиль прочь от мыса. Впереди он увидел собаку, трусив-
шую по пыльной дороге.
Горы. И ястребы в белом небе.
Когда Перри спросил Дика: «Знаешь, о чем я подумал?»,
он понимал, что начинает разговор, который Дику не понра-
вится и которого, по существу, он сам бы с радостью избежал.
Перри был согласен с Диком — что толку опять об этом гово-
рить? — но не всегда мог удержаться. Случались припадки бес-
помощности, минуты, когда нанего накатывали воспоминания
— синие вспышки в черной комнате, стеклянные глаза плюше-
вого медведя, — и тогда в головеу него начинали навязчиво зву-
чать голоса, особенно несколько слов: «О, нет! Пожалуйста!
Нет! Нет! Нет! Нет! Ненадо! О, пожалуйста, не надо, пожалуй-
ста!» И возвращались другие звуки: звон серебряного доллара,
катящегося по полу, скрип деревянных ступеней и хрипы — за-
хлебывающееся дыхание человека с перерезанным горлом.
Когда Перри сказал: «Я подумал, что мы какие-то не
такие», он вступил в область, куда совершенно не хотел всту-
>
трумени поте
ХАЯДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО |] 3
пать. Тем более, что было больно представить себе, что ты не
совсем нормальный, — особенно если ненормален ты не по
своей вине, а просто таким уродился. Стоит только посмот-
реть на семью! Мать, алкоголичка, умерла, захлебнувшись соб-
ственной блевотиной. Из четырех ее детей — двух сыновей и
двух дочерей — только самой младшей, Барбаре, удалось за-
жить как обычные люди, выйти замуж и создать семью. Вто-
рая дочь, Ферн, выбросилась из окна гостиницы в Сан-Фран-
циско. (Перри до сих пор старался убедить себя, что она «про-
сто сорвалась», потому что любил Ферн. Она была такая ми-
лая, так артистично, потрясающе танцевала и пела тоже ве-
ликолепно. «Ей бы немножко везения — с ее внешностью и
прочими данными она могла бы добиться чего угодно». Ему
было неприятно представлять, как она взбирается на подо-
конник И падает с пятнадцатого этажа.) И был еще Джимми,
старший брат Перри, — Джимми, который водин прекрасный
день довел жену до самоубийства, а на следующий день тоже
покончил с собой.
Потом он услышал, как Дик говорит: «Ты меня сюда
не приплетай, малыш. Я-то нормальный». Бред сивой кобы-
лы! Но черт сним, это он проглотил. «Вот так это и бывает, —
продолжал Перри. — Буль-буль-буль, и ты уже у самого дна.
Никогда не думал, что дойду до такого». И тут же понял свою
ошибку: Дик, естественно, спросил в ответ: «А как же ниггер?»
Перри рассказал Дику эту историю, потому что хотел с ним
подружиться, хотел, чтобы Дик его уважал, думал, что он кру-
той, «настоящий мужик», каким, по мнению Перри, был сам
Дик. Поэтому через день после того, как они оба прочли и
обсудили статью в «Ридерз дайджест» под названием «Хоро-
ший ли вы знаток человеческой природы?» («Когда вы ждете
в приемной дантиста или на вокзале, воспользуйтесь бесплат-
ной возможностью изучить особенности поведения окружа-
ющих вас людей. Например, присмотритесь к походке. Твер-
дая походка свидетельствует о твердом характере; если чело-
век шаркает ногами, это говорит о неуверенности в себе»),
Перри сказал: «Я всегда был выдающимся знатоком челове-
ческой природы, а иначе мне бы не выжить. Представь, что я
бы не знал, кому можно доверять, а кому нет. Без этого не про-
жить. Но тебе, Дик, я доверяю. Чтоб ты мне поверил, я отдаю
трумени ото ХАВДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО 119
свою судьбу в твои руки. Я расскажу тебе то, чего никогда ни-
комуне рассказывал. Даже Вилли-Сороке. Однажды я прикон-
чил одного парня». И Перри видел, что Дик заинтересовался;
он действительно слушал оченьвнимательно. «Это было пару
лет назад. Еще в Вегасе. Я жил в старом пансионе — когда-то
это был довольно престижный пансион. Но потом вся его
престижностьулетучилась. Его давно пора было снести; впро-
чем, он и такуже разваливался. Самый дешевые комнаты были
на чердаке, там я и жил. И ниггер этот тоже. Его звали Кинг;
он поселился там временно. Мы с ним были единственными
постояльцами — не считая миллиона тараканов. Кинг был не
слишком молод, но занимался ремонтом дорог, укладывани-
ем асфальта — в общем, мужик был крепкий. Он носил очки и
много читал. И никогда не закрывал дверь. Всякий раз, когда
я проходил мимо, он неизменно валялся на кровати с голой
задницей. В то время он не работал: сказал, что отложил не-
много баксов с последнего заработка и хочет какое-то время
просто валяться в кровати, читать и дуть пиво. Читал он
сплошь барахло — всякую чушь про ковбоев или комиксы. Но
мужик был нормальный. Иногда мы вместе пили пиво, а од-
нажды он дал мне десятку. У меня не было никакой причины
его обижать. Но вышло так, что как-то ночью мы сидели на
чердаке; духота была такая, что не уснуть, и я предложил:
«Давай, Кинг, прокатимся, что ли?» У меня была старая раз-
валюха; я ее починил, перебрал и выкрасил в серебряный
цвет. «Серебряный призрак», так я ее назвал. И мы поехали.
В пустыню: там было прохладнее. Остановились, выпили еще
пивка. Кинг вылез из машины, и я вслед за ним. Он не заме-
тил, как я взял эту цепь. Велосипедную цепь, которую я все-
гда держал под сиденьем. На самом деле я даже не думал, что
начну его бить, пока вдруг не начал. Я ударил его цепью по
роже. Разбил очки. И понеслось... А когда все кончилось, я
даже ничего не почувствовал. Я его там оставил и никогда
больше о нем не слышал. Может, его так никто и не нашел.
Кроме стервятников».
В этой истории была доля истина. Перри действитель-
но познакомился — при тех обстоятельствах, о которых он
говорил — с негром по фамилии Кинг. Но если к этому време-
ни Кинг успел умереть, то Перри тут был ни при чем; он ни
>
трумени поте ХААЯНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО |0
разу не поднял на него руку. Насколько Перри было известно,
Кинг до сих пор валялся на какой-нибудь кровати, листал ко-
миксы и потягивал пиво.
— А ты не врешь? Ты вообще его убивал? — спросил
Дик. Перри небыл одаренным вруном или хотя бы опытным;
но стоило ему начать врать, как он уже не мог остановиться.
«Конечно, убивал. Только это же ниггер. Совсем другое дело».
Потом он сказал: «Знаешь, что мне на самом деле не дает по-
коя? Не верю я, будто кто-то может выйти сухим из воды пос-
ле такого». И он подозревал, что Дик тоже не верит. Потому
что Дик, по крайней мере отчасти, заразился от Перри его
морально-мистическими переживаниями. Отсюда:
— Да заткнись же ты наконец!
Автомобиль тронулся. В сотне футов впереди по краю
дороги бежала собака. Дик направил машину прямо на нее.
Это был старый полудохлый пес, непонятная помесь, шелуди-
вый и тощий, и удар от столкновения с ним был ненамного
сильнее, чем от столкновения с птицей. Но Дик был доволен.
«Красота! — сказал он; он всегда так говорил, задавив собаку,
что делал при каждом фбном случае. — Красота! Размазали
его по дороге!»
Миновал День благодарения, закончился фазаний се-
зон, но прекрасное бабье лето с чередой ясных, чистых дней
еще не ушло. Последний из приезжих репортеров, придя к
убеждению, что дело не будет раскрыто никогда, покинул Гар-
ден-Сити. Однако жители округа Финней не перестали гово-
рить об этой истории, особенно те, что постоянно бывали в
любимом месте встреч холкомбцев, «Кафе Хартман».
— С тех пор, как это случилось, мы только и делаем,
что пережевываем одно и то же, — сказала миссис Хартман,
зорко оглядывая свои владения, на каждом пятачке которых
сидели или стояли с чашками кофе пропахшие табаком фер-
меры и скотоводы.
— Как старые перечницы, — добавила кузина миссис
Хартман, почтмейстерша Клэр, которая в тот момент тоже
была здесь. — Будь сейчас весна, когда работы невпроворот,
они бы тут не торчали. Но урожай уже убран, зима на носу,
делать им нечего, только сидеть и пугать друг друга. Знаете
Билли Брауна из «Телеграм»? Видели его передовицу? Назы-
вается «Еще одно преступление?». Он там говорит: «Пора бы
перестать молоть языками», потому что это тоже преступле-
ние — болтать откровенную ложь. Но чего еще от них ожи-
дать? Оглянитесь по сторонам. Гремучие змеи. Сплетники.
Может, вы видите что-то другое? Ха! Черта с два.
Среди многочисленных слухов, рожденных в «Кафе
Хартман», был один, который касался Тейлора Джонса, вла-
дельца ранчо, примыкающего к ферме «Речная Долина». По
мнению большинства клиентов кафе, жертвами убийц долж-
ны были стать мистер Джонс и его семья, а не Клаттеры. «Тог-
да бы это еще имело смысл, — доказывал один из тех, кто раз-
делял эту точку зрения. — Тейлор всегда был богаче Герба.
Допустим, что убийца был не из наших краев. Допустим, его
кто-то нанял и объяснил ему, как найти дом. Тогда он мог лег-
ко перепутать, не там повернуть — и попасть вместо Тейлора
к Гербу». Все. повторяли друг другу «гипотезу Джонса», осо-
бенно часто самим Джонсам, людям степенным и здравомыс-
лящим, которых никак не удавалось расшевелить.
Буфетная стойка, несколько столов и ниша, в которой
стоят маленькая духовка, радио и холодильник, — вот и все,
что есть в «Кафе Хартман». «Но нашим клиентам нравится, —
говорит владелица. — Поневоле понравится. Больше им по-
даться некуда. На семь миль в одну сторону и на пятнадцать в
другую ни одной забегаловки. И вообще, у настут все по-домаше
нему, и кофе хороший, с тех пор как у нас работает Мейбл. —
Мейбл звали миссис Хелм. — Когда случилась эта трагедия, я
сказала: «Мейбл, теперь ты осталась без работы, приходи ко
мне помогать в кафе. Будешь понемножку готовить. Стоять за
стойкой». Так оно и получилось — только плохо, что все, кто к
нам приходит, пристают к ней с вопросами. Насчет убийства.
Но Мейблнетакая, как кузина Мирт. Или я. Она слишком стес-
нительная. Кроме того, она ничего особенного не знает. Не
больше, чем все остальные». Однако многие продолжали по-
дозревать, что Мейбл что-то знает, но помалкивает. Таконои
было. Дьюи провел сней несколько бесед и попросил держать
в секрете их содержание. Самое главное — не говорить нико-
му ничего насчет пропажи радио и о часах, найденных в ту-
фельке Нэнси. Поэтому она сказала миссис Арчибальд Уиль-
трумени то
ХААЯНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО |0
ям Уоррен-Брауни: «Любой, кто читает газеты, знает столько
же, сколько и я. Даже больше. Потому что я их не читаю».
Миссис Арчибальд Уильям Уоррен-Брауни, невысокая
и коренастая англичанка лет сорока, с почти бессознательной
манерой выражаться как леди, ничуть не напоминала других
завсегдатаев кафе и, находясь в этом заведении, напоминала
паву, попавшую в загон для индюшек. Однажды, объясняя зна-
комой, почему они с мужем отказались «от фамильных владе-
ний на севере Англии» и променяли доставшийся им по на-
следству дом — «чудеснейшую, о, прекраснейшую старинную
обитель» — на старый и отнюдь не чудесный сельский дом на
равнинах западного Канзаса, миссис Уоррен-Брауни сказала:
— Налоги, моя дорогая. Убийственные поборы. Немыс-
лимо, преступно убийственные поборы. Из-за них нам и при-
шлось уехать из Англии. Да, мы уехали год назад. И не жалеем.
Ни единой секунды. Нам здесь нравится. Мы просто в востор-
ге. Хотя, конечно, это совсем не похоже на ту нашу жизнь. На
жизнь, к которой мы привыкли. Париж и Рим. Монте-Карло.
Лондон. Да, я иногда думаю о Лондоне. Но на самом деле я со-
вершенно не скучаю по нему — настоящее безумие, никогда не
найдешь такси и всегда беспокоишься о том, как выглядишь.
Определенно не скучаю. Нам здесь нравится. Наверное, неко-
торые — те, кто знал, какую жизнь мы вели раньше, — задаются
вопросом, не чувствуем ли мы себя чуточку одиноко здесь, сре-
ди пшеничных полей. Но мы хотели поселиться именно на За-
паде. В Вайоминге или Неваде — как получится. Мы надеялись,
что там нам удастся слегка обрасти жирком. По дороге мы оста-
новились погостить у друзей в Гарден-Сити — точнее даже, у
друзей наших друзей. Но они оказались невероятно любезны.
Настаивали, чтобы мы погостили подольше. И мы подумали,
ну, в общем, почему бы и нет? Почему бы не взять в аренду не-
много земли и не завести ранчо? Или ферму. Этот вопрос мы
так до сих пор и не решили — ранчо или ферму. Доктор Остин
спрашивает, не кажется ли нам, что здесь слишком тихо. Надо
сказать, нет. Надо сказать, я еще никогда не жила втаком бедла-
ме. Здесь шуму больше, чем во время бомбежки. Гудки поездов.
Койоты. Чудовища, завывающие всю ночь напролет. Жуткий
шум. И стех пор, как произошло это убийство, кажется, стало
еще невыносимее. Столько всяких звуков. Наш домик — госпо-
ТРУмеНи ото ХАВАНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
102
ди, ну и скрипит же эта старая развалина! Заметьте себе, я не
жалуюсь. Правда— это вполне пригодный для жилья дом, со все-
ми удобствами, — но какон кряхтит и кашляет, бог мой! А после
наступления темноты, когда начинается ветер, этот ненавист-
ный ветер прерий, слышатся просто душераздирающие стоны.
Я хочу сказать, что если укого нервы не в порядке, может почу-
диться всякая ерунда. Боже милостивый! Бедные Клаттеры!
Нет, мы с ними не были знакомы. Я видела мистера Клаттера
только один раз. В Федеральном здании.
В начале декабря двое самых постоянных клиентов
кафе в один день объявили о своем намерении собрать вещи
и покинуть не просто округ Финней, но даже и сам штат. Пер-
вым был фермер — арендатор Маккоя, известного в западном
Канзасе землевладельца и бизнесмена. Он сказал: «Я разгова-
ривал с мистером Маккоем. Постарался просветитьего насчет
того, что здесь творится, в Холкомбе и во всей округе. Что ни
одна живая душа не может спать. Моя жена не может спать и
мне не дает. Вот я и сказал мистеру Маккою, что мне очень
нравится участок, все это прекрасно, но ему лучше найти себе
другого арендатора. А мы уезжаем. В восточное Колорадо.
Может, там мне наконец удастся отдохнуть».
Второй была миссис Хидео Ашида, которая заглянула
в кафе стремя из четырех своих краснощеких детей. Она вы-
строила иху стойки и сказала миссис Хартман: «Дайте Брюсу
коробку крекера. Бобби просил коку. Бонни-Джин? Мы зна-
ем, что ты расстроена, Бонни-Джин, но ты бы подошла, угос-
тилась чем-нибудь». Бонни-Джин покачала головой, и миссис
Ашида сказала: «Бонни немного хандрит. ЕЙ не хочется уез-
жать. Ведь здесь школа, здесь все ее друзья.
— Ну, что за беда, — улыбнулась миссис Хартман, — так
уж сильно грустить не из-за чего. Перейдешь в школу в Тар-
ден-Сити. Там гораздо больше мальчиков...
Бонни-Джин сказала:
— Вы не понимаете. Папа нас увозит. В Небраску;
Бесс Хартман посмотрела на миссис Ашида, словно
ожидая, что она опровергнет утверждение дочери.
— Это правда, Бесс, — подтвердила та.
— Просто не знаю, что сказать, — произнесла миссис
Хартман, и в голосе ее звучало негодование, удивление и даже
трумени сто ХЯВНОКРОВНОЕ УБИИСТВО_
Тод.
отчаяние. Ашида были частью холкомбского сообщества, их
все считали своими — это была веселая семья, и притом тру-
долюбивая, радушная и щедрая, хотя они мало чем могли по-
делиться.
Миссис Ашида сказала:
— Мы давно уже над этим думали. Хидео кажется, что
в других краях мы можем добиться большего.
— Когда вы собираетесь ехать?
— Скоро, как только продадим дом. Но во всяком слу-
чае не раньше Рождества. Потому что мы записались на при-
ем кдантисту. Это рождественский подарок Хидео. Мы сдеть-
ми подарим ему три золотых зуба. На Рождество.
Миссис Хартман вздохнула:
— Не знаю, что и сказать, кроме того, что мне очень
жаль. Вот так берете и бросаете нас. — Она снова вздохнула. —
Похоже, скоро нас все покинут. Кто так, кто эдак.
— Черт возьми, думаешь, мне хочется уезжать? — ска-
зала миссис Ашида. — Да это самое лучшее место из всех, где
мы жили. Но Хидео, он мужчина, и он говорит, что в Небраске
мы сможем найти ферму лучше. И вот что я тебе скажу, Бесс, —
миссис Ашида попыталась нахмуриться, но ее пухлое, круглое
гладкое лицо довольно плохо подчинилось. — Мы долго спо-
рили. И как-то ночью я сказала: «Ладно, будь по-твоему, давай
уедем». После того, что случилось с Гербом и его семьей, я
почувствовала, что для меня здесь что-то закончилось. Я имею
в виду, лично для меня. И я перестала спорить. Я сказала, лад-
но. — Она запустила руку в коробку с крекером, которую дер-
жал Брюс. — Черт возьми, я ничего не могу с собой поделать.
Не могу выбросить это из головы. Мне нравился Герб. Зна-
ешь, я ведь одна из последних, кто видел его живым. Да-да.
Мы сдетьми. Мы встретились на собрании «4С» в Гарден-Сити,
и он подвез нас до дома. И напоследок я ему тогда сказала, что
не могу себе представить, чтобы он когда-нибудь испугался.
Что он в любой ситуации найдет, что сказать. — Она задумчи-
во похрустела крекером, взяла у Бобби глотнуть кока-колы и
сказала: — Забавно, но знаешь, Бесс, я готова держать пари,
что он не боялся. Даже когда это случилось, готова поспорить,
он до последнего не верил, что это случится. Потому что это-
го случиться не могло. Только не с ним.
Сверкало солнце. Море было спокойно. Маленькая
лодка под названием «Звездочка» стояла на якоре с четырьмя
пассажирами на борту — Диком, Перри, молодым мексикан-
цем и Отто, богатым немцем средних лет.
— Пожалуйста, спой еще раз, — попросил Отто, и Пер-
ри, подыгрывая себе на гитаре, хрипловатым приятным ба-
ритоном затянул «Песню Туманных гор»:
Покуда мы живем на этом свете,
Нас люди вечно судят и бранят,
Но только ляжем в деревянный ящик,
Нам в руки вложат лилии они.
Дари же мне цветы, пока я жив...
Неделю они с Диком провели в Мехико, потом двину-
ли на юг — в Куэрноваку, Таско, Акапулько. И как раз в Ака-
пулько в «баре с музыкальными автоматами» они встретили
Отто, отличительными чертами которого были волосатость
ног и широта души. Дик его «подцепил». Ноу этого джентль-
мена, адвоката из Гамбурга, проводящего в Мексике отпуск,
уже был приятель — юный уроженец Акапулько, называющий
себя Ковбоем. «Он оказался своим парнем, — сказал как-то
Перри про Ковбоя. — В каком-то смысле он был подлый как
Иуда, но до чего же занятный проныра, шустрый такой. Дику
он тоже понравился. Мы здорово спелись».
Ковбой нашел для покрытых татуировками бродяг
комнату в доме дяди, вызвался помочь Перри в освоении ис-
панского языка и делился с ним благами своей связи с отдыха-
ющим гамбуржцем, в компании и на средства которого они
пили, ели и покупали женщин.
Нотот, казалось, считал, что неплохо тратит свои песо
уже потому, что имеет возможность смаковать шуточки Дика.
Каждый день Отто нанимал «Звездочку», суденышко для лов-
ли рыбы в глубоких водах, и четверо друзей, распевая, плава-
ли вдоль берега. Ковбой правил лодкой; Отто делал зарисов-
ки и удил рыбу; Перри наживлял крючки, мечтал, пел и иног-
даудил рыбу; Дик не делал ничего — только стонал, жаловался
на качку, лежал вялый и одуревший от солнца, словно ящери-
ца в сиесту. Но Перри сказал: «Вот оно. Наконец-то все так,
как должно быть». Однако он знал, что бесконечно так про-
>
трумени ото
_ЖАВДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО {106
должаться не может — такая жизнь фактически должна была
закончиться уже в этот день. Назавтра Отто возвращался в
Германию, а Перри с Диком уезжали обратно в Мехико — по
настоянию Дика. «Конечно, малыш, — сказал он, когда они об-
суждали этот вопрос. — Это все очень мило. Солнце в спину и
тому подобное. Но денежки-то уже тю-тю. Ну, продадим мы
машину, и что у нас останется?»
Оставалось у них очень немного, поскольку к настоя-
щему моменту они в основном уже распорядились товарами,
приобретенными в ходе прощального чекового кутежа в Кан-
зас-Сити, — камерой, запонками, телевизорами. Кроме того,
они толкнули полицейскому, с которым Дик познакомился в
Мехико, бинокль и серый приемник «Зенит». «Что надо сде-
лать, так это вернуться в Мехико и продать машину. Может
быть, я устроюсь в какой-нибудь гараж. В любом случае, там
проще найти работу. Больше возможностей. Черт, да и эта
Инес еще может мне пригодиться». Инес была проститутка,
которая подцепила Дика в Мехико на ступенях Дворца ис-
кусств (посещение которого входило в экскурсионный тур,
купленный, чтобы порадовать Перри). Ей было восемнад-
цать, и Дик обещал на ней жениться. Но он еще обещал же-
ниться на Марии, пятидесятилетней вдове «очень известно-
го в Мексике банкира». Они познакомились в баре, а наутро
она выдала Дику эквивалент семи долларов. «Гак как тебе мой
план? — сказал Дик Перри. — Мы продадим фургон. Найдем
работу. Подкопим деньжат. И посмотрим, что будет дальше».
Как будто Перри уже сейчас не мог точно предсказать, что
будет дальше. Допустим, они выручат за старенький «шевро-
ле» сотни две или три. Дик, насколько он знает Дика — ате-
перь он узнал его как следует, — сразу же начнет тратить их
на водку и женщин.
Пока Перри пел, Отто набросал в альбоме его порт-
рет. Сходство было довольно сильное, к тому же художник
уловил одну не самую заметную особенность в лице своей мо-
дели — некую злокозненность, злое детское озорство, наводя-
щее на мысль о недобром купидоне, у которого в колчане вме-
сто любовных стрел отравленные. Он был обнажен до пояса.
(Перри было «стыдно» снимать брюки, «стыдно» носить плав-
ки: он боялся, что людям будет «противно смотреть» на его
ТРУМеНи поте
ХАВДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО О 7
изувеченные ноги, и в связи с этим, несмотря на все свои меч-
ты о подводном плавании, все разговоры об аквалангах, ни
разу даже не окунулся). Отто воспроизвел татуировки, укра-
шающие мускулистую грудь Перри, его плечи и мозолистые,
но маленькие, как у девушки, кисти рук. В альбоме, который
Отто отдал Перри в качестве прощального подарка, было так-
же несколько набросков Дика — «этюды обнаженной натуры».
Отто закрыл альбом, Перри убрал гитару, и Ковбой,
выбрав якорь, запустил двигатель. Пришло время поворачи-
вать. До берега было десять миль, а вода уже начала темнеть.
Перри все уговаривал Дика порыбачить.
— Такого шанса может больше никогда не быть, — ска-
зал он.
— Какого «такого»?
— Поймать крупную рыбу.
— Черт, опять мне паршиво, — пробурчал Дик. — И тош-
нит. — У Дика часто случались головные боли, сильные, как
при мигрени, — это и называлось «мне паршиво». Он считал
их последствием той аварии. — Будь друг, малыш, давай поси-
дим очень, очень тихо.
Мгновением позже Дик забыл о боли. Он вскочил на
ноги и заорал от восторга. Отто и Ковбой тоже заорали. Пер-
ри подцепил «крупную». Десятифутовая рыба — парусник —
билась на крючке, прыгала, выгибалась радугой, ныряла,
уходила в глубину, туго натягивая лесу, поднималась, взлетала,
падала и снова поднималась. Прошло больше часа, прежде чем
промокшие от пота рыболовы втащили парусника в лодку.
В гавани Акапулько вечно околачивается старик с фо-
тоаппаратом в древнем деревянном кожухе, и когда «Звездоч-
ка» причалила к берегу, Отто заказал ему шесть фотографий
Перри в обнимку с уловом. С точки зрения техники снимки
оказались ужасными — коричневые и полосатые. Но все же
это были замечательные фотографии, главным образом бла-
годаря выражению лица Перри, взгляду, полному неомрачен-
ного удовлетворения, блаженства, словно могучая желтая пти-
ца из снов наконец подхватила его и несет к небесам.
В этот декабрьский день Пол Хелм прореживал цве-
точные дебри, которые оправдывали членство Бонни Клат-
тер в Клубе садоводов Гарден-Сити. Грустная это была работа,
потому что напоминала ему о другом дне, когда он ею зани-
мался. В тот день ему помогал Кеньон, и это был последний
раз, когда он видел живым и Кеньона, и Нэнси, и их родите-
лей. Недели, прошедшие с того дня, были тяжелыми для ми-
стера Хелма. Он был «нездоров» (более нездоров, чем думал;
ему оставалось жить меньше четырех месяцев), и ему прихо-
дилось беспокоиться о многих вещах. В первую очередь о ра-
боте. Он сомневался, что долго продержится на этом месте.
Никто вродебы точно не знал, но мистер Хелм понял так, что
«девочки», Беверли и Эвиана, собираются продать усадьбу —
хотя, как сказал один парнишка в кафе, «никто не станет ее
покупать, пока не будет раскрыта эта тайна». Неприятно было
думать о том, что здесь поселятся чужаки, что они соберут
урожай с «нашей» земли. Мистер Хелм переживал — и пере-
живал он в память о Гербе. Этой ферме, говорил мистер Хелм,
«нужны настоящие хозяева». Однажды Герб сказал ему: «Я на-
деюсь, что здесь всегда будут жить Клаттеры и Хелмы». Это
было всего год назад. Боже, куда податься, если ферму прода-
дут? Он чувствовал, что «слишком стар, чтобы привыкать к
новому месту».
Однако он должен был работать и хотел работать. Как
он сам говорил, он не изтех, кто скинут башмаки и сидяту печ-
ки, греются. И все же надо признать, что сейчас емубыло не по
себе: дом заколочен, лошадь Нэнси одиноко ждет в поле, под
яблонями гниют упавшие яблоки, и не слышно привычных зву-
ков —голоса Кеньона, зовущего Нэнси ктелефону, посвистыва-
ния Герба, его приветливого «Доброеутро, Пол». Они с Гербом
отлично ладили — даже не спорили никогда. Почему же тогда
шериф и его помощники без конца его допрашивают? Не ина-
че, думают, будто ему «есть что скрывать»? Наверное, не сто-
ило рассказывать им про мексиканцев. Мистер Хелм сообщил
Элу Дьюи, что приблизительно в четыре часа дня в субботу, 14
ноября, в день, когда произошло убийство, на ферму «Речная
Долина» приходили двое мексиканцев: один усатый, другой
рябой. Мистер Хелм видел, как они постучались в дверь каби-
нета, видел, как Герб вышел с ними поговорить, и минут десять
спустя заметил, как чужаки уходили с «мрачным видом». Мис-
тер Хелм полагал, что они спрашивали, не найдется ли для них
трумени сто ХЯЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО — 1-00)
работы, и получили отридательный ответ. К сожалению, хотя
его неоднократно вызывали для дачи показаний о событиях
того дня, об этом эпизоде он впервые рассказал лишь спустя
две недели после преступления, потому что, как он объяснил
Дьюи, «совершенно неожиданно об этом вспомнил». Но Дьюи
и некоторые другие следователи, казалось, не поверили в эту
историю и вели себя так, словно все это он придумал для того,
чтобы ввести их в заблуждение. Они предпочитали верить Бобу
Джонсону, страховому агенту, который провел в субботу весь
день в кабинете мистера Клаттера и был «абсолютно уверен»,
что с двух до десяти минут седьмого он был единственным по-
сетителем Терба. Мистер Хелм стоял на своем не менее твердо:
мексиканцы, усы, оспины, четыре часа. Герб сказал бы им, что
он говорит правду, уверилбы их втом, что он, Пол Хелм, чело-
век, который «честно молится и честно зарабатывает на хлеб».
НоТерба больше нет.
Он покинул этот мир. И Бонни тоже. Окно ее спальни
выходило в сад, и иногда, как правило в те дни, когда у нее
начинался очередной приступ, мистер Хелм видел, как она
долгие часы простаивает, зачарованно глядя на свой садик.
(«Когда я была девочкой, — сказала она однажды подруге, — я
была твердо уверена, что деревья и цветы такие же живые,
как птицы или люди. Что они умеют думать и разговаривают
друг с другом. И что если хорошенько постараться, можно
услышать, как они разговаривают. Нужно лишь освободить
мозг от всех остальных звуков. Дождаться полной тишины и
внимательно прислушаться. Иногда я и теперь так думаю. Но
никак не могу добиться такой тишины...»)
Вспомнив, как Бонни стояла у окна, мистер Хелм по-
смотрел вверх, словно ожидая снова ее увидеть — призрак за
стеклом. Если бы он увидел ее, это поразило бы его меньше,
чем то, что он разглядел на самом деле: руку, придерживающую
штору, и глаза. «Но, — как он рассказывал впоследствии, — на
эту сторону дома падали лучи солнца». От этого стекло окна
сверкнуло, искажая то, что скрывалось за ним, и когда мистер
Хелм, защитив глаза ладонью, посмотрел снова, шторы, кач-
нувшись, сомкнулись, а в окне уже никого не было.
— Вижу я плоховато и поэтому сначала засомневался,
не обманывают ли меня глаза, — вспоминал он. — Но я был на
5 «Хладнокровное убийство»
трумени сто ХАЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
| 50)
все сто уверен, что мне не померещилось. И я был на все сто
уверен, что это был не призрак. В привидения я не верю. Тог-
да кто же это мог быть? Кто там шастает? Входить в дом не
имел право никто, кроме законников. Да и как этот кто-то умуд-
рился туда проникнуть? Ведь все двери и окна были так глухо
заперты, словно по радио объявили торнадо. Вот над всем
этим я и ломал голову. Но мне не полагалось самому выяснять,
что там такое. Так что я бросил работу и полями дунул в Хол-
комб. Аужтам я позвонил шерифу Робинсону и объяснил, что
в доме Клаттеров кто-то ходит. Ну, они сразу же и приехали.
Полиция штата. Шериф со своими молодчиками. Ребята из
Канзасского бюро расследований. Эл Дьюи. Как только они
начали окружать дом и готовиться к действию, открылась пе-
редняя дверь. Из нее вышел человек, которого никто из при-
сутствовавших прежде никогда не видел, — мужчина леттрид-
цати пяти со скучными глазами, встрепанный, с кобурой на
бедре, из которой торчал пистолет 38-го калибра.
— Я думаю, нас всех в тот момент поразила одна и та
же мысль: это он, тот, кто их убил, — продолжал мистер Хелм.
— Он не шевелился. Стоял смирно. Помаргивал. У него забра-
ли оружие, а потом начали задавать вопросы.
Мужчину звали Адриан — Джонатан Дэниел Адриан.
Он направлялся в Нью-Мексико и в настоящее время не имел
никакого постоянного адреса. С какой целью он влез в дом
Клаттеров и как, кстати, это емуудалось? Он показал как. (Под-
нял крышку водопроводного колодца и прополз по трубам в
подвал.) Что касается того, зачем он это сделал, — прочел в
газете об этом деле, и ему стало любопытно, просто захоте-
лось посмотреть, где все это произошло.
— А потом, — вспоминает мистер Хелм, — кто-то спро-
сил его, не автостопом ли он приехал? Не автостопом ли он
добирается до Нью-Мексико? Нет, сказал он, у него своя ма-
шина, она стоит на подъездной дорожке. Все пошли смотреть
машину. Когда они увидели то, что было в машине, кто-то —
возможно, это был Эл Дьюи — сказал ему, сказал этому Джона-
тану Дэниелу Адриану: «Что ж, мистер, похоже, нам с вами
нужно кое-что обсудить». Потому что внутри машины они на-
шли дробовик 12-го калибра. И охотничий нож.
ТРУмеНи поте
ХАВДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО |2]
Гостиничный номер в Мехико. В номере стоит урод-
ливое современное бюро с зеркалом голубоватого стекла, и
за угол зеркала засунуто напечатанное типографским спосо-
бом предупреждение администрации:
би Ча сегимла 1аз 2 р.п.
Ваш день заканчивается в 2 часа пополудни.
Иными словами, гости должны освободить комнату к
заявленному часу или внести плату за следующий день — рос-
кошь, о которой нынешние постояльцы даже не помышляли.
Они думали только о том, как им расплатиться с теми, кому
они уже задолжали. Ибо все произошло именно так, как Пер-
ри и предсказывал: Дик продал машину, и уже через три дня
от денег, чуть менее двухсот долларов, остались какие-то гро-
ши. На четвертый день Дик отправился на поиски честного
заработка, а вечером объявил Перри:
— Дурдом! Знаешь, сколько они платят? Какую став-
ку? Механику, специалисту? Два доллара в день. В гробу я ви-
дал эту Мексику! Нет, дружок, пора отсюда линять. Назад в
Штаты. Больше я тебя слушать не намерен. Алмазы, потонув-
шие клады. Проснись, мой мальчик. Нет никаких сундуков с
золотом. Никаких затонувших кораблей. А даже если и есть —
черт, да ты ведь даже плавать не можешь.
И на следующий день, заняв денег у той своей невес-
ты, что побогаче, — вдовы банкира, — Дик купил билеты на
автобус, который должен был отвезти их через Сан-Диего до
самой Калифорнии, в город Барстоу. «А оттуда, — сказал он, —
двинем пешком».
Конечно, Перри мог настоять на своем, остаться в
Мексике, и пусть Дик катится, куда его проклятой душе угод-
но. А что? Разве не был он всегда одиночкой, у которого нет
настоящих друзей (кроме седовласого, сероглазого и «непре-
взойденного» Вилли-Сороки)? Но он боялся оставлять Дика
одного; при мысли об этом он чувствовал, что его подташни-
вает, словно он пытается убедить себя «спрыгнуть с поезда,
идущего со скоростью девяносто девять миль в час». В основе
этих страхов была — по крайней мере, сам он считал именно
так — недавно выросшая суеверная убежденность в том, что
«то, что должно случиться, не случится» до тех пор, пока они
с Диком «держатся вместе». Опять же, суровость этого «про-
5*
троменн тото_ХЯАДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
120
снись», воинственность, с которой Дик высказал свое до той
поры скрываемое мнение о мечтах и чаяниях Перри, — все
это и злоба, сквозившая за всем этим, больно ранили и потряс-
ли Перри, но они же и околдовали его, почти восстановив в
нем прежнюю веру в крутого, прагматичного Дика, который,
как «настоящий мужчина», всегда берет принятие решений
на себя и которому Перри когда-то позволил собой командо-
вать. Итак, с самого восхода солнца холодным декабрьским
утром Перри бродил по нетопленому гостиничному номеруи
укладывал свои пожитки — тихонько, чтобы не разбудить пару,
спящую в одной из двух одинаковых кроватей: Дика и ту его
нареченную, что помоложе, — Инес.
Об одной вещи ему больше не нужно было беспоко-
иться. В последний вечер их пребывания в Акапулько неизве-
стный вор украл гибсоновскую гитару — похитил в прибреж-
ном кафе, где Перри, Отто, Дики Ковбой прощались, чествуя
друг друга обильными возлияниями. И Перри испытывал го-
речьутраты. Он чувствовал себя, сказал он позже, «скверно и
гадко», и пояснил: «Если гитара живету тебя долго, как моя, и
ты ее полируешь до блеска‘воском, приноравливаешь к ней
голос, холишь ее, словно девушку, с которой собираешься свя-
зать свою судьбу, — можно сказать, что она становится для тебя
святыней». Но как раз с похищенной гитарой не возникало
никаких трудностей, а вото егоуцелевшей собственности это-
го никак нельзя было сказать. Поскольку теперь им с Диком
предстояло путешествовать пешком или голосовать на шос-
се, они определенно не могли взять с собой больше несколь-
ких рубашек и нескольких пар носков. Остальную одежду при-
дется отправлять почтой — и Перри уже собрал картонную
коробку (в которую, помимо грязного белья, попали две пары
сапог: одни, оставляющие отпечатки кошачьей лапки, другие
с ромбическим рисунком на подошвах) и адресовал ее себе
самому в Лас-Вегас, штат Невада, до востребования.
Но ему не давал покоя вопрос, что делать с такими
дорогими ему памятными вещами — двумя огромными короб-
ками скнигами, картами, пожелтевшими письмами, текстами
песен, стихами и необычными сувенирами (подтяжки и ре-
мень из кожи невадской гремучки, которую он собственноруч-
но убил; эротические нэцкэ, купленные им в Киото; раскиди-
трумени поте ХАЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
р
стое карликовое деревце в горшке, тоже из Японии; медве-
жья лапа с Аляски). Наверное, лучше всего — по крайней мере,
лучшее из того, что мог придумать Перри, — было бы оста-
вить все это добро у «Иисуса». Под «Иисусом» подразумевал-
ся Хесус, бармен из кафе через дорогу от гостиницы, которо-
го Перри считал «плиузипраНсо» и стоящим доверия. Ему мож-
но было оставить коробки, не боясь, что он не вернет их по
первому требованию. (Перри собирался послать за ними, как
только обзаведется постоянным адресом.)
Однако оставались еще некоторые гораздо более цен-
ные вещи, рисковать которыми он не мог, и поэтому, пока
любовники дремали, а время потихоньку подбиралось к двум
пополудни, Перри просмотрел старые письма, фотографии,
вырезки из газет и выбрал из них те, которые ему хотелось
взять с собой. Среди них было плохо напечатанное сочине-
ние, озаглавленное «История жизни моего мальчика». Авто-
ром этой рукописи был отец Перри, который, стремясь по-
мочь сыну получить условное освобождение из исправитель-
ной колонии, написал ее в прошлом декабре и отправил в кан-
засскую комиссию поусловному освобождению. Этот документ
Перри читал по меньшей мере раз сто, и он никогда не остав-
лял его равнодушным:
«ДЕТСТВО. Рад сообщить вам все хорошее и плохое,
как я это себе представляю. Да, Перри родился нормальным.
Да, он родился вполне здоровым. Да, я заботился о нем как
полагается, пока моя жена не превратилась в отвратительную
алкоголичку, когда дети достигли школьного возраста. Хоро-
ший ли у него характер? — и да и нет, никогда не забывает,
если его заденешь. Я всегда держал слово и требовал от него
того же. Моя жена другая. Мы жили в деревне. Мы все рабо-
чие люди. Я своих детей учил Золотому Правилу: живи и да-
вай жить другим. Мои дети обычно указывали друг другу на
неправильные поступки, и тот, кто провинился, всегда при-
знавал вину и сам шел, чтобы его отшлепали. И обещал впредь
хорошо себя вести. Они всегда справлялись с работой быст-
ро и охотно, так чтоу них оставалось время для игр. По утрам
первым делом — умыться, надеть чистую одежду, на этот счет
я был всегда очень строг, и насчет того, чтобы плохо посту-
пать с другими, а если чужие дети с моими плохо поступали, я
тоумени ото
ЖААДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО 154
своим запрещал с ними играть. Наши дети не доставляли нам
хлопот, пока мы были вместе. Все началось, когда моя жена
захотела податься в город и зажить вольной жизнью и с этой
целью сбежала. Я ее отпустил, сказал ей «пока», когда она взя-
ла машину и оставила меня (это было во времена Депрессии‘°).
Мои дети ревели во весь голос. Она только ругалась на них и
говорила, что они все равно потом сбегут от нее ко мне. Она
была сумасшедшая, и сказала, что научит детей меня ненави-
деть, и научила всех, кроме Перри. Ради любви к моим детям
я через несколько месяцев отправился их искать и разыскал в
Сан-Франциско, тайком от жены. Я старался видеться с ними
в школе. Моя жена велела учителю не позволятьмне видеться
с ними. Ноя все равно сумел к ним пробраться на школьный
двор и был поражен, когда они сказали мне: «Мама нам не ве-
лела с тобой разговаривать». Все, кроме Перри. Он был дру-
гой. Он меня обнял и хотел прямо тогда же со мной убежать.
Я сказал ему «нет», но сразу после уроков он побежал к моему
адвокату, мистеру Ринсо Турко. Я отвел моего мальчика назад
к матери и уехал из города. Потом Перри говорил мне, что
мать сказала ему, чтобы он искал себе другой дом. Пока мои
дети были сней, они бегали без присмотра где им вздумается,
и я понимал, что Перри живется несладко. Я хотел, чтобы
жена подала на развод, что она и сделала через год или око-
ло того. Она пила и изменяла мне, живя с молодым мужчи-
ной. Я оспорил условия развода и выиграл полную опеку над
детьми. Перри я забрал к себе, а остальных детей отдал в се-
мьи, потому что я не мог всех взять к себе, и поскольку они
наполовину индейцы, о них хорошо заботилась служба соци-
ального обеспечения.
_ Это было во время Депрессии. Я работал на Управле-
ние общественных работ. Платили мне очень мало. В то вре-
мя у меня был кой-какой участок и маленький домик. Мы с
Перри жили в согласии. Но мое сердце было разбито, потому
что я любил и других своих детей. Поэтому я отправился в
странствия, чтобы обо всем забыть. Я зарабатывал нам двоим
на жизнь. Я продал свою собственность, и мы стали жить в
«доме на колесах». Перри посещал школу, когда это было воз-
можно. Он неочень любил ходитьв школу. Обучался он быст-
роиникогда не обижал других детей. Только когда к нему при-
трумени сто ХЯЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
и
ставал Хулиган. Перри был маленького роста, и поскольку он
был новенький, его пытались дразнить. Но он показал, что
готов за себя постоять. Я воспитывал это в своих детях. Я все-
гда говорил им: никогда первыми не лезьте в драку, узнаю —
поколочу. Но если другие дети начинают драку, покажи все,
на что ты способен. Один раз мальчик в два раза старше Пер-
ри подбежал к нему и стукнул, и кего удивлению Перри пова-
лил его и задал ему хорошую трепку. Я дал своему парню не-
сколько советов, как драться. Потому что я когда-то занимал-
ся боксом и борьбой. Начальница школы и все дети наблюда-
ли за их дракой. Начальнице нравился большой мальчик. Она
не могла видеть, что мой маленький Перри его лупит. После
этого Перри для всех в школе стал Королем. Если какой-ни-
будь большой мальчик пытался обидеть малыша, Перри сразу
приходил на выручку. Даже Большой Хулиган боялся Перри и
вел себя тихо. Но начальницу школы это огорчало, и она при-
шла ко мне жаловаться, что Перри дерется в школе. Я сказал
ей, что я все знаю и что я не собираюсь позволять моему сыну
получать взбучку от старших мальчиков. Я также спросил ее,
почему она позволяет этому Хулигану бить других детей. Я ска-
зал ей, что Перри имел право защищать себя, Перри ни-
когда не начинал первый, и что я сам в этом деле разберусь.
Я сказал ей, что моего сына очень любят все соседи и их дети.
Я также сказал ей, что собираюсь скоро забрать Перри из ее
школы и уехать в другой штат. Что я и сделал. Перри далеко
неангел, он шкодил не меньше, чем другие дети. Но что пра-
вильно, то правильно, а что неправильно, то неправильно.
Я не покрываю его дурных поступков. Он должен сполна ис-
купить свою вину, когда он поступает дурно, закон превыше
всего, и он это знает.
ЮНОСТЬ. Перри служил в торговом флоте во время
Второй мировой. Я перебрался на Аляску, и когда он пришел
из армии, то приехал ко мне туда. Я бил пушных зверей, а
Перри первую зиму работал в Аляскинской дорожной комис-
сии, потом он ненадолго получил работу на железной дороге.
Он не мог найти работу по вкусу. Да — он иногда давал мне
деньги, когда они у него были. Он также посылал мне 30 дол-
ларов в месяц, пока воевал в Корее — он был там с начала до
конца и демобилизовался в Сиэтле. С честью, насколько я
трумени тото_ХАВДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
126
знаю. У него есть техническая жилка. Ему всегда нравились
бульдозеры, землечерпалки, экскаваторы, тяжелые грузови-
ки. Он вних разбирается, потому что приобрел хороший опыт.
Он немного рисковый и любит быстрые мотоциклы и авто-
мобили. Но после того, как он почувствовал на себе, к чему
приводит езда на большой скорости, сломал обе ноги и по-
вредил бедро, я уверен, что он стал осмотрительней.
ОТДЫХ — ИНТЕРЕСЫ. Да, у него было несколько
подруг, но если только ему казалось, что девушка его неуважа-
ет, он с ней расставался. Он никогда не был женат, насколько
я знаю. Мои разногласия с его матерью научили его бояться
брака. Я —трезвенник, и, насколько мне известно, Перри тоже
никогда не был пьяницей. Он вообще многим похож на меня.
Онлюбит хорошую компанию — простых людей, любит меня,
любит быть один и любит работать на самого себя. Так же,
как я. Я — мастер на все руки, если можно так выразиться, уме-
лец каких мало, и Перри тоже. Я научил его, как заработать
на жизнь ремеслом охотника, старателя, плотника, лесоруба,
лошадника и т.д. Я умею готовить еду и его научил, пусть не
профессионально, а просто стряпать для себя. Печь хлеб и
т.д. Охотиться, ловить рыбу, ставить силки и многому друго-
му. Как я уже сказал, Перри любит быть сам себе хозяином, и
если ему дать работу, которая ему по нраву, и сказать, что нуж-
но сделать, его можно оставить одного, и он будет гордиться
тем, что ему доверили дело. Если он видит, что босс его рабо-
той доволен, он ради него из кожи вылезет. Но с ним нельзя
обращаться жестко. Ему надо ласково объяснить, чего вам от
него нужно. Он очень чувствительный, его легко задеть, и
меня тоже. Я переменил несколько работ, и Перри тоже, и
все по вине начальства. Перри мало довелось учиться, и мне
тоже, я окончил всего два класса. Но вы не должны думать,
что мы какие-то темные. Я самоучка, Перри тоже. Бумажная
работа не для нас. Но рабочие профессии мы знаем все, аесли
чего не знаем, так покажите мне или ему, как что делать, и мы
за пару дней станем в этом деле доками. Книги нам ни к чему.
Мы перенимаем опыт на месте, если нам надо чему научить:
ся. Прежде всего работа должна нравиться. Но теперь он ка-
лека и уже не молод. Перри знает, что его не возьмет на рабо-
ту ни один подрядчик, калек не берут работать на станках,
Томи тоте-ХАЙЯНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО |527
разве что попадется знакомый подрядчик. Он начинает это
понимать, он начинает искать более легкий путь в жизни, чем
у меня. Я в этом просто уверен. Я также думаю, что скорость
его больше не привлекает. Я это вижу по его письмам. Он пи-
шет: «Будь осторожней, папа. Не надо ехать, если тебе хочет-
ся спать, лучше остановись на обочине и отдохни». Это те же
самые слова, которые я ему всегда говорил. Теперь он гово-
рит их мне. Он усвоил урок.
Как мне кажется, Перри получил еще один урок, кото-
рого никогда не забудет. Свобода для него все, и он никогда
больше не позволит себе угодить за решетку. Я совершенно в
этом уверен. Я заметил, что он стал говорить совсем по-друго-
му. Он глубоко сожалеет о своей ошибке, о чем сам мне ска-
зал. Также я знаю, что ему стыдно встречаться с теми, кто его
знал раньше, и что он им не расскажет, что побывал в тюрь-
ме. Он просил, чтобы я не говорил об этом его друзьям. Когда
он написал мне, что оказался за решеткой, я сказал ему: это
тебе урок. Я рад, что все сложилось именно так, а то ведь мог-
ло быть и хуже. Его могли пристрелить. Я также велел ему
переносить заключение с улыбкой. Сам виноват. Сам должен
был думать. Я тебе не велел воровать, так что не жалуйся, что
тебе втюрьме тяжело. Будь хорошим мальчиком в тюрьме—и
он обещал, что будет. Я надеюсь, он примерный заключенный.
Я уверен, что больше его никто не подговорит украсть. Закон
главнее всего, он это знает. Он свою свободу любит.
Мне хорошо известно, каким Перри бывает добрым,
если с ним правильно обращаться. А если обращаться с ним
дурно, он превращается в настоящую бензопилу. Если вы его
друг, можете доверить ему сколько угодно $. Он сделает, как
вы ему скажете, и неукрадету своего друга ни цента и ничего
другого. Раньше такое случалось. Я искренне надеюсь, что
остальную часть своей жизни он проживет честным челове-
ком. Когда он был маленьким, он воровал в компании с други-
ми мальчишками. Спросите Перри, хорошим ли я был ему
отцом, спросите его, хорошо ли сним обращалась его мать во
Фриско. Перри знает, что для него лучше. Вы его отлупили на
всю жизнь. Он это чувствует. Он не остолоп. Он знает, что
жизнь слишком скупа на радости, чтобы провести ее за ре-
шеткой.
>
трумени сто _ЖААЯНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО |535
РОДСТВЕННИКИ. У Перри есть одна сестра, Бобо.
Она замужем. Бобо и я, его отец, — вот и вся его родня. Бобо
и ее муж живут самостоятельно. У них собственный дом, и я
тоже способен сам о себе позаботиться, пока здоров. Я про-
дал свой домик на Аляске два года назад. В следующем году я
собираюсь купить себе другой участок. Я нашел несколько ме-
сторождений и надеюсь получить с них кое-какую прибыль.
Кроме того, я продолжаю искать новые. Также меня просят
написать книгу о художественной резьбе по дереву и про зна-
менитую Хижину Зверолова, которую я построил на Аляске,
потому что мою ферму знают все туристы, которые едут в
Анкоридж на машинах, и наверное я напищу. Всем, что у меня
есть, я поделюсь с Перри. У меня будет пища, значит, и у него
будет пища. Пока я жив. А когда я умру, ему отдадут мою стра-
ховку, чтобы он мог начать ЖИЗНЬ заново, когда выйдет на
волю. Если я до того времени не доживу.
Эта биография всегда вызывала в Перри шквал эмо-
ций — прежде всего жалость к себе, любовь и ненависть, кото-
рые возникали вначале в равных долях, но в конечном счете
последняя стала преобладать. И большинство воспоминаний
были неприятными, хотя не все. На самом деле первая часть
его жизни была в его глазах бесценна — вся состояла из апло-
дисментов и славы. Ему было года три, и он сидел со своими
сестрами и старшим братом на трибуне открытого родео; на
арене стройная индейская девушка скакала на дикой лошади,
«норовистом мустанге», и ее распущенные волосы взметались,
словно у танцовщиц фламенко. Ее звали Фло Бакскин, и была
она профессиональной объездчицей на родео, «чемпионкой
по усмирению мустангов». Тем же самым занимался ее муж,
Текс Джон Смит; во время турне по западным штатам краси-
вая индеанка и симпатичный ирландский ковбой встретились,
поженились, а потом и завели тех самых четверых детей, ко-
торые сидели на трибуне. (И Перри помнил много других
родео — снова видел, как его отец скачет в круге раскручиваю-
щегося лассо или как мать, звеня серебряными браслетами с
бирюзой, выполняет разные трюки на бешеной скорости, пу-
гая своего младшего сына и заставляя толпы зрителей в горо-
дах от Техаса до Орегона вскакивать с места и аплодировать.)
трумени т. ХЯЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
159
Дотого как Перри исполнилось пять лет, команда «Текс
и Фло» продолжала выступать наарене. И такая жизнь вовсе не
была «галлоном мороженого», как однажды сказал Перри:
— Мы вшестером ездили в старом грузовике, в нем же
и спали, а жили иногда на одних кашах, шоколадных батончи-
ках и сгущенке. Сгущенка «Хокс Бренд», так это называлось,
и из-за нее я посадил почки — сахара там было много, — поэто-
му вечно писался в постель.
И все же такая жизнь не казалась горькой, особенно
маленькому мальчику, гордившемуся родителями, восхищав-
шемуся их талантом и храбростью, — уж во всяком случае, она
была счастливее той жизни, что пришла на смену. Ибо Текс и
Фло оба были вынуждены из-за болезни бросить свое ремес-
ло и поселиться в окрестностях Рено, штат Невада. Они ста-
ли скандалить, Фло «взялась за виски», а потом, когда Перри
было уже шесть, она уехала в Сан-Франциско, забрав с собой
детей. Это произошло точно так, как писал старик: «Я ее от-
пустил, сказал ей “пока”, когда она взяла машину и оставила
меня (это было во времена Депрессии). Мои дети ревели во
весь голос. Она только ругалась на них и говорила, что они
все равно потом сбегут от нее ко мне». И, действительно, Пер-
ри втечение следующих трех лет несколько разубегал, чтобы
разыскать своего потерянного отца, ибо мать он тоже поте-
рял и теперь учился ее «презирать»; спиртное стерло ее чер-
ты, раздуло фигуру некогда стройной, подвижной индейской
девушки, «сквасило ее душу», заточило язык до настоящего
жала и настолько разъело ее чувство собственного достоин-
ства, что она больше не трудилась спрашивать имена у тех
грузчиков и водителей троллейбусов, которые принимали то,
что она предлагала, не тратясь на ухаживания (единственное,
чего она требовала, — выпить с нею, а потом потанцевать под
аккомпанемент потрепанной «Виктролы»).
Поэтому, как вспоминал Перри, «я всегда думал о папе,
надеялся, что он приедет и заберет меня, и я помню так, слов-
но все это было секунду назад, тот миг, когда снова его увидел.
Он стоял на школьном дворе. Это было как сильный удар би-
той по мячу. Ди Маджио!". Только папа мне не помог. Сказал,
чтобы я вел себя хорошо, обнял и ушел. Вскоре после этого
мать отдала меня в католический приют. Там меня постоянно
мучили Черные Вдовы. Били меня за мокрую постель. Вот за
что я теперь ненавижу монахинь. И Бога. И церковь. Но поз-
же я обнаружил, что есть люди и похуже. Спустя пару месяцев
меня из приюта выперли, и она (мать) отдала меня туда, где
было еще ужаснее. Детский интернат Армии спасения. Там
меня тоже ненавидели. За то, что мочился в кровать. И за то,
что я наполовину индеец. Там была одна нянька, которая веч-
но меня обзывала ниггером и говорила, что нет никакой раз-
ницы между черномазыми и индейцами. Черт побери, это
была настоящая мегера! Она делала так: нальет ванну ледя-
ной воды, сунет меня туда и держит, пока я не посинею и не
начнутонуть. Но потом этой суке досталось. Потому что я схва-
тил воспаление легких. Чуть копыта не откинул. Два месяца в
больнице пролежал. И как раз когда я болел, вернулся папа.
Когда я поправился, он меня забрал».
Почти год отец с сыном жили вместе в домике около
Рено, и Перри ходил в школу.
— Я окончил три класса, — вспоминал Перри. — И тут
действительно пришел конец учебе. Больше я в школу не хо-
дил, потому что тем летом папа построил что-то вроде трей-
лера, который он называл «домом на колесах». В нем было
две койки и маленькая кухонька. Плита там была хорошая.
Готовить можно было все что угодно, хлеб свой печь. Я заго-
тавливал разные соленья и варенья, мочил яблоки, варил мар-
мелад из дичков. Короче говоря, следующие шесть лет мы
колесили по всей стране. Никогда нигде надолго не останав-
ливались. Если мы где-нибудь задерживались подольше, на
папу начинали смотреть как на чудака, а я это ненавидел, меня
это ранило. Потому что тогда я еще любил папу. Даже притом,
что он бывал со мной груб. Только и знал, что командовать.
Но я любил тогда папу. Так что я всегда был только рад, когда
мы снимались с места и снова переезжали».
Переезжали в Вайоминг, Айдахо, Орегон, +иногда на
Аляску. На Аляске Текс прививал сыну мечты о золоте, навы-
ки охоты в песчаных руслах ручьев талой воды, и там же Пер-
ри научился стрелять из ружья, свежевать медведя, выслежи-
вать волков и оленей.
— Господи, как же нам бывало холодно, — вспоминал
Перри. — Мы сотцом спали в обнимку, завернувшись в одеяла
Томи
тоте-ХЯЙЯНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО |]
и медвежьи шкуры. По утрам я еще до зари вставал, сметал
свой завтрак: печенье с патокой и жареное мясо, — а потом
мы отправлялись на промысел. Все бы ничего, да только я
вырос: чем старше, тем меньше я слушался папу. С одной сто-
роны, он знал все, с другой — не знал ничего. О многих чертах
моего характера папа даже не подозревал. Не понимал меня
ни найоту. Например, яумел играть на гармонике стой секун-
ды, как взял ее в руки. И на гитаре тоже. У меня были боль-
шие способности к музыке. Папа их не замечал и не хотел за-
мечать. И то, что я люблю читать, тоже. Я целенаправленно
пополнял свой словарный запас, писал песни, рисовал. Но мне
никогда не помогали — ни он, ни еще кто-нибудь. Ночами я
часто лежал без сна — отчасти потому, что пытался справить-
ся со своим пузырем, а отчасти потому, что не мог перестать
думать. Всегда, когда было так холодно, что трудно было ды-
шать, я думал о Гавайях. О кино, которое я видел. С Дороти
Ламур. Я хотел туда, где солнце. И где на людях из одежды
только трава и цветы.
Одетый значительно теплее, Перри в один душистый
вечер военной поры в 1945 году оказался в Гонолулу, в комна-
те, где ему сделали татуировку змеи и кинжала на левой руке.
Он попал туда следующим маршрутом: с отцом в лодке до Ан-
кориджа, автостопом из Анкориджа до Сиэтла, в контору, где
вербовали в торговый флот. «Но я бы никогда туда не пошел,
‘если бы знал, с чем мне придется столкнуться», — сказал од-
нажды Перри.
— Работа меня не раздражала, и моряком мне быть
нравилось — порты, то, сё. Но «сестрички» не давали мне про-
хода. Шестнадцатилетний мальчик, к тому же еще маленько-
го роста. Я мог за себя постоять, но многие «сестрички» со-
всем не похожи на женщин. Черт, я знавал таких, которые
могли выбросить в окно бильярдный стол. А за ним и пиани-
но. Это такие девочки, от которых можно здорово натерпеть-
ся, особенно если они соберутся вдвоем и разом на тебя на-
бросятся, а ты еще совсем ребенок. Будет отчего думать о са-
моубийстве. Через несколько лет, когда я попал вармию — это
когда меня послали в Корею, — там у меня возникла та же про-
блема. Я был в армии на хорошем счету, уж не хуже прочих;
меня наградили «Бронзовой Звездой». Но ятак и не заслужил
>
труменитото_ХАЯДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО | ДО
повышения. За четыре года, да еще при том, что я принимал
участие в этой гребаной войне, я должен был по крайней мере
получить капрала. Но так и не получил. А знаете почему? По-
тому что наш сержант был очень жестокий. Потому что я бы
под него не подлег. Господи, до чего ж я ненавижу все эти дела.
Просто не переношу. Впрочем — не знаю. Некоторые гомики
мне даже нравились. Пока не начинали ко мне лезть. Самый
лучший из моих друзей, и чуткий, и действительно умный,
тоже, как выяснилось, был гомик.
В промежутке между увольнением из флота и уходом в
армию Перри помирился с отцом, который, когда сын его по-
кинул, перебрался в Неваду, а потом вернулся на Аляску. В 1952
году, когда Перри демобилизовался, старика захватила идея
закрепиться на одном месте навсегда.
— Папа был как в лихорадке, — вспоминал Перри. — На-
писал мне, что купил участок земли на шоссе недалеко от Ан-
кориджа. Говорил, что собирается построить охотничий до-
мик для привлечения туристов. «Хижина Зверолова» —такон
хотел его назвать. И попросил меня поторопиться и приехать
к нему, чтобы помочь с постройкой. Он былуверен, что мы на
этом разбогатеем. Ну и вот, а пока я был еще вармии, в Форт-
Льюисе, штат Вашингтон, я купил мотоцикл (их надо было
назвать мертвециклами) и, как только демобилизовался, по-
ехал на Аляску. Доехал до Беллингема. Как раз до границы.
Шел дождь. И мотоцикл занесло.
Мотоцикл занесло, и это на год отсрочило воссоеди-
нение Перри с отцом. После операции он пролежал полгода
в больнице, а остальные полгода прожил, набираясь сил, в лесу
около Беллингема, в доме молодого индейского лесоруба и
рыбака.
— Джо Джеймс. Он и его жена меня поддержали. Раз-
ница в возрасте между нами была не больше трех лет, но они
забрали меня к себе в дом и обращались со мной, как будто я
им родной сын. В смысле, это мне нравилось. Потому что они
своих детей любили и о них заботились. В то времяуних было
четверо ребятишек; теперь их уже семь. Они были очень доб-
ры ко мне, Джо и его семья. Я ходил на костылях и был прак-
тически беспомощен. Мне приходилось целыми днями сидеть.
И чтобы чем-то себя занять, чтобы не сидеть без дела, я при-
трумени сте ХААДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
142;
думал своего рода школу, где учениками были дети Джо и их
друзья, и мы проводили свои занятия в комнате. Я давал уро-
ки игры на губной гармошке и гитаре, рисования и чистопи-
сания. Все говорят, что у меня красивый почерк. Это правда,
а все потому, что однажды я купил учебник по каллиграфии и
занимался, пока не научился писать точно как там. Еще мы на
этих занятиях читали — дети, каждый по очереди, а я поправ-
лял, если они ошибались. Нам было весело. Я люблю детей.
Маленьких. И это было хорошее время, но потом пришла вес-
на. Ходить мне было больно, но идти я мог. И меня по-преж-
нему ждал папа.
Ждал, но не сложа руки. К тому времени, когда Перри
добрался до участка, где предполагалось поставить охотничий
домик, его отец в одиночку завершил самую трудную работу —
расчистил землю, обтесал бревна, отбил и свез в кучу полный
грузовик природного камня.
— Но без меня он не начинал строить. Мы с ним от
начала до конца эту чертову хижину построили. Сами. Только
иногда нам помогал один индеец. Папа был похож на манья-
ка. Что бы ни происходило вокруг — бураны, ливни, ветра та-
кие, что деревья раскалывались пополам, — мы все равно де-
лали дело. В тот день, когда была готова крыша, папа сплясал
на ней джигу, кричал и смеялся. Что ж, в конце концов полу-
чилосьу нас нечто исключительное. В доме могло спать двад-
цать человек. В столовой был большой камин. Был зал для
коктейлей. Зал для коктейлей «Тотемный Столб». В нем я дол-
жен был развлекать клиентов. Петь и тому подобное. В конце
1953 года мы открыли свое заведение.
Но долгожданные охотники не объявлялись, и хотя
обычные туристы, которые тонкой струйкой текли по шоссе,
время от времени останавливались, чтобы сфотографировать
невероятно простую Хижину Зверолова, они редко оставались
на ночлег.
— Некоторое время мы себя обманывали. Продолжа-
ли надеяться, что поймаем что-нибудь. Папа попытался как-
то украсить место. Сделал Сад Воспоминаний. С Колодцем Же-
ланий. Расставил красочные указатели на шоссе. Но все это ни
на грош не увеличило нашу прибыль. Когда папа понял это —
увидел, что все впустую, что все наши труды были пустой тра-
трумень _`о_ХЯАЯНОКРОВНОЕ УБИИСТВО.
144
той денег и сил, — он начал вымещать зло на мне. Юнять меня
в хвост и в гриву. Орать на меня. Говорил, что я не выполняю
свою часть работы. Он был виноват не больше, чем я. В таком
положении, без денег, при плохой жрачке, мы поневоле друг
на друга окрысились. Предел настал, когда мы стали по-настоя-
щему голодать. И ссорау нас вышла именно из-за еды. Якобы.
Из-за печенья. Папа выхватил у меня из рук печенье и сказал,
что я слишком много ем, жадина, эгоистичный ублюдок: уходи,
дескать, чтоб я тебя здесь больше не видел. Он продолжал в
таком духе, и наконец я невыдержал. Мои руки вдруг оказались
унего на горле. Руки — сам я неуправлял ими. Они хотели заду-
шить его до смерти. Папаша, однако же, уменя сильный и драть-
ся умеет. Он вырвался и побежал за ружьем. Вернулся и наста-
вил на меня дуло. Сказал мне: «Смотри на меня, Перри. Я пос-
ледняя живая тварь, которую ты видишь». А я стоял как исту-
кан. Но потом он понял, что ружье даже не заряжено, и запла-
кал. Сел и захныкал как ребенок. Тут я понял, что больше не
злюсь на него. Мне было его жалко. Нас обоих. Но что толку —
я ничего не мог сказать. Я пошел прогуляться. Был апрель, нов
лесу еще лежал глубокий снег. Я ходил почти до ночи. Когда я
вернулся, свет не горел и все двери были заперты. И все мои
вещи валялись на снегу. Папа их вышвырнул. Книги. Одежда.
Все. Я их так и оставил. Кроме гитары. Я поднял гитару и вы-
шел на шоссе. В карманеу меня не было ни доллара. Около по-
луночи остановился грузовик. Водитель спросил, куда я направ-
ляюсь. Я ответил: «Я направляюсь туда, куда ты едешь».
Через несколько недель, покинув гостеприимный кров
все тех же Джеймсов, Перри выбрал себе пункт назначения —
город Вустер в Массачусетсе, где жил его «армейский при-
ятель», который, как он рассчитывал, мог бы его приютить и
помочь ему найти хорошо оплачиваемую работу. Различные
отклонения от курса продлили его путешествие на восток; он
мыл посуду в ресторане в Омахе, закачивал горючее в гараже
в Оклахоме, проработал месяц на ранчо в Техасе. К июлю 1955
года по пути в Вустер он приехал в маленький канзасский го-
родок Филипсбург, и там судьба, в образе «дурной компании»,
наконец себя проявила.
— Фамилия его была Смит, — говорил Перри. — Каки
у меня. А имя я даже не могу вспомнить. Он был просто од-
трумены сто ХАЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
145,
ним из тех, кто повстречался мне на пути. У него была маши-
на, и он сказал, что подбросит меня аж до Чикаго. Как бы
там ни было, пересекая Канзас, мы приехали в этот Филипс-
бург и остановились посмотреть карту. Кажется, было вос-
кресенье. Магазины не работали. На улицах тишина. Мой
дружок, чтоб он был здоров, осмотрелся, и у него родилось
предложение.
Предложение заключалось в том, чтобы обокрасть
ближайшее здание, компанию по продаже свечей. Перри со-
гласился, и они ворвались в пустое помещение и похитили
разные конторские принадлежности (пишущие машинки,
арифмометры). И все бы ничего, если бы только несколько
дней спустя воры не проигнорировали дорожный знак в го-
роде Сент-Джозеф, штат Миссури.
— Барахло так и лежало в машине. Полицейский, ко-
торый нас остановил, стал допытываться, откуда мы все это
взяли. После небольшой проверки нас, как говорится, «вер-
нули» в Филипсбург. Тамошняя тюрьма оказалась очень даже
славной. Если кто любит тюрьмы.
За сорок восемь часов Перри и его компаньон успели
обнаружить открытое окно, вылезти из него, угнать машину
и отправиться на северо-запад в Маккук, штат Небраска.
— Довольно скоромы смистером Смитом разделились.
Я не знаю, что с ним было дальше. Мы оба попали в список
разыскиваемых ФБР. Но насколько я знаю, его они так и не
догнали.
Однажды дождливым днем ноября следующего года
автобус доставил Перри в Вустер, индустриальный городок в
Массачусетсе, где улицы такие крутые и горбатые, что даже в
самый погожий денек кажутся унылыми и враждебными.
— Я нашел дом, где жил мой друг. Мой армейский при-
ятель из Кореи. Но там мне сказали, что он выехал шесть ме-
сяцев назад и они понятия не имеют, куда он девался. Беспро-
светный мрак, горькое разочарование, конец света и т.д. В свя-
зи с этим я отправился в винный магазин и купил полгаллона
красненького и, вернувшись на автобусную остановку, сел там
и стал пить вино, чтобы хоть немного согреться. Мне было
хорошо, пока не пришел какой-то мужик и не арестовал меня
за бродяжничество.
трумени ото ХАЯДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО. 146
В полиции Перри записали как «Боба Тернера» — так
он себя назвал, потому что его искало ФБР. Он провел в тюрь-
ме четырнадцать дней, был оштрафован на десять долларов и
в точно такой же дождливый ноябрьский деньпокинул Вустер.
— Я отправился в Нью-Йорк и снял номер вгостинице
на Восьмой авеню, — сказал Перри. — Недалеко от Сорок вто-
рой улицы. В конце концов я нашел ночную работу в пассаже
дешевых лавчонок. Тут же, на Сорок второй улице, рядом с
«Автоматом» — так называлось место, где я питался, когда было
на что. За три месяца я так ни разу и не выходил за пределы
Бродвея. Прежде всего потому, что у меня не было нормаль-
ной одежды. Только западный прикид — джинсы и сапоги. Но
на Сорок второй улице никому до этого не было дела, там все
стерпят. В жизни своей больше не видел столько наркоманов.
Он прожил зиму в этом уродливом, освещенном нео-
ном районе, где воздух пропах воздушной кукурузой, хот-до-
гами и фантой. Но потом, в одно яркое мартовское утро на гра-
ни весны, как вспоминал сам Перри, «меня разбудили двое фэ-
бээровских ублюдков. Арестовали меня в гостинице. Хлоп! —и
меня выдали канзасской полиции. Привезли в Филипсбург.
'Там все та же славная тюрьма. Они меня просто пригвоздили
ккресту— воровство, побег изтюрьмы, угон автомобиля. Впа-
яли мне «от пяти до десяти» — и в Лансинг. Оттуда я написал
папе. Сообщил ему свои новости. И еще написал Барбаре,
моей сестре. Больше у меня никого не осталось. Джимми по-
кончил с собой. Ферн выпала из окна. Мать умерла. К тому
времени она была мертва уже восемь лет. Все ушли, кроме
папы и Барбары».
Письмо от Барбары лежало в стопке тех бумаг, кото-
рые Перри не захотел оставлять в гостиничном номерев Ме-
хико. Письмо, написанное приятным разборчивым почерком,
было датировано 28 апреля 1958 года. В то время адресат си-
дел в тюрьме уже третий год:
Дорогой брат Перри,
мы получили сегодня твое 2-е письмо, прости что не от-
ветила на первое. У нас здесь, как и у вас, становится
все теплее, и наверное у меня начнется сенная лихорад-
ка, но ничего, еще посмотрим, кто кого. Твое первое писъ-
труменн с т„_ХЯЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
дер
мо меня, как и следовало ожидать, очень встревожило,
но не писала я тебе не поэтому - я постоянно занята
детьми и никак не могу выкроить время для того, что-
бы сесть ‘и сосредоточиться на письме. Донни научился
открывать двери и встает на стулья и другую мебель, а
я без конца волнуюсь, что он свалится.
Иногда получается вывести детей в сад поиг-
рать, но всегда мне приходится за ними присматривать,
потому что я боюсь, что без меня они поранятся. Но
ничто не вечно, и я знаю, что сама же 6уду жалеть об
этом времени, когда они станут самостоятельно бегать
по улицам и я не 6уду знать, где они. Вот тебе, если ин-
тересно, кое-какая статистика:
Рост(дюймы) Вес(фунты) Размер обуви
Фредди 36-1/2
26-1/2
7-1/2 уз.
Малыш 37-1/2
26-1/2
6 уз.
Донни 34
26
6-1/2 шиф.
Как видишь, Донни довольно крупный мальчик
для своих 15 месяцев. У него уже 16 зубов, и он такой
жизнерадостный и солнечный, что его невозможно не лю-
билть. Он ходит в одежде того же размера, что и Мальми
с Фредди, но штаны ему пока длинноваты.
Я собифалась написать тебе большое письмо, так
что, вероятно, мне придется делать это с перерывами,
и сейчас как раз один из них настанет, потому что по-
дошло время купать Донни — Малыша и Фредди я вымы-
ла утром, потому что сегодня довольно холодно и на ули-
цу они не выходили. Я скоро вернусь.
„Для начала о том, как я печатаю на машинке.
Нестану врать, я не настоящая машинистка, печатаю
одним пальцем, если постараюсь, то пятью, и хотя я
помогаю Папе Фреду печатать документы, у меня ухо-
дит час на то, что у профессионалов занимает 15 ми-
нут. Если серъезно, тояне имею ни времени, ни желания
достигать в этом деле мастерства. Но по-моему здорово,
что ты увлекся машинопись и научился печатать луч-
ше любой машинистки. Мы всегда обладали стособнос-
тью быстро схватывать новое (Джимми, Ферн и мы с
трумени ото ЖААЯНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
148
тобой), и во всех нас была доля природного артистизма -—
помимо прочих талантов. Даже в маме с папой.
Я действительно считаю, что нам некого ви-
нить в том, что мы делаем со своими жизнями. Ученые
доказали, что примерно в семь лет ребенок достигает
«возраста разума» — это значит, что в этом возрасте
мы понимаем и знаем разнии) между «хорошо» и «пло-
хо». Конечно - среда играет ужасно важную роль в на-
шей жизни, как в моей, например, сыграл важную роль
женский монастыфь, и я этому рада. Что касается
Джимми - он был самый сильный из всех нас. Я помню,
как он работал и ходил в школ), хотя никто ему не гово-
рил, что нужно делать, он по своей воле что-то из себя
делал. Мы никогда не узнаем причины того, что с ним
произошло, почему он сделал то, что сделал, но мне до
сих пор мучительно о нем думать. Для меня это была
такая утрата. Но мы не умеем контролировать свои
слабости, и это также касается Ферн и сотен тысяч
других людей, включая нас с тобой, - поскольку у всех у
нас есть свои слабые стороны. В твоем случае-я незнаю,
в чем конкретно твоя слабость, только я считаю, что
НЕ СТЫДНО, КОГДА У ТЕБЯ ГРЯЗНОЕ ЛИЦО,
СТЫДНО, КОГДА ТЫ ЕГО НЕ МОЕШЬ.
Со всей откровенностью и любовью к тебе, Пер-
ри, - ты ведь теперь у меня единственный брат, дядя
моих детей, - я не могу признать твое отношение к на-
шему оти) или к твоему заключению СПРАВЕДЛИВЫМ
или естественным. Ты можешь, конечно, обижаться на
меня, негодовать - я понимаю, что всякому человеку не-
приятно, когда его критикуют, и вполне естественно сер-
диться на того, от кого эта критика исходил, поэтому
я готова к тому, что произойдет одно из двух: а) ты боль-
ше мне не напишешь вообще, либо 6) напишешь письмо,
где выскажешь все, что ты обо мне думаешь.
Надеюсь, я ошибалось, ‘искренне надеюсь, что ты
хорошенько поразмыслишь над моими словами и попы-
таешься понять чувства другого человека. Пожалуйста,
пойми, что я прекрасно знаю, что я для тебя не автори-
тет, я не могу похвастать особым интеллектом или об-
ТМ поте ХАВДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
ДО
разованностью, ноя считаг себя нормальным человеком,
обладающим способностью логически мыслить и жела-
нием жить согласно заповедям Бога ‘и людей. Также вер-
но, чтоянесколько раз «оступалась», и это нормально -
потому что, как я уже сказала, я человек и поэтому не
лишена человеческих слабостей, но, повторяю: не стыд-
но, когда лимо грязное, стыдно, когда его не моешь. Ниж-
то лучше меня самой не знает моих недостатков и оши-
бок, так что обо мне говорить не будем.
Теперь первое и самое важное из того, что я хочу
сказать, — папа не может отвечать за твои дурные по-
ступки или добрые дела. То, что ты, делаешь, как хоро-
шее, так и. плохое, это твое личное деяние. Насколько я
знаю, ты жил так, как тебе нфавилось, не обращая вни-
мания на внешние обстоятельства, на людей, которые
тебя любили, — и причинял им боль. Не знаю, сознаешь
ты это или нет, но меня, так же как и пап), в тебе сму-
щает не то, что ты что-то натворил, НО ТО, что ты
не выказал ни малейших признаков ИСКРЕННЕГО со-
жаления и проявил полное неуважениек каким бы то ни
было законам, людям и вообще к мир). В твоем письме
отчетливо звучит, что во всех твоих проблемах виноват
кто-то другой, но только не ты. Я признаю, что ты
‘умный, у тебя большой запас слов, и я чувствую, что ты
способен, сделать все, за что возъмешься, и, сделать хоро-
шо, но что конкретно ты хотел бы делать и, желаешь ли
ты работать и честно трудиться, для достижения сво-
ей цели? Успех никогда не дается легко, я уверена, что
ты неоднократно это слышал, но вреда не будет, если
услышилиь еще разок.
Если хочешь знать правду, по поводу паты я тебе
могу сказать вот что: ты разбил ему сердце. Он сделал
бы все на свете, лилшь бы тебя выпустили и к нему вер-
нулся его сын, но боюсь, что ты только причинишь ему
новые огорчения. Он не становится с годами моложе и
здоровее и, как говорится, уже не может так «припод-
няться», как в былые дни. Порой он бывал не прав, и он
сам это понимает, но независимо от того, что он имел
и куда он ехал, он делил свою жизнь и свое имущество с
>.
трумени сто ХА®ЯНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО |150
тобой, а ведь ни для кого другого он бы этого не сделал. Я
не хочу сказать, что ты ему за это обязан по гроб жиз-
ни, но ты обязан УВАЖАТЬ его и быть с ним ВЕЖЛИ-
ВЫМ. Я лично горжусь папой. Я люблю его и уважаю
как отца, и мне жаль только, что он. предпочел быть
Одиноким Волком, хотя мог бы поселилться у нас и пол)-
чать нашу люобовъ, вместо того чтобы сидеть одному в
своем маленьком трейлере и тосковать в ожидании тво-
его возвращения. Я волнуюсь за него, и когдая говорю «я»,
я имею в виду еще и мужа, потому что мой муж уважа-
ет нашего папу. За то, что он Мужчина. Верно, папа не
получил образования, но в школе нас учат только узна-
вать и писать разные слова, а тому, чтд эти слова зна-
чат в реальной жизни, может научить только ЖИЗНЬ
и опыт. Папа пожил на свете, и ты только показываешь
свое невежество, когда говорили, что он необразован и не-
способен понять «научное значениеи т.д.» проблем бытия.
Для ребенка мать — единственный человек, который поце-
лует болячк) и ем) сразу полегчает, — а попфобуй-ка обяс-
нилть это с научной точки зрения.
Извини, чтоя с тобой так строго, но я чувствую,
что должна высказать все начистот). Мне жаль, что
это письмо будет подвергнуто цензуре [тюремными вла-
стями], искренне надеюсь, что оно не помешает твоему
освобождению, но я считаю, что ты обязан знать и пони-
мать, как ужасно ты нас огорчил. Папа для меня много
значит, потому что я предана своим близким, но ты един-
ственный, кого папа любит, — короче говоря, его «семъя».
Он, конечно, знает, что я люблю его, но, как ты сам по-
нимаешь, между нами нет теплых отношений.
Тордиться тем, что ты, сидел в тиофьме, глупо,
но тебе нужно постараться пережить свое заключение,
и это возможно, но только если ты не будешь думать,
что все вокруг тупые, необразованные ‘и черствые. Ты -
человек, ты, обладаешь свободой воли, которая ставит
тебя выше животного уровня. Но если у тебя нет сочув-
ствия и сострадания к ближнему — ты становишься тем
же животным: «око за око, зб за зуб», и тогда ты не
‚ обретешь ни счастья, ни душевного покоя.
труменн ст ХАЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
15]
Что касается ответственности — ее никто не
любит, но все мы несем ответственность перед обще-
ством, в котором живем, и должны соблюдать его зако-
ны. Когда ты начинаешь брать на себя ответственность
за дом и детей или свое дело, тогда ты и превращаешься
из мальчика в Мужчину - ведь ты, конечно, понимаешь,
какой бы начался хаос, если бы каждый человек сказал:
«Я хочу жить сам по себе, без ответственности, говорить
все, что мне вздумается, и поступать так, как мне одно-
му нужно». Мы все вольны говорить ‘и поступать так,
как захотим, — при условии, что эта «свобода» не ущем-
ляет прав нашего собрата.
Подумай над этим, Перри. У тебя недюжинный
ум, но иногда твои рассуждения уводят тебя от исти-
ны. Возможно, это издержки твоего заключения. Но как
бы там ни было, помни — ты и только ты отвечаешь за
свои поступки, и только от тебя зависит, сможешь ли
ты изменить свою жизнь. Надеюсь вскофе получить от-
вет.
С любовъю и молитвами,
твои сестра и зять
Барбара и Фредерик ии вся семъя.
Помещая это письмо в разряд особо ценных предме-
тов, Перри руководствовался отнюдь не чувством привязан-
ности. Ничего подобного. Он «не переваривал» Барбару и
только позавчера говорил Дику: «Единственное, о чем я жа-
лею, так это о том, что в том доме не было моей сестры». (Дик
рассмеялся и признался в аналогичной печали: «Я все думаю,
как было бы весело, если бы там была моя вторая жена. И вся
ее проклятая семейка».) Нет, письмо было ему дорого просто
потому, что его тюремный друг, «суперинтеллектуальный»
Вилли-Сорока, написал очень проникновенный его анализ,
занявший две машинописных страницы и озаглавленный
«Впечатления, которые я получил от этого письма»:
трумени ото _ХЯАДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО +59
ВПЕЧАТЛЕНИЯ,
КОТОРЫЕ Я ПОЛУЧИЛ
ОТ ЭТОГО ПИСЬМА
1. Когда она начала письмо, она собиралась
продемонстрировать свое христианское сострада-
ние. То есть в ответ на твое письмо, которое ее явно
задело, она собиралась подставить другую щеку, на-
деясь таким образом вызвать в тебе неловкость за
предыдущие письма и заставить оправдываться в
последующих.
Однако немногие люди успешно могут демон-
стрировать принципы общей этики, когда их пере-
полняют эмоции. Твоя сестра является как раз при-
мером такого провала, поскольку чем дальше, тем
больше в ее суждения вмешивается гнев, — мысли ее
хороши, ясны, они свидетельствуют об ее уме, но
этот ум не свободен от предубеждения, не объекти-
вен. Это разум, приведенный в действие эмоциональ-
ным откликом на воспоминания и огорчением; сле-
довательно, какими бы мудрыми ни были ее предос-
тережения, они не принесут плодов, разве что в сле-
дующем письме ты постараешься побольнее ее ра-
нить. Таким образом, образуется порочный круг, ив
результате вы оба только еще больше разозлитесь и
расстроитесь.
2. Это письмо дурацкое, но людям свойствен-
но ошибаться.
Твое письмо и этот ответ на него оба не дос-
тигли цели. Ты в своем письме попытался объяснить
свои взгляды на жизнь, потому что жизнь тебя чув-
ствительно тряхнула. Ему суждено было быть непра-
вильно понятым или понятым слишком буквально,
потому что твои идеи спорят с общепринятыми. Но
кто может быть более предан общепринятым цен-
ностям, чем домохозяйка с тремя детьми, которая
«предана своим близким»???? Что может быть более
естественно, чем ее обида на человека, не признаю-
‚ щего этих ценностей? В традиционализме есть боль-
в...
Зы5у,
шая доля лицемерия. Любой мыслящий человек от-
дает себе в этом отчет; но когда дело касается обы-
вателя, полезнее обращаться с ним так, как будто
он нелицемерит. Это не вопрос твоей верности соб-
ственным взглядам; это вопрос компромисса, необ-
ходимого для того, чтобы, оставаясь индивидуумом,
ты не подвергался постоянной угрозе давления со
стороны обывателей. Ее же письмо не достигло цели,
потому что она не смогла осознать глубины твоих
проблем — она не смогла понять тягот, выпавших на
твою долю по вине окружающих, твоей внутренней
усталости и усиливающегося стремления к обособ-
ленности.
3. Она считает, что:
а) Ты чересчур склонен жалеть себя.
Ь) Ты слишком расчетливый.
с) На самом делеты не заслуживаешь письма
на восемь страниц, написанного в промежутках меж-
ду выполнением материнских обязанностей.
4. На странице 3 она пишет: «Я действитель-
но считаю, что нам некого винить... и т.д.» То естьу
нее нет претензий ‘к тем, кто оказал на нее влия-
ние. Но правда ли это? Она — жена и мать. Респек-
табельная и относительно защищенная от преврат-
ностей судьбы. Легко не замечать дождь, когда на
тебе плащ. Но что бы она сказала, если бы ей при-
ходилось зарабатывать себе на жизнь грязной ра-
ботой? Неужели она бы простила тех, кто повлиял
на нее в прошлом? Нет и еще раз нет. Нет ничего
более естественного, чем считать, что в твоих не-
удачах есть вина других, так же как совершенно ес-
тественно забывать тех, кто причастен к твоим ус-
пехам.
5. Твоя сестрауважает вашего отца. И ее оби-
жает то, что тебя он любит больше. Ее ревность еле
заметно просматривается в этом письме. Между
строк я читаю ее недоумение: «Я люблю папу и ста-
раюсь жить так, чтобы он мог мною гордиться. Но
мне приходится удовлетворяться крохами его при-
трумени_ сто
ЖАЙЯНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО | СД
вязанности. Потому что он любит тебя, но отчего
такая несправедливость?»
Очевидно, ваш папа в течение долгих лет эк-
сплуатировал эмоциональную душу твоей сестры
посредством почты. Вот какова, по ее мнению, кар-
тинаего жизни — обездоленный человек, проклятый
неблагодарным сыном, на которого он изливал лю-
бовь и заботу, получая в ответ лишь презрение.
На странице 7 она говорит: жаль, что пись-
мо будет подвергнуто цензуре. Но на самом деле ей
вовсе не жаль. Она рада, что оно будет прочитано
цензором. Подсознательно она написала его так,
чтобы цензор почувствовал, что семья Смитов на
самом деле хорошо организованная ячейка обще-
ства: «Пожалуйста, не судите нас всех по Перри».
Насчет матери, которая целует болячку. Это
такой женский сарказм.
6. Ты ей пишешь потому, что:
а) По-своему ты ее любишь.
Ь) Тебе необходим контакт с внешним миром.
с) Ты можешь ее использовать.
Прогноз: Переписка между вами может вы-
полнять только социальную функцию. Не затраги-
вай темы, выходящие за пределы ее понимания. Не
навязывай на нее свои личные выводы. Не застав-
ляй ее оправдываться и не позволяй ей заставлять
тебя оправдываться. Уважай ограниченностьее воз-
можностей тебя понять и помни, что она чувстви-
тельна к твоим высказываниям об отце. Будь после-
дователен в своем отношении к ней и не добавляй
ничего ктому впечатлению, котороеунее о тебе сло-
жилось: ты слаб. Не потому, что тебе необходима ее
доброжелательность, а потому, что тебя ждет боль-
шое количество подобных писем, и они могут при-
вести только к усилению твоих и без того опасных ан-
тиобщественных инстинктов.
КОНЕЦ
ТРУМеНи сто
ХААДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО сс
По меретого как Перри продолжал сортировать и вы-
бирать, стопка вещей, которые были ему слишком дороги, что-
бы сними расстаться хотя бы даже на время, достигла некоей
шаткой высоты. Но что было делать? Он не мог рисковать
«Бронзовой Звездой», полученной в Корее, или дипломом об
окончании средней школы (выданным ему Управлением по
образованию округа Левенворт как результат того, что он, на-
ходясь в заключении, возобновил свое надолго прервавшее-
ся обучение). Также ему не хотелось потерять пухлый корич-
невый конверт с фотографиями — прежде всего собственны-
ми, сделанными в период между его службой в торговом фло-
те (на обороте портрета милого мальчика было написано: «16
лет. Юный, бесшабашный и невинный») до недавнего посе-
щения Акапулько. Было еще с полсотни других предметов,
которые он решил взять с собой, в том числе карты сокро-
вищ, альбом Отто и два толстых блокнота, в более толстом из
которых был его собственный словарь, список собранных не
в алфавитном порядке слов, которые ему казались «красивы-
ми», или «полезными», или по крайней мере «достойными
запоминания». (Вот типичная страница: «мертвенный — по-
добный смерти; полиглот — знающий много языков; санкция —
наказание; не сведущий — не знающий; брутальный — очень
жестокий; расхищать — когда грабят, воруют и тащат; канни-
бализм — пожирание себе подобных, людоедство, принятоеу
некоторых диких племен».)
На обложке второго блокнота почерком, которым
Перри так гордился, буквами, которые соединялись между
собой причудливыми женскими завитушками, было написа-
но «Личный дневник Перри Эдварда Смита» — название не
вполне точное, поскольку это был не дневник, а, скорее, ан-
тология невнятных фактов («Каждые пятнадцать лет Марс
становится ближе. Ближайший год — 1958»), стихи и цитаты
излитературных произведений («Нет человека, который был
бы как остров, сам по себе»)!8, и отрывки из газет и книг в
виде парафраза или цитаты. Например:
«Знакомых у меня полно, друзей же — немного, а тех,
кто действительно меня знает, и того меньше».
«Слышал, что в продаже появился новый крысиный
яд. Чрезвычайно мощный, без запаха, без вкуса, и он настоль-
трумен сто ХЯАДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
156
ко усваивается, если его проглотить, что в мертвом теле не-
возможно обнаружить след».
«Если придется говорить речь: “Я не могу вспомнить,
что я собирался сказать, — потому что никогда в жизни не ду-
мал, что когда-нибудь встречу сразу столько человек, которые
непосредственно причастны ктому, что у меня так хорошо на
душе. И этим замечательнейшим моментом своей жизни я
несомненно обязан вам. Спасибо!”»
«Интересная статья в февральском выпуске “Как муж-
чина с мужчиной”: “Я ножом прорубился калмазным копям”».
«Человек, который наслаждается свободой со всеми
ее прерогативами, неспособен понять, что значит быть ли-
шенным этой свободы». — Эрл Стэнли Гарднер.
«Что есть жизнь? Огонек светлячка в ночи. Пар от
дыхания бизона зимой. Маленькая тень, что бежит по траве и
пропадает на закате». — Вождь Воронья Лапа из индейского
племени “черноногих”».
Эта последняя запись была сделана красными черни-
лами и украшена рамкой из зеленых звездочек; составитель
антологии хотел подчеркнуть ее значимость. «Дыхание бизо-
на зимой», — это в точности отвечало его представлениям о
жизни. Из-за чего волноваться? Чего ради «потеть»? Человек—
ничто, туман, тень, затерявшаяся среди теней.
Но, черт побери, приходится нервничать, крутиться,
волноваться из-за собственных ногтей и предупреждения ад-
министрации: «50 ОТА ТЕКМГМА ГА$ 2 ра.»
— Дик? Ты меня слышишь? — сказал Перри. — Уже по-
чти час.
Дик не спал. И более того, они с Инес занимались лю-
бовью. Дик, словно перебирая четки, монотонно шептал:
«Тебе хорошо, малышка? Тебе хорошо?» Но Инес курила си-
гарету и не отвечала. Накануне ночью, когда Дик привел ее в
номер и сказал Перри, что она останется ночевать, Перри,
хоть и не одобрил этого, согласился, но если они вообразили,
что их поведение его возбуждает или вызывает в нем какие-то
приятные эмоции, они заблуждаются. Однако Перри жалел
Инес. Она была «неразумное дитя» — она и вправду думала,
что Дик хочет на ней жениться, и понятия не имела, что он
собирается покинуть Мексику уже через несколько часов.
труменн с-„ ХАЯЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
а
— Тебе хорошо, малышка? Тебе хорошо?
Перри сказал:
— Ради Бога, Дик, давай быстрее. Наш день заканчива-
ется в два пополудни.
Была суббота, близилось Рождество, и на Мэйн-стрит
образовалась пробка. Дьюи, застрявший в пробке, посмотрел
на гирлянды из листьев падуба, висящие над мостовой, — ро-
зетки из праздничной зелени, украшенные алыми бумажны-
ми колокольчиками, — и вспомнил, что еще не купил подар-
ков ни жене, ни сыновьям. Его мозг автоматически отметал
все вопросы, не связанные с убийством Клаттеров. Мэри и
многих его друзей такая зацикленность начала беспокоить.
Один его близкий друг, молодой адвокат Клиффорд Р.
Хоуп-младший, прямо сказал:
— Ты знаешь, что с тобой творится, Эл? Ты понима-
ешь, что вообще больше не говоришь ни о чем другом?
— Пойми, — ответил Дьюи, — я больше ни о чем не
могу думать. И существует вероятность, что, только прого-
варивая вслух свои мысли, я вдруг найду то, что мне раньше
не приходило в голову. Некий новый угол зрения. Или нея,
а ты. Черт побери, Клифф, ты представляешь, во что пре-
вратится моя жизнь, если это дело остается нераскрытым?
Я так и буду годами собирать сплетни, и каждый раз, когда
где-нибудь в стране произойдет убийство, хотя бы отдален-
но напоминающее это, я должен буду его изучить, чтобы про-
верить, нетли какой-нибудь связи. Но дело не только в этом.
На самом деле вся штука в том, что я теперь знаю Герба и его
семью лучше, чем они себя знали. Они мне снятся. И, навер-
ное, теперь всегда будут сниться. Пока я неузнаю, что сними
случилось.
Увлеченность этой загадкой привела ктому, что Дьюи
проявил несвойственную ему рассеянность. Только утром
Мэри просила его: пожалуйста, ну пожалуйста, о, пожалуй-
ста, не забудь... но он не мог вспомнить, что именно, пока,
вырвавшись из предпраздничной пробки и устремившись по
шоссе No 50 к Холкомбу, не проехал мимо ветеринарной ле-
чебницы доктора И. Э. Дэйла. Ну конечно! Жена просила,
чтобы он обязательно забрал их кота Судебного Пита. Пит,
>.
трумени поте
_ХАЯДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО |583
тигровый котище весом пятнадцать фунтов, был знаменит
во всем Гарден-Сити своей драчливостью, которая и довела
его до госпитализации: он проиграл бой псу из породы бок-
серов, и ему пришлось зашивать раны и колоть антибиоти-
ки. Когда доктор Дэйл отпустил Пита, тот устроился на пе-
реднем сиденье хозяйского авто и мурлыкал всю дорогу до
Холкомба.
Детектив направлялся в «Речную Долину», но желание
выпить чего-нибудь согревающего — кружку горячего кофе —
заставило его затормозить у «Кафе Хартман».
— Привет, красавчик, — сказала миссис Хартман. — Чем
могу служить?
— Просто кофе, мэм.
Она налила ему чашку кофе.
— Мне кажется, или ты правда похудел?
— Немножко. — На самом же деле за прошедшие три
недели Дьюи потерял двадцать фунтов. Костюмы на нем бол-
тались, словно он одолжил иху какого-то тучного приятеля, а
его лицо, прежде вполне соответствовавшее его профессии,
теперь вовсе утратило это свойство; такое лицо могло бытьу
отшельника, погруженного в оккультные занятия.
— Как ты себя чувствуешь?
— Отлично.
— Выглядишь ты ужасно.
Святая правда. Но не хуже, чем другие члены Канзас-
ского бюро расследований — агенты Дунц и Черч. И уж конеч-
но Дьюи был в лучшей форме, чем Гарольд Най, который 6б0-
лел гриппом и с температурой продолжал исполнять свои
обязанности. Например, вместе с остальными тремя своими
измотанными коллегами проверил приблизительно семьсот
частных сообщений и слухов. А Дьюи потратил два ужасных
бесплодных дня, пытаясь выследить призрачных мексикан-
цев, которые, как под присягой показал Пол Хелм, приходи-
ли к мистеру Клаттеру накануне убийств.
— Еще чашечку, Элвин?
— Пожалуй, не надо. Спасибо, мэм.
Но она уже принесла кофейник.
— За счет заведения, шериф. Судя по твоему виду, тебе
это не помешает.
:
труменн сте ХАЯЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
150
За угловым столиком два усатых скотника играли в
шашки. Один изних встал и подошел к стойке, где сидел Дьюи.
Он спросил:
— Это правда?
— Смотря что.
— Мы слышали, что ты поймал одного типа? Который
шатался по дому Клаттеров? Это все его рук дело. Так мы слы-
шали.
— Я думаю, ты слышал неправильно, старик. Да, сэр, я
его поймал.
Хотя в прошлом у Джонатана Дэниела Адриана, кото-
рого посадили в окружную тюрьму по обвинению в незакон-
ном ношении оружия, был период, когда он лечился в психи-
атрическом отделении в Топике, данные, собранные следова-
телями, указали, что в деле Клаттера Адриан виновен лишь в
своем злосчастном любопытстве.
— Ладно, если это не тот, тогда какого черта ты не мо-
жешь найти того? У меня полон дом женщин, которые даже в
туалет в одиночку ходить боятся.
Дьюи уже привык к нападкам такого рода, это стало
обычной частью его существования. Он одним глотком осу-
шил вторую кружку, вздохнул и улыбнулся.
— Черт, я с тобой не шучу. Ты ответь, почему никто до
сих пор не арестован? Тебе ведь за это деньги платят.
— Полегче, — сказала миссис Хартман. — Мы все в од-
ной лодке. Элвин делает все, что в его силах.
Дьюи подмигнул ей:
— Расскажите ему, мэм. И большое вам спасибо за кофе.
Скотник подождал, пока его жертва достигнет двери,
и выпустил прощальный залп:
— Если ты когда-нибудь еще побежишь в шерифы, про
мой голос можешь забыть. Не видать тебе его как своих ушей.
— Полегче, — повторила миссис Хартман.
Между «Кафе Хартман» и «Речной Долиной» всего
миля пути. Дьюи решил пройтись пешком. Он любил ходить
через пшеничные поля. Обычно раз или два в неделю он от-
правлялся гулять по своемуучастку, любимому им кусочку пре-
рии, где он надеялся построить дом, посадить деревья и, на-
конец, пестовать правнуков. Такая у него была мечта, но его
трумени то ХЯЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
168
жена недавно предупредила его, что больше ее не разделяет;
она сказала, что отныне никогда не захочет жить отдельно
«где-то в деревенской глуши». Дьюи знал, что даже если он
завтра поймаетубийц в ловушку, Мэри не изменит своего мне-
ния — поскольку однажды судьба уже поразила их общих дру-
зей, которые жили в уединенном загородном доме.
Конечно, Клаттеры не были первыми, кого убили в
округе Финней или даже в Холкомбе. Старейшие представи-
тели этого маленького сообщества еще помнят «дикий слу-
чай», произошедший больше сорока лет назад, — убийство
Хефнера. Миссис Сэди Труит, семидесятилетняя почтальон-
ша, мать почтмейстерши Клэр, стала настоящим специалис-
том по этому легендарному делу: «В августе это было. В 1920
году. Жарко было как в пекле. Некто Туниф работал на ранчо
«Финнап». Уолтер Туниф. Былау него машина, как потом ока-
залось, краденая. Оказалось, что он был дезертир из Форт-
Блисса, это в Техасе. Он был настоящим мошенником, и мно-
гие это подозревали. Однажды вечером шериф — вту поруим
был Орли Хефнер, так пел замечательно, уж конечно он те-
перь поет в Небесном Хоре, — так вот, однажды вечером он
отправился на ранчо «Финнап», чтобы задать Тунифу несколь-
ко прямых вопросов. Третье августа. Жарко как в пекле. Ко-
роче говоря, Уолтер Туниф выстрелил шерифу прямо в серд-
це. Бедный Орли побежал и упал замертво. А тот черт, кото-
рый его убил, вскочил на лошадь и поскакал вдоль берега реки
на восток. Тут же все узнали, и мужчины со всей округи собра-
лись в отряд. Примерно на следующее утро они догнали ста-
рину Уолтера Тунифа. Ему не дали даже поздороваться, уж
больно эти мальчики были сердитые. Жахнули картечью, и
все дела».
Первое столкновение самого Дьюи с грязной игрой в
округе Финней произошло в 1947 году. Этот инцидент в его
досье отмечен следующим образом: «Джон Карлайл Полк,
индеец из Маскаги, Окл., возраст 32 года, убил Мэри Кей Фин-
ли, белую женщину 40 лет, официантку, проживающую в Гар-
ден-Сити. Полк нанес ей удар зазубренным горлышком бутыл-
ки из-под пива в номере отеля «Коупланд» в Гарден-Сити, штат
Канзас, 9.5.47». Открытое и закрытое дело. Из трех других
убийств, которые Дьюи довелось расследовать позже, два
были одинаково просты (двое железнодорожных рабочих
ограбили и убили пожилого фермера 1.11.52; пьяный муж за-
бил и запинал жену до смерти 17.6.56), но третий случай, как
поведал однажды Дьюи, был не без интересных штришков:
«Все это началось в парке Стивенс. У них там такая эстрада, а
под эстрадой мужская комната. Стало быть, этот человек по
имени Муни гулял по парку. Он был откуда-то из Северной Ка-
ролины, просто проездом, никого в городе не знал. Как бы
там ни было, он зашел в туалет, и за ним вошел еще кое-кто —
местный паренек, Уилмер Ли Стеббинс, двадцати лет. Уилмер
Ли потом заявлял, что мистер Муни сделал ему непристойное
предложение. И поэтому он ограбил мистера Муни, повалил
его, ударил головой о цементный пол, и поэтому же, когда
жертву это не доконало, он макнул мистера Муни головой в
унитаз и держал, пока тот не захлебнулся. Это возможно. Но
дальнейшее поведение УилмераЛИи просто не поддается объяс-
нению. Сначала он похоронил тело в двух милях к северо-вос-
току от Гарден-Сити. На следующий деньон его вырыл и пере-
вез на четырнадцать миль в другом направлении. Н-да, зака-
пывая и перезакапывая убитого, Уилмер Ли вел себя как соба-
ка, которая прячет косточку, — он совершенно не давал мис-
теру Муни покоиться с миром. Наконец он дозакапывался до
того, что его кто-то заметил». До загадки Клаттеров эти четы-
ре приведенных здесь случая составляли весь опыт Дьюи по
раскрытию убийств и по сравнению с ней казались шквала-
ми, предшествующими урагану.
Дьюи подобрал ключ к парадной двери дома Клатте-
ров. Внутри было тепло, потому что отопление никто не от-
ключал, и комнаты с начищенными до блеска полами, благо-
ухающие лимоном, выглядели только временно нежилыми; ка-
залось, что сегодня воскресенье и семья в любой момент мо-
жет вернуться из церкви. Наследницы, миссис Инглиш и мис-
сис Джарчоу, увезли полные грузовики одежды и мебели, но
все же дом от этого не стал казаться менее обитаемым. На пи-
анино на подставке для нот был раскрыт листок с песенкой
«Если кто-то звал кого-то сквозь густую рожь». В прихожей
висел на вешалке для шляп старый засаленный серый «стет-
сон» — шляпа Герба. Наверху в комнате Кеньона на полочке
6 «Хладнокровное убийство»
трумени ото
ХАЯДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО 160
над кроватью поблескивали линзы очков убитого мальчика.
Детектив переходил из комнаты в комнату. Он много
раз приезжал в дом; по правде сказать, он сюда приезжал по-
чти каждый день, и в каком-то смысле эти посещения достав-
ляли ему радость, потому что здесь, в отличие от его дома или
офиса шерифа, где вечно шум и крик, было спокойно. Теле-
фоны с перерезанными проводами молчали. Дьюи окружала
великая тишина прерий. Он мог сидеть в кресле-качалке в
комнате Герба, качаться и думать. В некоторых выводах он
только укрепился: он полагал, что смерть Герба Клаттера была
главной целью преступников, что мотивом послужила психо-
патическая ненависть или ненависть в сочетании с ограбле-
нием, и полагал, что убийства были совершены не сразу и с
момента входа убийц в дом до момента выхода прошло часа
два, ато и больше. (Коронер, доктор Роберт Фентон, заметил
явные различия в температуре тел жертв и на этом основании
предположил, что порядок был таков: сначала погибла миссис
Клаттер, потом Нэнси, Кеньон и мистер Клаттер.) И главным
среди всех этих предположений было убеждение, что Клатте-
ры очень хорошо знали тех, кто их убил.
В этот визит Дьюи остановилсяу окна на верхнем этаже,
и что-то вдалеке привлекло его внимание — пугало среди щети-
нок колосьев пшеницы. На пугале была мужская охотничья кеп-
ка и платье из полинялого ситца в цветочек. (Конечно же, ста-
рое платье Бонни Клаттер!) Ветер играл юбкой и раскачивал
пугало — оно казалось живым существом, танцующим печальный
танец в холодном декабрьском поле. И Дьюи неожиданно для
себя вспомнил сон Мэри. Как-тоутром она подалаему на завтрак
сладкую яичницу и соленый кофе и обвинила во всем «глупый
сон» — но этот сон не рассеялся при дневном свете.
— Это было настолько реально, Элвин, — сказала она. —
Так же реально, как эта кухня. Во сне я как раз была здесь, в
кухне. Я готовила ужин, и вдруг входит Бонни. На ней был
синий ангорский свитер, и она казалась такой милой и краси-
вой. Я ей сказала: «О, Бонни... Бонни, дорогая... я не видела
тебя с тех пор, как случилась эта страшная вещь». Но она не
отвечала, только смотрела на меня своим застенчивым взгля-
дом, и я не знала, что еще сказать. При таких-то обстоятель-
ствах. Поэтому я сказала: «Голубушка, посмотри-ка, что я го-
тоумени ото ХАВДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО неа
товлю Элвину на ужин. Суп в горшочке с креветками и свежи-
ми крабами. Он уже почти готов. Давай, голубушка, сними
пробу». Но онатак и осталась стоятьу дверей, только смотре-
ла на меня. А потом — я незнаю, как бы точнее выразиться, но
она закрыла глаза и начала качать головой, очень медленно, и
заламывать руки, тоже очень медленно, и всхлипывать или
шептать. Я не могла понять, что она говорила. Но это пронзи-
ло мне сердце болью, я никогда ни к кому не испытывала та-
кой сильной жалости, и я обняла ее. Я сказала: «Пожалуйста,
Бонни! О, не надо, дорогая моя, не плачь! Если кто на этом
свете и был подготовлен к встрече с Богом, то именно ты,
Бонни». Но я не могла ее успокоить. Она качала головой, за-
ламывала руки, и наконец я услышала, что она говорит. Она
говорила: «Быть убитой. Быть убитой. Нет. Нет. Ничего не
может быть хуже. Нет ничего хуже этого. Ничего».
Середина дня. Пустыня Мохаве. Перри сидел на пле-
теном чемодане и играл на гармонике. Дик стоял на обочине
черного шоссе No 66 и взглядом буравил безупречную пустоту,
словно надеялся заставить автомобилистов появиться. Их
было мало, и ни один не останавливался подобрать голосую-
щих. Лишь водитель грузовика, направлявшийся в Нидлз,
штат Калифорния, предложил их подвезти, но Дик отказал-
ся. Это был нетот вариант, которого ждали они с Перри. Они
поджидали одинокого путешественника в приличном автомо-
биле и сденьгами в бумажнике — такого можно было ограбить,
удавить и закопать в пустыне.
В пустыне звук часто опережает изображение. Дик ус-
лышал легкую вибрацию еще не видимого автомобиля. Пер-
ри тоже ее уловил; он сунул гармонику в карман, поднял с зем-
ли плетеный чемодан (весь их багаж: едва поместившиеся су-
вениры Перри плюс три рубашки, пять пар белых носков,
коробка аспирина, бутылка текилы, ножницы, безопасная
бритва и пилка для ногтей; все остальные пожитки были либо
заложены, либо оставлены у мексиканского бармена, либо
отправлены в Лас-Вегас) и подошел к Дику. Они смотрели на
шоссе. Наконец машина показалась и стала расти, пока не
превратилась в синий «додж-седан» с единственным пассажи-
ром, лысым тощим мужчиной. Идеальный вариант. Дик под-
6*
>
тоумен сте
_ЖАЙДНОКРОВНОЕ
УБИИСТВО 154
нял руку и замахал. «Додж» сбросил скорость, и Дик одарил
водителя роскошной улыбкой. Автомобиль почти, но еще не
совсем остановился, водитель высунулся в окно и оглядел их с
ног до головы. Впечатление, которое он получил, очевидно,
заставило его встревожиться. (После пятидесятичасового пу-
тешествия на автобусе из Мехико в Барстоу, штат Калифор-
ния, и нескольких часов путешествия пешком через пустыню
оба обросли бородами и пропылились насквозь.) Автомобиль
скакнул вперед и прибавил скорость. Дик, сложив ладони ру-
пором, крикнул вслед: «Везучий ты, ублюдок!» Потом он за-
смеялся и поднял чемодан на плечо. Ничто не могло испор-
титьему настроения, потому что, вспоминал он позже, он был
«слишком рад, что вернулся в старые добрые Штаты». Рано
или поздно появится другой автомобилист.
Перри достал свою гармонику (егоона стала после того,
как вчера он украл ее в магазине разных мелочей в Барстоу) и
заиграл вступительныеаккорды их «походного марша», одной
из любимых своих песен. Он пропел Дику все пять строф.
Шагая в ногу бок о бок, они шли по шоссе и пели: «Я видел,
как в сиянии с небес сошел Господь; Он вытоптал те лозы, где
зрела гнева гроздь». И втишине пустыни звенели их твердые,
молодые голоса: «Слава! Слава! Аллилуйя! Слава! Слава! Ал-
лилуйя!»
часть 3
ОТВСТ
МОЛОДОГО ЧЕЛОВЕКА ЗВАЛИ ФЛОЙД УЭЛЛС; ОН БЫЛ
низкого роста, и подбородкау него почти небыло: верный при-
знак отсутствия воли. Он не раз пытался сделать карьеру -— в
качестве солдата, помощника на ранчо, механика и, наконец,
вора; за последнюю попытку его приговорили к заключению
в Канзасской исправительной колонии на срокоттрех до пяти
лет. Во вторник вечером, 17 ноября 1959 года, Флойд сидел в
камере и через наушники слушал по радио новости, но от го-
лоса диктора и скучности событий дня («Сегодня канцлер Кон-
рад Аденауэр прибыл в Лондон для переговоров с премьер-
министром Гарольдом Макмилланом.... Президент Эйзенхау-
эр имел полуторачасовую беседу с доктором Т. Китом Гленна-
ном по поводу проблем освоения космоса и финансирования
космических исследований») его клонило в сон. Впрочем, сон-
ливость Флойда как рукой сняло, едва он услышал: «Полицейс-
кие, расследующие убийство семьи Герберта У. Клаттера, об-
ращаются к населению с просьбой сообщить любую инфор-
мацию, которая могла бы помочь расследованию этого зага-
дочного преступления. Клаттер, его жена и двое детей в про-
шлое воскресенье были найдены мертвыми в своем доме око-
ло Гарден-Сити. Рты у них были залеплены пластырем. Их
связали и убили выстрелами в голову из ружья 12-го калиб-
ра. Должностные лица, занимающиеся этим делом, призна-
ют, что не могут найти никакого мотива преступления, кото-
рое Логан Сэнфорд, директор Канзасского бюро расследо-
ваний, назвал самым ужасным в истории штата. Клаттер,
известный в наших краях фермер, в прошлом — член Феде-
ральной фермерской кредитной комиссии, назначенный са-
мим Эйзенхауэром...»
Уэллс был ошеломлен. Как он сам потом говорил, он
не поверил своим ушам. Впрочем, это и понятно, ведь он не
>
трумен_ о _ХААЯНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
|665
только был в свое время знаком субитыми, но и отлично знал,
кто их убил.
Это началось давным-давно — одиннадцать лет назад,
осенью 1948-го. Уэллсу тогда было девятнадцать лет. Он «мо-
тался по всей стране и брался за любую работу, какую предла-
гали», как он говорил, вспоминая то время.
— В конце концов я оказался «там» — в западном Кан-
засе. Недалеко от границы с Колорадо. Я искал работу и спра-
шивал всех подряд; мне сказали, что на ферме «Речная Доли-
на» вроде бы нужен помощник. «Речная Долина» — так мис-
тер Клаттер называл свой дом. Короче говоря, он меня нанял.
Я пробыл там, наверное, сгод-— во всяком случае, зимуточно —
и ушел только потому, что мне не сиделось на месте. Хотелось
побродяжничать. Не потому, что мы с Клаттером чего-то не
поделили. Он хорошо ко мне относился — как и клюбому, кто
у него работал; если ты не дотягивал до получки, он всегда
был готов дать десятку или пятерку. А платил он неплохо и не
тянул с премией, если ты ее заслужил. Ей-богу, Клаттер мне
нравился больше всех, кого я встречал. И вообще вся его се-
мья. Миссис Клаттер и четверо детишек. Когда я там был, млад-
шие, те, которых убили, — Нэнси и ее братишка, очкарик, —
были совсем малышами, лет пяти или шести. Другие две де-
вочки — одна Беверли, вторую не помню, как звать, — уже хо-
дили в школу. Хорошая семья, ей-богу хорошая. Я их никогда
не забуду. В общем, в сорок девятом я оттуда ушел. Женился,
потом развелся, потом меня взяли в армию — одним словом,
много воды утекло, и виюне пятьдесят девятого, через десять
лет, я угодил в Лансинг. За то, что вломился в магазин элект-
роприборов. А мне всего-то нужна была пара газонокосилок.
Не для того, чтоб толкнуть. Я хотел заняться стрижкой лужа-
ек. Подумал, что пора мне уже обзавестись собственным ма-
леньким, но постоянным бизнесом. Ничего из этого не выш-
ло — кроме того, что мне впаяли «от трех до пяти». Не слу-
чись этого, я никогда бы не встретил Дика, и, быть может,
мистер Клаттер сейчас был бы жив. Но это произошло. Это
случилось. Мы с Диком встретились.
— Он был первым, с кем я сошелся. Мы сидели вместе,
наверное, месяц. Июнь и часть июля. У него срок уже закан-
чивался: в августе он должен был выйти. Он все придумывал,
труменцтоте ХАВДНОКРОВНОЕ УБИЙСВо 1
что будет делать на воле. Говорил, что хочет поехать в Неваду,
в один из тех городков, где расположены ракетные базы, ку-
пить военную форму и выдавать себя за офицера военно-воз-
душных сил. А потом покупать всякое барахло по фальшивым
чекам. Такая у него была идея. (Никогда не считал, что изэтой
затеи что-то выйдет. Дик не дурак, отрицать не стану, но ли-
цом не вышел. Не тянул он на офицера военно-воздушных
сил.) Несколько раз он упоминал этого своего приятеля, Пер-
ри. Этот парень наполовину индеец, они раньше были соседи
по камере. Говорил о крупных делах, которые ждут их с Пер-
ри, когда они снова встретятся. Я не был знаком с этим Пер-
ри. Ни разу его не видел. Он ктому времени уже освободился.
Но Дик всегда говорил, что если выпадет крупный фарт, он
может положиться на Перри Смита.
— Я точно не помню, когда в разговоре впервые упо-
мянул Клаттеров; наверное, это было, когда мы рассказывали
друг другу, чем каждый из нас занимался на воле. Дик был опыт-
ным механиком и главным образом работал по этой части.
Только однажды устроился в больницу водить «скорую по-
мощь». То и дело этим хвастался. Все вспоминал про медсес-
тер и про то, чем он с ними занимался в кузове. А я, в свою
очередь, рассказал, как проработал год в западном Канзасе. У
мистера Клаттера. Он спросил, богатый ли человек этот Клат-
тер. Я ответил — да. Да, богатый. Как-то раз, сказал я, мистер
Клаттер сказал, что за неделю он избавился от десяти тысяч
долларов. То есть, говорю, иногда его сделки требовали деся-
ти тысяч долларов в неделю. После того разговора Дик не
переставал расспрашивать меня о Клаттерах. Сколько людей
на ферме? Сколько лет сейчас детям? Как лучше подъехать к
дому? Где он точно находится? Есть ли у Клаттера сейф? Не
буду отрицать- я ответил, что есть. Потому что я помнил что-
то похожее на сейф у стола в комнате, где мистер Клаттер ус-
троил себе кабинет. Потом Дик заговорил о том, что убьет
Клаттера. Сказал, что они с Перри ограбят дом и убьют всех
свидетелей — и Клаттеров, и любого, кто окажется рядом. Он
десятки раз расписывал мне, как они с Перри их свяжут, а по-
том пристрелят. Я ему говорил: «Дик, ты никогда этого не сде-
лаешь». Но положа руку на сердце, я не могу сказать, что пы-
тался отговорить его от этой затеи. Потому что даже на мину-
труменн _—_т._ХЯЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
АЕ
ту не мог предположить, что он говорит всерьез. Я думал, это
обычная болтовня. Такого в Лансинге можно услышать сколь-
ко угодно. Все только и делают, что распинаются о том, чем
займутся на воле, — грабежи, убийства и все такое прочее. В
основном одна похвальба. Никто ее всерьез не воспринима-
ет. Именно поэтому когда я услышал по радио это известие,
то сначала не поверил. И все-таки это случилось. И притом
именно так, как расписывал Дик.
Такова была история Флойда Уэллса, хотя пока еще
он был далек от мысли кому-то ее рассказать. Он боялся, что
как только другие заключенные прознают, что он о чем-то
доносит начальнику, его жизнь, как он выразился, «не будет
стоить дохлого койота». Прошла неделя. Он слушал радио,
следил за статьями в газетах — и водной из них прочел, что
канзасская газета «Хатчинсон ньюс» предлагает награду в
тысячу долларов за любую информацию, способствующую
поимке человека — или людей, виновных вубийстве Клатте-
ра. Это было уже интересно; сообщение о награде почти под-
вигло Уэллса открыться. Но он все еще слишком боялся, и
не только заключенных. Существовала опасность, что его об-
винят в соучастии. В конце концов, ведь это он навел Дика
на Клаттеров; разумеется, сразу же объявят, что он знал о
намерениях Дика. Как ни крути, положение его было весьма
щекотливым, а оправдания весьма сомнительны. Так что он
вновь промолчал, и так прошло еще десять дней. На смену
ноябрю пришел декабрь, а следствие оставалось, согласно
все более и более кратким газетным сообщениям (по радио
об этом вообще больше не говорили), в таком же недоуме-
нии от очевидного отсутствия мотива и улик, в каком былов .
день трагического открытия.
Но Флойд знал. И, терзаясь потребностью кому-то ска-
зать, он доверился своему товарищу по заключению. «Он мне
больше чем друг. Католик. Очень набожный. Он спросил меня:
«Ну, так что же ты думаешь делать, Флойд?» Я сказал: понятия
неимею, а что бы ты посоветовал? Ну, он был всеми руками за
то, чтобы я обратился к кому следует. Сказал, что неправиль-
но жить с таким камнем на душе. И сказал, что я могу обой-
тись без явки с повинной. Что он устроит так, что на следую-
щий день помощник директора узнает о том, что я хочу «быть
трумени поте ЖАЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО. 16°
вызванным». Он попросит, чтобы помощник вызвал меня к
себе в кабинет под каким-нибудь предлогом, и, возможно, я
смогу ему сообщить, кто убил Клаттеров. Понятное дело, по-
мощник послал за мной. Я перепугался; но потом вспомнил
мистера Клаттера — он не сделал мне ничего плохого, а на
Рождество подарил маленький кошелек с пятьюдесятью дол-
ларами. Я поговорил с помощником. Потом я все рассказал
самому директору. И не успел я выйти из его кабинета, как он
снял телефонную трубку...»
Человек, которому позвонил начальниктюрьмы Хэнд,
был Логан Сэнфорд. Сэнфорд выслушал его, повесил трубку,
отдал несколько распоряжений, затем сам позвонил — Элви-
нуДьюи. Вечером, уходя из своего кабинета в здании суда Гар-
ден-Сити, Эл взял с собой коричневый конверт.
Мэри была накухне, готовилаужин. Едва Дьюи вошел,
она обрушила на него перечень домашних бедствий. Кот по-
дрался с соседским коккер-спаниелем и, кажется, выцарапал
тому глаз. Пол, их младший сын девяти лет, сверзился с дере-
ва. Просто удивительно, как он еще жив остался. А потом его
старший брат, тезка Дьюи, поджег помойку, и соседи всполо-
шились, что огонь перекинется на их дома. Кто-то, кто имен-
но — неизвестно, даже вызвал пожарных.
Пока жена описывала эти несчастья, Дьюи налил две
чашки кофе. Вдруг Мэри умолкла на середине фразы и уста-
вилась на мужа. Лицо его пылало, и она чувствовала, что душа
у него поет. Мэри воскликнула:
— Элвин! О, милый! Неужели хорошие новости?
Он молча протянул ей конверт. У Мэри были мокрые
руки; она вытерла их, уселась за кухонный столик, отодвину-
ла свою чашку с кофе, открыла конверт и вынула оттуда фото-
графии белобрысого молодого человека и другого — темново-
лосого и смуглого; полицейские снимки. К фотографиям при-
лагались полузашифрованные выписки из досье. Про блонди-
на было написано:
Хикок, Ричард Юджин (б.м.) 28, КБР 97 093; ФБР 859
273 А. Адрес: Эджертон, штат Канзас. Дата рождения: 6.6.31.
Место рождения: К-С., Канз. Рост: 5,10. Вес: 175. Волосы: блон-
дин. Глаза: голубые. Телосложение: атлетическое. Цвет лица:
труменн ото _ХЯАДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО. 376
румяный. Занятие: покраска автомобилей. Преступление: во-
ровство, мошенничество, недействительные чеки. Досрочно
освобожден: 13.8.59.
Второе описание звучало так:
Смит, Перри Эдвард (б.м.) 2'7-59. Место рождения: штат
Невада. Рост: 5,4. Вес: 156. Волосы: т-кор., Преступление: кра-
жа, угон, побег. Арестован: (не заполнено), Кем: (не заполне-
но). Размещение: отправлен в КИК 13.3.56 Комп. «Филлипс»,
5—10 лет., прибыл 14.3.56. Досрочно освобожден: 6.7.59.
Мэри внимательно рассмотрела фотографии Смита,
сделанные в фас и в профиль: лицо высокомерноеи жесткое,
но не только, ибо была в нем какая-то специфическая утон-
ченность; губы и нос казались красиво очерченными, и Мэри
подумала, что глаза с влажным блеском и мечтательным выра-
жением довольно красивы — довольно (наактерский лад) тем-
пераментные. Темпераментные и, более того, «порочные».
Хотя и не такие порочные и не такие непростительно «пре-
ступные», как глаза Хикока Ричарда Юджина. Мэри, заворо-
женная глазами Хикока, вспомнила один эпизод из детства —
как она обнаружила рысь, попавшую в ловушку, и как, несмот-
ря на то, что она хотела ее выпустить, глаза рыси, горящие
болью и ненавистью, иссушили поток ее жалости и наполни-
ли сердце ужасом. «Кто они?» — спросила Мэри.
Дьюи рассказал ей историю Флойда Уэллса и под ко-
нец добавил:
.
— Забавно. Последние три недели мы как раз занима-
лись тем, что проверяли всех, кто в свое время работалу Клат-
тера. Теперь все обернулось так, будто нам просто повезло.
Но через несколько дней мы бы все равно вышли на этого
Уэллса. Установили бы, что он в тюрьме. И тогда все равно
выяснили бы всю правду. Как пить дать.
— Но может быть, это еще не правда, — возразила
Мэри. Дьюи и восемнадцать человек, которые были выделе-
ны ему в помощь, проверили сотни ниточек, которые никуда
их пока не привели, и она хотела предостеречь мужа, чтобы
потом его не постигло очередное разочарование, потому что
ее тревожило состояние его здоровья. Он был изнурен, у него
постоянно было плохое настроение, и он выкуривал по ше-
стьдесят сигарет в день.
— Может быть, и нет, — ответил Дьюи. — Ноу меня те-
перь есть версия.
Тон, каким он это произнес, произвел на Мэри впе-
чатление; она снова посмотрела на лежащие на столе фото-
графии.
— Подумай о нем, — сказала она, постучав ногтем по
портрету белокурого молодого человека анфас. — Подумай об
этих глазах. Они как будто следят за тобой. — Она убрала фо-
тографии обратно в конверт. — Лучше бы ты мне их не пока-
зывал.
Тем же вечером, только позже, другая женщина в дру-
гой кухне отложила носок, который штопала, сняла очки в
пластмассовой оправе и, наставив их дужки на посетителя, ска-
зала:
— Я надеюсь, вы его отыщете, мистер Най. Для его же
блага. У нас два сына, но он наш первенец. Мы любим его.
Но... О, я все понимала. Я понимала, что ему не пришлось бы
собирать вещи, не пришлось бы удирать, не сказав никому ни
слова — ни отцу, ни брату. Не пришлось бы, если бы он опять
во что-нибудь не влип. Что его заставляет так делать? Что? —
она посмотрела на худощавого мужчину, ссутулившегося в
кресле-качалке на другом конце маленькой жарко натоплен-
ной комнаты. Это был Уолтер Хикок, ее муж и отец Ричарда
Юджина. У него были тусклые, погасшие глаза и грубые руки;
когда он говорил, его голос звучал так, как будто им редко
пользовались.
— С моим мальчиком все было в порядке, мистер Най, —
проскрипел мистер Хикок. — Отличный спортсмен — в школе
всегда в первой команде. Баскетбол! Бейсбол! Дик всегда пер-
воклассно играл. И учился неплохо, по нескольким предме-
там вообще был отличником. По истории. По черчению. Ког-
да он закончил среднюю школу — в июне сорок девятого, —
ему захотелось продолжить учебу в колледже. Он мечтал выу-
читься на инженера. Но мы не могли себе этого позволить.
Попросту не было денег. Никогда у нас не было денег. Наша
ферма — каких-то жалких сорок четыре акра, мы едва сводим
концы с концами. Наверное, Дик обиделся, что его не пусти-
ли в колледж. Первая работа, которую он получил, была на
>
тоумени ото
ХААДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО | 70
железнодорожной магистрали Санта-Фе в Канзас-Сити. Семь-
десят пять долларов в неделю. Он считал, что этого хватит на
обзаведение семьей, и они с Кэрол сыграли свадьбу. Ей толь-
ко-только исполнилось шестнадцать, ему было девятнадцать.
Я всегда говорил, что ничего хорошего из этого не выйдет.
'Так и получилось.
Миссис Хикок, пухленькая женщина с мягким круглым
лицом, на которое не наложила отпечатка тяжелая жизнь и
работа от темна до темна, упрекнула мужа:
— А наши внуки? Три замечательных малыша — вот
что из этого вышло. А Кэрол — чудесная девушка. Она не ви-
новата.
Мистер Хикок продолжал:
— Они с Кэрол сняли приличных размеров дом, купи-
ли шикарный автомобиль — неудивительно, что они не выле-
зали из долгов, даже при том, что вскорости Дик стал зараба-
тывать больше. Когдаустроился водителем «скорой помощи».
Потом его взяли в компанию «Маркл Бьюик», у них в Канзас-
Сити большая контора. Он стал механиком и красил машины.
Но они с Кэрол жили на широкую ногу, продолжали покупать
вещи, которые были им не по карману, и в конце концов Дик
дошел до того, что стал выписывать недействительные чеки.
Я все еще думаю, что этот заскок у него связан с аварией. Он
разбил голову в автокатастрофе. После этого он уже никогда
не был прежним. Азартные игры, чеки. Раньше за ним, на-
сколько я знаю, такого не водилось. И тогда же он снюхался с
другой девицей. С той, ради которой он развелся с Кэрол и
которая стала его второй женой.
Миссис Хикок сказала:
— Дику просто некуда было деваться. Вспомни, как эта
Маргарет Эдна в него вцепилась.
— Если ты нравишься женщине, это еще не значит, что
надо давать себя заарканить, — сказал мистер Хикок. — Нучто
ж, мистер Най, я надеюсь, теперь вы знаете обо всем столько
же, сколько мы. Почему наш мальчик попал в тюрьму. Отси-
дел семнадцать месяцев — и только за то, что позаимствовал
охотничье ружье. У своих же соседей. У него и в мыслях не
было красть, что бы они там ни говорили. И после этого он
сломался. Когда он вышел из Лансинга, я его просто неузнал.
труменн то ЖАЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
Усе:
С ним невозможно было разговаривать. В его представлении
весь мир был против Дика Хикока. Даже вторая жена его бро-
сила — подала на развод, пока он был в тюрьме. Но все равно,
в последнее время он, казалось, стал поспокойнее. Работал у
Боба Сэндза в Олате. Жил здесь, вместе с нами, рано ложился
спать, никак не нарушал условий освобождения. Я вам вот что
скажу, мистер Най, мне недолго осталось, у меня рак, и Дикоб
этом знает — во всяком случае, знает, что я болен, — и меньше
месяца назад, перед самым своим отъездом, он мне сказал:
«Папа, ты всегда для меня был славным папой. Я больше ни-
когда не буду тебя огорчать». Он говорил искренне. В этом
мальчике много хорошего. Если бы вы посмотрели на него на
футбольном поле, если бы увидели, как он играет со своими
детьми, вы бы не сомневались в моих словах. О Господи, кто
бы мне объяснил, что с ним опять произошло!
Его жена сказала:
— Я тебе скажу, — она снова принялась было штопать,
но слезы ей помешали. — Этот его приятель. Вот что про-
изошло.
Их гость, агент Канзасского бюро расследований Га-
рольд Най, все это время строчил в блокноте — блокноте, ко-
торый уже весь был исписан итогами долгого дня, потрачен-
ного на проверку обвинений, выдвинутых Флойдом Уэллсом.
К этому времени были установлены факты, убедительно под-
тверждающие рассказанную им историю. 20 ноября подозре-
ваемый Ричард Юджин Хикок отправился в Канзас-Сити де-
лать покупки, за которые расплатился по крайней мере семью
«палеными» чеками. Най поговорил со всеми жертвами его
мошенничества, показал фотографии Хикокаи Перри Эдвар-
да Смита и выяснил, что автором фальшивых чеков был Дик,
а Перри являлся его «молчаливым» сообщником. (Один об-
манутый продавец рассказывал: «Он [Хикок] былу них за глав-
ного. Говорил так гладко и убедительно. А другой — я подумал,
что он иностранец, мексиканец, наверное, — ни разу даже рта
не раскрыл».)
Потом Най съездил в пригород Олата, где взял интер-
вью у Боба Сэндза, владельца «Товаров для тела».
— Да, онуменя работал, — сказал мистер Сэндз. — Сав-
густа по... Ну, короче, с девятнадцатого ноября яего не видел —
трумени ото
КАВДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО 1 74
а может, это было двадцатое. Он исчез и даже не предупре-
дил. Просто уехал — куда, никто не знает, даже его отец. Уди-
вился ли я? Ну да. Конечно, я удивился. У нас были довольно
дружеские отношения. Дик, знаете ли, вообще легко с людь-
ми сходился. Он умел быть очень милым. Иногда он прихо-
дил ко мне в гости. Кстати, за неделю до его исчезновения у
нас была небольшая вечеринка, и Дик привел этого своего
приятеля, который приехал к нему, парня из Невады — Перри
Смит его звали. Здорово играл на гитаре. Он спел несколько
песен, а потом они с Диком всех развлекали аттракционом
поднятия тяжестей. Перри Смит сам маленького роста, не
выше пяти футов, но может поднять лошадь. Нет, они не каза-
лись взволнованными, ни тот, ни другой. Я бы сказал, что им
было весело. Точную дату? Конечно, помню. Это было тринад-
цатое. Пятница, тринадцатое ноября.
Из Олата Най повел свой автомобиль к северу по раз-
мокшим проселочным дорогам. По пути к ферме Хикока он
несколько раз остановился у соседних ферм, якобы для того,
чтобы уточнить направление, а на самом деле — чтобы по-
больше узнать о подозреваемом. Жена одного фермера ска-
зала:
— Дик Хикок? Не говорите мне о нем! Вот уж кто ис-
тинный дьявол во плоти! Крал? Да он украл бы и монеты с
глазу покойника! Правда, матьу него, Юнис— прекрасная жен-
щина. У нее сердце больше нашего амбара. И папаша его тоже.
Оба простые, честные люди. Дика могли посадить столько раз,
что вы и представить себе не можете, да только никто не хо-
чет на него жаловаться. Из уважения к его старикам.
Когда Най постучал в дверь маленького, посеревшего
от непогоды домика Уолтера Хикока, уже сгустились сумерки.
Казалось, его здесь ждали. Мистер Хикок пригласил детекти-
ва в кухню, миссис Хикок предложила ему кофе. Возможно,
если бы они знали об истинной цели его посещения, его встре-
тили бы не столь радушно, более настороженно. Но они не
знали и часа три сидели, разговаривая, и фамилия Клаттер
ни разу не прозвучала, как не прозвучало и слово «убийство».
Родители приняли объяснение, которое дал Най: нарушение
условий освобождения и финансовые махинации — это все,
что послужило основанием для розысков их сына.
ТРУМеНн поте
ХААДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО |7
— Дик привел его [Перри] домой однажды вечером и
сказал нам, что это его друг, только что с автобуса из Лас-
Вегаса, нельзя ли, мол, емуу нас переночевать и вообще по-
жить некоторое время, — сказала миссис Хикок. — Нет, сэр,
я бы его в дом не пустила. Я с первого взгляда все про него
поняла. Одеколон этот. Намазанные волосы. Мне было ясно
как день, где Дик с ним познакомился. По условиям его осво-
бождения он не должен был встречаться с теми, с кем позна-
комился там [в Лансинге]. Я предупредила Дика, но он не
послушался. Он нашел своему дружку комнату в гостинице
«Олат» в Олате и после этого проводил с ним все свободное
время. Один раз они уезжали науик-энд. Мистер Най, не сой-
ти мне с этого места, если это не Перри Смит его подбил
выписать чеки.
Най закрыл блокнот, сунул авторучку в карман и обе
руки тоже засунул в карманы, потому что они у него тряслись
от волнения.
— Теперь расскажите об этой поездке на уик-энд. Куда
они ездили?
— В Форт-Скотт, — ответил мистер Хикок, называя кан-
засский городок с военным прошлым. — Насколько я понял, у
Перри Смита там живет сестра. У нее вроде бы лежали его
деньги. Упоминалась сумма в полторы тысячи долларов. Это
была главная причина, по которой он приехал в Канзас: за-
брать деньги у сестры. Дик повез его туда их забирать. Они
ездили только на одну ночь. Около полудня в воскресенье он
вернулся домой. Как раз к обеду.
— Понятно, — сказал Най. — На одну ночь. То есть они
уехали отсюда в субботу. Это была суббота, четырнадцатое
ноября?
Старик кивнул.
— И вернулись они в воскресенье, пятнадцатого но-
ября?
— В воскресенье в полдень.
Най произвел мысленный подсчет и приободрился,
придя к заключению, что за отрезок времени от двадцати до
двадцати четырех часов подозреваемые вполне могли успеть
проделать путь туда и обратно общей протяженностью свы-
ше восьмисот миль и по дороге убить четырех человек.
>.
— Так, мистер Хикок, — сказал Най. — Теперь скажите,
в воскресенье, когда ваш сын пришел домой, он был один?
Или Перри Смит был с ним?
— Нет, он был один. Он сказал, что оставил Перри в
гостинице «Олат».
Най, который довольно заметно гнусавил и оттого его
голос звучал зловеще, старался говорить как можно мягче и
непринужденнее.
— А не помните — вам ничего не показалось необыч-
ным в его поведении или манерах? Странным?
— В чьих?
— Вашего сына.
— Когда?
— Когда он вернулся из Форт-Скотта.
Мистер Хикок на минуту задумался, потом сказал:
— Да нет, он был такой же, как всегда. После его приезда
мы почти сразу сели обедать. Он был голодный как волк. Начал
накладывать себе в тарелку, не дожидаясь, пока я закончу молит-
ву. Я это заметил и сказал: «Дик, ты метешь так быстро, что толь
ко ложка мелькает. Ты что же; остальным решил вообще ничего
не оставлять?» Конечно, он всегда ел за двоих. Соленые огурчи-
ки. Он может в один присест съесть банку огурцов.
— А что он делал после обеда?
— Заснул мертвым сном, — сказал мистер Хикок, и ка-
залось, собственный ответ его несколько ошеломил. — Сра-
зу же заснул. И это, пожалуй, можно назвать странным. Мы
собрались посмотреть баскетбольный матч. По телевизору.
Я, Дик и второй наш мальчик, Дэвид. Почти тотчас же Дик за-
храпел как бензопила, и я еще сказал его брату: никогда не
думал, что доживу до того дня, когда Дик заснет на баскетбо-
ле. И однако ж он заснул, прямо посреди трансляции. Только
проснулся ненадолго, чтобы съесть холодный ужин, и сразу
после того отправился в кровать.
Миссис Хикок вдела в штопальную иглу новую нитку;
ее муж раскачивался в кресле и посасывал незажженную труб-
ку. Наметанный глаз детектива бегло оглядел чистенькую
скромную комнатку. В углу, прислоненное к стене, стояло ру-
жье; Най и раньше его заметил. Поднявшись с места и взяв
его в руки, он спросил:
трумень сто ХАЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
=
— Вы много охотитесь, мистер Хикок?
— Это его ружье. Дика. Они с Дэвидом иногда ходят на
охоту. На кроликов главным образом.
Это было ружье 12-го калибра, «Сэведж» 300-й моде-
ли; ложу украшали изящно выгравированные взлетающие
фазаны.
— Как давно оноу Дика?
Вопрос детектива вывел миссис Хикок из задумчиво-
сти.
— Это ружье стоит больше сотни долларов. Дик купил
его в кредит, и теперь магазин не берет его обратно, хотя оно
всего месяц назад куплено и пользовались им только раз — в
начале ноября, когда Дик с Дэвидом ездили в Гриннел поохо-
титься на фазанов. Он, когда его покупал, воспользовался на-
шими именами — ему папа разрешил, — так что теперь мы не-
сем ответственность за выплаты, а ведь Уолтер так серьезно
болен, да еще как подумаешь, сколько всего нам нужно было
бы купить, а мы во всем себе отказываем... — Она задержала
дыхание, словно пыталась остановить приступ икоты. — Вы
уверены, что не хотите еще чашечку кофе, мистер Най? Не
стесняйтесь.
Детектив прислонил ружье к стене, хотя не сомневал-
ся, что это то самое оружие, из которого были убиты Клат-
теры.
— Спасибо, но уже поздно, а мне надо возвращаться в
Топику, — сказал он и затем, сверившись с записями в блокно-
те, произнес: — Теперь я быстренько перечислю факты, а вы
мне скажете, правильно ли я понял. Перри Смит прибыл в
Канзас в четверг, двенадцатого ноября. По словам вашего
сына, этот человек приехал сюда, чтобы забрать некую сумму
денег у своей сестры, проживающей в Форт-Скотте. В ту суб-
боту они вдвоем отправились в Форт-Скотт и остались там на
ночь — я полагаю, в доме сестры?
Мистер Хикок сказал:
— Нет. Они ее так и не нашли. Похоже, она сменила
адрес.
Най улыбнулся.
— Однако они остались там на ночь. И втечение следу-
ющей недели, то есть с пятнадцатого по двадцать первое, Дик
>
продолжал встречаться со своим другом Перри Смитом, но в
остальном, по крайней мере насколько вам это известно, вел
обычный образ жизни: жил дома и говорил, что каждый день
ходит на работу. Двадцать первого он исчез, и Перри Смит
тоже. И стех пор вы не получали от него никаких известий?
Он не написал вам?
— Он боится, — сказала миссис Хикок. — Стыдится и
боится.
— Стыдится?
— Да, того, что он совершил. Того, что снова причи-
нил нам горе. И боится, потому что думает, что мы его не про-
стим. Как всегда прощали. И будем. У вас есть дети, мистер
Най?
Он кивнул.
— Тогда вы знаете, как это бывает.
— И последний вопрос. Может быть, у вас есть идея,
любая, куда ваш сын мог уехать?
— Откройте карту, — сказал мистер Хикок. — Ткните
пальцем — может быть, и попадете.
День клонился к вечеру, и водитель автомобиля, ком-
мивояжер средних лет, которого мы здесь назовем мистером
Беллом, устал. Ему не терпелось остановиться где-нибудь и
поспать. Однако он был всего в ста милях от цели своего путе-
шествия — Омахи, штат Небраска, где располагалась штаб-
квартира большой мясоупаковочной компании, на которую
он работал. Правила компании запрещали продавцам подби-
рать голосующих на дороге, но мистер Белл часто их нарушал,
особенно если ему было скучно и клонило в сон, поэтому, ког-
да он увидел на обочине двоих молодых людей, он немедлен-
но затормозил.
Они показались ему «о’кей». Тот, что повыше, жили-
стый, с грязными коротко остриженными светлыми волоса-
ми, был учтив, и улыбка у него была приятная, и его това-
рищ, «коротышка», державший в правой руке губную гармо-
нику, а в левой — раздутый плетеный чемодан, показался
«очень даже милым», застенчивым, но дружелюбным. В лю-
бом случае, мистер Белл, совершенно не догадывавшийся о
намерении своих гостей удавить его ремнем и, забрав день-
ТоомеНи поте
ХАЙДНОКРОВНОЕ
УБИЙВО 170
ги и машину, закопать труп в прерии, был рад компании,
людям, с которыми можно поговорить, чтобы не заснуть по
дороге.
Он представился, затем спросил, как их зовут, и при-
ветливый молодой человек, севший рядом с ним на переднее
сиденье, сказал, что его имя Дик. «А это — Перри», — сказал
он, подмигнув Перри, сидящему за спиной водителя.
— Я могу довезти вас до Омахи, парни.
Дик сказал:
— Спасибо, сэр, мы как раз туда и направляемся. Наде-
емся подыскать какую-нибудь работу.
А какую они ищут работу? Коммивояжер подумал, что
смог бы им помочь.
Дик сказал:
— Я первоклассно крашу машины. И еще я хороший
механик. Я привык честно отрабатывать свои деньги. Мы с
приятелем только что из Старой Мексики. Думали обосно-
ваться там. Но черт бы их побрал, эти мексиканцы ни шиша
не платят за работу. На такие деньги белый человек жить не
может.
Ах, Мексика. Мистер Белл объяснил, что он провел
медовый месяц в Куэрноваке. «Мы всегда хотели еще раз туда
съездить, но трудно разъезжать, когда у тебя пятеро детей».
Перри, как он позже вспоминал, подумал: пятеро де-
тей — что ж, очень плохо. И слушая тщеславный треп Дика,
слушая, как он расписывает свои «любовные победы» в Мек-
сике, он думал: как это «нездорово», как «нарциссично». По-
думать только, так выкладываться, чтобы произвести впечат-
ление на человека, которого собираешься убить, человека,
которого через десять минут уже не будет в живых, если их с
Диком план не провалится. А с чего бы ему проваливаться?
Все складывалось просто идеально — как разтакой случай они
искали в течение трех дней, что им потребовались для пере-
езда автостопом из Калифорнии в Неваду и через Неваду и
Вайоминг в Небраску. До сих пор, однако, подходящей жерт-
вы им не встретилось. Мистер Белл был первым преуспеваю-
щим навид одиноким путешественником, который предложил
их подвезти. До этого их подбирали или водители грузовика,
или солдаты, а однажды — пара чернокожих чемпионов-бор-
>.
тоумен ото
ХАЯДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО 180
ЦОВ В «кадиллаке» нежно-сиреневого цвета. Но лучше мисте-
ра Белла жертвы просто не сыскать. Перри ребрами чувство-
вал содержимое кармана кожаной куртки. Карман сильно от-
топыривался из-за флакона с байеровским аспирином и угло-
ватого булыжника размером с кулак, завернутого в желтый
ковбойский хлопчатобумажный платок. Перри расстегнул
свой индейский пояс с серебряной пряжкой и бирюзовыми
бусинками; он вытянул его, сложил вдвое и положил на коле-
ни. Он ждал. Пока же он смотрел, как мимо пролетают пре-
рии Небраски, и баловался своей гармоникой — сочинял и
наигрывал разные мелодии, поджидая, пока Дик подаст услов-
ный сигнал: «Эй, Перри, дай-ка мне спичку». После чего Дик,
по плану, перехватывает рулевое колесо, а Перри в это время
своим завернутым в платок булыжником обрабатывает голо-
ву коммивояжера — «раскраивает череп». Позже, на какой-
нибудь тихой проселочной дороге настанет время воспользо-
ваться поясом с голубыми бусинками.
Тем временем Дик и приговоренный обменивались
анекдотами. Их хохот раздражал Перри; особенно его беси-
ли раскаты смеха мистера Белла — самозабвенное тявканье,
показавшееся ему очень похожим на смех отца, Текса Джона
Смита. Воспоминание об отце усилило напряжение; у Перри
заболела голова, заныли колени. Он разжевал три таблетки
аспирина и проглотил не запивая. Проклятье! Ему казалось,
его сейчас вырвет или он потеряет сознание; это наверняка
случится, если Дик будет откладывать «потеху» слишком дол-
го. Смеркалось, дорога шла по прямой, в поле зрения небыло
ни жилья, ни человека — только обнаженная зимняя земля,
неприветливая, как лист железа. Теперь было самое время,
именно теперь. Он посмотрел на Дика, словно передавая ему
этот вывод, и по нескольким маленьким признакам — подер-
гиванию века, бисеринкам пота над губой — понял, что Дик
пришел к такому же заключению.
И все же, когда Дик снова заговорил, с его губ слетел
очередной анекдот.
— Вот еще загадка. Загадка такая: что общего между
туалетом и кладбищем? — Он усмехнулся. — Сдаетесь?
— Сдаюсь.
— Если уж тебе пора, то никуда не денешься!
трумены сте ХАЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
181
Мистер Белл затявкал.
— Эй, Перри, дай-ка мне спичку.
Но втот миг, когда Перри поднял руку и занес камень,
произошло нечто экстраординарное — как Перри позже это
назвал, «гребаное чудо». Чудо заключалось в неожиданном
появлении третьего голосующего, солдата-негра, ради кото-
рого отзывчивый коммивояжер остановил машину. «Да, мило,
очень мило, — проговорил он, пока его спаситель бежал кав-
томобилю. — Если уж тебе пора, то никуда не денешься!
Декабрь, 16-е, 1959, Лас-Вегас, штат Невада. Время и
непогода смыли первую и последнюю буквы — Ки Ы — таким
образом получилось несколько зловещее слово: ОМНАТ. Это
слово, едва различимое на выцветшей от солнца вывеске, впол-
не подходило к заведению, о котором оно извещало. Как на-
писал в своем официальном рапорте Гарольд Най, «убогая и
обшарпанная гостиница самого низкого класса». Далее гово-
рилось следующее: «До недавнего времени (согласно инфор-
мации, предоставленной полицией Лас-Вегаса), это была одна
из самых больших ночлежек на Западе. Несколько лет назад
произошел пожар и главное здание сгорело, а оставшуюся
часть преобразовали в дешевые меблированные комнаты».
«Вестибюль» был лишен всякой мебели, если не считать тако-
вою кактус шести футов высотой и импровизированную кон-
торку регистратора; к тому же он был необитаем. Детектив
хлопнул в ладоши. Наконец голос женщины, но не очень жен-
ский, прокричал «иду-иду», однако его обладательница появи-
лась только минут через пять. На ней был грязноватый халат
и золотистые босоножки на высоких каблуках. Редкие желто-
ватые волосы завиты в локоны. Широкое мясистое лицо жен-
щины нарумянено и напудрено. С собой она прихватила бан-
ку крепкого пива «Миллер»; от нее пахло пивом, табаком и не
успевшим подсохнуть лаком для ногтей. Ей было семьдесят
четыре года, но, по мнению Ная, «выглядела она моложе —
минут примерно на десять». Она окинула взглядом Ная, его
хорошо сшитый коричневый костюм и коричневую шляпу с
загнутыми спереди вниз полями. Когда он показал значок, она
удивилась; губы ее разомкнулись, и Наю открылись два ряда
вставных зубов.
трумени -сте_КАЙЯНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО | ЗО
— Ммм. Так я и подумала, — сказала она. — Ну что ж, я
вас слушаю.
Он протянул ей фотографию Ричарда Хикока.
— Вам знаком этот человек?
Отрицательное мычание.
— А этот?
— Мм-м. Он здесь останавливался пару раз. Но сейчас
его нет. Выехал больше месяца назад. Хотите, посмотрим по
книге?
Най облокотился на конторку и следил затем, как длин-
ные накрашенные ногти домовладелицы ищут на исписанной
карандашом странице нужную запись. Лас-Вегас был первым
в списке изтрех пунктов, которые начальство велело ему объе-
хать. Все эти пункты имели значение в жизни Перри Смита.
Двумя другими были Рено, где предположительно жил отец
Смита, и Сан-Франциско, место жительства сестры Смита,
которую мы здесь будем называть миссис Фредерик Джонсон.
Хотя Най собирался расспросить родственников и вообще
всех, кто мог бы знать о местонахождении подозреваемого,
его главной целью было получить помощь местных правоох-
ранительных органов. Приехав в Лас-Вегас, например, он об-
судил дело Клаттера с лейтенантом Б. Дж. Хэндлоном, главой
следовательского подразделения Лас-Вегасского отдела поли-
ции. Лейтенант немедленно написал меморандум, в котором
всему отделу было приказано не пропустить Хикока и Смита:
«Разыскиваются полицией штата Канзас за нарушение усло-
вий освобождения, по показаниям свидетелей, уехали в «шев-
роле» 1949 года с номером ]О-58269, зарегистрированным в
штате Канзас. Эти люди могут быть вооружены и, возможно,
опасны». Еще Хэндлон выделил в помощь Наю детектива —
«потрясти ростовщиков», как он выразился: «В любом горо-
де, где играют на деньги, они есть». Вместе Най и лас-вегас-
ский детектив проверили каждую закладную квитанцию, вы-
писанную в течение прошлого месяца. Най, в частности, на-
деялся найти «Зенит», портативный радиоприемник, который
предположительно был украден из дома Клаттеров в ночь
убийства, но потерпел неудачу. Один делец, однако, вспомнил
Смита («Он сюда приходил добрых десять лет») и смог найти
квитанцию на коврик из медвежьей шкуры, заложенный в пер-
ТРУМеНн тот ХААЯНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО |135
вую неделю ноября. Именно из этой квитанции Най узнал ад-
рес меблированных комнат.
— Зарегистрировался тринадцатого октября, — сказа-
ла домовладелица. — Выбыл одиннадцатого ноября. — Най
поглядел на подпись Смита. Витиеватость ее, некоторая вы-
чурность и заковыристость его удивила, но, очевидно, домо-
владелица предвидела такую реакцию, потому что сказала: —
М-мм... А вы бы послушали, как он говорит. Большие, длин-
ные слова, а голос какой-то шипящий, как будто он шепчет.
Яркая индивидуальность. Что у вас на него есть, на этого ма-
ленького прохвоста?
— Нарушение условий освобождения.
— Ммм... Значит вы сюда приехали из Канзаса из-за
такой ерунды. Ну хорошо, я — всего лишь сногсшибательная
блондинка. Я вам поверю. Но на вашем месте брюнеткам ябы
такую чушь не рассказывала. — Она поднесла ко рту банку, до-
пила пиво и задумчиво повертела пустую тару в веснушчатых
руках с вздувшимися венами. — Но что бы онтам ни натворил,
это наверняка мелочь. Уж если я человека знаю, то знаю о нем
все вплоть до размера обуви. Этот — просто прохвост. Малень-
кий прохвост, он пытался меня уболтать, чтобы я простила
емуарендную плату за последнюю неделю. — Она захихикала,
видимо над нелепостью такой потуги.
Детектив спросил, сколько стоила комната Смита.
— Как обычно. Девять долларов в неделю. Плюс пять-
десят центов залог за ключ. Только наличные. Только вперед.
— Пока он жил здесь, как он проводил время? У него
были друзья?
— Вы думаете, я слежу за каждой букашкой, которая
сюда залетает? — ответила домовладелица. — Лодыри. Про-
хвосты. Они меня не интересуют. У меня и дочка уже взрос-
лая, сама замужем. — Потом она сказала: — Нет, не былоу него
никаких друзей. Во всяком случае, я никогда не видела, чтоб
он скем-то общался. В последний раз, что он тут был, он все
больше со своей машиной цацкался. Поставил ее вон там,
напротив. Старый «форд», на вид старше его самого. И кра-
силее, верх вчерный цвет, а все остальное в серебро. Потом
написал на ветровом стекле «Продается». Один разя слыша-
ла, как остановился какой-то сосунок и предлагал ему сорок
>
труменн ото
_ЖААДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО |534
долларов — ровно на сорок больше, чем она стоит. Но он
решил, что меньше девяноста его неустроит. Сказал, что ему
нужны деньги на билет на автобус. Прямо перед его отъез-
дом мне сказали, что какой-то цветной все-таки купил эту
машину.
— Он сказал, что деньги ему нужны, чтобы купить би-
лет на автобус. Но вы не знаете, куда он собирался ехать?
Она поджала губы, воткнула между ними сигаретку, но
продолжала смотреть детективу в глаза.
— Сыграем честно. Может, предложите мне денег?
Вознаграждение? — Она ждала, но ответа не последовало, и,
прикинув свои выгоды, хозяйка решила продолжать. — В об-
щем, у меня создалось впечатление, что куда бы он ни соби-
рался, надолго там задерживаться он не рассчитывал. Он явно
собирался вернуться. Так что его можно ждать в любой день. —
Она кивнула на коридор: — Пойдемте, я вам покажу, почему
мне так показалось.
Лестница. Серые стены. Най машинально отделял
один запах от другого: запах дезинфекции из уборной, алко-
голя, окурков сигар. Возле одной двери стоял пьяный жилец
и орал песни, не то с горя, не то с радости.
— Эй ты, Голландец, а ну-ка выключи звук! Сейчас же
заткнись, а нето я тебя вышвырну! — прикрикнула женщина. —
Здесь, — сказала она Наю, пропуская его в темную кладовку.
Зажегся свет. — Вон она стоит, его коробка. Он меня попро-
сил подержать ее у себя до его возвращения.
Это была картонная коробка, не заклеенная, а только
перевязанная веревкой. На коробке была нацарапана преду-
преждающая надпись в духе египетского проклятия: «Осто-
рожно! Собственность Перри Э. Смита! Осторожно!»
Най развязал веревку; к его большому сожалению, узел
был не тот, какой убийцы использовали, связывая Клаттеров.
Детектив открыл коробку, и из нее выполз таракан. Домовла-
делица наступила на него каблуком своей золотой босонож-
ки. «ЭЙ! — сказала она, увидев вещи, которые Най аккуратно
извлек из коробки и принялся рассматривать. — Вот ворюга!
Это мое полотенце. — Помимо полотенца дотошный Най за-
нес в перечень следующие предметы: «Одна грязная подуш-
ка, “Сувенир из Гонолулу”; одно розовое детское одеяло; одна
пара армейских штанов; одна алюминиевая сковородка с ло-
паточкой для блинов». Все остальное имущество заключалось
в альбоме для вырезок, набитом фотографиями из журналов
о спорте и физической культуре (потные тела тяжелоатлетов),
и лекарствах, сложенных в коробку из-под обуви: зубные по-
рошки и эликсиры от пародонтоза, а также невероятное ко-
личество аспирина — по меньшей мере дюжина флаконов, из
них несколько пустых.
— Барахло, — подытожила домовладелица. — Просто
хлам.
Действительно, это барахло было бесполезно даже для
алчущего улик детектива. И все же Най был рад находке; каж-
дый предмет — успокаивающий эликсир для воспаленных де-
сен, засаленная подушка из онолулу — давал ему более четкое
представление об их владельце и его одиноком, безрадостном
житье.
На следующий день в Рено, готовясь к официальному
рапорту, Най написал: «В 9.00 утра уполномоченный агент во-
шел в контакт с мистером Биллом Дрисколлом, главным кри-
миналистом офиса шерифа в округе Уошоу, Рено, штат Невада.
После краткого обсуждения обстоятельств дела мистеру Дрис-
коллу были переданы фотографии, отпечатки пальцев и орде-
рана Хикока и Смита. Отдано распоряжение распространить
между сотрудниками описание этих лиц, а также автомобиля.
В 10.30 утрауполномоченный агент вошел в контакт с сержан-
том Эйбом Фера из детективного отдела полицейского управ-
ления Рено, штат Невада. Сержант Фера и уполномоченный
агент проверили полицейские досье. В папке регистрации
уголовных преступников ни один изинтересующих людей не
упоминался. Проверка квитанций из ломбарда не дала ника-
кой информации о пропавшем радиоприемнике. На случай,
если приемник все же был заложен в Рено, распространено его
описание. Детектив, отрабатывающий линию ломбарда, пока-
зал фотографии Смита и Хикока в каждом из ломбардов города,
а также лично проверил все магазины радиоаппаратуры. В лом-
бардах Смита опознали как частого клиента, но не смогли пре-
доставить никакой дополнительной информации».
Так прошло утро. А в полдень Най отправился даль-
ше, на поиски Текса Джона Смита. Но в первом же месте, в
>.
трумени ото
ХАВАНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО {136
почтовом отделении, клерк из окна «до востребования» ска-
зал ему, что он может больше не искать этого человека в Нева-
де, поскольку «человек» уехал в прошлом августе и теперь
живет в окрестностях Серкл-Сити, штат Аляска. Во всяком
случае, на этот адрес пересылают его почту.
— Черт побери! Не так это просто, — сказал клерк в
ответ на просьбу Ная описать старшего Смита. — Парень из
книжки. Называет себя Одиноким Волком. И часть почты
даже адресована Одинокому Волку. Да нет, писем он получает
немного, в основном каталоги разных товаров и рекламные
брошюрки. Просто удивительно, сколько людей заказывают
эту макулатуру — наверное, чтобы получать хоть какую-нибудь
почту. Сколько лет? Я бы ему дал шестьдесят. Одевается в сти-
ле Дикого Запада — ковбойские сапоги, большая десятигал-
лонная шляпа. Он мне говорил, что когда-то занимался родео.
Я сним довольно много общался. Он здесь в последние годы
бывал почти каждый день. Один раз за все это время он исче-
зал куда-то на месяц — будто бы ездил искать золото. Как-то
раз в прошлом августе сюда подходил молодой человек, ска-
зал, что он ищет отца, Текса Джона Смита, мол, не знаю ли я,
где его найти. Он не слишком-то был похож на своего стари-
ка; Волк такой тонкогубый ирландец, а этот парень казался
почти чистокровным индейцем — волосы черные как вакса и
глаза под стать. Но на следующее утро Волк сюда заходил и
подтвердил его слова; он сказал мне, что его сын только что
вернулся из армии и что они отправляются на Аляску. Он бы-
валый покоритель Аляски. Я так думаю, что когда-то он дер-
жал там гостиницу или что-то вроде охотничьего домика. Он
сказал, что уезжает примерно на два года. Не-а, с тех пор я
больше не видел ни его самого, ни его парня.
Джонсоны были новоселами в пригороде Сан-Фран-
циско — микрорайоне для людей среднего достатка на холмах
к северу от города. В полдень 18 декабря 1959 года молодая
миссис Джонсон ожидала гостей: трех соседок, которые дол-
жны были пожаловать на чашечку кофе с пирогом, а если бу-
дет настроение, то и на партию в карты. Хозяйка немного
нервничала; это был первый прием, который она устраивала
в новом доме. В ожидании звонка в дверь она произвела за-
ТРУМеНи поте ХАВДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
|057
ключительный обход, останавливаясь, чтобы подобрать с пола
перышко или поправить рождественские украшения. Дом, так
же как и все остальные дома на склоне холма, был обычным
пригородным ранчо, милым и банальным. Миссис Джонсон
он нравился; она просто влюбилась в панели красного дере-
ва, ковровые покрытия, витражи по всей длине дома, вид из
дальних окон — холмы, долина, а за ними небо и океан. И она
гордилась маленьким садиком за домом. Ее муж — страховой
агент по профессии и плотник по призванию — обнес его бе-
лым частоколом, внутри поставил собачью конуру, а также по-
строил для детей песочницу и качели. В этот безоблачный день
все четверо — собака, два маленьких мальчика и девочка — иг-
рали в садике; хозяйка надеялась, что они прорезвятся там до
ухода гостей. Когда позвонили в дверь и миссис Джонсон по-
шла открывать, на ней было самое, по ее мнению, подходя-
щее к случаю платье, желтое вязаное, которое облегало ее
фигуру и усиливало чайный оттенок ее индейского лица и
черноту подстриженных перышками волос. Она открыла
дверь, думая, что увидит трех соседок; но вместо них на поро-
ге оказались двое незнакомцев. Мужчины дружно приподня-
ли шляпы и показали свои значки. «Миссис Джонсон? — спро-
сил один из них. — Моя фамилия Най. Это — инспектор Гатри.
Мы из полиции Сан-Франциско, и только что к нам поступил
запрос из Канзаса относительно вашего брата, Перри Эдвар-
да Смита. Кажется, он не пришел отметиться к судебному при-
ставу, и мы хотели узнать, не могли бы вы нам что-нибудь со-
общить о его местонахождении.
Миссис Джонсон не встревожилась — и явно неудиви-
лась, — узнав, что ее брат вновь привлек внимание полиции.
Что ее расстроило, так это перспектива быть застигнутой го-
стями во время беседы с детективами. Она сказала:
— Нет. Ничего. Я не видела Перри уже четыре года.
— Это серьезный вопрос, миссис Джонсон, — нахму-
рился Най. — Мы хотели бы его обсудить.
Миссис Джонсон не оставалось ничего другого, как
только пригласить их в дом и предложить чашечку кофе, что
было принято благосклонно. После этого она сказала:
— Я не видела Перри уже четыре года. И стех пор, как
он освободился, ничего о нем не слышала. Прошлым летом,
>
тоумени ото
ХАЯДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО |538
когда он вышел из тюрьмы, он приехал к нашему отцу в Рено.
Отец написал мне, что возвращается на Аляску и забирает
Перри с собой. Потом он снова написал, наверное в сентяб-
ре, и был очень сердит. Они с Перри поссорились и разопе
лись, не успев доехать до границы штата. Перри повернул
обратно; отец отправился дальше один.
— И стех пор он вам не писал?
— Нет.
— Тогда, возможно, ваш брат присоединился к нему
недавно. Примерно месяц назад.
— Я не знаю. Меня это не интересует.
— Вы в плохих отношениях?
— С Перри? Да. Я его боюсь.
— Но пока он был вЛансинге, вы писали ему довольно
часто. Так нам сообщили из Канзаса, — сказал Най. Второй
мужчина, инспектор Гатри, довольствовался ролью молчали-
вого напарника.
— Я хотела ему помочь. Я надеялась, что смогу повли-
ять на его представления о жизни. Теперь я стала умнее. Пра-
ва других людей для Перри - ничто. У него нет ни капли ува-
жения к человеку.
— А друзья? Вы не знаете, у кого он мог бы остановить-
ся?
— Джо Джеймс, — сказала она и объяснила, что это
молодой индеец, лесоруб и рыбак, который живет в лесу воз-
ле Беллингема, штат Вашингтон. Нет, она лично с ним не зна-
кома, но из слов Перри она поняла, что его родные — добрые
люди и часто выручали Перри в прошлом. Единственный друг
Перри, которого она когда-либо видела, была юная леди, ко-
торая в июне 1955 года возникла на пороге Джонсонов; у нее
было письмо от Перри, в котором он представил ее своей
женой.
—Онписал, что у него неприятности, и спрашивал, не
могу ли я позаботиться о его жене, пока он за ней не пришлет.
Девушке на вид было лет двадцать; потом оказалось, что ей
четырнадцать. И, конечно, ничьей женой она не была. Но в
тот момент я попалась на эту удочку. Я ее пожалела и пригла-
сила остатьсяу нас. Она осталась, хоть и не надолго. Меньше
чем на неделю. И, уезжая, она прихватила с собой наши чемо-
ТОМИ ото ХАЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
|320
даны и все, что в них поместилось — большую часть моей одеж-
ды и одежды моего мужа, серебро и даже часы с кухни.
— Где вы жили, когда все это произошло?
— В Денвере.
— Вы жили когда-нибудь в Форт-Скотте, штат Канзас?
— Никогда. Я сроду не бывала в Канзасе.
— Есть ли у вас сестра, которая живет в Форт-Скотте?
— Моя сестра умерла. Моя единственная сестра.
Най улыбнулся.
— Вы понимаете, миссис Джонсон, что нас задейство-
вали на тот случай, если ваш брат войдет с вами в контакт.
Напишет или позвонит. Или приедет повидаться.
— Я надеюсь, этого не случится. На самом деле он не
знает, что мы переехали. Он думает, что я все еще в Денвере.
Пожалуйста, если вы его разыщете, не давайте ему мой адрес.
Я боюсь.
— Вы имеете в виду, что боитесь, как бы он не причи-
нил вам физического вреда?
Она поразмыслила, но не смогла ответить на этот воп-
рос:
— Незнаю, но яего боюсь. И всегда боялась. Он может
притвориться таким отзывчивым и добросердечным. Не-
жным. Он так легко может заплакать. Иногда его трогает за
душу музыка, а когда он был маленьким, он иногда плакал от-
того, что закат уж больно красив. Или луна. О, он умеет замо-
рочить голову. Умеет заставить людей себя пожалеть...
Раздался звонок. Нежелание миссис Джонсон откры-
вать выдало ее тайные опасения, и Най (который позже опи-
сал ее так: «На протяжении всего разговора она оставалась
спокойной и любезной. Исключительно сильная личность»)
потянулся за своей коричневой шляпой.
— Извините, что побеспокоили вас, миссис Джонсон.
Ноесли вы узнаете что-нибудь о Перри, мы надеемся, что вам
хватит здравого смысла нам позвонить. Спросите инспекто-
ра Гатри.
После отъезда детективов самообладание, столь вос-
хитившее Ная, пошатнулось; приблизилось знакомое отчая-
ние. Она боролась с ним и сдерживала до конца вечера, до
ухода гостей. Не давала ему себя захватить, пока кормила, ку-
>
трумени ото
ХАЯДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО |100
пала и укладывала детей. Но после того, как она выслушала их
вечерние молитвы, дурное настроение, подобно вечернему
океанскому туману, окутавшему уличные фонари, сомкнулось
вокруг нее. Она сказала, что боится Перри, и это правда, но
самого ли Перри она боялась или на самом деле боялась того
мироустройства, частью которого он был, — ужасных судеб,
уготованных жизнью четверым отпрыскам Флоренс Бакскин
и Текса Джона Смита? Старший брат, которого она очень лю-
била, застрелился; Ферн нето упала, нето выпрыгнула из окна;
Перри избрал путь насилия, стал преступником. Итак, можно
считать, что она единственная уцелела; и ее мучила мысль,
что в свой срок она тоже будет повержена: сойдет с ума, забо-
леет неизлечимой болезнью или пожар лишит ее всего, что
она ценит в жизни, — дома, мужа, детей.
Ее муж был в командировке. Обычно, когда она оста-
валась одна, ей никогда не хотелось выпить. Но в этот вечер
она налила себе неразбавленного виски и устроилась на ди-
ванчике в гостиной с семейным альбомом на коленях.
Первую страницу венчала фотография ее отца — сту-
дийный портрет, сделанный в 1922 году, в год его женить-
бы на молодой индейской наезднице мисс Флоренс Бакс-
кин. Эта фотография неизменно приковывала к себе взгляд
миссис Джонсон. Когда она на нее смотрела, ей станови-
лось понятно, почему, хотя по существу они были такие
разные, ее мать вышла замуж за ее отца. Молодой человек
на снимке источал очарование зрелости. Все в нем: дерз-
кий наклон рыжей головы, слегка косящий левый глаз (как
будто он прицеливается), крошечный ковбойский шейный
платок — было чрезвычайно привлекательно. В целом от-
ношение миссис Джонсон к отцу было двойственным, но
одно она всегда в нем уважала — его силу духа. Она хорошо
знала, насколько эксцентричным он казался окружающим
и ей самой тоже. И однако он был «настоящим мужчиной».
Он многое умел делать, и делал играючи. Он мог свалить
дерево точно в то место, которое наметил. Он мог освеже-
вать медведя, починить часы, построить дом, испечь пирог,
заштопать носок или поймать форель на согнутую булавку
и обрывок бечевки. Однажды он в полном одиночестве зи-
мовал на Аляске в самом глухом краю.
трумени_ о. ХЯЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
19-
Один -— по мнению миссис Джонсон, именно так и дол-
жны житьтакие, как он. Жены, дети, робкая жизнь не для них.
Она перевернула несколько страниц с детскими фо-
тографиями — снимками, сделанными в Юте и Неваде, Айда-
хо и Орегоне. Карьера родео «Текс и Фло» был на излете, и
семья, жившая в старом грузовике, колесила по стране в по-
исках работы — а найти ее в 1933 году было непросто. «Семья
Текса Джона Смита собирает ягоды в Орегоне, 1933 год» было
написано под снимком четверых босоногих детишек в комби-
незонах, глядящих в камеру с недовольным, одинаково уста-
лым выражением лица. Ягоды или черствый хлеб, политый
сгущенкой, зачастую были их единственной пищей. Барбара
Джонсон помнила, что однажды вся семья несколько дней
питалась одними гнилыми бананами и что в результате Пер-
ри заработал колики; он кричал всю ночь, а Бобо, как вто вре-
мя называли Барбару, плакала от страха, что он умрет.
Бобо была на три года старше Перри и обожала его;
он был ее единственной игрушкой, куклой, которую она скреб-
ла и мыла, причесывала и целовала, а иногда шлепала. Было
фото, где они двое голышом плещутся в сверкающих водах
притока Колорадо. Пузатый брат, почерневший на солнце
купидон, держал сестру за руку и хихикал, словно в бурлящем
потоке скрывались щекочущие его призрачные пальцы. На
другом снимке (миссис Джонсон думала, что скорее всего он
был сделан на отдаленном ранчо в Неваде, где семья жила до
того момента, когда заключительное сражение между родите-
лями, жуткий поединок, в котором в ход были пущены хлы-
сты, кипяток и керосиновые лампы, привел к распаду брака)
они с Перри верхом на пони, головы наклонены друг к другу,
щека касается щеки; позади них осенним заревом полыхают
склоны гор.
Позже, когда дети вместе с матерью уехали в Сан-Фран-
циско, любовь Бобо к маленькому братцу ослабла, а после и
вовсе прошла. Он больше не был пупсиком, а превратился в
дикаря, вора, грабителя. В первый раз его официально аре-
стовали 27 октября 1936 года — в день, когда ему исполнилось
восемьлет. В конечном счете, после заключения в разных дет-
ских учреждениях, его вернули отцу, и Бобо долго его не ви-
дела, разве что на фотографиях, которые Текс Джон иногда
присылал своим детям, — эти снимки, надписанные белыми
чернилами, тоже были вклеены в альбом. Там были «Перри,
папа и пес Хаски», «Перри и папа моют золото», «Перри на
Аляске охотится на медведя». На этом снимке был изображен
пятнадцатилетний мальчик в меховой шапке, стоящий на сне-
гоступах посреди заснеженной чащи с винтовкой за плечом;
лицоу него унылое, глаза грустные и оченьусталые. Глядя на
эту фотокарточку, миссис Джонсон вспомнила «сцену», ко-
торую Перри ей однажды закатил в Денвере. Да, это был по-
следний раз, когда она его видела, — весна 1955 года. Они го-
ворили о его детстве, прошедшем рядом с Тексом Джоном, и
внезапно Перри, который к тому моменту был уже изрядно
пьян, толкнул ее и прижал к стенке.
— Я для него был негром, — сказал Перри. — Вот и все.
Негром, который будет на него пахать задарма. Нет, Бобо, дай
мне сказать. Заткнись, а то я тебя брошу в реку. Один раз я
шел в Японии по мосту, и там стоял парень, которого я видел
впервые, а я его схватил и бросил в реку.
— Пожалуйста, Бобо. Пожалуйста, дослушай меня до
конца. Ты думаешь, я себе! нравлюсь? О, каким человеком я
-мог стать! Но этот ублюдок не дал мне возможности. Он не
пускал меня в школу. Ладно. Ладно. Я был плохим мальчиком.
Но время шло, я начал проситься в школу. У меня оказался
блестящий ум. Это я тебе говорю на случай, если ты не зна-
ешь. Блестящий ум и плюсещеталант. Но образования я так и
не получил, потому что он нехотел, чтобы я учился, он хотел,
чтобы я умел только таскать за ним поноску. Был тупым. Неве-
жественным. Вот чего он от меня хотел. Чтобы я никогда не
мог от него сбежать. Но ты, Бобо, ты ходила в школу. И ты, и
Джимми, и Ферн. Каждый из вас, черт бы вас всех побрал,
получил образование. Все, кроме меня. И я вас ненавижу, всех
вас — и папу, и остальных.
Как будто для его брата и сестер жизнь была медом!
Может, и так, только тогда медом называется постоянное вы-
тирание маминой пьяной блевотины, отсутствие приличной
одежды и полуголодное существование. Однако что правда,
то правда, все трое закончили среднюю школу. Джимми так
вообще был лучшим в классе, и этим он был обязан исключи-
тельно своей силе воли. И именно от этого, казалось Барбаре
труменн то ЖАЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
о
Джонсон, его самоубийство было таким зловещим. Сила воли,
отвага, трудолюбие — ни одно из этих качеств не могло изме-
нить участи детей Текса Джона. Их преследовал рок, против
которого добродетель не была защитой. Не то чтобы Перри
был добродетелен, или Ферн. Когда Ферн было четырнадцать,
она изменила имя, и всю оставшуюся часть своей короткой
жизни она старалась оправдать новое имя: Джой". Она была
беспечной девочкой, «всеми любимой» — пожалуй, этих «всех»
было многовато, так как она была неравнодушна к мужчинам,
хотя ей по разным причинам не очень с ними везло. Во вся-
ком случае, мужчины того типа, который ей нравился, всегда
ее бросали. Ее матьумерла в алкогольной коме, и она боялась
пить однако пила. Еще не достигнув двадцати лет, Джой-Ферн
начинала день с бутылки пива. Позже одним летним вечером
она упала из окна гостиничного номера. При падении она уда-
рилась о шатер театра, отскочила от него и скатилась под коле-
са такси. Наверху в пустом номере полиция нашла ее туфли,
кошелек без денег и пустую бутылку виски.
Можно было понять Ферн и простить ее, но у Джим-
ми была совсем другая история. Миссис Джонсон посмотрела
на его фотографию, на которой он был в морской форме; во
время войны он служил во флоте. Стройный, бледный моло-
дой моряк судлиненным лицом, овеянным строгостью и пра-
ведностью, он стоит, обняв за талию девушку, на которой поз-
же женился, и, по мнению миссис Джонсон, как раз этого ему
делать не следовало, потому что уних небыло ничего общего —
серьезный Джимми и эта флотская девчонка, на чьих стеклян-
ных бусинках играло теперьуже давно померкшее солнце. Но
то чувство, которое Джимми к ней питал, никак нельзя было
назвать нормальной любовью; это была страсть — страсть,
доходящая до патологии. Что касается девушки, то она, долж-
но быть, любила его, и любила по-настоящему, иначе не сде-
лала бы того, что сделала. Если бы только Джимми в это пове-
рил! Если бы он был способен поверить. Но ревность совер-
шенно им овладела. Он терзался мыслями о мужчинах, с кото-
рыми она спала до женитьбы; более того, он был уверен, что
она продолжает вести распутный образ жизни — что каждый
*]оу - радость (англ.).
7 «Хладнокровное убийство»
>
трумен то
ХААДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО ОД
раз, когда он уходит в море или даже просто покидает дом на
несколько часов, она изменяет ему с многочисленными лю-
бовниками, и без конца требовал от нее признатьих существо-
вание. Потом она нацелила себе между глаз дуло ружья и на-
жала спусковой крючок пальцем ноги. Когда Джимми нашел
ее, он не вызывал полицию. Он поднял ее на руки, положил
на кровать и лег рядом. Приблизительно на рассвете следую-
щего дня он перезарядил ружье и покончил с собой.
Против портрета Джимми и его жены была фотогра-
фия Перри в военной форме. Это была вырезка из газеты, и
сопровождалась она таким текстом: «Штаб Армии Соединен-
ных Штатов, штат Аляска. Капитан Мэйсон, служащий отде-
ла информации, приветствует прибывшего на базу военно-воз-
душных сил в Эльмендорфе рядового Перри Э. Смита 23 лет—
первого ветерана корейской войны, который вернулся в Ан-
коридж, штат Аляска. Смит 15 месяцев прослужил военным
инженером в 24-й дивизии. Перелет из СиэтлавАнкоридж стал
подарком Смиту от Северных тихоокеанских авиалиний. Бор-
тпроводница мисс Линн Маркиз приветливо улыбается пас-
сажиру. (Официальная фотография Армии США)». Капитан
Мэйсон смотрит на рядового Смита, протягивая ему руку, но
рядовой Смит смотрит в объектив. В выражении его лица
миссис Джонсон виделась, или мерещилась, не благодарность,
но высокомерие, а вместо гордости — непомерное тщеславие.
Вполне могло быть, что он встретил на мосту человека и сбро-
сил его в воду. Конечно же, так все и было. Она никогда в этом
не сомневалась.
Барбара закрыла альбом и включила телевизор, но это
ее не утешило. Что если он вдруг заявится? Детективы ее на-
шли, почему бы и Перри не найти? Может не рассчитывать
на ее помощь, она даже в дом его не впустит. Передняя дверь
была заперта, но дверь в сад открыта. Сад был весь белый от
морского тумана; может быть, это собрались духи: мама, Джим-
ми, Ферн. Запирая дверь на засов, миссис Джонсон принима-
ла меры предосторожности не только против живых людей.
Ливень. Дождь. Льет как из ведра. Дик побежал. Пер-
ри припустил за ним, но он не мог бежать так быстро: ноги его
были короче, и он тащил чемодан. Дик забежал в укрытие —
труменн то ХААЯНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО — 195
сарай около шоссе — намного раньше него. После отъезда из
Омахи, проведя ночь в ночлежке Армии спасения, они пере-
секли границу между Небраской и Айовой на попутном грузо-
вике. Последние несколько часов они шли пешком. Дождь на-
чался, когда они были в шестнадцати милях севернее айов-
ского поселка под названием Тенвилл-Джанкшн.
В сарае было темно.
— Дик? — окликнул Перри.
— Сюда, — отозвался Дик. Он развалился на ложе из
сена.
Перри, промокший и дрожащий от холода, опустился
рядом с ним.
— Я так задубел, — сказал он, зарываясь в сено, — я так
задубел, что не расстроюсь, если сарай загорится и я сгорю
заживо.
К тому же он был голоден. Умирал с голоду. Прошлым
вечером они пообедали миской супа в Армии спасения, а се-
годня их единственной пищей были шоколадки и жеватель-
ная резинка, которую Дик украл в аптеке.
— «Хершес» кончились? — спросил Перри.
Да, зато осталась еще пачка жевательной резинки.
Они поделили ее поровну, и каждый принялся чавкать свои-
ми двумя с половиной пластинками «Даблминта», любимой
жвачки Дика (Перри предпочитал «Джуси фрут»). С деньга-
ми было туго. Катастрофическая нехватка их привела ктому,
что Дик решил совершить, как считал Перри, «сумасшедшую
выходку» — вернуться в Канзас-Сити. Когда Дик впервые за-
говорил о возвращении, Перри сказал: «Тебе надо показать-
ся доктору». Теперь, прижавшись друг к другу в холодной
темноте, слушая темный, холодный дождь, они снова заспо-
рили. Перри еще раз перечислил все опасности возвраще-
ния, ведь совершенно ясно, что к этому времени Дика уже
разыскивают за нарушение условий освобождения — «это как
минимум». Но Дик был непоколебим. В Канзас-Сити, наста-
ивал он, можно будет успешно «впарить несколько паленых
чеков».
— Черт, я знаю, что придется быть осторожными. Я
знаю, что нас уже объявили в розыск из-за тех чеков. Но мы
быстро смотаемся. Хватит и одного дня. Если хапнем по-круп-
7*
трумени ото
_ХАВДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО {06
ному, можно будет поехать во Флориду. Встретим Рождество
в Майами — а понравится, так останемся на зиму.
Но Перри жевал резинку и угрюмо дрожал. Дик спро-
сил:
— Ты чего это, дружок? Думаешь о том, другом деле?
Какого черта ты не можешь о нем забыть? Они никогда не
найдут никакой связи. Никогда.
Перри сказал:
— Вдруг ты ошибаешься. А если ты ошибаешься, то это
Перекладина. — Никто из них прежде не упоминал о высшей
мере наказания, принятой в штате Канзас, — виселице, или
смерти на Перекладине, как обитатели Канзасской исправи-
тельной колонии именовали приспособление, необходимое
для того, чтобы повесить человека.
— Комик, — фыркнул Дик. — Ты меня уморил.
Он чиркнул спичкой, намереваясь закурить сигаре-
ту, но то, что он увидел при свете вспыхнувшей спички, зас-
тавило его вскочить на ноги и подбежать к стойлу для коров.
В стойле стоял автомобиль, черно-белый двухдверный «шев-
роле» 1956 года. Ключ зажигания торчал внутри.
Дьюи был твердо намерен скрыть от «гражданских лиц»
все, что касалось решающего прорыва в деле Клаттера, — на-
столько твердо, что даже пошел на сговор с двумя профессио-
нальными глашатаями Гарден-Сити — Биллом Брауном, редак-
тором «Телеграм», и Робертом Уэллсом, менеджером местной
радиостанции. Обрисовывая им ситуацию, Дьюи подчеркнул
причину, вынуждающую его придавать соблюдению секретно-
сти такое значение: «Помните — всегда остается вероятность,
что эти люди невиновных».
Эта вероятность была слишком реальна, чтобы ею пре-
небрегать. Флойд Уэллс мог просто-напросто все выдумать: зак-
люченные частенько сочиняли подобные истории в надежде
на привилегии или на благосклонность официальных лиц. Но
даже если каждое слово Уэллса было истинно, как Священное
Писание, Дьюи и его коллеги еще не раскопали ни единой на-
дежной улики — «улики, которую можно предъявить суду». Все,
что кэтому моментубыло известно, можно было расценить как
редкое, но все же вполне вероятное совпадение. Только из
трумени_—_`> ХЯЯДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО. 197
того, что Смит ездил в Канзас к своему приятелю Хикоку, толь-
ко из того, что у Хикока было ружье такого же калибра, как то,
из которого были убиты Клаттеры, и только из того, что подо-
зреваемые запаслись ложным алиби на ночь 14 ноября, еще не
следовало, что они непременно иестьубийцы.
— Но мы не сомневаемся, что это они. Никто из нас
не сомневается. Не будь мы в этом уверены, мы не объявили
бы розыск по семнадцати штатам, от Арканзаса до Орегона.
Но имейте в виду: может пройти несколько лет, прежде чем
мы их поймаем. Быть может, они разделились. Или уехали из
страны. Есть предположение, что они отправились на Аляс-
ку, — ана Аляске затеряться нетрудно. Чем дольше они оста-
ются на свободе, тем меньше у нас остается шансов. Честно
говоря, если учесть все обстоятельства, у нас вообще мизер-
ные шансы. Мы можем повязать этих ублюдков завтра, но вряд
ли сумеем что-нибудь доказать.
Дьюи не преувеличивал. За исключением двух отие-
чатков сапог— один сромбическим рисунком, другой с рисун-
ком в виде кошачьей лапки — убийцы не оставили после себя
никаких улик. И поскольку они проявили такую заботливость,
логично было предположить, что и от обуви, оставившей эти
следы, они давным-давно избавились. И от радиоприемника —
если принять как факт, что именно они его украли, а с этим
Дьюи пока не спешил соглашаться, потому что это казалось
ему «нелепо несоразмерным» с масштабом преступления и
хитростью преступников; он не мог себе представить, чтобы
люди, которые вломились в дом, где надеялись найти наби-
тый деньгами сейф, не найдя его, сочли целесообразным убить
всю семью ради нескольких долларов да маленького приемни-
ка. «Без признания мы никогда не добьемся их осуждения, —
говорил он. — Таково мое мнение. И именно поэтому никакая
осторожность не будет излишней. Они думают, что они вне
подозрений. Отлично, нам ни к чему, чтобы они узнали об-
ратное. Чем больше они будут уверены в своей безопасности,
тем скорее мы их схватим».
Нотайны не заживаются в городке размером с Гарден-
Сити. Любой, кто пришел бы в офис шерифа — три практи-
чески лишенных мебели, зато переполненных людьми комна-
ты на третьем этаже здания окружного суда, сразу почувство-
трумени то ЖААДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
108
вал бы странную, почти зловещую атмосферу. Суета и серди-
тый гул последних недель сменились вибрирующей тишиной.
Миссис Ричардсон, секретарша, личность весьма приземлен-
ная, в одночасье начала говорить шепотом и ходить на цы-
почках, а те, кого она обслуживала — шериф и его люди, Дьюи
и призванная на подмогу команда Канзасского бюро рассле-
дований, стали говорить вполголоса. Складывалось впечатле-
ние, что они, словно охотники в засаде, боятся резким звуком
или движением спугнуть приближающуюся дичь.
А по городу поползли слухи. «Комната свиты» в гости-
нице «Уоррен» — кофейня, которая служит для бизнесменов
Гарден-Сити подобием частного клуба, — превратилась в пе-
щеру, полную эха предположений и слухов. Например, кто-то
слышал, будто некий занимающий высокое положение граж-
данин вот-вот будет арестован. Или теперь наверняка было
известно, что преступление совершено убийцами, которых
наняли недоброжелатели Канзасской ассоциации производи-
телей пшеницы — прогрессивной организации, в которой
мистер Клаттер занимал важное место. Из множества цирку-
лирующих по городу слухов самый близкий к истине пустил
известный автомобильный дилер (он отказался раскрывать
свой источник): «Кажется, был парень, который работал у
Герба году в 47-м или 48-м. Обычный помощник на ранчо. Го-
ворят, потом он угодил в тюрьму, и там у него появилась уйма
времени поразмышлять о том, какой богатый человек Герб.
И вот, когда около месяца назад его выпустили на волю, пер-
вое, что он сделал, — приехал сюда, чтобы убить и ограбить
этих людей».
Но всеми милях к западу, в Холкомбе, и не подозрева-
ли о надвигающейся сенсации — в основном потому, что тра-
гедия Клаттеров была запрещенной темой в обоих центрах
бесплатных сплетен: на почте и в «Кафе Хартман». «Что до
меня, то я не желаю больше об этом слышать, — заявила мис-
сис Хартман. — Я всем сказала — так больше жить нельзя. Нико-
му не доверять, пугать друг друга до смерти. И я повторяю —
если хотите об этом болтать, идите в другое место».
Мирт Клэр выразилась еще сильнее:
— Люди приходят сюда купить конверт за пять центов
ипри этом воображают, будто могут просидетьуменяещетри
трумень <-> ХЯЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
ет
часа и тридцать три минуты, перемывая косточки Клаттерам.
Поливать грязью своих соседей. Гремучие змеи, вот кто они
такие. У меня нет времени их слушать. Я занимаюсь делом, я—
представитель правительства Соединенных Штатов. Как ни
крути, история мерзкая. Эл Дьюи и эти резвые копы из Топи-
ки и Канзас-Сити видят на три метра в землю, но я не знаю
никого, кто продолжал бы надеяться, будто у них есть хоть
один чертов шанс поймать преступника. Вот поэтому я и го-
ворю, что разумнее всего заткнуться. Человек живет, пока не
умрет, и не имеет значения, как именно он умрет; мертвый
есть мертвый. Так чего толку орать, как мешок мартовских
котов, только потому, что Гербу Клаттеру перерезали горло?
Как ни крути, все это мерзко. Полли Стрингер, которая в шко-
ле работает, знаете? Полли Стрингер приходила сегодня ут-
ром. Сказала, что только сейчас, когда прошло уже больше
месяца, только сейчас дети начинают успокаиваться. И я по-
думала: что будет, если арестуют кого-то? Это ведь наверняка
окажется человек, которого все здесь знают. И вспыхнет та-
кой пожар, что котел опять забурлит, едва начав остывать. Ас
нас уже хватит волнений, таково мое мнение.
В этот ранний час — еще не было девяти — Перри был
первым клиентом в прачечной самообслуживания «Уошате-
рия». Он открыл свой пухлый плетеный чемодан, извлек от-
туда ком рубашек, носков и шорт (одни его, другие Дика), бро-
сил их в барабан и скормил машине жетон — их было куплено
в Мексике огромное количество.
Перри был хорошо знаком с работой подобных цент-
ров и часто с успехом пользовался их услугами, поскольку
обычно спокойное ожидание окончания стирки казалось ему
«располагающим к отдыху». Ты сидишь, а одежда сама стано-
вится чистой. Но не сегодня. Он был слишком напуган. Не-
смотря на все его предостережения, Дик настоял на своем.
Они вернулись назад в Канзас-Сити — без гроша, налегке и в
чужой машине! Всю ночь они гнали краденый «шевроле»
сквозь пелену дождя и остановились лишь дважды — чтобы
слить бензин изавтомобилей, припаркованных на пустынных
улицах маленьких спящих городков. (В этом деле Перри, как
он сам говорил, не знал себе равных. «Кусок шланга — вот моя
трумен ко _ХЯАДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
000
кредитная карточка в путешествиях».) Достигнув на рассвете
Канзас-Сити, путешественники сначала отправились в аэро-
порт, где в мужской уборной умылись, побрились и почисти-
ли зубы; вздремнув пару часов в зале ожидания, они возврати-
лись в город. После этого Дик оставил своего напарника в
прачечной, пообещав вернуться в течение часа.
Когда вещи были выстираны и высушены, Перри
вновь упаковал их в чемодан. Было уже больше десяти. Дик,
предположительно занятый сейчас «втюхиванием чека», за-
паздывал. Перри уселся ждать, выбрав скамейку, на которой,
всего на расстоянии вытянутой руки, какая-то женщина ос-
тавила сумочку; Перри испытал большой соблазн скользнуть
рукой внутрь, и только появление владелицы прачечной,
дамы, дородностью затмевавшей всех своих сестер по биз-
несу, его удержало. Однажды, когда Перри был еще полубес-
призорным мальчишкой и жил в Сан-Франциско, они с «ки-
тайчонком» (Томми Чанг? Томми Ли?) объединились в коман-
ду по «отъему сумочек». Перри с удовольствием — это неиз-
менно поднимало ему настроение — вспоминал их совмест-
ные эскапады. «Как-то раз мы крались за одной старой да-
мой — настоящей старухой, — и Томми схватил ее сумочку. Но
она ее не выпустила, а, наоборот, вцепилась, как тигр. Чем
сильнее Томми`тянул в одну сторону, тем сильнее она тянула
в другую. Потом она заметила меня и крикнула: «Помоги же
мне!» А я сказал: «Черт, леди, я помогаю ем)!» и стукнул`ее
хорошенько. Сбил с ног. Вся наша добыча была девяносто
центов, это я точно помню. Мы пошли в китайский ресто-
ран и наелись до отвала».
С тех пор жизнь его мало изменилась. Перри стал на
двадцать дурацких лет старше, на сотню фунтов тяжелее, но
его материальное положение не улучшилось ни на йоту. Он
по-прежнему оставался (человек с его интеллектом, с его та-
лантами — просто невероятно!), так сказать, уличным маль-
чишкой, зависящим от краденых грошей.
Часы на стене продолжали приковывать его взгляд.
В половине одиннадцатого Перри начал волноваться; в один-
надцать его ноги пронзила боль: вечный спутник Перри, при-
знак приближающейся паники — «гон волны». Он проглотил
таблетку аспирина и попытался выбросить из головы — или
трумени то
ХААДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО. 56:
по крайней мере смазать — яркую кавалькаду образов. Про-
цессию страшных видений: Дика арестовывают во время за-
полнения фальшивого чека или останавливают за незначи-
тельное нарушение правил движения (и обнаруживают, что
он за рулем «горячей» машины). Весьма вероятно, в это са-
мое время Дик сидит подарестом в окружении красногалстуч-
ных детективов. И они говорят не о мелочах: фальшивых че-
ках или краденой машине. Убийство — вот тема допроса, ибо
каким-то образом связь, которую, по мнению Дика, никто не
мог найти, была все же найдена. И как раз в эту минуту поли-
цейские машины Канзас-Сити мчатся к «Уошатерии».
Но нет, у него просто разыгралось воображение. Дик
никогда бы не раскололся. Сколько раз он похвалялся: «Они
могут избить меня до полусмерти, все равно я им ничего не
скажу». Конечно, Дик хвастун; его твердость, как Перри ус-
пел понять, существовала исключительно в ситуациях, в ко-
торых он имел бесспорное преимущество. Внезапно Перри с
облегчением подумал, что длительное отсутствие Дика объяс-
няется менее ужасными причинами: он пошел навестить ро-
дителей. Конечно, это тоже рискованное дело, но Дик был к
ним «привязан», во всяком случае, сам так заявлял, и ночью в
машине он сказал Перри: «Оченьхочется своих повидать. Они
никому не скажут ничего такого, из-за чего нас могли бы взять
за жабры. Только мне стыдно. Боюсь услышать, что скажет
мать. Насчет чеков. И того, как мы уехали. Жаль, что нельзя
позвонить, узнать, как они там». И правда, жаль, что у Хико-
ков нет телефона; а то Перри позвонил бы туда — убедиться,
что Дику них.
Прошло еще несколько минут, и им опять овладел
страх, что Дик арестован. Ноги горели, и боль отдавалась во
всем теле; запах прачечной внезапно вызвал у него отвраще-
ние, Дик поднялся и вышел. Его едва не стошнило, он дышал
мелко и часто, «как с похмелюги». Канзас-Сити! Разве он не
знал, что Канзас-Сити — это верный завал, и умолял Дика дер-
жаться отсюда подальше? Сейчас-то, наверное, Дик жалеет,
что не послушал его. «А как же я? — подумал Перри. — С двад-
цатью центами и кучей жетонов в кармане»? Куда идти? Кто
поможет? Бобо? Ни малейшей надежды! Зато ее муж мог бы
помочь. Если бы Фред Джонсон имел возможность поступать
тоумени ото
КААЯНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО Обо
по своему усмотрению, он бы гарантировал Перри трудоуст-
ройство после выхода из тюрьмы, и это ускорило бы его осво-
бождение. Но Бобо не разрешила; она сказала, что это чрева-
то неприятностями и даже опасно. И она написала Перри
письмо, в котором так прямо все и сказала. В один прекрас-
ный деньон с ней посчитается, отведет душу. Поговорит сней,
расскажет, на что он способен, подробно распишет, что сде-
лал с такими же людьми, как она: респектабельными, благо-
получными и самодовольными. Интересно будет увидеть ее
глаза, когда она поймет, как он бывает опасен. Уж наверное,
ради этого стоит съездить в Денвер. Так он и сделает — поедет
в Денвер и навестит Джонсонов. Фред даст ему подъемные —
ему придется раскошелиться, если он хочет избавиться от
брата своей жены.
Тут кнему подошел Дик:
— Эй, Перри, — сказал он. — Тебе плохо?
Звук его голоса подействовал на Перри как инъекция
мощного наркотика, который, разливаясь по венам, вызыва-
ет бурю противоречивых чувств: напряжения и облегчения,
ярости и приязни. Перри сжал кулаки и шагнул к Дику.
— Ты сукин сын! — крикнул он.
Дикусмехнулся:
— Ладно. Пошли поедим.
Но объяснения — и извинения тоже — все-таки были
произнесены за миской мексиканского супа в «Закусочной
Орла», любимой забегаловке Дика в Канзас-Сити:
— Извини, друг, представляю, как тебе пришлось по-
дергаться. Ты, конечно, подумал, что меня взяли. Ноудача сама
шла в руки, грех было ее упустить. — Дик объяснил, что, рас-
ставшись с Перри, он направился в компанию «Маркл Бью-
ик», где когда-то работал. Дик рассчитывал найти комплект
номеров, чтобы заменить номера на угнанном «шевроле». —
Никто не видел, как я вошел. «Маркл» вовсю торгует разби-
тыми машинами. Ну и конечно, там нашелся разбитый «Де
Сото» с канзасскими номерами.
— И где они сейчас?
— На нашей детской коляске, приятель.
Старые номера Дик утопил в городском пруду. Потом
он остановился на заправке, где работал его бывший одно-
труменнтоте ХААДНОКРОВНОЕ УБИЙВо 003
классник по имени Стив, и убедил Стива обменять на деньги
чек на пятьдесят долларов. До сих пор Дикеще не грабил дру-
зей; это был первый случай. Что ж, больше они со Стивом не
встретятся. Дик рванет из Канзас-Сити сегодня вечером, и на
сей раз действительно навсегда. Так отчего бы не постричь
парочку старых друзей? Придя к такой мысли, он обратился к
другому из своих бывших одноклассников, аптекарю. Таким
образом выручка возросла до семидесяти пяти долларов.
«Днем догоним до пары сотен. Я составил список мест, кото-
рые надо проведать. Шесть или семь, начиная с этого», — ска-
зал он, имея в виду «Закусочную Орла», где все как один — бар-
мен и официанты — знали и любили его и даже придумали ему
кличку Огурчик (в честь его любимого кушанья). — А потом —
здравствуй, Флорида. Как тебе такой план, братишка? Разве я
тебе не обещал, что Рождество мы будем встречать в Майа-
ми? Как все порядочные миллионеры».
Дьюи и его коллега по Канзасскому бюро расследова-
ний, агент Кларенс Дунц стояли, ожидая пока освободится
столик в «Комнате свиты». Оглядывая привычную галерею
обедающих — гладкие бизнесмены и заскорузлые от солнца
владельцы ранчо, — Дьюи кивал хорошим знакомым: окруж-
ному коронеру, доктору Фентону; управляющему отеля Тому
Махару; Харрисону Смиту, который в прошлом году баллоти-
ровался на должность прокурора округа и проиграл выборы
Дуэйну Уэсту; а также Герберту У. Клаттеру, хозяину фермы
«Речная Долина» и однокласснику Дьюи по воскресной шко-
ле. Однуминуточку! Разве Герб Клаттер неумер? И разве Дьюи
не присутствовал лично на его похоронах? И однако он сидел
в угловой кабинке «Комнаты свиты». Смерть не изменила его
живых карих глаз и приветливого лица с квадратным подбо-
родком. Но Герб был не один. За тем же столиком находились
два молодых человека, и Дьюи, узнав их, толкнул Дунца в бок.
— Гляди.
— Куда?
— Вон, в углу.
— Будь я проклят!
Хикок и Смит! Но момент узнавания оказался обоюд-
ным. Эти ребятки почуяли опасность. Вскочив на ноги, они
тоумени т-то_ХААДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
одА
выломились сквозь наборные окна «Комнаты свиты», аза ними
выскочили Дунц и Дьюи. Они помчались по Мэйн-стрит мимо
ювелирного магазина Палмера, аптеки Норриса, кафе «Гарден»,
потом повернули за угол, понеслись к складу, забежали внутрь,
выбежали и затеяли игру в прятки между белых башен зерно-
хранилища. Дьюи и Дунц выхватили пистолеты, но стоило им
прицелиться, произошло нечто сверхъестественное. Внезапно,
совершенно непостижимым образом (словно во сне!), все по-
плыли — и преследуемые, и преследователи — по глади страшен-
ной ширины воды, которую Торговая палата Гарден-Сити вели-
чала «Самым большим в мире БЕСПЛАТНЫМ плавательным
бассейном». Только детективы начали настигать свою дичь, как
вновь непонятно почему (как это могло случиться? Спит он, что
ли?) картинка растаяла и возник уже другой ландшафт: кладби-
ще Вэлли-Вью, серо-зеленый остров могил, деревьев и усыпан-
ных цветами дорожек, умиротворяюще-тенистый, шелестящий
листвой оазис, лежащий подобно прохладной тени облака на
сверкающих пшеничных равнинах к северу от города. Но те-
перь Дунц исчез, и Дьюи продолжал преследование в одиноч-
ку. Хотя он никого не видел, ему было совершенно ясно, что
преступники скрываются среди могил, присев за чьим-нибудь
надгробным камнем, может быть даже за надгробием его соб-
ственного отца: «Элвин Адамс Дъюи, 6 сентября 1879г. — 26 января
1948 г». Держа пистолет наготове, он полз между торжествен-
ными рядами памятников, пока не услышал смех, и, проследив,
откуда он доносится, увидел, что Хикок и Смит вовсе не скры-
ваются, а стоят на пока еще не обозначенной памятником об-
щей могиле Герба, Бонни, Нэнси и Кеньона. Стоят, широко рас-
ставив ноги, уперев руки в бока, откинув назад головы, и сме-
ются. Дьюи выстрелил... потом еще раз... иеще... Но ни один из
преступников не упал, хотя он обоим ровно три раза попал в
самое сердце; они просто начали довольно медленно раство-
ряться в воздухе, постепенно становясь невидимыми, бесплот-
ными, а громкий смех обступил Дьюи со всех сторон, пока он,
склоняясь под ним, как под ветром, не побежал прочь, полный
таким страшным отчаянием, что оно его разбудило.
Когда он проснулся, взмокший и всклокоченный, слов-
но перепуганный десятилетний мальчишка, в комнате — это
был кабинет в офисе шерифа, где он заперся перед тем, как
трумени ото ХАВАНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО 2695.
отключился за столом, — стало уже почти совсем темно. При-
слушавшись, он различил звонок телефона миссис Ричардсон
в смежном кабинете. Но она не снимет трубку: офис уже за-
крыт. Направляясь к выходу, он прошел мимо надрывающего-
ся телефона с решительным безразличием, но вдруг переду-
мал. Это могла звонить Мэри, которая хочет выяснить, когда
он пойдет домой и когда ей подавать обед.
— Будьте добры мистера Э. А. Дьюи, это звонят из Кан-
зас-Сити.
— Дьюи слушает.
— Говорите, Канзас-Сити. Абонент на проводе.
— Эл? Братец Най.
— Да, Братишка.
— Готовься услышать очень большие новости.
— Я готов.
— Наши друзья здесь. Непосредственно в Канзас-Сити.
— Как ты узнал?
— Ну, они не делают из этого большой тайны. Хикок
выписывает чеки половине города, причем использует свое
настоящее имя.
— Настоящее имя. Значит, задерживаться он не соби-
рается — или же чувствует себя чертовски уверенно. Так Смит
всееще с ним?
— О, они оба в полном порядке. Но уже сменили ма-
шину. «Шевроле» 1956 года, черно-белый, двухдверный.
— Номера канзасские?
— Номера канзасские. И знаешь, Эл, нам повезло! Они
купили телевизор, понимаешь? Хикок дал продавцу чек. А ког-
да они отъезжали, парень догадался записать на чеке номер
их лицензии. Лицензия No 16212 округа Джонсон.
— Регистрацию проверили?
— И знаешь что?
— Машина краденая.
— Несомненно. Но номераопределенно поменяли. Наши
друзья сняли их с разбитого «Де Сото» в местном гараже.
— Известно, когда?
— Вчераутром. Шеф [Логан Сэнфорд] объявил трево-
гу и разослал по всем постам описание автомобиля и номер
лицензии.
трумени поте
ХАЯДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО —— 906
— А ферма Хикока? Если они до сих пор в этих краях,
мне кажется, рано или поздно они туда заглянут.
— Не беспокойся. За фермой мы наблюдаем. Эл...
— Я здесь.
— Вот чего бы я хотел на Рождество. Все, чего я хочу.
Покончить с этим делом. Покончить и проспать до Нового
года, разве это не классный подарок?
— Что ж, я надеюсь, ты его получишь.
— Я надеюсь, мы оба его получим.
Позже, пересекая темную площадь перед зданием суда,
задумчиво шурша ботинками по стихийно образовавшимся
курганам сухих листьев, Дьюи спрашивал себя, почему он не
ликует, почему теперь, когда он узнал, что подозреваемые не
затерялись где-нибудь на Аляске, или в Мексике, или в Тим-
букту, когда их сминуты на минуту могут арестовать, — почему
он неиспытывает ни малейшего душевного подъема? Во всем
виноват этот сон, оставивший после себя ощущение монотон-
ной работы; из-за него Дьюи с сомнением воспринял сообще-
ние Ная — в некотором смысле просто ему не поверил. Вряд
ли Хикока и Смита поймают в Канзас-Сити. Они неуязвимы.
На Оушн-драйв, 335 в Майами-Бич находился отель
«Сомерсет», маленькое квадратное здание, окрашенное в бо-
лее или менее белый цвет с сиреневой отделкой, в том числе
и ссиреневой вывеской, на которой было написано:
СВОБОДНЫЕ КОМНАТЫ —
САМЫЕ НИЗКИЕ РАСЦЕНКИ —
БЛАГОУСТРОЕННЫЙ ПЛЯЖ —
ГАРАНТИРОВАННЫЙ БРИЗ.
Небольшой отель стоял в ряду таких же отелей, иду-
щем вдоль белой унылой улицы. В декабре 1959 года «благоус-
троенность» пляжа, которую предоставлял «Сомерсет», зак-
лючалась в двух пляжных зонтиках, воткнутых в полоску пес-
ка на задах отеля. На одном из зонтиков — розовом — была
надпись: «Мы подаем мороженое “Валентайн”». В полдень на
Рождество вокруг этого зонтика и под ним расположились
четыре женщины и развлекавший их транзистор. Второй зон-
тик, голубой, на котором был написан призыв «Загорай с“Коп-
тоумени поте ХАЯДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО об
пертоном”», укрывал от солнца Дика и Перри, которые уже
пять дней жили в «Сомерсете» в номере на двоих за восемнад-
цать долларов в неделю.
Перри сказал:
— Ты мнееще не пожелал веселого Рождества.
— Веселого Рождества, дружок. И счастливого Нового
года.
Дик был в плавках, а Перри, как и в Акапулько, отка-
зался выставлять на обозрение свои покалеченные ноги —
боялся, что их вид может оскорбить чувства остальных посе-
тителей пляжа, — и поэтому сидел совершенно одетый, даже
в носках и ботинках. Однако он не испытывал большого не-
удобства, и когда Дик стал выполнять физические упражне-
ния — стойку на голове, которой надеялся произвести впечат-
ление на дам под розовым зонтиком, — Перри погрузился в
чтение «Майами геральд». На развороте была напечатана ста-
тья, которая приковала его внимание. В ней рассказывалось
об убийстве одной семьи во Флориде: мистера и миссис Клиф-
форд Уокер, их четырехлетнего сына и двухлетней дочери.
Всем жертвам прострелили голову из ружья 22-го калибра,
правда, их никто не связал и не залепил им рот. Это лишен-
ное очевидного мотива и улик преступление произошло но-
чью, в субботу 19 декабря, в доме Уокеров на ранчо недалеко
от Таллахасси.
Перри прервал гимнастические упражнения Дика,
чтобы прочитать ему вслух эту историю, и спросил:
— Гдемы были в прошлую субботу ночью?
— В Таллахасси?
— Это я тебя спрашиваю.
Дик сосредоточился. В четверг ночью, по очереди са-
дясь за руль, они выехали из Канзаса, потом через Миссури
попали в Арканзас, а оттуда по плато Озарк поднялись к Луи-
зиане, где им пришлось остановиться в пятницу утром, по-
скольку сгорел генератор. (На замену они купили в Шривпор-
те подержанный за двадцать два пятьдесят). В ту ночь они
спали в машине на обочине дороги где-то возле границы меж-
ду Алабамой и Флоридой. На следующий день, когда можно
было больше не спешить, они позволили себе некоторые ту-
ристические развлечения — посетили ферму, где разводят ал-
трумени ото _ХЯАДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
208
лигаторов, и ранчо, на котором выращивают гремучих змей,
прокатились на лодке с прозрачным дном по серебристо-про-
зрачному озерцу и, наконец, в придорожном ресторанчике
долго наслаждались дорогим обедом в виде жареного омара.
Восхитительный день! Но оба они вымотались и, когда доб-
рались до Таллахасси, решили заночевать там.
— Да, Таллахасси; — сказал Дик.
— Поразительно! — Перри снова заглянул в газету. —
Знаешь, я неудивлюсь, если окажется, что это дело рук сумас-
шедшего. Какого-нибудь шизика, который прочел о том, что
произошло в Канзасе.
Дикнелюбил, когда Перри начинал заново обсуждать
эту тему, поэтому пожал плечами и, усмехнувшись, побежал к
океану, где некоторое время гулял по обмытому прибоем пес-
ку, то и дело наклоняясь за ракушками. Когда он был малень-
ким, он однажды так позавидовал соседскому мальчишке, ко-
торый побывал на каникулах на побережье и привез оттуда
коробку ракушек, так его возненавидел, что украл эти ракуш-
ки и разбил одну за другой молотком. Зависть была его посто-
янным спутником; любого, ставшего тем, кем он хотел стать,
или имеющего то, что хотел иметь он, Дик считал своим вра-
гом.
Например, того человека у бассейна в «Фонтенбло».
В нескольких милях отсюда, окутанные летней дымкой зноя
и брызг, виднелись башни тусклых дорогих отелей — «Фон-
тенбло», «Иден Рок», «Рони Плаза». Во второй день пребыва-
ния в Майами Дик предложил Перри проникнуть в эти особ-
няки. «Глядишь, подцепим себе богатых баб», — сказал он.
Перри совсем этого не хотелось: он чувствовал, что все будут
пялиться на их футболки и штаны цвета хаки. На самом же
деле их турне по территории кричаще роскошного отеля
«Фонтенбло» прошло незамеченным для мужчин в полосатых
как леденец бермудах из необработанного шелка и женщин в
купальниках и норковых палантинах одновременно. Наруши-
тели послонялись по вестибюлю, прогулялись по саду, покру-
тились возле бассейна. Там-то Дик и увидел этого человека.
Мужчине было столько же лет, сколько Дику, двадцать восемь-
тридцать. Он мог быть «игроком, или адвокатом, или гангсте-
ром из Чикаго». Но кем бы он ни был, выглядел он челове-
ТРУмеНи тоте
ХААДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО Обо
ком, который познал прелесть денег и власти. Блондинка,
похожая на Мэрилин Монро, натирала его маслом для загара,
аон периодически протягивал унизанную кольцами ленивую
руку кзапотевшему бокалу с апельсиновым соком. Все это дол-
жно было принадлежать ему, Дику, но никогда не будет ему
принадлежать. Почему этому сукину сыну все, ау него, Дика,
за душой ничего? За что этому «важному ублюдку» одному
столько счастья? С ножом в руке он, Дик, тоже кое-чего зна-
чит. Важным ублюдкам вроде этого лучше быть осторожнее,
а то он «распорет им брюхо снизу доверху и прольет немного
счастья на пол». Но день был испорчен. Красивая блондинка
и масло для загара его загубили. Дик сказал Перри: «Пошли
отсюда на хрен».
На песке двенадцатилетняя девочка рисовала приби-
той к берегу щепкой большие, грубые лица. Дик сделал вид,
что восхищен ее искусством, и предложил ей свои ракушки.
«Из них получатся хорошие глаза», — сказал он. Девочка при-
няла подарок, и тогда Дикулыбнулся ей и подмигнул. Чувства,
которые он к ней испытывал, смущали его, потому что своей
слабости — сексуального интереса к малолетним девочкам —
он «искренне стыдился». В этой тайне он никому еще не при-
знавался и надеялся, что о ней никто не заподозрит (хотя знал,
что у Перри были для этого основания), потому что люди со-
чли бы его «ненормальным». А он, само собой, был твердо
уверен, что «нормален». Раз восемь или девять за последние
годы ему доводилось совратить девочек подросткового воз-
раста, но это не поколебало его веры в свою нормальность,
поскольку известно, что такие же желания возникают у самых
что ни на есть полноценных мужчин. Он взял девочку за руку
и сказал: «Ты моя девочка. Моя любимая малышка». Но ей это
не понравилось. Ее рука в его ладони забилась, словно рыбка
на крючке, и он узнал в ее глазах испуг, который уже встречал
раньше. Он отпустил девочку, легко рассмеялся и сказал: «Это
просто игра. Любишь играть?»
Перри, по-прежнему сидевший под голубым зонти-
ком, наблюдал всю эту сцену. Он сразу же раскусил Дика и по-
чувствовал к нему презрение: он не испытывал никакого ува-
жения клюдям, которые не могут контролировать свои сексу-
альные желания, особенно когда отсутствие контроля влекло
труменитсто-ХЯАДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
910
за собой то, что он называл «извращенностью» — «пристава-
ния к детям», «всякие странности», изнасилование. И ему ка-
залось, что он доходчиво объяснил Дику свои взгляды; в са-
мом деле, ведь они едва не подрались, когда еще совсем не-
давно Перри не позволил Дику изнасиловать испуганную мо-
лоденькую девушку. Однако он не собирался еще раз выяснять,
кто из них сильнее. Когда девочка отошла от Дика, Перри ста-
ло легче на душе.
В воздухе носились рождественские гимны; они выле-
тали из радиоприемника четырех женщин и никак не вяза-
лись с цветущим Майами и криками ворчливых, никогда не
смолкающих чаек. «О, давайте же любить его, О, давайте же
его любить», пел церковный хор; от такой возвышенной му-
зыки Перри в детстве всегда хотелось плакать — и слезы про-
должали течь даже после того, как стихала музыка. И, как это
уже не раз бывало с ним вминуты подобных переживаний, он
стал размышлять о том, что имело для него «огромную притя-
гательность»: о самоубийстве. Еще ребенком он часто поду-
мывал себя убить, но то были сентиментальные мечты, порож-
денные желанием наказать отца с матерью и других врагов.
Однако, став молодым человеком, Перри почувствовал, что
перспектива расставания с жизнью все больше теряет свое
фантастическое очарование. Этот путь, помнил Перри, уже
испробовали Джимми и Ферн. А в последнее время самоубий-
ство стало казаться ему не просто вероятной, но специально
уготованной ему смертью.
Как бы там ни было, он не мог сказать, что ему есть
«ради чего жить». Знойные острова и зарытое золото, погру-
жение в глубины огненно-синих морей ради затонувших со-
кровищ — все эти мечты растаяли. Как растаяла мечта о «Пер-
ри О’Парсоне» — псевдониме, придуманном для будущей звез-
ды экрана и сцены, каковой он почти серьезно надеялся стать.
Перри О’Парсон умер, так и не начав жить. Чего же ждать от
будущего? Они с Диком «ввязались в гонку без финишной чер-
ты», озарило его. И теперь, не прожив еще и недели в Майа-
ми, они были вынуждены возобновить автопробег. Дик, кото-
рый проработал один день вавтосервисе «Эй-би-си» за шесть-
десят пять центов в час, сказал ему: «Майами еще хуже Мекси-
ки. Шестьдесят пять центов! Это не для меня. Я им не негр».
ТРУМеНн с
-оте-ХАЙЯНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО 01|
Итак, наутро, с двадцатью семью долларами, оставшимися от
денег, добытых в Канзас-Сити, они снова отправятся на запад,
в Техас или Неваду — «точно не решили».
Дик, поплескавшись в волнах прибоя, вернулся под
зонтик. Мокрый, запыхавшийся, он упал вниз лицом на лип-
нущий песок.
— Как водичка?
— Замечательно.
Близость Рождества и дня рождения Нэнси Клаттер,
который был сразу после Нового года, всегда создавала слож-
ности ее другу Бобби Раппу. Ему приходилосьусиленно напря-
гать воображение, чтобы придумать два подходящих подарка
сразу. Но каждый год на деньги, полученные за работу на фер-
ме отца, он выбирал в подарок самое лучшее, и утром на Рож-
дество всегда спешил к дому Клаттеров со свертком, который
ему помогали оформить сестры, в надежде удивить Нэнси и
восхитить ее. В прошлом году он подарил ей маленькое золо-
тое сердечко на цепочке. В этом году он еще задолго до празд-
ников пытался сделать выбор между французскими духами,
которые продавались ваптеке Норриса, и сапожками для вер-
ховой езды. Но потом Нэнси умерла. Утром в Рождество, вме-
сто того чтобы мчаться на ферму «Речная Долина», он остал-
ся дома, а позже вместе со всей семьей сидел за столом и ел
роскошный обед, который его мать готовила всю неделю. Род-
ные — родители и все семь его братьев и сестер — с того дня,
как произошла трагедия, относились к Бобби очень бережно.
И все равно, за обедом ему снова и снова говорили: пожалуй-
ста, поешь. Никто не понимал, что на самом деле он болен,
что это горе сделало его таким, что это оно очертило вокруг
него круг, из которого он не мог вырваться, и другие не могли
к нему войти — кроме, может быть, Сью. До смерти Нэнси он
не находил со Сью общего языка, ему было неловко в ее обще-
стве. Она была слишком непохожа на него — принимала все-
рьез вещи, к которым даже девчонки не должны относиться
чересчур серьезно: картины, стихи, игру на фортепьяно. И, ко-
нечно, он ревновал. Ее роль в жизни Нэнси была хоть и дру-
гой, но позначимости сравнимой сего. Поэтому она была спо-
собна понять его утрату. Разве смог бы он без Сью, без ее по-
трумени _—ото_ХЯАДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
оо
чти постоянного присутствия выстоять под такой лавиной уда-
ров — самого убийства, допросов у мистера Дьюи и того, что
по трагической иронии судьбы он на некоторое время сделал-
ся главным подозреваемым?
Позже, по прошествии месяца, их дружба ослабела.
Бобби реже стал приходить в крошечную уютную квартирку
Кидвеллов, а когда приходил, Сью была с ним нетак приветли-
ва, как раньше. Беда в том, что они принуждали друг друга оп-
лакивать и вспоминать то, что оба хотели забыть. Иногда Боб-
би это удавалось: когда он играл в баскетбол или вел машину по
проселочным дорогам на скорости восемьдесят миль в час или
когда, выполняя придуманную самим для себя спортивную про-
грамму (он собирался стать преподавателем гимнастики в сред-
ней школе), он устраивал забег на длинные дистанции по плос-
ким желтым полям. И теперь, после того как он помог матери
убрать с праздничного стола грязные тарелки, Бобби надел
спортивную фуфайку и отправился на пробежку.
Погода стояла отменная. Даже для западного Канза-
са, знаменитого тем, что бабье лето здесь длится очень долго,
день казался неправдоподобно прекрасным — сухой воздух,
яркое солнце, голубое небо. Оптимисты из числа фермеров
предрекали «мягкую зиму» — настолько теплую, что скот мож-
но будет пасти на всем ее протяжении. Такие зимы редки, но
на памяти Бобби одна такая была — в тот год, когда он начал
ухаживать за Нэнси. Им было по двенадцать, и после школы
Бобби обычно нес ее ранец с книжками от здания холкомб-
ской школы до фермы ее отца — целую милю. Часто, если день
был теплым и солнечным, они останавливались по дороге и
сидели на берегу медленно змеящейся коричневой реки Ар-
канзас.
Однажды Нэнси сказала ему: «Как-то летом, когда мы
были в Колорадо, я видела, откуда Арканзас берет начало.
Точное место. Хотя трудно было поверить, что это наша река.
Она там совсем не такого цвета, а чистая, как питьевая вода.
И быстрая, сплошные перекаты. Водовороты. Папа тогда пой-
мал форель». Это осталось с Бобби, ее воспоминание об исто-
ке реки, и с тех пор, как Нэнси не стало... Он не мог этого
объяснить, но всякий раз, когда он смотрел на Арканзас, река
на мгновение преображалась, и он видел не мутный поток,
ы Капоте
Я5
блуждающий по равнинам Канзаса, а то, что описала Нэнси —
ручей в Колорадо, сбегающий с гор, холодную, прозрачную
речку, где водится форель. Такой же была и сама Нэнси: как
молодая вода — энергичная, радостная.
Однако обычно зимы в западном Канзасе сковывают
реки льдом, а мороз на полях и острый как бритва ветер меня-
ют погоду к Рождеству. Несколько лет назад в Сочельник по-
шел снег и шел не прекращаясь, а когда Бобби на следующее
утро пешком отправился к Клаттерам, все три мили пути ему
пришлось пробираться сквозь глубокие сугробы. Но дело того
стоило, поскольку, хоть он и добрался до них совершенно за-
коченевший и обветренный, прием, который был ему оказан,
полностью его отогрел. Нэнси была поражена и горда, а ее
мать, обычно такая робкая и отстраненная, обняла его, поце-
ловала и принялась настаивать, чтобы он завернулся в стега-
ное одеяло и сел поближе к камину. И пока женщины вози-
лись на кухне, они с Кеньоном и мистером Клаттером сиделиу
огня, кололи орехи, грецкие и пекан, и мистер Клаттер расска-
зывал о другом Рождестве, когда ему было столько, сколько
Кеньону: «Нас было семеро. Мать, отец, две девчонки и настрое
мальчишек. Мы жили на ферме довольно-таки далеко от горо-
да. Поэтомуу нас была традиция за покупками к Рождеству ез-
дить всем вместе и один раз. И вот в тот год, утром, на которое
мы назначили поездку, снегу навалило как сейчас, нет, выше, и
он продолжал идти — хлопья что твои блюдца. По всему выхо-
дило, что сидеть нам в Рождество засыпанными снегом и без
подарков. Мать и девочки были убиты горем. И тогда я приду-
мал». Он предложил запрячь самую выносливую ломовую ло-
шадь и на ней поехать в город одному. Семья согласилась. Каж-
дый дал ему свои накопления и список вещей, которые хотел
купить: четыре ярда коленкора, футбольный мяч, игольницу,
ружейные патроны — столько заказов, что он проездил до суме-
рек. А когда наконец поехал домой, сложив покупки в брезен-
товый мешок, он возблагодарил Бога за то, что отец заставил
его взять фонарь, и радовался, что на сбруе лошади были коло-
кольчики, ибо их бойкий перезвон и колеблющееся пламя ке-
росинового фонаря придавали емууверенности.
| — Ехать в ту сторону было так же легко, как съесть ку-
сокпирога. Но теперь дорога просто исчезла, ни единого ори-
>
трумены сте
_ЖАЙДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО О] 4
ентира не осталось. — Земля и воздух — все превратилось в
сплошной снег. Лошадь, по брюхо в снегу, шла боком. — Я опу-
стил фонарь. Мы заблудились в ночи. Когда мы заснем и за-
мерзнем, было только вопросом времени. Да, мне было страш-
но. Но я молился. И я чувствовал, что со мною Бог... — Где-то
завыли собаки. Он поехал на шум, пока не увидел окна сосед-
ской фермы. — Нужно было остановиться у них. Ноя подумал
о своих — представил себе, как мать плачет, а папа и братья
отправляются на поиски, и поспешил дальше. Поэтому есте-
ственно, что я не слишком обрадовался, когда наконец доб-
рался до дома и увидел, что окна не светятся. Двери заперты.
Все спят, а обо мне просто забыли. Никто не мог взять в толк,
чего я так расстроился. Папа сказал: «Мы были уверены, что
ты останешься ночевать в городе. Господи, малыш! Кому мог-
ло прийти в голову, что ты не придумаешь ничего лучшего,
чем в буран отправиться домой?»
Крепкий запах сидра отгниющих яблок. Яблони и гру-
ши, персики и вишни: сад мистера Клаттера, драгоценное
собраниеего плодовых деревьев. Бобби, бегавший без цели и
мысли, не стремился сюда попасть, вообще не стремился на
ферму «Речная Долина». Как он здесь очутился — не поддает-
ся объяснению, и Бобби уже повернулся, чтобы уйти прочь,
но потом снова побрел к дому — такому белому, прочному и
просторному. Дом всегда вызывалу него уважение, и емубыло
радостно думать, что здесь живет его подруга. Но теперь, ли-
шившись заботливого внимания покойного хозяина, он стал
покрываться первыми паутинками разрущения. Грабли для
песка, ржавея, лежали на подъездной дорожке; лужайка была
выжжена и казалась плешивой. В то роковое воскресенье,
когда шериф вызвал санитарные машины, чтобы увезти уби-
тых, они подъехали к главному входу прямо по траве, и следы
шин все еще были заметны.
Домик работника тоже пустовал; Стоуклейн нашел
себе новое жилище поближе к Холкомбу — что ни у кого не
вызвало удивления, поскольку сейчас, хотя слепило солнце,
ферма Клаттера казалась сумрачной, затаившейся, застывшей.
Но пройдя мимо амбара для зерна и загона, Бобби услышал
свист рассекающего воздух лошадиного хвоста. Это была Нэн-
сина Крошка, послушная старая крапчатая кобыла с соломен-
ной гривой и темно-фиолетовыми глазами, похожими на
увеличенные цветки анютиных глазок. Бобби схватил ее за
гриву и потерся щекой о ее шею — так когда-то делала Нэн-
си. И Крошка заржала. В прошлое воскресенье, когда он в пос-
ледний раз навещал Кидвеллов, мать Сью вспоминала Крош-
ку. Миссис Кидвелл, загадочная женщина, стоялау окна и смот-
рела, как вечер опускается на расстилающуюся впереди пре-
рию. И стоя на фоне синевы, она произнесла:
— Сьюзен? Знаешь, что у меня стоит перед глазами?
Нэнси. На Крошке. Как она скачет к нам.
Перри первый их заметил — голосующих на дороге
мальчика и старика. За спинами у обоих были домодельные ран-
цы, и несмотря на то, что день выдался ветреный, и злобный
техасский ветер жег их песком, путешественники были в одних
тонких рубашках и комбинезонах. «Давай подвезем их», — пред-
ложил Перри. Дик отказывался: он не прочь был помочьтем,
кто мог заплатить за услугу — хотя бы «взять на себя пару гал-
лонов горючего». Но Перри, маленький добрячок Перри, все-
гда приставал к нему, когда подвезти нужно было самых убо-
гих, жалких людишек. Наконец Дик согласился и тормознул.
Мальчик — быстроглазый говорливый кудлатый кре-
пыш лет двенадцати — принялся горячо благодарить, но ста-
рик, желтое лицо которого было изрезано глубокими морщи-
нами, кое-как заполз и молча плюхнулся на заднее сиденье.
Мальчик сказал:
— Для нас ваша помощь очень кстати. Джонни просто
с ног валится. Мы от Галвестона пешком топаем.
Перри и Дик покинули этот портовый город час назад,
после того как всеутро провели в конторах по найму матросов
и портовых рабочих. Одна компания предложила им немедлен-
но поступить на танкер, направляющийся в Бразилию, и, они
бы, конечно, уже были в открытом море, если бы их нанима-
тель не обнаружил, чтоу них обоих нет ни паспорта, ни каких-
либо других документов. Странно, но Дик был разочарован
больше Перри: «Бразилия! Там строят полностью новую сто-
лицу. Прямо на пустом месте. Представь, каково оказаться на
первом этаже такого здания! Любой дурак сумеет разбогатеть».
труменн ото ХАВАНОНРОВНОЕ УБИЙСТВО _ 216
— Куда направляетесь? — спросил Перри мальчика.
— В Свитуотер.
—Агдеэто?
— Ну, примерно в этом направлении. Где-то в Техасе.
Джонни — вот он — мой дед. У него в Свитуотере сестра жи-
вет. Во всяком случае, Святый Боже, я надеюсь, что она там.
Мы думали, что она живет в Джаспере. Но когда добрались до
Джаспера, нам там сказали, что она со своими домашними
переехала в Галвестон. Но в Галвестоне ее нету— там одналеди
нам сказала, что она уехала в Свитуотер. Святый Боже, хоть
бы уж мы ее нашли. Джонни, — сказал он, растирая старику
ладони, словно хотел согреть, —ты слышишь меня, Джонни?
Мы едем в хорошем теплом «шевроле» 56-й модели.
Старик закашлял, слегка запрокинул голову, открыл
глаза, снова закрыл и опять закашлял. Дик спросил:
— Эй, послушай. Что это с ним?
— Это от перемены климата, — сказал мальчик. — Аеще
от ходьбы. Мы вышли еще перед Рождеством. Мне кажется,
мы добрую половину Техаса прошли пёхом.— И мальчик, про-
должая разминать старику руки, самым сухим голосом пове-
дал им, что до того, как они тронулись в путь, он с дедом и
теткой жил на ферме неподалеку от Шривпорта, штат Луизи-
ана. Недавно тетка умерла. «Джонни последний год что-то
хворал, и тетя все делала сама. Только я ей помогал. Мы коло-
ли дрова. Пытались расколоть один чурбак. И вдруг посреди
дела тетя говорит, что она выдохлась. Вы когда-нибудь виде-
ли, как лошадь ложится и уже не может подняться? Я видел.
И вот так же померла моя тетя».
За несколько дней до Рождества человек, у которого
его дед арендовал ферму, «вытурил» их, продолжал мальчик.
— Вот так и вышло, что мы отправились в Техас. Ис-
кать миссис Джексон. Я ее ни разу не видел, но она Джонни
родная кровная сестра. И нас даже пустили в машину. Глав-
ное, его. Он много ходить не может. Вчера вечером мы попа-
ли под ДОЖДЬ.
Машина встала. Перри спросил Дика, из-за чего оста-
новка.
— Этот старик совсем больной, — сказал Дик.
— И что? Что ты хочешь сделать? Высадить его?
трумени ото ХАЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО 217
— А ты подумай головой. Хотя бы разок.
— Ты просто скотина.
— А вдруг он умрет?
Мальчик сказал:
— Он не умрет. Мы уже так далеко забрались, теперь
уж он подождет.
Дик не сдавался:
— Нуа вдруг он все-таки умрет? Подумай, что может
случиться. Вопросы.
— Честно говоря, мне плевать. Ты хочешь их высадить?
Воля твоя. — Перри посмотрел на старикашку, все такого же
сонного, вялого и глухого, потом на мальчика, который отве-
тил ему спокойным, не умоляющим взглядом, «ни о чем не
прося», и Перри вспомнил себя в его возрасте и как сам он
странствовал со стариком. — Валяй. Высаживай их. Только я
тоже выйду.
— Ладно, ладно, ладно. Только не забудь, — сказал Дик, —
в случае чего виноват будешь ты.
Дик выжал сцепление. Но как только машина трону-
лась, мальчик завопил: «Погодите!», выпрыгнул и, подбежав
к обочине, подобрал с земли одну за другой четыре пустых
бутылки из-под кока-колы. Потом снова запрыгнул на сиденье
и счастливо улыбнулся.
— Бутылки — это те же деньги, — поведал он Дику. —
Так что, мистер, если бы вы ехали чуточку медленнее, мы бы
набрали их до черта, это я вам гарантирую. Мы с Джонни толь-
ко так и живем — на стеклотаре.
Дик посмеялся, но все же принял его слова к сведе-
нию и, когда мальчишка в следующий раз крикнул ему остано-
виться, сразу послушался. Команды притормозить следовали
с такой частотой, что пять миль они ехали целый час, но дело
того стоило. У мальчишки оказался «божественный дар» раз-
личать в придорожной траве, среди камней и коричневых
пивных бутылок, изумрудные склянки из-под «Сэвен-ап» и «Ка-
нада-драй». Скоро и Перри развил в себе умение высматри-
вать нужные бутылки. Сначала он просто указывал парнишке
на них, считая, что самому подбирать — ниже его достоинства.
«Слишком глупо», как-то «по-детски». Тем не менее эта игра
пробудила в нем азарт кладоискателя, и наконец он тоже вклю-
труменн поте
ЖАВДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО 9]3
чился в эту забавную гонку. И Дик тоже — только Дик отнесся
к делу со всей серьезностью: пусть на первый взгляд это и ду-
рацкое занятие, но все же способ разжиться хоть какими-то
деньгами. А деньги им с Перри сейчас ого-го как пригодились
бы: на данный момент их общий капитал составлял меньше
пяти долларов.
Теперь все трое Дик, мальчишка и Перри — то и дело
выскакивали из машины, бесстыдно, хотя и дружелюбно со-
ревнуясь друг с другом. Один раз Дик нашел в канаве склад
винных бутылок и был ужасно раздосадован, узнав, что его
находка не имеет никакой ценности.
— За бутылки из-под вина или виски ничего не дают, —
просветил его мальчишка. — Даже пивные не везде принима-
ют. Я сними обычно не связываюсь. Беру только те, что мож-
но сдать точно. «Доктор Пеппер», «Пепси», «Коку», «Уайт
Рок», «Нэхи».
Дик спросил:
— А как тебя звать-то?
— Билл, — ответил мальчишка.
— Ну что ж, Билл, ты мне открыл много нового.
Спустились сумерки, и охоту пришлось прекратить,
тем более что и свободного места в машине уже не осталось.
Багажник был забит под завязку, а заднее сиденье преврати-
лось в настоящую свалку; забытый даже собственным внуком
больной старик сидел, заваленный шевелящимися и угрожа-
юще позвякивающими бутылками.
Дик сказал:
— Вот будет смеху, если мы во что-нибудь врежемся.
Россыпь огней возвестила о приближении к «Нью-
мотелю», который оказался внушительным комплексом, состо-
ящим из бунгало, гаража, ресторана и коктейль-бара. Маль-
чишка, перехватив инициативу, сказал Дику:
— Притормозите-ка, мистер. Может, удастся с ними
столковаться. Только говорить буду я. У меня уже есть опыт.
А то они, бывает, норовят надуть.
Перри не мог представить себе человека, укоторого бы
«хватило ума надуть этого мальчишку», как он сказал позже.
— Он ничуть не стеснялся идти туда с этими бутылка-
ми. Что до меня, то я бы лично не смог. Я умер бы от стыда.
ТРУмени ото ХАВАНОКРОВНОЕ УБИЙЧВО
оО
Новмотеле кнему отнеслись приветливо. Только посмеялись.
За бутылки мы выручили двенадцать долларов шестьдесят
центов.
Билл разделил деньги поровну, половину оставил себе,
а половину отдал своим компаньонам и сказал:
— Знаете что? Мы с Джонни не прочь чего-нибудь
съесть. А вы разве есть не хотите?
Дик, как всегда, хотел, да и Перри проголодался пос-
ле столь бурной деятельности. Сам он потом рассказывал:
— Мы затащили старика в ресторан и усадили за стол.
У него был все такой же вид — мертвенный. И он все время
молчал. Но видели бы вы, как он уписывал свои оладьи! Маль-
чишка сказал, что это его любимое блюдо. Клянусь, он слопал
не меньше тридцати штук. С двумя фунтами масла и квартой
сиропа. Мальчишка и сам был не дурак пожрать. Он взял себе
только картофельные чипсы и мороженое, но зато уж много.
Просто удивительно, как ему плохо не стало.
За обедом Дик, сверившись с картой, объявил, что
Свитуотер находится больше чем в сотне миль к западу от их
маршрута, который проходит через Нью-Мексико и Аризону
до Невады — в Лас-Вегас. Это соответствовало истине, но Пер-
ри понимал, что Дик просто хочет избавиться от мальчишки
и старика. Мальчишке это тоже было ясно, но он лишь вежли-
во сказал:
— О, за нас не беспокойтесь. Тут машин много. Мы най-
дем попутку.
Мальчишка проводил их до автомобиля, оставив деда
поглощать свежую стопку оладьев, пожал руки Дику и Перри,
пожелал им счастливого Нового года и махал вслед, пока «шев-
роле» не исчез в темноте.
Вечер среды, 30 декабря, надолго запомнился в семье
агента Э. А. Дьюи. Его жена впоследствии вспоминала:
— Элвин пел в ванной. «Желтую розу Техаса». Дети
смотрели телевизор, а я накрывала стол в столовой. Для празд-
ничного обеда. Я родом из Нового Орлеана, люблю готовить
и развлекать гостей, а моя мать как раз прислала нам корзину
с авокадо, горошком и еще со всякими вкусностями. Вот я и
решила: соберем друзей — супругов Марри, Клифа и Доди
труменн то ЖАЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
<99
Хоуп. Элвин не хотел, но я настояла. Господи! Дело Клатте-
ров могло затянуться навечно, ау него стех пор, как он взялся
за расследование, не было ни минутки отдыха. Так вот, я на-
крывала на стол, поэтому, когда услышала телефон, попроси-
ла взять трубку младшего сына — Пола. Пол сказал, что спра-
шивают отца, а я ему: «Скажи, что он в ванной». Но Пол гово-
рит — наверное, лучше его позвать, потому что это мистер
Сэнфорд из Топики. Начальник Элвина. Элвин выскочил из
ванной в одном полотенце. Чуть сума меня не свел — закапал
весь пол. Но только я пошла за шваброй, как увидела кое-что
похуже: этот придурок Пит, наш кот, забрался на стол и жрет
крабовый салат с авокадо.
— А вследующую минуту Элвин вдруг обхватил меня и
ну обнимать, а я ему: «Элвин Дьюи, ты в своем уме?» Шутки
шутками, но он был весь мокрый и измял мне все платье, а я
уже нарядилась, чтобы встречать гостей. Конечно, когда я
узнала, в чем дело, я сама бросилась его обнимать. Можете
представить, что для Элвина значило известие об аресте этих
двоих! В Лас-Вегасе. Он сказал, что должен прямо сейчас ехать
в Лас-Вегас, а я говорю: «Должен, значит езжай, только снача-
ла оденься». Элвин был так взбудоражен! Он говорит: «Ох,
милая, боюсь, я испортил тебе вечер». Но трудно представить
себе более приятный способ его испортить; я думала только о
том, что скоро вернется прежняя жизнь. Элвин рассмеялся —
как замечательно было снова услышать его смех. Видите ли,
последние две недели были самыми ужасными, потому что за
неделю до Рождества эти люди были в Канзас-Сити — приеха-
ли и уехали, — и я никогда не видела Элвина в более подавлен-
ном состоянии, разве что в молодости, когда у него был энце-
фалит, он лежал в больнице и мы боялись, что можем его по-
терять. Но не будем об этом.
— Как бы там ни было, я сварила ему кофе и отнесла в
спальню: я думала, он там одевается. Только он не одевался.
Он сидел на краешке кровати и держался за голову, словно у
него началась мигрень. Даже носков еще не надел. Я ему гово-
рю: «Хочешь заработать воспаление легких?» А он взглянул
на меня и сказал: «Мэри, послушай, это должны быть те са-
мые парни, просто обязаны, это единственное логическое
объяснение». Смешной он все-таки. Помню, как он в первый
трумени
_тоте_ХАВДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО, Фо
раз баллотировался в шерифы округа Финней. В ночь после
выборов, когда уже были подсчитаны практически все голоса
и стало ясно, что он победил, Элвин вдруг говорит — я чуть
его не задушила, — повторяет и повторяет: «Ну, пока не будут
подведены итоги, еще ничего не известно».
— Я сказала ему: «Ради Бога, Элвин, не начинай этих
разговоров. Конечно, это они». А он мне: «Но какиеу нас до-
казательства? Мы не можем доказать, что они вообще входи-
ли в дом Клаттеров!» Но мне казалось, что как раз это-то он
доказать может: следы — разве эти скоты не оставили следов
своих сапог? Элвин сказал: «Да, это хорошее доказательство —
но только в том случае, если эти парни до сих пор ходят в той
же обуви. А сами по себе эти следы не стоят и ломаного гро-
ша». Я говорю: «Ладно, милый, выпей кофе, а я помогу тебе
собрать вещи». Бывают случаи, когда его убеждать бесполез-
но. Он сам почти убедил меня в том, что Смит и Хикок неви-
новны, а если даже и виновны, то никогда не признаются, а
без признания обвинить их нельзя: улики все косвенные. Од-
нако больше всего его тревожило, как бы они не узнали, за
что арестованы, пока их не допросят в Бюро. Пока что они
думали, будто их задержали за нарушение условий освобожде-
ния и за фальшивые чеки. И Элвин считал, что они обязатель-
но должны бытьуверены, что больше за ними ничего нет. Он
сказал: «Имя Клаттера должно поразить их как удар молота,
удар, которого никто из них не ждал».
— Пол яего послала в бельевую за носками для Элви-
на — так вот, Пол прибежал и смотрит, как я собираю вещи.
Он спросил, куда уезжает папа. Элвин поднял его на руки и
сказал: «Гы умеешь хранить тайны, Пол?» Это он просто так
спросил. Наши мальчики знают, что нельзя никому рассказы-
вать о папиной работе, — они же слышат дома всякие обрыв-
ки разговоров. А потом Элвин сказал: «Пол, помнишьтех дво-
их, которых мы искали? Ну вот, теперь мы знаем, где они, и
папа едет, чтобы привезти их сюда, в Гарден-Сити». Пол стал
его умолять: «Не надо, папа, не надо их сюда привозить!» Он
испугался — да и любой девятилетний ребенок испугался бы
на его месте. Элвин его поцеловал и сказал: «Ничего страш-
ного, Пол, они никого больше не тронут. Мы им не дадим».
трумен тоте_ХЯЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
ооо
В тот же день в пять часов, приблизительно через двад-
цать минут после того, как угнанный «шевроле» въехал из не-
вадской пустыни в Лас-Вегас, долгое путешествие Перри и
Дика закончилось. Правда, не раньше, чем Перри зашел на
почту и получил посылку, которую сам себе отправил «до вос-
требования» — большую картонную коробку, отправленную из
Мексики и застрахованную на сто долларов — причем эта сум-
ма значительно превышала реальную стоимость ее содержи-
мого: солнечных очков, джинсов, грязных рубашек, нижнего
белья и двух пар сапог со стальными подковками. Дик, поджи-
давший Перри снаружи, пребывал в самом лучшем располо-
жении духа; он решил, что пора ему покончить со всеми мы
тарствами и начать все сначала. На горизонте появилась но-
вая радуга: превратиться в офицера военно-воздушных сил.
Эту идею он лелеял давно. И опробовать ее было лучше всего
в Лас-Вегасе. Он уже выбрал себе звание и даже имя — его он
позаимствовалу своего старого знакомого, тогдашнего началь-
ника Канзасской исправительной колонии: Трейси Хэнд. Под
видом капитана Трейси Хэнда, одетого в соответствующий
мундир, Дик собирался пройтись по всем круглосуточно от-
крытым казино, как захудалым, так и первоклассным. «Пус-
тыня», «Звездная пыль» — он намеревался «пощипать» все,
применяя на практике принцип «с миру по нитке». Без устали
выписывая фальшивые чеки, он был намерен за двадцать че-
тыре часа огрести три, а то и четыре тысячи долларов. Но
это была только половинаего замысла; вторая звучала так: гуд-
бай, Перри. Дик устал от него — от его гармошки, от его бо-
лей и хворей, от его суеверия, от его слезливых бабьих гла-
зок, от его занудного вкрадчивого голоса. Подозрительный,
самодовольный, язвительный, он казался Дику женой, с кото-
рой пора расставаться. И сделать это можно было лишь од-
ним способом: ничего не говорить, а просто уехать.
Поглощенный своими планами, Дик не заметил, как
мимо медленно проехал полицейский автомобиль. И Перри,
выйдя из дверей почты с мексиканской коробкой на плече,
не обратил внимания ни на машину, ни на полицейских, сидя-
щих в ней.
Офицеры Оки Пигфорд и Фрэнсис Макаули надежно
хранили в памяти страницы оперативных сводок, в том чис-
трумени поте
ХААДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО 005
ле и описание черно-белого «шевроле» выпуска 1956 года с
канзасским номером ]О 16212. Ни Перри. ни Дик не знали о
том, что когда они отъехали от здания почты, патрульная ма-
шина последовала за ними. Дик сидел за рулем, Перри указы-
вал дорогу. Проехав пять кварталов на север, они повернули
налево, потом направо и еще через четверть мили останови-
лись перед засохшей пальмой и потускневшей вывеской, на
которой сохранились лишь буквы «ОМНАТ».
— Здесь, что ли? — спросил Дик. Перри кивнул, и тут
же рядом остановился полицейский автомобиль.
Следственный отдел Лас-Вегасской городской тюрьмы
состоит из двух комнат для допросов — освещенных люминес-
центными лампами кабинетов размерами десять на двенадцать
футов, с потолком и стенами из «целотекса». В каждой комна-
те, кроме вентилятора, металлического стола и складных ме-
таллических стульев, были еще замаскированные микрофо-
ны, скрытые диктофоны и вставленные в двери тонирован-
ные стекла. В субботу, во второй день 1960 года, обе комнаты
были зарезервированы на два часа дня — это время четверо
детективов из Каизаса выбрали для первого разговора с Хи-
коком и Смитом.
За несколько минут до начала Гарольд Най, Рой Черч,
Элвин Дьюи и Кларенс Дунц собрались в коридоре. У Ная была
повышенная температура.
— Был немного простужен, но, как и все, рвался вбой, —
говорил он впоследствии журналистам. — К тому времени я
был в Лас-Вегасе уже два дня: я вылетел из Топики первым же
рейсом, как только получил известие об аресте. Остальные:
Эл, Рой и Кларенс — приехали на машинах. Отвратительная
поездка и отвратительная погода; Новый год они встретили в
занесенном снегом мотеле в Альбукерке. Когда ребята добра-
лись наконец до Лас-Вегаса, им были просто необходимы доб-
рая порция виски и добрые вести. У меня наготове было и то
и другое. Наши молодые люди подписали отказ от права вы-
дачи их другому штату. Более того:у нас были сапоги, обе пары,
и рисунок подошв полностью совпадал со снимком в натураль-
ную величину следов, обнаруженных в доме Клаттеров. Сапо-
ги оказались в коробке, которую эти парни забрали на почте
трумен_ сто ХЯАДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО ООД
непосредственно перед тем, как занавес опустился. Я так и
сказал Элу: «Похоже, мы расколем их на пять минут раньше,
чем думали!»
— Конечно, наше положение все равно оставалось до-
вольно шатким: нечего было предъявить суду. Но я помню, что
пока мы ждали в коридоре, я, конечно, чертовски нервни-
чал, но несомневался. Каки все остальные: мы чувствовали, что
правда вот-вот откроется. Моя задача, вернее наша с Черчем,
состояла в том, чтобы нажать на Хикока. Смит оставался на
растерзание Элу и Старику Дунцу. До сих пор я не встречался
с подозреваемыми — только осмотрел их вещи и оформил от-
каз от права выдачи. Я ни разу не видел Хикока до того, как
его ввели в комнату для допросов. Я представлял его себе бо-
лее крупным. Загорелым. Мускулистым. Но никак не тощим
мальчишкой. Ему было двадцать восемь, но выглядел он как
ребенок. Худющий — кожа да кости. На нем была голубая ру-
башка, солнечные очки, белые носки и черные туфли. Мы об-
менялись рукопожатием; его ладонь была суше моей. Чистый
вежливый голос, хорошая дикция, весьма располагающий к
себе парень с обезоруживающей улыбкой —а поначалуонулы-
бался много.
— Я сказал: «Мистер Хикок, меня зовут Гарольд Най, а
это мой товарищ, мистер Рой Черч. Мы специальные агенты
Канзасского бюро расследований и приехали сюда, чтобы
обсудить нарушение вами условий освобождения. Разумеется,
вы имеете право не отвечать на вопросы, и я обязан предуп-
редить, что все сказанное вами может быть использовано про-
тив вас. Вы имеете право на адвоката. Мы не собираемся при-
менять силу, угрожать вам и не даем никаких обещаний». Он
был спокоен, как мы и хотели.
— Я знаю правила, — сказал Дик. — Меня уже раньше
допрашивали.
— Итак, мистер Хикок...
— Дик.
— Итак, Дик, мы хотим поговорить с тобой о том, чем
ты занимался после условного освобождения. По нашим све-
дениям, ты провернул по крайней мере два крупных мошен-
ничества с чеками в окрестностях Канзас-Сити.
трумени то ХААДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО. 295
— Угу. Пришлось поработать.
— Не мог бы ты составить нам список?
Заключенный, явно гордясь своим природным даром —
блестящей памятью, — перечислил названия и адреса двадца-
ти магазинов, кафе и гаражей Канзас-Сити, а также все «при-
обретения», сделанные в каждом из них, и сумму, на которую
был выписан чек.
— Мне интересно, Дик, почему эти люди брали у тебя
чеки? В чем секрет?
— Секрет один: люди тупы.
Рой Черч сказал:
— Отлично, Дик. Очень смешно. Но давай на корот-
кое время забудем о чеках.
Хотя голосу Черча жесткий, как свиная щетина, а руки
такие мощные, что он может пробить кулаком каменную сте-
ну (на самом деле это его излюбленный трюк), люди почему-
то принимают его за любезного маленького человечка, лысо-
го и розовощекого «доброго дядюшку».
— Дик, — попросил он, — не расскажешь ли ты нам о
своей семье?
Заключенный с охотой ударился в воспоминания. Од-
нажды, когда ему было девять или десять лет, его отец забо-
лел — «у него началась кроличья лихорадка», — и болезнь его
продолжалась несколько месяцев, в течение которых семья
жила только за счет помощи церкви и милосердия соседей —
«если бы не они, мы бы умерли с голоду». За исключением
этого эпизода, детство Дика протекало нормально. «У нас
никогда не было много денег, но мы и не нищенствовали —
говорил он. — У нас всегда была чистая одежда и еда на столе.
Папаша у меня строгий и заставлял меня работать по дому.
Без этого он себе жизни не представлял. Но мы с ним нор-
мально ладили — никаких серьезных разногласий. Мои роди-
тели никогда не ссорились. Не помню ни одного случая, что-
бы они поругались. Матушка у меня просто чудесная. И отец
тоже славный малый. Я бы сказал, что они сделали для меня
все что могли». Школа? Ну, Дик считал, что мог бы учиться
лучше, если бы больше времени уделял книгам и не «разбаза-
ривал» его на спорт. «Бейсбол. Футбол. Я играл во всех коман-
дах. После школы я мог поступить в колледж на футбольную
8 «Хладнокровное убийство»
>
стипендию. Я хотел стать инженером, но даже если бы была
стипендия, все равно на учебу нужно много денег. Не знаю,
мне показалось, что проще устроиться на работу».
До того как ему исполнился двадцать один год, Хикок
успел поработать и носильщиком, и водителем «скорой помо-
щи», и в мастерской по покраске автомобилей, и механиком в
гараже; кроме того, он уже был женат на шестнадцатилетней
девушке.
— Кэрол. Ее папаша был священником. Меня на дух не
переносил. Говорил, что я полное ничтожество. Вечно мне
палки в колеса вставлял. Но я был без ума от Кэрол. Она на-
стоящая принцесса. Только, понимаете, у нас было двое де-
тей. Мальчики. А мы были слишком молоды, чтобы растить
двоих детей. Может быть, если бы мы не залезли в долги, если
бы я мог зарабатывать больше... Я пытался».
Он пытался играть на деньги, начал подделывать чеки
и экспериментировал с другими видами мошенничества и во-
ровства. В 1958-м он был осужден за кражу со взломом, и суд
округа Джонсон приговорил его к пяти годам заключения. Но
к тому времени Кэрол уже от него ушла, и он нашел себе дру-
гую шестнадцатилетнюю невесту.
— Злая, как сто чертей. И вся ее семейка была не лучше.
Пока я сидел, она со мной развелась. Но я не жалуюсь. Прошлым
августом, выйдя на волю, я решил, что еще не поздно начать
новую жизнь. Нашел работу в Олате, поселился у родителей и
ночевал только дома. Был паинькой, одним словом.
— До двадцатого ноября, — сказал Най, но Хикок, каза-
лось, его не понял. — В этот день ты перестал быть паинькой
и начал раздавать «паленые» чеки. Почему?
Хикок вздохнул:
— Об этом можно написать целую книгу. — Потом,
дымя сигаретой, которую ему дал Най, а зажег галантный
Черч, он продолжал: — Перри — мой приятель Перри Смит —
освободился весной. Позже, когда я вышел, он прислал мне
письмо. Со штампом штата Айдахо. В письме он напоминал
мне о деле, которое мы обговорили еще в тюрьме. Насчет
Мексики. Мы собирались поехать в Акапулько — есть там та-
кой городишко, — купить лодку и возить на ней туристов на
рыбалку в открытое море.
труменн то
ХАВДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО 97
Най его перебил:
— По поводу лодки. На какие деньги вы собирались ее
покупать?
— Я к этому подхожу, — сказал Хикок. — Видите ли,
Перри написал мне, чтоу него в Форт-Скотте есть сестра. Иу
нее лежат его бабки. Несколько тысяч долларов. Это была его
доля за продажу какой-то хибары на Аляске. Она былау них с
отцом общая. Он сказал, что приедет в Канзас за своими день-
гами.
— И на них вы хотели купить лодку.
— Правильно.
— Но ничего не вышло.
— Перри явился примерно через месяц после этого.
Я встретил его на автобусной станции в Канзас-Сити.
— Когда? — спросил Черч. — Какой был день недели?
Четверг.
— И когда вы поехали в Форт-Скотт?
— В субботу.
— Четырнадцатого ноября.
В глазах Хикока мелькнуло удивление. Было видно, что
он спрашивает себя, почему Черчатак интересует точная дата,
и детектив спокойно — потому что было еще рано будить в
задержанном подозрения — спросил:
— В какое время вы выехали в Форт-Скотт?
— Днем. Мы немного повозились с моей машиной, а
потом заскочили перекусить в кафе «Вест-Сайд». Было, навер-
ное, около трех.
— Около трех. Сестра Перри Смита ждала вашего при-
езда?
— Нет. Потому что, понимаете, Перри потерял ее ад-
рес. А телефонау нее нет.
— Тогда как же вы собирались ее найти?
— Спросить на почте.
— И вы спросили?
— Перри спросил. Ему сказали, что она уехала. Вроде
бы в Орегон, но точного адреса не оставила.
— Вероятно, для вас это был тяжелый удар? Ведь вы
рассчитывали на кучу денег.
Хикок согласно кивнул:
8*
трумени ото ХЯАДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО 08
— Да, мы ведь уже так настроились на Мексику. Если
бы не это, я ни за что не стал бы выписывать фальшивые чеки.
Но я надеялся... Вот послушайте, я правду говорю. Я думал,
что когда мы приедем в Мексику и начнем зарабатывать, я
смогу оплатить эти чеки.
— Минутку, Дик, — перехватил инициативу коренастый,
нетерпеливый Най. Он струдом сдерживал свою обычную аг-
рессивность и старался невозмутимо задавать вопросы. — Я хо-
тел бы еще послушать насчет поездки в Форт-Скотт, — сказал
он слегким нажимом. — После того, как вы узнали, что сестра
Смита уехала, что вы сделали?
— Погуляли. Выпили пивка. Поехали обратно.
— Ты имеешь в виду, домой?
— Нет. В Канзас-Сити. Мы остановились в «Зесто
Драйв-инн». Съели по гамбургеру и пошли попытать счастья
в Вишневые ряды.
Ни Най, ни Черч не знали ни о каких Вишневых ря-
дах.
— Вы шутите? — изумился Хикок. — Любой коп в Канза-
се их знает.
Когда же детективы вновь подтвердили свое невеже-
ство, он объяснил, что это дорожка в парке, где всегда можно
найти «в основном профессионалок», и добавил: «Но и люби-
тельницы тоже встречаются. Медсестры. Секретарши. Мне
там не раз выпадала удача».
— И втот вечер тебе тоже повезло?
— Дауж, привалило счастье! Они оказались воровками.
— И звали их...
— Одну — Милдред. Другую, которую взял Перри, ка-
жется, Джоан.
— Опиши их.
— Может, они были сестры. Обе блондинки. Пухлень-
кие такие. Я не особенно вглядывался. Понимаете, мы купили
бутылку «Цветка апельсина» — это смесь водки и апельсино-
вого сока, — ия был пьян в дугу. Мы угостили девчонок и по-
везли их в «Утеху». Полагаю, об «Утехе» вы, джентльмены,
тоже не слышали?
|
Он угадал.
Хикок усмехнулсяи пожал плечами.
— Это на Блю-Ридж-роуд. Восемь мильк югу от Канзас-
Сити. Ночной клуб и мотель одновременно. Платишь десятку
и получаешь ключ от домика.
Далее он описал домик, в котором, по его уверениям,
они провели ночь: две одинаковые кровати, старый календарь
с рекламой кока-колы, радио, которое включают за дополни-
тельные четверть доллара. Его самообладание, его ясная речь,
уверенное изложение многочисленных деталей, которые за-
просто можно проверить, произвели впечатление на Ная —
хотя, разумеется, парень врал. А вдруг нет? И то ли из-за про-
студы и жара, то ли из-за внезапного ослабления согревающей
силы уверенности Ная прошиб холодный пот.
— А наутро мы проснулись. И выяснилось, что они нас
обобрали и смылись, — сказал Хикок. — С меня-то много не
слупишь, ау Перри в бумажнике было долларов сорок, а то и
все пятьдесят.
— И что же вы предприняли?
— А чего тут предпринимать?
— Вы могли бы обратиться в полицию.
— Ну да, как же. Бросьте. Обратиться в полицию. К ва-
шему сведению, условно освобожденному напиваться не по-
лагается. Или встречаться с товарищами по несчастью.
— Нухорошо, Дик. Теперь о воскресенье. Пятнадцато-
го ноября. Расскажи нам, что вы делали в тот день, начиная с
того момента, как вышли из «Утехи».
— Ну, мы позавтракали на стоянке грузовиков возле
Хэппи-хилл. Потом поехали в Олат, и я высадил Перриу гос-
тиницы, где он остановился. Кажется, это было часов в один-
надцать. Потом я поехал домой. и мы всей семьей сели обе-
дать. Как всегда по воскресеньям. Смотрел телевизор — бас-
кетбол, а может, это был и футбол. Я был очень усталый.
— Когда ты в следующий раз встретился с Перри Сми-
ТОМ?
— В понедельник. Он пришел ко мне на работу. В «То-
вары для тела» Боба Сэндза.
— И очем вы с ним говорили? О Мексике?
— Ну да, нам все равно нравилась эта идея, хоть мы и
не получили денег. Нам хотелось туда поехать, и мы решили,
что стоит рискнуть.
>
— Стоит того, чтобы снова угодить в Лансинг?
— Об этом мы не задумывались. Понимаете, мы ведь
вообще не собирались возвращаться в Штаты.
Най, который делал пометки в блокноте, сказал:
— На следующий день после развлечения с чеками,
которое имело место двадцать первого числа, ты и твой друг
Смит исчезли. Теперь, Дик, пожалуйста, обрисуй ваши пере-
движения начиная с этого момента и до вашего ареста в Лас-
Вегасе. В общих чертах.
Хикок присвистнул и закатил глаза.
— Ничего себе! — сказал он и, призвав свой дар для от-
вета, очень напоминающего исчерпывающий отчет, начал
перечислять все пункты своего долгого путешествия — путе-
шествия протяженностью около десяти тысяч миль, которое
они со Смитом проделали за последние шесть недель. Он го-
ворил в течение часа и двадцати пяти минут — начиная с двух
пятидесяти и до четырех пятнадцати — и продиктовал Наю
названия всех шоссе, гостиниц, мотелей, рек, городов и горо-
дишек, целую вереницу имен: Апач, Эль-Пасо, Корпус-Крис-
ти, Сантийо, Сан-Луис-Потоси, Акапулько, Сан-Диего, Даллас,
Омаха, Свитуотер, Стилуотер, Тенвилл-Джанкишн, Таллахасси,
Нидлз, Майами, отель «Нуэво Уолдорф», отель «Сомерсет»,
отель «Саймон», мотель «Наконечник стрелы», мотель «Че-
роки» и многие, многие другие. Он назвал им имя человека,
которому он продал в Мексике свой старый «шевроле» 1949
года, и признался, что украл более новую модель в штате Айо-
ва. Он описал людей, которых они с Перри встретили по пути:
мексиканская вдова, богатая и сексуальная; Отто, немецкий
«миллионер»; «шикарные» негры в «шикарном» сиреневом
«кадиллаке»; слепой владелец фермы, где разводят гремучих
змей, во Флориде; умирающий старик и его внук и другие.
Когда он закончил, он сложил руки на груди и просиял, как
будто ждал, что сейчас его похвалят за юмор, ясность и ис-
кренность его рассказа об этом путешествии.
Но Най, стараясь не отстать от повествования, толь-
ко строчил как сумасшедший, а Черч лениво постучал сжатой
в кулак рукой по открытой ладони и промолчал — и только
потом, совершенно неожиданно, сказал:
— Я думаю, ты знаешь, зачем мы здесь.
трумени сте ХАЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
О5]
Хикок перестал улыбаться и сел прямее.
— Я полагаю, ты понимаешь, что мы не стали бы мчать-
ся в Неваду только затем, чтобы поболтать с парочкой деше-
вых мошенников.
Най закрыл блокнот. Он тоже посмотрел на заключен-
ного и заметил, что на левом виске у него вздувается вена.
— Стали бы, Дик?
== Чегой
— Ехать в такую даль, чтобы побеседовать с тобой о
чеках?
— Другой причины я не вижу.
Най нарисовал на обложке блокнота кинжал. Покон-
чив с этим делом, он спросил:
— Скажи мне, Дик, ты когда-нибудь слышал об убий-
стве Клаттеров?
Позже он написал в официальном отчете: «Мой воп-
рос вызвал у подозреваемого сильную реакцию. Он посерел.
Глаза его забегали».
Хикок сказал:
— Тпру, не так шустро. Попридержите коней. Я вам не
паршивый убийца.
— Вопрос был, — напомнил ему Черч, — не слышал ли
ты чего-нибудь об убийстве Клаттеров.
— Кажется, я что-то такое читал, — сказал Хикок.
— Гнусное преступление. Гнусное. И трусливое.
— И почти идеальное, — сказал Най. — Но вы допусти-
ли две ошибки, Дик. И первая в том, что вы оставили свидете-
ля. Живого свидетеля, который будет давать показания в суде.
Который будет стоять на свидетельском месте и расскажет
присяжным о том, как Ричард Хикок и Перри Смит связали и
убили четверых беспомощных людей.
Лицо Хикока побагровело от вернувшейся краски.
— Живой свидетель! Не может этого быть!
— Потому что вы думали, что уничтожили всех?
— Я сказал: тпру! Никому не удастся приплести меня к
убийству. Чеки. Милое мелкое воровство. Но я неубийца, черт
бы вас всех побрал.
— Тогда почему, — запальчиво спросил Най, — ты нам
соврал?
>
— Я вам говорил правду.
— Временами, но не всегда. Например, о том, что про-
изошло в субботу, четырнадцатого ноября? Ты сказал, что вы
поехали в Форт-Скотт.
— Да.
— И когда вы туда приехали, вы зашли на почту.
— Да.
— Чтобы выяснить адрес сестры Перри Смита.
— Верно.
Най поднялся. Он обошел вокруг стула Хикока и оста-
новился у него за спиной. Наклонившись к самому уху задер-
жанного, он прошептал:
—У Перри Смита нет никакой сестры в Форт-Скотте и
никогда не было. И в субботу днем почтовое отделение Форт-
Скотта не работало.
Потом он сказал:
— Обдумай это, Дик. Пока все. Мы поговорим с тобой
позже.
Отпустив Хикока, Най и Черч пересекли коридор и
заглянули в одностороннее зеркальное окошечко в двери ком-
наты, где полным ходом шел допрос Перри Смита — они на-
блюдали эту сцену без звукового сопровождения. Най, кото-
рый впервые увидел Смита, был заворожен его ногами — точ-
нее, тем, что ноги у него были настолько коротки, что малень-
кие, каку ребенка, ступни едва доставали до пола. Голова Сми-
та — жесткие индейские волосы, ирландско-индейская смесь
темной кожи и дерзкого, каверзного выражения лица — на-
помнила ему о симпатичной сестре подозреваемого, милой
миссис Джонсон. Но этот маленький, покалеченный полумуж-
чина-полуребенок не был милым; розовый кончик его языка
высовывался между губами, словно язык ящерицы. Он курил
сигарету, и по ровности его выдохов Най заключил, что он
все еще «девственный» — то есть до сих пор не знаето реаль-
ной цели допроса.
Най не ошибся. Ибо Дьюи и Дунц, терпеливые про-
фессионалы, постепенно сокращали историю жизни заклю-
ченного до событий последних семи недель, а те в свою оче-
редь — до сжатого отчета об интересующем их уик-энде: от
трумени сте ЖАЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
бур.
полудня субботы до полудня воскресенья соответственно 14 и
15 ноября. И теперь, потратив на подготовку три часа, они
уже собирались перейти к сути, и Дьюи сказал:
— Перри, давай подведем итоги. Когда тебя освободи-
ли из колонии, тебе поставили условие, что ты больше никог-
да не вернешься в Канзас.
— Штат подсолнухов. Я был безутешен.
— Раз ты так к этому относишься, тогда зачем ты вер-
нулся? У тебя должна была быть какая-то очень веская при-
чина.
— Я же вам сказал. Чтобы повидаться с сестрой. Что-
бы получить деньги, которые она держала для меня.
— О, да. Сестру, которую вы с Хикоком пытались ра-
зыскать в Форт-Скотте. Перри, как далеко Форт-Скотт от Кан-
зас-Сити?
Смит покачал головой. Он не знал.
— Хорошо, нуа сколько часов вы туда ехали?
Нет ответа.
— Один час? Два? Три? Четыре?
Подследственный сказал, что он не помнит.
— Конечно, не помнишь. Потому что ты никогда в жиз-
ни не был в Форт-Скотте.
Дотой поры никто из детективов не подвергал сомне-
нию ни одно утверждение Смита. Он поерзал на стуле и про-
вел по пересохшим губам кончиком языка.
— Выходит, что все твои слова — ложь. Ты никогда не
бывал в Форт-Скотте. Вы не снимали никаких девочек и не
отвозили их ни в какой мотель.
— Отвозили. Кроме шуток.
— Как их звали?
— Я не спрашивал.
— Вы с Хикоком провели с ними ночь и даже не спро-
сили, как их зовут?
— Это же всего-навсего проститутки.
— Скажи нам, как назывался мотель.
— Спросите Дика. Он знает. Я никогда не запоминаю
всю эту бодягу.
Дьюи обратился к своему коллеге:
— Кларенс, я думаю, пора нам поправить Перри.
>
трумен ото
ХАВДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО ОЗ Д
Дунц наклонился вперед. Он был тяжеловесом, обла-
дал проворством боксера второго полусреднего веса, однако
глаза у него всегда оставались полуприкрытыми и сонными.
Он растягивал слова; каждое слово, неохотно слетавшее с его
губ, звучало с каким-то коровьим акцентом и тянулось мучи-
тельно долго.
— Да, сэр, — проговорил он. — Похоже, самое время.
— Слушай внимательно, Перри. Потому что мистер
Дунц сейчас скажет тебе, где вы на самом деле были в ту суб-
боту ночью. Где вы были и что вы делали.
Дунц сказал:
— Вы убивали семью Клаттеров.
Смит сглотнул и начал потирать колени.
— Вы были в Холкомбе, штат Канзас. В доме мистера
Герберта У. Клаттера. И прежде чем уйти из этого. дома, вы
убили всех, кто там был.
— Нет.
— Что «нет»?
— Я не знаю никакого Клаттера.
Дьюи назвал его лгуном, а потом, разыгрывая ту самую
карту, которую они заранее договорились разыграть, сказал
ему:
— У нас есть свидетель, Перри. Кое-кого вы, ребятки,
проворонили.
Прошла целая минута, и Дьюи ликовал, потому что
Смит молчал, а невиновный человек обязательно спросилбы,
что за свидетель, и кто такие Клаттеры, и почему думают, что
это он ихубил, — во всяком случае, что-нибудь сказал. Но Смит
сидел молча, стискивая пальцами колени.
— Ну, Перри?
— У вас аспирина нет? У меня забрали аспирин.
— Тебе плохо?
— Ноги болят.
Было уже пять тридцать. Дьюи нарочно резко закон-
чил допрос:
— Завтра мы к этому вернемся. Между прочим, ты зна-
ешь, какой завтра день? День рождения Нэнси Клаттер. Ей
исполнилось бы семнадцать.
`
_
ТРУмеНи тоте ХАВАНОКРОВНОЕ УБИЙЧВО
Ос
«Ей исполнилось бы семнадцать». Перри, лежа на рас-
свете без сна, думал о том (как он вспоминал позже), правда
ли, что сегодня день рождения этой девочки, и решил, что
нет, это было сказано просто для того, чтобы заставить его
подергаться, как и выдуманный «свидетель». Этого не может
быть. Или они имеют в виду... Эх, если бы он только мог пого-
ворить с Диком! Но их держали порознь; Дик сидел в камере
на другом этаже. «Слушай внимательно, Перри, потому что
мистер Дунц сейчас скажет тебе, где вы были на самом деле...»
На половине допроса, когда он начал замечать намеки на кон-
кретные числа ноября, он начал нервничать от предчувствия
того, что должно произойти дальше, но все равно, когда это
произошло, когда этот здоровенный ковбой сонным голосом
произнес: «Выубивали семью Клаттеров» — Перри... даон едва
не умер на месте. Он, наверное, за две секунды потерял фун-
тов десять. Слава Богу, что этого никто не заметил. Во всяком
случае, он на это надеялся. А Дик? Возможно, они и сним про-
вернули тотжетрюк. Дикбылумным, убедительным актером,
но «стержня» в нем нет, он слишком легко поддается панике.
Но пусть даже так и пусть даже они на него хорошенько нада-
вили, Перри был уверен, что Дик не расколется. Если не хо-
чет болтаться на виселице. «И прежде чем уйти из этого дома,
вы убили всех, кто там был». Очень может быть, что каждому
из бывших заключенных в Канзасе они поют одну и ту же пе-
сенку. Они, наверное, допросили сотни людей и многих изних
обвинили в этом убийстве; они с Диком были просто еще двое
таких же. С другой стороны — стали бы четверых специаль-
ных агентов из Канзаса посылать к черту на рога ради пары
мелких нарушителей условий освобождения? Может быть,
каким-то образом они что-то нашли, какого-то «свидетеля».
Но это невозможно. Разве только —он отдал бы руку, ногу, лишь
бы переговорить с Диком хотя бы пять минут.
И Диктоже не спал в своей камере ниже этажом и, как
он позже вспоминал, так же жаждал поговорить с Перри —
выяснить, что этот урод им рассказал. Господи, его не удалось
даже убедить выучить в общих чертах алиби насчет «Утехи» —
хотя они довольно часто его обсуждали. И если эти ублюдки
припугнули его свидетелем! Десять против одного, что этот
шибздик подумал, что они говорят об очевидце. Тогда как он,
труменн ото
_ХЯВДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО 926
Дик, сразу понял, кто этот так называемый свидетель: Флойд
Уэллс, его старый друг и бывший сокамерник. Отсиживая по-
следние недели заключения, Дик замыслил прирезать Флойда—
вонзить ему в сердце «заточку», — и дурак, что не сделал это-
го. Кроме Перри, Флойд Уэллс был единственным, кто мог
связать имена Хикок и Клаттер. Флойд, с его сутулыми пле-
чами и скошенным подбородком, — Дик всегда думал, что он
сдрейфит. Но сукин сын, наверное, надеялся получить какую-
нибудь эдакую награду — досрочное освобождение, или день-
ги, или и то и другое вместе. Но скорее в аду наступит оледе-
нение, чем он получит вознаграждение. Потому что россказ-
ни преступника не являются доказательством. Доказатель-
ства — это следы, отпечатки пальцев, очевидцы, признание.
Если эти ковбои могут предъявить ему только историю, ко-
торую им рассказал Уэллс, то особенно беспокоиться не о
чем. Если уж на то пошло, Перри куда опаснее Флойда. Пер-
ри, если он сломается и начнет болтать, приведет их обоих
прямо на Перекладину. И внезапно ему открылась истина:
это Перри нужно было заставить умолкнуть. Хотя бы на той
горной дороге в Мексике. Или по пути через Мохаве. Поче-
муэто раньше не приходило ему в голову? Теперь-то пришло,
да слишком поздно.
В конце концов на следующий день в пять минут чет-
вертого Смит признал, что про Форт-Скотт он все наврал.
— Просто это была отговорка, которую Дик придумал
для своих стариков. Чтобы его отпустили на ночь. Чтобы он
мог спокойно выпить. Понимаете, папашау Дика не спускал с
него глаз, боялся, что он нарушит условия освобождения.
Поэтому мы придумали сказочку про мою сестру. Только для
того, чтобы мистер Хикок не волновался.
Во всем остальном он продолжал придерживаться
прежней версии, и как Дунц с Дьюи ни пытались сбить его с
толку и обвинить во лжи, он лишь добавлял все новые и но:
вые детали. Сегодня он вспомнил, что проституток звали
Милдред и Джейн (или Джоан). «Они нас обокрали, — тоже
припомнил он. — Смылись со всеми нашими бабками, пока мы
дрыхли». И хотя даже Дунц утратил самообладание и вместе с
галстуком и пальто сбросил свое загадочное сонливое досто-
>.
ТРУмени тоте
ХАВДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО Оу
инство, подозреваемый оставался все таким же довольным и
безмятежным; он упорно стоял на своем. Он никогда не слы-
шал ни о Клаттерах, ни о Холкомбе, ни даже о Гарден-Сити.
Через коридор от них, в прокуренной комнате, где
происходил повторный допрос Хикока, Черч и Най в основ-
ном придерживались стратегии окольного пути. Ни разу за
время этого интервью, длившегося почти три часа, никто из
них ни словом не упомянул об убийстве — и это держало зак-
люченного в постоянном напряжении. Они говорили обо всем
остальном: о взглядах Хикока на религию («Проадя все знаю.
Я там побывал. Может, где-нибудь есть и рай. Богатые обыч-
нотак и считают»); о его сексуальном прошлом («Я всегда был
абсолютно нормальный»); и снова об их с Перри блужданиях
по двум странам («Почему мы нигде не остановились? Мы ис-
кали нормальную работу. Но так ничего приличного и не на-
шли. Однажды я весь деньрыл какую-то канаву...»). Но все вер-
телось вокруг того, о чем детективы умалчивали, и у Дика от
этого заметно портилось настроение. Наконец он прикрыл
глаза и потрогал веки кончиками дрожащих пальцев. И Черч
спросил:
— Тебя что-то беспокоит?
— Голова болит. Паршиво себя чувствую.
Тогда Най сказал:
— Посмотри на меня, Дик.
Хикок повиновался, и на лице его появилось выраже-
ние, которое детектив истолковал как просьбу говорить, об-
винять и дать наконец заключенному скрыться в святилище
стойкого отрицания своей вины.
— Когда мы вчера беседовали, я сказал, что убийство
Клаттера было совершено почти идеально. Убийцы допусти-
ли только две ошибки. Первая — то, что они проморгали сви-
детеля. А вторая — что ж, сейчас я тебе покажу.
Поднявшись, он взял в углу коробку и портфель, кото-
рые принес в комнату перед началом допроса. Из портфеля
Най вынул большую фотографию.
— Это, — сказал он, положив ее на стол, — фотография
следов, обнаруженных возле тела мистера Клаттера. А здесь, —
он открыл коробку, — сапоги, которые их оставили. Твои са-
поги, Дик.
труменн ото
_ХЯАДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО ——— О58
Хикок посмотрел и отвел взгляд. Он поставил локти
на колени и закрыл голову руками.
— Смит, — продолжал Най, — был еще неосторожнее.
У нас есть и его сапоги тоже, и их подошвы в точности совпа-
дают с другими следами. Кровавыми.
Черч расставил последние точки над «1»:
— Теперь о том, что будет с тобой дальше, Хикок, —
сказал он. — Ты вернешься в Канзас. Тебе будет предъявлено
обвинение в четырех убийствах первой степени. Пункт пер-
вый: пятнадцатого ноября 1959 года некто Ричард Юджин
Хикок незаконно, преступно, преднамеренно и по собствен-
ной воле лишил жизни Герберта У. Клаттера. Пункт второй:
пятнадцатого ноября 1959 года тот же самый Ричард Юджин
Хикок незаконно...
Хикок сказал:
— Клаттеров убил Перри Смит. — Он поднял голову и
медленно выпрямился на стуле, словно боксер, который, по-
шатываясь, поднимается с ковра. — Это Перри. Я не смог его
остановить. Он всех их убил.
Почтмейстерша Клэр, наслаждаясь чашечкой кофе в
«Кафе Хартман», выразила неудовольствие тем, что радио
играет слишком тихо.
— Сделайте погромче,— потребовала она.
Радио было настроено на волну станции Гарден-Сити.
Она услышала слова «...После своего драматического призна-
ния Хикок, рыдая, вышел из комнаты для допроса и в коридо-
ре потерял сознание. Агенты Канзасского бюро расследова-
ний едва успели его подхватить. Они говорят, что, по словам
Хикока, он и Перри Смит вторглись в жилище Клаттера, на-
деясь найти там сейф с десятью тысячами долларов как мини-
мум. Но не найдя сейфа, они связали всех членов семьи и за-
стрелили их одного за другим. Смит не подтверждает и не от-
рицает своей причастности к преступлению. Когда ему сооб-
щили, что Хикок подписал признание, Смит сказал: «Я хотел
бы увидеть эту бумагу», но его просьба была отклонена. Сле-
дователи пока отказываются суверенностью утверждать, кто
из задержанных стрелял в жертв. Они напоминают, что пока
им известна только версия Хикока. Агенты Канзасского бюро
трумени поте ХАВДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО. 20
расследований, сопровождающие задержанных в Канзас, уже
выехали из Лас-Вегаса. Ожидается, что машины прибудут в
Гарден-Сити в среду вечером. Тем временем окружной проку-
рор Дуэйн Уст...»
— Развели, значит, — сказала миссис Хартман. — Дога-
дались, надо же. Неудивительно, что этот гад упал в обморок.
Остальные — миссис Клэр, Мейбл Хелм и молодой
фермер схриплым голосом, который зашел купить жеватель-
ного табака «Браунз Мул» — заговорили все разом. Миссис
Хелм промокнула глаза бумажной салфеткой.
— Я не буду слушать, — сказала она. — Я не должна. И я
не буду.
«...Новость о том, что в деле наступил перелом, не
вызвала большого оживления в Холкомбе, поселке, располо-
женном в полумиле от дома Клаттеров. Но в целом горожане
в количестве двухсот семидесяти человек почувствовали об-
легчение...»
Молодой фермер вскричал:
— Облегчение! Вчера ночью, когда об этом сказали по
телевизору, моя жена знаете что сделала? Разревелась, как
маленькая.
— Тихо, — сказала миссис Клэр. — Тут про меня.
«...И почтмейстер Холкомба миссис Миртл Клэр ска-
зала, что местные жители рады тому, что дело раскрыто, но
некоторые из них до сих пор считают, что в нем могут быть
замешаны и другие люди. Она говорит, что многие до сих пор
запирают двери на засов и держат ружья наготове...
Миссис Хартман засмеялась:
—О, Мирт! — воскликнула она. — Комуты все это наго-
ворила?
— Репортеру из «Телеграм».
Мужчины, которые хорошо знают миссис Клэр, обра-
щаются с ней так, как будто она тоже мужчина. Фермер хлоп-
нул ее по спине и сказал:
— Черт возьми, Мирт. Ну и дела, дружище. Ты что же,
думаешь, что кто-то из нас приложил к этому руку?
Разумеется, именно так миссис Клэр и думала, и хотя
обычно ее мнение никто не разделял, на сей раз она была не
одинока, поскольку большинство жителей Холкомба, прожив
>.
труменн ото
ЖАВДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО 940
в течение семи недель среди сплетен и слухов, взаимного не-
доверия и подозрений, похоже, были разочарованы тем, что
убийцей оказался кто-то со стороны. В самом деле, значитель-
ная часть жителей поселка отказывалась верить тому, что во
всем виноваты какие-то два незнакомца, два пришлых граби-
теля. Как сказала миссис Клэр, «может, это и их рук дело, этих
парней, но тут все не так просто. Погодите. Когда-нибудь они
докопаются до сути, и тогда-то уж мы узнаем, кто за всем этим
стоит. Кому Клаттер перешел дорогу. Кто был мозгом».
Миссис Хартман вздохнула. Она надеялась, что Мирт
заблуждается. Миссис Хелм сказала:
— А я надеюсь, что их запрут покрепче. Не очень-то
весело знать, что они совсем рядом.
— О, я не думаю, что есть о чем волноваться, мэм, —
сказал молодой фермер. — Сейчас эти парни нас с вами боят-
ся больше, чем мы их.
Аризона. Край ястребов, гремучих змей и высоких
красных скал. По шоссе, пересекающему полынные склоны
Столовых гор, мчатся две машины. За рулем головной маши-
ны — Дьюи; рядом сним Перри Смит, на заднем сиденье Дунц.
На Смита надеты наручники, соединенные короткой цепоч-
кой!с ремнем безопасности. Это приспособление настолько
ограничивает его движения, что он не может закурить без
посторонней помощи. Когда он хочет сигарету, Дьюи при-
ходится ее раскуривать и вставлять ему в рот. Детективу не-
приятно это делать, для него это слишком интимное дей-
ствие — из тех, какие он совершал, когда ухаживал за своей
женой.
В целом заключенный не обращает внимания на своих
конвоиров и наих периодические попытки подхлестнуть его с
помощью выдержек из записанного на магнитофон признания
Хикока: «Он говорит, что пытался тебя остановить, Перри, но
не смог. Говорит, что боялся, что ты его тоже застрелишь», и
«Да, сэр Перри. Во всем виноват один ты. Сам Хикок, если ему
верить, и блохи на собаке не обидит». Все это — во всяком слу-
чае, на первый взгляд — Смита совершенно не волнует. Он про-
должает рассматривать пейзаж, читать дурацкие стишки и счи-
тать скелеты койотов, украшающие ограды ранчо.
трумени сте ХЯЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
ФУ
Дьюи, не ожидая никакой особенной реакции, гово-
рит:
— Хикок нам сказал, что ты прирожденный убийца.
Говорит, тебе убить — раз плюнуть. По его словам, однажды в
Лас-Вегасе ты убил одного цветного велосипедной цепью.
Забил его до смерти забавы ради.
Кудивлению Дьюи, заключенный ахнул. Перри крута-
нулся на месте, чтобы посмотреть через заднее стекло на вто-
рой автомобиль и заглянуть внутрь: «Крутой парень!» Потом
повернулся обратно и уставился на темную полосу пустого
шоссе.
— Я думал, это все ваши штучки. Я вам не верил. Зна-
чит, Дик проболтался. Крутой парень! Да, просто кремень. Не
обидит и блохи на собаке. Только задавит собаку, и все. — Он
сплюнул. — Я неубивал ниггера.
Дунц ему поверил; просмотрев все папки с нераскры-
тыми убийствами в Лас-Вегасе, он выяснил, что по крайней
мере этого преступления Смит не совершал.
— Я никогда не убивал никаких черномазых. Но Дик
думал, что это правда. Я всегда знал, что если мы когда-нибудь
попадемся, если Дик когда-нибудь расколется, то он и о нигге-
ре растреплет. — Он снова сплюнул. — Так, значит, Дик меня
боялся? Это забавно. Я удивлен. Только он не знает, что я едва
его не застрелил.
Дьюи раскурил две сигареты, одну для себя, другую для
заключенного.
— Расскажи нам об этом, Перри.
Смит затянулся, закрыв глаза, и объяснил:
— Я просто думаю, хочу вспомнить, как все было. — Он
надолго замолчал. — Все началось с письма, которое я полу-
чил, когда был в Буле, штат Айдахо. Тогда был сентябрь, а
может, октябрь. Письмо было от Дика. Он писал, что скоро
разбогатеет. Что ему подфартило. Я ему не ответил, но он на-
писал снова и уговаривал меня приехать в Канзас и войти в
долю. Он никогда не уточнял, что это за «фарт». Просто гово-
рил — «верняк». Теперь я могу сказать, что у меня была другая
причина вернуться в Канзас приблизительно в это же время.
Это моеличное дело, и я о нем умолчу — оно не имеет отноше-
ния кубийству. Только если бы не это, я бы туда не поехал. Но
>
я поехал, и Дик встретил меня на автобусной станции в Кан-
зас-Сити. Мы отправились на ферму кего родителям. Но они
не хотели, чтобы я там оставался. Я очень чувствительный;
обычно я знаю, что люди чувствуют. Вот вы, например, — он
имел в виду Дьюи, хотя и не посмотрел в его сторону. — Вам
неприятно раскуривать для меня сигарету. Но это ваша ра-
бота. Я вас не виню. Не больше, во всяком случае, чем мама-
шу Дика. На самом деле она очень славная. Но она знала, кто
я такой — друг из колонии, — и не хотела, чтобы я оставался
в ее доме. Господи, да я был только рад переехать в отель.
Дик отвез меня в Олат. Мы купили пива, отнесли его в но-
мер, и тогда Дик рассказал, что у него на уме. Он сказал, что
после того, как я вышел из Лансинга, он сидел вместе с од-
ним парнем, который когда-то работал на богатого фермера
в западном Канзасе. Мистера Клаттера. Дик нарисовал мне
план дома Клаттера. Он знал, где что находится — двери,
коридоры, спальни. Он сказал, что одна из комнат нижнего
этажа используется в качестве кабинета и там есть сейф, вде-
ланный в стену. Он сказал, что мистеру Клаттеру этот сейф
нужен потому, что у него всегда на руках крупные суммы на-
личных. Не меньше десяти тысяч долларов. План состоял в
том, чтобы обчистить сейф, а если нас кто-нибудь увидит,
прикончить свидетеля. Дик, наверное, миллион раз повто-
рил: «Никаких свидетелей».
Дьюи сказал:
— И сколько, он думал, окажется этих свидетелей? Я
имею ввиду — сколько человек он ожидал застать в доме Клат-
тера?
— Я тоже хотел это выяснить. Но он и сам точно не
знал. По крайней мере четверых. Возможно, шестерых. Надо
было учитывать, что могут быть гости. Он считал, что мы дол-
жны быть готовы справиться с дюжиной.
Дьюи застонал, Дунц присвистнул, а Смит, улыбнув-
шись бледной улыбкой, добавил:
— Мне тоже показалось, что двенадцать человек — это
перебор. Но Дик на все говорил — «верняк». Мы, говорил,
пойдем туда и размажем их мозги по всем стенам. У меня было
такое настроение, что я потащился за ним. Но еще — чтобы
быть до конца честным — я верил вДика. Он казался мне прак-
ТРУмНнтоте
ХАЙЯНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО ОДС
тичным, мужественным, да и деньги мне были нужны не мень
ше, чем ему. Я хотел получить свое и свалить в Мексику. Ноя
надеялся, что мы сможем обойтись без насилия. Если наде-
нем маски. Мы много об этом спорили. По пути в Холкомб я
хотел остановиться и купить черные чулки, чтобы надеть на
голову, но Дик считал, что его узнают даже под чулком, пото-
му что у него перекошенная физиономия. И все равно, когда.
мы приехали в Эмпорию...
Дунц перебил:
— Погоди, Перри. Ты забегаешь вперед. Вернись в
Олат. Во сколько вы оттуда уехали?
— В час. В час тридцать. Мы отправились сразу после
завтрака и заехали в Эмпорию. Там мы купили резиновые пер-
чатки и моток шнура. Нож, ружье и патроны Дик взял из дома.
Ноон не захотел искать черные чулки. Мы здорово повздори-
ли по этому поводу, и где-то в пригороде Эмпории, увидев ка-
толическую больницу, я уговорил его остановиться, зайти туда
и попытаться купить черные чулки у монашек. Я знал, что
они такие носят. Но он только сделал вид. Вышел и сказал,
что они ему не продали. Я был уверен, что он даже не стал
спрашивать, и Дик сам признался: сказал, что это была дурац-
кая мысль, что монашки могли принять его за сумасшедшего.
После этого мы не останавливались до самого Грейт-Бенда.
Там мы купили пластырь. И пообедали. Съели мы много, и я
задремал в машине. Когда я проснулся, мы уже въезжали в Гар-
ден-Сити. Город был словно вымерший. Мы остановились за-
правиться на бензоколонке...
Дьюи спросил, не помнит ли он, на какой именно.
— Кажется, это была «Филипс-66».
— Сколько было времени?
— Около полуночи. Дик сказал, что до Холкомба оста-
лось семь миль. Весь остаток пути он говорил сам с собой —
здесь должно быть то, здесь должно быть это, вспоминал, что
ему рассказывал этот тип. Я даже не заметил, как мы проско-
чили Холкомб, — такой это маленький поселок. Мы пересе-
кли железную дорогу. Внезапно Дик сказал: «Это здесь, это дол-
жно быть здесь». Там был въезд на частную дорогу, обсажен-
ную деревьями. Мы притормозили и погасили фары. Они
были не нужны. Хватало луны. На небе не было ни облачка,
>
трумени ото
ХАВДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО ——— ОДД
ничего. Только эта полная луна. Светло было как днем, и ког-
да мы свернули на дорожку, Дик сказал: «Погляди, какой раз-
мах! Амбары! А дом! И не говори мне, что у этого парня не
водятся деньги». Но мне не понравилась атмосфера этого ме-
ста: чересчур солидная. Мы остановились в тени деревьев.
Пока мы там сидели, зажегся свет — не в главном доме, а в ма-
леньком домике в сотне ярдов левее. Дик сказал, что там жи-
вет работник; на его плане это было отмечено. Но оказалось,
что этот проклятый домик ближе к дому Клаттера, чем пред-
полагалось. Потом свет погас. Мистер Дьюи — вы говорили
про свидетеля. Это вы его имели в виду — работника?
— Нет. Он не слышал ни звука. Но его жена укачивала
больного ребенка. Он сказал, что они всю ночь не спали.
— Больной ребенок. А я-то думал... Пока мы еще сиде-
ли, свет снова зажегся и снова погас. И я, конечно, занерв-
ничал. И сказал Дику, что выхожу из игры. Если он собирает-
ся туда идти, пусть идет один. Он завел мотор, и я подумал —
уезжаем, слава Богу. Я всегда доверял своим предчувствиям;
они не раз спасали мне жизнь. Но на полпути к шоссе Дик
остановился. Он был зол как черт. Я понимал, о чем он дума-
ет. Вот собрался сорвать такой куш, вот мы проделали такой
долгий путь, а теперь этот придурок хочет пойти на попят-
ный. Он сказал: «Может ты думаешь, что у меня кишка тонка
пойти туда одному? Что ж, клянусь Богом, я покажу тебе, у
кого из нас кишка тонка». В машине была какая-то выпивка.
Мы оба глотнули, и я сказал ему: «Ладно, Дик. Я с тобой».
Мы повернули обратно. Остановились там же, где до этого,
в тени деревьев. Дик надел перчатки; я тоже. Он взял нож и
фонарь. Я нес ружье. В лунном свете дом казался огромным
и пустым. Помню, я молился, чтобы там и в самом деле нико-
го не было...
Дьюи перебил:
— Новы же видели собаку?
— Нет.
— Там был старый пес, который боится оружия. Мы не
могли понять, почемуон не залаял. Единственное объяснение
— он увидел ружье и убежал.
— Ну, я не видел ни собак, ни людей. Вот почему я не
поверил, когда вы сказали, что есть очевидец.
трумени от. ХАЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
од
— Не очевидец. Свидетель. Человек, чьи показания
связывают тебя и Хикока с этим убийством.
— А-а. Угу. Угу. Он, значит. А Дик всегда говорил, что
он побоится. Ха!
Дунц, не давая Перри уклониться от темы, напомнил:
— Хикок взял нож. Ты нес ружье. Как вы попали в дом?
— Дверь была не заперта. Боковая дверь. Черезнеемы
сразу попали в кабинет мистера Клаттера. Подождали в тем-
ноте. Прислушались. Но ничего, кроме ветра, не услышали.
Снаружи завывало не на шутку. Было слышно, как шумит ли-
ства. Единственное окно закрывали жалюзи, но сквозь них
проникал лунный свет. Я закрыл их наглухо, и Дик включил
фонарь. Мы увидели стол. Сейф должен был находиться в сте-
не сразу за столом, но мы не могли его найти. Стена была об-
лицована панелями, на ней висели книжные полки и карты в
рамках. На одной полке я заметил потрясающий бинокль и
решил, что, когда мы будем уходить, я его заберу.
— И забрал? — спросил Дьюи, поскольку бинокль ни-
где не упоминался.
Смит кивнул.
— Мы его продали в Мексике.
— Извини. Продолжай.
— Ну вот, когда мы не смогли найти сейф, Дик погасил
фонарь, и мы в темноте двинулись через гостиную. Дик про-
шептал мне, чтобы я шел потише. Но он сам шумел не меньше
меня. Мы прошли по коридору и увидели дверь. Дик вспом-
нил план и сказал, что там спальня. Он снова зажег фонарь и
открыл дверь. Мужчина, который был в комнате, спросил:
«Это ты, дорогая?» Мы его разбудили, и он моргал спросонья.
«Это ты, дорогая?» Дик спросил его: «Вы мистер Клаттер?»
Тогда он окончательно проснулся, сел и сказал: «Кто здесь?
Что вам нужно?» И Дик сказал ему, очень вежливо, словно мы
с ним были парочкой коммивояжеров: «Мы хотели погово-
рить с вами, сэр, в вашем кабинете, если можно». И мистер
Клаттер, босиком, в одной пижаме, прошел с нами в кабинет
и включил там свет.
— До сих пору него не было возможности хорошень-
ко нас рассмотреть. Я думаю, что когда он нас разглядел, он
испытал шок. Дик сказал: «Сэр, все, что мы от вас хотим, это
трумен ото
ЖААЯНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО ОД
чтобы вы показали нам, где сейф». Но мистер Клаттер спро-
сил: «Какой сейф?» Он заявил, что у него нет никакого сейфа.
Я не сомневался, что это правда. Такое у него было лицо. По
нему сразу было видно, что этот человек никогда не врет. Но
Дик заорал на него: «Не ври, сукин сын! Я знаю, что у тебя
есть сейф!» У меня возникло такое чувство, что с мистером
Клаттером никто никогда так не разговаривал. Но он смо-
трел Дику прямо в глаза и очень спокойно сним говорил. Ска-
зал, что ему очень жаль, ноу него просто нет никакого сейфа.
Дик приставил ему к груди нож и сказал: «Быстро показывай,
гдеутебя сейф, ато пожалеешь». Но мистер Клаттер — конеч-
но, видно было, что он боится, но голос у него не дрожал —
продолжал уверять, что сейфау него нет.
— Примерно вэтот момент я заметил телефон. Тот, что
был в кабинете. Я выдрал провод и спросил мистера Клатте-
ра, естьли в доме еще аппарат. Он сказал — да, в кухне. Я взял
фонарь и пошел на кухню — она была довольно далеко от ка-
бинета. Найдя телефон, я оторвал трубку и перекусил провод
плоскогубцами. Потом, по пути назад, я услышал шум. Скрип
наверху. Я остановился у подножья лестницы, ведущей на вто-
рой этаж. Там было темно, но я осмелился включить фонарь.
Я мог бы поклясться, что там кто-то есть. На верху лестницы
на фоне окна был виден чей-то силуэт. Потом он исчез.
Дьюи подумал, что это, наверное, была Нэнси. Он ча-
сто представлял себе, исходя из того, что золотые часики были
найдены в носке ее туфли в шкафу, что Нэнси проснулась, ус-
лышав, что в доме посторонние, решила, что это воры, и бла-
горазумно спрятала часики, самую ценную из своих личных
вещей.
— Я подумал — вдруг там кто-нибудь с ружьем. Но Дик
не стал бы меня даже слушать: он слишком увлекся игрой в
крутого парня. Гонял мистера Клаттера как зайца. Теперь он
привел его назад в спальню и пересчитал деньги в его бумаж-
нике. Там было около тридцать долларов. Дик бросил бумаж-
ник на кровать и сказал: «У вас в доме должны быть еще день-
ги. Вы же богач и живете в таком большом доме». Мистер
Клаттер сказал, что это все его наличные деньги, и объяснил,
что он всегда расплачивается чеками. Он предложил выпи-
сать чек; но Дик только еще больше разбушевался: «Мы что,
трумени стХААДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
Ули
монголы, по-вашему?» Мне показалось, что Дик сейчас его уда-
рит, и я сказал: «Дик, послушай меня. Там наверху кто-то про-
снулся». Мистер Клаттер заверил нас, что наверху только его
жена, сын и дочь. Дик спросил, есть ли деньги у его жены, и
мистер Клаттер сказал, что если есть, то очень мало, несколь-
ко долларов, и попросил нас — очень трогательно для челове-
ка, которому угрожают оружием, — пожалуйста, не трогайте
ее, она инвалид и долгое время болела. Но Дик заставил его
отвести нас наверх.
— У подножья лестницы мистер Клаттер включил лам-
почку, которая освещала верхний коридор, и пока мы подни-
мались, сказал: «Не понимаю, зачем вам, ребята, это понадо-
билось. Я вам ничего плохого не сделал. И вообще впервые в
жизни вас вижу». Дик сказал ему: «Заткнись! Говорить будешь,
когда тебя спросят». В коридоре никого не было, и все двери
были закрыты. Мистер Клаттер показал комнаты, где спали
дети, а потом открыл дверь в спальню жены. Он зажег лампу
возле ее кровати и сказал ей: «Все в порядке, дорогая, не бой-
ся. Этим людям просто нужны деньги». Это была худая, сла-
бая женщина в длинной белой ночной рубашке. Едва открыв
глаза, она сразу начала плакать и сказала мужу: «Любимый, у
меня нет денег». Он ласково погладил ее по руке и сказал:
«Ну, не плачь, дорогая. Ничего страшного. Просто я дал этим
людям все деньги, которые у меня были, но им нужно боль-
ше. Они думали, что у нас в доме есть сейф. Я им объяснил,
что нет». Дик поднял руку, словно собирался ударить его по
губам, и сказал: «Тебе было велено молчать!» Миссис Клат-
тер сказала: «Но мой муж говорит вам святую правду. У нас
нет сейфа». Дик огрызнулся: «Я отлично знаю, что есть. И я
не уйду, пока его не найду». Потом он спросил, где ее коше-
лек. Кошелек лежал в ящике бюро. Дик вывернул его наизнан-
ку. Там оказалась какая-то мелочь и пара долларов. Я поманил
Дика в коридор: хотел обсудить ситуацию. Как только мы
вышли, я сказал...
Дунц перебил его и спросил, могли ли мистер и мис-
сис Клаттер подслушать их разговор.
— Нет. Мы не отходили далеко, чтобы не спускать с
них глаз, но говорили шепотом. Я сказал Дику: «Эти люди го-
ворят правду. А врет как раз твой дружок Флойд Уэллс. Нет
>.
трумени ото
ХАЯДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО ОД
здесь никакого сейфа, так что надо мотать отсюда». Но Дику
было стыдно признать свое поражение. Он сказал, что не ус-
покоится, пока не обыщет весь дом. Он сказал, что надо всех
связать, и тогда у нас будет время на поиски. Спорить с ним
было невозможно, так он разгорячился. Он упивался тем, что
все зависят отего милости. Рядом с комнатой миссис Клаттер
была ванная. Мы придумали запереть родителей в ванной,
потом разбудить детей, тоже запихнуть их сюда, а затем выпус-
кать их по одному и привязывать в разных частях дома. А когда
мы найдем сейф, сказал Дик, мы перережем им глотки. Стре-
лять нельзя, сказал он: слишком много шума.
Перри нахмурился и потер колени.
— Дайте-ка вспомнить. После этого все как-то услож-
нилось. Сейчас я вспомню. Да. Да, я взял стул из коридора и
поставил его в ванной. Чтобы миссис Клаттер могла сесть. Нам
ведь сказали, что она инвалид. Когда мы их там запирали,
миссис Клаттер плакала и просила нас: «Пожалуйста, не при-
чиняйте никому вреда. Пожалуйста, не обижайте моих детей».
А ее муж обнимал ее за плечи и говорил: «Дорогая, эти парни
не собираются никого обижать. Им просто нужны деньги».
— Мы пошли в комнату мальчика. Он не спал и лежал
так тихо, словно боялся пошевелиться. Дик велел ему встать,
но он замешкался, тогда Дикударил его, вытащил из кровати,
и я сказал: «Не бей его, Дик». А мальчику — он был в одной
футболке — велел надеть штаны. Он надел синие джинсы, и
как только мы заперли его в ванной, из своей комнаты вышла
девочка. Она была полностью одета, словно проснулась уже
давно. То есть на ней были носки, тапочки, кимоно, а волосы
были убраны под платок. Она пыталась улыбаться. Она сказа-
ла: «осподи, что это такое? Какая-то шутка?» Но не думаю,
что она приняла нас за шутников, особенно после того, как
Дик открыл дверь в ванную и затолкал ее туда...
Дьюи представил себе всю картину: члены семьи, крот-
кие и испуганные, но не подозревающие о том, какая их ждет
участь. Если бы Герб хотя бы на мгновение заподозрил, что
задумали эти грабители, он бы сопротивлялся. Он был чело-
век мягкий, но сильный и отнюдь не трус. Элвин Дьюи был
его другом и точно знал, что Герб дрался бы насмерть, защи-
щая жизнь Бонни и своих детей.
— Дик остался караулить у двери ванной, а я пошел на
разведку. Я обшарил комнату девочки и нашел маленький коше-
лек, похожий на кукольный. Внутри лежал серебряный доллар.
Как-то так вышло, что я его уронил, он покатился по полу и за-
катился под стул. Мне пришлось опуститься на колени. И вэтот
момент я как будто увидел себя со стороны. Словно в каком-то
психованном фильме. Меня чуть не стошнило. Я почувствовал
отвращение. Дик-то все болтал о сейфе богатого человека, а я
здесь ползаю на брюхе, чтобы украсть у ребенка серебряный
доллар. Один доллар. И ради него я ползаю на брюхе.
Перри стискивает колени, просит у детективов аспи-
рин, благодарит Дунца за таблетку, прожевывает ее и говорит:
— Но что поделаешь. Не стоит пренебрегать никакой
добычей. Я обшарил комнату мальчика. Там небыло ни цен-
та. Зато явспомнил про бинокль, который видел в кабинете
мистера Клаттера. Я спустился за ним напервый этаж, потом
отнес бинокль и радио в машину. Снаружи было холодно и
ветрено, и от этого мне стало полегче. Луна светила так ярко,
что видно было на много миль вокруг. И я подумал: может,
уйти отсюда к чертовой матери? Дойти до шоссе, поймать
попутку. Мне совсем не хотелось возвращаться в дом. И все
же - как бы вам объяснить? — я не мог собой распоряжаться.
Как будто я читал какой-то рассказ. И должен бы узнать, что
будет дальше, чем все закончится. В общем, я снова поднялся
наверх. А потом... Что же было дальше? Ага, вот тогда-то мы
их и связали. Первым — мистера Клаттера. Мы вызвали его из
ванной, я связал ему руки и отвел в подвал...
Дьюи перебил:
— Один и без оружия?
— У меня был нож.
— Но Хикок остался сторожить наверху? — уточнил
Дьюи.
— Правильно, чтобы они не подняли шума. Но все рав-
но, помощьмне была не нужна. С веревкой я обращаться умею.
Всю жизнь узлы вязал.
Дьюи спросил:
— Ты зажег фонарь или включил свет в подвале?
— Включил свет. Подвал был разделен на две части.
В одной, судя по всему, была комната для игр. Я отвел Клатте-
>
ра в другую половину, там стоял котел. Я увиделу стены боль-
шую картонную коробку. Коробку из-под матраца. Мне было
неловко просить его ложиться на холодный пол, поэтому я
бросил на пол коробку, смял ее и велел ему лечь на нее.
Водитель сквозь зеркальце заднего вида бросил на свое-
го напарника многозначительный взгляд, и Дунц легонько кив-
нул, признавая свое поражение. До сих пор никто не разделял
мнения Дьюи о том, что коробка от матраца была положена на
пол ради удобства мистера Клаттера, и на основании подобных
намеков и других мимолетных признаков нелогичного, эксцент-
ричного сострадания детектив пришел квыводу, что по крайней
мере один изубийц не был совершенно лишен сердца.
— Я связал ему ноги, потом привязал к ним его руки и
спросил, не режут ли ему веревки. Он сказал, что не слишком,
но попросил не трогать его жену. Мол, не нужно ее связывать —
она не начнет кричать и не станет пытаться выбежать из дома.
Он сказал, что она много лет проболела и только-только нача-
ла поправляться, а такой инцидент может замедлить ее выз-
доровление. Я знаю, что ничего смешного в этом нет, но не
мог удержаться от смеха — он еще говорил о «замедлении».
— Затем я привел вниз мальчишку. Сначала в ту же ком-
нату, где был его отец. Привязал его за руки к верхней паро-
вой трубе. Но потом я подумал, что это небезопасно. Он мог
как-нибудь освободиться и развязать своего старика, или на-
оборот. Поэтому я перерезал шнур и отвел мальчика в игро-
вую, где стояла удобная с виду кушетка. Я привязал его ноги к
ножке кушетки, связал ему руки, а потом сделал петлю вокруг
его шеи, так, чтобы, если он начнет вырываться, он стал сам
себя душить. Пока я колдовал над ним, я положил нож на та-
кой... ну, что-то типа сундука из кедра; он был только что по-
крытлаком, и весь подвал им пропах. Так он попросил, чтобы
я не клал туда нож. Сундук он мастерил кому-то в подарок.
Кажется, он сказал, на свадьбу сестре. Когда я от него отошел,
мальчик раскашлялся, и тогда я подложил ему под голову по-
душку. Потом я выключил свет...
Дьюи спросил:
— Но рот им ты не заклеил?
— Нет. Рты мы стали заклеивать позже, после того, как
я связал обеих женщин в спальнях. Миссис Клаттер все еще
трумени ото ХААДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО 05]
плакала, но в то же время она попросила меня проследить за
Диком. Она не доверяла ему, а про меня сказала, что я при-
личный молодой человек. Я в этом уверена, сказала она, и за-
ставила мнеей пообещать, что я не дам Дику причинить кому-
нибудь вред. Я думаю, что на самом деле она имела в виду доч-
ку. Я и сам за нее волновался. Я подозревал, что Дик кое-что
замышляет, а мне это было не по душе. Когда я связал миссис
Клаттер, само собой, оказалось, что Дикуже притащил девоч-
ку в спальню. Она лежала в кровати, а он сидел на краешке и с
ней разговаривал. Я это дело пресек; велел ему поискать пока
сейф. После того как он ушел, я связал ей ноги вместе, а руки
связал за спиной. Потом я накрыл ее, подоткнул покрывало,
так что снаружи оставалась только голова. Возле кровати сто-
яло небольшое мягкое кресло, и я решил немного отдохнуть;
ноги у меня горели — то по лестнице вверх-вниз, то на коле-
нях ползай. Я спросил Нэнси, есть лиу нее друг. Она сказала:
да, есть. Она изо всех сил старалась держаться раскованно и
дружелюбно. Она мне очень понравилась. Милая девочка,
очень красивая и никакая не испорченная, ничего такого. Она
мне о себе довольно много успела рассказать. О школе, о том,
что она собирается поступить в университет изучать музыку
и искусство. О лошадях. Сказала, что после танцев больше
всего любит скакать на лошади, и я ей рассказал, что моя мать
была чемпионкой родео.
— Еще мы говорили о Дике; понимаете, любопытно
мне стало, что он ей нарассказывал. Кажется, она его спроси-
ла, почему он занимается такими делами. Грабит людей. Ха,
он ей наплел какую-то душещипательную муть — якобы он си-
рота и рос в приюте, и никто его никогда не любил, и из род-
ни у него была только сестра, которая жила с мужчинами, а
они не брали ее замуж. Все время, пока мы говорили, до нас
доносилась сумасшедшая беготня снизу. Дик искал сейф. За-
глядывал за картины. Простукивал стены. Тук-тук-тук. Словно
какой-то психованный дятел. Когда он вернулся, я, просто
чтоб уж совсем его опустить, спросил, нашел ли он сейф. Яс-
ное дело, ничего он не нашел, но сказал, что в кухне нашел
еще один кошелек. С семью долларами.
Дунц спросил:
— Сколько вы к этому моментууже находились в доме?
— Около часа.
— А когда вы заклеили жертвам рты?
— Сразу после этого. Начали с миссис Клаттер. Я за-
ставил Дика мне помогать — потому что не хотел оставлять
его наедине сдевочкой. Я нарезал пластырь длинными поло-
сами, а Дик обмотал ими голову миссис Клаттер, словно му-
мию. Он спросил ее: «Чего вы все плачете? Вас же никто не
трогает», — потом выключил лампу возле ее кровати и сказал:
«Спокойной ночи, миссис Клаттер. Спите». Потом, когда мы
шли по коридору в комнату Нэнси, он мне сказал: «Сейчас я
откупорю эту малышку». А я сказал: «Ага. Только сначала тебе
придется меня убить». Кажется он даже подумал, что ему по-
слышалось. Он сказал: «А тебе-то что? Черт, ну хочешь, тоже
вставишь ей потом». Я таких просто презираю. Кто не умеет
своими сексуальными желаниями управлять. Господи, как я не-
навижу такие вещи. Я ему сказал прямо: «Оставь ее в покое, а
не то я разбушуюсь». Ух, как ему это не понравилось, но он
понял, что сейчас нет времени устраивать тут кровавую дра-
ку. Так что он сказал: «Ладно, дружок. Раз тебе не нравится, не
будем». В итоге мы так ей рот и не заклеили. Мы погасили
свет в коридоре и спустились в подвал.
Перри колеблется. Он задает вопрос, но высказывает
его в форме утверждения: «Держу пари, он ни слова не сказал
о том, что хотел изнасиловать девочку».
Дьюи подтверждает, что он прав, но добавляет, что
если не считать явно скорректированного описания собствен-
ного поведения, история Хикока совпадает с тем, что гово-
рит Смит. Детали отличаются, диалоги не идентичны, но в
главном оба рассказа — по крайней мере до сих пор — подтвер-
ждают друг друга.
— Возможно. Но я знал, что он не скажет про девочку.
Готов был поставить последнюю рубашку.
Дунц сказал:
— Перри, я вел счет лампам. По моим подсчетам, пос-
ле того как вы погасили свет наверху, дом оказался в темноте.
— Правильно. И больше мы свет не зажигали. Только
фонарь. Дик нес фонарик, когда мы пошли заклеивать рот
мистеру Клаттеру и мальчишке. Прямо перед тем, как я зале-
пил.ему рот, мистер Клаттер. меня спросил — и это были его
ТРмени ото ХИЙЯНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО ОСЗ
последние слова, — как там его жена, все ли с ней в порядке, и
я ему сказал, что с ней все прекрасно, она легла спать, и еще
сказал, что уже недалеко утро, их обязательно кто-нибудь най-
дет, и тогда все это: мы с Диком и все остальное — покажется
им далеким сном. Я не заговаривал ему зубы. Я на самом деле
нехотел причинять ему никакого зла. По-моему, он был очень
славным джентльменом. Спокойным, вежливым. Так я думал
вплоть до той секунды, когда перерезал ему горло.
— Погодите. Я опять забегаю вперед. — Перри хмурит-
ся. Он начинает растирать колени; раздается лязг наручни-
ков. — Потом, то есть после того, как мы им заклеили рты, мы
с Диком отошли в угол обсудить наше положение. Помните,
мы же вроде как повздорили. В тот момент меня чуть не тош-
нило, когда я думал, что когда-то восхищался им, упивался его
хвастовством. Я ему сказал: «Ну что, Дик? Колеблешься?» Он
не ответил. Я сказал: «Если оставить их в живых, маленьким
сроком мы не отделаемся. Десять лет, самое меньшее». Он по-
прежнему молчал. В руках у него был нож. Я попросилу него
этот нож и сказал: «Ну хорошо, Дик. Пора приступать». Но я
не собирался этого делать. Я хотел вызвать его наблеф, заста-
вить его меня отговаривать, заставить его признать, что он
притворщик и трус. Видите ли, между нами с Диком что-то
было. Я встал на колени около мистера Клаттера, и боль в су-
ставах напомнила мне о том чертовом долларе. Серебряный
доллар. Позор. Отвращение. И ониеще мне запретили возвра-
щаться в Канзас. Но я не понимал, что я делаю, пока не услы-
шал звук. Как будто кто-то тонет. Крик из-под воды. Я вручил
Дику нож и сказал: «Прикончи его. Тебе станет лучше». Дик
попытался — или притворился, что пытается. Ноу этого че-
ловека сил было на десятерых — он наполовину вырвался из
веревок, рукиу него уже были свободны. Дик запаниковал. Ему
хотелось побыстрее слинять. Но я не дал емууйти. Этот чело-
век все равно умер бы, я знаю, но я не мог его так оставить. Я
велел Дику держать фонарь и светить мне, а сам прицелился
из ружья. Комната просто взорвалась. Стала голубого цвета.
Просто вспыхнула синим. Боже, я немогу понять, почему гро-
хота не было слышно за двадцать миль.
Этот грохот звучал в ушах Дьюи, почти оглушал его и
заслонял тихий шепчущий голос Смита. Но голос затягивал,
>
извергая поток звуков и образов: Хикок ищет пустую гильзу;
спешка, спешка, голова Кеньона в круге света, ропот приглу-
шенной мольбы, потом Хикок снова ползает в поисках стре-
ляной гильзы; комната Нэнси. Нэнси слушает, как сапоги
скрипят по деревянной лестнице, поднимаяськ ней. Глаза Нэн-
си, Нэнси видит, как свет фонарика ищет цель («Она сказала:
“О, нет! Пожалуйста! Нет! Нет! Нет! Нет! Не надо! О, пожа-
луйста, не надо! Пожалуйста!” Я передал ружье Дику и сказал
ему, что я свою часть сделал. Он прицелился, и она отвернула
лицо к стене»); темный коридор, убийцы спешат к последней
двери. Возможно, после всего, что она услышала, Бонни бла-
гословила их скорый подход.
— Эту последнюю гильзу мы заколебались искать. Дик
нашарил ее под кроватью. Потом мы закрыли дверь миссис
Клаттер и спустились в кабинет. Мы подождали там, как и тог-
да, когда только вошли. Глянули сквозь жалюзи, не шныряет
ли поблизости работник или еще кто-нибудь, кто мог бы слы-
шать выстрелы. Но все было по-прежнему — ни звука. Только
ветер — иеще Дик, который дышал так, словно за ним волки
гнались. Тут же, за несколько секунд до того, как мы подбежа-
ли к машине и уехали, я решил, что пристрелю Дика. Он мно-
го раз повторял, вколачивая в меня эту мысль: никаких свиде-
телей. И я подумал: он и есть свидетель. Не знаю, что меня
остановило. Видит Бог, надо было мне так и сделать. Пристре-
лить его, сесть в машину и ехать не останавливаясь, пока не
окажусь в Мексике. Затеряться там навсегда.
Тишина. Следующие десять миль трое мужчин едут
молча.
В молчании Дьюи кроется скорбь и глубокая усталость.
Он стремился точно узнать, «что произошло той ночью». Те-
перьон уже дважды услышал об этом, и две версии были очень
похожи, единственное серьезное несоответствие было втом,
что Хикок приписывал все четыреубийства Смиту, вто время
как Смит говорил, что обеих женщин застрелил Хикок. Но
признания, хотя они давали ответы на вопросы как и почему,
напрочь разрушали его представления о четком, спланирован-
ном преступлении. Убийства были психологическим несчаст-
ным случаем, по сути дела, актом безличным; жертвы могли
точно так же быть убиты молнией. Если бы не одно отличие:
трумени_
< ХЯЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
ФЕ
они испытали продолжительный ужас, они страдали. И Дьюи
не мог забыть об их страданиях. Тем не менее, он мог смот-
реть на человека, сидевшего рядом с ним, без гнева — пожа-
луй, даже с некоторым сочувствием — ведь жизнь Перри Сми-
та вовсе не была медом, это были жалкие, уродливые и одино-
кие скитания от одного миража к другому. Сочувствие Дьюи,
однако, было не настолько глубоко, чтобы допустить проще-
ние или снисхождение. Детектив надеялся увидеть Перри и
его сообщника на виселице — повешенными спиной к спине.
Дунц спросил Смита: «Кстати, сколько денег вы нашли у
Клаттеров?»
— От сорока до пятидесяти долларов.
Среди животных Гарден-Сити есть два серых кота,
которые всегда вместе, — тощие, грязные существа с необыч-
ными повадками. Главный обряд дня они совершают в сумер-
ках. Сначала они несутся по Мэйн-стрит, останавливаясь, что-
бы тщательно обследовать передние решетки автомобилей,
особенно тех, что оставлены на стоянке перед двумя отеля-
ми, «Виндзором» и «Уорреном», поскольку именно из этих
машин, принадлежащих, как правило, приезжающим издале-
ка, можно извлечь ворон, синиц и воробьев, которые безрас-
судно перелетают дорогу перед близко идущим транспортом.
Пользуясь когтями как хирургическими инструментами, коты
вытаскивают из решеток каждую пернатую жертву. Завершив
свой рейд на Мэйн-стрит, они неизменно поворачивают на
Грант-стрит и вприпрыжку мчатся к площади перед зданием
суда — еще одному из их охотничьих угодий, к тому же всреду,
6 января, весьма многообещающему, ибо все окрестные дво-
ры были уставлены машинами, доставившими в город часть
той толпы, что собралась на площади.
Толпа начала скапливаться к четырем, поскольку имен-
но этот час прокурор округа назвал как возможное время при-
бытия Хикока и Смита. После того, как в воскресенье вече-
ром по телевидению было объявлено о том, что Хикок сделал
признание, в Гарден-Сити сразу же стянулись журналисты всех
мастей и направлений: представители ведущих служб ново-
стей, фотографы, кинохроникеры и телеоператоры, репор-
теры из Миссури, Небраски, Оклахомы, Техаса и, конечно,
тоуменн ото ХАВДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО -956
из самого Канзаса — всего человек двадцать—двадцать пять.
Многие из них ждали уже три дня, не имея иной работы, кро-
ме как брать интервью у дежурного с автозаправочной стан-
ции, Джеймса Спора, который, увидев опубликованные фо-
тографии обвиняемых в убийстве, опознал в них клиентов,
купивших у него горючего на три доллара и шесть центов в
ночь холкомбской трагедии.
Эти профессиональные наблюдатели готовились запе-
чатлеть возвращение в Канзас Хикока и Смита, и капитан
Джеральд Марри из дорожно-патрульной службы зарезерви-
ровал для них вполне достаточно места перед входом в зда-
ние суда — возле ступеней, по которым заключенные должны
были подняться на пути в окружную тюрьму, которая занима-
ет верхний этаж четырехэтажного здания. Один из репорте-
ров, Ричард Парр из «Канзас-Сити стар», раздобыл копию
номера «Лас-Вегас сан», выпущенного в понедельник. Заголо-
вок газеты вызвал взрыв смеха: СУЩЕСТВУЕТ ОПАСНОСТЬ,
ЧТО ПОДОЗРЕВАЕМЫХ В УБИЙСТВЕ ЛИНЧУЕТ ТОЛПА.
Капитан Марри заметил: «Что-то на линчевание все это не
очень похоже».
Действительно, общество, собравшееся на площади,
шло встречать парад или пришло на политическое собрание.
Школьники, и среди них бывшие одноклассники Нэнси и
Кеньона Клаттеров, пели гимны болельщиков, надували пу-
зыри из жевательной резинки, поглощали хот-доги и газиров-
ку. Матери успокаивали ревущих младенцев. Мужчины расха-
живали, посадив на плечи маленьких детей. Пришли бойскау-
ты — целый отряд. И немолодые члены женского клуба лю-
бительниц бриджа присутствовали в полном составе. Мистер
Дж. П. (Джеп) Адамс, глава местного ветеранского комитета,
явился вдруг в таком странном твидовом одеянии, что кто-то
крикнул ему: «Эй, Джеп! Чего это ты вырядился в женское пла-
тье?» — оказалось, что мистер Адамс второпях, боясь опоздать
к началу представления, по ошибке надел пальто своей секре-
тарши. Корреспондент с радио брал интервью у горожан. Он
задавал всем один и тот же вопрос: какого наказания, по их
мнению, достойны те, «кто совершил столь гнусное преступле-
ние», и большинство опрошенных говорили: «Ну вы спроси-
те» или «Откуда же мне знать», один школьник ответил: «Я ду-
трумень _г„_ХЯВДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
25
маю, что нужно их запереть в одной камере до конца жизни.
Никогда не пускать никаких посетителей. Чтоб они сидели и
до конца жизни глядели только друг на друга». А коренастый,
важно расхаживающий мужчина сказал: «Я верю в высшую меру
наказания. Ведь и в Библии сказано — око за око. И при этом
все равно с них взыскивается в четыре раза меньше!»
Пока было солнце, день оставался сухим и теплым —
октябрьская погода в январе. Но когда солнце село, когда
тени гигантских деревьев встретились и перемешались, хо-
лод и темнота оглушили толпу. Оглушили и разогнали: к шес-
ти часам осталось не больше трехсот человек. Корреспон-
денты, проклиная неуместную задержку, притоптывали но-
гами и растирали замерзшие уши закоченевшими без перча-
ток руками. Внезапно южная сторона площади затрепетала.
Показались машины.
Хотя ни один из журналистов не верил вто, что в отно-
шении подозреваемых будет применено насилие, некоторые
предрекали, что прозвучат злобные выкрики. Но когда в толпе
увидели убийц под конвоем патрульных в синей форме, люди
затихли, словно поразившись их человечьему обличью. Бело-
лицые мужчины в наручниках стояли и моргали, ослепленные
фотовспышками и прожекторами. Операторы проследовали за
обвиняемыми и полицейскими в здание суда и, поднявшись на
три лестничных пролета, сфотографировали захлопнувшуюся
за преступниками дверь окружной тюрьмы.
На площади никто не задержался, ни из журналист-
ской братии, ни изгорожан. Теплые комнаты и горячий ужин
поманили их домой, и как только все разошлись, оставив хо-
лодную площадь двум серым котам, удивительная осень тоже
ушла; пошел первый в этом году снег.
9 «Хладнокровное убийство»
часть 4
перекладина
НА ЧЕТВЕРТОМ ЭТАЖЕ ЗДАНИЯ СУДА ОКРУГА ФИННЕЙ
мирно уживаются строгость казенного учреждения и домаш-
ний уют. Окружная тюрьма обеспечивает первое качество, а
так называемая резиденция шерифа, симпатичная квартир-
ка, отделенная от тюрьмы надежными стальными дверями и
коротким коридором, добавляет к нему второе.
В январе 1960 года шериф Эрл Робинсон в своей рези-
денции фактически не жил. Квартиру занимали заместитель
шерифа и его жена, Вендель и Джозефина («Джози») Майе-
ры. Майеры были женаты больше двадцати лет и сделались
очень похожи: высокие, обладающие солидным весом и си-
лой, широкими ладонями. и квадратными спокойными и доб-
родушными лицами — последнее особенно относится к мис-
сис Майер, прямой и практичной женщине, которая при этом
кажется осиянной ореолом мистической безмятежности. Как
помощнице заместителя шерифа ей приходится много тру-
диться. В промежутке между пятью утра, когда она начинает
день с прочтения главы из Библии, и десятью вечера, когда
она ложится спать, Джозефина Майер готовит и шьет для
заключенных, штопает и стирает их белье, замечательно за-
ботится о муже и наводит порядок в их пятикомнатной
квартире с дорогими ее сердцу пухлыми подушечками, мяг-
кими стульями и кружевными занавесками сливочного цве-
та. У Майеров одна дочь, которая уже вышла замуж и живет
в Канзас-Сити, так что теперь они одни — вернее, как гово-
рит миссис Майер, «одни, если не считать тех, кто попадает
в жен-скую камеру».
Всего в тюрьме шесть камер; шестая, предназначен-
ная для заключенных женского пола, располагается отдельно
от прочих прямо в самой резиденции шерифа — примыкает к
кухне Майеров.
трумени сте _ЖАВДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
о5О
— Но, — говорит Джози Майер, — это меня не беспоко-
ит. Я люблю компанию. Люблю, когда есть с кем поговорить,
пока хлопочешь на кухне. Обычно этих женщин можно толь-
ко пожалеть. Случайно влипли, бедняжки, и только. Иное
дело Хикок и Смит. Насколько я знаю, Перри Смит был пер-
вым мужчиной, которого поместили в женскую камеру. Дело
в том, что шериф хотел до окончания суда держать их с Хи-
коком порознь. В тот день, когда их привезли, я готовила
шесть пирогов с яблоками и пекла хлеб, а сама все время
поглядывала на площадь. Кухонное окно выходит прямо на
нее, и все, что там делалось, было видно как на ладони. Я не
подсчитывала, но на вид там была толпа в несколько сот че-
ловек. Они все ждали, когда привезут парней, убивших се-
мью Клаттеров. Я ни с кем из Клаттеров не встречалась, но
судя по тому, что о них говорят, это были прекрасные люди.
То, что с ними произошло, трудно простить, и Вендель опа-
сался, что толпа, увидев Хикока и Смита, что-нибудь над ними
учинит. Он боялся, что их попытаются прикончить. Поэто-
му сердце у меня забилось, когда я увидела, как подъехали
машины и разные фоторепортеры с газетчиками засуетились
и стали пробиваться вперед; но к тому времени уже было
темно, часов шесть вечера, и холодно — больше половины
народу сдалось и ушло домой. Те, кто остался, даже слова не
проронили. Только глазели.
— Позже, когда парней привели наверх, я увидела сна-
чала Хикока. Он был в легких летних штанах и старой байко-
вой рубашке. Удивляюсь, как он в такой мороз не схватил вос-
паление легких. Но виду него был болезненный. Он казался
белым как привидение. Наверное, это жуткое ощущение —
идти сквозь толпу незнакомых людей, которые знают, кто ты
такой и что совершил. Потом привели Смита. У меня был го-
тов для них ужин: горячий суп, кофе с бутербродами и пирог.
Обычно у нас кормят только два раза в день. Завтрак в семь
тридцать, основная еда в четыре тридцать. Но я не хотела,
чтобы эти друзья легли спать на голодный желудок; я думаю,
они и без того неважно себя чувствовали. Но когда я принес-
ла Смиту на подносе ужин, он сказал, что не хочет есть. Он
стоял ко мне спиной и глядел в окно. Из этого окна вид такой
же, как и из моего кухонного: деревья, площадь и крыши до-
9*
>
тоумени ото
ХААДНОНРОВНОЕ
УБИЙСТВО ОО
мов. Я ему говорю: «Вы бы хоть попробовали суп, он овощ-
ной, и не из консервов. Я его сама готовила. И пирог тоже».
А через час я пришла забрать поднос, и оказалось, что Смит
вообще ни к чему не притронулся. Он так и стоялу окна. Как
будто даже не шевельнулся с тех пор, как я ушла. Шел снег, и
я, помню, сказала, что это первый снег в этом году и что у нас
до сих пор была такая прекрасная долгая осень. А вот теперь —
снег. Потом я спросила его, что он больше всего любит изеды;
если у него есть какое-то любимое блюдо, я постараюсь завт-
ра его приготовить. Он повернулся и посмотрел на меня с
подозрением, как будто я над ним насмехаюсь. Потом сказал
что-то насчет кино — он говорил очень тихо, почти что шепо-
том. Спросил, не видела ли я одного фильма. Название я за-
была, но все равно я его не видела: я никогда особенно кино
неувлекалась. Он сказал, что в этом фильме дело происходит
в библейские времена, и там есть сцена, где человека сбрасы-
вают с балкона прямо в толпу мужчин и женщин, и люди раз-
рывают его на части. И он сказал, что когда он увидел толпу
на площади, ему как раз представилась эта сцена. Человек,
которого рвут на части. Он подумал, что его могут так же точ-
но растерзать. Сказал, что ему стало так страшно, что у него
до сих пор живот болит, и поэтому он не может есть. Конеч-
но, это все бредни, и ятакему и сказала — никто ему ничего не
сделает, что бы он ни совершил, не такие здесь у нас люди.
— Мы немного поговорили, поначалу он стеснялся, но
потом сказал: «Что я действительно люблю, так это рис по-
испански». Я ему обещала, что приготовлю это блюдо, и он
чуть улыбнулся, так что я решила — что ж, это не самый пло-
хой человек из тех, кого я видела в своей жизни. Когда мы с
мужем в ту ночь легли спать, я так ему и сказала. Но Вендель
только фыркнул. Он ведь был в числе тех, кто первым осмат-
ривал место преступления. Он сказал: жаль, что меня не
было, когда обнаружили тела Клаттеров. Тогда бы я уже не
судила о том, какой мистер Смит нежный. И дружок его Хи-
кок. Он сказал: они бы вырезали тебе сердце и даже не по-
морщились. Я не смогла ничего возразить — как-никак четве-
ро убитых. Я лежала с открытыми глазами, и все думала, вол-
нуют ли сейчас еще кого-нибудь эти четыре могилы.
трумени о.
ХЯЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО.
о61
Прошел месяц, потом другой, и каждый день поне-
многу сыпал снег. Снег забелил пшенично-охряную местность,
завалил улицы города и приглушил звуки.
Заснеженный вяз стучал своими верхними ветками
прямо в окошко женской камеры. На дереве обитали белки, и
после продолжительного прикармливания их остатками сво-
его завтрака Перри заманил одну из них на карниз окна, а от-
туда и за решетку, в камеру. Это был бельчонок стемно-рыжей
шубкой. Перри назвал его Рыжиком, и вскоре Рыжик насовсем
переселился втюрьму, явно настроенный разделить заточение
со своим другом. Перри научил его нескольким трюкам: играть
с бумажным шариком, просить, взбираться на плечо. Это помо-
гало скоротать время, но все равно оставалось много долгих
часов, которые заключенный должен был как-то тратить. Чи-
тать газеты ему не позволяли, а журналы, которые давала мис-
сис Майер, ему надоели: старые номера «Домашнего очага» и
«Макколза». Но он находил себе занятие: подравнивал ногти
пилкой, полировал их до шелковистого розового блеска; рас-
чесывал и расчесывал надушенные, благоухающие волосы; чи-
стил зубы по три-четыре раза на дню; почти с такой же часто-
той брился и принимал душ. И свою камеру, в которой был туа-
лет, душевая кабинка, кровать, стул и стол, он содержал втакой
же чистоте, как и самого себя. Он гордился комплиментом, ко-
торый ему сделала миссис Майер: «Смотрите-ка! — воскликну-
ла она, показав наего койку. — Посмотрите-ка на одеяло! Да оно
так натянуто, что на нем монетка подскочит». Но большую часть
времени он, когда не спал, проводил за столом: за ним он при-
нимал пищу, делал наброски портретов Рыжика, рисовал цве-
ты, лицо Иисуса, лица и тела воображаемых женщин; и за этим
столом, на дешевых листочках разлинованной бумаги, он запи-
сывал то, что сним происходило.
Четверг, 7 января. Приходил Дьюи. Принес блок сигарет и
копии записей моих показаний на подпись. Я не подписал.
«Показания» — документ, занимающий семьдесят во-
семь страниц, который он надиктовал стенографистке суда
округа Финней, — заключали в себе признание. Дьюи, говоря
о своем свидании с Перри Смитом в тот конкретный день,
вспомнил, что очень удивился, когда Перри отказался подпи-
сывать показания:
>
трумени ото
ХААДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО Обо
— Это не имело большого значения: я бы просто за-
свидетельствовал в суде, что было сделано устное признание.
И конечно, Хикок еще в Лас-Вегасе подписал признание, в
котором обвинял Смита в совершении всех четырех убийств.
Но мне было любопытно. Я спросил Перри, почему он пере-
думал. И он сказал: «В моих показаниях все верно, за исклю-
чением двух деталей. Если вы мне позволите исправить эти
два пункта, я подпишу». Я догадывался, о каких пунктах идет
речь, поскольку единственное серьезное расхождение между
его историей и историей Хикока заключалось в том, что Пер-
ри отрицал, что убил Клаттеров один. Он до сих пор клялся,
что Хикок убил Нэнси и ее мать.
— Иябыл прав! — он хотел сделать признание, что
Хикок говорил правду и что он, Перри Смит, один стрелял и
один убил всю семью. Он сказал, что лгал, чтобы «наказать
Дика за его проклятую трусость. За то, что у него так легко
развязался язык». Но показания он решил изменить не отто-
го, что внезапно почувствовал прилив любви к Хикоку. По
словам Перри, он это сделал изуважения к родителям Дика —
сказал, что ему жалко его мать: «Она действительно очень
славная. Может быть, ей станет немного легче на душе, если
она узнает, что Дик не нажимал на спусковой крючок. Разуме-
ется, если бы не он, ничего этого вообще бы неслучилось, но
факт остается фактом — убил их именно я». Но я не особенно
поверил его словам. Во всяком случае, не настолько, чтобы
разрешить ему изменить показания, ведь, как я уже сказал, мы
и без подписи Смита могли доказать любой пункт этого дела.
Нам хватало фактов на десять смертных приговоров.
В числе событий, способствовавших тому, что Дьюи
стал больше доверять Смиту, было возвращение радиоприем-
ника и бинокля, которые убийцы украли из дома Клаттеров и
впоследствии продали в Мехико (где агент Канзасского бюро
расследований Гарольд Най проследил вещи до ломбарда).
Кроме того, Смит, диктуя свои показания, назвал местонахож-
дение другой важной улики.
— Мы вырулили на шоссе и двинули на восток, — сооб-
щил он, описывая, что они с Хикоком делали, покинув место
преступления. — Неслись так, словно за нами черти гнались,
машину вел Дик. Я думаю, мы были как пьяные. Я-то уж точно.
трумени отоХАВАНОКРОВНОЕ
УБИЙВО — —©Д
Веселились и в то же время чувствовали облегчение. Никак
не могли перестать смеяться, ни я, ни он; ни с того ни с сего
нам все это стало казаться очень забавным — не знаю почему,
только это правда. Но ружье было забрызгано кровью, и моя
одежда вся была в пятнах; даже в волосах у меня была кровь.
Поэтомумы свернули на проселочную дорогу и проехали при-
мерно миль восемь, пока не оказались посреди прерий. Слыш-
но было, как где-то воют койоты. Мы курили одну сигарету на
двоих, и Дик все шутил по поводу того, что с нами случилось.
Я вышел из машины, слил из радиатора немного воды и от-
мыл ружье от крови. Потом я выкопал в земле ямку охотничь-
им ножом Дика, которым я перерезал горло мистеру Клатте-
ру, и закопал гильзы и весь оставшийся моток веревки и лей-
копластыря. Потом мы выбрались на шоссе No 83 и поехали
на восток в сторону Канзас-Сити и Олата. Перед рассветом
Дик остановился на поляне для пикника — водном изтех мест,
которые называются зонами отдыха и где стоят жаровни. Мы
сложили костер и сожгли все оставшиеся улики: наши перчат-
ки и мою рубашку. Дик сказал: эх, жалко, что мы не можем
зажарить на костре быка; он зверски хотел жрать. В Олат мы
добрались только к полудню. Дик высадил меня у гостиницы,
а сам поехал домой на воскресный обед в кругу семьи. Да, нож
он забрал с собой. И ружье тоже.
Агенты Бюро, обыскав дом Хикока, нашли в ящичке
с рыболовными принадлежностями нох, а ружье стояло, не-
брежно прислоненное к стене в кухне. (Отец Хикока отка-
зывался верить, что «его мальчик» замешан в таком «чудо-
вищном преступлении», уверял, что ружье не покидало дома
с начала ноября и, следовательно, не может быть орудием
убийства.) Что касается пустых гильз, веревки и пластыря,
то они были найдены с помощью Вирджила Питца, дорож-
ного рабочего, который прочесал своим грейдером каждый
дюйм в указанном Смитом районе и наконец обнаружил за-
копанные улики. Таким образом, у Бюро наконец сошлись
концы с концами. Теперь в деле не осталось неясных мест,
поскольку экспертиза установила, что гильзы были выпуще-
ны из ружья Хикока, а остатки шнура и пластыря были час-
тью тех, с помощью которых преступники связали жертвы и
залепили им рты.
трумени_то_ХААЯНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
Об.
Понедельник, 11 января. Мне дали адвоката. Мистер Фле-
минг. Старикан в красном галстуке.
Поскольку ответчики сообщили, что неимеют средств
для того, чтобы нанять платного юриста, суд влице судьи Ро-
ланда Х. Тэйта назначил защитниками двоих местных адвока-
тов, мистера Артура Флеминга и мистера Гаррисона Смита.
Семидесятилетний Флеминг, в прошлом мэр Гарден-Сити,
невысокий мужчина, который свою непримечательную вне-
шность оживлял крайне броским галстуком, сопротивлялся
назначению. «Я не желаю вести это дело, — сказал он судье. —
Но если суд считает нужным назначить меня, то, само собой,
у меня нет выбора». Защитник Хикока, сорокалетний Гарри-
сон Смит, шести футов ростом, любитель гольфа, ярый
«Лось», принял назначение с покорной любезностью: «Кто-
то. же должен это делать. И я сделаю все, что смогу. Хотя со-
мневаюсь, что это поднимет мою популярность в этих краях».
Пятница, 15 января. Миссис Майер слушала на кухне ра-
дио, и я слышал, как кто-то говорил, что окружной прокурор будет
требовать смертной казни. «Богатых никогда не вешают. Только
бедных и одиноких».
Сделав свое заявление, прокурор округа Дуэйн Уэст,
честолюбивый полный молодой человек двадцати восьми лет,
который выглядел на сорок, а порой на все пятьдесят, сказал
корреспондентам:
— Если дело будет рассматривать суд присяжных, то
после вынесения вердикта я буду требовать от жюри пригово-
рить преступников к смертной казни. Если ответчики отка-
жутся от права на суд присяжных и будут просить о снисхож-
дении судью, я буду требовать, чтобы судья приговорил их к
смертной казни. Я знал, что мне придется решать этот воп-
рос, и поверьте, решение далось мне нелегко. Я считаю, что
за жестокость преступления и явную безжалостность к жерт-
вам ответчики должны быть преданы казни. Это единствен-
ный способ оградить от подобных преступников наше обще-
ство. Особенно важно это потому, что в Канзасе нет такого
наказания*!, как пожизненное заключение без возможности
досрочного освобождения. Те, кого приговорили к пожизнен-
номузаключению, фактически отбывают наказание в среднем
меньше пятнадцати лет.
ТРУмени ото ХААДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО ОД Е
Среда, 20 января. Просили пройти проверку на детекторе
лжи в связи с делом Уокера.
Случаи, подобные делу Клаттеров, преступления та-
кого масштаба пробуждают интерес представителей закона по
всей стране. Особенно тех следователей, которые бьются над
разгадкой похожих преступлений, потому что всегда существу-
ет вероятность, что решение одной загадки поможет реше-
нию другой. Среди тех, кого сильно заинтриговали события в
Гарден-Сити, был шериф округа Сарасота во Флориде, где
находится городок Оспрей, рыбацкое поселение недалеко от
Тампы, в котором спустя месяц после трагедии с Клаттерами
произошло такое же убийство четверых человек на уединен-
ном ранчо, о котором Смит прочел в газете на Рождество.
Жертвами были члены одной семьи: молодая чета, мистер и
миссис Клиффорд Уокер, и их дети, мальчик и девочка. Все
они были убиты из винтовки выстрелом в голову. Так какубий-
цы Клаттеров провели ночьс 19 на 20 декабря, ночьубийства,
в гостинице Таллахасси, шериф Оспрея, у которого не было
ни единой зацепки, вполне резонно стремился допроситьэтих
людей и произвести полиграфическую экспертизу??. Хикок со-
гласился на испытание, Смит тоже, но при этом он сказал кан-
засским властям: «Я еще тогда сказал Дику: держу пари, это
сделал какой-нибудь псих, который прочитал о том, что про-
изошло в Канзасе». Результаты испытания, к огорчению осп-
рейского шерифа и Элвина Дьюи, не верившего в совпадения,
были определенно отрицательные. Убийца Уокеров так и ос-
тался неизвестен.
Воскресенье, 31 января. Папаша Дика пришел навестить
сына. Я с ним поздоровался, когда он шел мимо [дверей камеры], но
он даже не посмотрел в мою сторону. Может быть, он просто не
услышал. Из слов миссис М. [Майер] я понял, что миссис Х .[Хи-
кок] не приехала, потому что плохо себя чувствует. Снега нападало
до чертовой матери. Вчера приснилось, что я на Аляске с папой, -
проснулся в луже холодной мочи!!!
Мистер Хикок провел с сыном три часа. Потом он
сквозь метель побрел на станцию — сгорбленный старик в
рабочей одежде, исхудавший от рака, который уже через не-
сколько месяцев должен был его доконать. В ожидании поез-
даон разговорился с репортером:
трумени `сте_ХЯАЯНОКРОВНОЕ УБИИСТВО
#9266
— Я повидался с Диком, вот как. Мы долго разговари-
вали. И я вам скажу точно — все было не так, как говорят или
пишут в газете. Эти мальчики не собирались никого убивать.
Мой, во всяком случае. Может, у него есть свои дурные сторо-
ны, но таким плохим он никогда не был. Это все Смитти. Дик
мне сказал, что он даже не знал, когда Смитти напал на того
человека [мистера Клаттера] и перерезал ему горло. Дика
даже в комнате тогда не было. Он вбежал туда, когда услышал
шум борьбы. У Дика в руках было ружье, и вот что он мне рас-
сказал: «Смитти взял у меня ружье и просто прострелил тому
человеку голову». И еще сказал: «Папа, я должен был отнятьу
Смитти ружье и застрелить его. Убить, пока он не ухлопал всех
остальных. Если бы я это сделал, сейчас я был бы в лучшем
положении». Наверное, в лучшем. А теперь, по всему видать,
нету него никакого шанса. Повесят их обоих. — Глаза его от
усталости и безнадежности казались остекленевшими. — Нет
ничего хуже, чем знать, что твоего мальчика повесят.
Ни отец, ни сестра Перри Смита не написали ему и не
приехали его повидать. Текс Джон Смит, очевидно, искал зо-
лото где-то на Аляске — и хотя представители закона прилага-
ли все усилия, чтобы его найти, им это не удалось. Сестра ска-
зала следователям, что боится своего брата, и попросила их
не давать ему ее нынешний адрес. (Когда Смиту сообщили об
этом, он слегка улыбнулся и сказал: «Жаль, что в ту ночь еене
было в этом доме. Какая была бы чудная встреча!»)
Кроме бельчонка, кроме Майеров и, временами, адво-
ката, мистера Флеминга, Перри никого не видел. Он тоско-
вал по Дику. Много думаю о Дике, написал он как-то раз в днев-
нике. С тех пор, как их арестовали, им не позволяли общать-
ся, и, не считая свободы, самой заветной мечтой Перри было
поговорить с Диком, снова быть с ним рядом. Дик был совсем
не таким «кремнем», каким когда-то представлялся Перри,
совсем нетаким «практичным», «зрелым», «стальным»; он по-
казал себя «слабым и мелким», «трусливым». Однако в тот мо-
мент во всем миреу Перри не было человека ближе него, ибо
они по крайней мере были одной породы, братья из племени
Каинова; в разлуке с Диком Перри был «совсем один. Словно
прокаженный, с которым стал бы общаться только полный
идиот»:
:
туман тотеХААДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО Од
Но как-то утром в середине февраля Перри получил
письмо. На нем стоял штемпель Ридинга, штат Массачусетс.
Вот что было в письме:
«Дорогой Перри, с грустью узнал о том, в какую
беду ты попал, и решил написать тебе и сказать, что я
тебя помню и хочу помочь всем, чем сумею. На случай, если
имя Дон Калливен ты уже успел забыть, я прилагаю фо-
токарточку приблизительно 7того времени, когда мы с
тобой познакомились. Когда я впервые прочел о тебе в га-
зете, я был поражен, а потом стал вспоминать те дни,
когда мы были знакомы.
Хотя мы с тобой никогда не дружили близко, я по-
мню тебя намного отчетливее, чем большинство ребят, с
которыми служил в армии. Кажется, это было осенью 1951
года. Тебя назначили механиком легкой техники в 761-ю
роту в Форт.Льюисе, Вашингтон. Ты был маленького рос-
та (я не намного выше), крепко сбитый, смуглый и черново-
лосый, и с лица у тебя не сходила усмешка. Ты приехал с
Аляски, и многие ребята тебя называли Эскимосом. Одно
из первых воспоминаний о тебе у меня связано со смотром
фоты, когда все должны были открыть свои сундучки. По-
мною, все сундучки были в порядке, твой тоже, только у тво-
его сундучка вся крылика изнутри была оклеена картинка-
ми с девочками. Все говорили, что тебя ждут неприятнос-
ти. Но проверяющий сделал вид, что ничего не видит, и
тебе ничего не было, и тогдаяподумал, что тебя, все счита-
ют нервным пафнем, не хотят связываться. Я помню, что
ты довольно неплохо играл в пул?, и отчетливо пфедстав-
ляю себе, как ты стоилиь за бильярдным столом в нашей
дневной комнате. Ты был чуть ли не лучшим водителем в
отряде. Помнишь армейские полевые задания? Один раз,
это было зимой, нас всех для выполнения задания распфеде-
лили по грузовикам. На наших машинах печек не было, и в
кабине стоял зверский холод. Я помню, как ты выфезал в
настиле своего грузовика дыру, чтобы в кабин) шло тепло
от двигателя. Я потому так хорошо запомнил, что это на
меня произвело сильное впечатление. Ведь «порча» афмейс-
кого имущества считается преступлением, и за него тебя,
трумени ото _ХЯАДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО 268
могли строго наказать. Конечно, в афмии я был еще совсем
зеленый, небось, боялся нарушить устав даже самую ма-
лость, но помню, как ты усмехался (сидя в тепле), ая пере:
живал (и мерз). Я помню, ты купил мотоцикл, и какие-то
у тебя были из-за него неприятности — то ли полиция за
тобой гналась, то ли поломка какая-то произошла. Не по-
мню уж что, но именно тогдая в первый раз почувствовал,
что в тебе есть что-то бешеное. Может быть, я не все пра-
вильно помню: было-то это больше восьми лет назад и зна-
комы мы были всего восемь месяцев. Но насколькоя помню,
мы с тобой были в хороших отношениях и ты мне очень
нравился. Ты всегда казался веселым и дерзким, хорошо знал
свое дело, и я не могу вспомнить, чтобы ты когда-нибудь
скулил или брюзжал. Конечно, видно было; что ты беше-
ный, но это особенно не проявлялось. Тетефь ты, серъезно
влит. Я пытаюсь пфедставилть себе, каким ты стал. О чем
ты думаешь. Когда я прочитал о тебе в первый раз, я был
просто ошарашен. Честное слово. Но потом отложил газе-
т) и занялся какими-то своими делами. Однакоя никак не
мог выбросить из головы мысли о тебе. Мне недостаточно
было пфосто тебя забыть. Я человек религиозный (или пы.
таюсь им быть). Католик. Я не всегда был таким. Долгое
времяяплыл по течению и не слиликом задумывался над тем,
что действительно важно. Я никогда не думал о смерти и о
том, что за ней тоже может быть жизнь. Слиликом многое
меня привязывалок жизни: машина, колледж, свидания и т.д.
Но’уменя умер братика от лейкемии, ему было всего семнад-
цать лет. Он знал, что скофо умфет, и после того, как это
случилось, я часто спрашивал себя, о чем он думал. И сейчася
думаю о тебе и задал себе вопфос, очем ты думаешь. Я незнал,
что говорить брат) в последние недели перед смертью. Но я
знаю, чтд бы я сказал теперь. И поэтому я тебетилшу: пото-
му что Бог создал тебя так же, как меня, и Он любит тебя
так же, как Он любит меня, и то, что случилось с тобой, мог.
ло случиться со мной, ибо никто незнает Его воли.
Лвой друг Дон Калливен».
Имя ему ничего не говорило, но Перри сразу узнал
лицо на фотографии: молодой солдат со стриженными ежи-
трумены сте ХАВДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
269
ком волосами и круглыми очень серьезными глазами. Он пе-
речитал письмо много раз; хотя религиозные мотивы ему по-
казались неубедительными («я пытался поверить, но у меня
не получается, я не могу, и притворяться бесполезно»), пись-
мо его взволновало. Появился человек, который предлагает
ему свою помощь, нормальный и добропорядочный человек,
который его когда-то знал и любил, человек, который подпи-
сался словом «друг». Исполненный благодарности, он поспе-
шил начать ответ: «Дорогой Дон. Черт, еще бы мне не помнить
Дона Калливена...»
В камере Хикока окон не было; ему приходилось смо-
треть на широкий коридор и двери других камер. Но Дик не
был изолирован, ему было с кем поговорить — обширная ауди-
тория алкоголиков, мошенников, истязателей жен и мекси-
канских бродяг; и беззаботный «аферистский» жаргон Дика,
его скабрезные анекдоты и сальные шуточки пришлись по
душе его сокамерникам (хотя один все равно не желал иметьс
ним дела — старик, который шипел на Дика: «Убийца! Убий-
ца!», а однажды окатил его грязной водой из ведра).
При поверхностном знакомстве Хикок всем без ис-
ключения казался на удивление спокойным молодым чело-
веком. Когда он не общался ни с кем и не спал, он лежал на
койке с сигаретой или жевательной резинкой и читал жур-
налы о спорте или дешевые ужастики. А часто просто валял-
ся и насвистывал старые шлягеры («Должно быть, ты была
красивой крошкой», «Тащусь я в Баффало»), глядя на лам-
почку без плафона, которая день и ночь горела под потол-
ком. Он ненавидел монотонное созерцание лампочки; она
мешала ему спать и, что гораздо важнее, ставила под угрозу
срыва его прожект — бегство. Ибо заключенный был далеко
не таким беззаботным, каким казался: он был готов на лю-
бой шаг, лишь бы «не качаться на Больших Качелях». Не со-
мневаясь в том, что именно таким будет исход суда, во вся-
ком случае если заседания будут происходить в Канзасе, —
он решил «сбежать, стырить тачку и поднять пылищу». Но
прежде ему нужно было разжиться оружием; и в течение не-
скольких недель он делал «заточку» — инструмент, очень на-
поминающий нож для колки льда, — которая прекрасно мог-
труменн то
ХАВДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО 970
ла бы вписаться в промежуток между лопатками заместите-
ля шерифа. Детали оружия: кусок дерева и обрезок жесткой
проволоки — когда-то были частью туалетного ершика, кото-
рый он прибрал, разломал и спрятал под матрацем. Поздно
ночью, когда тишину нарушали лишь храп и кашель да жа-
лобные протяжные гудки поезда, грохочущего по магистра-
ли через темный город, он затачивал проволоку о цемент-
ный пол камеры. И за работой обдумывал план побега.
Однажды, в первую зиму после того, как он закончил
среднюю школу, Хикок проехал автостопом через Канзас и
Колорадо:
— Я тогда искал работу. Ну, значит, еду я на грузовике,
и из-за чего-то мы с водителем повздорили, из-за ерунды ка-
кой-то, и он мне врезал, а потом вытолкал из кабины. Просто
оставил на дороге. Черт-те где в Скалистых горах. Шел мок-
рый снег, я тащился пешком, из носа у меня текла кровища,
словно пятнадцать свиней зарезали. И вот добрался я до куч-
ки домишек на лесистом склоне. Летние домики, все пустые,
все заперты — не сезон. И я вломился в один из них. Там были
дрова и всякие консервы, даже виски нашлось. Я залег там на
недельку, и это было чуть ли не лучшее время в моей жизни.
Хоть и носу меня болел, и под глазами желтые с зеленым фо-
нари. А когда снег прекратился, вышло солнце. Вы такого неба
никогда не видели. Как в Мексике. Если бы в Мексике был
климат похолоднее. Я пошарил в других домишках и нашел
несколько копченых окороков, радиоприемник и винтовку.
Вот это был класс! Целый день бродишь с винтовкой по лесу.
Солнце в лицо. Черт, как мне было клево. Я чувствовал себя
'Тарзаном. И каждый вечер яел бобы, жарил окорок, завора-
чивался в одеяло и засыпал у огня под музыку по радио. Ни-
кто туда не забредал. Держу пари, я мог бы там жить до самой
весны.
Если бы побег удался, Дик отправился бы в горы Ко-
лорадо и нашел там домик, где можно было бы скрыться до
весны (одному, конечно; будущее Перри его не волновало).
Перспектива столь идиллического пристанища и вдохновен-
ная хитрость, с которой он точил свою проволоку, довели его
оружие до остроты и гибкости стилета.
труменн сте ХЯЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
27
Четверг, 10 марта. Шериф устроил шмон. Перерыли все
камеры и нашли под матрацем у Д. заточку. Интересно, что у него
было на уме (ха-ха).
Вообще-то Перри считал, что ничего смешного тутнет,
поскольку Дик одним взмахом своего опасного оружия мог сыг-
рать решающую роль в планах самого Перри. За это время он
хорошо узнал жизнь на площади у здания суда, ее обитателей
и их повадки. Взять, к примеру, котов: двух тощих серых ко-
тяр, которые каждый день в сумерках появлялись на площади
и обходили ее, останавливаясь возле припаркованных авто-
мобилей, — такое их поведение ставило Перри в тупик, пока
миссис Майер ему не объяснила, что коты ищут мертвых птиц,
попавших в решетки машин. После этого наблюдать за ними
ему было больно: «Большую часть своей жизни я занимался
тем же, чем они. Один к одному».
И былеще человек, которого Перри особенно хоро-
шо изучил: здоровый, прямо держащий спину джентльмен с
серебристыми сединами, напоминающими формой тюбетей-
ку; его полное лицо с твердым подбородком в состоянии по-
коя имело несколько сварливое выражение, уголки губ опус-
кались вниз, глаза затуманивались, словно от безотрадных
грез, — зрелище беспощадной суровости. И все же, по край-
ней мере отчасти, это было неверное впечатление, потому
что то и дело заключенный видел в окошко, как он останав-
ливается, чтобы поговорить с людьми, пошутить с ними, по-
смеяться, и тогда он казался беззаботным, веселым, щедрым:
«человек, который повидал людей» — важная характеристи-
ка, ибо этим человеком был Роланд Х. Тэйт, судья 32-го су-
дебного округа, юрист, который должен был председатель-
ствовать на судебном процессе «Штат Канзас против Смита
и Хикока». Тэйт, как вскоре узнал Перри, была давно извест-
ная и грозная фамилия в западном Канзасе. Судья был богат,
он разводил лошадей, владел большим участком земли, и
считалось, что женау него просто красавица. Он был отцом
двух сыновей, но младший умер, и эта трагедия сильно по-
влияла на родителей и заставила их усыновить маленького
бездомного мальчика. Перри как-то раз сказал миссис Май-
ер: «Мнеон кажется человеком добрым. Может быть, он даст
нам шанс».
Но на самом деле Перри в это не верил; он верил вто,
о чем написал Дону Калливену, с которым переписывался те-
перь регулярно: его преступление «непростительно», и он не
сомневается, что ему придется «подняться на все тринадцать
ступенек». Однако он не окончательно утратил надежду, по-
скольку тоже замышлял побег. Замысел его родился благода-
ря двоим молодым людям, которые часто за ним наблюдали.
Один был рыжий, другой шатен. Иногда, встав на площади
под деревом, которое касалось окна камеры, они улыбались и
подавали ему знаки — во всяком случае, так ему казалось. Они
ничего не говорили и всегда, постояв минуту, отходили по-
дальше. Но заключенный убедил самого себя в том, что моло-
дыелюди, вероятно, жаждая приключений, хотят помочьему
бежать. Исходя из этого он начертил карту площади, указав
точки, в которых лучше всего поставить машину. Внизу, под
рисунком, он написал: «Мне нужна пятидюймовая ножовка.
Больше ничего. Но понимаете ли вы, что вас ждет, если вы
попадетесь (если да, то кивните)? Это может стоить вам дли-
тельного тюремного заключения. А вдруг васубьют при задер-
жании? И все ради человека, которого вы не знаете. ОБДУ-
МАЙТЕ ВСЕ ХОРОШЕНЬКО!! Серьезно! Кроме того, как я
узнаю, что вам можно доверять? Как я узнаю, что это не ло-
вушка и что вы не хотите меня выманить и застрелить? Как
быть с Хикоком? Он тоже должен быть освобожден».
Перри хранил этот документ на столе свернутым в ту-
гую трубочку и собирался выбросить его из окна, когда моло-
дые люди появятся в следующий раз. Но следующего раза не
было; больше он их никогда не видел. Дошло до того, что он
подумал, не привиделись ли они ему (мысль о том, что он,
должно быть, «сумасшедший, во всяком случае ненормаль-
ный», беспокоила его еще стех пор, когда он был маленьким,
и сестры смеялись над ним, потому что он «любил лунный свет.
Прятался в тени и смотрел на луну»). Так и не разобравшись,
фантомы то были или нет, он перестал думать о молодых лю-
дях. В его мыслях возник другой способ побега — самоубий-
ство; и несмотря на предосторожности тюремщика (никаких
зеркал, никаких ремней, галстуков и даже шнурков), он при-
думал способ покончить с собой. Посколькуу него тоже была
под потолком вечно горящая лампочка и у него в камере, в
труменн тот, ХАЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО _ 275,
отличие от камеры Хикока, была швабра, то, прижав щетку к
лампочке, он могее вывинтить. Однажды ночью ему снилось,
что он выкрутил лампочку, разбил ее и осколком стекла пере-
резал себе вены на запястьях и лодыжках. «Я чувствовал, как
дыхание и свет меня покидают, — говорил он, описывая впо-
следствии свои ощущения. — Стены камеры рухнули, небо опу-
стилось, и я увидел большую желтую птицу».
Через всю его жизнь — нищее, несчастное детство,
вольную юность, тюремную молодость — желтая птица, огром-
ный попугай парил во снах Перри ангелом-мстителем, кото-
рый терзал его врагов или, как теперь, спасал Перри в мину-
ты смертельной опасности: «Он поднял меня, как будто я не
тяжелее мыши, мы взлетели, и я видел под собой площадь, по
которой с криками бегают люди, шериф стреляет в нас, и все
просто бесятся от злости, потому что я свободен, я лечу, я луч-
ше любого из них».
Судбыл намечен на 22 марта [960 года. За недели, пред-
шествовавшие этой дате, защитники часто консультировались
с обвиняемыми. Обсуждалась возможность изменения места
судебных заседаний, но, как предупредил своего подзащитно-
го пожилой мистер Флеминг, «не имеет значения, где будет
проходить суд, если это будет в Канзасе. У всех в штате на-
строение одинаковое. Возможно, в Гарден-Сити наше поло-
жение будет даже выгоднее. Это религиозное сообщество.
Одиннадцать тысяч населения и двадцать две церкви. И боль-
шинство священников настроены против высшей меры на-
казания, они говорят, что это безнравственно, не по-христи-
ан-ски; даже преподобный Коуэн, приходский священник
Клаттеров и близкий друг семьи, проповедовал против смерт-
ной казни в вашем конкретном случае. Помните, все, на что мы
можем надеяться, это что нам удастся спасти ваши жизни. Я ду-
маю, здесь у нас шансы те же, что и везде».
Вскоре после предъявления Смиту и Хикоку обвине-
ния в первоначальной формулировке их адвокаты предстали
перед судьей Тэйтом, чтобы обсудить предложение о прове-
дении всесторонней психиатрической экспертизы обвиняе-
мых. В частности, они просили суд разрешить больнице шта-
та в Ларнеде, психиатрическому учреждению, обеспечиваю-
>
тоумени ото ЖААДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО 274.
щему максимальные меры безопасности, принять заключен-
ных, чтобы установить, не является ли один из них либо оба
«невменяемыми, слабоумными или идиотами, неспособными
осознать свое положение и защищать себя в суде».
Ларнед находится в ста милях к востоку от Гарден-
Сити; адвокат Хикока, Гаррисон Смит, сообщил суду, что он
накануне побывал там и посоветовался кое с кем из персона-
ла больницы: «В нашем городе нет квалифицированных пси-
хиатров. По сути дела, Ларнед — единственное место в радиу-
се двухсот двадцати пяти миль, где можно найти докторов, спо-
собных дать серьезное психиатрическое заключение. Это тре-
бует времени. От четырех до восьми недель. Но те, с кем я
обсуждал этот вопрос, сказали, что они хотели бы немедлен-
но приступить к работе; и конечно, поскольку это государ-
ственное учреждение, округу это не будет стоить ни цента».
Против этого плана выступал специальный помощник
обвинителя Логан Грин, который, уверенный в том, что на
суде защита будет строиться на тезисе о «временной невменя-
емости» убийц, боялся, что стоит принять это предложение,
как на свидетельском месте появится «кучка мозговедов», на-
строенных сочувственно к обвиняемым («эти ребята вечно
плачут над каждым убийцей. Никогда о жертвах не подума-
ют»). Маленький, задиристый, кентуккец по происхождению,
Грин начал с того, что напомнил суду: закон штата Канзас в
отношении вменяемости твердо придерживается правила
М’нотена, заимствованного из древней Британии, по которо-
му, если обвиняемый знал, что он совершает, и знал, что это
неправильно, тогда он вменяем и может нести ответствен-
ность за свои действия. Кроме того, сказал Грин, в законах
штата Канзас нигде не сказано, что врачи, которым поруче-
но определить психическое состояние ответчика, должны
иметь какую-то особую квалификацию: «Обыкновенные вра-
чи. С дипломом. Это все, чего требует закон. В нашем округе
каждый год проходят слушания суда о вменяемости лиц, оста-
вивших завещание. Мы никогда не вызываем для этого специ-
алистов из Ларнеда или других психиатрических учреждений.
Наши собственные местные врачи способны справиться с
этой задачей. Не такая уж большая работа — установить, явля-
ется ли человек невменяемым, идиотом или слабоумным... Со-
>
трумени поте
ХАВДНОКРОВНОЕ
УБИЙС Во 975
вершенно незачем тратить время на то, чтобы посылать от-
ветчиков в Ларнед».
Со своей стороны, юрисконсульг Смит говорил, что
данная ситуация «гораздо серьезнее, чем обычное слушание
о вменяемости составителя завещания».
— Подугрозой две жизни. Какое бы преступление они
ни совершили, эти люди имеют право на квалифицированную
экспертизу. Психиатрия, — добавил он, напрямую обращаясь
к судье, — за последние двадцать лет значительно продвину-
лась. Федеральные суды начинают прислушиваться к этой на-
уке, когда дело касается преступников. Мне просто кажется,
что у нас есть счастливая возможность взглянуть в лицо но-
вым тенденциям в этой области.
Такую счастливую возможность судья предпочел упус-
тить, поскольку, как однажды сказал о нем кто-то из коллег,
«Тэйт — человек, которого можно назвать книжным юристом,
он никогда не экспериментирует, а всегда строго следует бук-
ве закона»; но тот же самый критик сказал о нем еще и другое:
«Если бы я был невиновен, то именно его хотел бы видеть сво-
им судьей; если бы я был преступником — то кого угодно, толь-
ко не его». Судья Тэйт не стал совсем отвергать выдвинутое
предложение; напротив, он поступил в точном соответствии
сзаконом, назначив комиссию изтрех докторов Гарден-Сити,
чтобы они вынесли заключение о психическом и умственном
состоянии заключенных. (Трое медиков встретились с обви-
няемыми и после часовой беседы с каждым из них объявили,
что ни один из преступников не проявляет признаков душев-
ной болезни. Когда диагноз был объявлен, Перри Смит ска-
зал: «Откуда им знать? Они просто хотели развлечься. Услы-
шать самые жуткие подробности из собственных уст убийцы.
Да уж, глаза у них так и горели». Адвокат Хикока тоже был
недоволен; он снова поехал в ларнедскую больницу, где попро-
сил о бесплатной консультации психиатра, желающего по-
ехать в Гарден-Сити и встретиться с ответчиками. Человек,
который откликнулся на этот призыв, доктор У. Митчелл
Джонс, был исключительно компетентен. Ему еще не было
тридцати, но он уже был опытным специалистом по крими-
нальной психологии и психиатрии, работал и учился в Евро-
пеи Соединенных Штатах. Он согласился обследовать Смита
труменн те _КААДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
276
и Хикока и, если результаты обследования будут в пользу за-
щиты, выступить свидетелем.)
Утром 14 марта защитники снова встретились с судь-
ей Тэйтом, на этот раз для того, чтобы просить отложить суд,
который должен был состояться через восемь дней. Они вы-
двинули две причины: первая — что «самый важный свиде-
тель», отец Хикока, в настоящее время слишком болен, что-
бы выступать в суде. Вторая была нетак проста. За последнюю
неделю в витринах магазинов, в банках, ресторанах и на же-
лезнодорожной станции появились напечатанные типограф-
ским способом объявления, гласившие: «Аукцион имущества
ГУ. Клаттера 21 марта 1960 года. На ферме Клаттеров». «Итак, —
произнес Гаррисон Смит, обращаясь к судье, — я понимаю, до-
казать, что имеет место предубежденность, практически не-
возможно. Но этотаукцион, распродажа имущества жертв, со-
стоится ровно через неделю — иными словами, как раз нака-
нуне первого заседания суда. Не смею утверждать, что это на-
строит присяжных против ответчиков, однако эти объявле-
ния вкупе с газетными объявлениями и объявлениями по ра-
дио будут постоянным напоминанием гражданам нашего со-
общества, сто пятьдесят из которых были названы в качестве
предполагаемых присяжных заседателей».
На судью Тэйта это не произвело впечатления. Он от-
клонил просьбу без комментариев.
Несколько раньше произошла распродажа собственно-
сти соседа Клаттера, японца Хидео Ашида, который переезжал
в штат Небраска. Распродажа имущества Ашида, которая счи-
талась удачной, привлекла около сотни покупателей. Нааукци-
он имущества Клаттеров пришло чуть больше пяти тысяч че-
ловек. Жители Холкомба были готовы к наплыву гостей — Дам-
ский кружок холкомбской церковной общины переоборудовал
один из сараев Клаттера в кафетерий, куда были принесены
две сотни пирогов домашнего изготовления, двести пятьдесят
фунтов котлет и шестьдесят фунтов нарезанной ветчины, — но
никто не ожидал, что соберется самая большая толпа покупа-
телей в истории западного Канзаса. В Холкомб съехалась поло-
вина округа, не считая тех, кто прибыл из Оклахомы, Колора-
до, Техаса и Небраски. Машины бампер к бамперу проезжали
по дорожке, ведущей на ферму «Речная Долина».
трумени сто ХЯЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
277
В тот день публике впервые после убийства разреши-
ли посетить ферму Клаттеров, и это обстоятельство объясни-
ло присутствие примерно третьей части сборища — тех, кого
привело любопытство. Конечно, погода тоже способствова-
ла притоку посетителей, потому что мартовские, по-зимнему
глубокие сугробы сошли, обнажив землю, которая, оконча-
тельно оттаяв, превратилась в непролазную грязь; пока земля
не просохнет, фермеру заняться нечем. «Такая сырая земля,
просто кошмар, — сказала миссис Билл Рэмси, женафермера. —
Совершенно невозможно работать. Вот мы и подумали, а не
съездить ли нам на распродажу». Вообще же день был чудес-
ный. Весна. Хотя под ногами была грязь, солнце, так долго
скрываемое снегом и облаками, казалось совсем свежим, а
деревья — груши и яблони из сада мистера Клаттера, вязы,
отбрасывающиетень на дорожку, — были полускрыты дымкой
девственной зелени. Прекрасная лужайка перед домом Клат-
теров тоже зазеленела, и любопытные женщины, которым не
терпелось поближе рассмотреть необитаемый дом, прокра-
дывались по газону к окошкам и заглядывали внутрь, словно
надеялись и в то же время боялись увидеть за миленькими за-
навесками в цветочек мрачные видения.
Аукционист выкрикивает похвалы своим лотам — трак-
торам, грузовикам, тачкам, сорокапятикилограммовым ящи-
кам гвоздей, кувалдам и неизрасходованным доскам, ведрам
для молока, чугунным клеймам, лошадям, подковам, всему, что
необходимо на ранчо, от веревок, сбруи и мыла для овец до
цинковых корыт, — тут были все шансы приобрести эти това-
ры по привлекательным для большинства собравшихся ценам.
Но претенденты не очень-то рвались поднимать руки — загру-
бевшие, натруженные руки — не решались расстаться с зара-
ботанными трудом и потом деньгами; и однако было продано
все до последнего лота, кто-то пожелал даже приобрести связ-
ку ржавых ключей, а юный ковбой, щеголяющий бледно-жел-
тыми сапогами, купил принадлежавший Кеньону Клаттеру
«Фургон койота», старенький грузовик, на котором погибший
мальчик когда-то гонялся за койотами в лунные ночи.
Рабочими сцены, которые выносили на подиум аукци-
ониста не очень крупные предметы, выступали Пол Хелм, Вик
Ирзик и Альфред Стоуклейн, старые и по-прежнему верные
>
помощники покойного Герберта У. Клаттера. Эта работа на
аукционе его имущества была их последней службой, ибо се-
годня был последний день, когда они работали в «Речной До-
лине»; ферма была сдана в аренду оклахомскому скотоводу, и
отныне жить и работать на ней будут чужие люди. Наблюдая
за тем, как идет аукцион и земное достояние мистера Клатте-
ра на глазах тает, Пол Хелм вспомнил похороны убитых и про-
изнес: «Это все равно что второй раз их схоронить».
В последнюю очередь на торги были выставлены жи-
вотные, главным образом лошади, в том числе и Нэнсина
любимица, большая, жирная Крошка, лучшие годы которой
давно миновали. Был ранний вечер, уроки закончились, и
когда объявляли первоначальную цену за Крошку, среди зри-
телей находилось несколько однокашников Нэнси; в их чис-
ле была и Сьюзен Кидвелл. Сью уже усыновила одного осиро-
тевшего питомца Нэнси, кота, и жалела, что не может дать
приют Крошке. Она любила старую лошадь и знала, как Нэн-
си ею дорожила. Девочки часто катались вдвоем на широкой
спине Крошки, и жаркими летними вечерами она рысцой не-
сла их через поля пшеницы к реке и прямо в воду. Кобыла шла
вброд против течения, пока, как выразилась Сьюзен, они все
втроем не становились «холодными, как рыбы». Но Сью не-
где было держать лошадь.
«Я услышала цифру пятьдесят... Шестьдесят пять...
Семьдесят...» — торговались вяло, никто особенно не рвался
купить Крошку, и человек, который ее купил, фермер- менно-
нит, собиравшийся использовать ее для пахоты, заплатил все-
го семьдесят пять долларов. Когда он вывел кобылу из загона,
Сью Кидвелл бросилась вперед; она подняла руку, словно со-
бираясь помахать на прощанье, но вместо этого прижала ла-
донь ко рту.
«Гарден-Сити телеграм» накануне суда напечатала на
первой полосе такую статью: «Может быть, у кого-то возник-
ло впечатление, что глаза всей страны обращены к Гарден-
Сити и сенсационному суду надубийцами. Но это нетак. Даже
в сотне миль к западу отсюда, в Колорадо, очень немногие
знают об этом деле — слышали только, что была убита какая-
то известная семья. Таковтгрустный комментарий к ситуации
Тоуменнтоте-ХАЙЯНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
7
спреступностью в нашей стране. После того, как осенью были
убиты четыре члена семьи Клаттеров, в разных частях стра-
ны произошло несколько других подобных массовых убийств.
Только за последние несколько дней в газетные заголовки
попали по крайней мере три массовых убийства. И что же в
результате? Это преступление и суд — всего лишь одно из мно-
гих событий, о которых можно прочесть и забыть...»
Хотя глаза всей страны и не были обращены к Гарден-
Сити, поведение главных участников заседания, от регистра-
тора суда до самого судьи, было явно рассчитано на публику.
Как обвинители, так и защитники блистали новыми костюма-
ми; новыеботинки большеногого окружного прокурора скри-
пели и визжали при каждом шаге. Хикок тоже был одет про-
думанно. Родители передали ему нарядные синие шерстяные
брюки, белую рубашку и узкий темно-синий галстук. Только
Перри Смит, не имеющий ни пиджака, ни галстука, выбивал-
ся из этого ряда хорошо одетых мужчин. В расстегнутой ру-
башке (которую ему одолжил мистер Майер) и голубых джин-
сах, подвернутых снизу, он казался таким же одиноким и не-
уместным в этом зале, как чайка в пшеничном поле.
Стены зала суда, скромно обставленного помещения
на третьем этаже здания суда округа Финней, выкрашены в
скучный белый цвет. Деревянная мебель покрыта темным ла-
ком. Зал рассчитан на сто шестьдесят человек. В вторник ут-
ром, 22 марта, все места были заняты исключительно мужчи-
нами, пришедшими по вызову в суд в качестве присяжных,
жителями округа Финней, из которых должно было быть
сформировано жюри. Мало кто из вызванных стремился по-
служить закону (один потенциальный присяжный заседатель
в беседе с другим сказал: «Меня нельзя назначать в присяж-
ные. Я плохо слышу». На что его друг, хитро поразмыслив над
этими словами, ответил: «Если вдуматься, и уменя слух не луч-
ше»), и все думали, что избрание жюри займет несколько дней.
Но оказалось, что этот процесс занял всего четыре часа; б0-
лее того, жюри, включая двоих дополнительных членов, было
выбрано из первых пятидесяти четырех кандидатов. Семерых
отклонила защита, и троих отвели по просьбе обвинения; ос-
тальные двадцать удостоились отвода благодаря тому, что вы-
ступали против высшей меры наказания, либо своим призна-
трумен ото
ЖААЯНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО 930
ниям в том, что уже выработали твердое мнение относитель-
но виновности ответчиков.
Вчислетех четырнадцати человек, которых в конечном
итоге выбрали присяжными, было полдюжины фермеров, один
фармацевт, один лесничий, один служащий аэропорта, один бу-
рильщик, два продавца, один машинист и один управляющий из
«Кегельбана Рэя». Все они были люди семейные (у нескольких
из них было пять, ато и больше детей) и примерные прихожане
своей церкви. Во время предварительной проверки четверо из
них сказали суду, что они были лично, хотя и поверхностно, зна-
комы смистером Клаттером; но при дальнейших расспросах все
заявили, что это обстоятельство не помешает им вынести бес-
пристрастный приговор. Служащий аэропорта, мужчина сред-
них лет по имени Н. Л. Даннан, когда его спросили, как он отно-
сится квысшей мере наказания, ответил: «Обычно я против это-
го. Ноневданном случае», — что кое-кому из присутствовавших
показалось явным признаком предубежденности. Тем неменее,
Даннан был выбран в присяжные заседатели.
Ответчики не следили за ходом предварительной про-
верки. Накануне доктор Джонс, психиатр, который вызвался
их обследовать, беседовал с каждым из них около двух часов.
Под конец он предложил им написать для него автобиогра-
фическую справку, и, пока выбирали жюри, обвиняемые кор-
пели над своими биографиями. Сидя на противоположных
концах стола своих адвокатов, они писали — Хикок ручкой, а
Смит карандашом.
Смит написал:
Я, Перри Эдвард Смит, родился 27 октября 1928 года
вгороде Хантингтоне, округ Элко, штат Невада, который рас-
положен в самом что ни на есть захолустье. Я вспоминаю, что
в 1929 году наша семья уехала в Джуно, штат Аляска. У меня
был брат, Текс-младший (позднее он изменил имя на Джеймс,
потому что «Текс» смешно звучит, и еще, как я полагаю, из-за
того, что в детстве он ненавидел отца— матушка постаралась).
У меня была сестра Ферн (она потом тоже изменила имя — на
Джой) и сестра Барбара. И я... В Джуно мой отец занимался
контрабандой спиртного. Я полагаю, что именно в тот пери-
од моя мать узнала, что такое алкоголь. Мама с папой начали
ругаться. Я помню, моя мать «развлекала» каких-то моряков,
трумени сте ХАЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
08]
пока отца не было дома. Когда он пришел домой, началась
драка, и мой отец, после жестокой драки, вышвырнул моря-
ков из дома и стал бить мать. Я ужасно перепугался, точнее
мы все, дети, были испуганы. Крики. Я испугался, потому что
думал, что отец меня тоже побьет, как мать. На самом делеяне
понимал, за что он ее бьет, но чувствовал, что она сделала что-
то очень нехорошее... Следующее смутное воспоминание —мы
живем в Форт-Брагге, Калифорния, моему брату подарили пнев-
матическое ружье, которое стреляет шариками. Он стрелял в
колибри, и когда попал, ему самому же стало жалко. Я попро-
сил, чтобы он дал мне тоже пальнуть из ружья. Он оттолкнул
меня, сказав, что я еще маленький. Это до того меня разозли-
ло, что я разревелся. Когда я перестал плакать, мной снова
овладел гнев, и в тот же вечер, когда ружье стояло позади сту-
ла, накотором сидел мой брат, я его схватил, поднес куху брата
и завопил «Ба-бах!» Отец (или это была мать) выдрал меня и
заставил просить прощения. Мой брат повадился стрелять в
большую белую лошадь, на которой наш сосед проезжал мимо,
когда направлялся в город. Сосед поймал брата и меня в кустах
и отвел к папе, а он нас отшлепал и забрал у брата ружье. И я
был рад, что у него отняли ружье!.. Больше я почти ничего не
помню из жизни в Форт-Брагге (ах; да! Мы любили прыгать с
крыши сеновала на стог сена с зонтиком в руках)...
Мое следующее воспоминание — черезнесколько лет,
мы жили в Калифорнии. Или в Неваде? Я вспоминаю скан-
дальный эпизод про мою мать и негра. Мы, дети, летом спали
на веранде, одна из наших кроватей стояла прямо под окном
родительской спальни. Мы все заглядывали через неплотно
задернутые занавески и видели, что там происходит. Папа
нанял негра (Сэма) для всяких хозяйственных работ на нашей
ферме или ранчо, а сам работал где-то на шоссе. Он поздно
возвращался домой на грузовике модели А. Я не могу вспом-
нить цепь событий, но полагаю, что папа знал или подозре-
вал о том, что происходит дома. Кончилось тем, что родите-
ли разошлись, и мамаувезла нас в Сан-Франциско. Она убежа-
ла на отцовском грузовике, прихватив все сувениры, которые
он привез с Аляски. Кажется, это было в 1935 (?) году... Во
Фриско я то и дело попадал в какую-нибудь историю. Я начал
водиться с шайкой, где все были меня старше. Моя мать веч-
труменн ото ХАВДНОНРОВНОЕ УБИЙСТВО о8о
но была пьяна, никогда не могла нормально о нас позаботить-
ся. Я бегал поулицам, дикий и свободный, как койот. Я незнал
никаких правил, никакой дисциплины, и никто не говорил
мне, что правильно, а что нет. Я приходил и уходил когда
вздумается — до тех пор, пока меня не арестовали в первый
раз. Я много раз попадал в арестные дома за побег из дома и
кражи. Помню одно такое место, где меня держали некото-
рое время. У меня были слабые почки, и я каждую ночь писал-
ся в постель. Меня это очень оскорбляло, но я ничего не мог
поделать. Директорша дома меня жестоко избивала, обзыва-
ла и позорила перед всеми мальчиками. Она могла прийти в
любой час ночи, чтобы проверить, не обмочил ли я постель.
Она срывала с меня одеяло и яростно хлестала большим чер-
ным кожаным ремнем — вытаскивала из кровати за волосы,
тянула в ванную, бросала в ванну, открывала холодную воду и
велела мне мыться и стирать простыни. Каждая ночь превра-
щалась в кошмар. Потом она придумала, что будет очень за-
бавно мазать мне член какой-то мазью. Это было почти невы-
носимо. Жгло просто жуть как. Позже ее сняли с работы. Но
мое мнение о ней от этого не изменилось, и не исчезло жела-
ние добраться до нее и всех, кто надо мной насмехался».
Далее, ввиду того, что доктор Джонс просил его сдать
бумагу непременно в этот день, Смит перескакивал вперед, в
годы ранней юности, ктому времени, когда они с отцом жили
вместе, скитались вдвоем по всему Западу и Дальнему Западу,
искали золото, ставили ловушки на зверя, выполняли случай-
ную работу:
«Я любил отца, но бывали времена, когда эта любовь
и привязанность уходила из моего сердца, словно талая вода.
Всякий раз, когда он не хотел вникать в мои проблемы. Уде-
лить мне немного внимания и не отказывать в праве голоса.
Позволить самому за себя отвечать. Я должен был от негоуйти.
Когда мне было шестнадцать, я пошел в торговый флот. В 1948
году я пошел в армию — вербовщик дал мне шанс и завысил
показатели моих тестов. С этого времени я начал понимать
важность образования. Это единственное, что добавилось к
ненависти и горечи, которые наполняли мою душу. Я начал
затевать драки. Я сбросил японского полицейского с моста в
воду. Язпопал под трибунал за то, что разгромил японскую ка-
фешку. Я второй раз попал подтрибунал в Киото заугон япон-
ского такси. В армии я пробыл почти четыре года. Много раз
за то время, что я служил в Корее и Японии, у меня случались
сильные вспышки гнева. Я был в Корее 15 месяцев, потом
был отправлен назад в Штаты — и был торжественно встре-
чен как первый ветеран корейской войны, вернувшийся на
Аляску. В газете была большая статья с фотографией, мне
оплатили перелет на Аляску, все дела... Армейскую службу я
закончил в Форт-Льюисе, Вашингтон».
Карандаш Смита, разогнавшийся до того, что разо-
брать почерк почти невозможно, спешит записать события
более близких времен: авария, в которой он пострадал, кра-
жав Филипсбурге, штат Канзас, за которую он получил десять
лет своего первого тюремного срока:
«...Я был приговорен к сроку от пяти до десяти лет за
крупную кражу и побег из тюрьмы. Я чувствовал, что со мной
обошлись оченьнесправедливо. Зато время, что я сидел втюрь-
ме, я сильно ожесточился. Когда меня выпустили, я должен был
отправиться на Аляску к отцу, но я туда не поехал; работал в
Неваде и Айдахо; перебрался в Лас-Вегас, а потом поехал в Кан-
зас, где все это и случилось. Все, больше времени нет».
Он подписался и добавил постскриптум:
«Хотел бы снова с вами побеседовать. Я еще не сказал
многого, что могло бы вас заинтересовать. Мне всегда было
чрезвычайно приятно встретить людей, у которых есть цель
и сознание того, что они призваны ее достичь. Мне представ-
ляется, что вы именно такой человек».
Хикок писал далеко не так торопливо и напряженно,
как его подельник. Он часто прерывался, чтобы послушать
предполагаемого присяжного заседателя или посмотреть на
лица собравшихся в зале — особенно и сявным неудовольстви-
ем на волевое лицо окружного прокурора, Дуэйна Уэста, ко-
торый был его ровесником, тоже двадцати восьми лет. Но ав-
тобиография Дика, написанная стилизованным почерком,
напоминающим косой дождь, была закончена прежде, чем суд
объявил о переносе слушания дела на следующий день:
«Я постараюсь рассказать вам о себе все, что смогу,
хотя большую часть раннего детства, до того как мне испол-
нилось десять лет, помню очень смутно. Мои школьные годы
труменн ото ХЯЙДНОНРОВНОЕ УБИЙСТВО
284
прошли в общем-то так же, как и убольшинства моих сверст-
ников. Были и драки, и девчонки, и другие вещи, которые
бывают в жизни подростков. Дома у меня тоже все шло нор-
мально, но, как я вам уже говорил, мне никогда не разрешали
выходить за пределы двора и навещать подружек. Мой отец
всегда был с нами строг [он имел в виду себя и брата] по этой
части. К тому же я должен был помогать папе по хозяйству...
Я помню только один случай, когда мои родители поспорили,
не знаю, правда, из-за чего... Папа как-то раз купил мне вело-
сипед, и я, наверное, был самым гордым мальчиком во всем
городе. Это был девчачий велосипед, но отец его переделал
на мужской. Он покрасил его, и велик стал как новенький. Но
игрушек у меня в детстве было много, если учесть, как мы
жили. Мы всегда были, так сказать, полубедняками. Никогда
не скатывались в нищету, но несколько раз оказывались на
грани. Мой папа много трудился и старался нас обеспечить.
Мать тоже всегда была трудолюбивой. В домеу нее были чис-
тота и порядок, у нас была чистая одежда. Я помню, что папа
носил старомодные плоские кепки и меня заставлял их носить,
а мне они не нравились... В школе я хорошо успевал, лучше
многих, особенно в первые годы. Но потом понемногу стал
хуже учиться. У меня была подружка. Она была хорошая де-
вочка, и я никогда ее не трогал никак, только целовал. Это по
правде было чистое ухаживание... В школе я участвовал во всех
спортивных соревнованиях и получил девять почетных гра-
мот. За баскетбол, футбол, легкую атлетику и бейсбол. Лучше
всего было в старших классах. До того у меня не было посто-
янной девочки, я только тренировался. А тогдау меня как раз
возникли первые отношения с девочкой. Конечно, я говорил
парням, что у меня было много девчонок... Я получил предло-
жения поступить в два колледжа, но так ни в один из них и не
поехал. Закончив школу, я пошел работать на железнодорож-
ную магистраль Санта-Фе и проработал там до следующей
зимы, когда меня уволили. Следующей весной я получил ра-
боту в компании «Роарк моторс». Я проработал там пример-
но четыре месяца, а потом попал в аварию на служебной ма-
шине. Несколько дней я пролежал в больнице с черепно-моз-
говой травмой. В таком состоянии я не мог найти другую ра-
боту, так что до конца зимы был безработным. Тем временем
трумени то ХАВДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО. —9985
я повстречал девушку и влюбился. Ее отец был баптистским
проповедником и злился на меня за то, что я к ней подъез-
жаю. В июле мы поженились. Когда ее папаша узнал, что она
беременна, начался просто ад кромешный. Так он мне ни разу
доброго слова не сказал, хоть мы и породнились, и ясним все
время был в контрах. После того, какмы с Кэрол поженились,
я работал наавтостанции возле Канзас-Сити. Я работал с вось-
ми вечера до восьми утра. Иногда моя жена оставалась со мной
на всю ночь — она боялась, что я захочу спать, и приезжала
меня подменить. Потом я получил предложение поработать
на Перри Понтиака и с удовольствием его принял. Там было
очень неплохо, хотя получал я не так уж много — 75 долларов
в неделю. Я подружился с другими механиками, и мой началь-
ник относился ко мне хорошо. Я проработал там пять лет...
Тогда-то и начались кое-какие гадости».
Здесь Хикок признался в своих педофилических на-
клонностях и, после описания нескольких типичных случаев,
написал:
«Я знаю, что это неправильно. Но в то же время я ни-
когда не задумывался над тем, правильно это или нет. И с во-
ровством то же самое. Это вроде как толчок. Я еще никому не
рассказывал об одной детали в деле Клаттеров. Еще до того,
как я туда поехал, я знал, что там будет девочка. Я думаю, что
главная причина, по которой я туда отправился, была не втом,
что я хотел их ограбить, а втом, что хотел изнасиловать девоч-
ку. Потому что я много об этом думал. И поэтому я не хотел
уходить, даже когда понял, что никакого сейфа нет. Я подъез-
жал к девочке, когда мы там были, но Перри не дал мне воз-
можности. Я надеюсь, что этого никто кроме вас не узна-
ет, потому что я об этом не рассказывал даже своему адвокату.
Есть еще кое-что, о чем я хотел бы вам рассказать, но боюсь,
что мои об этом узнают. Потому что их (этих вещей, которые
я делал) я стыжусь больше, чем повешения... Я был болен.
Наверное, это из-за автомобильной аварии, в которую я по-
пал. Со мной случались обмороки, а иногда бывали кровоте-
чения из носа и левого уха. Как-то раз это произошло в доме
одних знакомых по фамилии Крайст — они живут по сосед-
ству с моими родителями. Не так давно у меня из головы вы-
нули осколок стекла. Он вышел у меня из уголка глаза. Папа
>
труменн ото
ХААДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО —— 936
помог мнеего вытащить... Я думаю, что должен рассказать вам
о том, что привело к моему разводу, и о том, почему я попал в
тюрьму. Это началось в 1957 году. Мы с женой жили в Канзас-
Сити. Я оставил работу в автомобильной компании и открыл
свой частный гараж. Я арендовал его у женщины, у которой
была невестка по имени Маргарет. Как-то раз я встретил эту
девушку на работе, и мы пошли выпить кофейку. Муж у нее
был далеко, служил в морском корпусе. Короче говоря, я на-
чал с нею гулять. Моя жена подала на развод. Я подумал, что
на самом деле никогда не любил жену. Потому что если бы я
ее любил, я бы так себя не вел. Поэтому я против развода не
возражал. Я начал пить и почти месяц не просыхал. Гараж я
запустил, тратил больше, чем зарабатывал, стал выписывать
фальшивые чеки и в конце концов стал вором. За кражу-то
меня и посадили... Адвокат мне сказал, что я должен быть с
вами откровенным, потому что вы можете мне помочь. А, как
вы знаете, помощь мне необходима».
На следующий день, в среду, начался собственно суд;
впервые в залбыли допущены обычные зрители, и оказалось,
что мест нехватает, чтобы вместить хоть малую часть тех, кто
торчал под дверью. Лучшие места были зарезервированы для
двадцати представителей прессы и для таких персон, как ро-
дители Хикока и Дональд Калливен (который по просьбе ад-
воката Перри приехал из Массачусетса, чтобы выступить сви-
детелем о моральном облике подсудимого Смита в качестве
бывшего армейского друга). Ходили слухи, что на суде будут
присутствовать две оставшихся в живых дочери Клаттера; но
они не появились, и вообще ни наодном заседании их не было.
Семью представлял младший брат мистера Клаттера, Артур,
который приехал ради этого за сто миль. Корреспондентам
он сказал: «Я только хочу посмотреть на них хорошенько, хочу
понять, что же это за скоты. Так бы и разорвал их на кусоч-
ки». Он сел прямо за спиной у подсудимых и уставился на них
таким пристальным взглядом, как будто хотел написать их
портреты по памяти. Потом, как Артур Клаттер того и доби-
вался, Перри Смит обернулся и посмотрел на него — и узнал
лицо, очень похожее на лицо человека, которого он убил: те
же спокойные глаза, узкие губы, твердый подбородок. Пер-
трумени те ХЯЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО #27
ри, у которого во рту была жвачка, перестал жевать; он опус-
тил глаза, и прошла минута, прежде чем его челюсти снова
медленно начали двигаться. Если не считать этого эпизода,
Смит и Хикок изображали полную незаинтересованность и
безучастность; они с вялым нетерпением жевали резинку и
постукивали носками башмаков, а тем временем штат вызвал
своего первого свидетеля.
Нэнси Эволт. После Нэнси — Сьюзен Кидвелл. Девуш-
ки описали то, что они увидели, войдя в дом Клаттеров в вос-
кресенье 15 ноября: тихие комнаты, пустой кошелек на полу
кухни, солнечный луч в спальне и свою одноклассницу, Нэнси
Клаттер, лежащую в луже собственной крови. Защита отказа-
лась от перекрестного допроса и такой же политики придер-
живалась в отношении трех следующих свидетелей (отца Нэн-
си Эволт, Кларенса, окружного шерифа Робинсона и короне-
ра округа, доктора Роберта Фентона), каждый из которых
добавил к рассказу о событиях того солнечного ноябрьского
утра свои подробности: обнаружение всех четырех жертв,
описание их вида, а доктор Фентон назвал клинический диаг-
ноз — «смерть, вызванная серьезными повреждениями мозга
и жизненно важных внутричерепных структур, полученными
вследствие ружейного выстрела».
Потом вышел Ричард О. Роледер.
Роледер — главный следователь полицейского управ-
ления Гарден-Сити. Он увлекается фотографией и в этом деле
добился большого мастерства. Это Роледер сделал снимки,
на которых стали видны следы сапог Хикока в подвале Клат-
теров, следы, которые смог различить фотоаппарат, хотя
глаз не различал. И именно он фотографировал трупы на
месте преступления, он сделал те фотографии, над которы-
ми так долго размышлял Элвин Дьюи, пока убийства еще не
были раскрыты. От Роледера требовалось лишь, чтобы он
признал, что эти снимки сделаны им, поскольку обвинение
предложило предъявить их в качестве свидетельства. Но за-
щитник Хикока возразил: «Единственное, ради чего нам
предъявляют эти фотографии, это чтобы повлиять на при-
сяжных и пробудить в них гнев». Судья Тэйт отмел возраже-
ние и позволил свидетельствовать фотографиям, то есть
разрешил показать их жюри.
трумени __-„_ХЯЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
88
Пока присяжные рассматривали снимки, отец Хико-
ка, обращаясь к журналисту, сидевшему с ним рядом, сказал:
«Ну и судья! Ни разу еще не видел такого предубежденного
человека. Бессмысленный суд. С таким-то председателем! Да
ведь он же нес гроб на похоронах!» (На самом деле Тэйт был
лишь шапочно знаком с жертвами и вообще не присутствовал
на их похоронах.) Но в тишине зала мистер Хикок был един-
ственным, кто что-то произнес вслух. Всего было семнадцать
фотографий, и пока их передавали из рук в руки, лица присяж-
ных заседателей отражали произведенное снимками впечатле-
ние: один человек покраснел, как будто ему дали пощечину, а
некоторые, бросив на фотокарточки первый взгляд, явно не
испытывали желания рассматривать их все; казалось, что фо-
тографии заставили их наконец реально взглянуть нате истин-
ныеи прискорбные события, которые произошли сих соседом,
его женой и детьми. Это ошеломило их и привело в ярость, а
люди действия — такие, как фармацевт и управляющий кегель-
бана, — посмотрели на ответчиков с полным презрением.
Старший мистер Хикок вновьустало покачал головой
и снова пробормотал: «Никакого смысла. Нет никакого смыс-
ла в этом судилище».
Последним свидетелем в этот день обвинение вызва-
ло «таинственную персону». Это был некто, давший инфор-
мацию, которая привела к аресту обвиняемых: Флойд Уэллс,
бывший сокамерник Хикока. Поскольку он все еще отбывал
срок в Канзасской исправительной колонии и таким образом
подвергался опасности — другие заключенные могли ему ото-
мстить, — Уэллса никогда публично не объявляли информато-
ром. Теперь, для того чтобы он мог благополучно давать пока-
зания в суде, его перевели в маленькую тюрьму в соседнем
округе. И тем не менее по проходу в зале суда Уэллс шел как-то
крадучись — словно ждал, что на него выскочит наемный убий-
ца, — и когда он проходил мимо Хикока, Дик скривил губы и
прошептал несколько свирепых фраз. Уэллс притворился, что
его это не касается; но словно лошадь, услышавшая трещотку
гремучей змеи, постарался побыстрее уклониться от ядови-
той близости преданного им товарища. Встав на свидетель-
ское место, он уставился прямо перед собой; несколько сла-
бовольный парень деревенского типа в очень приличном тем-
трумени < ЖАЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО 089
но-синем костюме, который ему специально для этого случая
купил штат Канзас — штату было важно, чтобы главный свиде-
тель обвинения выглядел представительным, и, следователь-
но, заслуживающим доверия.
Показания Уэллса, заранее отрепетированные, были
так жеаккуратны, как его внешность. Подбадриваемый сочув-
ственными вопросами Логана Грина, свидетель заявил, что
приблизительно десять лет назад он в течение года работал
наемным помощником на ферме «Речная Долина»; когда его
осудили за кражу, он подружился с другим заключенным, тоже
бывшим вором, Ричардом Хикоком, и описал ему ферму Клат-
тера и его семью.
— Скажите, — спросил Грин, — что каждый из вас гово-
рил о мистере Клаттере во время этих бесед с мистером Хи-
КОКОМ?
— Ну, мы о нем говорили довольно много. Хикок ска-
зал, что его скоро отпустят условно и он отправится на Запад
искать работу; он мог бы остановиться в Холкомбе и попро-
сить мистера Клаттера нанять его помощником. Я рассказал
ему, насколько мистер Клаттер богат.
— Заинтересовало ли это мистера Хикока?
—Он интересовался, естьлиу мистера Клаттера сейф.
— Мистер Уэллс, действительно ли вы тогда считали,
что у Клаттера в доме есть сейф?
— Ну, работал-то я там давно. Мне казалось, что там
был сейф. Я знаю, что там было что-то вроде рабочего каби-
нета... Потом он [Хикок] начал поговаривать о том, что огра-
бит мистера Клаттера.
— Он говорил вам о том, что собирается ограбить
Клаттера?
— Он мне говорил, что если он провернет это дело, то
ни одного свидетеля в живых не оставит.
— Он говорил, как именно он собирался расправиться
со свидетелями?
— Да. Он сказал мне, что сначала всех свяжет, потом
будет их грабить, а потом убьет.
Установив, что налицо явная преднамеренность, Грин
передал свидетеля в распоряжение защиты. Старый мистер
Флеминг, классический деревенский адвокат, больше преус-
10 «Хладнокровное убийство»
>
тоумен ото
ХААДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО 000
певший на пшеничной ниве, чем на ниве защиты преступни-
ков, открыл перекрестный допрос. Цель его вопросов, как
вскоре стало ясно, состояла в том, чтобы вскрыть тему, кото-
рой обвинение предпочло не касаться: вопрос о личной роли
Уэллса в убийстве и его личной моральной ответственности.
— Не предприняли ли вы, — сказал Флеминг, сразу пере-
ходя к сути вопроса, — попытки отговорить мистера Хикока?
— Нет. Любой скажет, что там [в Канзасской исправи-
тельной колонии] никто на болтовню внимания не обращает,
потому что мало ли кто чего скажет.
— Вы хотите сказать, что ваши разговоры тоже были
просто болтовней? Разве вы не нарочно внушили ему [Хико-
ку] мысль, что у мистера Клаттера есть сейф? Вы хотели, что-
бы мистер Хикок так думал, не так ли?
Так, тихо-спокойно Флеминг задал свидетелю жару;
Уэллс дернул себя за галстук, словно узел внезапно показался
ему слишком тугим.
— И вы хотели, чтобы мистер Хикок считал, что у мис-
тера Клаттера много денег, не правда ли?
— Да, я ему сказал, что у мистера Клаттера много де-
нег.
Флеминг вновь подчеркнул то обстоятельство, что
Хикок полностью информировал Уэллса о своих планах в от-
ношении семьи Клаттеров. После этого адвокат сокрушенно
спросил:
— И даже после всего того, что он вам сказал, вы не
сделали ничего, чтобы ему помешать?
— Я не думал, что он это сделает.
— Вы емуне верили. Тогда почему, услышав о том, что
здесь произошло, вы подумали, что именно он повинен вэтом
преступлении?
Уэллс сердито ответил:
— Потому что все было сделано в точности как он го-
ворил!
Гаррисон Смит, более молодой иззащитников, сменил
своего коллегу. Взяв агрессивный, глумливый тон, который
емуне шел, так как в действительности он — человек мягкий и
снисходительный, Смит спросил свидетеля, есть ли у него
прозвище:
:
>
труменнс поте
ХААДНОКРОВНОЕ
УБИЙВО 90]
— Нет. Меня все зовут просто Флойд.
Адвокат фыркнул.
— Разве вас теперь не называют Стукачом? Или, мо-
жет быть, Доносчиком?
— Меня все зовут просто Флойд, — виновато повторил
Уэллс.
— Сколько раз вы были в тюрьме?
— Приблизительно три раза.
— И из них несколько раз за дачу ложных показаний,
не так ли?
Свидетель опроверг это утверждение, сказав, что в пер-
вый раз он угодил в тюрьму за вождение машины без прав, вто-
рой раз основанием для его тюремного заключения стала кража,
автретий разон провел девяносто дней вармейском лагере для
заключенных в результате одного случая, произошедшего с ним
во время службы: «Мы должны были охранять поезд. Там мы ма-
лость напились и постреляли немного. По окнам и фонарям».
Все засмеялись; все кроме ответчиков (Хикок сплюнул
на пол) и Гаррисона Смита, который задал Уэллсу новый воп-
рос: почему, узнав отрагедии в Холкомбе, он несколько недель
медлил, прежде чем сообщить властям о том, что ему известно.
— Разве вы не ожидали никакой награды?
— Нет.
— Вы не слышали о том, что объявлена награда? — Ад-
вокат говорил о награде втысячу долларов, которую «Хатчин-
сон ньюс» предложила за информацию, ведущую к аресту и
осуждению убийц Клаттера.
— Я читал о ней в газете.
— Это было до того, как вы обратились к властям, не
так ли? — И когда свидетель признал, что это так, Смит торже-
ствующе продолжил: — Какие льготы вам предложил окруж-
ной прокурор за то, что вы дадите показания в суде?
Но Логан Грин возразил:
— Ваша честь, мы возражаем против формы вопроса.
Нет никаких доказательств того, что кому-то предоставлены
какие-то льготы.
Возражение было поддержано, и свидетеля отпусти-
ли. Когда он покинул свидетельское место, Хикок объявил
всем, кто мог его слышать:
10*
трумени _ ото_ХЯАЯНОНРОВНОЕ УБИЙСТВО.
го
— Сукин сын. Если уж вешать, так и его тоже. Посмот-
рите на него. Сейчас ведь не просто уйдет безнаказанно, аеще
и денежки получит, и срок ему скостят.
Это предсказание сбылось — в скором времени Уэллс
получил и награду и досрочное освобождение. Но удача не-
долго ему улыбалась. Вскоре у него снова начались неприят-
ности, и в последующие годы он испытал много превратно-
стей судьбы. В настоящее время он — заключенный тюрьмы в
Парчмейне, штат Миссисипи, где отбывает тридцатилетний
срок за вооруженное ограбление.
К пятнице, когда в суде наступил перерыв на выход-
ные, штат закончил предъявление обвинений, что включало
в себя свидетельские показания четверых специальных аген-
тов Федерального бюро расследований из Вашингтона, округ
Колумбия. Эти люди, лабораторные техники, специализиру-
ющиеся на разных способах научного расследования преступ-
лений, исследовали физические улики, связывающие обвиня-
емых с убийствами (анализ крови, следы, ружейные гильзы,
веревку и пластырь), и удостоверили подлинность веществен-
ных доказательств. И, наконец, четверо агентов Канзасского
бюро расследований представили суду протоколы допросов
и признания заключенных. При перекрестном допросе кан-
засских следователей защитники обвиняемых заявили, что
признания были получены незаконными средствами — жесто-
кими допросами в душной, ярко освещенной, напоминающей
чулан комнате. Столь ложное утверждение вызвалоу детекти-
вов закономерное раздражение, но они оченьубедительно его
опровергли. (Позднее, когда кто-то из репортеров спросил
его, почему он все время пускает вход эту искусственную улов-
ку, адвокат Хикока огрызнулся: «А что мне еще остается де-
лать? Черт, у меня на руках ни одного козыря. Но не могу жея
просто сидеть здесь как кукла. Я должен время от времени про-
износить какие-то слова».)
Самым весомым оказалось свидетельство Элвина
Дьюи; его показания — первое обнародование признания Пер-
ри Смита о том, как все произошло, — попали в заголовки (ОБ-
НАРОДОВАНЫ НЕМЫЕ УЖАСЫ УБИЙСТВА — ХОЛОД-
НЫЕ, СТРАШНЫЕ ФАКТЫ ОБЪЯВЛЕНЫ ВСЛУХ) и ошело-
мили слушателей — но больше всего Ричарда Хикока, который
со скорбным вниманием вслушивался в слова агента, после
того как тот сказал: «Есть один инцидент, о котором яеще не
упоминал. Смит говорит, что после того как все Клаттеры
были связаны, Хикок сказал ему, что Нэнси Клаттер хорошо
сложена и что он собирается ее изнасиловать. По словам Сми-
та, он сказал Хикоку, что не потерпит ничего подобного. Смит
сказал мне, что презирает людей, которые не умеют сдержи-
вать свои сексуальные желания, и что он готов был подраться
с Хикоком, но не датьему изнасиловать девочку». Прежде Хи-
кок не знал, что его подельник рассказал полиции о предпо-
лагавшемся изнасиловании; не знал он и о том, что, придя в
более миролюбивое расположение духа, Перри изменил пер-
воначальную версию и заявил, что он один застрелил всех
четверых, — факт, на который Дьюи указал в конце своих по-
казаний: «Перри Смит сказал, что он желает изменить два
пункта в своем заявлении. Он сказал, что все остальное в его
показаниях было правильно и правдиво, за исключением того,
что не Хикок, а он сам убил миссис Клаттер и Нэнси Клаттер.
Он сказал мне, что Хикок... не хочет умирать, ведь тогда мать
так и будет считать его убийцей. Еще он сказал, что у Хикока
хорошая семья. Поэтому я решил об этом сказать».
Миссис Хикок плакала, слушая его слова. В течение
всего заседания она тихо сидела рядом с мужем и теребила
носовой платок. При малейшей возможности она ловила
взгляд своего сына, кивала ему и улыбалась слабой, но предан-
ной улыбкой. Однако было видно, что самообладание ее на
исходе; она начала плакать. Кто-то из зрителей поглядел на
нее и смущенно отвел взгляд; остальные не заметили этого
оплакивания, контрапунктом сопровождавшего выступление
Дьюи; даже ее муж, вероятно считая, что замечать женские
слезы будет не по-мужски, остался в стороне. Наконец един-
ственная в зале женщина-репортер вывела миссис Хикок из
зала суда и проводила ее в дамскую комнату.
Как только боль поутихла, миссис Хикок захотела вы-
говориться.
— Мне ведь не с кем и поговорить-то, — сказала она
журналистке. —Я нехочу сказать, что ко мне плохо относятся
соседи и другие люди. Даже незнакомые писали мне письма,
чтобы сказать, что они знают, как мне тяжело, и посочувство-
>.
трумени ото
ХАВДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО ООД
вать. Никто дурного слова не сказал, ни мне, ни Уолтеру. Даже
здесь, хотя здесь-то, казалось бы, могли. Все старались быть с
нами приветливыми. Официантка в кафе, где мы кормимся,
подала к пирогу мороженое и не взяла за это ничего. Я ей го-
ворю: не надо, я все равно не могу есть. А когда-то я могла
съесть все, что само меня не съест. Но она все равно положи-
ла нам мороженое. Просто чтобы сделать приятное. Шейла
ее зовут; она говорит, что мы не виноваты в том, что случи-
лось. Но мне кажется, что люди смотрят на меня и думают:
наверное, и ее вина в этом есть. Ведь это я воспитала Дика.
Может быть, что-то я нетак делала, только что именно, никак
не могу понять. Я все пытаюсь вспомнить, пока у меня не на-
чинает болеть голова. Мы люди простые, обычные деревен-
ские жители, живем как все. Былиу нас свои счастливые день-
ки. Яучила Дика танцевать фокстрот. Я всегда обожала танцы,
когда я была девчонкой, то просто жить без них не могла; и
былуменя знакомый мальчик, боже мой, какон танцевал! Мы
с ним выиграли серебряный кубок за вальс. Мы долгое время
думали убежать из дому и поступить на сцену. Играть водеви-
ли. Но это были просто мечты. Детские мечты. Он уехал из
нашего городка, и в один прекрасный день я вышла замуж за
Уолтера, а Уолтер Хикок вообще танцевать не умел. Он ска-
зал, что если я хочу бить чечетку, мне нужно было выйти за-
муж за дрессированную лошадь. Никто с тех пор со мной не
танцевал, пока я не научила Дика, ау него не очень хорошо
получалось, но он был такой милый. Дик был просто чудес-
ным ребенком.
Миссис Хикок сняла очки, протерла заплаканныелин-
зы и снова пристроила их на своем добром, пухлом лице.
— В Дике гораздо больше хорошего, чем там говорят,
в зале. Эти законники все расписывают, какое он чудовище, —
словно в нем нет ни единого светлого пятнышка. Я не могу
оправдать то, что он натворил. Я не могу забыть об этих не-
счастных жертвах; молюсь за них каждую ночь. Нояиза Дика
молюсь тоже. И за этого мальчика, за Перри. Напрасно я его
ненавидела; теперь мне его просто жалко. И знаете — почему-
то мне кажется, что миссис Клаттер тоже пожалела бы их. Если
она была такой, как о ней говорят.
Заседание окончилось; в коридоре послышался шум
выходящих из зала зрителей. Миссис Хикок сказала, что ей
надо идти к мужу.
—Он при смерти. Я не думаю, что теперь это его огор-
чает.
Многие зрители были недовольны приезжим из Бос-
тона, Дональдом Калливеном. Они совершенно не понимали,
почему этот молодой уравновешенный католик, преуспеваю-
щий инженер, окончивший Гарвард, муж и отец троих детей,
хочет оказывать дружескую поддержку необразованномуубий-
цеполукровке, с которым он был поверхностно знаком, и то
девять лет назад. Сам Калливен говорил:
— Моя жена тоже меня не понимает. Я не мог позво-
лить себе эту поездку — это означало потерять неделю отпус-
ка и потратить деньги, которые нам очень пригодились бы
для другого. С другой стороны, я не мог позволить себе не по-
ехать. Адвокат Перри написал мне письмо и попросил дать
показания о моральном облике Перри; и когда я читал это
письмо, я понял, что должен это сделать. Потому что я сам
предложил этому человеку свою дружбу. И потому что... пото-
му что я верю в вечную жизнь. Всякая душа может быть спасе-
на для Бога.
Заместитель шерифа и его жена, тоже ревностные
католики, всячески способствовали спасению души Перри
Смита, хоть он и отверг предложение миссис Майер погово-
рить с отцом Гобуа, местным священником. (Перри сказал:
«Священники и монахини со мной уже бились. У меня до сих
пор шрамы остались, могу показать».) Тогда, пользуясь тем,
что в суде наступил двухдневный перерыв, Майеры пригла-
сили Калливена на воскресный обед с заключенныму него в
камере.
Возможность развлечь друга, выступить в роли хозяи-
на привела Перри в восторг, и составление меню — жареный
дикий гусь под соусом, картофель со стручковой фасолью, зе-
леный салат, горячие бисквиты, холодное молоко, свежеис-
печенный вишневый пирог, сыр и кофе, — казалось, занима-
ло его больше, чем резульгат судебного процесса (который,
что и говорить, не был для него захватывающим зрелищем:
«Эти мужланы проголосуют за повешение скорее, чем свинья
труменн _`ото_ЖАВДНОНРОВНОЕ УБИЙСТВО_ 296
сожрет помои. Вы только посмотрите, какиеу них глаза. Будь
я проклят, если я единственный убийца в зале суда»). Все вос-
кресноеутро он готовился к приходу гостя. День был теплый,
немного ветреный, и тени первых листиков, которые распус-
тились на ветках, стучащих в зарешеченное окно камеры, драз-
нили и мучили ручного бельчонка Перри. Рыжик гонялся за
качающимися узорами теней, а его хозяин подметал, вытирал
пыль, мыл полы, чистил туалет и освобождал стол от нако-
пившихся литературных изысканий. Стол должен был стать
обеденным столом, и когда Перри все с него убрал, он сразу
приобрел заманчивый вид, потому что миссис Майер пожерт-
вовала для обеда льняную скатерть, накрахмаленные салфет-
ки и свои лучшие фарфор и серебро.
Калливен был сражен — увидев всевозможные яства,
которыми былуставлен стол, он присвистнул — и, прежде чем
сесть, спросил хозяина, нельзя ли ему прочесть благодарствен-
ную молитву перед трапезой. Хозяин, не наклоняя головы,
хрустел пальцами, пока Калливен, склонив голову и сложив
ладони вместе, бубнил: «Благослови нас, Боже, и эти дары
Твои, которые вкушаем от щедрот Твоих, через милосердие
Господа нашего Христа. Аминь». Перри пробурчал, что, по его
мнению, если уж кого благодарить, так это миссис Майер.
— Это все она готовила. Ну что ж, — сказал он, нагру-
жая тарелку своего гостя, — рад тебя видеть, Дон. Выглядишь
ты все так же. Совершенно не изменился.
Калливен, внешне напоминающий осторожного бан-
ковского клерка, жидковолосый и невзрачный, согласился,
что внешне он изменился мало. Но его незримое внутреннее
«я» — это другой вопрос: «Я плавал на каботажных судах, не
зная, что единственное, что существует, это Бог. Как только
это понимаешь, все становится на свои места. Жизнь имеет
смысл — и смерть тоже. Господи, тебя всегда так кормят?»
Перри засмеялся.
— Миссис Майер действительно превосходный по-
вар. Тебе обязательно надо попробовать ее испанский рис.
Я здесь набрал пятнадцать фунтов. Конечно, перед этим я
отощал. Я много потерял, пока мы с Диком мотались по до-
рогам — почти ни разу толком не поели за то время, голод-
ные были как черти. Жили, можно сказать, как звери. Дик
ТРУМеНи сте ХАВДНОКРОВНОЕ УБИЙЧВО
ОО7
все время крал консервы из бакалейных магазинов. Тушеные
бобы и консервированные спагетти. Мы их открывали пря-
мо в машине и заглатывали в холодном виде. Как звери. Дик
любит красть. Это у него эмоциональная потребность — бо-
лезнь. Я тоже ворую, но только если у меня нет денег запла-
тить. А Дик, будь у него в кармане сто долларов, все равно
стащил бы жвачку.
Позже, за сигаретами и кофе, Перри снова вернулся к
теме воровства.
— Мой друг Вилли-Сорока часто об этом говорил. Он
говорил, что все преступления являются просто «разновид-
ностями воровства». И убийство в том числе. Убивая челове-
ка, ты воруешь у него жизнь. Наверное, я теперь просто су-
первор. Понимаешь, Дон, — я ведь их убил. На суде старик
Дьюи так говорил, что можно было подумать, будто я кри-
вил душой ради мамаши Дика. Нет, ничего подобного. Дикмне
помогал, он держал фонарь и подбирал гильзы. И вообще это
все он придумал. Но Дик не стрелял, он бы и не смог — хотя
старую псину задавить ему ничего не стоит. Интересно, по-
чему я это сделал. — Он нахмурился, словно никогда раньше
не задумывался над этим вопросом, словно рассматривал
только что выкопанный кристалл удивительного, непонятно-
го цвета. — Не знаю, почему, — сказал он, будто рассматривая
кристалл на свет, поворачивая под разными углами. — Я был
зол на Дика. Тоже мне, стальной парень. Но дело не в Дике.
И не в том, что нас могли опознать. Я был готов пойти на
такой риск. И не в Клаттерах дело. Они мне ничего худого
не сделали, не то что другие. Те, кто поломал мне всю жизнь.
Может быть, Клаттерам просто суждено было расплатиться
за всех остальных.
Калливен попытался измерить глубину того, что он
принимал за раскаяние Перри. Наверное, он теперь раскаял-
ся, и раскаяние его столь сильно, что он молит Бога о мило-
сердии и прощении? Перри сказал:
— Жалею ли я о содеянном? Если ты это имеешь в
виду — то нет. Яне испытываю особых чувств по этому пово-
ду. Я бы рад раскаяться, но меня все это абсолютно не волну-
ет. Через полчаса после того, как это случилось, Дик уже тра-
вил анекдоты, а я над ними смеялся. Может быть, мы просто
>
тоумени ото
ХАЯЩНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО 908
нелюди. Во мне хватает человечности только на то, чтобы
пожалеть себя. Пожалеть о том, что я не могу выйти отсюда
вместе с тобой. Но это все.
Калливен не мог поверить в такую безучастность; Пер-
ри растерян, он заблуждается, не может человек быть начис-
то лишен совести или сострадания. Перри сказал: «Почему?
Солдаты же ведь спят себе спокойно. Они убивают и получа-
ют за это медали. Добрые канзасские граждане хотят меня
убить — и какой-нибудь палач будет рад, что для него нашлась
работенка. Убить легко — гораздо легче, чем подсунуть необес-
печенный чек. Вспомни: я этих Клаттеров знал-то всего час.
Если бы я действительно хорошо их знал, наверное, я бы ина-
че все воспринимал. Может быть, я потом не смог бы жить в
ладу с собой. Но в моем случае все было похоже на тевжыль
по мишеням в тире».
Калливен молчал, и Перри расценил его молчание как
неодобрение и огорчился.
— Черт тебя побери, Дон, не заставляй меня лицеме-
рить. Я могу тебе наплести и про то, как я раскаиваюсь, и про
то, что единственное, чего я теперь жажду, это ползать на ко-
ленях и молиться. Я всего этого не понимаю. Не могуя в одно-
часье прозреть и признать то, что я всю жизнь отвергал. Пра-
во же, ты для меня сделал больше любого Бога. И больше, чем
Он сделает. Ты написал мне, ты подписался «друг». А ведьу
меня никогда не было друзей. Кроме Джо Джеймса. — Джо
Джеймс, объяснил он Калливену, это молодой индейский ле-
соруб, у которого он однажды жил в лесу неподалеку от Бел-
лингема, штат Вашингтон. — Это очень далеко от Гарден-Сити.
Добрых две тысячи миль. Я написал Джо о том, какая у меня
беда. Джо бедный парень, ему приходится кормить семерых
детей, но он обещал приехать, если понадобится его помощь.
Он еще не приехал, а может, и не приедет, только мне кажет-
ся, что он еще явится. Джо всегда меня любил. А ты, Дон?
— Да. Я тебя люблю.
Твердый и тихий ответ Калливена взволновал и обра-
довал Перри. Он улыбнулся и сказал:
— Значит, ты тоже чокнутый. — Он вдруг встал с места
и схватил швабру, стоявшую в углу. — Почему я должен уме-
реть среди чужих людей? Чтобы толпа мужланов стояла и
>
ТРУМеНи
тоте-ХАЙДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО ООО
глядела, как я задыхаюсь. Черт. Лучше я умру сейчас. — Он
поднял швабру и прижал щетину клампочке в потолке. — Сей-
час отвинчу лампочку, разобью ее и перережу вены на руках.
Вот что я должен сделать. Пока ты здесь. Пока рядом со мной
человек, которому не совсем на меня плевать.
Заседание суда возобновилось в понедельникв десять
утра. И через девяносто минут было закрыто, поскольку за-
щита сумела уложиться в столь короткое время. Ответчики
отказались свидетельствовать от своего имени, и лотому воп-
рос, действительно ли Хикок и Смит являются убийцами Клат-
теров, можно было считать решенным.
Из пяти свидетелей первым был мужчина с вваливши-
мися глазами — старший Хикок. Хотя его речь, исполненная
достоинства и скорби, была вполне ясной, один момент наво-
дил на мысль о временном умопомрачении. Его сын, сказал
он, получил серьезную травму в автомобильной катастрофе.
Это случилось в июле 1950 года. До несчастного случая Дик
был «беспечным мальчиком», хорошо успевающим в школе,
уважаемым одноклассниками и внимательным к своим роди-
телям — «никаких хлопот с ним не было».
Гаррисон Смит, осторожно направляя свидетеля, уточ-
нил:
— Я хочу спросить вас — после того, что случилось в
июле 1950 года, вы заметили какие-то изменения в характере,
привычках или поступках вашего сына Ричарда?
— Это был совсем другой мальчик.
— Какие именно перемены в нем произошли?
Мистер Хикок, перемежая свою речь длинными пау-
зами, перечислил: Дик стал мрачным и беспокойным, начал
водиться со взрослыми, пить и играть на деньги. «Это был
совсем другой мальчик».
Последнее утверждение было сразу же оспорено Ло-
ганом Грином, который начал перекрестный допрос:
— Мистер Хикок, вы сказали, что до 1950 года ваш сын
не доставлял вам никаких хлопот?
— ...Кажется, в 1949 году он был арестован.
Тонкие губы Грина изогнулись в чуть заметной улыбке:
— Вы помните, за что?
трумени ото _ХЯЯЯНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
500
— Его обвинили в том, что он вломился в аптеку.
— Обвинили? Разве он сам не признался в этом?
— Признался.
— И это было в 1949 году. И все-таки сейчас вы заявля-
ете, что перемены в вашем сыне произошли только после ава-
рии в 1950 году?
— Я бы сказал так, да.
— То есть вы хотите сказать, что после аварии он стал
примерным мальчиком?
Старик закашлялся и сплюнул в носовой платок.
— Нет, — проговорил он, рассматривая платок. — Такя
бы не стал говорить.
— Тогда в чем же заключались перемены, которые в
нем произошли?
— Ну... Это довольно трудно объяснить. Просто это был
уже совсем другой мальчик.
— Вы имеете в виду, что он утратил свои преступные
наклонности?
Эта реплика прокурора вызвала взрыв смеха в зале, но
судья Тэйт окинул публику строгим взглядом, и смех тут же
утих. Мистера Хикока сменил на свидетельском месте доктор
У. Митчелл Джонс.
Доктор Джонс представился суду как врач, специали-
зирующийся в области психиатрии, и в доказательство своей
квалификации добавил, что курировал почти полторы тыся-
чи пациентов начиная с 1956 года, когда принял психиатри-
ческое отделение государственной больницы в Топике, штат
Канзас. В течение последних двух лет он работал в Ларнеде,
где он отвечал за Диллон-билдинг — отделение ларнедской
больницы, где содержатся преступники с психическими от-
клонениями.
Гаррисон Смит спросил свидетеля:
— Сколько убийц прошло через ваши руки?
— Приблизительно двадцать пять.
— Доктор, я хотел бы спросить вас, знаком ли вам мой
клиент, Ричард Юджин Хикок?
— Да, знаком.
— У вас была возможность познакомиться с ним с про-
фессиональной точки зрения?
— Да, сэр... Я производил психиатрическую эксперти-
зу мистера Хикока.
— Сложилосьлиу вас, на основании проведенной вами
экспертизы, определенное мнение относительно того, былли
Ричард Юджин Хикок способен отличать хорошее от дурно-
го в момент совершения преступления?
Свидетель, мужчина двадцати восьми лет, плотного те-
лосложения, с лунообразным, но умным, можно сказать, утон-
ченным лицом, глубоко вздохнул, словно готовился к подроб-
ному разъяснению, но судья тотчас предостерег его от этого:
— Вы должны отвечать только «да» или «нет», доктор.
Ограничьтесь, пожалуйста, этим.
— Да.
— И каково же оно?
— Я думаю, что в рамках общепринятых определений
Хикок был способен отличить хорошее от дурного.
Ограниченный правилом «общепринятых определе-
ний» — формулой, отрицающей любые градации между чер-
ным и белым, доктор Джонс не мог ответить иначе. Но, ко-
нечно, такой ответ подрывал позицию адвоката, и Смит без-
надежно спросил:
— Не могли бы вы уточнить?
Безнадежность в его голосе звучала оттого, что, хотя
доктор Джонс был не прочь коснуться деталей, прокурор имел
право выразить протест — и не преминул это сделать, напом-
нив, что законы штата Канзас не позволяют на прямой воп-
рос отвечать иначе, чем «да» или «нет». Протест был поддер-
жан, и свидетель покинул свидетельское место. Однако, будь
доктору Джонсу позволено продолжать, он засвидетельство-
вал бы следующее:
«Ричард Хикок обладает интеллектом значительно
выше среднего, легко схватывает новые идеи и умело исполь-
зует большой запас разных сведений. Он живо интересуется
всем, что происходит вокруг, и не выказывает никаких при-
знаков умственного расстройства или дезориентации мышле-
ния. Он мыслит логично и организованно и, судя по всему, не
теряет связи с реальностью. Хотя я не обнаружил обычных
признаков органических повреждений мозга— формирования
определенных концепций, которые обычно с этим связаны,
потери памяти, ухудшения интеллекта, — полностью исклю-
чить такую возможность нельзя. В 1950 году он получил тя-
желую травму головы, сопряженную с сотрясением мозга, и
несколько часов провел в бессознательном состоянии — это
подтверждается проверенными мною отчетами. По его соб-
ственным словам, с тех пор он страдает провалами в памяти
и головными болями, а временами полностью отключается;
антиобщественные тенденции в его поведении тоже стали
проявлять себя в основном с того времени. Медицинское об-
следование, которое могло бы доказать или опровергнуть
наличие остаточной мозговой травмы, никогда не проводи-
лось. Его необходимо провести, прежде чем делать оконча-
тельные выводы... Хикок проявляет признаки эмоциональ-
ной неуравновешенности. Тот факт, что он знал, что делает,
и все же не остановился, быть может, служит самым убеди-
тельным доказательством. Его поведение импульсивно, и он,
видимо, не задумывается ни о последствиях, ни о том, что
причинит неприятности себе или другим. Судя по всему, он
неспособен извлекать уроки из опыта и является удивитель-
ным образцом чередования периодов созидательной дея-
тельности и безответственных поступков. Он менее устой-
чив к разочарованию и обидам, чем нормальный человек, и
не видит иного способа избавиться от этих чувств, кромеан-
тиобщественных поступков... Его самооценка крайне низка;
в глубине души он ставит себя ниже других и ощущает себя
сексуально неполноценным. Эти чувства усугубляются меч-
тами о богатстве и власти, хвастовством о своих подвигах,
кутежами, когда у него появляются деньги, и неудовлетворен-
ностью своим социальным статусом... В отношениях с други-
ми людьми он испытывает стеснение и патологически неспо-
собен на длительную привязанность. Хотя он утверждает, что
разделяет общепринятые моральные нормы, на самом деле
они, очевидно, не оказывают никакого влияния на его по-
ступки. Подводя итог, можно сказать, что Хикок являет со-
бой типичную картину того, что в психиатрии называется
серьезным нарушением психики. Сейчас важно провести об-
следование, позволяющее исключить возможность органи-
ческого. повреждения мозга, которое, если оно имеет место,
могло существенно влиять на поведение Хикока в течение
ТРУМеНи поте ХААДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
25
последних нескольких лет, а также во время совершения пре-
ступления».
Но эти слова произнесены не были, и краткий ответ
психиатра положил конец всем планам защитника Хикока.
Гаррисону оставалось только подать апелляцию большому
жюри, а это можно было сделать лишь на следующий день.
Настала очередь Артура Флеминга, пожилого адвоката, защи-
щающего Перри Смита. Он представил четырех свидетелей:
преподобного Джеймса Е. Поста, протестантского священни-
ка Канзасской исправительной колонии, индейского прияте-
ля Перри Джо Джеймса — он все-таки приехал утренним авто-
бусом изсвоего родного захолустья где-то на Дальнем Северо-
Западе, проведя в дороге день и две ночи, Дональда Калливе-
на и все того же доктора Джонса. За исключением последне-
го, эти люди были приглашены в качестве «свидетелей, даю-
щих показания о чьей-либо репутации»: ожидалось, что они
припишут обвиняемому хоть какие-то добродетели. Они не
слишком-то преуспели в этом деле, хотя каждый сказал что-то
благоприятное, пока прокурор не выразил протест на том ос-
новании, что личные мнения такого рода «некомпетентны,
неуместны и не имеют отношения к делу», не шикнул на них и
заставил покинуть зал.
Например, Джо Джеймс, который в своей охотничь-
ей куртке и мокасинах выглядел так, словно загадочным обра-
зом возник прямо из чащи, гибкий, темноволосый и еще бо-
лее темнокожий, чем Перри, поведал суду, что в течение двух
лет ответчик время от времени приезжал к нему пожить. «При-
ятный юноша, всем в округе нравился, ни разу не сделал ниче-
го такого, что выходило бы за пределы моих знаний о нем».
Прокурор остановил его; и остановил Калливена, когда тот
сказал: «Мы вместе служили. Нормальный парень».
Преподобный Пост продержался дольше, потому что
не стал говорить никаких прямых комплиментов обвиняемо-
му, зато в благожелательном тоне описал встречу с ним в Лан-
синге:
— В первый раз я увидел Перри Смита, когда он при-
нес в тюремную часовню картину, которую сам нарисовал, —
лик Иисуса, написанный пастелью. Он хотел подарить ее ча-
совне. С тех пор она висит на стене моего кабинета.
трумен ото
ЖААДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО 504
Флеминг спросил:
— Нетлиу вас фотографии этой картины?
Священник достал конверт, набитый снимками; но
когда он протянул его защитнику, чтобы тот раздал фотогра-
фии присяжным, Логан Грин вскочил как ужаленный:
— С позволения Вашей чести, это уводит нас чересчур
далеко...
По мнению Его чести, это вообще никуда не могло
привести.
Вновь был вызван доктор Джонс, и после обычных
уточнений его профессии и квалификации, сопровождавших
первое появление доктора на свидетельском месте, Флеминг
задал главный вопрос:
— Определили ли вы, исходя из ваших разговоров с
обвиняемым и медицинского обследования Перри Эдварда
Смита, был ли он способен отличить хорошее от дурного в
тот момент, когда был вовлечен в это преступление, или нет?
И вновь суд предупредил свидетеля:
— Отвечайте «да» или «нет». Вы пришли к какому-то
выводу?
— Нет.
Нафонеудивленного бормотания в зале Флеминг, сам
донельзя удивленный, сказал:
— Не могли бы вы объяснить присяжным, почему?
Грин немедленно возразил:
— Свидетель не пришел к определенному выводу, и
это все.
Юридически на этом все и кончилось. Однако, будь
доктору Джонсу позволено объяснить причины своей нере-
шительности, он заявил бы:
«Перри Смит проявляет определенные признаки се-
рьезного умственного расстройства. Его детство, как я выяс-
нил и проверил по некоторым тюремным отчетам, было от-
мечено жестокостью и недостатком внимания со стороны
обоих родителей. Судя по всему, он рос без надлежащей забо-
ты, без родительской любви и неусвоил с детства принятые в
обществе моральные ценности... Он хорошо ориентируется,
очень внимателен ко всему, что происходит вокруг, и не выка-
зывает никаких признаков растерянности. Его интеллектуаль-
труменц поте ХАВЯНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО >05
ный уровень выше среднего, а знания, которыми он распола-
гает, достаточно обширны, учитывая крайне скудную обще-
образовательную подготовку... В его личности есть две чер-
ты, которые можно выделить как особенно патологические.
Во-первых, это его «параноидальная» враждебность ко всему
миру. Он подозрителен и недоверчив к другим людям, ему ка-
жется, что окружающие его унижают, что они несправедливы
кнему и не понимают его. Он болезненно чувствителен ккри-
тике и не выносит, когда над ним смеются. Он моментально
усматривает неуважение или оскорбление в том, что говорят
другие, и благие намерения людей часто предстают для него
в извращенном виде. Он чувствует потребность в дружбе и
понимании, но отказывается доверять другим, а если ему при-
ходится это делать, он все время ждет, что его неверно пой-
мут или даже предадут. В оценке намерений и чувств окружа-
ющих его способность отделить реальную ситуацию от соб-
ственных представлений о ней очень слаба. Он нередко при-
писывает всему человеческому роду лицемерие и враждеб-
ность, поэтому считает, что люди в массе своей достойны са-
мого жестокого обращения с его стороны. Сродни этой осо-
бенности его личности является другая — вездесущий, неуп-
равляемый гнев, который вспыхивает при малейшем призна-
ке обмана, унижения или пренебрежительного отношения со
стороны собеседника. В прошлом его гнев главным образом
был направлен на тех, кто олицетворял собой власть: на отца,
брата, на сержанта в армии, на судебного пристава — и в ряде
случаев приводил к неоправданной жестокости. И Смит, ите,
кто был с ним знаком, знали за ним эту черту; он сам говорит,
что гнев «одолевает» его и он почти не способен с ним спра-
виться. Когда этот гнев он обращает на себя самого, у него
появляются суицидальные наклонности. Несоразмерная сила
гнева и недостаточная способность им управлять или сдержи-
вать его отражает первичную слабость структуры личности...
В дополнение куказанным чертам, объект проявляет началь-
ные признаки расстройства мыслительных процессов. Его
способность организации мышления слаба, он кажется неспо-
собным оценить или вывести какое-либо заключение из сво-
их мыслей, погрязая и порой теряясь в деталях, а временами
его размышления имеют «волшебное» свойство отрыва от дей-
тоуменн ото _ХАВДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО 206
ствительности... У него было мало тесных эмоциональных от-
ношений с другими людьми, и они были настолько непроч-
ны, что не могли выдержать малейших конфликтов. Смита
мало волнуют окружающие, за исключением оченьузкого кру-
га друзей, и в целом он невысоко ценит человеческую жизнь.
Эта эмоциональная отстраненность в сочетании с необычной
мягкостью в определенных случаях — еще одно свидетельство
его умственной ненормальности. Для того чтобы дать точный
психиатрический диагноз, понадобилась бы более разверну-
тая оценка, но теперешняя структура его личности чрезвы-
чайно близка к реакциям параноидального шизофреника».
Примечательно, что всеми уважаемый ветеран в обла-
сти судебной психиатрии, доктор Джозеф Саттен из клиники
Меннингера в Топике, штат Канзас, консульгировал доктора
Джонса и подтвердил его оценку Хикока и Смита. Доктор Сат-
тен, который впоследствии проявил особое внимание к это-
му случаю, предположил, что, хотя преступления не произош-
ло бы, не будь известного взаимодействия между убийцами,
по существу оно было совершено Перри Смитом, который,
по его ошущениям, представляет собой тип убийцы, описан-
ный им в статье «Убийство без очевидного мотива — к иссле-
дованиям дезорганизации личности».
В статье, написанной Саттеном в сотрудничестве с
тремя его коллегами: Карлом Меннингером, Ирвином Росе-
ном и Мартином Мейманом и напечатанной в «Американском
психиатрическом журнале» (июль 1960), он с самого начала
объявляет о своей цели: «Определяя степень ответственно-
сти убийц, закон делает попытку разделить их (как и всех об-
виняемых) на две группы — «вменяемых» и «невменяемых».
«Вменяемого» убийцу толкают на преступление рациональные
мотивы, которые могут быть поняты, хотя и осуждены, а «не-
вменяемый» руководствуется иррациональными, бессмыслен-
ными соображениями. Когда рациональный мотив очевиден
(например, если человек убивает ради личной выгоды) или
когда иррациональные соображения сопровождаются заблуж-
дением или галлюцинациями (например, если параноик уби-
вает воображаемого преследователя), ситуация не представ-
ляет особой сложности для психиатра. Однако убийцы, кото-
рые, на первый взгляд, поступают рационально, последова-
трумени ст ХАЯДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
55%
тельно и расчетливо, но чьи смертоносные действия, тем не
менее, носят причудливый и очевидно бессмысленный харак-
тер, представляют серьезную проблему, судя по тому, какие
противоречивые мнения высказываются в зале суда об одном
и том же обвиняемом. Мы должны наглядно проиллюстриро-
вать наш тезис о том, что психопатологию таких убийц фор-
мирует по крайней мере один определенный синдром. Вооб-
ще говоря, подобные индивидуумы предрасположены к серь-
езным нарушениям контроля над своим эго, что делает воз-
можным открытое выражение примитивного насилия, возни-
кающего из предшествовавшего ему и не осознаваемого те-
перь травмирующего опыта».
Авторы исследовали в процессе подачи апелляций
четверых мужчин, осужденных за кажущиеся немотивирован-
ными убийства. Все они были обследованы до суда и призна-
НЫ ЛЮДЬМИ «без психоза» и «нормальными». Троим изних был
вынесен смертный приговор, а четвертому — длительный срок
тюремного заключения. В каждом из этих случаев потребова-
лось дальнейшее психиатрическое обследование, потому что
кто-нибудь — либо адвокат, либо родственник или друг — был
не удовлетворен ранее данным заключением психиатра и по-
этому ставил вопрос: «Как может нормальный человек, како-
вым признан осужденный, совершить настолько безумный
поступок?» После описания этих четырех преступников и их
преступлений (негритянский солдат, который изуродовал и
расчленил проститутку; чернорабочий, который задушил че-
тырнадцатилетнего мальчика, когда тот отклонил его сексу-
альные домогательства; капрал, забивший до смерти другого
маленького мальчика, потому что ему показалось, что жертва
его высмеивала; и больничный служащий, который утопил де-
вятилетнюю девочку, держа ее голову под водой), авторы
объяснили, что между ними общего. Самиубийцы, писали они,
не могли толком объяснить, почему они убивали людей, кото-
рые были им практически незнакомы, и в каждом случае убий-
ца действовал словно бы во сне, в некоем трансе, выйдя из
которого «внезапно обнаруживал», что нападает на свою жер-
тву. «Наиболее общим и, возможно, наиболее существенным
историческим открытием была длительная, порой продолжа-
ющаяся всю жизнь неспособность контролироватьсвои агрес-
>
томе ото
ЖААЯНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО 208
сивные импульсы. Например, трое из этих людей в течение
жизни часто затевали драки, которые не были обычными по-
тасовками, а могли привести к смертельным последствиям,
если бы их не пресекли.
Вэтойвыдержке приводится множество других наблю-
дений, собранных авторами труда: «Несмотря на склонность
к насилию, все эти люди-в глубине души считали себя физи-
чески слабыми, подавленными и недостаточно развитыми. В
каждом случае в жизни исследуемого имела место значитель-
ная доля сексуального запрета. Для всех них взрослые жен-
щины были существами пугающими, а в двух случаях присут-
ствовало откровенное сексуальное извращение. К тому жеони
все в ранние годы своей жизни боялись, что их считают же-
ноподобными, физически недоразвитыми или болезненны-
ми... Во всех четырех случаях были исторические свидетель-
ства измененного состояния сознания, часто в связи со вспыш-
кой насилия. Двое рассказывали о серьезных случаях «забы-
тья» — трансоподобных состояниях, во время которых они
буйствовали и совершали бессмысленные поступки, а двое
других говорили о менее серьезных и, возможно, менее замет-
но проявляющихся приступах амнезии. В момент фактичес-
кого насилия они часто чувствовали отстранение или отдале-
ние от себя, как будто наблюдали за кем-то другим... Также в
историческом фоне всех указанных случаев была замечена по-
вышенная доля насилия со стороны родителей... Один из ис-
следуемых сказал, что его «пороли по любому поводу»... Дру-
гого много раз сильно избивали, чтобы «сломить» его упрям-
ство и прекратить «припадки», равно как и для того, чтобы
он исправил свое предположительно плохое поведение... При-
сутствие в истории исследуемого эпизодов применения кнему
чрезвычайного насилия, либо воображаемых, либо действитель-
но пережитых в детстве, соответствует психоаналитической
гипотезе, согласно которой подвергание ребенка подавляю-
щим стимулам прежде, чем он может с ними справиться, тес-
но связано с ранними дефектами в формировании эго, а по-
зднее и серьезными нарушениями контролирования импуль-
сов. Во всех случаях были свидетельства серьезной эмоцио-
нальной недостаточности в ранний период жизни. Эта недо-
статочность, возможно, была связана с продолжительным или
труменн
—ст‚_ХАЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО_
500
постоянным отсутствием одного или обоих родителей, хао-
тической жизнью семьи, когда родители неизвестны, либо с
прямым отвержением ребенка одним или обоими родителя-
ми, когда ребенок рос у чужих людей... Имелись свидетель-
ства нарушений в эмоциональной организации. Для всех этих
людей было характерно отсутствие злости или гнева при со-
вершении сильных агрессивных действий. Ни один неупомя-
нул о чувстве гнева в связи с убийством и о том, что он в прин-
ципе способен испытывать сильный гнев, хотя каждый изних
был способен на сильную и зверскую агрессию... Их отноше-
ния с другими людьми носили характер поверхностных и хо-
лодных, что приводило кощущению одиночества и изоляции.
Люди для них едва ли были реальными существами втом смыс-
ле, что не могли вызывать теплые или положительные (и даже
негативные) чувства... Те трое, что были приговорены к смер-
тной казни, не питали особых эмоций в отношении собствен-
ной судьбы и судьбы своих жертв. Депрессия, чувство вины
или раскаяния поразительным образом отсутствовали... Таких
индивидуумов можно считать склонными к убийству в том
смысле, что они либо несут непомерное бремя агрессивной
энергии, либо обладают нестабильной защитной системой
эго, которая периодически допускает неприкрытый и живот-
ный выплеск такой энергии. Смертоносный потенциал может
прийти в действие, особенно когда некоторое нарушение рав-
новесия уже имеет место, если будущая жертва подсознатель-
но воспринимается как ключевая фигура в каком-то эпизоде
из прошлого, который травмировал психику убийцы. Пове-
дение или даже просто появление этой фигуры приводит к
психологической перегрузке и без того неуравновешенного
человека, и это влечет за собой внезапную вспышку насилия,
как удар по капсюлю приводит к мощнейшему взрыву... Гипо-
теза неосознанной мотивации объясняет, почему убийцы вос-
принимали безобидное поведение по существу незнакомых им
людей как провокационное и, следовательно, видели в них
подходящий объект для агрессии. Но почему убийство? Боль-
шинство людей, к счастью, не отвечает убийством даже на
чрезвычайно сильные провокации. В описанных случаях, од-
нако, убийцы были предрасположены к серьезным отклоне-
ниям в восприятии действительности и весьма слабо могли
>
трумен поте
ЖАВДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО — 510
контролировать свои порывы в течение периодов повышен-
ной напряженности и усиления дезорганизации. В такие пе-
риоды случайный знакомый или даже незнакомец легко мог
утратить свое реальное значение и занять место той лич-
ности, с которой связаны неосознанные травмирующие си-
туации. «Старый» конфликт оживает, и агрессия стреми-
тельно достигает смертоносной силы... Когда происходят
такие бессмысленныеубийства, их стоит рассматривать как
конечный результат периода нарастающей напряженности
и дезорганизации в убийце, начавшегося до контакта с жер-
твой, которая, вписываясь в осознаваемую конфликтную
схему убийцы, невольно приводит в действие его смерто-
носный потенциал».
Ввиду многочисленных параллелей между историей
жизни и личностью Перри Смита и предметом его`изучения
доктор Саттен посчитал, что его смело можно поместить в
одном ряду с такими убийцами. Кроме того, сами обстоятель-
ства преступления, как ему представляется, в точности соот-
ветствуют концепции «убийства без очевидного мотива». Со-
вершенно ясно, что три из четырех убийств, которые совер-
шил Смит, были логически мотивированы — Нэнси, Кеньон и
их мать должны были погибнуть, потому что был убит мистер
Клаттер. Но доктор Саттен утверждает, что для психологии
имеет значение только первоеубийство, и что когда Смит уби-
вал мистера Клаттера, он находился в состоянии затмения
разума, в глубоком шизофреническом помрачении рассудка,
поскольку человек, которого он «неожиданно для себя» при-
кончил, был не живым человеком «из плоти и крови», а клю-
чевой фигурой в некоей травмирующей ситуации из прошло-
го: отец ли? монахини ли из приюта, которые глумились над
ним и избивали его? ненавистный ли сержант? чиновник ли,
приказавший ему «держаться подальше от штата Канзас»? Кто-
то один или все они вместе.
В своем признании Смит сказал: «Я на самом деле не
хотел причинять ему никакого зла. По-моему, он был очень
славным джентльменом. Спокойным, вежливым. Так я думал
вплоть до той секунды, когда перерезал ему горло». А в разго-
воре с Дональдом Калливеном Смит сказал: «Они [Клаттеры]
ничего плохого мне не сделали. Не то что все остальные. Все,
>
ТРУМеНи поте
ХААДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО 21]
кто попадался мне в жизни. Наверное, Клаттерам просто суж-
дено было расплатиться за остальных».
Итак, казалось бы, независимо друг от друга и профес-
сионал и дилетант пришли к в общем-то сходным выводам.
Аристократия округа Финней сознательно игнориро-
вала суд. «Не пристало порядочным людям, — заявила жена
одного богатого скотовода, — проявлять любопытство к по-
добным вещам». И тем не менее, на последней сессии суда
присутствовала изрядная часть местного истеблишмента, со-
седствовавшего со зрителями попроще. Присутствие элиты
было учтивым жестом в сторону судьи Тэйта и Грина Логана,
уважаемых членов ее самой. Несколько скамей заняли также
иногородние юристы, многие из которых приехали издале-
ка; они во что бы то ни стало должны были лично услышать
заключительное напутствие Грина присяжным. Грин, малень-
кий, галантно-жесткий, канзасец в седьмом поколении, пользу-
ется значительным авторитетом среди своих коллег, которые
восхищаются его сценическим искусством — различными ак-
терскими навыками, в том числе безошибочным, как у коми-
ка из ночного клуба, умением выбрать нужный момент. Он,
как опытный адвокат по уголовным делам, обычно выступал
в роли защитника, но в этом случае штат нанял его в качестве
специального помощника Дуэйна Уэста, поскольку бытовало
мнение, что молодой прокурор округа недостаточно закален,
чтобы справиться с данным делом без опытного помощника.
Но, как и подобает звездам сцены, Грин появился лишь
в последнем акте программы. Ему предшествовали сдержан-
ное напутствие судьи Тэйта присяжным и заключительное об-
ращение прокурора: «Можетели вы хоть на секунду усомнить-
ся в том, что подсудимые виновны? Нет! В независимости от
того, кто из них нажал на спусковой крючок ружья Ричарда
Юджина Хикока, оба они виновны одинаково. Есть только
один способ поручиться, что эти люди никогда больше не бу-
дут бродить по городам и весям нашей земли. Мы требуем выс-
шей меры наказания — смертной казни. И мы требуем ее не из
мести, а как самое скромное наказание...»
После этого необходимо было выслушать прошение
защиты. Речь Флеминга, описанная одним журналистом как
>
трумен ото
ХЯАДНОКРОВНОЕ
УБИЙВО 5]
«мягкотелая», представляла собой церковную проповедь: «Че-
ловек не животное. У него есть тело, и у него есть душа, кото-
рая живет вечно. Я не считаю, что человек имеет право разру-
шить этот дом, этот храм, в котором живет душа...» Гаррисон
Смит, хоть и напирал на предполагаемую набожность присяж-
ных заседателей, главной темой своего выступления избрал
зло высшей меры наказания: «Это пережиток человеческого
варварства. Закон гласит, что отнимать человеческую жизнь
нельзя, а потом сам же первый подает пример, который явля-
ется почти таким же злом, как преступление, за которое он
карает. Штат не имеет право творить такое зло. Оно не эф-
фективно. Оно не сдерживает преступность, но просто уни-
жает человеческую жизнь и вызывает новые убийства. Все, о
чем мы просим, это милосердие. Конечно, пожизненное зак-
лючение едва ли можно назвать большой милостью...» Но
никто его не слушал; один присяжный заседатель, словно от-
равленный многочисленными зевками, наполнившими зал,
спал с открытыми глазами, и рот его был открыт так широко,
что в него могла бы влететь пчела.
Грин разбудил собравшихся.
— Господа, — произнес он, говоря без записей. — Вы
только что слышали два энергичных прошения о милосердии
от имени ответчиков. Мне представляется счастливым стече-
нием обстоятельств то, что наши замечательные защитники,
мистер Флеминг и мистер Смит, не были в доме Клаттеров в
ту роковую ночь, — весьма счастливым для них, поскольку, если
бы тогда они молили преступников о милости к обреченным
жертвам — наутро мы нашли бы больше чем четыре трупа.
Когда Грин был еще мальчиком жил в своем родном
Кентукки, его прозвали Розанчиком; этой кличкой он был
обязан розовым пятнам, выступающим на лице, когда он вол-
новался. И теперь, по меретого какон расхаживал перед при-
сяжными, сознание важности собственной миссии разгоря-
чило Грина и покрыло его лицо заплатами румянца.
— Я не имею ни малейшего желания вести теологиче-
ские дебаты. Но я предвидел, что защита в поисках аргумен-
тов против смертной казни прибегнет к Священному Писанию.
Вы слышали цитату из Библии. Но я тоже умею читать. — Он
раскрыл Ветхий Завет. — И вот что о предмете обсуждения
тоумени сто ЖАВДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО — ааа
сказано в Библии. «Исход», глава двадцатая, стих тринадца-
тый — одна из десяти заповедей: «Не убий». Это относится к
незаконномуубийству. В этом нет сомнений, ибо в следующей
главе, стих двенадцатый, написано отом, какая кара ждет того,
кто нарушил эту заповедь: «Кто ударит человека так, что он
умрет, да будет предан смерти». Вероятно, вы, мистер Фле-
минг, считаете, что все это изменилось, когда явился Хрис-
тос. Это неверно. Ибо Христос говорил: «Не думайте, что я
пришел разрушить закон или пророков. Я пришел не разру-
шать, но исполнять». И наконец, — Грин неловко повернулся
и, казалось, случайно закрыл Библию, после чего присутству-
ющие в зале юристы сусмешкой начали подталкивать друг дру-
га локтями, поскольку это был древнейший судебный трюк —
адвокат, зачитывая цитату из Священного Писания, притво-
ряется, что потерял нужное место, и говорит, в точности как
это сделал Грин: «Ничего страшного. Думаю, я смогу проци-
тировать по памяти. Книга Бытия, глава девятая, стих шес-
той: «Кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется
рукою человека». Но, — продолжал Грин, — я не вижу смысла
обсуждать здесь Библию. В нашем штате за убийство первой
степени предусматривается наказание в виде пожизненного
заключения или смерти на виселице. Таков закон. Вы, госпо-
да, обязаны провести его в жизнь. И если когда-нибудь выс-
шая мера наказания бывает оправдана, так это тот самый слу-
чай. Это странные, зверские убийства. Четверо ваших сограж-
дан были забиты, словно кабаны на бойне. И во имя чего? Не
из мести или ненависти, а ради денег. Денег. Это холодный
расчет — столько-то унций серебра за унцию крови. И как же
дешево были оценены эти жизни! Сорок долларов — вся на-
жива! Десять долларов за жизнь! — Он крутанулся на каблуках
и ткнул пальцем в сторону Хикока и Смита. — Они пришли воо-
руженные ружьем и кинжалом. Онипришли грабить и убивать, —
голос его дрогнул и оборвался, словно задушенный силой его
ненависти кжизнерадостно жующим жвачку ответчикам. Вновь
обернувшись к присяжным, он хрипло спросил: — Что вы на-
мерены делать? Что вы намерены делать с этими людьми, ко-
торые связали человека по рукам и ногам, перерезали ему гор-
ло и погасили его разум? Присудить им минимальное предус-
мотренное наказание? Да, и ведь это только один пункт об-
трумени сте _ЖАЙЯНОКРОВНОЕ УБИИСТВО
54.
винения из четырех. А как же быть с Кеньоном Клаттером,
юным, только начинающим жить мальчиком, которого свя-
зали и заставили беспомощно глядеть на предсмертные му-
чения отца? Или с молоденькой Нэнси Клаттер, которая слы-
шала выстрелы и знала, что ее очередь следующая. Нэнси,
которая умоляла: «Не надо! О, пожалуйста, не надо. Пожа-
луйста! Пожалуйста!» Какая агония! Какая кошмарная пыт-
ка! И остается еще мать, связанная и лишенная возможнос-
ти кричать, вынужденная слушать, как ее муж и любимые
дети умирают один за другим. Слушать, как убийцы — те са-
мые, кого вы видите перед собой, — наконец входят в ее ком-
нату, находят лучом фонаря ее глаза и последним выстрелом
ставят точку.
Грин, распалившись, дотронулся до чирья, созревше-
го на тыльной стороне шеи, нарыва, который, подобно свое-
му яростному обладателю, казалось, вот-вот лопнет.
— Итак, господа, что вы намерены делать? Дать им
минимум? Отправить их назад в колонию и тем самым дать им
возможность бежать или получить досрочное освобождение?
Когда они в следующий раз отправятся убивать, жертвами
могут стать члены вашей семьи. Говорю вам, — торжественно
произнес он, окидывая присяжных таким взглядом, словно
бросал вызов каждому, — порой чудовищные преступления
совершаются лишь оттого, что некогда трусливые присяжные
отказались выполнить свой долг. Итак, господа, теперь реше-
ние полностью на вашей совести.
Он сел. Уэст шепнул ему:
— Мастерская работа, сэр.
Но несколько слушателей отнеслись к речи Грина с
меньшим восторгом; и после того как жюри удалилось для
обсуждения приговора, один молодой репортер из Оклахо-
мы и его коллега из «Канзас-Сити стар», Ричард Парр, обме-
нялись довольно острыми репликами. По мнению оклахом-
ца, обращение Грина было «разжигающим», зверским.
— Он просто сказал правду, — возразил Парр. — Прав-
да может быть и зверской, если, конечно, так говорят.
— Но он не должен был бить так сильно. Это неспра-
ведливо.
‚ — Что несправедливо?
— Да весь суд. Парням не дали никаких шансов.
— Хороший же шанс они дали Нэнси Клаттер.
— Перри Смит... Боже мой, у него такая искалеченная
судьба...
Парр сказал:
— Многие люди могли бы померяться своими слезли-
выми историями с этим ублюдком. В том числе я сам. Может,
я и много пью, но будь я проклят, если когда-нибудь хладно-
кровно убивал людей.
— Ага, а повесить ублюдка — это, по-вашему, как? По-
моему, это тоже чертовски хладнокровное убийство.
Преподобный Пост, подслушав этот диалог, тоже ре-
шил высказаться.
— Поглядите, — сказал он, показав спорящим фото-
графию портрета Иисуса, написанного Перри Смитом, — че-
ловек, который сумел создать такую картину, не может быть
абсолютно плох. И все же трудно решить, что с такими де-
лать. Высшая мера — это не выход: она не дает грешнику вре-
мени подготовится к встрече с Богом. Иногда я прихожу в
отчаяние, — Пост был веселый малый с золотыми зубами и
седыми волосами, выступающими надо лбом треугольником.
Он весело повторил: — Иногда я прихожу в отчаяние. Ино-
гда мне кажется, что старый Дока-Дикарь был прав. — Дока-
Дикарь, о котором он говорил, был вымышленный герой,
популярный среди юных читателей дешевых журнальчиков
старшего поколения. — Если помните, мальчики, Дока-Ди-
карь был своего рода суперменом. Он добился профессио-
нализма во всех областях — в медицине, науке, философии,
искусстве. Не много было такого, чего бы старый Дока не
знал или не мог сделать. Один раз он решил избавить мир от
преступников. Для начала он купил большой остров в океа-
не. Потом он и его помощники — у него была целая армия
обученных помощников — отловили всех преступников мира
и привезли на остров. И Дока-Дикарь прооперировал им
мозги. Он удалил часть, в которой содержатся злые мысли.
И когда они поправились, они все стали примерными граж-
данами. Они больше не могли совершать преступления, по-
тому чтоу них не было этой части мозга. И теперь мне начи-
нает казаться, что такое хирургическое вмешательство в на-
туру человека действительно, может быть, выход из положе-
ния...
Звонок, сигнал того, что присяжные возвращаются,
прервал его рассуждения. Заседание присяжных продолжа-
лось сорок минут. Многие зрители, полагая, что решение бу-
дет принято быстро, не покидали своих мест. Судью Тэйта,
однако, пришлось вызывать с его фермы, куда он пошел, что-
бы покормить лошадей. Поспешно наброшенная черная ман-
тия слегка топорщилась на нем, но он с внушительным спо-
койствием и достоинством спросил:
— Господа присяжные, вынесли ли вы приговор пре-
ступникам?
И председатель ответил:
— Да, Ваша честь.
Бейлиф вынес запечатанные конверты.
Раздался гудок поезда, трубный глас приближающего-
ся экспресса Санта-Фе. Бас Тэйта, зачитывающего приговор,
перекликался с фанфарами локомотива:
— Пункт первый. Мы, присяжные заседатели, считаем
подсудимого, Ричарда Юджина Хикока, виновным вубийстве
первой степени, и наказание — смерть. — Потом, словно инте-
ресуясь реакцией закованных в наручники заключенных, он
посмотрел вниз, где они стояли вместе с конвоирами; они бес-
страстно смотрели на него, и он продолжил читать семь даль-
нейших пунктов: еще три для Хикока и четыре для Смита.
«И наказание — смерть». Каждый раз, доходя до при-
говора, Тэйт произносил его с мрачным завыванием, кото-
рое, казалось, вторило жалобному удаляющемуся зову поез-
да. Потом судья отпустил жюри («Вы мужественно выполни-
ли свой долг»), и осужденных увели. В дверях Смит сказал
Хикоку: «Да уж, трусливых присяжных тут не было!» — и оба
громко расхохотались, а фотографы защелкали аппаратами.
Снимок был опубликован в канзасской газете с подписью:
«Последний смех?»
Неделю спустя миссис Майер сиделау себя в комнате
и разговаривала с подругой.
— Да, здесь стало так тихо, — сказала она. — Я думаю,
мы должны радоваться,-что все опять входит в колею. Ноу
меня все равно на душе скверно. С Диком мы почти не обща-
лись, а с Перри познакомились довольно близко. В тот день,
после того как ему объявили приговор, его привели в камеру,
и я закрылась на кухне, чтобы не видеть его. Я сиделау окна и
смотрела, как из здания суда выходят толпы народу. Мистер
Калливен посмотрел вверх, увидел меня и помахал. Родители
Хикока. Они тоже уходили прочь. Только утром я получила
прекрасное письмо от миссис Хикок; она бывала у меня не-
сколько раз, пока шел суд, и мне было жаль, что я не могу ей
помочь, только что скажешь в такой ситуации? Но после того,
как все разошлись и я начала мыть посуду, я услышала, что он
плачет. Я включила радио. Только бы не слышать. Но все рав-
но было слышно. Он плакал как дитя. Прежде он никогда не
падал духом, никак не показывал, что ему тяжело. Я пошла к
нему. Подошла к двери его камеры. Он протянул мне руку. Он
хотел, чтобы я подержала его за руку, и я держала, а он сказал
лишь: «Я охвачен стыдом». Я хотела послать за отцом Гобуа и
сказала Перри, что завтра приготовлю для него рис по-испан-
ски, но он только крепче сжал мои пальцы.
— И втот вечер, тяжелейший из вечеров, мы должны
были оставить его одного. Мы с Венделем почти никуда не
выходим, но нас давно пригласили в одно место, и Вендель
подумал, что нарушать слово нехорошо. Но я всегда буду жа-
леть, что мы оставили его одного. На следующий день я при-
готовила рис. Перри кнему даже не притронулся.
— И сомной почти не разговаривал. Он ненавидел весь
мир. Но утром, когда за ним приехали, чтобы забрать в тюрь-
му, он поблагодарил меня и отдал мне свою фотокарточку.
Маленький кодаковский снимок, сделанный, когда ему было
шестнадцать лет. Он сказал, что хотел бы, чтобы я запомнила
его таким, как этот мальчик на карточке.
— Тяжелее всего было сказать до свидания. Знаешь
ведь, куда его увозят и что его ждет. Этот его бельчонок со-
всем без Перри заскучал. Все время прибегает в камеру, ищет
его: Я пыталась его покормить, но ему до меня нет дела. Он
любил одного Перри.
Тюрьмы играют важную роль в экономике округа Ле-
венворт штата Канзас. Там находятся две государственных
трумен оте_ХАЯДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
5-8
исправительных колонии, по одной для каждого пола, а так-
же Левенворт — самая большая федеральная тюрьма и, в Форт-
Левенворте, основной военной тюрьме страны, — угрюмые
дисциплинарные казармы Армии и Военно-воздушных сил
США. Если бы всех обитателей этих учреждений в одночасье
отпустили на волю, они могли бы населить небольшой город.
Самая старая изтюрем — Канзасская исправительная
колония для мужчин, черно-белый дворец с башнями, кото-
рый является главной отличительной чертой в остальном не-
примечательного провинциального Лансинга. Дворец, по-
строенный во время Гражданской войны, получил своего пер-
вого жильца в 1864 году. В настоящее время население тюрь
мы составляет примерно две тысячи человек; нынешний на-
чальник, Шерман Х. Круз, ежедневно ведет подсчет общему
числу заключенных. На диаграмме показано соотношение
представителей различных рас (например: белых 1405, цвет-
ных 360, мексиканцев 12, индейцев 6). Вне зависимости от
расы каждый преступник является жителем каменной дерев-
ни, обнесенной высокими стенами, которые охраняют авто-
матчики, — двенадцати серых акров цементных улиц, жилых
блоков и цехов.
В южном секторе тюремного комплекса располагает-
ся любопытное маленькое здание: темное двухэтажное строе-
ние по форме напоминающее гроб. Это учреждение, офици-
ально именуемое Зданием сегрегации и изоляции, образует
тюрьму внутри тюрьмы. Нижний этаж в кругу заключенных
известен под именем «Дыра» — туда временно помещают са-
мых трудных заключенных, «крепкие орешки», нарушителей
спокойствия. На верхний этаж можно попасть по железной
винтовой лестнице; там находится камера смертников.
Когда убийцы Клаттеров впервые взошли по этой ле-
стнице, был дождливый апрельский вечер. После восьмича-
сового переезда на машине из Гарден-Сити в Лансинг протя-
женностью четыреста миль вновь прибывшие были разде-
ты, отведены в душ и острижены, после чего получили гру-
бые хлопчатобумажные робы и мягкие тапочки (в большин-
стве американских тюрем такие тапочки — традиционная
обувь осужденных). Потом вооруженная охрана проводила
их по влажным сумеркам к гробовидному зданию, где они
трумени сто ЖАЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО -УРЕЗИС
поднялись по спиральной лестнице на второй этаж и вошли
каждый в отдельную камеру в ряду двенадцати соприкасаю-
щихся камер смертников.
Камеры все одинаковые, размером семь на десять фу-
тов, и обстановку их составляет лишь кровать, туалет, ведро
и лампочка на потолке, которая не гаснет ни днем, ни но-
чью. Окна камеры оченьузкие и нетолько забраны решетка-
ми, но еще и завешены проволочной сеткой, черной, как
вдовье покрывало; таким образом, лица приговоренных к по-
вешению прохожие могут различить лишь смутно. Самому
же обреченному видно довольно неплохо; но видит он лишь
пустую грязную площадку, которая летом служит бейсболь-
ным полем, за площадкой — кусок тюремной стены, а над сте-
ной краешек неба.
Стена сложена из грубого камня; в щелях ее гнездят-
ся голуби. Ржавая железная дверь в стене, которая видна
смертникам, каждый раз, открываясь, вспугивает голубей
своим нестерпимым визгом и скрежетом. Дверь ведет в пе-
щеру складского помещения, где даже в самый теплый день
сыро и промозгло. Там хранится множество всяких вещей:
запасы металла, из которого заключенные производят номер-
ные знаки для автомобилей, дерево, старые машины, бейс-
больный инвентарь, — а также некрашеная деревянная висе-
лица, слабо пахнущая сосной. Ибо это комната казни штата
Канзас; когда человека ведут сюда, чтобы повесить, заклю-
ченные говорят, что он ушел «на Перекладину» или, другой
вариант, «навестить склад».
В соответствии с приговором суда Смит и Хикок дол-
жны были навестить склад через шесть недель: в одну минуту
после полуночи в пятницу 13 мая 1960 года.
Штат Канзас отменил высшую меру наказания в 1907-м;
в 1935-м, после того как на Среднем Западе внезапно распло-
дились профессиональные преступники («Старый жуткий»
Элвин Каприс, «Милый мальчик» Чарльз Флойд, Клайд Бар-
роу и его смертоносная возлюбленная Бонни Паркер), зако-
нодатели штата проголосовали за ее восстановление. Однако
только в 1944 году для палача нашлась работа; за следующие
десять лет ему представилось еще девять случаев заработать.
>
трумени то
ЖААЯНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО 500
Но втечение шести лет, то есть после 1954 года, в Канзасе не
выписывались счета палачу (кроме как в дисциплинарных
казармах Армии и Военно-воздушных сил США, гдетоже была
виселица). За этот перерыв был ответствен покойный Джордж
Докинг, губернатор штата Канзас с 1957 по 1960 год. Он был
категорически против смертной казни («я просто не люблю
убивать людей»).
К апрелю 1960 года в тюрьмах Соединенных Штатов
казни ожидали сто девяносто человек; пятеро, в том числе и
убийцы Клаттеров, были квартирантами Лансинга. Иногда
важные посетители тюрьмы приглашались, как изящно выра-
жался один высокопоставленный чиновник, «одним глазком
взглянуть на камеру смертников». В таких случаях гостям вы-
делялся охранник, который, сопровождая туристов по же-
лезному проходу между камерами, рассказывал о каждом из
осужденных, что, вероятно, самому ему казалось довольно ве-
селой обязанностью. «А это, — говорил он посетителям в 1960
году, — это мистер Перри Эдвард Смит. Здесь, по соседству,
приятель мистера Смита, мистер Ричард Юджин Хикок. А здесь
у нас мистер Эрл Уилсон. А после мистера Уилсона — прошу
любить и жаловать — мистер Бобби Джо Спенсер. Что же ка-
сается вот этого последнего джентльмена, я уверен, что вы
без труда узнаете известного мистера Лоуэлла Ли Эндрюса».
Эрл Уилсон, негр, хриплым голосом поющий гимны,
был приговорен к смерти за похищение, изнасилование и ис-
тязание молодой белой женщины; его жертва, хоть и осталась
жива, была серьезно покалечена. Бобби Джо Спенсер, белый,
женоподобный юнец, признался в убийстве пожилой женщи-
ны из Канзас-Сити, владелицы меблированных комнат, гдеон
жил. До своего поражения на выборах в январе 1961 года,
произошедшего во многом благодаря его отношению ксмерт-
ной казни, губернатор Докинг изменил приговор обоих этих
людей на пожизненное заключение, которое вообще-то под-
разумевало, что они имеют право просить об освобождении
под залог через семь лет. Однако Бобби Джо Спенсер вскоре
снова совершил убийство: пырнул заточкой другого молодо-
го преступника, своего соперника на пути к сердцу старшего
сокамерника (как сказал один из охранников, «две курочки
не поделили петуха»). Заэто Спенсер был вторично пригово-
трумень то ЖЯВДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
201
рен к пожизненному заключению. Но публика мало знала о
Уилсоне или Спенсере; по сравнению стем, сколько писали о
Смите и Хикоке или пятом из смертников, Лоуэлле Ли Энд-
рюсе, пресса уделяла им мало внимания.
Два года назад Лоуэлл Ли Эндрюс, огромный подсле-
поватый мальчик восемнадцати лет, носивший очки в рого-
вой оправе и весивший почти триста фунтов, учился на вто-
ром курсе Канзасского университета, на отделении биологии,
и был прекрасным студентом. Хотя парень он был замкнутый
и необщительный, те, кто его знал, как в университете, так и
в родном городе Уолкотте, считали, что он исключительно
кроткий и «благонравный» (позже в одной из канзасских га-
зет была статья о нем под заголовком: «Самый милый маль-
чик в Уолкотте»).
Но внутри тихого молодого ученого жил второй, не-
ведомый никому человек, с искривленной душой и извращен-
ным сознанием, сквозь которое текли в направлении жесто-
кости холодные мысли. Его семья — родители и сестра немно-
гим старше его, Дженни Мэри — были бы просто поражены,
узнай они мечты, которыелелеял Лоуэлл Ли в течение лета и
осени 1958 года; замечательный сын и обожаемый брат соби-
рался всех их отравить.
Старший Эндрюс был преуспевающим фермером; у
него не было большой суммы денег в банке, но была земля
стоимостью приблизительно в двести тысяч долларов. Жела-
ние унаследовать это состояние и явилось якобы причиной,
по которой Лоуэлл Ли замыслил извести своих близких. Ибо
скрытый Лоуэлл Ли, тот, что таился внутри застенчивого бла-
гочестивого студента-биолога, представлял собой бессердеч-
ного преступного магната: он хотел носить шелковые рубаш-
ки как у гангстеров и раскатывать в алых спортивных маши-
нах; он не хотел, чтобы его считали простым очкастым кни-
гочеем, толстым девственным школьником; и хотя он не пи-
тал ненависти ни ккому изсвоих домашних, по крайней мере
осознанной, убийство их казалось ему самым быстрым, са-
мым разумным способом осуществить владевшие им фанта-
зии. В качестве орудия убийства он выбрал мышьяк; после того
как жертвы будут отравлены, он хотелуложить их в постели и
сжечь дом дотла, надеясь, что следователи поверят в несчаст-
11] «Хладнокровное убийство»
трумен тоте_ХАЯЯНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
500
ный случай. Однако его тревожила одна мысль: что если вскры-
тие покажет присутствие мышьяка? И что если удастся про-
следить, что именно он покупал яд? К концу лета он вырабо-
тал другой план. На его шлифовку ушло три месяца. Наконец,
в один холодный ноябрьский вечер, он решил, что пора дей-
ствовать.
Это была неделя накануне Дня благодарения, и Лоу-
элл Ли был дома на каникулах, как и его сестра Дженни Мэри,
умненькая, но вполне обычная девушка, которая училась в
колледже в Оклахоме. Вечером 28 ноября, примерно в райо-
несеми, Дженни Мэри сидела с родителями в комнате и смот-
рела телевизор; Лоуэлл Ли заперся в спальне и дочитывал
последнюю главу «Братьев Карамазовых». Покончив с этим
делом, он побрился, надел свой лучший костюм и принялся
заряжать полуавтоматическую винтовку 22-го калибра и тако-
го же калибра револьвер. Он положил револьвер в кобуру у
бедра, взял винтовку в руки и прошел по коридору в комнату,
где кроме мерцающего экрана не было никакого света. Он
включил свет, навел винтовку, потянул за спусковой крючоки
выстрелом в переносицу убил сестру наповал. Он выстрелил
вматьтри раза, в отца два. Мать, широко открыв глаза и протя-
нувкнему руки, силилась подойти; она пыталась что-то сказать
и приоткрыла рот, но Лоуэлл Ли сказал: «Заткнись». И чтобы
уж она наверняка его послушалась, он выстрелил в нее еще
три раза. Мистер Эндрюс, однако, была еще жив; рыдая и
всхлипывая, он дополз до кухни, но на пороге кухни сын вы-
тащил из кобуры револьвер и выпустил в него весь барабан,
потом перезарядил и снова расстрелял все патроны; в общей
сложности его отец получил семнадцать пуль.
Эндрюс, как говорилось в сделанном им признании,
«ничего не почувствовал. Пришло время, и я сделал то, что я
должен был сделать. Это все, что я могу сказать». Потом он
поднял окно в спальне и снял с него сетку, потом стал ходить
по дому и шарить по шкафам, производя как можно больший
беспорядок: он хотел свалить вину за преступление на граби-
телей. Позже, сев за руль отцовской машины, он проехал по
гололеду сорок миль до Лоренса, города, где расположен Кан-
засский университет; по пути он остановился на мосту, разо-
брал свой смертоносный арсенал и побросал в Канзас-Ривер.
труменн ото ХААДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО. 2о2,
Но, само собой, истинная цель этой поездки состояла в том,
чтобы обеспечить алиби. Сначала он остановился у себя в об-
щежитии; поговорил с управляющей, сказал ей, что приехал
за своей пишущей машинкой и что из-за плохой погоды поезд-
ка от Уолкотта до Лоренса заняла у него два часа. Потом он
сходил в кинотеатр, где, против обыкновения, поболтал со
швейцаром и продавцом леденцов. В одиннадцать, когда
фильм закончился, он вернулся в Уолкотт. Его собака ждалау
крыльца и скулила от голода, поэтому Лоуэлл Ли, войдя в дом
и переступив через труп отца, налил в миску теплого молока
и положил каши; потом, пока собака заглатывала пищу, он по-
звонил в офис шерифа и сказал: «Меня зовут Лоуэлл Ли Энд-
рюс. Я живу на Уолкотт-драйв, 6040 и хочу сообщить об ограб-
лении...»
Четверо патрульных из офиса шерифа округа Уайан-
дотт выехали на вызов. Один из них, полицейский Майерс,
так описывал этот выезд: «Когда мы приехали, был час ночи.
В доме повсюду горел свет. И этот большой темноволосый
мальчик, Лоуэлл Ли, сидел на крыльце и гладил своего пса.
'Трепал его по голове. Лейтенант Атей спросил мальчика, что
случилось, и он, довольно небрежно указав на дверь, сказал:
«Взгляните сами». Взглянув, изумленные патрульные вызва-
ли коронера округа, и этот джентльмен также был поражен
черствой беспечностью молодого Эндрюса, поскольку на воп-
рос коронера, как бы он хотел организовать похороны, Энд-
рюс, пожав плечами, ответил: «Мне все равно, что вы с ними
сделаете».
Вскоре прибыли два старших детектива и стали рас-
спрашивать единственного уцелевшего члена семьи. Хотя они
и не сомневались в том, что он лжет, но суважением выслуша-
ли его рассказ о том, как он ездил в Лоренс, чтобы забрать
пишущую машинку, сходил в кино и, вернувшись домой, пос-
ле полуночи, обнаружил, что вся квартира перевернута, а его
родные убиты. Он не отступал от этой истории и мог никогда
ее не изменить, если бы, после того как его арестовали и по-
местили в окружную тюрьму, на помощь властям не пришел
преподобный мистер Вирто К. Дэймерон.
Преподобный Дэймерон, типичный диккенсовский
персонаж, елейный и веселый, пламенный оратор, был свя-
11*
>.
тоумен ото
ХАВЯНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО 504
щенником баптистской церкви в Канзас-Сити, штат Канзас.
Эту церковь регулярно посещали Эндрюсы. Разбуженный
срочным звонком окружного коронера, Дэймерон около трех
ночи приехал в тюрьму, после чего детективы, напряженно,
но безрезультатно допрашивавшие подозреваемого, вышли в
другую комнату, оставив священника наедине с прихожани-
ном. Эта встреча оказалась роковой, судя по тому, как сам при-
хожанин спустя несколько месяцев описывал ее в письме к
другу: «Мистер Дэймерон сказал: “Вот что, Ли, я знаю тебя
всю твою жизнь. Еще стех пор, как ты был просто головасти-
ком. И твоего папу я знал всю жизнь, мы вместе выросли, мы
были друзья детства. И именно поэтому я здесь — не только
потому, что я твой пастор, но и потому, что считаю тебя чле-
ном своей семьи. И потому, что тебе нужен друг, которому ты
смог бы все рассказать безутайки, а я просто сам не свой из-за
всего случившегося и не меньше тебя горю желанием увидеть
преступников на скамье подсудимых”.
«Он спросил, не хочу ли я пить, и дал мне кока-колы.
Мы заговорили о каникулах и о том, как я люблю учиться, как
вдруг он говорит: “Вот что, Ли, там кое-кто сомневается в тво-
ей невиновности. Я уверен, что ты захочешь пройти испыта-
ние на детекторе лжи и убедить этих людей в своей непричаст-
ности, чтобы они могли заняться делом и пойматьвиновных”.
Потом он сказал: “Ли, ведь ты не совершал этого ужасного
преступления, правда? Если же это совершил ты, то пришло
время очистить свою душу”. Тогда я подумал, какая мне разни-
ца, и сказал ему правду, практически все подробности. Он все
качал головой, закатывал глаза и потирал руки, а потом ска-
зал, что это страшный грех и я должен ответить за это перед
Всевышним, должен покаяться, сказать следователям то, что
рассказал ему, и спросил, согласен ли я?»
Получив согласный кивок, духовный наставник заклю-
ченного прошел в смежную комнату, в которой толпились не-
терпеливо ожидающие полицейские, и с торжеством в голо-
се сказал им: «Заходите. Мальчик готов сделать заявление».
Случай Эндрюса послужил поводом для юридическо-
го и медицинского крестового похода. До суда, на котором
Эндрюс был объявлен невиновным по причине безумия, пси-
хиатры клиники Меннингера провели доскональную экспер-
трумени т, ХААНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО 505
тизу обвиняемого и поставили диагноз «шизофрения простого
типа». «Простым» этот тип назывался потому, что у Эндрюса
не было никаких заблуждений, никаких ложных ощущений,
никаких галлюцинаций, а только первичное отделение разума
от чувства. Он понимал природу своих действий, понимал, что
они незаконны и что его ждет за них кара. «Но, — как сказал
доктор Джозеф Саттен, один из экспертов, — Лоуэлл Ли Энд-
рюс не испытывал никаких эмоций вообще. Он считал себя
единственным важным и значительным человеком в мире. Ив
его собственном изолированном миреубить мать ему казалось
столь же правильным, как убить животное или муху».
По мнению доктора Саттена и его коллег, преступле-
ние Эндрюса являло собой столь бесспорный случай сниже-
ния ответственности, что им невозможно было пренебречь и
не бросить вызов правилу М’нотена в судах Канзаса. Правило
М’нотена, как уже было сказано выше, утверждает, что речь
не может идти о безумии, если ответчик способен отличить
дурное от доброго — в юридическом, а не нравственном смыс-
ле. К большому горю психиатров и либеральных юристов, это
правило преобладает в судах Британского Содружества и Со-
единенных Штатов, во всех, кроме судов полудюжины шта-
тов и округа Колумбия, где придерживаются более снисходи-
тельного, хотя и менее практичного, по мнению многих, пра-
вила Дарэма, которое заключается в том, что обвиняемый не
может нести ответственность за преступление, если его про-
тивозаконные действия были совершены в результате болез-
ни или дефекта мозга.
Короче говоря, защитники Эндрюса, команда, состояв-
шая из психиатров клиники Меннингера и двух первоклассных
адвокатов, надеялись взять эту юридическую высоту. Необхо-
димо было убедить суд заменить правило М’нотена на правило
Дарэма. Если бы это удалось, то Эндрюс, благодаря более чем
достаточным свидетельствам о его шизофреническом состоя-
нии, был бы приговорен не к виселице и даже не ктюрьме, ак
заключению в больнице для душевнобольных преступников.
Однако в числе защитников не было духовного защит-
ника ответчика, неутомимого преподобного мистера Дэйме-
рона, который явился на суд в качестве главного свидетеля об-
винения и ввычурной, близкой к стилю рококо манере сектан-
>.
тоумени ото
ХЯЯДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО 506
та поведал суду, что он часто предупреждал бывшего ученика
воскресной школы о том, что гнев Господа неотвратим: «Я го-
ворю, что нетв этом мире ничего, что стоило бы дорожетвоей
души, и ты неоднократно в наших беседах подтверждал, что
вера твоя слаба, что ты не веруешь в Бога. Ты знаешь, что вся-
кий грех противен Богу, а Богтвой высший судия, и ты должен
ответить за свои прегрешения. Так я ему сказал, чтобы заста-
вить его почувствовать, сколь чудовищны его деяния и что ему
придется держать за них ответ перед Господом».
Очевидно, преподобный Дэймерон твердо считал, что
молодой Эндрюс должен ответить не только перед Всевыш-
ним, но также и перед временными его представителями, по-
скольку именно его свидетельские показания вкупе с призна-
нием ответчика решили исход дела. Судья оказал предпочте-
ние правилу М’нотена, и присяжные дали штату то, чего он
хотел — смертный приговор.
Пятница, 13 мая первая дата, на которую назначили
казнь Смита и Хикока, — миновала безболезненно. Верховный
суд штата Канзас предоставил им отсрочку в ожидании резуль-
татов прошения о пересмотре дела, поданного их адвоката-
ми. В то же самое время в том же суде пересматривался приго-
вор Эндрюсу.
Камера Перри примыкала к камере Дика; хотя они не
могли друг друга видеть, они легко могли переговариваться, и
все же Перри редко говорил с Диком, и не из-за того, что меж-
ду ними была какая-то вражда (после обмена несколькими
прохладными упреками между ними установились отношения
взаимной терпимости; взаимоприятие сиамских близнецов).
Это происходило потому, что Перри, как всегда осторожный,
скрытный и подозрительный, ненавидел, когда подслушива-
ют его частные разговоры — особенно Эндрюс, или Энди, как
его звали собратья по несчастью. Грамотная речь Эндрюса и
внешнее впечатление от его отточенного учением интеллек-
та были анафемой Перри, который, хоть и не продвинулся
дальше третьего класса, воображал себя более образованным,
чем большинство его знакомых, и любил поправлять их, осо-
бенно грамматику и произношение. Но внезапно нашелся че-
ловек —«просто мальчишка!» — который то и дело поправлял
ТРУмени ото
ХАВДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО 207
его самого. Удивительно ли, что он никогда не раскрывал рта?
Лучше держать рот на замке, чем услышать от какого-то со-
пливого студента заявление типа: «Не надо говорить безын-
тересный. Ты имел в виду — неинтересный». Эндрюс говорил
это из лучших побуждений, безо всякого злого умысла, но
Перри готов был сварить его в масле, и все же он никогда бы
в этом не признался, никогда бы не позволил никому строить
предположения о том, почему после одного из таких оскор-
бительных инцидентов он сидел и дулся, отказывался от еды,
которую приносили три раза в день. В начале июня он вооб-
ще перестал есть, сказал Дику: «Ты можешь дожидаться ве-
ревки. А я не таков», и с этого момента отказался прикасаться
к пище и воде или разговаривать с кем бы то ни было.
Прошло пять дней, прежде чем начальник принял это
всерьез. На шестой день он приказал перевести Смита в тю-
ремную больницу, но это не уменьшило решимости Перри;
когда его пытались кормить силой, он сопротивлялся, мотал
головой и сжимал челюсти, так что они делались тверже под-
ковы. В конце концов его пришлось связать и кормить внут-
ривенно или через трубку, вставленную в ноздрю. Даже при
этом за следующие девять недель вес его упал со 168 фунтов
до 115, и начальник тюрьмы был поставлен в известность, что
одним принудительным кормлением жизнь пациента не удаст-
ся поддерживать долго.
Дик хотя и отдавал должное силе воли Перри, не ве-
рил, что его цель самоубийство; даже когда он услышал, что
Перри лежит в коме, он сказал Эндрюсу, с которым они по-
дружились, что его прежний сообщник притворяется. «Он
просто хочет, чтобы его считали за психа».
Эндрюс, маниакальный обжора (он заполнил альбом
для вырезок картинками с едой, начиная от земляничного
торта и заканчивая жареным поросенком), сказал:
1 — Возможно, он и есть псих. Так морить себя голодом...
— Он просто хочет отсюда выйти. Все это притворство.
Ради того, чтобы подумали, что он псих, и положили его в
психушку.
Дик позже любил цитировать ответ Эндрюса, потому
что он казался ему прекрасным образцом «забавного мышле-
ния» мальчика, его «неземного» самодовольства.
трумени сто _ХЯАЯНОКРОВНОЕ УБИИСТВО
508
— Что ж, — будто бы сказал Эндрюс, — мне это совер-
шенно непонятно. Морить себя голодом. Ведь рано или позд-
но мы все отсюда выйдем. Либо выйдем сами — либо нас выне-
сут в гробу. Мне лично все равно, выйду ли я или меня выне-
сут. В конце концов, это одно и то же.
Дик сказал:
— Твоя беда в том, Энди, что ты не испытываешь ни-
какого уважения к человеческой жизни. Включая свою соб-
ственную.
Эндрюс согласился.
— И, — сказал он, — я тебе больше скажу. Если я когда-
нибудь выйду отсюда живым, я имею в виду, выйду на волю, —
возможно, никто не будет знать, куда Энди направился, но все
будут точно знать, где Энди успел побывать.
Все лето Перри колебался между полусознательным
оцепенением и болезненным, пропитанным потом сном. В го-
лове его ревели голоса; один голос постоянно спрашивал его:
«Где Иисус? Где?» И однажды он проснулся с криком: «Птица
Иисус! Птица Иисус!» Его любимая старая театральная фан-
тазия, та, в которой он был «Перри О’Парсон, человек-ор-
кестр», возвращалась в дымке непрекращающегося сна. Во сне
дело происходило в ночном клубе в Лас-Вегасе, гдеон вбелом
цилиндре и белом ‘смокинге прохаживался по освещенной
цветными прожекторами сцене и но очереди играл на губной
гармонике, гитаре, банджо, барабанах, пел «Ты мое солнце»
и отбивал чечетку на короткой лесенке с позолоченными сту-
пенями; на самой верхней ступеньке он останавливался и кла-
нялся. Не было никаких аплодисментов, ни одного хлопка, и
все же тысячи зрителей заполняли огромную и безвкусно об-
ставленную комнату — странная аудитория, главным образом
мужчины и главным образом негры. Глядя на них, взмокший
артист наконец понял их молчание, внезапно догадавшись,
что они фантомы, призраки законноуничтоженных, повешен-
ных, удушенных газом, казненных на электрическом стуле, —
и в тот же самый момент он понял, что должен присоединить-
ся к ним, что позолоченные ступени вели на эшафот и что
верхняя, на которой он стоял, проваливается под ним. Ци-
линдр его слетает; мочась и испражняясь, Перри О’Парсон
падает в вечность.
>
Однажды в полдень он убежал от сна и, очнувшись,
увидел возле своей постели начальника тюрьмы. Начальник
сказал:
— Кажется, тебе приснился кошмар? — Но Перри ему
не ответил, и начальник, который несколько раз приходил в
больницу и пытался убедить заключенного прекратить голо-
довку, сказал: — У меня для тебя кое-что есть. От твоего отца.
Я подумал, что ты захочешь это увидеть.
Перри, глаза которого лихорадочно блестели на по-
чти фосфоресцирующе бледном лице, смотрел в потолок; не-
прошеный посетитель положил открытку на столик у крова-
ти пациента и вышел.
В ту ночь Перри посмотрел открытку. Она была ад-
ресована начальнику тюрьмы, и на ней был штемпель Блу-
Лэйка, штат Калифорния; в строках, написанных знакомым
убористым почерком, говорилось: «Уважаемый господин, я
так понимаю, что мой мальчик Перри сновау вас. Напиши-
те мне, пожалуйста, что он натворил и могу ли я его увидеть,
если приеду. У меня все хорошо, чего и вам желаю. Текс Дж.
Смит». Перри разорвал открытку, но она сохранилась в его
мозгу, ибо эти незамысловатые строки возродили его эмо-
ции, вернули любовь и ненависть и напомнили ему, что он
все еще тот, кем изо всех сил старается не быть — живой че-
ловек. «И тогда я решил, — писал он позже другу, — что дол-
жен оставаться живым. Всякий, кто захочет отнять у меня
жизнь, больше от меня помощи не получит. Ему придется со
мной побороться».
На следующее утро он попросил стакан молока, пер-
вый хлеб насущный, который он захотел вкусить за четырнад-
цать недель. Постепенно, на диете из гоголь-моголя и апель-
синового сока, он восстановил вес; к октябрю тюремный врач,
доктор Роберт Мур, счел его достаточно сильным, чтобы он
мог вернуться в камеру. Когда его привели, Дик засмеялся и
сказал: «Добро пожаловать домой, дружок».
Прошло два года.
С уходом Уилсона и Спенсера Смит, Хикок и Эндрюс
остались одни среди закрытых окон и постоянно горящих
ламп. Привилегии, предоставлявшиеся обычным заключен-
>
ным, были им недоступны; ни радио, ни карт, ни даже прогу-
лок — им никогда не позволяли выходить из камер, кроме
как в душ по субботам, когда выдавали чистую одежду; един-
ственными исключениями были редкие и краткие минуты по-
сещений адвокатов или родственников. Миссис Хикок при-
езжала раз в месяц; ее муж умер, она потеряла ферму и, как
она сказала Дику, жила теперь то у одних родственников, то
у других.
Перри казалось, будто он живет глубоко под водой, —
возможно потому, что в камере обычно было так же серо и
тихо, как в океанских глубинах, и кроме храпа, кашля, шарка-
нья тапочек и хлопанья крыльев вспугнутых голубей не было
никаких звуков. Но не всегда. «Иногда, — писал Дик своей
матери, — здесь невозможно расслышать собственные мыс-
ли. В камеры на нижнем этаже, который называют Дырой,
приводят новеньких, и многие из них дерутся как ненормаль-
ные и орут. Сплошные вопли и ругательства. Это невыноси-
мо, и все начинают вопить, чтобы они заткнулись. Хорошо
бы ты мне прислала затычки в уши. Только мне бы их все рав-
но не дали. Злодею покой не полагается».
Маленькому зданию было уже за сто лет, и сезонные
изменения выявляли различные признаки его древности: зи-
мой каменные стены пропитывал холод, а летом, когда тем-
пература часто поднималась выше ста градусов по Фаренгей-
ту, старые камеры превращались в зловонные котлы. «Так
жарко, что вся кожа горит, — писал Дик в письме, датирован-
ном 5 июля 196] года. — Стараюсь поменьше двигаться. Про-
сто сижу на полу. Моя кровать вся пропиталась потом и воня-
ет так, что меня тошнит, из-за того, что моемся мы разв неде-
лю и всегда ходим в одной и той же одежде. Никакой вентиля-
ции нет и в помине, а от лампочки кажется, что еще жарче.
Жуки все время бьются о стены».
В отличие от обычных заключенных, осужденные на
смерть не должны работать; они могут располагать своим вре-
менем как им вздумается — спать день напролет, как часто де-
лал Перри («я притворяюсь, что я маленький-маленький мла-
денец, который не может лежать с открытыми глазами»); или,
как Эндрюс, читать всю ночь. Эндрюс прочитывал в среднем
от пятнадцати до двадцати книг в неделю; он любил и барах-
трумени тото
ХААДНОКРОВНОЕ
УБИЙ ВО 22]
ло, и высокую поэзию, особенно Роберта Фроста; но он также
восхищался Уитменом, Эмили Дикинсон и комическими по-
эмами Огдена Нэша*. Хотя его неугасимая литературная жаж-
да скоро исчерпала полки тюремной библиотеки, тюремный
священники другие сочувствующие снабжали Эндрюса посыл-
ками из публичной библиотеки Канзас-Сити.
Диктоже заделался книжным червем; но его интерес
был ограничен двумя темами — секс, как в романах Харолда
Роббинса и Ирвинга Уоллеса? (Перри, после того как Дик
дал ему одну такую книгу, вернул ее с возмущенной помет-
кой: «дегенеративная грязь для грязных дегенератов!»), и
юридическая литература. Он часами штудировал книги по
праву, накапливая знания, которые, как он надеялся, помо-
гут изменить его приговор. Также для этой цели он обстрели-
вал залпами писем такие организации, как Американский союз
гражданских свобод® и Канзасская ассоциация юристов, —
письмами, где он клеймил суд как «пародию на справедли-
вый процесс» и убеждал получателей помочь ему добиться
пересмотра дела. Ему удалось склонить Перри к написанию
подобных прошений, но когда Дик предложил Энди после-
довать их примеру и заявить протест, Эндрюс ответил: «За-
боться о своей шее, а о своей я и сам позабочусь» (на самом
деле из всех частей тела Дика больше всего волновала не шея.
«Волосы лезут пучками, — жаловался он матери в другом пись-
ме. — Я в ужасе. В нашей семье, насколько я помню, никто
лысым не был, и мысль о том, что я становлюсь старым лы-
сым уродом, приводит меня в ужас»).
Двое ночных охранников, придя на работу осенним
вечером 1961 года, принесли новость.
— Ну, — объявил один изних, — похоже, мальчики, ско-
ро у вас появится компания. — Значение этой фразы заклю-
ченным было ясно: имелось в виду, что два молодых солдата,
которых судили за убийство канзасского железнодорожника,
получили смертный приговор. — Да, сэр, — подтвердил охран-
ник, — им назначили смертную казнь.
Дик сказал:
— Не сомневался в этом. В Канзасе такое наказание
очень популярно. Присяжные раздают смертные приговоры
словно леденцы на палочке.
труменн ото _ХЯАДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО -=2о
Одному из солдат, Джорджу Рональду Йорку, было во-
семнадцать; его товарищ, Джеймс Дуглас Латам, был на год
старше. Оба были исключительно красивы, чем объясняется
тот факт, что на суд пришли толпы девиц подросткового воз-
раста. Хотя осудили их за одно убийство, они заявили, что во
время своего веселого турне по стране убили семерых.
Ронни Йорк, голубоглазый блондин, родился и вырос
во Флориде, где его отец был известным, хорошо оплачива-
емым глубоководным водолазом. Йорки вели приятную и уют-
ную жизнь, которая вся была сосредоточена вокруг Ронни,
обожаемого и захваливаемого родителями и младшей сест-
рой. Жизнь Латама была, напротив, такой же суровой и пол-
ной лишений, каку Перри Смита. Он родился в Техасе и был
самым младшим ребенком плодовитых, безденежных, вечно
скандалящих родителей, которые, когда наконец разошлись,
бросили своих отпрысков на произвол судьбы, свободных и
никому не нужных, словно попрошайничающее перекати-
поле. В семнадцать лет Латам поступил на военную службу,
чтобы иметь кров над головой; через два года за самоволь-
ную отлучку он был посажен в лагерь в Форт-Худе, штат Те-
хас. Там он познакомился с Ронни Йорком, который тоже
сидел за самоволку. Хотя они были очень разные — даже фи:
зически, Йорк был высокий и флегматичный, а техасец был
маленького роста, с лисьими карими глазами, оживляющи-
ми симпатичное маленькое личико, — в одном они сошлись
полностью: мир мерзок, и всем, кто в нем живет, лучше уме-
реть. «Этот мир прогнил, — сказал Латам. — И на это можно
ответить только подлостью. Все понимают только одно —
подлость. Спали человеку сарай — он это поймет. Отрави его
собаку. Убей его».
Ронни сказал, что Латам прав на все сто, и добавил:
«В любом случае, если ты кого убьешь, ты тому окажешь боль-
шую услугу».
Первыми, кому они решили оказать услугу, были две
женщины из Джорджии, респектабельные домохозяйки, ко-
торые на свою беду повстречались на пути Йорку и Латаму
вскоре после того, как смертоносная пара убежала из лагеря в
Форт-Худе, украла пикап и отправилась в Джэксонвилл, род-
ной город Иорка. Столкновение произошло на автозаправке.
трумени сто ХАВДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
в
в темных предместьях Джэксонвилла в ночь 99 мая 1961 года.
Сначала дезертиры собирались посетить семью Йорка; но по
приезде в город Йорк решил, что было бы неблагоразумно
обращаться к родителям, потому что отец его порой прояв-
лял весьма жесткий характер. Друзья обсудили это и, остано-
вившись на заправке, пришли к мысли поехать в Новый Ор-
леан. Рядом с ними заправлялся другой автомобиль; две пыш-
нотелых будущих жертвы, проведя весь день в магазинах Джэк-
сонвилла, возвращались домой в маленький городок на гра-
нице между Флоридой и Джорджией. Увы, они сбились с до-
роги. Йорк, которого они спросили, как им ехать, был сама
любезность: «Вы просто следуйте за нами. Мы вас выведем на
верную дорогу». Но дорога, к которой он их вывел, на самом
деле была далеко не верной: узкая просека, ведущая в болото.
Однако леди простодушно следовали за ведущим автомоби-
лем и вдругувидели в свете фар, что любезные молодые люди
приближаются к ним пешком, а потом, слишком поздно, раз-
глядели, что в руках у них черные пастушьи бичи. Бичи при-
надлежали законному хозяину угнанного грузовика, пастуху;
это Латаму пришла в голову мысль использовать их в качестве
удавки — что они и сделали, предварительно ограбив женщин.
В Новом Орлеане мальчики купили пистолет и поставили на
рукоятке две метки.
В течение следующих десяти дней к этим меткам при-
бавились новые. В Таллахоме, штат Теннесси, они приобрели
новенький красный «додж», застрелив его владельца, комми-
вояжера; а в Иллинойсе, пригороде Сент-Луиса, убили еще
двоих человек. Канзасской жертвой, которая следовала за
пятью предыдущими, был дед; его звали Отто Зиглер. Это был
шестидесятидвухлетний здоровый, приветливый старик... из
тех, что не проедут мимо застрявших на дороге автомобилис-
тов, а обязательно предложат свою помощь. Одним прекрас-
ным июньским утром мистер Зиглер, проезжая по шоссе, за-
метил на обочине красный «додж» с поднятым капотом, в
моторе копались два приятных молодых человека. Откуда доб-
рейшему мистеру Зиглеру было знать, что с машиной все в по-
рядке — что это лишьуловка для того, чтобы ограбить и убить
потенциального самаритянина? Его последними словами
были: «Я могу вам чем-нибудь помочь?» Йорк с двадцати ша-
>.
трумени ото
ЖАВЯНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО 554
гов всадил пулю в череп старика, повернулся к Латаму и спро-
сил: «Недурной выстрел, а?»
Последняя их жертва была самой трагической. Это
была девчонка восемнадцати лет; она служила горничной в
мотеле в Колорадо, где двое разбойников провели ночь, во
время которой девушка позволила им заняться с ней любовью.
После этого они сказали ей, что едут в Калифорнию, и пред-
ложили поехать с ними.
— Давай, — уговаривал ее Латам, — вдруг мы все станем
кинозвездами.
Девушка и ее торопливо уложенные чемоданы окон-
чили свой век на дне ущелья неподалеку от Крейга, штат Ко-
лорадо; но прошло не так уж много времени после того, как
она была застрелена и сброшена со скалы, и ее убийцам дей-
ствительно пришлось оказаться перед кинокамерой.
Описания пассажиров красного автомобиля, данное
свидетелями, заметившими их поблизости от того места, где
было найдено тело Отто Зиглера, были розданы полицейским
всего Среднего Запада и западных штатов. На дорогах были
установлены блок-посты, шоссе патрулировали с вертолетов;
Йорка и Латама задержал блок-пост в Юте. Позже, в штабе
полиции Солт-Лейк-Сити, местная телекомпания взялау них
интервью: если его смотреть без звука, можно подумать, что
два веселых, розовощеких атлета обсуждают хоккей или бей-
сбол — что угодно, только не убийства и не собственную роль
в смерти семи человек, в чем они хвастливо признались.
— Почему, — спросил их репортер, — почему вы все это
делали?
И Йорк с самодовольной усмешкой ответил: «Мы не-
навидим мир».
Все пять штатов, соперничавших за право судить Йор-
ка и Латама, поддерживают смертную казнь: Флорида (элект-
рический стул), Теннесси (электрический стул), Иллинойс
(электрический стул), Канзас (повешение) и Колорадо (газо-
вая камера). Но из-за того, что у Канзаса было больше всего
доказательств, он в этом споре победил.
Смертники впервые увидели своих новых компаньо-
нов 2 ноября 1961 года. Охранник, сопровождавший их в ка-
‘меры, представил их: «Мистер Йорк, мистер Латам, позволь-
ТРУМени поте ХААЯНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО 255
те вам представить мистера Смита. Мистер Хикок. И мистер
Лоуэлл Ли Эндрюс, «самый милый мальчик в Уолкотте»!
Когда парад прошел мимо, Хикок услышал, что Энд-
рюс хихикает, и спросил:
— Что смешного в этих подонках?
— Ничего, — сказал Эндрюс. — Я только подумал: если
сложить трех моих и четверо ваших да семь их, получится,
что всего их четырнадцать, а нас пять. Они хотят поставить
знак равенства между пятью и четырнадцатью...
— Четырьмя и четырнадцатью, — коротко поправил
Хикок, — здесь всего четыре убийцы и один напрасно осуж-
денный. Я не убийца, черт бы вас побрал. Я никогда не уро-
нил даже волоса с чьей-нибудь головы.
Хикок продолжал писать письма, протестуя против
осуждения, и одно из них наконец дало плоды. Получатель,
Эверетт Стирман, председатель комитета правовой поддерж-
ки Канзасской ассоциации юристов, был встревожен заявле-
нием отправителя, который упорно утверждал, что его и его
сообщника судили не по справедливости. По словам Хикока,
«атмосфера враждебности» в Гарден-Сити привела к тому, что
присяжные не могли небыть предубеждены, и поэтому суд дол-
жен быть проведен повторно в другом месте. Что касается
присяжных заседателей, которых выбрали вжюри, то по край-
ней мере двое из них ясно указали, что считают нас виновны-
ми, еще во время предварительной проверки (когда одного
из них спрашивали, каково его мнение о высшей мере наказа-
ния, он сказал, что обычно он против смертной казни, одна-
ко невданном случае); к сожалению, протокола предваритель-
ной проверки допустимости присяжных не существует, пото-
му что закон штата Канзас не требует этого, если не было сде-
лано особого запроса. Многие из присяжных заседателей,
кроме того, были «хорошо знакомы с убитыми. Как и сам су-
дья. Судья Тэйт был близким другом мистера Клаттера».
Но самым яростным нападкам Хикок подверг двух за-
щитников, Артура Флеминга и Гаррисона Смита, чьи «неком-
петентность и непрофессионализм» явились главной причи-
ной того тяжелого положения, в котором оказались обвиня-
емые, поскольку они не предлагали и не разработали ника-
трумен то _ЖАЙЯНОКРОВНОЕ УБИИСТВО
5
кой настоящей защиты, и подразумевалось, что такая нера-
дивость была преднамеренной — сговор между защитой и об-
винением.
Это были серьезные обвинения, бросающие тень на
честь двух уважаемых адвокатов и выдающегося окружного
судьи, но если даже это была верно лишь отчасти, все равно
конституционные права ответчиков были нарушены. Поини-
циативе мистера Стирмана Канзасская ассоциация юристов
предприняла шаги, беспрецедентные для юридической исто-
рии Канзаса: она поручила молодому адвокату из Уичито, Рас-
селу Шульцу, разобрать эти жалобы и, если их обоснованность
подтвердится, оспорить законность осуждения, приведя за-
ключенных на слушание дела в Верховном суде Канзаса, кото-
рый недавно поддержал приговор.
Казалось бы, расследование Шульца было. довольно
одностороннее, так как состояло оно в основном из бесед со
Смитом и Хикоком, после которых адвокат сказал прессе:
«Вопрос поставлен так — имеют ли явно виновные, но не име-
ющие средств ответчики право на нормальную защиту? Я не
думаю, что Канзас будет сильно или надолго поражен смер-
тью этих апеллянтов. Но я не думаю также, что Канзас когда-
нибудь оправится после смерти судебного процесса, проведен-
ного с соблюдением всех требований законности».
Шульц зарегистрировал ходатайство Вабеаз согриз?”,
и Верховный суд Канзаса уполномочил одного из своих соб-
ственных юристов, достопочтенного Уолтера Г. Тила, прове-
сти новое слушание в полном масштабе. Так и получилось, что
спустя почти два года после суда все действующие лица вновь
собрались в зале суда в Гарден-Сити. Единственные, кого не
хватало из старых участников — это сами ответчики; на их ме-
сте стояли судья Тэйт, старый мистер Флеминг и Гаррисон
Смит, чья карьера была под угрозой — не из-за самих жалоб, а
из-за того, что Ассоциация юристов могла им поверить.
Слушание, которое по одному пункту было перенесе-
но в Лансинг, где судья Тил выслушал показания Смита и Хи-
кока, заняло шесть дней; в конечном итоге все пункты были
закрыты. Восемь присяжных заседателей поклялись, что они
никогда не знали никого из членов семьи Клаттеров; четверо
признались, что были новерхностно знакомы с мистером
труменн <. ХЯЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
р.
Клаттером, но все, включая Н. Л. Дуннана, авиадиспетчера,
который во время предварительной проверки дал спорный
ответ, заявили, что были беспристрастны в момент, когда
приступили к своим обязанностям. Шульц бросил Дуннанувы-
зов: «Как вы считаете, сэр, хотели бы вы, чтобы вас судили
присяжные с таким настроем, какой был в тот моменту вас?»
Дуннан ответил: « да»; тогда Шульц задал вопрос:
— Помнители вы, как вас спросили, как вы относитесь
к смертной казни?
Свидетель, кивнув, ответил:
— Я сказал, что при нормальных условиях я был бы
против. Но учитывая размеры преступления, я мог проголо-
совать И «за».
Подловить Тэйта было куда труднее: Шульц по когтям
понял, что перед ним лев. Отвечая на вопросы о его предпо-
лагаемой дружбе с мистером Клаттером, судья сказал:
— Он [Клаттер] однажды был истцом в этом суде, по
делу, которое я разбирал, о причинении ущерба самолетом,
упавшим на его территорию; он предъявлял иск о возмеще-
нии убытков — насколько я помню, речь шла о плодовых дере-
вьях. Кроме этого случая, я ни разу не пересекался с ним. Ни-
каким образом. Я видел его, может быть, раз или два за год...
Шульц, теряя почву под ногами, сменил тему.
— Известно ли вам, — спросил он, — каким было настро-
ение общественности после задержание этих людей?
— Думаю, да, — ответил ему судья суничтожающей уве-
ренностью. — По-моему, отношение к ним было такое же, как
ко всякому преступнику, — люди считали, что их следует су-
дить в соответствии с законом; что, если они виновны, им
должен бытьвынесен приговор; что сними следует обращать-
ся так же справедливо, как с любым другим человеком. Не
было никакого предубеждения против них из-за того, что они
обвинялись в преступлении.
— Вы хотите сказать, — хитро прищурился Шульц, —
что вы не видели никаких причин перенести заседания суда в
другой город?
Губы Тэйта искривились, глаза засверкали.
— Мистер Шульц, — сказал он так, словно издал про-
тяжное шипение, — суд не может по собственной инициативе
>.
перенести место заседаний. Это противоречит закону штата
Канзас. Я не мог изменить его самовольно, если не было соот-
ветствующего требования.
Но почему этого требования не выдвинул никто из
защитников? Шульц задал этот вопрос им самим, поскольку,
по мнению адвоката из Уичито, главной целью слушания было
дискредитировать их и доказать, что они не обеспечили сво-
им клиентам даже минимальной защиты. Флеминг и Смит
противостояли нападению в хорошем стиле, особенно Фле-
минг, который, в вызывающем красном галстуке и с твердой
улыбкой на лице, осадил Шульца сугубо по-джентльменски.
Объясняя, почему он не просил об изменении места судебных
заседаний, он сказал:
— Я посчитал, что раз преподобный Коуэн, священник
методистской церкви и всеми почитаемый человек, занимаю-
щий в нашем обществе высокое положение, так же как и мно-
гие другие местные священники, высказался против высшей
меры наказания, то заседания по крайней мере будут прохо-
дить в городе, где наибольшее по сравнению с другими облас-
тями количество людей склонялось к мысли о том, что в воп-
росе наказания нужно проявить снисхождение. К тому же брат
миссис Клаттер выступил в печати с заявлением, что он не
считает, что ответчиков нужно карать смертной казнью.
У Шульца было множество замечаний, но в основе их
все же лежало предположение, что из-за давления обществен-
ного мнения Флеминг и Смит сознательно пренебрегали сво-
ими обязанностями. Оба они, настаивал Шульц, предали ин-
тересы своих клиентов, недостаточно с ними консульгирова-
лись (мистер Флеминг ответил: «В этом деле я старался боль-
ше, чем когда-либо, и уделял ему гораздо больше времени, чем
всем другим делам»); отказались от предварительного слуша-
ния (Смит ответил: «Но, сэр, ни я, ни мистер Флеминг тогда
еще не были назначены защитниками подсудимых»); делали
заявления для печати, которые повредили ответчикам (Шульц
Смиту: «Известно ли вам, что репортер Рон Кулл из топик-
ской газеты «Дэйли кэпитал» цитировал ваши слова, сказан-
ные во второй день судебного заседания, о том, что у вас нет
сомнения в виновности мистера Хикока и вас интересует толь-
ко одно — как добиться вынесения приговора о пожизненном
трумени сте ХАЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО _
520
заключении вместо смертной казни?» Смит Шульцу: «Нет, сэр,
если там было сказано, что это мои слова, значит, там сказано
неверно»); и, наконец, не сумели обеспечить надлежащую за-
щиту.
На это последнее суждение Шульц особенно упирал;
уместно привести заключение по этому вопросу, данное тре-
мя федеральными судьями в результате последующего обра-
щения к Апелляционному суду США по десятому судебному
округу: «Мы считаем, что юрист, рассматривающий ситуацию
ретроспективно, упустил из виду проблемы, которые стояли
передадвокатами Смитом и Флемингом, когда они выступали
защитниками апеллянтов. Когда они принимали назначения,
оба апеллянта подписали признания, и в тот момент они не
утверждали, как не утверждали и после, что эти признания
были получены под давлением. Приемник, взятый из дома
Клаттеров и проданный апеллянтами в Мехико, был пред-
ставлен суду, и адвокатам были известны еще и другие дока-
зательства вины их подзащитных. Когда подсудимым пред-
ложили ответить на выдвинутые против них обвинения, они
промолчали, хотя им необходимо было заявить о своей не-
виновности. В тот момент у следствия не было никаких су-
щественных доказательств их вины и не было необходимо-
сти с самого начала судебного процесса строить защиту на
основе невменяемости. Попытка построить защиту на невме-
няемости вследствие серьезных повреждений, полученных
несколько лет назад при несчастных случаях, на головных
болях и периодических помрачениях рассудка Хикока была
подобна хватанию за пресловутую соломинку. Адвокаты стол-
кнулись с ситуацией, когда возмутительные преступления
были совершены в отношении невинных людей. При этих
обстоятельствах можно оправдать их заявления о том, что
они не сомневаются в виновности своих подзащитных и рас-
считывают только на милосердие суда. Им оставалось наде-
яться лишь на неожиданный поворот судьбы, который спас
бы жизнь этим заблудшим душам».
В отчете, который судья Тил подал Верховному суду
штата Канзас, он указывал, что апеллянты получили справед-
ливый конституционный суд; посему суд отказал в пересмот-
ре приговора и установил новую дату казни — 25 октября 1962.
тоумени ото ХАВАНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО РА Та)
года. Так случилось, что Лоуэлл Ли Эндрюс, чье дело дважды
было пересмотрено в Верховном суде Соединенных Штатов,
должен был быть повешен на месяц позже.
Убийцы Клаттеров, получив отсрочку у федерально-
го судьи, избежали назначенной даты. Эндрюс остался при
своей.
Когда преступника приговаривают к высшей мере на-
казания, между вынесением приговора и приведением его в
исполнение проходит в среднем семнадцать месяцев. Недав-
но в Техасе вооруженного грабителя казнили на электричес-
ком стуле через месяц после суда; а в Луизиане на тот момент,
когда писались эти строки, двое насильников ожидали свое-
го часа уже двенадцать лет. Срок мало зависит от удачи, зато
сильно зависит от хода процесса. Большинство адвокатов,
ведущих подобные дела, назначаются судом и работают без
гонорара; но суды довольно часто, дабы избежать апелляций,
основанных на упреках в неадекватном представительстве,
назначают в таких случаях юристов высшей пробы, которые
защищают обвиняемых с похвальной энергией. Однако даже
не самый талантливый адвокат может год за годом отодви-
гать Судный день, ибо система апелляций, поставившая аме-
риканскую юриспруденцию в зависимость от правового ко-
леса Фортуны, игры случая, благосклонного к преступнику,
такова, что игра не прекращается до самого конца, сначала
в государственных судах, затем в федеральных судах, вплоть
до высшего трибунала — Верховного суда США. Но даже по-
ражение не имеет большого значения, коль скоро адвокат
заключенного обнаружит или изобретет новое основание для
апелляции; обычно это удается, и колесо вновь начинает вер-
теться и вертится иногда до тех пор, пока, порой спустя не-
сколько лет, заключенный вновь не предстанет перед выс-
шим судом страны, вероятно лишь для того, чтобы снова
начать медленное жестокое состязание. Но в перерывах ко-
лесо останавливается, и можно объявить победителя — или,
хотя уже все реже, проигравшего: адвокаты Эндрюса боро-
лись до последнего, но их клиент взошел на виселицу в пят-
ницу, 30ноября 1962 года.
тоумени поте ХААДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО 24]
— Ночь была холодная, — сказал Хикок в беседе с жур-
налистом, с которым он вел переписку и которому периоди-
чески разрешали его навестить. — Холодная и сырая. Дождь
лил как из ведра, и на бейсбольном поле грязь была до со1отез.
Поэтому, когда Энди повели к складу, им пришлось идти по
дорожке. Мы все смотрели в окна — Перри, я, Ронни Йорк и
Джимми Латам. Это было сразу после полуночи, и склад был
освещен, словно тыква на Хэллоуин”. Двери распахнуты на-
стежь. Мы видели зрителей, охрану, доктора и начальника
тюрьмы — все, что только можно, кроме виселицы. Она была
за углом, но нам была видна ее тень. Тень на стене, словно тень
боксерского ринга.
— Священник и четверо охранников сопровождали
Энди и на секунду остановились возле самой двери склада.
Энди смотрел на виселицу — это просто чувствовалось. Руки у
него были связаны спереди. Вдруг священник приблизился к
Энди и снял с него очки. Без них у Энди стал какой-то жалост-
ный вид. Его провели внутрь, и я подумал, как же он ступень-
ки-то увидит? Стояла тишина, только собака все лаяла. Какая-
то городская собака. Потом мы услышали звук, и Джимми Ла-
там спросил: «Что это?»; и я ему сказал, что это люк.
— Потом снова стало совсем тихо. Только собаку
слышно. Старина Энди долго трепыхался. Им, наверное,
потом много пришлось убираться. Каждые несколько минут
доктор выходил за дверь и стоял там со своим стетоскопом в
руке. Я бы не сказал, что ему его работа была по душе — он
хватал ртом воздух, словно задыхался, и плакал. Джимми ска-
зал: «Проняло красавчика». Я думаю, он выходил, чтобы ни-
кто не видел, что он плачет. Потом он возвращался и слушал,
остановилось ли у Энди сердце. Похоже было, что оно не ос-
тановится никогда. На самом деле оно продолжало биться де-
вятнадцать минут.
— Энди был забавный мальчик, — сказал Хикок, криво
усмехаясь с сигаретой в зубах. — Он, как я ему и говорил, со-
вершенно неуважал человеческую жизнь, даже свою собствен-
ную. Прямо перед тем, как его повесили, он съел двух жаре-
ных цыплят. А еще днем курил сигары, пил коку и писал сти-
*Яиц (исп.).
>.
труменн ото
ХЯАДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО ——— 5ДО
хи. Когда за ним пришли имы стали прощаться, я сказал: «Ско-
ро увидимся, Энди. Уверен, что мы попадем в одно и то же
место. Так что разведай, что к чему, и поищи для нас местечко
попрохладнее». Он засмеялся и сказал, что не верит в рай или
в ад, а только в то, что прах вернется во прах. И сказал, что к
нему приезжали дядька с теткой и сказали, что они уже при-
пасли гроб и что его положат на маленьком кладбище на севе-
ре Миссури. В том же месте, где похоронены трое его жертв.
Они собирались закопать Энди прямо рядом с ними. Он ска-
зал, что когда они ему об этом сказали, он с трудом мог удер-
жаться от смеха. Я сказал: «Хорошо тебе, могила уже, можно
сказать, обеспечена. Нас-то с Перри наверняка отдадут виви-
секторам». Мы шутили в таком духе, пока ему не пришло вре-
мя идти, и, проходя мимо, он сунул мне листок бумаги, на ко-
тором было написано стихотворение. Я не знаю, сам он его
написал или нашел в книжке. Мне показалось, что это он со-
чинил сам. Если вам интересно, я вам его пошлю.
Позже он выполнил свое обещание, и прощальное
послание Эндрюса оказалось девятой строфой из «Элегии,
написанной на сельском кладбище» Грея:
В величии гербов и блеске власти
И всех красот, что дать богатство в силе,
Жди смерти, что наступит в одночасье:
Дорожки славы все ведут к могиле.
— Энди мне нравился. Он был шизик — не настоящий
шизик, как тут все орали; но, знаете, просто дурачок. Он все-
гда говорил, что сбежит и станет наемным убийцей. Он лю-
бил воображать, как он шатается по Чикаго или Лос-Андже-
лесу савтоматом в футляре от скрипки. Крутым парнем. Гово-
рил, что будет брать тысячу долларов за голову.
Хикок засмеялся, возможно, над нелепостью мечтаний
своего друга, вздохнул и покачал головой.
— Но для парня его возраста он был самый умный из
всех, кого я когда-то знал. Ходячая энциклопедия. Когда этот
мальчик читал книгу, она оставаласьу него в голове целиком.
Конечно, он ни черта не знал о жизни. Я-то, конечно, неуч, если
о чем и знаю, так это как раз о жизни. Я видел много всяких
гнусностей. Видел, как пороли белого человека. Видел, как
рождаются дети. Я видел девочку, которой было не больше
четырнадцати и она продала себя трем парням сразу. Однаж-
ды я упал с корабля за борт в пяти милях от берега. Пять миль
проплыл, чувствуя, как из меня с каждым ударом сердца ухо-
дит жизнь. Однажды в вестибюле гостиницы «Мьюлебах»
президент Трумэн пожал мне руку. Гарри С. Трумэн. Когда я
работал в больнице водителем «скорой помощи», я видел все
стороны жизни, какие есть, —такие вещи, от которых стошни-
ло бы даже собаку. Но Энди... Он ни черта не знал о жизни,
только читал о ней в книгах.
— Он был невинен как младенец, малыш с пачкой куку-
рузных палочек. Он никогда не был с женщиной. С мужчиной
или мулом тоже. Так он сам говорил. Наверное, именно за это
я его и любил больше всего. За то, что он был неиспорчен-
ный. Все остальные здесь, конечно, мастера заливать. Я сам —
один из первых. Медом не корми, дай потрепать языком. По-
хвастать. Иначеты никто и ничто, просто картофелина, про-
растающая в своем чулане размером семь на десять футов. Но
Энди никогда не трепался. Он говорил, что нет смысла гово-
рить о том, чего никогда не было.
— Хотя старина Перри не жалел, что Энди нас поки-
нул. У Энди было то единственное, чего Перри хотелось боль-
ше всего на свете, — он был образованный. И Перри не мог
ему этого простить. Вы же знаете, как Перри обожает произ-
носить слова на сто долларов, из которых ему самому понятна
дай бог половина. Словно черномазый из колледжа. Боже, как
он бесился, когда Энди тыкал его носом в ошибки. Ясное дело,
Энди просто старался дать ему то, чего он так хотел — образо-
вание. Правда, с Перри вообще невозможно иметь дело. У него
здесь нет ни одного друга. Я имею в виду — какого дьявола он
перед всеми задирает нос? Обзывает всех извращенцами и
выродками. Прохаживается насчет того, что у них низкий ай-
кью. Как жаль, что неу всех такие чувствительные души, каку
маленького Перри. Он жеунас святой. Господи, я знаю ребят,
которые судовольствием пошли бы на Перекладину, если бы
им дали оказаться с ним на минутку один на один в душевой.
А как он корчил из себя умника перед Йорком и Латамом!
Ронни говорит, что ему очень не хватает того пастушеского
бича. Уж я бы, говорит, прижал маленько Перри. Я его не
тоумени ото
ХАВДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО ДД
виню. В конце концов, мы все в одной лодке, и они хорошие
ребята.
Хикок грустно хихикнул, пожал плечами и сказал:
— Вы понимаете, что я имею в виду. Хорошие— насколь-
ко можно ждать отубийц. Мать Ронни Йорка приезжала к нему
сюда несколько раз. Однажды в комнате ожидания она встре-
тила мою мать, и теперь они стали первыми подругами. Мис-
сис Йорк хочет, чтобы моя мать приехала к ней во Флориду
погостить и даже осталась там жить. Господи, хорошо бы она
поехала. Тогда ей не пришлось бы каждый раз, когда она ко
мнеедет, трястись вавтобусе. Улыбаться, стараться найти что
сказать, поднять мне настроение. Бедная женщина. Я незнаю,
как она все это выдерживает. Странно, что онаеще не свихну-
лась.
«Разные» глаза Хикока обратились к окну комнаты сви-
даний; его лицо, опухшее, бледное как кладбищенская лилия,
мерцало в слабом зимнем свете, льющемся через загорожен-
ное решеткой стекло.
— Бедная женщина. Она написала начальнику и спро-
сила его, нельзя ли ей в следующий раз поговорить с Перри.
Онахотела услышать от самого Перри, как он убил тех людей
и что я не стрелял, а стрелял только он один. Остается только
надеяться, что нас когда-нибудь будут судить заново и Перри
скажет правду. Только я в этом сомневаюсь. Он просто решил,
что мы с ним должны уйти вместе. Спиной к спине. Это не-
правильно. Многие убийцы никогда и не сидели в камере смер-
тников. А я никого не убивал. Если у тебя есть пятьдесят ты-
сяч долларов, ты можешь перебить половину Канзас-Сити и
только посмеиваться, ха-ха. — Внезапная усмешка стерла его
горькое негодование. — Охо-хо. Опять я о нем. Старый плак-
са. Вы думали, что я уже успокоился. Но как Бог свят, я бы все
отдал, чтобы поквитаться с Перри. Он такой брюзга. Такой
двуличный. Так ревнует к каждому письму, что я получаю, к
каждому посетителю. К нему никто никогда не приходит, кро-
ме вас, — сказал он журналисту, который одинаково хорошо
знал Хикока и Смита. — И еще адвокат. Помните, когда он ле-
жал вбольнице? Прикидывался голодающим? Его папаша при-
слал открытку. Так вот, начальник написал Перриному папа-
ше, что он может приезжать в любое время. Но он так и не
трумени <-> ЖАЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО ав,
появился. Не знаю. Иногда мне становится`жалко Перри.
Похоже, он один из самых одиноких людей на земле. Нуичерт
с ним. Сам виноват.
Хикок вытянул из пачки «Пэлл-Мэлл» новую сигарету,
наморщил нос и сказал:
— Я пробовал бросить курить. Потом подумал, а что
это изменит? Если повезет, я заработаю рак и оставлю закон-
ничков с носом. Некоторое время я курил сигары Энди. Наут-
ро после того, как его повесили, я проснулся и позвал его:
«Энди!» — как обычно. Потом вспомнил, что он уже на пути к
Миссури. С тетей и дядей. Я выглянул в коридор. В его камере
делали уборку, и все его барахло было сложено в кучу. Матрац
с его койки, его тапочки и альбом для вырезок со всеми съе-
добными картинками — он называл его холодильником. И эта
коробка. Сигары «Макбет». Я сказал охраннику, что Энди ос-
тавил их мне. На самом деле я их так и не скурил. Не знаю, как
у Энди, ау меня от них начинался понос.
— Ну что сказать насчет высшей меры? Я не против
смертной казни. Это месть, но что плохого в мести? Наобо-
рот. Если бы я был родственником Клаттеров или любого из
тех, кого пришили Йорк с Латамом, я бы не мог покоиться с
миром, пока убийца не прокатился на Больших Качелях. Эти
люди; которые пишут письма в газету... В одной топикской
газете на днях появилось сразу два — одно даже от пастора.
Пишут, что на самом деле весь этот суд не более чем фарс; по-
чему, дескать, эти сукины дети Смит и Хикок, которых давно
пора вздернуть, до сих пор проедают деньги налогоплатель-
щиков? Что ж, я их понимаю. Они бесятся из-за того, что не
могут получить что хотят — мести. И я постараюсь сделать все,
чтобы не получили. Я одобряю повешение. Но только пока
меня самого не вешают.
Но все же его повесили. Прошло еще три года, и вте-
чение тех лет два исключительно квалифицированных адво-
ката из Канзас-Сити, Джозеф П. Дженкинс и Роберт Бингам,
сменили Шульца, который был отстранен от этого дела. Джен-
кинс и Бингам были назначены федеральным судьей и рабо-
тали без гонорара, но были твердо уверены, что ответчики
стали жертвами «чудовищно несправедливого суда». Они по-
трумени сто ХАЙДНОКРОВНОЕ УБИИСТВО
54.6
давали многочисленные апелляции во все судебные инстан-
ции, и таким образом их клиенты трижды избежали назначен-
ной даты: 25 октября 1962 года, 8 августа 1963 года и 18 фев-
раля 1965 года. Адвокаты заявили, что их клиенты были не-
справедливо осуждены, потому что им небыли назначены за-
щитники до того, как они признались и отказались от предва-
рительных слушаний; они не получили должной защиты на
суде, были осуждены с помощью свидетельств, добытых без
ордера на обыск (дробовик и нож, взятые из дома Хикока), и
несмотря на то, что общественное мнение «активно пропа-
гандировало идеи, наносящие ущерб обвиняемым», им не
было предоставлено право изменить место проведения суда.
С этими аргументами Дженкинс и Бингам добились то-
го, что казнь трижды переносилась Верховным судом США —
Большим Мальчиком, как называли его многие осужденные —
но в каждом случае суд, который никогда не комментирует в
таких случаях своих решений, отклонял апелляцию, отказы-
ваясь истребовать дело для полного пересмотра. В марте 1965
года, когда Смит и Хикок находились в камерах почти две
тысячи дней, Верховный суд штата Канзас постановил, что
их жизни должны прерваться между полуночью и двумя часа-
ми утра в среду, 14 апреля 1965 года. После этого недавно из-
бранному губернатору штата Уильяму Эйвери было направле-
но прошение о помиловании; но Эйвери, богатый фермер,
чутко прислушивающийся кобщественному мнению, отказал-
ся вмешиваться, считая, что такое решение суда будет «лучше
всего отвечать интересам народа Канзаса». (Два месяца спус-
тя Эйвери также отклонил прошение о помиловании Йорка
и Латама, которых повесили 22 июня 1965 года.)
И так случилось, что в светлые часы утра среды Элвин
Дьюи, завтракая в кофейне топикской гостиницы, прочел на
первой странице «Канзас-Сити стар» заголовок, которого он дав-
но ждал: «СМЕРТЬ НА ВИСЕЛИЦЕ ЗА КРОВАВОЕ ЗЛОДЕЯ-
НИЕ.. Статья, написанная репортером Ассошиэйтед Пресс, на-
чиналась следующим образом: «Ричард Юджин Хикоки Перри
Эдвард Смит, соучастники в преступлении, умерли на виселице
в тюрьме сегодня рано утром за то, что совершили одно из са-
мых кровавых убийств в криминальной летописи штата Канзас.
Хикок, 33 лет, умер первым в 0.41; 36-летний Смитумерв 1.19...»
трумени со ХЯВДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО 24-7
Дьюи видел, как они умерли, поскольку он был среди
двадцати с небольшим свидетелей, приглашенных на церемо-
нию. Дьюи еще ни разу не присутствовал при казни, и когда в
полночьон вошел в холодное помещение склада, зрелище его
удивило: он ожидал увидеть подобающую случаю торжествен-
ность обстановки, а не эту тускло освещенную пещеру, загро-
можденную пиломатериалами и прочим хламом. Но сама ви-
селица с двумя бледными петлями, привязанными к попере-
чине, достаточно впечатляла, равно как и палач, который от-
брасывал длинную тень на платформу, стоя на верху своего
деревянного орудия высотой в тринадцать ступеней. Палач,
неизвестный толстокожий джентльмен, специально вызван-
ный из Миссури для этого дела, за которое он получал шесть-
сот долларов, был одет в поношенный двубортный костюм в
тонкую полоску, излишне свободный для его узкой фигуры —
пиджак доходил ему чуть не до колен. На голове у него была
ковбойская шляпа, которая, пока была новой, вероятно, была
ярко-зеленого цвета, но теперь смотрелась как потрепанная,
засаленная диковина.
Дьюи также показались странно спокойными и буднич-
ными разговоры других приглашенных в ожидании, как ска-
зал один свидетель, «празднества».
— Я слышал, они собирались тянуть соломинку, чтобы
узнать, кому идти первым. Или бросить монетку. Но Смит го-
ворит, давайте в алфавитном порядке. Ясное дело, ведь «эйч»
идет раньше «эс». Ха!
— А вы читали в сегодняшней газете, что они заказали
для последней трапезы? Одно и то же. Креветки. Чипсы. Чес-
ночные гренки. Мороженое и землянику со взбитыми сливка-
ми. Понятное дело, Смит почти не притронулся к еде.
— А этот Хикок не лишен чувства юмора. Мне расска-
зали, что примерно час назад один из охранников ему сказал:
«Это будет самая длинная ночь в твоей жизни». А Хикок за-
смеялся и говорит: «Нет, самая короткая».
— А слышали про глаза Хикока? Он их оставил глаз-
ному врачу. Как только его вынут из петли, этот врач выде-
рет ему глаза и приделает их к чьей-то голове. Не хотел бы я
быть на месте этого кого-то. С его глазами мне было бы очень
не по себе.
>
труменн ото
ХААДНОКРОВНОЕ
УБИЙСТВО 548
— Боже! Неужели дождь начинается? А я все окна ос-
тавил открытыми! Бедный мой новый «шеви»!
Внезапный дождь застучал по высокой крыше склада.
Звук, мало чем отличающийся от «тра-та-та-та» военных бара-
банов, возвестил о появлении Хикока. В сопровождении ше-
сти охранников и бормочущего молитвы священника он при-
близился к эшафоту, где на него надели наручники и уродли-
вой сбруей из кожаных ремней притянули руки к туловищу.
У подножия виселицы начальник зачитал ему официальный
приказ о приведении в исполнение смертного приговора, до-
кумент на две страницы; и пока начальник читал, глаза Хико-
ка, ослабевшие после десяти лет тюремного полумрака, блуж-
дали по лицам присутствующих; наконец, неувидев того, кого
он искал, Дик спросил шепотом ближайшего к нему охранни-
ка, нет ли тут кого-нибудь из семьи Клаттеров. Когда ему ска-
зали, что нет, заключенный, казалось, был разочарован, как
будто решил, что протокол этого ритуала мести не соблюден
должным образом.
По традиции, начальник тюрьмы, зачитав текст, спро-
сил осужденного, не хочет ли он сказать последнее слово.
Хикок кивнул.
— Я просто хотел сказать, что не держу на вас обиды.
Вы посылаете меня в лучший мир, чем тот, что я знал. — По-
том, словно желая подчеркнуть свои слова, он обменялся ру-
копожатием стеми четырьмя людьми, которые и были ответ-
ственны за его арест и осуждение, и все попросили разреше-
ния присутствовать при казни: агенты Рой Черч, Кларенс
Дунц, Гарольд Най и сам Дьюи. — Рад вас видеть, — сказал Хи-
кок с самой очаровательной улыбкой; казалось, он приветству-
ет гостей на собственных похоронах.
Палач кашлянул — нетерпеливо снял шляпу и снова
надел, жестом, несколько напоминающим тот, каким канюк в
раздражении приглаживает перышки на шее, — и Хикок, под-
талкиваемый сопроводителем, взошел по ступеням. «Бог дал,
Бог взял. Да святится имя Божие», — пропел капеллан сквозь
шум усиливающегося дождя, пока на шею осужденному наде-
вали петлю, а глаза завязывали черным платком. «Да помилует
Бог твою душу». Люк открылся, и Хикок повис на целых двад-
цать минут, пока тюремный врач не сказал наконец: «Я объяв-
трумену тс
ХАЙДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
АО
ляю этого человека мертвым». Катафалк с включенными фа-
рами, покрытый каплями дождя, заехал в помещение. Тело
было закутано в одеяло, уложено на солому, и катафалк увез
его в ночь.
Глядя ему вслед, Рой Черч покачал головой:
— Никогда бы не подумал, что у него есть мужество.
Уйти так, как он. Я считал его трусом.
Человек, к которому он обращался, тоже детектив,
сказал:
— Да ну, Рой. Парень был подонком. Подлым ублюд-
ком. Он заслужил это.
Черч тем не менее продолжал задумчиво качать голо-
вой.
В ожидании второй казни репортер заговорил с охран-
никами. Репортер спросил:
— Вы впервые присутствуете при повешении?
— Я видел, как умер Ли Эндрюс.
— А я впервые.
— Да, ну и как вам это нравится?
Репортер сжал губы.
— Никто из нашей редакции не хотел идти. Я тоже. Но
это было не так плохо, как я ожидал. Примерно как прыжок с
трамплина. Только с веревкой на шее.
— Они ничего не чувствуют. УХ, бух, и все. Они ничего
не чувствуют.
— Вы уверены? Я стоял близко. Мне было слышно, как
он задыхался.
— Это да, только он все равно ничего не почувствовал.
Иначе бы это было негуманно.
— Да. И, наверное, им еще скармливают всякие нарко-
тики.
— Вотуж нет. Это против правил. А вот и Смит.
— Черт возьми, я и не знал, что он такой коротконо-
— Да, он мал ростом. Но тарантул еще меньше.
Когда Смита привели на склад, он заметил своего ста-
рого противника, Дьюи; он перестал жевать «даблминт» и, ус-
мехнувшись, подмигнул ему, бойко и каверзно. Но после того,
как начальник спросил, не желает ли он что-нибудь сказать,
трумени оте_ЖАВДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
2)
лицо его стало серьезным. Глаза Перри внимательно огляде-
ли лица свидетелей, посмотрели на палача, потом опустились
к закованным рукам. Он смотрел на свои пальцы, покрытые
пятнами чернил и краски, потому что последние три года за-
ключения он провел за рисованием автопортретов и портре-
тов детей, обычно детей товарищей по несчастью, которые
давали ему фотографии своих редко приходящих отпрысков.
— Я думаю, — сказал он, — хреново заканчивать жизнь
так, как я. Я не считаю, что смертная казнь оправдана, нрав-
ственно или юридически. Возможно, я могбы как-то искупить,
как-то... — Его уверенность пошатнулась; смущение приглуши-
ло его голос до едва различимого шепота. — Было бы бессмыс-
ленно приносить извинения за то, что я совершил. И даже
недопустимо. Но я все же приношу свои извинения.
Ступени, петля, повязка; но прежде, чем ему завязали
глаза, заключенный выплюнул жвачку в протянутую ладонь
священника. Дьюи закрыл глаза и не открывал их, пока не ус-
лышал глухой треск, который говорил о том, что веревка сло-
мала шею. Как и большинство лиц, занимающихся охраной
правопорядка, Дьюи был уверен, что высшая мера наказания
является средством предостережения от тяжких преступле-
ний, и считал, что как раз в данном случае она была весьма
уместна. Предыдущая казнь его не взволновала, он всегда счи-
тал Хикока просто мелким проходимцем, который скатился
на самое дно, пустым и никчемным. Но Смит, хотя именно он
был настоящим убийцей, вызывал у него другие чувства, по-
тому что Перри обладал аурой загнанного животного, ране-
ного зверя, спасающегося бегством, и это не могло оставить
детектива равнодушным. Он помнил свою первую встречу с
Перри в комнате для допросов в штабе полиции Лас-Вегаса —
недоразвитый полумужчина-полумальчик сидел на металли-
ческом стуле, и его маленькие ступни едва доставали до пола.
И когда теперь Дьюи открыл глаза, он увидел их: те же самые
детские ступни, болтающиеся в воздухе.
Дьюи воображал, что со смертью Смита и Хикока он
переживет некую эмоциональную разрядку, чувство освобож-
дения, облегчения от того, что все закончилось так, как того
требовала справедливость. Но вместо этого он обнаружил, что
вспоминает эпизод почти годичной давности, случайную
встречу на кладбище Вэлли-Вью, которая, как он теперь по-
нял, более или менее закрыла для него дело Клаттера.
Пионеры, основавшие Гарден-Сити, вынужденно вели
спартанский образ жизни, но когда пришло время поставить
официальное кладбище, они твердо решили, несмотря на бес-
плодную почву и трудности с транспортировкой воды, создать
выгодный контраст пыльным улицам и унылым равнинам.
Результат их трудов, который назвали Вэлли-Вью, находится
на невысоком плато к северу от города. Сегодня это темный
остров, отороченный холмистым прибоем пшеничных по-
лей, — хорошее укрытие в жаркий день, с множеством тени-
стых тропинок, вдоль которых растут высокие деревья, поса-
женные первопоселенцами.
Однажды в полдень, в мае прошлого года, когда поля
пылают зеленым золотом еще невысокой пшеницы, Дьюи
несколько часов провел в Вэлли-Вью, пропалывая могилу отца,
что давно уже пора было сделать. Дьюи было пятьдесят один,
на четыре года больше, чем тогда, когда он вел следствие по
делу Клаттера; но он все еще был строен и быстр в движениях
и все так же являлся лучшим агентом Канзасского бюро рас-
следований в западном Канзасе; только неделю назад он пой-
мал пару угонщиков рогатого скота. Мечта обустроить соб-
ственную ферму не сбылась, поскольку жена его так и не ре-
шилась жить в уединенном месте. Вместо этого Дьюи постро-
или новый дом в городе; они гордились им, гордились и сы-
новьями, у которых уже сменились голоса и по росту они до-
гнали отца. Старший мальчик осенью собирался поступать в
колледж.
Закончив прополку, Дьюи решил пройтись по тихим
тропинкам. Он остановился у надгробной плиты, где недавно
было вырезано имя Тэйта. Судья Тэйт умер от воспаления лег-
ких в прошлом ноябре, и венки бордовых роз, перевитых по-
линявшими от дождей лентами, все еще лежали на земле. Ря-
дом с ними на более свежем холмике лежали более свежие
лепестки — могила Бонни-Джин Ашида, старшей дочери Аши-
да, которая погибла в автокатастрофе, когда приезжала в Гар-
ден-Сити. Смерти, рождения, браки — кстати, на днях он слы-
шал, что дружок Нэнси Клаттер, молодой Бобби Рапп, уехал
из Холкомба и женился.
>.
трумени ото
ХАВАНОКРОВНОЕ
УБИЙВО 550
Могилы Клаттеров, четыре насыпи под одним серым
камнем, находились в дальнем уголке кладбища — не под дере-
вьями, а на солнце, почти на краю пшеничного поля. Подой-
дя к ним, Дьюи увидел, что там уже кто-то стоит: гибкая де
вушка в белых перчатках, с гладкой шапочкой темно-русых
волос и длинными изящными ногами. Онаулыбнулась ему, но
он не мог вспомнить, кто она такая.
— Забыли меня, мистер Дьюи? Сьюзен Кидвелл.
Он засмеялся, она тоже.
— Сью Кидвелл, вот это да! — Он не видел ее стех пор,
как закончился суд; тогда она была еще ребенком. — Как ты?
Как мама?
— Спасибо, хорошо. Она по-прежнему преподает му-
зыку в холкомбской школе.
— Давненько там не бывал. Какие новости?
— О, начали поговаривать о том, что будут мостить
улицы. Но вы же знаете Холкомб. Вообще-то я там редко бы-
ваю. Сейчасучусь на первом курсев К.У., — сказала она, имея в
виду Канзасский университет. — Я приехала всего на несколь-
ко дней.
— Это замечательно, Сью. Что ты изучаешь?
— Все. Искусство главным образом. Мне нравится. Я
действительно очень довольна. — Она поглядела на прерии.
— Мы сНэнси вместе собирались туда поступить. Думали, что
будем жить в одной комнате. Я иногда думаю об этом. Иног-
да, когда мне очень хорошо, я начинаю думать о тех наших
планах.
Дьюи посмотрел на серый камень с четырьмя имена-
ми и одной датой смерти: 15 ноября 1959 года.
— Ты часто сюда приходишь?
— Время от времени. Черт, какое яркое солнце. — Она
надела темные очки. — Помните Бобби Раппа? Он женился на
красивой девушке.
— Я слышал.
— Коллин Уайтхерст. Она правда красавица. И очень
милая.
— Тем лучше для Бобби. — И, чтобы подразнить ее,
Дьюи добавил: — Нуаты как? У тебя, должно быть, много по-
КлоННиИКОов.
трумени стс ХААДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
22,
— Да так, ничего серьезного. Но вы мне напомнили...
У вас есть часы? О! — воскликнула она, когда он сказал ей, что
уже пятый час. — Мне надо бежать! Но я была рада вас видеть,
мистер Дьюи.
— Ия был рад тебя видеть, Сью. Удачи, — крикнул он
ей вдогонку, когда она поспешно скрылась на тропинке, хоро-
шенькая девушка с гладкими русыми волосами, развевающи-
мися на бегу — точно такой же молодой женщиной могла бы
быть Нэнси. Потом Дьюи по аллее пошел домой, оставляя за
спиной огромное небо, шепот ветра и клонящихся пшенич-
ных колосьев.
КОНЕЦ
12 «Хладнокровное убийство»
призраки
в волнечном евстс:
съемки «хласнокровного убийство»
ЖАРКИМ ПОЛДНЕМ В КОНЦЕ МАРТА В ЗДАНИИ СУДА
на высоких пшеничных равнинах западного Канзаса Ричард
Брукс обернулся ко мне посреди фильма и довольно укориз-
ненно спросил: «Над чем вы смеетесь?»
— Да так, ни над чем, — сказал я, но если честно, я про-
сто вспомнил вопрос, который мне когда-то задал Перри Смит,
один из двух убийц, суд над которыми мы здесь повторно про-
игрывали. С момента его ареста прошло тогда всего несколь-
ко дней, и вопрос, который он мне задал, звучал так: «Там были
представители кинематографа?» Интересно, что бы он поду-
мал об этой сцене: софиты, установленные в зале, где прохо-
дил суд над ним и Ричардом Хикоком, скамья присяжных, и
на ней — те самые люди, которые вынесли им приговор, мур-
лычущие генераторы, треск камеры, техники, перешептыва-
ясь, топчутся среди толстых катушек электрического кабеля.
Наш первый разговор с Перри Смитом состоялся в
начале января 1960 года. Это был холодный день, искрящий-
ся как сосулька; мы со Смитом беседовали в офисе шерифа, в
комнате, где ветра прерии наваливались на окна, высасывали
стекла и трясли рамы. Я и сам довольно заметно трясся, пото-
му что уже больше месяца работал над книгой «Хладнокров-
ноеубийство», и если бы мне не удалось установить контакт с
этим молодым полуирландцем-полуиндейцем, я был бы вынуж-
ден отказаться от своего проекта. Адвокат, назначенный су-
дом, убедил Смита со мной поговорить, но скоро стало понят-
но, что Смит жалеет о том, что дал согласие. Он держался от-
страненно, подозрительно, он замкнуто прикрывал глаза; по-
требовались годы, сотни писем и бесед, прежде чем я до кон-
ца проник за эту маску. Тогда же его не интересовало ничего
из того, что я говорил. Он довольно высокомерно начал вы-
яснять, какие у меня верительные грамоты. Что за книги я
томе спот вкой, вт 555
пищу и как они называются? Хм, сказал он, после того как я
перед ним отчитался, он никогда не слышал ни обо мне, нио
моих книгах; но, может быть, я написал чего-нибудь для кино?
Да, один раз: «Победить дьявола». Сонные глаза чуть оживи-
лись. «Вот как? Это я помню. Смотрел его потому, что там иг-
рает Хэмфри Богарт. А вы, э... знакомы с Богартом лично?»
Когда я ответил, что Богарт мой близкий друг, он улыбнулся
взволнованной, хрупкой улыбкой, которую я вскоре очень
хорошо узнал. «Богарт, — произнес он так тихо, что голос его
на фоне ветра за окном едва можно было расслышать. — Вот
это актер! У меня он самый любимый. Я “Сокровище Сьерра-
Мадре” смотрел просто не знаю сколько раз. Мне этот фильм
нравится еще и из-за того старика — Уолтер Хьюстон, кажет-
ся? Который играл сумасшедшего старателя. Вылитый мой па-
паша Текс Смит. Один в один. Так меня это поразило — ничего
немогу с собой поделать». Потом он сказал: «Вы были тут вче-
ра вечером? Когда нас привезли?»
Он имел в виду вечер накануне съемок, когда двоих
убийц в наручниках в сопровождении целого полка полицей-
ских привезли из Лас-Вегаса, где они были арестованы, для
того чтобы судить в суде округа Финней, который находится
в Гарден-Сити, штат Канзас. Сотни людей несколько часов
прождали в темноте и на холоде, чтобы увидеть их хотя бы
мельком; толпа, заполнившая площадь, почти благоговейно
затихла при их появлении. Съехались представители прессы
со всего Запада и Среднего Запада; было также несколько те-
левизионных групп.
Я сказал — да, я там был — и даже заработал легкую
пневмонию, чем могу доказать, что не вру. Он выразил мне
сочувствие: «С пневмонией шутки плохи. Но скажите мне —
я так испугался, что ничего не разобрал. Когда я увидел тол-
пу, я подумал, Господи Иисусе, эти люди разорвут нас на ку-
сочки. Какой, к чертям, общественный палач. Они повесят
нас прямо на месте. Что, вероятно, было бы не самой пло-
хой идеей. Я имею в виду — для чего проходить весь этот
процесс? Суд и все прочее? Это же просто фарс. Все равно в
конце концов эти деревенские невежи нас повесят». Он по-
жевал губу; на лице его появилось выражение какой-то зас-
тенчивой робости — как у ребенка, ковыряющего носком
Та
поме стоте— вой вт
550
ботинка землю. «Я хотел бы узнать, там были представители
кинематографа?»
В этом был весь Перри — в жалких лингвистических
претензиях (осторожное козыряние словами типа «кинема-
тограф») и в тщеславии, которое вынуждало его приветство-
вать признание любого вида, независимо от его природы. Он
пытался это скрывать, подавлять в себе, однако был несом-
ненно рад, когда я сообщил ему, что это событие действитель-
но было заснято на кинопленку.
Теперь, семь лет спустя, я тихонько смеялся при этом
воспоминании, но не стал отвечать на вопрос Брукса, потому
что молодые люди, исполнявшие роли Перри и Дика, стояли
поблизости, а я в их присутствии чувствовал себя крайне не-
ловко. Они меня смущали. Я видел фотографии Роберта Блей-
ка (Перри) и Скотта Уилсона (Дик) прежде, чем их утвердили
на роли. Но познакомился сними только в Канзасе, когда при-
ехал на съемки. И встреча с ними, необходимость видеть их
изо дня в день явились для меня таким испытанием, которое
мне совсем не хочется проходить еще раз. Это не имеет ника-
кого отношения к моей реакции лично на них как на индиви-
дуумов: оба они глубоко чувствующие, по-настоящему одарен-
ные люди. Просто несмотря на очевидное физическое сход-
ство с прототипами их фотографии не подготовили меня к
гипнотической силе действительности.
_ Особенно Роберт Блейк. Увидев его в первый раз, я
подумал, что при свете дня вижу призрак с гладкими волоса-
ми и сонным взглядом. Я не мог представить себе, что это че-
ловек, притворяющийся Перри, — он был Перри — и ощуще-
ния, которые я испытал при этой мысли, были похожи на ощу-
щения человека, который в свободном падении летит в каби-
не лифта. Те же знакомые глаза на знакомом лице изучали
меня, словно незнакомца: Было такое чувство, как будто Пер-
ри воскрес, но страдает от амнезии и совершенно меня не
помнит. Потрясение, разочарование, беспомощность — эти
эмоции вкупе с надвигающимся гриппом заставили меня по-
ехать домой, в мотель «Хлебный край» в предместьях Гарден-
Сити. В этом мотеле я часто останавливался в течение несколь-
ких лет, пока шла работа над «Хладнокровным убийством».
Воспоминания о тех годах, об одиночестве бесконечных зим-
пене вой вы 357
них ночей и кашле несчастных коммивояжеров в соседних
номерах захватили меня подобно внезапному канзасскому
циклону и бросили в кровать.
Выдержка из моего ежедневника: «Сейчас, после того,
как я меньше чем за тридцать минут выпил пинту скотча, не-
много полегчало. Утром проснулся в жару, с включенным те-
левизором и совершенно не мог понять, где я и почему. Все
кажется нереальным или слишком реальным, как обычно вос-
принимается отраженная действительность. Вызвал доктора
Максфилда, он сделал мне укол и назначил лечение. Но ко-
рень зла кроется в моем мозгу».
Фраза насчет «отраженной действительности» впол-
не ясна, но, вероятно, я должен разъяснить свое понимание
этого явления. Отраженная действительность — сущность дей-
ствительности, преувеличенная правда. Когда я был малень-
ким, я играл в образную игру. Я, например, разглядывал пей-
заж: деревья, облака и пасущиеся на травке лошади; потом я
выбирал какую-нибудь одну деталь — скажем, колышущуюся
под ветерком траву — и руками делал для нее «рамку». Теперь
эта деталь становилась сущностью пейзажа и охватывала, в
уменьшенном виде, истинную атмосферу картины, слишком
обширной для того, чтобы быть охваченной иными средства-
ми. Или, если я попадал в незнакомую комнату и хотел понять
ее и характер ее обитателей, я переводил взгляд с предмета
на предмет, пока глаз мой не натыкался на что-нибудь такое —
столб света, ветхое фортепьяно, узор на коврике, — что, на
мой взгляд, содержало в себе тайну этого места. Искусство за-
ключалось втом, чтобы отобрать детали, либо воображаемые,
либо, какв «Хладнокровном убийстве», дистиллированные из
действительности. Так было с книгой, так же было и с филь-
мом — за тем исключением, что я свои детали выбирал из жиз-
ни, а Брукс дистиллировал их из моей книги: действитель-
ность, дважды пропущенная через сознание и от того лишь
более истинная.
Как только книга была выпущена, многие продюсеры
и режиссеры выразили желание снять по ней фильм. На са-
мом же деле к тому времени я уже решил, что если фильм бу-
дет когда-нибудь снят, то в роли посредника между книгой и
экраном я хотел бы видеть режиссера Ричарда Брукса. Поми-
троманЫ поте—— вой СВЕТЕ
558
мо того, что я давно питал уважение кего профессионализму
художника, он был единственным режиссером, который со-
гласился с моей собственной концепцией того, как должна
быть экранизирована книга, и был готов рискнуть. Это был
единственный человек, который полностью был готов при-
нять два важных пункта: я хотел, чтобы фильм был черно-бе-
лый, иеще я хотел, чтобы в нем снимались не известные ши-
рокой публике актеры — то есть те, у кого нет «имиджа». Хотя
у нас с Бруксом разное восприятие, мы хотели, чтобы фильм
дублировал действительность, чтобы актеры были максималь-
но похожи на свои прототипы и чтобы фильм снимался там,
где происходило дело в реальности: в домеубитых Клаттеров;
в тех многочисленных канзасских лавочках, где Перри и Дик
покупали веревку и пластырь для того, чтобы связать жертвы
и заклеить им рты; в том самом здании суда; в тюрьме, на бен-
зозаправочных станциях, в гостиничных номерах, на шоссе
и городских улицах — везде, где они побывали во время и пос-
ле преступления. Это была сложная процедура, но единствен-
но возможная для того, чтобы избавиться почти от всех эле-
ментов фантазии и чтобы действительность могла достичь
должного уровня отражения.
Особенно остро я почувствовал это, когда мы с Брук-
сом вошли в дом Клаттеров во время подготовки к съемкам
сцен самого убийства. Вновь выписки из дневника: «Целый
день провел на ферме Клаттеров. Любопытное ощущение —
снова оказаться в доме, где ятак часто бывал, и при столь пол-
ной тишине: тихий дом, простые комнаты, деревянные полы,
которые скрипят при каждом шаге, окна, выходящие на пре-
рии и золотистые от пшеницы поля. После убийства там ник-
то так и не жил. Ферма была куплена техасцем, и сын его иног-
да останавливался в доме. Конечно, дом не пришел в упадок;
однако он казался заброшенным, словно огородное пугало, ко-
торому некого пугать. Нынешний владелец разрешил Бруксу
снимать в доме. Значительная часть прежней мебели все еще
была не распродана, и главный помощник Брукса, Том Шау,
проделал невероятно кропотливую работу, отслеживая и воз-
вращая недостающие предметы обстановки. Комнаты выгля-
дели точь-в-точь как тогда, когда я осматривал их в декабре
1959 года — то есть вскоре после того, как было обнаружено
ПН оготе— вконе выЕ 550
преступление. «Стетсон» мистера Клаттера висел на вешалке
для шлян. На фортепьяно стояли раскрытые ноты Нэнси.
Очки ее брата лежали на бюро, и линзы отбрасывали солнеч-
ные зайчики.
Но в «рамку» я заключил именно жалюзи. Жалюзи,
‚закрывавшие окна в кабинете мистера Клаттера — комнате,
через которую убийцы проникли в дом. Войдя туда, Дик раз-
двинул полоски и поглядел, не увидел ли их в лунном свете
какой-нибудь свидетель; и перед уходом из дома, после грохо-
та выстрелов, глаза Дика сквозь полоски жалюзи изучали ланд-
шафт, а сердце его колотилось от страха, что четыре ружей-
ных выстрела могли разбудить сельскую глушь. И теперь ак-
тер, исполняющий роль Дика и так странно похожий на Дика,
должен был повторить эти действия. Прошло восемь лет, се-
мья Клаттеров погибла, и Дик тоже мертв, но жалюзи суще-
ствуют по-прежнему, все еще висят на тех же самых окнах.
Таким образом действительность через какой-то объект про-
длевает себя в искусстве; и именно это особенно важно в филь-
ме, ради этого он и снимается: действительность и искусство
должны переплестись так, чтобы невозможно было провести
между ними черту».
«Почти вся сцена убийства снимается в полной тем-
ноте, если не считать света софитов. Так еще никто не сни-
мал, потому что обычно софиты не могут создать достаточно
мощное освещение, чтобы можно было обойтись без допол-
нительных источников света. Специально для нас техники
придумали софиты, работающие на специальных батареях,
которые производят плотные столбы белого света, — и когда
лучи блуждают в темноте, пересекаясь и встречаясь, выгля-
дит это весьма эффектно».
«Внимательность Брукса к деталям иногда доходит
просто до смешного. Сегодня он заметил, что в перерыве меж-
ду съемками кто-то из съемочной группы курил в доме Клатте-
ров. Вдруг он хлопнул в ладоши и крикнул: «Эй! А ну прекра-
тите! Мистер Клаттер никогда не позволял курить в своем
доме, так что я тоже не позволю».
Тогда, сломленный гриппом и напряжением от того,
что вновь воскресил в памяти печальные события, я оставил
Брукса и его компанию, чтобы они могли спокойно работать
пеитото — совете 360
без моего пристального надзора. Никакой режиссер не выдер-
жит, если автор сценария будет стоять у него над душой и за-
глядывать через плечо. Хотя мы были единодушны, я пони-
мал, что мое присутствие всех нервирует, в том числе и меня
самого. Брукс был только рад, что я ушел.
Вернувшись в Нью-Йорк, я удивился, что люди так
мало расспрашивают меня о том, как продвигаются съемки.
Гораздо больше их интересовало, как местные жители отно-
сятся к тому, что у них на глазах делают кино: много ли недо-
вольных? Или, наоборот, сочувствующих? Какова их реакция?
Чтобы ответить на этот вопрос, я должен обратиться к тем
впечатлениям, что я приобрел в течение нескольких лет, по-
траченных на сбор материала по всему округу Финней.
Когда я туда приехал в 1959 году, я не знал никого и
никто, кроме местного библиотекаря и нескольких школьных
учителей, никогда обо мне не слышал. Так случилось, что пер-
вый человек, у которого я взял интервью, оказался единствен-
ным настоящим врагом, которого я там нажил, — по крайней
мере единственным, кто тайно и явно отнесся ко мне враж-
дебно (здесь есть некоторое противоречие, однако это сказа-
но точно). Этот малый был, и теперь им остается, редакто-
ром местной ежедневной газеты, «Гарден-Сити телеграм», и
поэтому был вправе постоянно предавать огласке свое враж-
дебное отношение ко мне и ктой работе, которую я пытался
выполнить. Он подписывал свою колонку «Билл Браун» и сам
был такой же простой, как это имя, худощавый всклокочен-
ный мужчина с грязно-бурыми глазами и таким же лицом. Ко-
нечно, я понимал его негодование и сначала даже ему посо-
чувствовал: какой-то «нью-йоркский писака», как он частень-
ко меня величал в своих статьях, вторгается в его владения и
собирается писать книгу о «грязном» деле, которое лучше все-
го закрыть и забыть. Его постоянной темой было: «Мы хотим
забыть нашу трагедию, а этот нью-йоркский писака нам не
дает». Поэтому я нисколько не удивился, когда Браун начал
кампанию против того, чтобы Брукс снимал канзасские сце-
ны в Гарден-Сити и Холкомбе. Теперь его тема звучала так:
появление «этих людей из Голливуда» привлечет в город «не-
желательные элементы», и все в округе Финней пойдет к чер-
тям. Мистер Браун пыхтел и кипел, но все его усилия ни кчему
тои Нотт в-сойНЧНВ ИСВЕТЕ
56+
не привели. По той простой причине, что большинство лю-
дей, которых я встречал в западном Канзасе, разумны и все-
гда готовы помочь; я бы не выжил без их последовательной
доброты, и среди них я обрел друзей, которые будут дороги
мне до конца жизни.
Это было в марте прошлого года. В сентябре я отпра-
вился в Калифорнию, чтобы ознакомиться с грубым набро-
ском готового фильма. Приехав, я встретился с Бруксом, и на
следующий день он показал мне картину. Брукс — очень скрыт-
ный человек; он копит свои сценарии, запирает их на ночь и
никогда никому не дает читать полную версию. Съемки «Хлад-
нокровного убийства» закончились в июне, и стех пор Брукс
работал только с киномехаником и ножницами, ни одной
живой душе не показывая, что получилось. Пока мы с ним го-
ворили, он пребывал в каком-то невероятном напряжении,
совершенно не вяжущемся с этим твердым и энергичным че-
ловеком. «Конечно я нервничаю, — сказал он. — А как же ина-
че? Это же ваша книга — что если вам не понравится?»
Что если мне не понравится? Превосходный вопрос;
и, как это ни странно, вопрос, который я ни разу не задавал
себе, в основном потому, что лично отбирал кадры, а своим
суждениям я всегда доверяю.
На следующий день, когда я пришел на студию «Ко-
ламбия пикчерс», Брукс нервничал еще больше. Боже, как он
был мрачен! Он сказал: «Бывали у меня трудные моменты с
этой картиной. Но сегодня — самый тяжелый». На этих сло-
вах мы вошли в просмотровый зал, словно в камеру смертни-
ков.
Брукс поднял трубку телефона, связанного с кабиной
киномеханика.
— Ладно. Начинай.
Лампы померкли. Белый экран превратился в дорогу на
исходе дня: шоссе No 50 вьется под иссушенным небом через
равнину, пустую, как ореховая скорлупа, и унылую, как мокрые
листья. Вдалеке на горизонте появляется серебристый автобус,
приближаясь, увеличивается и, гудя, проносится мимо. Музы-
ка: одинокая гитара. Изображение меняется, и титры идут на
фоне салона автобуса. В нем тяжело висит дрема. Только уста-
лая маленькая девочка бродит по проходу, постепенно прибли-
тм поте во СВЕТЕ
502
жаясь кзатемненным задним сиденьям, соблазнившись одино-
ким, бессвязным треньканьем струн. Она находит музыканта,
но мы его не видим; она что-то ему говорит, но мы не можем
расслышать что. Гитарист чиркает спичкой, чтобы зажечь си-
гарету, и пламя частично освещает его лицо — лицо Перри, гла-
за Перри, сонные, отсутствующие. Картинка растворяется,
появляется Дик. Потом Дики Перри в Канзас-Сити, потом мы
видим Холкомб и Герберта Клаттера, завтракающего в послед-
ний день своей жизни. Камера вновь возвращается к его буду-
щим палачам: в контрапункт композиции моей книги.
Сцены сменяются с поразительной плавностью, но
меня все больше и больше захватывает чувство утраты; серд-
це мое сжимает ледяное кольцо, подобное морозному ореолу
вокруг осенней луны. Не из-за того, что я вижу на экране, с
этим все в порядке, а из-за того, чего на нем нет. Почему опу-
щено то-то и то-то? Где Бобби Рапп? Сьюзен Кидвелл? По-
чтмейстерша и ее мамаша? Пока я об этом думал и не мог со-
средоточиться на происходящем, фильм вспыхнул — в букваль-
ном смысле. Я увидел на экране крошечный огонек, змейку
пламени, которая разделила экран надвое и покрыла изобра-
жение рябью. Пленка резко остановилась, и в тишине Брукс
сказал: «Ничего страшного. Небольшая авария. Такое быва-
ет. Через минуту мы все поправим».
Я был благодарен этой аварии, потому что пока кино-
механик устранял неполадку, я успел решить спор, который
вел сам с собой. Слушай, сказал мне внутренний голос, ты не-
справедлив и требуешь невозможного. Этот фильм длится
всего два часа, и это разумно. Если бы Брукс включил сюда
все, что ты хотел показать, все нюансы, за которые ты так
дрожишь, фильм занял бы девять часов! Так что перестань
дергаться. Смотри то, что есть, и суди только это.
Я послушался, и это было похоже на плавание в знако-
мом море, когда тебя вдруг удивляет неожиданная волна зло-
вещей высоты или захватывает стремительное течение, увле-
кает на глубину и, всего избитого, выбрасывает на пустынный
берег, — только, к сожалению, это был не дурной сон и не «про-
сто кино», но сама действительность.
Экран погас; лампы под потолком снова зажглись. Но
опять, как и в номере мотеля в Гарден-Сити, мне показалось,
м ототе—— в-сойНОАО СВЕТЕ
565
что я не могу вспомнить спросонок, где я. Рядом сидел чело-
век. Кто он такой и почему он так пристально смотрит, как
будто ждет от меня каких-то слов? Ах, это Брукс. И я наконец
говорю: «Кстати, спасибо».
пана мо отсеч чт,икволисиь
О
мис рии
мон
сари. эеоллкиая: чести осигизи теток
ВеррИ т
ча. "р" занчые - орсутся оуюнщиме. Картина рмтосряетсв,
веездекаается Дико Них и ПерриюКайзассити потом
ряжаса Холисыби Черберта Коле тон, завтрака инет о $ усло
прибеинь свиней ки мы . Казлечих висаь мора АРС етофуду-
псы апылчам кодека
иное нити;
.
обеы сменится © зороаитх ани пхланс тъко По’
мель ка бекжзлве. ось акта ес "Унотис утритых ре
пе иде чоагмаоку зе зимоекоцьий, подобны мореузасмуиребиу' С
зокрут осоныюй вуйьь Не изу ТОгЯ, ЧтоЫ АНЖУ >: экране. Е
эту экс ртООАДКе 2 ИЗЗАТК ОЕчИго Па ОМ ЛС. Позчечучому»
ноно лото м. то-то Где Бобби Раш" ИСьюлеЧ КиявеляР 1 -ы
<тансоктерала м се мила Полей я обэтомлдумал 5 ‚
щ
с
и
в
с
криелюгочнтль ча пукагжодящем. филь вожу вв ую ых
ви емадяе 8 ужо гу прошить ку
пламени, сотеряа раздели
окгин налкое и вокретя
2
лостиг. рабык» ИАчениа резко остаповиляесь,м-в ти <>г
Е
сказжа: «Ночеги страпуиюго. Неблльвая аитьря. Радзеиб
арии дреды мен, я
| ечцеекион ожерелье | |
;
редыеыне Ча
ы.:и
2.259 мА
ее м» фаера
эк ое рыть ФеныЛ
Неее
оке акк реле лы
робит иске вает ч9
вхуЕионы
вы<
нс ме
—„.БбЕ
князь в евоих владениях
МОЛОДЫЕ ЯПОНКИ, КАК ПРАВИЛО, НЕПРЕРЫВНО
хихикают, и маленькая горничная с четвертого этажа гости-
ницы «Мияко» в Киото не была исключением. От бурной ве-
селости и попыток ее подавить щеки девушки порозовели (по
сравнению с китаянками у японок в лице обычно больше кра-
сок), а пухлая фигурка в кимоно, расцвеченном пионами ианю-
тиными глазками, вся так и сотрясалась. Никакой особой при-
чины для подобного ликования вроде бы не было; но на япон-
ку смех нападает и без явного повода. Я всего лишь попросил
проводить меня к одному из номеров.
— Вы идешь видеть Маррон? —ахнула она, сверкая, как
и большинство ее соотечественников, многочисленными зо-
лотыми зубами.
После чего, слегка косолапя, крошечными скользящи-
ми шажками — а другой походки у девушки в кимоно и быть не
может, — она повела меня лабиринтами коридоров, пообещав
по дороге:
— Я стукну вам Маррон.
Звука «л» в японском нет, так что под «Марроном» гор-
ничная подразумевала Марлона— американского актера Мар-
лона Брандо; в то время он находился в Киото на натурных
съемках фильма, который компания «Уорнер бразерс» и Уиль-
ям Гетц ставили по роману Джеймса Митчнера «Сайонара»®.
Легонько постучав в дверь к Брандо, моя провожатая
звонко крикнула: «Маррон!» — и унеслась по коридору прочь;
рукава ее кимоно развевались, как крылья крупного длинно-
хвостого попугая. Дверь отворила очередная изящная, как
куколка, горничная, у которой тоже немедленно случился
припадок беспричинного истерического веселья. Откуда-то
из дальней комнаты послышался голос Брандо:
— Ты чего, лапулька?
ТРУМеНК слоте
(Е
568
Но девушка, зажмурившись от смеха, сунула себе в рот,
словно орущий младенец, пухлые кулачки и не могла произ-
нести ни слова.
— Да ты чего, лапуля? — снова спросил Брандо, появ-
ляясь в дверях.
— А, это ты, привет, — бросил он, увидев меня. — Что,
уже семь?
Дело в том, что мы договорились в семь поужинать
вместе; я опоздал минут на двадцать.
— Ладно, снимай туфли и проходи. Я заканчиваю. Вот
что, лапочка, — обратился он к горничной, — принеси-ка нам
льду.
Глядя вслед засеменившей прочь девушке, он подбо-
ченился и, усмехаясь, сказал:
— Я отних умираю, просто умираю. А еще от детишек.
Вот чудо-то, верно? Разве можно их не любить, этих малень-
ких япончиков?
«Мияко», где жила чуть ли не половина съемочной
группы «Сайонары», — самая известная в Киото гостиница,
оборудованная втак называемом западном стиле; номера здесь
большей частью обставлены прочными, но безликими и гро-
моздкими европейскими столами, стульями, кроватями и тах-
тами. Для удобства же японских постояльцев (они, конечно,
предпочитают привычное убранство, но стремятся в «Мия-
ко» из соображений престижа), а также для тех заезжих ино-
странцев, что жаждут ощутить подлинно японскую атмосфе-
ру, но не имеют охоты к тяготам жизни в настоящей японс-
кой, и следовательно, неотапливаемой гостинице, в «Мияко»
есть несколько номеров «люкс», отделанных в традиционном
национальном стиле. Брандо остановил свой выбор на одном
из таких номеров. Там было две комнаты, ванная и застеклен-
ный балкон. Если бы не висевшие и валявшиеся повсюду вещи
Брандо, комнаты эти могли бы служить яркой иллюстрацией
любви японцев к подчеркнуто пустому пространству. Полы
были застелены рыжевато-коричневыми циновками «татами»,
на них лежало лишь несколько подушек в шелковых чехлах; в
нише висела длинная узкая картина, на которой был изобра-
жен плавающий в воде золотистый карп; ниже, на тумбочке,
стояла ваза с тщательно. составленным букетом из красных
НН стоте— в-свои ВИйцЕНИияХ — 569
листьев и лилий на длинных стеблях. В дальней, более про-
сторной комнате (которую постоялец превратил в нечто вро-
де кабинета, там же онел и спал) стоял низенький лакирован-
ный столик и лежал набитый соломой тюфяк. Вубранстве этих
апартаментов сошлись несхожие до полярности представле-
ния об уютном жилище, свойственные японцам и людям за-
падной культуры: если местные жители стремятся подчерк-
нуть скромность обстановки, отсутствие выставляемого на-
показ имущества, то европейцы и американцы склонны к
прямо противоположному. Наблюдать разом обе эти тенден-
ции можно было потому, что Брандо явно не желал пользо-
ваться скрытым за бумажными раздвижными дверцами ве-
щевым шкафом. Казалось, он вытащил на обозрение все свои
пожитки. Несвежие рубашки и носки, туфли, свитера, пид-
жаки, шляпы и галстуки валялись кругом, словно тряпье,
снятое с огородного пугала. А в придачу еще фотоаппараты,
пишущая машинка, магнитофон и электрический обогрева-
тель, трудившийся так старательно, что нечем было дышать.
Там и сям лежали надкушенные фрукты, стояла коробочка
знаменитой японской клубники — каждая ягода величиной с
куриное яйцо. И книги, груды глубокомысленных сочинений;
среди них можно было заметить «Непосвященного»*! Коли-
на Уилсона, а также разнообразные труды по буддистским
сутрам, по дзэн-буддистской медитации, по учению йогов о
дыхании, по индуистскому мистицизму, но никакой изящной
словесности; Брандо не читает художественной литературы.
Он утверждает, что с З апреля 1924 года, то есть со дня свое-
го рождения в городе Омаха, штат Небраска, он не открыл
ни единого романа. Однако, при всем пренебрежении к бел-
летристике, он жаждет ее создавать, и длинный лакирован-
ный столик был сплошь уставлен переполненными пепель-
ницами и стопками бумаги, содержавшими результат его
последнего творческого порыва, а именно сценарий филь-
ма под названием «Вспышка багрянца».
Судя по всему, как раз перед моим приходом Брандо
трудился над своим произведением. На циновке сидел по-япон-
ски, на пятках, смиренного вида молодой человек — назову
его Марри (мне еще прежде говорили, будто этот парень по-
могает Марлону писать) — и перелистывал рукопись «Вспыш-
ТРУмеН поте
—ЭССЕ
570
ки багрянца». Положив пачку страниц на ладонь, словно при-
кидывая ее вес, он сказал:
— Слушай, Мар, а что если эту порцию я сначала про-
смотрю у себя в номере, а потом мы с тобой снова сбежимся,
часиков, скажем, в половине одиннадцатого?
Брандо помрачнел; видимо, его не обрадовала мысль
о возобновлении творческих усилий на ночь глядя. Как я по-
том узнал, он слегка прихворнул, весь день провел в номереи
теперь был не в духе.
— А это что? — спросил он, указывая на два продолго-
ватых свертка, лежавших налакированном столике среди пло-
дов его литературной деятельности.
Марри пожал плечами: свертки принесла горничная,
больше ему ничего не известно.
— Люди без конца шлют Мару подарки, — объяснил он
мне. — Сплошь и рядом мы понятия не имеем, кто их прислал.
Правда, Мар?
— Дауж, — отозвался Брандо, срывая красивую обер-
тку; в Японии почти всё, включая и самые банальные покуп-
ки в рядовых магазинах, упаковывают с редким изяществом.
В одном свертке оказались конфеты, во втором — беленькие
рисовые печеньица, похожие на пушистые облачка, но, как
выяснилось, бетонной твердости. Ни водном пакете небыло
визитных карточек или открыток от дарителей. — Здесь толь-
ко голову повернешь — глядь, а какой-то японец уже сует тебе
очередной подарок. Совсем помешались на подарках.
Мощными челюстями он разгрыз одно рисовое пече-
ньице и протянул обе коробки нам с Марри.
Марри отрицательно мотнул головой; он решил непре-
менно вырватьу Брандо обещание снова встретиться с ним в
половине одиннадцатого.
— Позвони мне примерно в это время, — произнес на-
конец Брандо. — Посмотрим, как все сложится.
Я знал, что Марри — всего лишь один из тех, кого в
съемочной группе «Сайонары» называли «шайкой Брандо».
Помимолитературного помощника, туда входит Марлон Бран-
до-старший, обычно исполняющий обязанности менеджерау
собственного сына; мисс Левин, хорошенькая темноволосая
секретарша; и персональный гример Брандо. Расходы на пе-
по Нототе— в свои ВИЙДЕНИЯХ
о
реезды и на жизнь всей этой свиты во время съемок оплачи-
вала, согласно контракту, компания «Уорнер бразерс». Вопре-
ки расхожим представлениям, киностудии обычно не отлича-
ются подобным великодушием. Один из служащих компании
позже объяснил мне особую снисходительность к Брандо сле-
дующим образом:
— Вообще-то нам такая щедрость не свойственна. Ком-
пания ни за что не стала бы потакать бесконечным капризам.
Но тут... Понимаете, этому фильму необходима была крупная
«звезда». Ведь на самом деле только «звезда» обеспечивает
картине кассовый успех.
Кое-кому в съемочной группе стало казаться, что бли-
жайшее окружение Брандо старательно оберегает его от кон-
тактов с коллегами, не давая возможности «узнать его получ-
ше», как им бы хотелось. Брандо пробыл в Японии уже боль-
ше месяца и все это время держался любезно, просто, но с до-
стоинством; он проявлял неизменную готовность к совместной
работе, даже стремился увлечь ею других, особенно актеров,
однако в сущности оставался недоступным для окружающих. Во
время томительных перерывов между съемками он любил, уеди-
нившись, читать философские трактаты или записывать что-
то в школьную тетрадку. После рабочего дня, вместо того что-
бы принять приглашение коллег и пойти с ними куда-нибудь
выпить, съесть в ресторане блюдо из сырой рыбы и побродить
по старинным кварталам Киото, где издавна по традиции оби-
тают гейши, вместо того чтобы содействовать атмосфере боль-
шого многодневного семейного праздника, которая, как при-
нято думать, непременно возникает в группе во время натур-
ных съемок, Брандо обычно возвращался в гостиницу и безвы-
ходно сидел там. Поскольку с наибольшим пылом кинозвездам
поклоняются люди, сами работающие в кино, Брандо вызывал
жгучий интересу съемочной группы, а его холодноватая отчуж-
денность, подогревая любопытство, рождалау коллег безотчет-
ную досаду. Даже Джошуа Логан*?, режиссер фильма, порабо-
тав с Брандо две недели, был вынужден признать:
— Из всех, с кем мне доводилось встречаться, не счи-
тая Гарбо, Марлон — самый замечательный человек. Настоя-
щий гений. Ноя не могу постичь, что он собой представляет
на самом деле. Я о нем не знаю ровно ничего.
тени тоте— ао
НИ
В номер снова заглянула горничная, и Марри, выхо-
дя, едва не зацепился ногой за подол ее кимоно. Поставив на
стол чашу со льдом, горничная зарумянилась, хихикнула и, от
переполнявшей ее радости затопотав, как гарцующий пони,
крошечными, похожими на копытца ножками в белых носоч-
ках с отделенными от остальных большими пальцами, объя-
вила:
— Яброчныпирог! Сегодня вечером в меню яброчны-
пирог!
— Яблочный пирог! — простонал Брандо. — Лучшего и
желать нельзя.
Растянувшись на полу, он ослабил пояс, глубоко вре-
завшийся в его пухлый живот.
— Я же должен сидеть на диете. А мне хочется только
яблочного пирога и чего-нибудь в том же роде.
За полтора месяца до съемок «Сайонары», еще в Ка-
лифорнии, Логан велел Марлону похудеть на десять фунтов,
и до приезда в Киото ему удалось сбросить семь. Однако в
Японии он вновь набрал, да не семь фунтов, а вдвое больше, и
виной тому был не только обожаемый американцами яблоч-
ный пирог, но и вкуснейшая японская кухня с характерным
для нее обилием сладковатых, крахмалистых и жареных блюд.
Теперь же, еще больше распустив пояс и задумчиво поглажи-
вая живот, Брандо внимательно изучал меню, в котором на
английском языке был представлен широкий выбор яств за-
падной кухни; вслух напомнив себе: «Я обязан худеть\», он за-
казал суп, бифштекс с жареной картошкой и тремя видами
овощей, а также тарелку спагетти, булочки с маслом, бутылку
сакэ, салат, сыр и сухое печенье.
— А яброчныпирог, Маррон?
Брандо вздохнул.
— С мороженым, голубушка.
Хотя трезвенником Брандо не назовешь, по отноше-
нию к спиртному он проявляет куда болышую умеренность.
Покамы дожидались заказанного в номеружина, он налил мне
щедрую порцию водки со льдом, а себе — крохотный глото-
чек, только поддержать компанию. Вновь растянувшись на
полу, он откинул голову на подушку, приспустил веки, а затем
совсем закрыл глаза. Казалось, он погрузился в тревожную дре-
пм ННстоте— в-свои ВИЦЕНИЯХ
575
моту: веки его подрагивали, а когда он заговорил, то голос —
хорошо поставленный, бесстрастный и любезный, но вто же
время удивительно юный: в нем слышалась пытливость, даже
ребячливость, — голос этот словно бы доносился из сонного
далека.
— Вотуже лет восемь, а то и девять, как я живу крайне
безалаберной жизнью, — говорил он. — Разве что последние
два года оказались чуть получше. Меньше толок воду в ступе.
Вы когда-нибудь лечились у психоаналитика? Поначалу мне
было страшно. Вдруг, думаю, уйдут порывы вдохновения, ко-
торые только и делают меня художником, творцом. Впечат-
лительный человек воспринимает пятьдесят образов там, где
другой уловит не больше семи. Чуткие люди очень ранимы;
их легко обидеть, задеть, просто потому что они чуткие. И чем
ты впечатлительнее, тем бесчеловечнее будут с тобой обхо-
диться, оставляя рубцы на всю жизнь. Нельзя раскрываться.
Нельзя позволять себе предаваться чувствам, потому что они
и без того тебя обуревают постоянно. Психоанализ помога-
ет. Мне он, во всяком случае, помог. И все равно, последние
восемь-девять лет я прожил очень безалаберно, в каком-то
сумбуре...
Он все говорил и говорил, словно бы для того только,
чтобы просто слышать свой голос; речь Брандо нередко про-
изводит такое впечатление: как многие целиком поглощенные
собой люди; он склонен к пространным монологам. Призна-
вая за собой эту особенность, он объясняет ее по-своему:
— Окружающие ведь вообще ничего не говорят. Их,
кажется, хлебом не корми — дай только меня послушать. По-
этому говорю один я.
Он лежал, закрыв глаза; висевшая под потолком лам-
па освещала его гладкое белое лицо, и я живо вспомнил ту
минуту, когда впервые увидел его. Было это в 1947 году, в Нью-
Иорке; как-то зимним днем случилось мне попасть на репети-
цию пьесы Теннесси Уильямса «Трамвай “Желание”», в кото-
рой Брандо играль Стэнли Ковальского. Именно эта роль
принесла ему всеобщее признание, хотя он уже и раньше при-
влек внимание нью-йоркских театралов своими студенчески-
ми работами в драматической школе Стеллы Адлер и несколь-
ТРУ споте
—ЭССЕ
574.
кими выступлениями в бродвейских спектаклях. Он сыграл в
пьесе «Придорожное кафе» Максвелла Андерсона?®, а потом
Марчбэнкса* (Кандиду играла Кэтрин Корнелл), и знатоки
неоднократно отмечали его одаренность. Режиссер спектак-
ля «Трамвай “Желание”» Элиа Казан? тогда сказал, а недавно
повторил снова:
— Марлон просто-напросто лучший актер в мире.
Но в тот памятный день, десять лет назад, он был
сравнительно неизвестен; я, во всяком случае, понятия о нем
не имел и, придя загодя на репетицию «Трамвая», увидел
пустой зал, а на сцене — дюжего парня, крепко спящего на
столе под безжалостным светом софитов. Парень был атле-
тически сложен — руки как у штангиста, грудь, на которой,
правда, лежала раскрытая книга «Основные труды Зигмунда
Фрейда», — каку Чарлза Атласа, к тому же на нем была белая
футболка и хлопчатобумажные брюки, — словом, я принял
его за рабочего сцены. Но потом вгляделся в его лицо. Впе-
чатление было такое, будто к мускулистому торсу пристави-
ли совершенно чужую голову, как бывает на фотоколлажах.
В этом лице, несмотря на тяжелый подбородок, не было и
тени жесткости, и его суровая красота казалась едва ли не
ангельски утонченной и нежной: упругая кожа, просторный
лоб, широко расставленные глаза, орлиный нос, мягкие пол-
ные чувственные губы. Ни намека на заурядного прозаично-
го Ковальского, созданного Уильямсом. Тем интереснее было
наблюдать, с какой поистине хамелеоновой легкостью Бран-
до меняет окраску, преображаясь в своего жестокого пошло-
го героя, с каким блеском и непринужденностью, словно ко-
варная саламандра, являет иную личину, а его собственная
индивидуальность исчезает без следа. И вот, девять лет спус-
тя, в Киото, в этом гостиничном номере мои воспоминания
о Брандо 1947 года точно так же рассеялись, растворились в
его образе 1956 года. Однако нынешний Брандо, что разва-
лился на татами и, ни на миг не прерывая своего монолога,
лениво попыхивал сигаретами с фильтром, оказался, есте-
ственно, совершенно другим человеком; да иначе и быть не
могло. Он потолстел, лоб стал выше, потому что волосы по-
выпали; он разбогател (за участие в «Сайонаре» ему полага-
лось тысяч триста долларов плюс процент от проката карти-
ы
тм поте в-свои НИЙЩЕНИЯХ — 5-75.
ны); по выражению одного журналиста, «для послевоенно-
го поколения он стал новым Валентино» ,то есть такой зна-
менитостью мирового масштаба, что даже здесь, в Японии,
выходя из гостиницы, он для маскировки непременно наде-
вает не только темные очки, но и марлевую хирургическую
повязку. (В Японии последний элемент камуфляжа вовсе не
отб", поскольку многие местные жители носят точно такие
же маски, полагая, что тем самым препятствуют распростра-
нению инфекции.) Таковы некоторые перемены, произошед-
шие в нем за последние десять лет. Заметно было и еще кое-
что. Изменились глаза. Хотя они по-прежнему цвета кофе-
эспрессо, исчезла застенчивость, и следа не осталось от пре-
жней ранимости, проглядывавшей в них; теперь он смотрит
на окружающих уверенно, даже, пожалуй, с нескрываемой
жалостью, словно витает в таких сферах, куда другим, к его
сожалению, доступа нет. (Ощущая на себе этот полный не-
изменного сострадания взгляд, люди реагируют по-разно-
му: одна молодая актриса громко провозглашала Марлона
«истинно и в высшей степени духовным человеком, мудрым
и необычайно искренним, — это же по глазам видно». Зато
кто-то из приятелей Брандо говаривал: «Как он на вас смот-
рит, черт побери! Будто прямо-таки исходит от жалости.
Под этим взглядом вас не тянет перерезать себе глотку?»)
И все же в лице его по-прежнему сквозит едва уловимая
нежность. Теперь — почти неуловимая. Дело в том, что за
прошедшие годы он попал в переделку, получил перелом
носа, однако в результате лицо его приобрело мужествен-
ность в общепринятом смысле этого слова. Исхитрившись,
я все-таки ввернул вопрос:
— Как же тебя угораздило нос сломать?
— ... апод этим я вовсе не разумею, что я всегда несчас-
тлив. Помню, был я как-то в апреле на Сицилии. День жар-
кий, вокруг все цветет. Я люблю цветы, особенно пахучие. Гар-
дении. Словом, стоял апрель, я приехал на Сицилию и пошел
один прогуляться. Улегся на цветочном лугу. Заснул. И испы-
тал счастье. Тогда я был счастлив. Что? Ты что-то сказал?
— Да, спросил, как ты сломал нос.
* Здесь: Бросается в глаза (фр.). — Здесь и далее прим. перев.
ТРУмеН спот
ЭССЕ
576
Он потер нос и усмехнулся, будто вспомнил миг тако-
го же блаженства, что пережил в тот день, задремав на сици-
лийском лугу.
— Это было давно. Во время боксерского поединка.
Я тогда играл в «Грамвае». Мы — несколько рабочих сцены и
я — частенько спускались в котельную и там бесились, устра-
ивали потасовки. Как-то вечером я схватился с одним из них
и — хрясь! Ну, я надел пальто и пошел в ближайшую больницу,
где-то рядом с Бродвеем. Нос мой был расквашен всерьез.
Прежде чем вправлять его, пришлось вкатить мне обезболи-
вающее и уложить в постель. Нельзя сказать, что я очень рас-
строился. «Трамвай» шел уже почти год и жутко мне надоел.
Однако нос мой зажил довольно быстро, и скорее всего я
почти сразу вернулся бы на сцену, не устрой я одну штуку
Айрин Селзник. — При упоминании миссис Селзник, финан-
сировавшей постановку пьесы Уильямса, он ухмыльнулся еще
шире. — Этой Айрин Селзник палец в рот не клади. Если уж
она чего захочет, то в лепешку разобьется, а свое получит.
И она оченьхотела, чтобы я продолжал играть тот спектакль.
Как только я услыхал, что она собирается навестить меня в
больнице, раздобыл бинтов, йоду, марганцовки — и за дело;
когда она вошла в палату — Боже правый, у меня был такой
вид, будто мне всю голову оттяпали. Самое меньшее. И го-
лос, словно я при смерти. «Ах, Марлон, малыш, — говорит
она, — бедный ты несчастный!» А я в ответ: «Ни о чем не
беспокойтесь, Айрин. Я сегодня же вечером буду на сцене!»
Тогда она говорит: «И думать не смей! Обойдемся без тебя...
еще... ну, еще несколько дней». «Нет-нет, — говорю, — я в пол-
ном порядке. Я хочу работать. Скажите всем, что приеду се-
годня же вечером». И тут она заявляет: «Да на тебя ведь смот-
реть страшно, бедняжечка ты мой. Я запрешаю тебе являться
в театр». Так я остался в больнице и отдохнул на славу. (Не-
давно, вспоминая этот случай, миссис Селзник заметила:
«Нос ему вправили крайне неудачно, лицо у него совсем пе-
ременилось. Стало каким-то жестким. Я ему из месяца в ме-
сяц твердила: “Лицо тебе испортили вконец. Пусть теперь
заново сломают нос, а потом вправят”. К счастью, он меня
не послушал. Теперь-то я, честно говоря, убеждена, что в кино
он добился таких успехов только благодаря сломанному носу.
МН Нстоте— в-свои ВИЦЕНИЯХ
ВУ
Он стал по-мужски очень привлекательным. Раньше он был
чересчур красив».)
Впервые Брандо приехал натихоокеанское побережье
в 1949 году, он играл главную роль в фильме «Мужчины»?” — о
ветеранах войны, у которых парализованы ноги. В то время
его критиковали за неотесанность, за пристрастие к черным
кожаным курткам, к мотоциклам вместо «ягуаров» и к скром-
ным секретаршам вместо молоденьких киноактрис; мало того,
обозреватели голливудских газет и журналов уснащали свои
статьи язвительными замечаниями об отношении Брандо к
кинобизнесу, которое сам он в начале своей кинокарьеры оха-
рактеризовал так: «Я все это еще не бросил единственно по-
тому, что не хватает духу отказаться от денег». В своих интер-
вью он не раз повторял, что менее всего мечтает стать «просто
киноактером». «Время от времени я могу сняться в кино, — как-
то заявил он, — но в основном намерен работать на сцене».
Тем неменее после «Мужчин», имевших скорее 5иссё$ Ч’езИте",
нежели кассовый успех, он снялся в экранизации «ТГрамвая
“Желание”»; сыграв Ковальского в фильме, он сразу стал ки-
нозвездой, как в свое время сделался театральной звездой
на Бродвее. (Фактически кинозвездой считается любой ис-
полнитель, способный обеспечить кассовые сборы незави-
симо от качества фильма, в котором участвует; такие экзем-
пляры встречаются крайне редко, сегодня едва ли наберет-
ся с десяток актеров, действительно заслуживающих этого
высокого звания. К ним принадлежит и Брандо; как приман-
ка для массового зрителя он среди особей мужского пола ус-
тупает, вероятно, только Уильяму Холдену*.) За последние
пять лет он сыграл мексиканского революционера («Да
здравствует Сапата!»), Марка Антония («Юлий Цезарь») и
помешавшегося на мотоциклах несовершеннолетнего пре-
ступника («Дикарь»); завоевал награду Киноакадемии за роль
портового головореза («На набережной»); выступил в роли
Наполеона («Дезире»); пел и танцевал в роли матерого пре-
ступника («Парни и куколки»?); также снялся в роли пере-
водчика на Окинаве («Чайный домик августовской луны») —
натурные съемки, как и съемки «Сайонары» (его десятого по
* Здесь признание знатоков ($р.).
НИ
—378
счету фильма), частично проходили в Японии. Но, не счи-
тая недолгих выступлений как-то летом в репертуарном те-
атре, Брандо на сцену уже не вернулся.
— А зачем? — вяло отозвался он на мое замечание. —
У кино куда большие возможности. В его власти содейство-
вать добру. Нравственному развитию. Пусть не все, но неко-
торые фильмы мотут, — те, которые я хочу снимать.
Он помолчал, словно прослушивая пленку с записью
собственной речи. Вероятно, ее звучание ему не понравилось;
во всяком случае, нижняя челюсть его задвигалась, будто он
заставлял себя дожевать что-то малоприятное. Устремив
взгляд в пространство, он вдруг спросил: _
— Что за радость болтаться в Нью-Иорке? И вкалывать
на Черил Крофорд и Роберта Уайтхеда?
Мисс Крофорд и Уайтхед — это два самых известных
театральных постановщика, и ни у той, ни у другого Брандо
работать не случалось.
— И потом, что бы я там играл? — продолжал он. — Для
меня и ролей-то нет.
Однако если сложить вместе все пьесы, которые пред-
лагали ему в любой театральный сезон руководители бродвей-
ских театров в надежде заинтересовать Брандо, то эта стопа,
вероятно, оказалась бы выше самого актера. Теннесси Уиль-
ямс жаждал видеть его в главных ролях своих последних пяти
пьес; самую недавнюю из них, «Орфей спускается в ад», кото-
рая должна была выйти как раз в то время, он написал специ-
ально для двух звезд, для Брандо и итальянской актрисы Анны
Маньяни.
— Я легко могу объяснить, почему я не стал играть
«Орфея», — сказал Брандо. — Там есть прекрасные сцены, едва
ли нелучшие из всего, что написал Теннесси, иу Маньяни роль
великолепная; в ней естьглубина, и зритель это понимает; мне
с Маньяни там тягаться невозможно. Ведь герой, которого
должен был играть я, тот парень, Вэл, он же ни рыба ни мясо.
Я так и не понял, что ему по сердцу, а что претит. Ну, а пустоту
сыграть невозможно. Я так Теннесси и сказал. Он все пытался
исправить положение. Переделывал текст, наверное, раза два.
Но... — Брандо пожал плечами. — Короче, я вообще не имел
ни малейшего намерения выходить на сцену вместе с Манья-
тан ототе— всвои ВИЙДЕНИЯХ А
ни. Во всяком случае, в той роли. Да от меня бы мокрое место
осталось!
Поразмыслив немного, он добавил:
— Мне кажется... Собственно, я даже уверен, что Тен-
несси неизменно отождествляет меня с Ковальским. Конеч-
но же, мы друзья, и он знает, что по-человечески я полная
противоположность Ковальскому, ведь он воплощает в себе
все то, чего я не приемлю: крайнюю бесчувственность, гру-
бость, жестокость. И все-таки после того, как я сыграл эту
роль, представление Теннесси обо мне изменилось. Оттого
я и не уверен, способен ли он написать для меня что-нибудь
в совсем иной цветовой гамме. Я согласился сняться в «Пар-
нях и куколках», только чтобы поработать в более светлых
тонах — в желтом. А до того самым ярким из всех цветов, что
я играл, был красный. А затем все темнее. Коричневый. Се-
рый. Черный. — Смяв пачку из-под сигарет, он стал подбра-
сывать ее на ладони, как мячик. — Для меня на сцене ролей
нет. Их никто не пишет. Ну, давай. Скажи, какую роль я мог
бы сыграть?
В отсутствие стоящих современных произведений,
быть может, он согласился бы поработать в пьесах мастеров
прошлого? — поинтересовался я. Несколько достойных акте-
ров, снимавшихся с ним в фильме «Юлий Цезарь», с восхи-
щением отзывались о его толковании роли Марка Антония,
утверждая, что у него есть все данные — хватило бы только
воли — испытать свои силы в вершинных ролях мировой дра-
матургии, возможно, даже попробовать сыграть Эдипа.
На мои напоминания о тех дифирамбах Брандо не
отреагировал; вернее, он по обыкновению и не слушал собе-
седника. Однако, заметив наступившее молчание, немедлен-
но нарушил его:
— Фильмы, конечно же, очень быстро устаревают. На
днях я посмотрел «Трамвай» — это уже очень старомодная кар-
тина. И все-таки возможности у кино огромные. Сколько важ-
ного можно сказать одновременно множеству людей. О дис-
криминации, о ненависти, о предрассудках. Я хочу сниматься
в картинах, где ставятся вопросы, актуальные сегодня для все-
го мира. Пусть даже в форме развлечения. Для этого я и осно-
вал собственную независимую кинокомпанию.
ТрУмен стоте
—ЭС6Е
580
Протянув руку, он с нежностью потрогал рукопись
«Взрыва багрянца» — первый сценарий, который должна была
запустить в производство независимая компания «Пеннбей-
кер продакшнс», детище Брандо.
А «Взрыв багрянца» удовлетворяет его как основа для
тех высоких целей, которые он себе ставит?
Марлон невнятно забормотал в ответ. Затем буркнул
что-то еще. А в ответ на просьбу повторить сказанное более
отчетливо вдруг выпалил:
— Это вестерн.
И сам не смог сдержать улыбки, перешедшей в смех.
Хохоча во все горло, он катался по полу.
— Господи, да как я теперь посмотрю друзьям в глаза?
Немного успокоившись, он сказал:
— Впрочем, если говорить серьезно, первый фильм
обязан принести прибыль. Иначе второго уже не будет. Я по-
чти разорен. Нет, правда, какие уж тут шутки. Я потратил год
и двести тысяч долларов собственных денег, пытаясь выжать
из разных писателей сносный сценарий. Причем на мои, го-
товенькие идеи. Последний был настолько ужасен, что я ре-
шил написать сценарий сам. И ставить фильм тоже буду сам.
Сам себе продюсер, сам режиссер и сам же играет глав-
ную роль. Это. удавалось только Чарли Чаплину; мало того,
Чаплин и музыку к своим фильмам сочинял сам. Однако мно-
гие опытные профессионалы — как Орсон Уэллс*®, к приме-
ру, — не выдерживали куда меньшего груза обязанностей, чем
тот, который собрался взвалить на себя Брандо. Тем не менее;
когда я заметил, что, перегрузив телегу, можно и лошадь по-
терять, он мгновенно отпарировал:
— Взять хотя бы постановщика. Чем он занимается,
кроме подбора актеров? Я в этом деле разбираюсь куда лучше
других, а ведь работа постановщика к чему сводится? Именно
к подбору актеров.
На самом деле едва ли найдется в киноделе мастер,
который придерживался бы того же мнения. Собрать тех, кто
будет создавать фильм, то есть сценариста, режиссера, акте-
ров, операторов и прочих членов съемочной группы, еще
полдела; хороший продюсер обязан уметь утихомиривать
взрывы эмоций, устранять разногласия и ублажать самолюбие
тм стоте-— В евои ИЮДЕНИЯХ —
58
самых разных людей, но главное — должен в совершенстве
владеть бухгалтерским искусством, не упуская мимо рук ни
доллара, ни цента.
— Впрочем, если говорить серьезно, — с неожиданной
рассудительностью произнес Брандо, — «Вспышка» вовсе не
только обычная белиберда про индейцев и ковбоев. Это
фильм про парня-мексиканца, фильм о ненависти и дискри-
минации. О том, что происходит с обществом, где существу-
ют такие явления.
В «Сайонаре» тоже есть попытки критиковать расо-
вые предрассудки, ведь фильм повествует о том, как амери-
канский летчик, пилот реактивного самолета, влюбляется в
японку, танцовщицу мюзик-холла, чем повергает в великое
огорчение как собственное начальство, так и хозяев мюзик-
холла, на которых работает его возлюбленная. У последних,
правда, новоявленный кавалер их танцовщицы вызывает воз-
ражения не по расовому признаку, а просто-напросто самим
фактом своего существования, потому что девушка работает
в чисто женском коллективе (у которого, между прочим, есть
подлинный прототип, труппа «Такарацука»); руководство
мюзикхолла всячески пропагандирует миф отом, что вне стен
театра девушки — а их там сотни — якобы ведут монашеский
образ жизни, не омраченный присутствием особ мужского
пола — не важно, каких убеждений или цвета кожи. Роман
Митчнера завершается сценой, в которой влюбленные го-
рестно говорят друг другу «сайонара», что значит «прощай».
В фильме, однако, это слово, а следовательно, и название кар-
тины, утратило смысл; Восток и Запад сходятся в финале так
близко, что вот-вот отправятся регистрировать брак. На кон-
ференции, которую Брандо устроил по прибытии в Токио, он
сообщил присутствовавшим — а собралось около шестидеся-
ти журналистов, — что подрядился сниматься в этом фильме
потому, что «он прицельно бьет по предрассудкам, которые
не дают нам добиться мира во всем мире. Эта вроде бы чисто
любовная история на поверку критикует предрассудки, суще-
ствующие иуяпонцев, иунас»; кроме того, он участвует в кар-
тине потому, что она дает ему «бесценную возможность» по-
работатьу режиссера Джошуа Логана, который может научить
его, «что надо делать, а чего делать не надо».
пора стоте— пони ити — 8
Но с тех пор прошло время. И теперь, пренебрежи-
тельно фыркнув, он говорит:
— О, «Сайонара», обожаю! Этакая возвышенная сен-
тиментальная чушь. А ведь предполагалось, что она станет
серьезным фильмом о Японии. Ну и что? Я в ней снимаюсь
просто ради денег. Эти денежки пойдут в бюджет моей соб-
ственной компании. — Он задумчиво подергал губу и снова
фыркнул. — Там, в Калифорнии, я отсидел на обсуждениях
сценария в общей сложности двадцать четыре часа. Логан мне
говорил: «Мы будем рады любым твоим предложениям, Мар-
лон. Хочешь что-нибудь изменить — меняй, и все тут. А если
тебе что-то не по нраву, так перепиши сцену, напиши ее по-
своему».
Друзья Марлона с гордостью утверждают, что, понаб-
людав за любым человеком минут пятнадцать, Брандо спосо-
бен в точности воспроизвести его манеру. И судя по тому, с
каким совершенством — меня даже оторопь взяла — он вос-
произвел голос Логана, его легкий южный акцент, его печаль-
ный взгляд, в то время как сам он весь лучился, трепеща от
вдохновения, друзья не слишком преувеличивают способно-
сти Брандо.
— Переписать сцену? Господи, да я весь их чертов сце-
нарий перелопатил. А они возьмут из него строк восемь, не
больше. — Он снова презрительно фыркнул. — Все, сдаюсь.
Роль я сыграю, но душу в нее вкладывать не стану. Иногда мне
кажется, что разницы все равно никто не замечает. В первые
дни съемок я еще пытался играть. А потом провел экспери-
мент. Постарался все, что можно, делать не так, как надо. Гри-
масничал, закатывал глаза, жестикулировал, произносил текст
с самыми дикими интонациями — все это не имело кмоей роли
никакого отношения. И что же Логан? «Великолепно! — гово-
рит. — Снято!»
Здесь, пожалуй, уместно привести фразу Брандо, ко-
торая частенько мелькает в его речи: «Из всего того, что я
мелю, всерьез говорится только сорок процентов». Логан,
режисер театра и кино, своими художественными достиже-
ниями («Мистер Робертс», «Юг Тихого океана», «Пикник»)
завоевавший широкое признание и щедрые награды, опира-
ется только на собственный энтузиазм — так птица в полете
ме ототе — всвои ВИЙдЕНИЯХ 585
опирается на воздушные токи. Потребность творческого че-
ловека верить в самоценность своего творчества не нужда-
ется в доказательствах. Вера Логана в любое собственное на-
чинание сродни религиозному восторгу; как и положено
вере, она ограждает его от губительных сомнений в своих
силах. Все, что было связано с фильмом «Сайонара» (к его
съемкам он готовился два года), доставляло Логану чистей-
шую радость; ему даже в голову не приходило, что звезда его
картины может испытывать несколько меньший душевный
подъем. Куда там!
— Марлон говорит, — время от времени повторял Ло-
ган, — что никогда прежде он не бывал так доволен съемоч-
ной группой.
Иеще:
— Впервые в жизни я работаю с таким увлеченным,
гораздым на выдумку актером. А до чего легко он меняет рису-
нок роли! С полуслова ухватывает указания режиссера и при
том всегда умеет добавить свои краски. Это он сам наделил
своего героя акцентом южанина; я бы до такого не додумался,
а ведь какая точная деталь — просто великолепная.
Однако к тому вечеру, когда мы с Брандо ужинали у
него в номере, Логан начал ощущать, что не все так уж гладко
в их с Марлоном отношениях. Он объяснял это тем, что груп-
па теперь сосредоточилась на съемках японской натуры (улич-
ной толпы, пейзажей, спектаклей в местных мюзик-холлах), а
не на игровых сценах, и он еще не начал работать с Брандо
над самыми трудными эпизодами, которые явятся испытани-
ем для них обоих.
— Этим мы займемся уже в Калифорнии, — говорил
Логан. — Там наступит черед снимать игровые сцены в пави-
льоне. Брандо прекрасно справится, мы отлично поладим.
Была и другая причина тому, что Логан не могуделять
своему гглавномуактеру необходимое внимание и теснее сбли-
зиться с ним: выяснилось, что он совершенно не понимает
той самой японской культуры, которая главным образом и
побудила его снимать картину. Пленившись много лет назад
японским театром, Логан очень рассчитывал перемежать
сюжетные эпизоды в «Сайонаре» подлинными съемками сцен
ТРУМеНИ стоте
ЭССЕ
584
из спектаклей классического японского театра «кабуки», те-
атра масок «но», из постановок театра марионеток «бунраку».
В глазах высоколобых знатоков они должны были придать
фильму особый лоск. Именно сэтой целью вместе с продюсе-
ром Уильямом Гетцем Логан больше года вел переговоры с
гигантской кинокомпанией «Сётику», в значительной мере
контролирующей театры Японии. Владыка империи под на-
званием «Сётику» — маленький неулыбчивый человечек вось-
мидесяти с лишним лет по фамилии Отани; есть у него и
ргёпога” — Такедзиро, но мало кто из ныне живущих знаком с
ним настолько близко, чтобы осмелиться обратиться к нему
по имени. Сын мясника (и, следовательно, изгой для испове-
дующих буддизм японцев), Отани вместе с ныне покойным
братом основал и взлелеял компанию «Сётику», в которой по-
лучало зарплату больше служащих, чем в любом другом япон-
ском концерне. Это магнат не меньшего масштаба, чем Коки-
ти Микимото, покойный властелин предприятий по искус-
ственному выращиванию жемчуга; вся индустрия развлечений
находится под мощной дланью Отани. Мало того, что его кон-
церн полностью контролирует классический театр Японии,
Отани же является владельцем самой обширной в стране сети
кинотеатров и мюзик-холлов‚выпускает множество фильмов,
а также имеет пакет акций в радио- и телевещании. С точки
зрения такого воротилы, сделки с господами вроде Логана и
Гетца выглядят, надо полагать, как повод выпить лишь малю-
сенькую порцию сакэ. Тем не менее он поначалу очень бла-
говолил к их затее, главным образом потому, что на него про-
извело впечатление пылкое восхищение Логана театрами
«кабуки», «но» и «бунраку», этими тремя бесспорно настоя-
щими жемчужинами в короне старика, которыми он больше
всего дорожит. (По мнению некоторых знатоков, своим по-
стоянным процветанием эти древние искусства обязаны его
щедрости.)
Однако Отани отнюдь не филантроп. Когда перегово-
ры между компанией «Сётику» и руководством съемочной
группы «Сайонары» вроде бы подошли к концу, выяснилось,
что «Сётику» предоставила руководству «Сайонары» право
‚ `Имя (фр.).
фотографировать сцены в спектаклях прославленного токийс-
кого театра «кабуки» за весьма кругленькую сумму; за еще
более солидное вознаграждение компания также разреши-
ла американцам использовать по своему усмотрению труппу
«кабуки», пьесы и актеров театра «но» и кукловодов «бунра-
ку». «Сётику» дала согласие и на участие в съемках своих
танцовщиц; это было особенно важно, потому что изобра-
женная в романе Митчнера труппа «Такарацука» разобиде-
лась на автора за «дискредитацию» и наотрез отказалась от
сотрудничества.
Логан уезжал в Японию таким окрыленным, что спо-
собен был перелететь туда без помощи самолета.
— Отани предоставил нам полную свободу действий,
все будет настоящее, — говорил он. — Никаких подделок под
«кабуки», никакой второсортности, все самое что ни на есть
доподлинное — такого еще ни в одной картине не было.
Но его мечтам не было суждено сбыться, ибо на том
берегу Тихого океана Логана со товарищи ожидал их собствен-
ный Перл-Харбор. Отани редко появляется в обществе; его
обычно представляют любезные помощники, и как только
Логан с Гетцем сошли с самолета, несколько обходительных
японцев сообщили им, что в финансовые расчеты «Сётику»
вкралась ошибка и по сравнению с первоначальными запро-
сами сумма изрядно выросла. Продюсер Гетц запротестовал.
В ответ Отани, уверенный, что главные козыри все равно у
него на руках (в конце концов, не зря же голливудские деяте-
ли прилетели сюда, в Японию, вместе с дорогими актерами,
дорогой съемочной группой и дорогим оборудованием), сно-
ва увеличил запрашиваемую сумму. Тогда Гетц, которому в де-
лах тоже палец в рот не клади, прекратил переговоры и зая-
вил режиссеру, что придется создать собственные «кабуки»,
«но», «бунраку» и чисто женский кордебалет, набрав других,
не связанных контрактами актеров.
Тем временем токийская печать вовсю трубила про
непредвиденные осложнения. Несколько газет, включая «Джа-
пан таймс», намекали, что «Сётику» заслуживает осуждения
за «вероломство»; другие же издания, выступавшие в поддерж-
ку «Сётику» или хотя бы против «Сайонары», выражали вели-
кую радость оттого, что американцам не удастся «опошлить
13 «Хладнокровное убийство»
ТРУМеН лоте
ЭССЕ
50
наши лучшие художественные традиции» своим фильмом,
поставленным по «вульгарному роману, в котором японский
народ представлен отнюдь не в лучшем виде». Газеты, настро-
енные против «Сайонары», с особым удовольствием сообща-
ли, что Логан нанял мексиканца Рикардо Монтальбана на роль
ведущего артиста театра «кабуки» (по традиции в «кабуки»
выступают одни лишь мужчины, поэтому женские роли, бо-
лее важные и трудные, поручают только специально обучен-
ным актерам; именно такого актера и должен был изображать
Монтальбан), а потом «имел наглость» приглашать подлинно-
го премьера театра «кабуки» сняться в танцевальных сценах
вместо Монтальбана, а это, заметил один японский журналист,
все равно что «попросить Этель Барримор сняться в качестве
дублерши».
Словом, местная пресса проявляла обостренный ин-
терес ко всему, что происходило в Киото, городе, расположен-
ном в ста тридцати милях южнее Токио. Именно в Киото, где
находится множество древних храмов, где синиехолмы и оку-
танные мглой озера так и просятся на пленку, где старательно
сохраняется дух старой Японии, где по-прежнему существует
элегантный квартал гейш и улицы освещаются бумажными
фонариками, — именно там американцы и решили снять боль-
шинство натурных сцен. В итоге съемочная группа столкну-
лась в Киото с таким количеством трудностей, на какое едва
ли рассчитывали даже ее недоброжелатели. Особенно труд-
но было уговорить местных жителей сняться в картине -— яв-
ление редкостное, ведь обыкновенно японец прямо-таки жаж-
дет быть запечатленным на пленке. Правда, нашим киношни-
ками удалось насобирать с бору по сосенке исполнителей «но»
и кукловодов, не связанных контрактом с «Сётику»; но вот
чтобы укомплектовать приличный женский кордебалет, при-
шлось просто землю носом рыть. (Местные мюзикхоллы пред-
ставляют собой чисто японский, абсолютно целомудренный
вариант «Фоли-Бержер», где выступают лица одного только
дамского пола; спектакли посещает на удивление мало муж-
чин; в зале, почти как на сцене, находятся преимущественно
девушки.) В надежде пополнить состав танцовщиц админист-
рация «Сайонары» развесила по городуафиши, оповещавшие
о конкурсе, на котором отберут «сто самых красивых японс-
а тоте— всвои ИИ дЕНИЯХ 587
ких девушек». Конкурс был назначен на два часа пополудни в
холле гостиницы «Киото»; ожидался большой наплыв участ-
ниц. Победительниц, однако, не оказалось, потому что не
было и конкурсанток: никто в «Киото» не пришел.
Тогда продюсер Гетц, один из огорченных членов кон-
курсного жюри, прибег, и небезуспешно, к другой уловке: де-
виц стали выманивать прямо из местных кабаре и баров. А
Киото, как, впрочем, и любой японский город, — это поисти-
не Валгалла*! для завсегдатаев подобных заведений. По отно-
сительному количеству кабаков, торгующих крепкими напит-
ками, он превосходит Нью-Йорк, а разнообразие местных
салунов просто поразительно: от уютных бамбуковых клету-
шек на четверых до многоэтажных, сплошь в неоновых огнях
храмов развлечений, где, как и положеноу склонных к подра-
жательству японцев, гвоздем программы являются ансамбли,
специализирующиеся на ча-ча-ча и рок-н-ролле, квартеты аме-
риканских народных инструментов, спапеизез ех15епНа|зез"
и восточного вида певцы, исполняющие песни Коула Порте-
ра сакцентом американских негров. Но какими бы скверны-
ми или, напротив, роскошными ни были эти заведения, им
неизменно присуща одна особенность: там всегда наготове
стайка девиц, в чьи обязанности входит ублажать и «доить»
посетителей. Множество этих изысканно одетых, замыслова-
то причесанных и неустанно веселых ]оНез ]еипез НШе5" сидят
в барах и ресторанах, потягивают «парфэ д’амур» (густой ли-
ловый коктейль, ныне здесь очень модный) и выполняют обя-
занности гейш для бедных: не подрывая нравственных усто-
ев, они несут душевное облегчение и мужчинам, уставшим от
брачных уз, и возбужденным, жаждущим развлечений холо-
стякам. Нередко приходится видеть, как четыре красотки
ублаготворяют одного. Но когда руководство съемочной груп-
пы взялось отлавливать этих девиц, оно столкнулось с тем,
что ночные труженицы совершенно не склонны вставать спо-
заранку, а без этого ведь киносъемки не обходятся. На какие
толькоухищрения не пускались члены группы, дабы в нужный
час залучить этих прелестниц на съемочную площадку и вос-
*Экзистенциальные певицы (фр.).
“Юных красоток (фр.).
13*
ТРУМеН поте
ЭССЕ _
—-588
пользоваться их талантами, — разве что только не раздавали
обручальных колец.
Другое досадное осложнение было связано с Военно-
воздушными силами США. Сотрудничество с ними имело для
съемок жизненно важное значение, но, первоначально по-
обещав помощь, теперь военные заколебались — уж очень
они не одобряли одной из главных сюжетных пружин: речь
шла о том, что во время войны в Корее некоторых амери-
канских летчиков, женившихся на японках, принудительно
отправляли на родину. Возможно, такое действительно слу-
чалось, — возражало военно-воздушное начальство, — но вов-
се не было официальной политикой Пентагона. Логана по-
ставили перед дилеммой: либо вырезать указанные оскорби-
тельные намеки, а это значило произвести масштабную ви-
висекцию картины, либо не трогать их и тем самым лишить-
ся помощи Военно-воздушных сил. Логан предпочел хирур-
гическое вмешательство.
Затем возникли новые трудности с мисс Миико Така,
исполнявшей роль танцовщицы из труппы «Такарацука» —
девушки, сумевшей воспламенить сердце американского во-
енного летчика, которого играл Брандо. Сначала Логан по-
пытался пригласить на эту роль Одри Хепберн, но, получив
вежливый отказ, принялся подыскивать неизвестную публи-
ке актрису и остановил свой выбор на мисс Така, неяркой,
но хорошенькой американке японского происхождения; она
держалась мило, просто и с достоинством, никогда не игра-
ла ни в театре, ни в кино, а служила в лос-анджелесском ту-
ристическом агентстве, откуда шагнула, по ее собственному
выражению, «прямо в эту сказку про Золушку». Ее драмати-
ческие таланты — как, впрочем, и таланты Реда Баттонса,
бывшего кафешантанного, а потом телевизионного хохма-
ча, игравшего в «Сайонаре» одну из главных ролей, при том
что актерская подготовка у него была едва ли лучше, чем у
мисс Така, — явно вызывали у режиссера некоторые опасе-
ния; однако, к изумлению и восхищению многих, Логан не
терял присутствия духа и даже, вопреки всему, хорошего на-
строения.
— Все у нас получится! — твердил он. — Мне главное
проследить, чтобы они не ухмылялись в камеру и как можно
томе
опоте—в-свои
ИИВЩЕНИЯХ — ——— 289
реже открывали рот. Брандо, во всяком случае, сыграет пре-
красно, он-то и придаст картине необходимый блеск.
У Брандо, однако, были иные намерения.
— Все, сдаюсь, — не раз говорил он. — Брошу это дело,
и точка. Сяду и буду отдыхать. Наслаждаться Японией.
В тот же вечер, когда мы сидели у него в номере, Япо-
ния подала Брандо неожиданный повод насладиться местным
колоритом: к нему явился посланец от администрации гости-
ницы; сияя улыбкой, кланяясь и потирая руки, словно намы-
ливая их, он объявил:
— Ах, мисса Маррон Брандо... — и смолк, лишившись
дара речи от неловкости своего поручения. Ведь он пришел
просить вернуть «презенты» — пакетики с конфетами и рисо-
вым печеньем, которые Брандо нетолько вскрыл, но, пробуя,
едва ли не уполовинил. — Ах, мисса Маррон Брандо, это оси-
пика. Их надо быро доставрать в дуругой номер. Поросим
порошений! Поросим порошений!
Брандо со смехом вручил ему коробки. Когда посла-
нец увидел наполовину опустошенные дары, глаза у него по-
серьезнели, но улыбка не исчезла, а, скорее, застыла. Он по-
пал в переплет, в котором нелегко было сохранять знамени-
тую японскую вежливость.
:
— А, — еле слышно произнес он, и радость от найден-
ного решения раздвинула его онемевшие вулыбке губы. — Раз
они вам осень нравитися, вы дорзен осатавить один коробось-
ка себе. — Он протянул Брандо рисовые печенья. — А они, —
очевидно, он имел в виду законного владельца подарков, —
поручит дуругой. Вот, теперь висе доворен.
Он очень кстати оставил нам рисовые печенья, потому
что заказанный нами ужин, видимо, все еще булькал на кухон-
ной плите. По приходе я стал рассказывать Брандо об одном
знакомом мне молодом американце, про которого Марлон меня
как-то спрашивал. Этот юный буддист в течение пяти лет вел
созерцательную жизнь в общине на территории храма Ниси-
Хонгани в Киото. С мечтательным выражением налице Бран-
до слушал о человеке, ушедшем от мира ради духовного — на
восточный, конечно, лад — существования. Он на удивление
сосредоточенно внимал моему рассказу про нынешнюю жизнь
ТРУМеН поте
Э4СЕ
-508
юноши и был озадачен, даже огорчен тем, что жизнь эта не со-
стоит целиком — или вовсе не состоит — из отшельничества,
молчания и стертых в кровь коленей от постоянного молитвен-
ного их преклонения. Вовсе даже наоборот: за стенами храма
моему юному буддисту принадлежали три уютные солнечные
комнаты, заполненные книгами и граммофонными пластинка-
ми. Помимо молитв и чайных церемоний, он умел и смешать
«мартини». У него было двое слуг и «шевроле», на котором он
частенько ездил в местные кинотеатры. Кстати, раз уж речь
зашла о кино: узнав, что Марлон Брандо приехал в Киото, при-
ятельмой выразил горячее желание познакомиться сним. Мар-
лон не нашел в моем рассказе ничего забавного. Напротив, он
задел вего душе пуританскую струну, отнюдь не слабуюу Бран-
до; по его представлениям, не может быть истинно набожным
человек столь Чи поп4е", как герой моего рассказа. .
— Это напоминает один давешний эпизод на съемках, —
сказал он. — Работали мы в храме, и вдруг подходит какой-то
монах и просит у меня карточку с автографом. Спрашивает-
ся, зачем монаху мой автограф? И моя карточка?
Он вопросительно поглядел на валявшиеся повсюду
книги, многие из которых были посвящены различным ми-
стическим материям. В свое время, прибыв в Токио, Брандо
на первой же пресс-конференции заявил, что очень рад сно-
ва приехать в Японию, поскольку видит в этом еще одну воз-
можность «исследовать роль буддизма как культурного факто-
ра, определяющего мышление японцев». Лежавшая кругом ли-
тература зримо свидетельствовала, что он не отступился от
своих ученых, а порою и заумных штудий.
— А мне бы вот чего хотелось, — вдруг произнес он. —
Хотелось бы поговорить с человеком, который в этих вещах
вправду разбирается. Потому что...
Нотутон смолк, отложив объяснение на потом: в но-
мер скользящими шажками, словно на коньках, просемени-
ла горничная, с трудом удерживая в обеих руках огромные
подносы с едой; когда ужин на лакированном столике был
накрыт, мы по-японски опустились коленями на подушки
напротив дру друга.
* Светский (фр.). Е
том ототе—в-свои ВИЮЦЕНИЯХ
а
— Потому что, — снова начал Брандо, вытирая руки
маленьким пропаренным полотенцем: в Японии это непремен-
ный пролог к каждому приему пищи, — я серьезно размышлял
о... очень серьезно думал, не бросить ли мне все. Эту гонку за
актерским успехом. Какой в ней смысл, если она не ведет ни к
чему новому. Положим, ты добился успеха. Тебя наконец при-
знали, ты всюду желанный гость. Но натом и всё, точка, боль-
ше из этого ничего не следует. Просто-напросто сидишь сид-
нем на сказочной карамельной горе и мало-помалу зарастаешь
толстенной коростой. — Он потер полотенцем подбородок,
словно снимая присохший грим. — Слишком большой успех
может погубить точно так же, как сплошные неудачи. — Опус-
тив глаза, он без всякого аппетита посмотрел на еду, которую
горничная, непрерывно хихикая, распределяла по тарелкам.
— Конечно, — неуверенно произнес он, будто вертел в
руках монетку, пытаясь установить, какая сторона блестит
ярче, и уж ею заняться вплотную, — невозможно терпеть не-
удачи постоянно. Тогда просто не выживешь. Ван Гог! Вот
пример того, что происходит с человеком, который так и не
дождался признания. Он утрачивает связь с окружающим, ста-
новится отщепенцем. Но сдается мне, успех может сотворить
с человеком то же самое. Знаешь, я ведь очень долго не пони-
мал, что на меня такое свалилось, — а это был огромный ус-
пех. Я тогда совершенно ушел в себя, в свои трудности и не
смотрел вокруг, не обращал ни на что внимания. Бывало, ча-
сами бродил глубокой ночью по нью-йоркским улицам и ниче-
го не видел. Я никогда не был уверен, что актерство — это
именно то, чем мне нравится заниматься. Потом, когда я уже
играл в «Трамвае» и он шел месяца два, как-то вечером — но
смутно, очень смутно — до меня донесся рев публики. Такое
было впечатление, что я спал, а проснувшись, обнаружил, что
сижу на карамельной куче.
Но прежде чем овладеть этой приторной высотой,
Брандо успел познать злоключения, ведомые каждому моло-
дому человеку, который один, без связей, без денег и без при-
личного культурного багажа (Брандо ведь так и не получил
аттестата о среднем образовании, потому что его исключили
из Шаттукской военной академии города Фарибо, Миннесо-
та, перед самым окончанием курса; он называл это заведение
ТМ поте
ть
а
«дурдом») приезжает в Нью-Йорк из сельской глуши (у Бран-
до это все-таки был городок Либертивилл, штат Иллинойс).
В первые годы своей нью-йоркской жизни он то снимал один
комнату с мебелью, то пополам с кем-нибудь — квартиру по-
чти без мебели и все это время пребывал в нерешительности,
не зная, что избрать: курсы актерского мастерства или вре-
менную работу в органах социального обеспечения. А однаж-
ды онустроился лифтером в отель, принадлежащий гостинич-
ной сети «Бест».
Один из его приятелей, тесно общавшийся с ним в
давние, докарамельные времена, в известной мере подтверж-
дает тот довольно-таки сомнамбулический образ Брандо, ко-
торый возникает из его собственных воспоминаний.
— Марлон был мрачным молчуном, что было, то было, —
рассказывал этот приятель. — Казалось, он тайком выгородил
себе укромный чуланчик и то и дело забиваетсяся туда, чтобы
вволю потерзаться сомнениями или порадоваться в одиноч-
ку, как скряга у сундука с золотом. Правда, Угрюм-городом
жизнь его не органичивалась. При желании он умел в одно
мгновение сбросить с себя это уныние. Любил побеситься
совсем по-мальчишески. Одно время он жил в солидном ста-
ром доме на Пятьдесят второй улице, там неподалеку есть
маленькие джазовые клубы. Так он, бывало, нальет в бумаж-
ные пакеты воды и, забравшись на крышу, швыряет их вниз
на головы выходящих из клуба пьянчуг. На стене в его комна-
тевиселафоризм: «Ты не живешь, если сам того не сознаешь».
Н-да, в квартире вечно стоял шум и гам: Марлон барабанит на
бонго, тут же крутятся пластинки, юнцы изактерской студии,
толпы людей и куча голодранцев, которых он где-то подобрал.
Он ведь был очень добрым. Такого бесхитростного человека
я больше не встречал. Ему было наплевать на людей, которые
могли оказать ему протекцию; он, можно сказать, из кожи вон
лез, чтобы обойти их стороной. Конечно, все это — его сим-
патии и антипатии к людям определенного сорта — отчасти
шло от его неуверенности в себе, от чувства собственной не-
полноценности. Среди его друзей ровни ему почти не встре-
чались, ведь ему пришлось бы соперничать с ними, понимае-
те? В основном это были бездомные и его поклонники, сло-
вом, те; кто так или иначе от него зависел. То же самое и с
тм стоте— всвои ВИАДЕНИЯХ
#595
девушками. Вечно его сопровождали невзрачные простушки,
типа заштатной секретарши; довольно славные, но толпы
поклонников их уж точно не осаждали.
Последнее, по словам бабушки Брандо, было свой-
ственно ему и в подростковом возрасте.
— И всегда-то Марлон выбирал косеньких девчушек, —
говорила она.
Горничная разлила сакэ по крошечным, не больше на-
перстка пиалочкам и удалилась. Знатоки этого чуть резковато-
го напитка из риса утверждают, что могут различить по вкусу и
качеству свыше пятидесяти его сортов. Однако человеку несве-
дущему кажется, что все варианты сакэ готовят в одном чану:
зелье это очень напоминает пунш, поначалу приятный, но быс-
тро надоедающий; голову сакэ не туманит, если, конечно, не
пить его квартами, что вошло в привычку у многих японских
Бопз мати’. Оставив сакэ без внимания, Брандо принялся за
бифштекс. Мясо было великолепное. Японцы по праву гордят-
ся качеством своей говядины. А вот макароны, очень популяр-
ноев Японии блюдо, отменным вкусом не отличались; как, впро-
чем, и остальная еда — мешанина из гороха, бобов и картошки.
Выбор кушаний, надо признать, был вообще довольно стран-
ным. Находясь в Японии, едва ли стоит заказывать блюда за-
падной кухни; однако там порою наступают минуты, когда от
одной мысли об очередной порции сырой рыбы, скияки и риса
с водорослями тошнота подступает к горлу, и как бы изыскан-
но ни готовили, как бы красиво ни подавали бульон из угря,
или жареных пчел, или маринованную змею и щупальца осьми-
нога, непривычный к таким яствам желудок бурно восстает.
Пока мы ели, Брандо снова принялся обсуждать воз-
можность отказаться от своего звездного положения ради
жизни, которая радует уже тем, что «куда-то ведет». Он вы-
брал компромиссное решение.
— Значит, так; вернувшись в Голливуд, я непременно
сделаю вот что: уволю секретаря и перееду в дом поменьше, —
объявил Брандо и вздохнул с облегчением, словно уже сбро-
сил с себя надоевшую обузу и начал новое, неприхотливое су-
ществование.
*Кутил ($р.).
Томе стоте
ЭССЕ
504
— Не стану держать ни повара, ни горничной, — рас-
писывал он прелести будущей новой жизни. — Только убор-
щицу, которая будет приходить дважды в неделю. Но... - он
нахмурил брови и сощурил глаза, словно что-то мешало ему
разглядеть предстоящее блаженство, — где бы ни стоял дом,
он должен быть окружен забором. Из-за этих господ с каранда-
шиками в руках. Ты понятия не имеешь, что это за публика.
Писаки чертовы. Необходимо огородиться забором, чтоб не
лезли. А вот с телефоном, наверное, ничего уж не поделаешь.
— Стелефоном?
— Он прослушивается. Мой, во всяком случае.
— Неужто прослушивается? И кем же?
Он что-то буркнул, продолжая жевать бифштекс. Вда-
ваться в подробности ему явно не хотелось, однако сомнений
на сей счету него не было.
— Когда я разговариваю с друзьями, мы переходим на
французский. Или на вариант жаргона лабухов, который мы
сами придумали.
Вдруг из номера выше этажом донесся шум: шаги, при-
глушенные голоса, напоминавшие журчание льющейся по
трубе воды.
— Ш-ш-ш! — зашипел Брандо и, подняв к потолку на-
стороженный взгляд, прислушался. — Говори потише. Они же
могут все услышать.
Как выяснилось, «они» — это его коллега, актер Ред
Баттонс с женой, занимавшие номер-люкс над апартамента-
ми Брандо.
— Гостиница-то, можно сказать, из бумаги сделана, —
едва слышно продолжал Марлон; на лицеу него было сосре-
доточенное выражение, как у ребенка, поглощенного очень
сложной игрой.
Это выражение лица многое в нем объясняло: и его
скрытность, и привычку оглядываться, и склонность к пере-
говорам по телефону на специальном жаргоне, отчего беседа
с ним частенько принимает заговорщический характер, буд-
то речь идет о какой-то подрывной политической деятельно-
сти, таящей в себе немалый риск. Брандо не произносил ни
слова. Я тоже. Не слышно было и супругов Баттонс — во вся-
ком случае, никаких отчетливых звуков не долетало.
томе
ототе—в-свои
ИИВцЕНИяХ 595
Во время этого затянувшегося безмолвия мой хозяин
заметил под грудами тарелок письмо и, не прерывая трапезы,
принялся за чтение — как английский джентльмен, штудирую-
щий за завтраком утреннюю газету. Внезапно вспомнив о моем
существовании, он обронил:
— Это от одного моего приятеля. Он снимает докумен-
тальный фильм о жизни Джеймса Дина. Хочет, чтобы диктор-
ский текст читал я. Может, и соглашусь. — Отбросив письмо,
он пододвинул к себе яблочный пирог, украшенный сверху
щедрой порцией тающего ванильного мороженого. — А мо-
жет, и нет. Порой меня что-то заденет за живое, да только не
надолго, минут на семь, не больше. Ровно на семь минут. Для
меня это предел. Я сам не понимаю, как это я еще ухитряюсь
вставать по утрам с постели. — Прикончив пирог, он задумчи-
во уставился на мою порцию; я протянул ему тарелочку. — Но
я еще подумаю над предложением насчет Дина. Работа может
оказаться совсем не пустячной.
Молодого киноактера Джеймса Дина при жизни раз-
рекламировали как типично американского «сбившегося с
пути парня»; он сделал яркую карьеру, воплотив в себе непо-
нятое поколение бесшабашной молодежи, решавшей свои
проблемы с помощью ножа. В 1955 году Дин погиб в автомо-
бильной аварии, а фильм «Гигант», в котором он играл глав-
ную роль, еще не вышел на экраны. Стремясь предотвратить
возможные пагубные последствия смерти актера для коммер-
ческого успеха очень дорогостоящей картины, рекламные
агенты студии принялись раздувать из его трагической гибе-
ли сенсацию и, по иронии судьбы, сотворили миф о Дине с
заметным некрофильским душком. Хотя Брандо был на семь
лет старше Дина и куда сильнее в профессиональном плане, в
сознании киноманов эти два актера оказались неразрывно
связаны. Многие критики, писавшие о первом фильме Дина
«К востоку от Эдема»*?, отмечали в его игре сходство — на гра-
ни плагиата — с актерской манерой Брандо. Дин и в жизни
явно не чурался очень лестного и самого искреннего подра-
жания: носился на мотоциклах, играл на барабанах бонго,
изображал из себя буяна, часами нес интеллектуальный вздор
и старательно создавал в газетах образ яркой экстравагант-
ной личности, в которой искусно и довольно впечатляюще
трумени поте;
_ЭССЕ
596
переплелись заурядный гадкий мальчик и таинственный
сфинкс.
— Нет, мы с Дином никогда особенно не дружили, —
отвечая на мой несколько удививший его вопрос, сказал Бран-
до. — Так что если я и возьмусь читать дикторский текст, то
вовсе не ради былой дружбы. Мы были едва знакомы. Но я
стал для него прямо-таки 1Аве Бхе’. Он подражал всему, что бы
я ни делал. Вечно старался сойтись со мной поближе. Часто
звонил. — Брандо снял воображаемую телефонную трубку и,
хитро улыбаясь, как завзятый любитель подслушивать, при-
ложил ее куху. — Он приставал к телефонистке, умоляя соеди-
нить со мной или передать мне его слова, а я слушал, но в раз-
говор никогда не вступал. И никогда ему не отзванивал. Нет, в
КОНЦЕ КОНЦОВ Я...
Его речь прервал звонок настоящего телефона.
— Да? — взяв трубку, произнес он. — Слушаю. Откуда?..
Из Манилы?.. Нет, я никого в Маниле не знаю. Скажите, что
меня нет. — Он повесил трубку. — В конце концов я познакомил-
ся с Дином на вечеринке. Он из кожи вон лез, изображая сума-
сшедшего. Я сним заговорил. Отвел его в сторонку и спросил:
неужто он, мол, не понимает, что болен? Что ему нужно лечить-
ся? — При этом воспоминании на лице Брандо появилась уже
знакомая мне мина просветленного сочувствия, только более
отчетливая, чем прежде. — Он стал меня слушать. Сказал, что
знает про свой недуг. Я назвал ему одного психоаналитика, и он
уехал. И работать он, по крайней мере, стал лучше. Мне кажет-
ся, онуже вот-вот отыскал бы свой собственный актерский путь.
Но этакое прославление Дина совершенно неуместно. Потому
я и думаю, что документальный фильм может сыграть важную
роль. Нужно показать, что небыл он вовсе героем; нужно пока-
зать, каким он был на самом деле — просто растерявшийся пар-
нишка, который пытается разобраться в себе самом. Это надо
сделать обязательно, и я не прочь это сделать — возможно, во
искупление кое-каких моих собственных грехов. Как, например,
участие в «Дикаре». — Он говорил о странном фильме, в кото-
ром играл роль главаря шайки фашиствующих молодчиков. —
Но... Кто знает? Ведь семь минут для меня — предел.
‚ ”Навязчивой идеей (4$.).
пе тот всвои ВИ дЕНИях 597
С Дина разговор перешел на других актеров, и я спро-
сил, кто из них вызывает у Брандо уважение. Он глубоко заду-
мался; время от времени губы его подрагивали, готовясь про-
изнести то или иное имя, но всякий раз он, видимо, менял
свое решение. Тогда я сам предложил несколько кандидатур:
Лоуренса Оливье, Джона Гилгуда, Монтгомери Клифта, Же-
рара Филипа, Жана-Луи Барро. Брандо наконец очнулся.
— Верно, Филип хороший актер. Да и Барро тоже.
Боже, что за чудесная картина «Дети райка»! Быть может, луч-
шая на свете. Знаешь, то был единственный раз в жизни, ког-
да я влюбился в актрису, вообще в человека на экране. Я пря-
мо-таки с ума сходил по Арлетти. — Кинолюбители разных
стран прекрасно помнят парижскую звезду Арлетти благода-
ря обаянию ума и женственности, которыми она наделила ге-
роиню в знаменитом фильме Барро. — Я ведь был в нее по-
настоящему влюблен. Впервые приехав в Парих, я прежде все-
го попросил познакомить меня с Арлетти. И шел на встречу с
ней так, будто шел к святыне. Мой идеал женщины. И бац! —
Он хлопнул ладонью по столу. — Какая ошибка, какое разоча-
рование! Оказалось, она та еще штучка!
Вошла горничная, чтобы убрать со стола; еп раззап"
она по-родственному погладила Брандо по плечу — в награду,
как я понял, за вчистую опустошенные тарелки. Подоткнув под
голову подушку, он снова рухнул на пол.
— Я тебе вот что скажу, — начал он. — Спенсер Трейси* —
вот актер, на которого мне нравится смотреть. Он обычно
сдерживается, изо всех сил сдерживается, а потом вдруг как
рванет, и сразу — в самую точку; и тут же снова прячется в
скорлупу. Трейси, Муни“, Кэри Грант®. Они знают, что дела-
ют. У них есть чему поучиться.
Пальцы Брандо принялись выписывать в воздухе за-
тейливые завитушки: казалось, он хотел жестами выразить то,
чего не мог описать словами.
— Игра ведь штука очень тонкая, — сказал он. — Хруп-
кая, пугливая, только чуткому режиссеру удается выманить ее
изактерского нутра. А на киносъемках самый важный момент,
‘самый пик вчувствования наступает обычно где-то в третьем
* Мимоходом ($$.).
Томе поте
Э46Е_—
508
дубле; к этому времени режиссеру достаточно шепнуть тебе
слово, и утебя все словно само собой выстраивается. Гэджу —
так прозвали Элию Казана, — как правило, это удается. Онтво-
рит сактерами чудеса.
Любой артист, наверное, тут жеуловил бы, о чем гово-
рит Брандо, но мне понять его было нелегко.
— Все дело в том, что происходит внутри тебя на тре-
тьем дубле, — продолжал он, подчеркивая каждое слово, но
суть его речи от этого не становилась для меня яснее.
Одну из самых запоминающихся сцен Брандо сыграл в
фильме Казана «Нанабережной»: он с Родом Стайгером вроли
его брата-рэкетира едет в машине, и брат признается, что ве-
зет его в ловушку, на верную гибель. Я попросил Брандо, если
этот эпизод фильма подходит для примера, растолковать мне,
как здесь проявилась его теория «пика вчувствования».
— Ладно. Впрочем, нет. Погоди, давай разберемся. —
Он прищурился, хмыкнул себе под нос. — С той сценой наму-
чились, семь дублей сделали; и все равно мне не нравилось,
как она написана. Все пронизано враждой. Я уже был сыт той
картиной по горло. Натуру снимали в Нью-Джерси, глухой
зимой; стужа — не приведи бог! Ау меня тогда были свои лич-
ные переживания. Из-за женщины. А та сцена... Постой, по-
стой. Семь дублей сделали, потому что Род Стайгер никак не
мог перестать плакать. Он изтех, кого хлебом не корми — дай
поплакать. Мы играли сцену снова и снова. Но вот припом-
нить, в какой момент и почему она стала мне совершенно ясна,
не могу. Когда я в первый раз, вместе с Гэджем, увидел «На
набережной» в просмотровом зале, фильм меня так ужаснул,
что я ни слова ни говоря ушел.
Месяцем раньше один приятель Брандо мне сказал:
— Над чем бы Марлон ни работал, он всегда ополчает-
ся на это произведение. Или на какую-то его часть. Либо он
восстает против сценария, либо против режиссера, либо про-
тив кого-то из артистов. И вовсе не всегда способен сам ра-
зумно объяснить это, просто ему вроде как легче, если он чем-
то недоволен: выпускает пар. Такойужу него характер. Возьми-
техотя бы «Сайонару». Ставлю доллар против десяти, что рано
или поздно он найдет, к чему придраться. Может, прицепит-
ся к Логану. А может, к такой-рассякой Японии. Сейчас-то он
Японию обожает. Ноу Марлона никогда не знаешь, чего ждать
в следующую минуту.
Я размышлял, не сказатьли Брандо об этой якобы «ха-
рактерной его особенности»; может, поинтересоваться, не
считает ли он это наблюдение верно отражающим его нату-
ру? Но он словно бы предвосхитил мой вопрос:
— Мне лучше держать язык за зубами. Здесь, на съем-
ках «Сайонары», яуже дал кое-кому понять, как я ко всему это-
му отношусь. Но ведь у меня обычно день на день не прихо-
дится, отношение может быстро измениться.
Ровно в половине одиннадцатого позвонил Марри.
— Я вышел с девушками поужинать, — сообщил он; его
голос перекрывал танцевальную музыку и гомон посетителей
бара, так что даже я отчетливо слышал каждое слово. Судя по
всему, Марри предпочитал не традиционные рестораны Кио-
то, где принято снимать обувь и люди передвигаются бесшум-
но, как кошки, а те, где ходят в туфлях. — Мы уже заканчива-
ем. Ну и как? Ты все прочитал?
Брандо задумчиво взглянул на меня, а я— на свое паль-
то. Однако он сказал:
— Мы пока еще треплемся. Перезвони мне через ча-
сик.
— Ладно. А?.. Хорошо. Слушай, здесь Миико. Она спра-
шивает, ты получил цветы, которые она тебе послала.
Брандо неспешно перевел взгляд на застекленный бал-
кон; там в центре круглого бамбукового столика стояла ваза с
астрами.
— Угу. Скажи ей от меня большое спасибо.
— Сам скажи. Она тут, рядом.
— Нет! Эй, погоди минутку! Господи, это же такне де-
лается. — Но возражать уже было поздно. Марри отошел от
телефона, и Брандо, повторяя «это же так не делается», по-
краснел и съёжился, как смущенный мальчишка.
Следом в трубке раздался голос, принадлежавший его
партнерше по «Сайонаре» мисс Миико Така. Она спросила,
как он себя чувствует.
— Уже лучше, спасибо. Съел несвежую устрицу, только
и всего. Миико?.. Миико, очень было любезно с вашей сторо-
трумени оте——
ЭССЕ
409
ны прислать мне цветы. Они очень красивые. Я как раз сей-
час ими любуюсь. Астры, — добавил он так, словно, собрав-
шись с духом, решил прочесть стихотворную строчку, — мои
любимые цветы...
Я ушел на балкон, предоставив Брандо и мисс Така
вести свою беседу более приватно. Расположенный под окна-
ми гостиницы сад, где сз01от6' простотой располагались лишь
камни и деревья, был окутан туманом, наползавшим с мелко-
водных речушек и украшенных многочисленными каскадами
каналов, которых в Киото великое множество. Они пересека-
ют город во всех направлениях, там и сям встречаются водо-
емы, недвижные, как свернувшаяся змея, и веселые водопа-
дики, чье журчание напоминает хихиканье молоденьких япо-
нок. Бывший когда-то столицей империи, а теперь превратив-
шийся в музей японской культуры, настоящую сокровищницу
красоты; которую пощадили в войну даже американские бом-
бардировщики, Киото вдобавок со всех сторон окружен во-
дой; за обступившими город холмами тянутся по насыпям уз-
кие дороги, а вокруг раскинулось серебристое зеркало рисо-
вых полей. В тот вечер, несмотря на стелившийся туман, от-
четливо синели на фоне ночного неба окрестные холмы, по-
тому что выше молочной мглы воздух был чист и прозрачен;
над холмами — небо, на нем яркие звезды и серп ущербного
месяца. Можно было разглядеть отдельные кварталы города.
Неподалеку располагалась группа домов с загнутыми кверху
крышами, темнели фасады аристократических зданий, по-
строенных из шелковисто поблескивающего дерева и при
этом казавшихся нордически строгими и не менее таинствен-
ными, чем какой-нибудь каменный дворец Сиены. Рядом с
ними уличные фонари сияли особенно ярко, аразноцветные
лампы над входными дверями отбрасывали насыщенный свет,
как цвета кимоно: розовый и оранжевый, лимонно-желтый и
красный. Дальше тянулось плоское однообразие современной
застройки: широкие проспекты, неоновое освещение, бетон-
ный небоскреб, казавшийся менее надежным, более непроч-
ным, чем сделанные словно бы из бумаги домики, столпивши-
еся у подножия гиганта.
‚Здесь: изысканной ($$.).
тома стоте— в свои ВИЮЦЕНИЙХ
40}
Брандо закончил разговор. Выйдя на балкон, он заме-
тил, с каким вниманием я разглядываю окрестности.
— А ты бывал в Наре? — спросил он. — Там очень инте-
ресно.
Да, сказал я, бывал, и там действительно интересно.
«Древняя, старинная Нара», как неизменно называл ее мест-
ный чичероне, расположена в часе езды от Киото. Это — го-
родок-картинка, окруженный дивным парком. Здесь нашла
свое идеальное воплощение гениальная способность японцев,
неприбегая к насилию, заставлять природу вести себя не свой-
ственным ей образом. Огромный, полный святилищ парк
представляет собой музейный зал, где овцы спокойно щип-
лют травку, где под аккуратно подстриженными соснами бро-
дят стада ручных оленей и, как венецианские голуби, охотно
позируют с парочками молодоженов; дети там безнаказанно
дергают козлов за бороду; старики в черных накидках с нор-
ковыми воротниками сидят на корточках по берегам озер,
сплошь покрытых цветущим лотосом, и, хлопая в ладоши, со-
бирают стаи пятнистого и красного карпа, жирного, с толстой,
как у форели, спинкой; рыбины дают пощекотать себе рыль-
ца, а потом жадно поедают хлебные крошки, которые им сып-
лют старики. Меня несколько удивляло, что сей Эдем без змия
так привлекает Брандо. Зная его пристрастие ко всему неиз-
битому и не слишком опутанному условностями, трудно было
предположить, что столь аккуратный, полностью покорив-
шийся человеческой воле пейзаж найдет отклик в его душе.
— Н-да, хорошо бы мне жениться, — произнес он вдруг,
словно в связи с разговором о Наре. — Хочу иметь детей.
Пожалуй, это заявление было не настолько поп зеди1-
гиг”, как могло бы показаться; тихая упорядоченность Нары
как раз и могла навести на мысль о браке, о семье.
— Человеку необходима любовь, — продолжал Бран-
до. — А иначе зачем и жить? Люди ничем не отличаются от
мышей. Они рождаются с тем же самым предназначением.
Производить потомство.
(«Мне мало доводилось встречать таких добрых лю-
дей, как Марлон, — говорил его друг Элиа Казан. — Быть мо-
*Нелогичным (лат).
трумени
ЭССЕ
40
жет, он — самый добрый из всех». Это замечание Казана на-
полняется особым смыслом, когда наблюдаешь, как Брандо
общается с детьми. Он всегда только радовался, когда малень-
кие японцы — прелестные, бойкие кривоногие ребятишки с
жесткими челками и вишневым румянцем на щеках — резви-
лись возле съемочной площадки. Он замечательно с ними ла-
дил, держался непринужденно, весело, доброжелательно; ре-
агировал на все с такой живостью, так охотно участвовал в их
шалостях, что казался их ровесником. И выражение снисхо-
дительного сочувствия, даже соболезнования, с которым он
смотрел на некоторых взрослых, совершенно исчезало при
взгляде на ребенка.)
— Зачем тогда жить? — повторил он, трогая букет, при-
сланный от мисс Така. — Кроме как для любви? В этом-то вся
моя беда. Я не способен никого любить.
Он вернулся в освещенную комнату, постоял там,
словно ища что-то — может, сигарету? Взял в руки пачку. Пус-
то. Похлопал по карманам валявшихся там и сям брюк и пид-
жаков. Гардероб Брандо больше уже не наводит на мысль о
шайке уличных хулиганов; в одежде он перешел — или вер-
нулся — к изысканному шику бандитов эпохи сухого закона:
черные шляпы с опущенными спереди и поднятыми сзади
полями, полосатые костюмы, темные рубашки и галстуки
пастельных цветов. Сигареты все же удалось разыскать; он
затянулся и тяжело плюхнулся на тюфяк. Вокруг губ высту-
пили капли пота. Ровно гудел электрический обогреватель.
В комнате стояла тропическая жара — хоть выращивай ор-
хидеи. Наверху, в номере Баттонсов, снова послышался шум,
но Брандо явно потерял к соседям всякий интерес. Он ку-
рил и размышлял. Затем, словно в продолжение своих мыс-
лей, произнес:
— Немогу. Любить не могу. Никому не доверяю настоль-
ко, чтобы целиком ему отдаться. Но яуже готов кэтому. И очень
этого хочу. Быть может, вот-вот... Мне и правда нужно... — Глаза
его сузились, но в голосе не было и намека на напряжение, он
звучал тускло, равнодушно, отстраненно, словно Брандо об-
суждает героя какой-то пьесы, играть которого ему надоело,
да только он повязан контрактом. — Ведь... для чего же еще
жить-то? Только для этого. Чтобы кого-нибудь любить.
тот — всвои ИИ дЕниях 4095
(В ту пору Брандо, как вы понимаете, был холостяком.
Время от времени он позволял себе полуофициально обру-
читься — то с честолюбивой писательницей и актрисой по
имени мисс Блоссом Пламб, то, наделав куда больше шуму, с
мадмуазель Жозанн Марьяни-Беранже, дочкой французского
рыбака. Но ни втом, ни в другом случае официального объяв-
ления о предстоящем браке так и не появилось. Месяц назад,
однако, Брандо в один прекрасный день вдруг и почти тай-
ком обвенчался в городке Игл-Рок, штат Калифорния, со смуг-
лой, закутанной в сари юной актрисулькой, называвшейся
Анна Кашфи. В прессе появились противоречивые сообще-
ния: то ли она чистокровная индианка, буддистка из Дарджил-
линга, то ли родившаяся в Калькутте дочь супругов О’Калла-
ган, англичан, ныне живущих в Уэльсе. Брандо до сих пор не
внес ясности в эту историю.)
— Во всяком случае, у меня есть друзья. Нет. Нету, —
возразил он, будто ведя словесный бой с воображаемым про-
тивником. — Да нет, есть, конечно, — решительно опроверг
он сам себя, утирая пот с верхней губы. — У меня много дру-
зей. От некоторых я даже ничего не скрываю. Держу их в кур-
се. Они знают, что со мной происходит. Кому-то же нужно до-
верять. Ну, не совсем, конечно. Что мне делать, я решаю сам,
без чьих-либо инструкций.
Я спросил, распространяется ли это доверие и напро-
фессиональных советчиков. Сколько я мог понять, Брандо, к
примеру, очень полагается на указания Джея Кантора, моло-
дого сотрудника Американской музыкальной корпорации,
представляющей интересы Брандо.
—А, Джей, — сказал Брандо. — Джей делает то, что ему
велю я. У них я один такой.
Задребезжал телефон. Снова звонил Марри: оказыва-
ется, час уже прошел.
— Да, все еще треплемся, — сказал в трубку Брандо. —
Слушай, давай я тебе сам позвоню... Ну, так через часок с не-
большим. Ты будешь у себя в номере?.. Ладно.
Он повесил трубку.
— Славный парень, — промолвил он. — Хочет стать ре-
жиссером — когда-нибудь. Про что это я говорил? А, мы рас-
суждали о друзьях. Знаешь; как я завожу друга? — Он слегка
туман
ЭССЕ
404
наклонился ко мне, будто собираясь сообщить забавную тай-
ну. — Я действую очень ненавязчиво. Кружу вокруг него, кру-
жу. Еще и еще. Потом постепенно начинаю приближаться. И
вдруг касаюсь его, но еле заметно... — Он протянул ко мне паль-
цы, чуткие, словно усики насекомого, и легонько дотронулся
до моего плеча. — Затем отступаю, — продолжал он, полупри-
крыв один глаз, в то время как другой, широко раскрытый,
блестящий, гипнотизировал меня 4 1а Распутин, — отступаю.
Пережидаю немножко. Повергаю его в недоумение. И в точ-
но рассчитанный момент снова иду на сближение. Касаюсь.
Кружу. — Теперь его квадратная рука с тупыми пальцами опи-
сывала окружности, словно в ней была зажата веревка, кото-
рой он обвязывал кого-то невидимого. — Он и не подозревает,
что происходит. А пока он разберется — уже поздно, попался
в сети. Он мой. Иногда при этом вдруг обнаруживается, что у
него никого больше и нет, кроме меня. Понимаешь, в основ-
ном это люди, которым не к чему прислониться; их всюду от-
вергают, обижают, все они по-своему увечны. А я хочу им по-
мочь, я для них центр притяжения. Я — князь. Князь во владе-
ньях своих.
(Описывая вельможу и его подданых, один избывших
жителей княжеского поместья рассказывал:
— Такое впечатление, что в доме Марлона двери вооб-
ще никогда не запираются. Когда он жилв Нью-Йорке, дверь
была открыта всегда. Дома Марлон или нет, зайти мог любой,
и заходили все, кому вздумается. Приходишь, а там уже слоня-
ются десять-пятнадцать типчиков. Странное было ощущение,
потому что никто вроде бы никого по-настоящему не знал.
Просто собирались там, как на автобусной станции. Кто-то
спит в кресле. Кто-то читает бульварные газетки. Одиноко
танцует какая-то девица. Или покрывает лаком ногти на но-
гах. Никому неведомый комик из ночного клуба проверяет на
присутствующих свой номер. В уголке молча играют в шахма-
ты. И гремят барабаны: бах, бум, бах, бум! Но вот пить не пили
никогда — чего не было, того не было. Разве что время от вре-
мени кто-нибудь предложит: «Давайте сгоняем наугол за фрук-
товой водой с мороженым». И для всех Марлон был главным
и единственным связующим звеном, на него все и ориентиро-
вались. Он, бывало, ходит по комнате, время от времени от-
тРУМНИ опоте——в-свои ВИЮЩЕНИЙХ.
405
зывая в сторонку то одного, то другого, и толкует с каждым
отдельно. Как вы, наверное, заметили, Марлон не может и не
станет разговаривать с двумя собеседниками одновременно.
Он никогда не принимает участия в общем разговоре. Всегда
задушевно, с глазу на глаз — только с одним человеком. А ина-
че, по-моему, и невозможно, коли очаровывать всех и каждо-
го одним и тем же способом. Но даже если вы раскусили, как
он это делает, отношение к нему не изменится. Потому что
когда наступит ваш черед, у вас сразу возникнет ощущение,
что в комнате никого кроме вас нет. И в целом мире тоже.
Такое чувство, что он взял вас под свою защиту и все ваши
огорчения и беды принимает близко к сердцу. И не верить
ему невозможно; он прямо-таки лучится искренностью. По-
том, бывает, закрадываются разные мысли: «Может, это все-
го лишь игра? А если так, то для чего? Что ты можешь ему
дать? Ничего, кроме — и в этом соль — любви. Той любви,
которая дает ему власть над тобой. Иногда Марлон напоми-
нает мне потерявшего родителей ребенка, который пытает-
ся теперь компенсировать свое сиротство, став доброжела-
тельным главой огромного сиротского приюта. Но ведьон и
за стенами своего заведения жаждет, чтобы его все любили»).
Хотя наберется десятка два свидетелей, готовых ос-
порить последнее утверждение, сам Брандо будто бы сказал в
одном интервью следующее:
— Допустим, я вхожу в комнату, где находится сто че-
ловек; если хоть один там меня недолюбливает, я это сразу
почувствую и непременно уйду.
'Тут следует добавить, что в группе, где Брандо верхо-
водит, его почитают в интеллектуальном плане как отца, а в
эмоциональном — как старшего брата. Комик Уолли Кокс, луч-
ше всех, пожалуй, знающий Брандо, называет его «филосо-
фом-творцом, очень глубоким мыслителем», поясняя: «Он по-
настоящему раскрепощает своих друзей».
Брандо зевнул; было уже четверть второго. Не прой-
дет и пяти часов, как он, вымывшись, побрившись и позавт-
ракав, должен явиться на работу, где гример придаст его блед-
ному лицу бронзовый оттенок, необходимый при съемках
цветного фильма.
томе тот 9668 400
— Давай выкурим еще по сигаретке, — предложил он,
когда я потянулся за пальто.
—Аты не думаешь, что тебе стоит поспать?
— Так ведь тогда придется вставать. Утром я обычно
понять не могу, зачем вообще вставать. И думать-то об этом
страшно. Лучше не ложиться. — Видимо, вспомнив свое обе-
щание позвонить Марри, он покосился на телефон. — Работа,
во всяком случае, не убежит, позже наверстаю. Хочешь вы-
пить?
Звезды в небе померкли, начался мелкий нудный дождь,
и мысль о стаканчике на сон грядущий тешила душу, тем бо-
лее что мне предстояло топать к себе в гостиницу с добрую
милю. Я налил себе водки; Брандо отказался составить мне
компанию. Впрочем, потом он взял у меня стакан, отхлебнул,
поставил его между нами и вдруг сказал — словно бы небреж-
но, однако со скрытым чувством:
— А моя мать... Она развалилась на части, как треснув-
шая фарфоровая безделушка.
Я нередко слышал от друзей Брандо фразу: «Марлон
боготворил свою мать», однако до 1947 года, до премьеры
спектакля «Трамвай “Желание”» почти никто из его окруже-
ния небыл знаком с отцом или матерью начинающего актера;
о его семье было известно ровно столько, сколько он считал
нужным сообщить.
— Марлон всегда очень ярко живописал свою жизнь
дома, в Иллинойсе, — рассказывал мне один из его прияте-
лей. — Услыхав, что его родня приедет в Нью-Йорк на первый
спектакль «Трамвая», мы все сгорали от любопытства. И не
знали, чего ждать. В день премьеры Айрин Селзникустроила
прием в клубе «21». Марлон пришел с матерью и отцом. Бо-
лее привлекательную пару трудно себе представить. Оба вы-
сокие, красивые, невероятно обаятельные. Особенно порази-
ло меня — да, наверное, и всех остальных, — отношениекним
Марлона. Куда только девался тот лихой парень, которого мы
знали! В их присутствии он превратился в образцового сына:
сдержанного, почтительного, очень вежливого и чрезвычай-
но внимательного.
Брандо, третий ребенок и единственный сын, родил-
ся в Омахе, штат Небраска, где его отец торговал гипсовыми
етот — всвои ИВдЕНИях 497
изделиями; однако вскоре семья переехала в Либертивилл,
штат Иллинойс. Они поселились в большом, но довольно бес-
толково построенном доме, стоявшем в сельском пригороде;
во всяком случае, семейству Брандо хватало сельских угодий
вокруг дома, чтобы держать гусей, уток, кроликов, лошадь,
датского дога, двадцать восемь кошек и корову. Доить корову
входило в обязанности Бада', как прозвали в семье маленько-
го Марлона. Судя по рассказам, Бад был общительным и чес-
толюбивым мальчиком. Первый же встречный немедленно
вовлекался в какое-нибудь состязание. Кто быстрее всех бега-
ет? Кто дольше других может не дышать? Кто расскажет са-
мую невероятную историю? Бад был вдобавок бунтарем; каж-
дое воскресенье, в любую погоду, он неизменно сбегал из дому.
Но ион, и обе его сестры, Фрэнсис и Джослин, были очень
близки снежно ими любимой матерью. Много лет спустя Стел-
ла Адлер, в свое время обучавшая Марлона актерскому мас-
терству, назвала миссис Брандо «очень красивым, неземным,
вечно юным созданием, заплутавшимся в нашем мире». Всюду,
где бы она ни жила (а умерла она в 1954 году), миссис Брандо
неизменно играла главные роли в постановках местных драма-
тических кружков и всегда жаждала более ярко освещенных
подмостков, чем те, что предлагала ей жизнь. Эту жажду пере-
няли и ее дети. Фрэнсис занялась живописью; Джослин, ныне
профессиональная актриса, увлеклась театром. Бад тоже унас-
ледовал от матери любовь к сцене, однако в семнадцать лет
объявил, что желает стать священником. (Тогда, как и теперь,
Брандо пребывал в поисках веры. По удачному выражению
одного изучеников Брандо, «ему необходимо отыскать в своем
существовании, в себе самом нечто неизменно истинное, за что
он мог бы жизнь положить. На меньшее ведь такая сильная лич-
ностьи не согласится». Потом его отговорили от церковной ка-
рьеры, исключили из школы, в 1942 году не взяли в армию из-за
больного колена; тогда Брандо собрал вещи иуехалв Нью-Йорк.
На этом пухлый, патлатый и неудачливый юнец Бад уходит со
сцены и появляется взрослый и очень одаренный Марлон.
Но Брандо не забыл Бада. Когда он говорито том маль-
чике, каким он когда-то был, создается впечатление, что маль-
“Виа — малыш, крошка (англ.).
ТрУмени поте
ЭССЕ _
408
чик этот по-прежнему живет в нем, словно время не смогло
отдалить мужчину от ранимого, обуреваемого желаниями под-
ростка.
— Отец был ко мне равнодушен, — говорил Брандо. —
Что бы я ни делал, его это не интересовало и не радовало. Те-
перь-то я отношусь к этому спокойно. Теперь мы друзья. И от-
лично ладим.
Последние десять лет Брандо-старший ведает финан-
сами сына; помимо компании «Пеннбейкер продакшнс», в
штате которой числится Брандо-старший, оба они участвуют
в целом ряде предприятий, включая ферму в Небраске по
производству зерна и крупного рогатого скота; Брандо-млад-
ший вложил в нее немало своих денег.
— Но мама была для меня всем. Целый мир сосредото-
чился в ней одной. Я старался как только мог. Бывало, прихо-
жу домой из школы... — Он помолчал, словно давая мне воз-
можность вообразить тогдашнего Бада: вот он скнижками под
мышкой идет, волоча ноги, по залитой предзакатным солн-
цем улице. — А дома никого. И в холодильнике пусто. — Вол-
шебный фонарь высвечивает новые кадры: пустые комнаты,
кухня. — Потом вдруг дребезжит телефон. Звонят из какого-
нибудь бара. И незнакомый голос сообщает: «Тут у нас одна
дамочка. Приди-ка забери ее.»
Брандо внезапно замолчал. В наступившей тишине
картинка потускнела или, вернее, застыла: Бад стоит у теле-
фона. Наконец, сделав большой скачок во времени, кадры
снова стали сменяться. Баду уже восемнадцать:
— Если она и вправду сильно меня любит, если доверя-
ет мне, думал я, мы сможем поехать в Нью-Йорк вместе; будем
там с ней жить, я буду о ней заботиться. Однажды, уже позже,
такое и впрямь случилось. Она бросила отца и переехала ко
мне. В Нью- -Йорк. Я тогда играл в одной пьесе. Как же я ста-
рался! Но что ей моя любовь? Она ее почти не замечала. И в
конце концов вернулась домой. А водин прекрасный день... —
Его ровный голос стал еще ровнее, однако в нем ощущалось
растущее эмоциональное напряжение, и вскоре можно было
различить призвук болезненного замешательства, — мне ста-
ло все равно. Онаеще была там. В комнате. Цеплялась за меня.
Нояотпустил ее, и она рухнула. Простоу меня уже не хватало
аи тоте— в свои НИЙаЕниях 4099
терпения — не могя наблюдать, каку меня наглазах она разва-
ливается на части, будто треснувшая фарфоровая безделуш-
ка. Я взял и переступил через нее. Вышел — и все. С полным
равнодушием. С тех пор якней равнодушен.
Затренькал телефон. Его дребезжание словно вывело
Брандо из забытья; он стал озираться, будто проснулся в не-
знакомой комнате; затем криво улыбнулся и, буркнув «черт,
черт, черт!», потянулся к телефону.
— Извини, Марри, — сказал он втрубку. — Как раз соби-
рался тебе позвонить... Нет, он уже уходит. Но знаешь что,
давай на сегодня отложим. Уже ведь второй час ночи. Почти
два... Да... Обязательно. Завтра.
Я тем временем надел пальто, готовый попрощаться.
Брандо проводил меня до порога, где я надел свои туфли.
— Ну, что ж, сайонара, — с усмешкой сказал он. — Вели
портье вызвать тебе такси.
Я уже шел по коридору, как вдруг он крикнул вслед:
— Послушай! Не придавай значения тому, что я тут
плел. У меня ведь день на день не приходится.
Если можно так сказать, в ту ночь он явился мне сно-
ва. Вестибюль «Мияко» был пуст. За конторкой ни души, на
улице — ни единого такси. А ведь даже в разгар дня затейли-
вая вязь, в которую сплетаются улочки Киото, не раз играла
со мной злые шутки; тем не менее я пустился в путь под ледя-
ной моросью дождя, надеясь, что взял верное направление.
Никогда прежде не ходил я по чужеземному городу в такую
поздноту. Какой разительный контраст с дневной суетой, ког-
да центральные кварталы Киото заполонены, словно в наци-
ональный праздник, толпами подвыпивших гуляк — гомон сто-
ит, как в зале для игры в пачинко*5; да и ранним вечером здесь
все иначе, ведь в Киото это самая удивительная пора: в пере-
улочках, словно ночные цветы, вспыхивают гирлянды фона-
риков, блистательные гейши с фарфоровыми лицами и пыш-
ными париками, покрытыми лаком и увешанными серебря-
ными бубенчиками, спешат, покачиваясь на крошечных нож-
ках, чтобы не опоздать к началу до тонкости разработанного
ритуала изящного застолья. Но в два часа ночи этих изыскан-
ных фантастических созданий уже не увидишь, все кабаре за-
ЗОаны стоте— сеет
иси--—теАИ
крыты; мне встречались только коты, пьянчужки да девицы
легкого поведения; у входных дверей, как водится, кучами
тряпья валялись нищие; какое-то время меня сопровождал
уличный музыкант-оборванец, наигрывавший на флейте сред-
невековую мелодию. Я уже прошел гораздо больше мили, из-
мучился, и наконец один из бесчисленных переулков вывел
меня к знакомым местам — к главной улице, вокруг которой
располагались большие магазины и кинотеатры. Тут-то я и
увидел Брандо. Шестидесяти футов высотой, голова не мень-
ше, чем у самой величественной статуи Будды, он смотрел с
афиши над кинотеатром — грубо размалеванная реклама филь-
ма «Чайный домик августовской луны». Поза его тоже смахи-
вала на позу Будды; лицо, на котором застыла безмятежная
улыбка, блестело под дождем в свете уличного фонаря. Да,
божество; но не только: на самом деле — просто молодой че-
ловек, сидящий на карамельной куче.
наблюдения
(© ричароом авесдоном)
ричаро авесон
РИЧАРД АВЕДОН — ЧЕЛОВЕК С ОДАРЕННЫМИ ГЛАЗА-
ми. Это исчерпывающее описание, любое дополнение будет
украшением. Карие, обманчиво обычные глаза, которые заго-
раются, увидев скрытое и уловив дух, поняв движение исти-
ны, настроения, лица, — главное в нем они и самозабвенная
погруженность в свое ремесло — фотографию, без которой
необычные глаза и восприимчивый ум, источник их горения,
не смогли бы разобраться в том, что отобрали и усвоили. По
правде говоря, Аведон хоть на слова и не скупился (неэконом-
ный собеседник, который, словно пчела, зигзагами продвига-
ется к цели, намереваясь опылить сразу десяток цветов), но
говорит невнятно, свой настоящий язык он находит в молча-
нии: когда он саппаратом, его голос — один изтех изумитель-
ной ясности голосов — мягкий звук затвора, останавливающе-
го навсегда выбранное чутьем.
Он родился в Нью-Йорке, ему тридцать лет, хотя
столько ему не дашь: худощавый, сияющий человек, еще про-
должающий расти, резвый, словно жеребенок в мае, будто
юноша недавно из колледжа. Стой лишь разницей, что в кол-
ледже он не учился и даже средней школы не окончил, хотя
явно был способным ребенком, не лишенным дарования по-
этом и уже с десяти лет, с простейшим фотоаппаратом, серь-
езно занимался профессией всей своей жизни: стены его ком-
наты, от потолка до пола, были сплошь увешаны журнальны-
ми вырезками с фотографиями Мункачи*”, Стейхена** и Мана
Рэя. Такой выбор ребенка необычен, это объясняется не
только ранним развитием, но и тем, что ребенок несчастлив:
Аведон радостно называет себя ветераном побегов из дома.
Когда он не получил аттестата зрелости, отец, здравомысля-
труменнтоте———— ЭС
4+
щий человек, сказал: «Ну-ну! Пополняй армию безграмотных!»
Поступая наперекор и одновременно в чем-то следуя наказу,
он пошел вторговый флот. Именно вэтом заведении ему впер-
вые преподали уроки фотографии. Потом, после войны, он
учился в нью-йоркской Новой школе социальных исследова-
ний, где Алексей Бродович, в то время художественный ре-
дактор журнала «Харперс базар», вел знаменитый курс экспе-
риментальной фотографии. Соединение достойного учителя
и достойного ученика: в 1945 году, пользуясь положением ре-
дактора, Бродович устроил профессиональный дебют своему
незаурядному воспитаннику. За год новичок добился призна-
ния. Теперь его работы постоянно появлялись в «Харперс
базар», «Лайф» и в «Театр артс», а также на стенах выставок;
его обсуждали, хвалили за новаторство, терпкую глубину, юно-
шеское ощущение движения и живого тока крови, который
ему удавалось сообщить по природе своей лишенной движе-
ния фотографии: никто просто не встречал ничего сравни-
мого, и, поскольку у него было долгое дыхание, он много ра-
ботал, был к тому же несомненно одарен — совершенно есте-
ственно, что в последующее десятилетие он стал одним из
самых высокооплачиваемых и удачливых американских фо-
тографов своего поколения, аего эстетическое влияние было
наиболее заметным, свидетельство чему огромное число под-
ражателей Аведона.
«Первым, — рассказывает Аведон, — мне позировал
Рахманинов. У него была квартира в одном доме с моим де-
душкой. Мне было около десяти лет, и я часто прятался среди
мусорных ведер на задней лестнице, часами слушая его игру.
Однажды я решился: я должен позвонить в эту дверь. Я спро-
сил, можно ли мне его сфотографировать. Так началась эта
книга».
Итак, эта книга. Она создавалась, чтобы сохранить
лучшее из сделанного Аведоном, его наблюдения и несколько
моих. Сделать окончательную подборку фотографий казалось
невозможным, во-первых, потому, что у Аведона было слиш-
ком много работ, во-вторых, потому, что он все время услож-
нял задачу вычитания, постоянно думая, что он должен успеть
позвонить в двери всех последующих Рахманиновых, интерес-
ных ему людей, по странной случайности избежавших его вез-
труменн ст. МАБЯЮДЕНИЯ
д2
десущего объектива. Наверное, надо было придумать объеди-
няющую идею выбора персонажей, помещенных в этой кни-
ге, некую частную систему приоритетов, в которой ценностя-
ми выступали бы способности или красота; здесь выбор, в
целом произволен, связующая нить лишь та, что есть люди,
которых Аведону случалось сфотографировать и которых он,
по его мнению, верно истолковал.
Однако кажется, что его снова и снова привлекает само
состояние лица. Нельзя не заметить, как часто он выделяет
старость, дажеу людей средних лет, и безжалостно выискивает
любую едва появившуюся морщинуу глаз. Из-за этого его иног-
да упрекали в злобности. Но — «Юность не трогает меня, —
объяснял Аведон. — Я редко вижу красоту в юном лице. Зато
вижу ее вопущенных уголках губ Моэма. В руках, если это Исак
Динесен®. Столько там написано, столько можно прочесть,
если только умеешь читать. Мне кажется, многие люди в этой
книге — настоящие святые. Потому что они одержимы. Одер-
жимы тем или иным занятием. Танцевать, сохранять красоту,
рассказывать истории, решать загадки, играть. Рот Дзаватти-
ни?! и глаза Эскудеро, улыбка Мари-Луиз Вуске — символы бра-
вады».
Однажды Аведон пригласил меня к себе в мастерскую,
обычно полную раскаленных ламп, уставших моделей, спе-
шащих ассистентов, звенящих телефонов, но в тот день, зим-
ним воскресеньем, она стояла пуста и бела, в первозданном
покое, тиха, словно следы кошки, оставленные на снегу в
круге света.
Аведон в носках пробирался по сверкающему морю
лиц, одни смеялись, были радостны и полны задора, другие
силились выразить внутренние бури своего «я», своего искус-
ства, своей нечеловеческой красоты: лица просто человечес-
кие, беспокойные или безумные; это множество лиц ослепля-
ло. Как огромные игральные карты, лица, разложенные ряда-
ми, заполонили громадный пол студии. Это было полное со-
брание материала для книги, и пока мы робко шагали по этой
оранжерее саженцев, осторожно ходили вдоль рядов (словно
люди под ногами могли закричать; аккуратно, чтобы не насту-
пить на щеки или не раздавить нос), Аведон говорил: «Иног-
да мне кажется, что на всех этих фотографиях я. Мое дело,
тре иототе—
р
тж
как бы это сказать, человеческие трудности, однако то, что я
считаю трудностью, может бытьею только для меня». Он под-
пер ладонью подбородок, взгляд метнулся от доктора Оппен-
геймера? к отцу Дарси: «Я ненавижу фотоаппараты. Они ме-
шают, всегда заслоняют вид. Если бы только я мог работать
напрямую — глазами!» Он показал на три отпечатка одного
снимка, портрета Луи Армстронга, и спросил, какой мне нра-
вится. Мне они казались одинаковыми, пока он не продемон-
стрировал разницу, отмечая более темный, в то время как с
третьего была убрана тень. «Получить удовлетворительный
отпечаток, — сказал он голосом, в напряжении которого слы-
шалась вечная тяга к совершенству, — тот, в котором есть все,
что тебе требуется, часто труднее и опаснее, чем сфотогра-
фировать. Фотографируя, я всегда знаю, когда получится об-
раз, который ищу. Но достать образ обратно из фотоаппара-
та — совсем другое дело. Я делаю по шестьдесят отпечатков
одного снимка, сделал бы и сотню, если 6 это означало хоть
капельку улучшения и помогло сделать невидимое видимым и
внутреннее — открытым».
Мы подошли к концу последнего ряда, остановились,
осмотрели сверкающую черно-белую поверхность — урожай
пятнадцати лет. Аведон пожал плечами. «Вот и все. Все здесь.
Зрительные образы того, что я хотел сказать, — эти лица. По
крайней мере, — добавил он, всерьез начиная хмуриться, еще
один символ натуры тщеславной в хорошем смысле, неудов-
летворенной, ищущей подлинного удовлетворения, —по край-
ней мере надеюсь, что это так».
джон хьюстон
КОНЕЧНО, ЛУЧШИЕ ФИЛЬМЫ ПО СУТИ СВОЕЙ АНТИ-
литература; кино как средство самовыражения принадлежит
не писателям и неактерам, а режиссерам, многие из которых,
однако, — примером может служить Джон Хьюстон — в пору
ученичества подвизались на студиях в качестве сценаристов.
Хьюстон говорил: «Я стал режиссером, потому что немогболь-
ше смотреть, как издеваются над моими текстами». Вероят-
но, существовали и другие причины: этот долговязый, томный
ТоУмени ттоте. _ НАБЛЮДЕНИЯ.
415
денди (должно быть, так изобразил бы ковбоя Обри Бердс-
лей)? в избытке наделен тем желанием властвовать, которое
отвергает Дзаваттини.
Творчество Хьюстона неотделимо отего личности, его
работы точно очерчивают причудливые пейзажи его души (так
же, как происходит это с Эйзенштейном, Бергманом и Виго"),
что, в общем-то, несвойственно режиссерской профессии:
большинство фильмов нисколько не обнаруживают душевно-
го содержания их создателей. По этому случаю позволитель-
но будет сказать несколько слов о самом Хьюстоне, о его сти-
лизованной индивидуальности как о черте индивидуального
стиля. Вкрадчивость шулера, орудующего на речном парохо-
де, скрытая под балаганной бравадой, заразительный, но не-
веселый смех, никогда не достигающий неласковых глаз; гла-
за в теплых лучиках морщин, подобные неподвижным, сон-
ным ящерицам, разомлевшим на солнце; уверенная обольсти-
тельность заговорщического взгляда и флер мужского това-
рищества — все это нужно ему самому не меньше, чем публике;
так маскирует он ледяную опустошенность, отсутствие живого
чувства; ибо секрет успеха классического соблазнителя — зак-
линателя, если хотите, — в том, чтобы самому не чувствовать,
не давать воли эмоциям — не то он перестанет быть хозяином
положения, хозяином «картины»; итак — человек одержимос-
тей, а не страстей, романтический циник, убежденный в том,
что и добродетель, и злодейство, так же как простое упорство,
получат в конце одну и ту же награду — чек с выведенным на
нем нулем. При чем здесь его фильмы? При том. Возьмите, к
примеру, сюжет его первой и лучшей до сих пор работы «Маль-
тийский сокол»?°; главный предмет вожделения героев — дра-
гоценная безделушка, выполненная в виде сокола; все подряд
предают и убивают друг друга за это сокровище — чтобы убе-
диться в конце, что он и не драгоценный и не подлинный; все-
го лишь свинцовая имитация, подделка, обман.
Такова тема — и развязка — большинства хьюстонов-
ских фильмов: таково «Сокровище Сьерра-Мадре», где золо-
то старателя, за которое проливалась кровь, в буквальном
смысле пущено по ветру, «Асфальтовые джунгли», «Алый знак
доблести», «Победи дьявола» и, конечно, «Моби Дик», этот
тупиковый символ полного поражения. Хьюстона редко при-
ТРУМеН опоте
ЭССЕ _
—
4
6
влекали сюжеты, которые не рисовали бы человеческую
участь чем-то вроде дурной шутки, шулерской игры, где горо-
шины нет ни под одним из наперстков; даже сценарии, напи-
санные им в ранней молодости — «Хай Сьерра» и «Хуарес» —
подтверждают эту склонность. Его искусство, как это часто
бывает с искусством — а он, когда хочет, может быть настоя-
щим художником, — в большой степени призвано компенси-
ровать человеческий изъян. Эмоциональный пробел, застав-
ляющий считать жизнь не более чем мошенничеством (и мо-
шенник ведь тоже обманут), становится той песчинкой, что
дает начало жемчужине; Хьюстон-человек расплачивается тем,
что сам становится подобием мальгийского сокола.
чорли чоплин
НЕЗАДОЛГО ДО ТОГО, КАК НАВСЕГДА ПОКИНУТЬ АМЕ-
рику в 1952 году, Чаплин попросил Аведона сфотографиро-
ватьего на паспорт. Во время съемки, не изменяя своей обыч-
ной клоунаде, он изобразил рогатого сатира, насмехающего-
ся над ханжеством государственных границ. Это, конечно же,
именно то фото, которое вклеил бы в свой паспорт симпатич-
ный бродяга — в качестве сюрприза для скучающих чиновни-
ков. Забавно вспомнить уходящую за горизонт дорогу времен
чаплиновского немого кино, пустынную и пыльную, по кото-
рой в конце каждого приключения спешно ретировался ма-
ленький бездельник с рюкзаком, вспомнить и сообразить те-
перь, куда вела эта дорога: ни много ни мало — в Швейцарию!
А жалкий рюкзак-то, оказывается, набит банкнотами: целый
миллиард на покупку мраморного замка на берегу озера, столь
же синего, как птица счастья. Такой вот прощальный поклон
под названием «хеппи-энд», где слегка подновленный бродя-
га, в окружении души в нем не чающей красивой жены и семе-
рых прелестных детишек, праздно слоняется, нюхая свои лю-
бимые цветочки. Так оно и должно быть (человек, создавший
«Огни большого города», «Золотую лихорадку» и «Новые вре-
мена» — творения столь же законченные и совершенные, как
лев или вода, совершенно законченные — заслуживает блажен-
ства уже здесь, на земле), почти так оно и есть, но не совсем,
туманно МАБЯЮДЕНИЯ
4+7
ибо в последующие годы Чаплин позволил раздражению за-
хлестнуть себя. Ему кажется (возможно, он и прав), что Аме-
рика, ее пресса, ее госдепартамент дурно обошлись с ним, и
он мечется по своей вилле, клокоча от злости, что, конечно
же, ему позволительно, но, к сожалению, слишком дорого об-
ходится: его последний фильм «Корольв Нью-Йорке», гдеон
всласть оттузил США, был полностью убыточным, разве что
высосал всю его желчь.
Вдобавок к своей гениальности Чаплин обладает дру-
гим, еще более редким преимуществом — возможностью быть
самому себе хозяином: он одновременно спонсор, продюсер,
режиссер, сценарист и звезда. По замыслу природы, у ребен-
ка должен быть только один отец; необходимость смешивать
семя — вот то изощренное проклятье кинематографа, кото-
рое пытаются преодолеть как гиганты, так и люди меньшего
калибра. Честь им и хвала.
пабло пикассо
В 1981 ГОДУ НАША ПО-ПРЕЖНЕМУ ВРАЩАЮЩАЯСЯ
вокруг Солнца Земля будет праздновать столетие Пикассо. Так
уж ему повезло, великий человек всегда на виду, всегда досту-
пен средствам массовой информации: вполне вероятно, что
по этому случаю телевидение, выйдя за рамки общечеловече-
ской морали, продемонстрирует художника обнаженным, по-
добно античному божеству. Пикассо, чудо-ребенок, родился в
Малаге — краю фиг, камней и гитар; годы его не изменили:
всегда оставаясь чудом и в чем-то ребенком, он блистал маль-
чишеским задором, непризнанием канонов, неутолимым лю-
бопытством. Как говорил его старый друг Хайме Сабартес,
«Пабло — это само любопытство. Он любопытнее сотни мил-
лионов женщин». Когда Пикассо исполнилось тринадцать лет,
его отец, желчный андалусский учитель рисования, который
вымучивал из себя поздравительные открытки с натюрморта-
ми во вкусе барселонской буржуазии, вручил сынусвои палит-
ру и кисти и никогда больше к ним не прикасался; это была в
своем роде первая победа Пикассо — и он принялся засевать
пажити своего времени художниками, которые творили вего
14 «Хладнокровное убийство»
тени, паслисьуего ног. Если задуматься, то кажется удивитель-
ным, почему эти ребята не объединились, чтобы уничтожить
спрута от искусств; Пикассо был не столь профессионален,
как Матисс, и не обладал композиционным чутьем Брака*, но
благодаря своему бурному воображению и нескончаемым по-
токам художественных новшеств он обогнал всех их: он — по-
бедитель.
КОКО ШОНЕЛЬ
ОДНАЖДЫ ШАНЕЛЬ, МАЛЕНЬКАЯ И АККУРАТНАЯ, КАК
воробушек, шумная и энергичная, как дятел, в одном изсвоих
бесконечных монологов сказала, имея в виду очень дорогой
СТИЛЬ «бедной сиротки», который она разрабатывала в эти де-
сятилетия: «Отрежьте мне голову, и мне тринадцать лет». Но
ее голова всегда была на плечах, наверное, уже в тринадцать
лет или чуть позже, когда один богатый «добрый господин»,
первый из благодарных и благожелательных покровителей,
спросил малышку Коко, дочь баскского кузнеца, научившего
ее помогать ему подковывать лошадей, какой жемчуг она пред-
почитает, черный или белый. «Никакой, — ответила она. — Я
предпочитаю, спе, немного денег, чтобы открыть магазин-
чик». Так появилась Шанель, модельер-провидец. Являются
ли творения модельера крупным вкладом в развитие культу-
ры, неважно (возможно, что и так: Мэйнбочер, Баленсиага —
это люди, в творческом отношении более значимые, чем мно-
гие поэты и композиторы), но такую деловую женщину, целе-
устремленную и многогранную, как Шанель, хочется запечат-
леть документально, что отчасти выполняют фотографии ее
загадочного лица: с одной стороны, милый облик из медаль-
она-сердечка, с другой — сухая алчная карьеристка; посмотри-
те, как напряжена ее тонкая шея — точно старое многолетнее
растение, все еще стремящееся вверх, хотя его уже подпалило
солнце успеха, — оно неизменно светит с холодного неба амби-
ций для этих беспокойных талантов, воспламененных желани-
ем и питаемых своим эгоцентризмом, неумолимая энергия ко-
торого толкает вперед всех нас, бездеятельных и апатичных.
Шанель живет одна в квартире напротив отеля «Ритц».
трумени т, НАБЯЮДЕНИЯ —
о
жан Кокто и анорс жид
АНДРЕ ЖИД, ЭТОТ МОРАЛИЗИРУЮЩИЙ ИММОРА-
лист>”, писатель, одаренный искренностью, но обделенный во-
ображением, не любил Жана Кокто, чьи таланты по воле муз,
падких на каверзы, являлись негативами его собственных: как
в жизни, так и в творчестве Кокто отличали богатое вообра-
жение и жизнерадостная неискренность. Любопытно, одна-
ко, что именно Жид оставил наиболее точный и, как след-
ствие, наиболее доброжелательный портрет этого старейше-
го епёап егпЫе.
Жид пишет в своем дневнике в августе 1914-го: «Жан
Кокто договорился встретиться со мной ванглийской чайной
науглу улицы де Понтье и авеню д’Антэн. Мне совсем не хоте-
лось с ним снова видеться, несмотря на его исключительную
любезность: он патологически несерьезен, его идеи, остроты,
переживания, праздничный блеск его повседневной речи — все
это шокирует меня, как щеголянье роскошью в дни голода и
скорби. Одет он почти по-солдатски, нынешний бедлам его
только бодрит. Он не изменил ни одной из своих привычек,
но теперь в его обычной оживленности сквозит нечто воен-
ное. О бойне в Мюлузе? он говорит, уснащая речь забавными
эпитетами и пантомимой, он имитирует сигналы горна и свист
шрапнели. Видя, что ему не удается меня развлечь, он меняет
тему, напускает на себя печаль; он хочет печалиться вашей пе-
чалью, вмиг заражается вашим настроением и исповедует вам
его. Потом рассказывает о Бланш, передразнивает мадам Р, рас-
сказывает о даме из Красного Креста, кричавшей на лестнице:
«Мне обещали пятьдесят раненых солдат сегодня утром — где
мои пятьдесят раненых солдат?» При этом он крошит на блюд-
цеи поклевывает кекс с изюмом, временами голос его со стран-
ными модуляциями внезапно повышается, он смеется, накло-
няется к вам, трогает вас рукой. Как ни странно, мне кажется,
онбылбы хорошим солдатом. Сам он твердит об этом иуверя-
ет, что был бы смелым. Ко всему он относится с беспечностью
дворового мальчишки; с ним, как ни с кем другим, я чувствую
себя донельзя неповоротливым, тяжеловесным и угрюмым».
Весной 1950 года на пьяцце сицилийского городка, где
он отдыхал в последний год своей жизни, Жид снова встре-
14*
трумени поте
ЭССЕ _
—420
тился с Кокто, и автору данных заметок довелось присутство-
вать при этом прощальном свидании. По обыкновению, уст-
роившись на пьяцце, Жид выдремывал на солнце утренние
часы; он сидел, потягивая из бутылки соленую воду, взятую
прямо из моря, — закутанный в черную мохнатую накидку не-
подвижный мандарин в широкополой темной шляпе, затеня-
ющей все его суровое, света серы лицо: праздный праведник-
истукан; к нему никто не обращался, и он ни с кем не загова-
ривал, разве что иногда подзывал какого-нибудь деревенско-
го Ганимеда”, привлекшего его внимание. Как-то утром деко-
рации оживляет Кокто — помахивая тростью, он прогулива-
ется по пьяцце и прерывает стальную дрему И УессШо` (как
называют местные гаса771"' восьмидесятилетнего мэтра).
Тридцать пять лет прошло с того чаепития во время войны,
но во взаимоотношениях этих двух людей ничего не измени-
лось. Кокто по-прежнему старается развлечь, по-прежнему
радужнокрылая стрекоза вальсирует над жабьей головой, при-
глашая полюбоваться и напрашиваясь в жертвы. Колокольчи-
ки, дребезжащие на шеях ослов, запряженных в повозки, не
могут заглушить его звонкой веселости; он приплясывает во-
круг Жида, мечет искры едких острот, которые жалят, как си-
цилийское солнце, бурлит, источает восторги, треплет стари-
ка по колену, гладит по руке, мнет плечо, целует в иссохшую
монгольскую щеку — куда там, И УессШо непробуден: сытую
лягушку не прельщает еда такой причудливой расцветки; но
вот наконец он хрипит: «Да перестань ты мельтешить. Тебя
слишком много».
Точно: Кокто слишком много. Его всегда было много,
с той поры, как в семнадцать лет в опиумном облаке взошла
его звезда. Вот уже пятое десятилетие этот вечный сорванец
хозяйничает во всеобщем мюзик-холле, часто и с блеском ме-
няя облачения: поэт, романист, журналист, драматург, дизай-
нер, художник, создатель балетов и фильмов, профессиональ-
ный собеседник. Как правило, то, что он примеряет, сидит на
нем хорошо, иногда великолепно. Но особенно удается ему
роль катализатора, роль глашатая и пропагандиста чужих идей
* Старик (ит.).
“ Ребята (мл.).
труменн_ с НАБЯЮДЕНИЯ
эедена
и талантов: Радиге и Жене"!, Сати‘? и Орика“*, Пикассо и Бе-
рара, Ворта и Диора. Кокто идеально совпал со своим време-
нем и как никто другой повлиял на нынешнюю французскую
эстетику. Именно его родство с эпохой, его исключительная
связь с современностью вызывали неприязнь И Уесср!о. «Я не
стремлюсь слиться с эпохой, я стремлюсь хлынуть за ее бере-
га» — таков был девиз Жида, девиз весьма похвальный. Но
разве не может тот, кто сегодня подстегивает нашу волю, если
нехлынуть, то хотя бы просочиться в чей-то завтрашний день?
мэрилин монро
МОНРО? ДА ОНА ПРОСТО НЕРЯХА: НЕОПРЯТНОЕ БОЖЕ-
ство — что-то вроде мороженого вперемешку с кусочками ба-
нана, и все это покрыто сливками и обсыпано орехами — нео-
прятно, но божественно.
Ее блестящие губы, снежная копна волос и спадающая
с плеча бретелька лифчика, ритмичные колыхания ее неуго-
монных форм, пытающихся втиснуться в тесное декольте, —
таковы ее тиражируемые атрибуты, которые, как может по-
казаться, и сделали ее всемирно узнаваемой. Однако в том,
что зовут реальной жизнью, Монро не так просто узнать. Не
тревожимая бесцеремонными взглядами, она лавирует по ули-
цам Нью-Йорка, безуспешно пытаясь остановить такси, в лет-
нем кафе официант подает ей апельсиновый сок, не подозре-
вая в посетительнице предмет самых своих жадных вожделе-
ний; и правда, людям чаще всего приходится объяснять, что
Монро это Монро, потому что беглому взгляду она представ-
ляется попросту американским вариантом гейши, дорогосто-
ящей штучкой вроде красоток кабаре, чей карьерный рост,
начавшись в двенадцать с перекрашивания волос, доходит к
двадцати до двух-трех прибыльных разводов. Но хотя внешне
Монро и соответствует такому типу, это не ее жанр, нету нее
нужной хватки, вдобавок Монро обладает той концентраци-
ей чувств, которая только и способна раскрыть талант: ее пер-
сонаж — неприкаянный и независимый — убедителен и поко-
ряет своим обаянием; и понятно, почему так мала разница
между экранным образом и впечатлением от самой Монро —
труменц поте
ЭССЕ
40°
их притягательность порождена одним и тем же обстоятель-
ством: Монро — сирота по духу и по жизни; она изъязвлена —
и преображена — стигматами сиротства; не доверяя никому
всецело, она не щадит себя, чтобы понравиться всем и каждо-
му, влюбом из нас она стремится найти любящего защитника,
и в самом деле, мы — ее зрители, ее знакомые — польщены, мы
чувствуем жалость и возбуждение. Смятение ее настолько ве-
лико (если человек на любую встречу опаздывает не менее чем
на час, то виной тому не суета, а неопределенность и страх
перед жизнью; а чем не страх эта ненасытная потребность
нравиться, которая держит ее в напряжении и зачастую явля-
ется причиной ее вечных простуд, обкусанных ногтей, пот-
ных ладоней, приступов японского смеха?), что вызывает уми-
ленное сочувствие, которое даже ослепительность ее облика
затмить не в силах: есть ли что-нибудь более действенное и
притягательное, более обезоруживающее, чем человек на пье-
дестале, которого хочется жалеть и который сам охотно дает
для этого повод; при таком раскладе обе стороны довольны:
и волки сыты, и овцы целы.
То и-дело мы читаем о Монро, что она «институт»,
«символ»; даже ее теперешний муж, драматург Артур Миллер,
написал статью, дабы открыть нам на это глаза. Однако ин-
ституты обычно вещь мрачная, а символы — все-таки нечто
более безжизненное: печален будет день, когда такое очаро-
вательное существо даст заточить себя в это сырое словесное
подземелье; и все же мы сами используем эту даму в качестве
символа — будто нагой, но стремительный дух гримерского
царства, возглавляет она наш парад иззалитых друммондовым
светом клоунов, серьезных артистов и заурядных фигляров:
изумительное овечье липо Бестера Китона; надутые губки
шелковой озорницы по фамилии Бардо; магматическая Ма-
ньяни*, вулкан выразительной страсти; крошка Гарланд, все
с теми же печальными уловками; эстрадная походочка и шля-
па Сирано де Дюранте; змеевидная Лина, чеканящая песенку,
которая здорово наведет шороху в первых рядах; Хепберн“,
жесткая старая дева, с роскошными стальными интонациями
в голосе; гладкий горшок с мясной солянкой мистер Лоутон88;
и так далее, вплоть до немотствующего Сэйво с туманным взо-
ром и его друга, словоохотливого и рыкающего Берта Лара.
томе,
НАВЯЮДЕНИЯ _
а
Ноах, кто же замыкает процессию? кто этот белогривый эльф,
самоуверенный и задиристый, будто последний из ветеранов
какой-то древней войны? — конечно, это мистер Фрэнк Ллойд
Райт”, фигура, на первый взгляд, посторонняя в среде «шоу-
бизнеса», покуда не вспомнишь, как часто этот джентльмен
развлекался, изображая из себя ниспровергателя, бурлеск-
ного шута.
мэй Уэст
ОДНАЖДЫ НЕКИЙ ОТЧАЯННЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК
с обширными связями задумал устроить необычное чаепи-
тие — в честь Мэй Уэст”, выступавшей в то время в одном из
ночных клубов Манхэттена. Разливать чай пригласили леди
Эдит Ситуэлл” — сия титулованная особа приняла приглаше-
ние из любви ко всяческой экстравагантности. Нью-йоркс-
кая элита, взбудораженная предстоящей встречей двух дам
столь широкой и несхожей по своему происхождению из-
вестности, заключала пари.
Молодого человека заранее поздравляли с удачной
выдумкой: «Дорогой, это будет гвоздь сезона!»
Однако все пошло вкривь и вкось. Леди позвонила и,
сославшись на ларингит, принесла свои извинения. К шести
чаепитие было в разгаре; казалось, мисс Уэст также разочару-
ет собравшихся. Рассерженные гости роптали, в семь часов
расстроенный хозяин удалился к себе в спальню. Через десять
минут прибыла почетная гостья, и те, кто остался, были воз-
награждены за столь долгое ожидание. Вознаграждены, но
несколько сбиты с толку. Все знакомые аксессуары были в на-
личии: золотистая шевелюра, глаза в форме ятагана с ресни-
цами-саблями, кожа, белая, как брюхо змеи. Знакомые фор-
мы — песочные часы в ранге Биг-Бена — мечта арестанта. Все
было на месте, кроме самой мисс Уэст.
Та самая Мэй? Не может быть. И все-таки это была она:
неловкая, застенчивая и робкая, неуловимо целомудренная
женщина, чье позднее появление, несомненно, было вызва-
но тем, что она долго топталась у входа, не решаясь позво-
нить. Наблюдая за ее улыбкой, порхающей вокруг губ, точно
ТМ поте
вне
424.
пугливый мотылек, но так и не садящейся на них; слыша, как
она хрипло шепчет «очньпрятно», спасаясь бегством при ма-
лейшей угрозе продолжения беседы, каждый с изумлением
вспоминал неукротимую силу ее сценического «я», его подав-
ляющую, абсолютную органичность. Изъятая из защитной
оболочки своего искрометного искусства, из этого бесполого
символа раскрепощенной сексуальности, она оказалась совер-
шенно беспомощной: длинные ресницы трепетали, точно уси-
ки перевернутого на спину жука.
Только однажды проявила себя иная Мой. На меро-
приятии присутствовала решительная молодая девица, кото-
рая, приблизившись к актрисе, заявила:
— На прошлой неделе я видела «Бриллиантовую Лил»,
это восхитительно!
— Да, милая? Где?
— В музее. В музее современного искусства.
В смятении мисс Уэст поспешила укрыться за манер-
ной бесцеремонностью своей знаменитой маски:
— Что ты несешь, крошка? В ка-аком му-узее?
пуи армстронг
КОНЕЧНО, СЭЧ ЗАБЫЛ. ТЕМ НЕМЕНЕЕОН БЫЛ ОДНИМ
из первых друзей автора этих строк. Я познакомился с ним,
когда мне было четыре, году в 1928-м он, довольно упитанный,
воинственно-счастливый темнокожий Будда, играл на борту
колесного прогулочного парохода, ходившего между Новым
Орлеаном и Сент-Луисом. Неважно почему, но я довольно ча-
сто плавал на этом пароходе, и для меня сладостная ярость
трубы Армстронга, его по-лягушачьи во весь рот «Приди-ко-
мне-крошка» — кусочек прустовского пирожного «мадлен»: пе-
редо мной вновь встают лунные вечера на Миссисипи, тянет-
ся мутный свет приречных городов; звук речных гудков, по-
хожий на зевок аллигатора; я слышу шум рассекаемой паро-
ходом бронзовой реки, слышу всегда, топ! топ! улыбающего-
ся Будду, отбивающего ногой ритм, когда он поет «Солнечную
сторонуулицы», и молодоженов, отплясывающих банни-хаг в
салоне, потных, несмотря натальк, осовевших от контрабанд-
трон от, ———_
НАБЛЮДЕНИЯ
дос
ного самогона. Сэч был добр ко мне, он говорил, что у меня
есть талант, что мне нужно выступать на сцене; он давал мне
бамбуковую трость и шляпу с зеленой лентой и каждый вечер
объявлял с эстрады: «Дамы и господа, а сейчас мы предста-
вим вам одного из славных американских детей, он станцует
для вас чечетку». После представления я обходил пассажиров,
собирая в шляпу пяти- и десятицентовики. Так прошло все
лето, я сделался богат и самодоволен, но в октябре река стала
неспокойной, луна побледнела, меньше стало пассажиров.
Водным прогулкам, а вместе с ними и моей карьере пришел
конец. Шесть лет спустя я написал моему бывшему, ныне зна-
менитому благодетелю из школы-интерната, откуда хотел сбе-
жать, не сможет ли он устроить меня в Коттон-клуб или еще
куда-нибудь, если я приеду в Нью-Йорк. Ответа не последова-
ло, может быть, он так и не получил мое письмо — не важно, я
все равно любил его и люблю.
хэмфри богарт
ЕСЛИ ВНИМАТЕЛЬНО ВСЛУШИВАТЬСЯ В РЕЧЬ ЛЮБО-
го человека, непременно заметишь повторение определенных
слов, ключевых для понимания его характера. У Богарта, чей
едкий тезаурус по большей части был несказанно непечатным,
«барахло» и «профессионал» служили такими вербальными
указателями. Человек глубоко нравственный — с некоторой
натяжкой его даже можно было бы назвать чопорным, — Бо-
гарт употреблял слово «профессионал» как показатель выс-
шей пробы для тех, чье поведение одобрял, — и напротив, «ба-
рахло» в его устах выражало крайнее недовольство персоной,
почти ее развенчание. «Мой старик, — сказал он однажды об
отце, который был уважаемым нью-йоркским врачом, — умер
с долгом в десять тысяч долларов, и мне пришлось выплатить
все до цента. Тот, кто не оставляет жене и детям средств к су-
ществованию, — барахло». Барахлом были также те, кто обма-
нывал жен, не платил налогов, все хлюпики и сплетники, боль-
шинство политиков, большинство писателей, женщины, ко-
торые Пьют, женщины, презиравшие мужчин, которые Пьют;
но первостепенным барахлом считался всякий, кто увиливал
томе; АННиковьнен 4496
от работы, кто не был, в полном смысле этого слова, «про-
фи». Видит Бог, сам Богарт им был. Он мог ночь напролет
просидеть за покером, хлебнуть бренди назавтрак, но на съе-
мочной площадке он всегда появлялся вовремя, загримиро-
ванный и твердо знающий роль (всегда одну и ту же, разуме-
ется, хотя нет ничего более сложного, чем поддерживать зри-
тельский интерес к неизменному амплуа). Нет, никогда в Бо-
гарте не было ни капли этого самого барахла. Он был акте-
ром без теорий (ну, кроме одной: ему должны были хорошо
платить), без норова, но не лишенный темперамента; он по-
нимал, что дисциплина — лучший залог творческого долго-
летия, и благодаря этому столько продержался и оставил
свой след.
эзра поуно
РОДИЛСЯ В 1885-М; МАЛЬЧИШКА ИЗ АЙДАХО. УЧИЛСЯ
в школе; вышвырнут за приверженность богемному образу
жизни «а ля Картье Латен». Вскоре уехал за рубеж — искать
утешения среди родственных душ. В возрасте двадцати трех
лет, распухнув от голода на картофельной диете в Венеции,
опубликовал «А 1ате 5реп!о», свою первую книгу стихов, по-
ложившую начало его горячей дружбе с Йейтсом, который
писал о нем: «Твердолобый упрямец, он не преминет задеть
чьи-нибудь чувства, но в нем, я считаю, определенно есть ге-
ниальность и необыкновенная доброжелательность». Добро-
желательность — это еще мягко сказано! Между 1909 и 1920
годами, сначала в Лондоне, а затем в Париже, он постояннои
систематически всем помогает (именно Паунду Элиот посвя-
тил свою «Бесплодную землю»; именно Паунд раздобыл день-
ги, которые позволили Джойсу завершить «Улисса»). Подоб-
ное великодушие вынудило даже Хемингуэя, не слишком час:
то приветствовавшего в других доброту, написать в 1925 году:
«Итак, на сегодня Паунду нас — крупный поэт, посвящающий
поэзии примерно пятую часть своего времени. Остальное он
тратит нато, чтобы состоялись его друзья — и материально, и
в искусстве. Он защищает их от нападок: он старается, чтобы
выходили в свет их книги, а сами они оказывались на свобо-
ТРУМеНтот——— НАБЛЮДЕНИЯ
до7
де. Он дает им в долг. Он сбывает их картины. Устраивает их
концерты. Пишет о них статьи. Он знакомит их с состоятель-
ными женщинами. Ищет для них издателей. Сидит возле них
ночи напролет, когда те объявляют себя при смерти, и при-
сутствует при составлении их завещаний. Он дает им деньги
на больницу и отговаривает от самоубийства. Но в итоге едва
ли не каждый из них закладывает его с потрохами при пер-
вом же удобном случае».
Тем не менее Паунду удается постоянно издавать пам-
флеты и выпевать миру свои Сапго$ («долгая одиссея творче-
ского духа», — так определила их Марианна Мур” со своей не-
изменной точностью}; делает он также серьезные заявки в жи-
вописи и скульптуре — правда, без особых результатов. Но
теперь его все больше стала занимать экономика. («История,
обходящая вниманием экономику, — сущий вздор»). Он выра-
ботал странные представления по этому вопросу, что его и
погубило: в 1939 году, будучи италофилом и давним поклон-
ником Муссолини, он стал выступать по римскому радио с про-
фашистскими речами. За это в Америке его обвинили в пре-
дательстве; в 45-м до него добрались части американской ар-
мии, продвигавшиеся по Италии. Несколько недель его, слов-
но зверя в зоопарке, озлобленного, заросшего грязью, держа-
ли воткрытой клетке в Пизе, на видуу толпы. Спустя несколь-
ко месяцев, накануне суда по делу об измене, его признали
умалишенным, каким можно счесть всякого человека в здра-
вом рассудке; следующие двенадцать лет он провел в стенах
лечебницы Св. Елизаветы, округ Колумбия. Находясь там, он
опубликовал «Пизанские песни», получил за них Боллинген-
скую премию”, присуждение которой вызвало крайнее нео-
добрение в высоких кругах.
Но как-то раз дождливым вашингтонским днем в ап-
реле 1958-го Паунд — семидесятидвухлетний старик с некогда
огненной, а теперь пепельной бородой и лицом полусатира-
полусвятого — лицом, в складках которого запечатлелась го-
рестная повесть его жизни, — предстал перед судьей по име-
ни Болита Джей Лоус, слушая, как его объявляют неизлечимо
сумасшедшим (но безопасным для окружающих). После этого
Паунд заявил, что всякий, кто может жить в Америке, — сумас-
шедший, и сразу стал готовиться к отъезду в Италию.
мен тото — эссЕ
— 498
Его сфотографировали за несколько дней до отплы-
тия. Высокомерный, насмешливый — крепко зажмурив глаза,
он напевал обрывки какой-то бессмысленной песенки, расха-
живая взад-вперед, словно отмерял шагами длину пизанской
клетки — или клетки, которой оказалась для него сама жизнь.
сомерсет МОЭМ
РАССКАЗЧИК ВРОМАНЕ ДЖ. Д. СЭЛИНДЖЕРА «НАД ПРО-
пастью во ржи», по-юношески самоуверенный Холден Кол-
филд, этот Гекльберри Финн с Парк-авеню, говорил: «А увле-
кают меня такие книжки, что как их дочитаешь до конца — то
сразу подумаешь: хорошо, если бы этот писатель стал твоим
лучшим другом и чтоб с ним можно было поговорить по теле-
фону, когда захочется... Вот например, такая книжка, как «Бре-
мя страстей человеческих» Сомерсета Моэма, — совсем нето:
У меня нет никакого желания звонить Сомерсету Моэму по
телефону. Сам не знаю почему. Просто он не тот человек, с
которым хочется поговорить. Я бы скорее позвонил покой-
ному Томасу Харди. Мне нравится его Юстасия Вай» *. Что ж,
старик Холден мыслит любопытно, но неверно: мистер Моэм
не хочет, чтобы ему звонили, он хочет, чтобы его читали; и
хотя его проза, лишенная личного начала, кажется преснова-
той и вней слишком много ясности и здравомыслия для того,
чтобы захватить публику, он все же добивается своего: совсем
недавно команда аудиторов подсчитала, что ежеминутно он
зарабатывает тридцать два доллара на процентах с проданных
экземпляров. Это, конечно, не означает, что он хороший ху-
дожник, но все-таки — хороший. Будь Холден начинающим
писателем, ему как раз стоило бы позвонить старине Моэму, и
он многому научился бы, потому что мало кто уделяет столько
внимания хитроумным правилам писательского ремесла; знать
же эти правила рекомендуется, особенно если вы, как и боль-
шинство начинающих, собираетесь их поломать.
За последние двадцать лету мистера Моэма было боль-
ше прощальных выступлений, чему сэра Гарри Лодера*": каж-
° Перевод Р. Райт-Ковалевой.
туман ст. МАВЯЮДЕНИЯ
40°
дая его книга объявляется лебединой песней; и по сей день,
восьмидесятипятилетний, он постоянно грозит отправиться
в последнее и величайшее плавание. И если он все-таки собе-
рется в путешествие, то нам останется только прийти на при-
стань и сискренней благодарностью за доставленное удоволь-
ствие пожелать ему счастливого пути.
исак динесен
РУНГСТЕД — ГОРОДОК НА ПОБЕРЕЖЬЕ МЕЖЛУ КО-
пенгагеном и Эльсинором. Среди путешественников ХУШ века
ничем другим не примечательная деревня славилась красотой
своей гостиницы. Эта гостиница, хотя уже больше неслужитпри-
станищем для кучеров и их пассажиров, до сих пор пользуется
известностью как дом почетной гражданки Рунгстеда баронес-
сы Бликсен, она же Исак Динесен, она же Пьер Андрезель.
Баронесса, легкая как перышко и хрупкая, как горсть
ракушек, принимает в пустоватой, сверкающей гостиной со
спящими тут и там собаками, согреваемой камином и кафель-
ной печью: комната, в которой она, эффектное создание, слов-
но сошедшее со страниц одной из своих «Готических новелл»,
сидит, закутавшись в колючую волчью шкуру и британский
твид, на тощих, как у перепелки, ногах шерстяные чулки и
меховые домашние туфли, а шея, способная пролезть в коль-
цо, скрыта воздушным сиреневым шарфом. Годы добавили ей
изысканности, этой женщине-легенде, пережившей приклю-
чения, посильные лишь мужчине с железными нервами: она
охотилась на львов и свирепых буйволов, хозяйничала на аф-
риканской ферме, летала над Килиманджаро на первых опас-
ных самолетах, врачевала масаи; время проявило ее сущность
— так виноград превращается в изюм, а цветок розы — в розо-
вое масло. Даже если вам не довелось узнать ее историю, ба-
ронесса запоминается сразу как Па угале свозе, нечто значимое.
Образ столь многолик, его грани излучают гордое сияние
интеллекта и способности к состраданию, иначе говоря, муд-
рость — что не может быть простой случайностью; равно как
и эти глаза, подтемненные, прячущиеся в норе, не могли до-
статься ординарной женщине.
тРУмеН споте:
ЭССЕ
450
Если посетитель приглашен на чай, баронесса угоща-
ет его легким ужином: сначала херес, затем разнообразие гре-
нок и пестрота мармеладов, холодные паштеты, жареная пе-
ченка, блинчики с апельсиновым вареньем. Но хозяйка не
может разделить трапезу, ей нездоровится, она ничего не ест,
совсем ничего, разве что устрицу, одну клубничку, бокал шам-
панского. Зато она говорит; как большинство людей искус-
ства и несомненно все бывшие красавицы, она достаточно со-
средоточена на себе, чтобы с удовольствием обсуждать соб-
ственную персону.
Уголок ее губ, едва тронутых помадой, кривит улыбка
скорее паралитического свойства, и она говорит по-англий-
ски с британским акцентом: «Да, эта старая гостиница может
поведать о многом. Она принадлежала моему брату, я выкупи-
ла ее; «Последние рассказы» оплатили последний взнос. Те-
перь она моя, полностью. У меня есть идея по поводу этой
гостиницы после моей смерти. Здесь будет птичник, сад, парк,
будет птичий заповедник. Пока я жила в Африке, на моей
ферме вгорах, я даже и не думала, что вернусь в Данию. Когда
я окончательно поняла, что ферма уплывает, что я теряю ее
навсегда, именно тогда я начала писать свои рассказы; чтобы
забыть невыносимое. И во время войны тоже; мой дом слу-
жил перевалочным пунктом для евреев, бегущих в Швецию.
Евреи на кухне и наци в саду. Я должна была писать, иначе
можно было сойти сума, я написала «Пути возмездия», вовсе
не политическую притчу, однако меня позабавило, сколько
людей истолковали роман именно таким образом. Странная
порода нацисты. Я часто спорила с ними, дерзила им. Нет, не
думайте, что я хочу показаться храброй, я ничем не рискова-
ла; они являли собой такое мужское общество, им просто без-
различно мнение женщины. Еще булочку? Угощайтесь, пожа-
луйста. Я наслаждаюсь, глядя, как другие едят. Сегодня ждала
почтальона; надеялась, он принесет новую партию книг. Я так
быстро читаю, что меня трудно насытить. От искусства я пре
бую воздуха, атмосферы. В наши дни выбор очень скуден. Мне
никогда не надоедают книги, которые я люблю, могу перечи-
тывать их по двадцать раз — могу и читаю. «Король Лир». Я
всегда сужу о человеке по его мнению о «Короле Лире». Ко-
нечно, хочется и чего-то. нового, других лиц. У меня талант
тоуменн с. НАВЯЮДЕНИЯ_
деи
дружить, друзья — вот моя высшая радость: путешествовать,
бывать в разных местах, знакомиться с людьми и располагать
их к себе».
Время от времени баронесса действительно путеше-
ствует. Опершись на заботливую руку обреченно веселой мисс
Клары Свенсен, своей давней компаньонки и секретаря («Ми-
лая Клара. Вообще-то я взяла ее на место поварихи. После трех
никуда не годных обедов я набросилась на нее: «Милочка, вы
самозванка. Признавайтесь!» Она расплакалась и сказала, что
она школьная учительница с севера Дании, влюбленная в мои
книги. Однажды она увидела мое объявление насчет кухарки.
Вот и пришла; и хотела остаться. Так как готовить она неуме-
ет, мы условились, что она будет секретарем. Я крайне сожа-
лею об этом решении. Клара ужасающий тиран»), баронесса
отправляется в Рим или Лондон, обычно пароходом («Само-
летом не путешествуешь; тебя просто пересылают как банде-
роль»). В январе прошлого года, 1959, она впервые посетила
Америку, страну, которой обязана своим первым издателем и
читателями. Ей оказали прием, какого удостаивалась, пожа-
луй, только Женни Линд’; по крайней мере, никого из лите-
ратурных знаменитостей не встречали так после Диккенса и
Шоу. Она смотрела с экранов телевизоров и со страниц жур-
нала «Лайф», единственное запланированное публичное чте-
ние переросло в марафон спекулянтов билетами, ей аплоди-
ровали стоя, и никто, Господь свидетель, никогда не был по-
четным гостем на таком бесчисленном множестве приемов
(«Это было восхитительно! Нью-Йорк; ах! Вот, оказывается,
где все происходит! Обеды и ужины, шампанское, шампан-
ское; все были безмерно добры. Приехав туда, я весила 65 фун-
тов, а вернулась домой — 53; врачи не понимали, как я еще
жива, они утверждали, что я уже должна была умереть, но мне
и самой это давно известно, Смерть годами со мной заигрыва-
ет. Нет, мы живем, а Клара — Клара прибавила четырнадцать
фунтов»).
Это приятие огромного возраста и его последствий —
отнюдь не стоическое ожидание конца; проблескивает здоро-
вая надежда: «Хочу закончить книгу, хочу увидеть, как созре-
вают фрукты летом, хочу вновь повидать Рим, Гилгуда” в
Стратфорде, может быть, Америку. Ах, если бы. Почему же я
тооменнстот— 996 —
452
так слаба?», — вопрошает она, теребя смуглой костлявой ру-
кой сиреневый шарф; и этот вопрос, сопровождающийся боем
каминных часов и ворчанием мисс Свенсен, призывает гостя
откланяться и дать баронессе возможность вздремнуть на ку-
шеткеу огня.
На прощанье посетитель может получить в подарок
экземпляр любимой изнаписанных ею книг («Потому что она
о настоящих вещах»), прекрасного романа «Африканская
ферма». Дарственная надпись гласит: «]е героп@га! — Карен
Бликсен».
«]егеропага1», — поясняет она, стоя в дверях, подстав-
ляя щеку для поцелуя, «Я отвечу» — чудесный девиз. Я позаим-
ствовала его у семейства Финч-Хэттанов. Он мне нравится,
потому что я верю, в душе у каждого из нас есть ответ.
Ее собственный ответ был «да» жизни, и ее искусство
вторит этому девизу эхом, которое будет звучать еще долго.
попа
ДА, ПОДАРОК, КАК НИ ПОСМОТРИ, БЫЛ СТРАННЫЙ.
Ужасающий, по правде говоря. Поскольку у меня и без того
хватало питомцев — два пса, английский бульдог и керри-блю-
терьер. Мало того, я почти никогда не чувствовал расположе-
ния кптицам: честно сказать, они неизменно вызывали уменя
гадливость; на берегу, когда чайки то взмывают ввысь, то ны-
ряют вглубь, я (к примеру) могу легко запаниковать и пустить-
ся наутек. Как-то — мне тогда было лет пять-шесть — воро-
бей, влетев ко мне в окно, не мог из него выбраться и метался
по комнате до тех пор, пока я чуть не потерял сознание от
мешанины чувств: там наличествовала и жалость, но сильнее
всего был страх. Вот почему я не без смятения принял рожде-
ственский подарок Грациеллы — уродливого вороненка с без-
жалостно обкорнанными крыльями.
С тех пор прошло двенадцать лет: подарок я получил
рождественским утром 1952-м. Я жил тогда в Сицилии, на гор-
ном склоне, в доме из блекло-розового камня, расположенном
в серебристой оливковой роще; в нем имелось множество ком-
нат и терраса с видом на покрытую снежным колпаком вер-
шину Этны. Далеко внизу в солнечные дни виднелось море,
синее, как павлиний глаз. Дом был очень красивый, хоть и не
слишком удобный, в особенности зимой, когда выли, ревели
северные ветры, когда, чтобы согреться, пьешь вино, и все
равно каменный пол леденит, как поцелуй мертвеца. При
любой погоде — обглоданный ли зимой, обугленный ли солн-
цем — дом был бы не вполне пригоден для жилья, если 6 не
Грациелла, служанка из деревни, — она приходила с утра по-
раньше и не уходила, пока я не отужинаю. Этой приземистой,
чересчур плотно сбитой девице исполнилось семнадцать;
ноги у нее были точно у японского борца — кривоватые, с
мощными икрами. Лицоу нее при всем при том было прехо-
Томе поте
ЭССЕ
4.544
рошенькое: золотисто-карие, как местный домашний бренди,
глаза, щеки румяные; губы — и того румяней; дивный смуглый
лоб; гладко причесанные черные волосы — их, чтобы из стро-
гой прически не выбился ни один волосок, закрепляли два
испанских гребня. Жизнь у Грациеллы была тяжелая, и она,
посмеиваясь и не ропща, работала без передышки: на отца,
первого деревенского пьянчугу, во всяком случае, не из пос-
ледних; на мать, набожную истеричку; на Паоло, старшего
брата, — его она обожала, при том что он не реже раза в неде-
лю поколачивал ее и отбирал жалование. Мы сдружились с
Грациеллой, и, как и следует быть, на Рождество нам предсто-
яло обменяться подарками. Я подарил Грациелле свитер, шарф
и зеленые бусы. Она, повторюсь, одарила меня вороной.
Яуже упомянул, что ворона былауродиной. Нето сло-
во. Она была и ужасная и жалкая разом. Я бы, даже с риском
разгневать Грациеллу, тут же отпустил ее на волю, будь она в
состоянии позаботиться о себе. Но крылья ее обрезали слиш-
ком коротко — летать она не могла; могла лишь ковылять, чер-
ный клюв ее был разинут, точно рот идиота; глаза потускнели
и омертвели. Грациелла, вскарабкавшись на угрюмые вулка-
нические склоны над Бронте, поймала ее в ложбине, где во-
ронам раздолье, — там нет ничего, кроме камней, терний и
корявых деревьев. Грациелла сказала:
— Я поймала ее рыбацкой сетью. В ложбине полным-
полно птиц, я носилась там взад-вперед. Забросила сеть — в
ней запутались две птицы. Одну я отпустила. Другую, вот эту
вот, поместила в коробку из-под туфель. Принесла домой и
обрезала ей крылья. Вороны оченьумные. Головастей попуга-
ев. И лошадей. Если ей расщепить язык, ее можно научить
разговаривать.
‚Нето чтобы Грациелла была жестокой: просто ее, как
и прочих жителей Средиземноморья, страдания братьев на-
ших меньших не трогали. Когда я запретил ей калечить воро-
нин язык, она вскипела и даже потеряла интерес к бедной
птахе; отныне забота о благополучии вороны легла на мои
плечи.
Я держал ее в свободной, совершенно пустой — в ней
не было мебели — комнате; держал взаперти, как безумного
родича.`Я думал: что ж, крылья скоро отрастут, и тогда она
Том
тот‚————_
ОЛЯ
45С
улетит. Но вот настал и миновал Новый год, недели шли одна
за другой, и со временем Грациелла призналась, что ее рожде-
ственский подарок сможет снова вознестись в небеса не рань-
ше чем через полгода.
Мне ворона была противна. Противно было навещать
ее; помещалась она в самой холодной из комнат моего холод-
ного дома, да и выглядела птица такой заброшенной, такой
предельно жалкой. Тем не менее ее одиночество понуждало
меня наведываться к ней — хотя поначалу ее, по всей види-
мости, мои визиты радовали еще меньше, чем меня: она ше-
ствовала в угол, поворачивалась ко мне спиной — молчали-
вый узник, застывший, нахохлясь, между миской с водой и
плошкой еды.
Со временем я, однако, почувствовал, что к моему при-
сутствию относятся не так уж неблагосклонно; ворона боль-
ше не избегала меня, заглядывала мне в глаза, издавала гру-
бые, немелодичные, но вроде бы приветливые звуки — при-
глушенно каркала. Нам стало кое-что открываться касательно
друг друга: я обнаружил, что ей нравится, когда я почесываю
ей голову, она поняла, что меня забавляют ее игривые клевки.
Вскоре она научилась балансировать на ребре моей ладони,
потом — сидеть у меня на плече. Она повадилась целовать
меня — то есть осторожно пощипывать клювом мой подборо-
док, щеки, мочку уха. Все так, и тем не менее она по-прежнему
казалась мне — хотя не исключено, что это я себе внушил, — от-
талкивающей: похоронная масть, птичьи перья наощупь были
мне так же противны, как рыбья чешуя, как змеиная кожа.
Однажды утром — январь шел к концу, но весна в Си-
цилии наступает рано, бутоны на миндальных деревьях уже
распустились, и дымка цветочных ароматов колыхалась над
округой, — однажды утром я обнаружил, что ворона сбежала.
В комнате, где она обреталась, имелись выходящие в сад за-
стекленные двери; ночью они каким-то образом приоткры-
лись, не исключено, что не выдержали напора разгулявшего-
ся в ту пору сирокко, приносившего с собой колкий песокаф-
риканских пустынь. Так или не так, а ворона исчезла. Я про-
чесал сад; Грациелла облазила горный склон. Прошло утро,
прошел и день. К. ночи мы обыскали все, что только можно:
цепкие заросли диких кактусов, могилы на близлежащем
тре тот. —————— 9
—4-565
кладбище, провонявшую мочой летучих мышей пещеру.
Мало-помалу, пока мы гонялись за вороной, до меня дошло:
я очень привязался к Лоле. Лола! Имя всплыло, как молодой
месяц в вышине, его не зовешь, не ждешь, а вот он — тут; до
сих пор я не хотел давать ей имя: дать имя — такое было у
меня чувство, — это признать, что она моя навеки.
— Лола! — кричал я в окно. И в конце концов лег. За-
снуть, как и следовало ожидать, я, разумеется, не смог. Не да-
вали спать такие картины: Лола, в ее горло вонзаются коша-
чьи зубы; рыжий кот утаскивает Лолу в пиршественную пала-
ту некой заляпанной кровью, усеянной перьями пещеры. Или
Лола, пригвожденная к земле, беспомощная, прячется бог
весть где, пока голод и жажда не прикончат ее.
— Л-о-о-о-ла-а-а!
В доме мы ее не искали. А что, если она не покидала
дом или только ушла через одну дверь и вернулась через дру-
гую? Я зажег свечу (электричествоу насто и дело выключалось),
начал обходить комнату за комнатой, и водной изних — гости-
ной, которой мы никогда не пользовались, — свеча выхвати-
ла из темноты два знакомых глаза.
—- Вот ты где, Лола.
Она ступила на мою ладонь; вернувшись в спальню, я
посадил ее на медное изножье кровати. Онаухватилась за прут
коготками и устало спрятала головенку под изуродованное
крыло. Вскоре она заснула, заснул и я, заснули и псы (спле-
тясь клубком перед камином, где едва тлели распространяв-
шие запах эвкалипта поленья).
У псов еще не было случая встретиться с Лолой, и на
следующее утро я не без опасения представил им ее: от них
обоих, в особенности от керри-блю, можно было ожидать чего
угодно. Но раз уж Лола вознамерилась жить с нами, хочешь
не хочешь, а надо было их познакомить. Я поставил Лолу на
пол. Бульдогобнюхал ее расплюснутым, похожим натрюфель
носом, зевнул, но не потому, что не нашел в ней ничего для
себя интересного, а потому, что пришел в замешательство: в
замешательстве псы всегда зевают. Он явно не знал, что пе-
ред ним. Еда? Игрушка? Керри склонился ко второму вариан-
ту. Он потрепал Лолу лапой. Загнал в угол. Она отбивалась,
клевала его морду, каркала так, будто ругалась последними
ТРУМен тоте———— МОЙ
д7
словами, хрипло, злобно. Бульдог струсил; опрометью бросил-
ся вон из комнаты. Даже керри попятился — осел, таращился
на Лолу: недоумевал.
С тех пор псы зауважали Лолу. Выказывали ей всячес-
кое почтение. Она полоскалась в их миске с водой; когда при-
носили еду, не довольствуясь своей, всякий раз совершала на-
беги на их плошки, выбирая все, что ей глянется. На бульдоге
ездила верхом; взгромоздившись на его широкий крестец, ры-
сила по саду, как цирковой наездник на неоседланной лоша-
ди. Вечерами, втиснувшись между псами, располагаласьу ка-
мина и, попробуй они шелохнуться или как-то иначе нарушить
ее покой, вонзала в них клюв.
Лола, когда Грациелла ее поймала, была, по-видимо-
му, совсем юной, едва ли не птенцом. К июню она увеличи-
лась втрое, стала размером с цыпленка. Крыльяу нее отросли
или почти что отросли. Но летать, тем не менее, она не мог-
ла. Вернее, не желала. Предпочитала ходить. Когда псы от-
правлялись на прогулку, Лола вприпрыжку трусила рядом. Од-
нажды меня осенило: а ведь Лоле невдомек, что она птица.
Она мнит себя собакой. Грациелла со мной согласилась, и мы
оба рассмеялись — сочли это милым заскоком, ни она, ни яне
предвидели, что это Лолино заблуждение неминуемо окончит-
ся трагедией: ее настигнет рок, как и всех тех из нас, кто из-
меняет своей природе, упорствует в своем стремлении быть
не тем, кто ты есть.
Не отличайся Лола вороватостью, она и вовсе не
пользовалась бы крыльями. Однако предметы, которые она
имела обыкновение утаскивать: блестящие вещички, вино-
градины и авторучки, сигареты, — обычно помещались до-
вольно высоко; поэтому, чтобы добраться до столешницы, ей
порой приходилось совершать (в буквальном смысле) пры-
жок-перелет. Однажды она стащила вставную челюсть. Зубы
принадлежали гостье, моей нравной пожилой приятельнице,
тонной даме. Она заявила, что не видит тут ничего смешного,
и разразилась слезами. Мы — увы! — не знали, где Лола пря-
чет свою добычу. (Грациелла утверждала, что все вороны —
воровки иу них у всех есть схоронки, куда они сносят укра-
денные сокровища.) Самое разумное было хитрым манером
за-ставить Лолу показать, куда онаутащила челюсть. Лола обо-
трумени _ ВСЕ
4-58
жала золото: неизменно пожирала алчным взглядом золотое
кольцо, которое я иногда носил. Вот почему мы (Грациелла и
я) решили использовать кольцо как приманку: оставили его
после обеда на столе, с которого Лола подчищала крошки, а
сами спрятались за дверью. Едва Лола сочла, что ее никто не
видит, она схватила кольцо и, выбежав из столовой, припус-
тила по коридору в «библиотеку» — унылую комнатенку, зас-
тавленную дешевыми изданиями классиков в бумажных облож-
ках, принадлежавшими прежнему владельцу. Она вспрыгну-
ла с пола на кресло, с него на полку, затем, словно в рассели-
ну на горном склоне, ведущую в пещеру Али-Бабы, протисну-
лась между двумя книгами и скрылась — исчезла, совсем как
Алиса в зазеркалье. Полное собрание сочинений Джейн
Остен — вот где она устроила тайник, в нем, когда мы его
отыскали, в придачу к похищенной челюсти, нашлись давно
потерянные ключи от моей машины (я не подозревал Лолу:
думал, сам их посеял), ворох бумажных денег — тысячи лир,
разодранных на мелкие клочки, они не иначе как предназна-
чались на подстилку ее будущего гнезда, старые письма, мои
парадные запонки, аптечные резинки, мотки бечевки, пер-
вая страница рассказа, который я забросил, так как не мог
найти первую страницу, монетка в один цент, засохшая роза,
хрустальная пуговка...
В начале лета Грациелла объявила о своей помолвке,
ее парня звали Лукино — у него была осиная талия, сальные
курчавые волосы и профиль кинозвезды. Он слегка болтал по-
английски, слегка по-немецки; носил зеленые замшевые туф-
ли и раскатывал на собственной «веспе». Грациелла имела все
основания считать, что отхватила завидного жениха; и все же
меня ее выбор не радовал. Я понимал, что она слишком про-
стодушная и неиспорченная, попросту слишком хорошая для
такого хлюста, как Лукино (его знали за полупрофессиональ-
ного жиголо, обслуживающего одиноких туристов: шведских
старых дев, немецких вдов и вдовцов), при том, что — чего
греха таить — такими делами промышлял в этой деревеньке
неон один.
|
Но радость Грациеллы была так безмерна, что ее —
волей-неволей — приходилось разделять. Она развесила фо-
тографии Лукино по всей кухне — над плитой, над ракови-
поме поте— _поля
439
ной, на внутренней стороне дверцы холодильника и даже на
дереве, растущем за кухонным окном. Роман, естественно,
препятствовал ее заботам обо мне: теперь на нее, как заведе-
но в Сицилии, ложилась штопка жениховых носков, стирка
(нагрузка нешуточная!) при том, что она часами корпела над
приданым — вышивала белье, прилаживала фату. Нередко
на обед мне подавалась тарелка твердых как лед спагетти, на
ужин — холодная яичница. А то и вовсе ничего; Грациелла
вечно норовила уйти побыстрее: в сумерках она встречалась
со своим возлюбленным на площади — они делали променад.
И все же, оглядываясь назад, я не ставлю Грациелле в строку
ее счастье: оно было прологом к самому страшному горю.
Как-то августовским вечером ее отцу (горячо любимо-
му, при всем его пьянстве) был поднесен (американским тури-
стом — кем жееще!) большой стакан неразбавленного джина
с условием выпить зараз, отец осушил стакан — и его разбил
паралич. А назавтра стряслась беда еще более страшная: Лу-
кино, носившийся по деревенским дорогам на своей «веспе»,
задавил на повороте трехлетнюю девочку. Я отвез Лукино и
Грациеллу на похороны; после похорон, по дороге домой,
Лукино не проронил ни слезинки, Грациелла же стенала и
рыдала так, будто у нее разрывалось сердце; я решил, что она
оплакивает погибшую девочку. Но нет, она оплакивала себя,
свою горемычную судьбу: Лукино, по всей вероятности, гро-
зила тюрьма и — наверняка — колоссальные выплаты в возме-
щение ущерба, так что свадьба не состоится, не состоится еще
долго (если состоится вообще).
Бедняга свалилась. Врач предписал ей постельный
режим. Как-то я зашел проведать Грациеллу, узнать, как она
себя чувствует. В надежде подбодрить болящую, я взял с со-
бой Лолу. Вопреки моим ожиданиям, вид птицы поверг
Грациеллу в ужас: у нее вырвался истошный вопль. Она сказа-
ла, что Лола — ведьма, сказала, что у Лолы таюосср1о, дурной
глаз, и что эти две беды: удар, разбивший ее отца, и несчаст-
ный случай с Лукино — козни Лолы, кара за то, что она пой-`
мала ворону и обрезала ей крылья. Грациелла сказала: да, да,
это так; дети и те знают, что в ворон вселяются черные, злые
силы. И:
— В ваш дом я больше ни ногой.
трумени,
_ ЭССЕ
40
Урезонить ее не удалось. Так же, как и ни одну другую
прислугу. Поскольку из россказней Грациеллы соткалась ле-
генда, будто в моем доме тебя беспременно сглазят; будто не
только у Лолы, но и уменя большой силы таюссшо. Ничего
страшнее в Сицилии о человеке сказать нельзя. Хуже того, от
этого обвинения не защититься. Вначале я отшучивался, хотя
ничего смешного в этой истории не находил. Встречные, стол-
кнувшись со мной на улице, осеняли себя крестным знамени-
ем, а за моей спиной складывали пальцы, изображая бычью
голову с рогами — магический знак, имеющий целью обез-
вредить мой злокозненный, наводящий порчу, оправленный
рогом глаз.
Как-то я проснулся среди ночи и решил (сходу) —надо
убираться. Уехать до рассвета. Нелегкое решение: я прожил
здесь два года, и меня не прельщала перспектива — вот так
вдруг — стать бесприютным. Бесприютным с двумя здоровен-
ными псами и не приученной к клетке, чудной птицей. Тем не
менее я набил машину вещами; выглядела она что твой рог
изобилия на колесах: из окон торчали туфли, книги, удочки;
упихнув в несколько толчков барахло, я ухитрился втиснуть
псов. А вот для Лолы места не осталось. Ей пришлось примос-
титься на моем плече — устройство далеко не идеальное: Лола
была пассажиром нервным, и стоило мнерезко повернуть или
крутануть машину, как она клекотала или испражнялась.
Через Мессинский пролив, через Калабрию мы дви-
нулись к Неаполю, к Риму. Такое путешествие приятно вос-
кресить в памяти: порой, в полудреме, передо мной проно-
сятся его картины. Привал в калабрийских горах, непривет-
ливое синее небо, козье стадо внизу, ласкающее слух слабое
попискиванье пастушьей дудочки — и Лола, заглатывающая
хлебные крошки, вымоченные в красном вине. Или мыс Па-
линуро, глухой, окаймленный лесом калабрийский берег, где,
когда мы грелись под еще теплым октябрьским солнцем, из
чащи выскочил кабан, по-видимому намереваясь на нас набро-`
ситься. Никто, кроме меня, не запаниковал — я бросился в
море. Псы не отступили, не отступила и Лола, она хлопала
крыльями, подбадривала псов хриплым карканьем; сообща
они загнали кабана назад в лес. В тот же день к вечеру мы до-
брались до руин Пестума: лучезарный вечер, небо точно еще
одно море, месяцточно корабль на якоре, качающийся в звез-
дистой бухте, повсюду — куда ни глянь — блесткий от лунно-
го света мрамор, разрушенные храмы давно прошедших вре-
мен. Мы спали на берегу, вплотную подступавшем к развали-
нам; вернее, спали они, Лола и псы. Меня изводили комары и
мысли о конечности жизни.
Мы решили провести зиму в Риме, для начала сняли
номер вгостинице (через пять дней администрация выстави-
ла нас, хотя гостиница была далеко не перворазрядная), за-
тем квартиру в доме No 33 на виа Маргутта, узкой улочке, кото-
рую часто писали посредственные художники; славилась она
тем, что ее населяли полчища бесхозных кошек — они юти-
лись в заросших внутренних двориках и питались милостями
выживших из ума старух, хрычовок, ежедневно обходивших
кошачьи дебри, волоча за собой мешки с объедками.
Наша квартира располагалась. на последнем этаже:
чтобы добраться до нее, приходилось преодолеть шесть про-
летов крутой темной лестницы. В ней было три комнаты и
балкон. Снять эту квартиру меня побудил прежде всего бал-
кон; после просторов, открывавшихся глазам с моей сицилий-
ской террасы, балкон имел, несомненно, более чем скромный
обзор, безмятежный и совершенный, как свет от камина: де-
сяток блекло-рыжих, линяло-охряных римских крыш, десяток
окон в доме напротив ( за ними разворачивались сценки се-
мейной жизни). Лоле полюбился балкон. Она практически не
покидала его. Ей нравилось, взгромоздившись на край камен-
ной балюстрады, наблюдать за течением жизни на мощенной
булыжником улице: как старухи кормят маргуттских кошек;
как бродячий музыкант, являвшийся что ни день, дудит на во-
‚лынке до тех пор, пока жители, не в силах дольше терпеть
этот шантаж, нешвырнутему монету; как статный точильщцик
ножей оповещает о своем приходе песней, исполненной ба-
ритоном, донельзя смахивающим на бычий рык (домохозяй-
ки бежали к нему со всех ног!).
Когда солнце вставало, Лола принимала ванну на бал-
конной балюстраде. Для омовений использовалась серебря-
ная супница; резво плюхнувшись в супницу — вода в ней едва
прикрывала дно, — Лола выскакивала и, словно сбрасывая с
туман поте
ЭССЕ
44°
плеч хрустальный плащ, топорщила перья, затем в течение
долгих, напоенных блаженством часов дремала на солнце,
закинув голову, разинув клюв, смежив глаза. Эти картины дей-
ствовали умиротворяюще.
По-видимому, так думал синьор Фиоли. Он садился у
окна — оно выходило прямо на наш балкон — и не спускал с
Лолы глаз, пока она не скрывалась из виду. Синьор Фиоли воз-
будил мое любопытство. Я разузнал, как его зовут, и кое-что о
его жизни. Ему стукнуло девяносто три года, на девяностом
году он потерял дар речи: когда ему требовалось привлечь вни-
мание семьи (овдовевшей внучки и пятерых взрослых пра-
внуков), он звонил в небольшой колокольчик. Во всем осталь-
ном он, хоть и не покидал никогда своей спальни, обходился
без посторонней помощи. Зрениеу него было великолепное:
он видел все, что проделывает Лола, и если она проделывала
что-либо особо забавное или нелепое, его суровое, в высшей
степени мужественное старческое лицо смягчала улыбка. Он
был краснодеревщиком, основанная им мастерская еще функ-
ционировала на первом этаже дома, где он жил; трое из его
правнуков работали там.
Как-то утром, за неделю до Рождества, — с тех пор,
как Лола вошла в мою жизнь, прошел почти год — я налил в
Лолину супницу минеральную воду (она предпочитала купать-
ся в минеральной воде, и чем пузыристее, тем лучше), вынес
супницу на балкон, помахал синьору Фиоли — тот, как обыч-
но, сидел у окна, ожидая, когда Лола приступит к утреннему
туалету, — затем ушел в комнату, сел за стол, принялся писать
письма.
Вскоре до меня донесся призывный звон колокольчи-
ка синьора Фиоли: звук привычный, я слышал его по двадцать
раз на дню, но никогда он не звучал подобно бешеному стуку
смятенного сердца. Я пошел посмотреть, что стряслось, — и
что же я увидел: на балюстраде нежилась разомлевшая солн-
цепоклонница Лола, а за ее спиной полз по-пластунски про-
кравшийся по крышам здоровенный рыжий котяра, и глаза
его горели зеленым огнем.
Синьор Фиоли тряс колокольчик. Я заорал что есть
мочи. Кот выпустил когти, прыгнул. Но Лола — едва ли нев
последний миг — видимо, почувствовала, что ей грозит опас-
поте
полй_
445
ность. Соскочила с балюстрады, упала в пустоту. Обманутый в
своих ожиданиях кот, синьор Фиоли и я следили за ее дико-
винным спуском.
— Лола! Лети, Лола, лети!
Но хоть Лола и расправила крылья, двигаться они не
двигались. Неспешно, величаво, словно за ее спиной открыл-
ся парашют, она планировала все ниже и ниже.
По улице в это время проезжал грузовичок. Снача-
ла я испугался, что Лола приземлится перед ним: опасность
достаточно серьезная. Однако случилось нечто куда худшее,
более жуткое и пугающее. Лола опустилась на мешки, нава-
ленные в кузове грузовика. И там и осталась. Грузовик же по-
катил дальше: завернул за угол и уехал с улицы Маргутта.
— Лола, вернись! Лола!
Я кинулся вдогонку, кубарем скатился с шести скольз-
ких каменных пролетов лестницы; грохнулся; ободрал коле-
ни; потерял очки (они слетели с носа и разбились о стену).
Выбравшись наулицу, я бросился к повороту, за которым скры-
лась машина. Вдали сквозь заволокшую глаза пелену — слезы
боли в придачу к близорукости — я различил, что грузовичок
остановился на красный свет. Но до того, как я до него добе-
жал, задолго до того — красный свет потух, и грузовичок, уно-
сящий Лолу, навеки увозящий ее от меня, влился в поток ма-
шин, бурлящий на площади Испании.
С тех пор, как кот прыгнул, не прошло и пяти минут.
Однако на то, чтобы проделать путь назад, подняться в квар-
тиру, подобрать и спрятать разбитые очки, у меня ушел це-
лый час. И все это время синьор Фиоли сиделу окна, ждал —
налицеего было написано горестное недоумение. Увидев, что
я вернулся, он позвонил в колокольчик, призывая меня вый-
ти на балкон.
Я сказал ему:
— Она мнила себя не птицей.
Он наморщил лоб.
— Собакой.
Онеще сильнее наморщил лоб.
— Она сгинула.
Это он понял. И склонил голову. Склонил голову и я.
белая роза
СЕРЕБРИСТЫЙ ИЮНЬСКИЙ ДЕНЕК. ИЮНЬСКИЙ ДЕ-
нек в Париже, тридцать три года назад. Я стою во дворе Пале-
Рояля, разглядываю высокие окна, гадаю, за каким из них
квартира Колетт”", Большой Мадемуазель" французской сло-
весности. И то и дело посматриваю на часы: в четыре у меня
встреча с этой легендарной писательницей, она пригласила
меня на чай — приглашение я получил благодаря любезно-
сти Жана Кокто -— и это после того, как со свойственной юно-
сти бестактностью сказал, что из всех французских писате-
лей безоговорочно почитаю лишь Колетт, причем это всех
включало и Жида, и Жене, и Камю, и Монтарлана”, не гово-
ря уж о господине Кокто. Разумеется, без великодушного по-
кровительства Кокто великая дама никогда не удостоила бы
меня приглашения: кто я был — всего-навсего молодой аме-
риканский писатель, опубликовавший одну-единственную
книгу «Другие голоса, другие комнаты», о которой она слы-
хом не слыхивала.
Было уже четыре часа, и я поспешил подняться; меня
предупредили, чтобы я не опаздывал и не засиживался: хозяй-
ка дама в летах, к тому же чуть ли не калека — она почти не
встает с постели.
}
Колетт приняла меня в спальне. Я был поражен. По-
тому что именно так и должна была выглядеть Колетт. Как тут
было не поразиться. Рыжеватые, курчавые, даже несколько
негроидные волосы, косо поставленные глаза бездомной кош-
ки, подведенные сурьмой; искусно подкрашенное лицо, под-
вижное, как вода... нарумяненные щеки... тонкие и тугие, как
натянутая проволока, накрашенные губы ядовито-алого, на-
гло-шлюховатого колера.
Да и комната была воплощением затворнической рос-
коши ее более дольних книг, таких, скажем, как «СЬёй» и «[а
тоУмени сте. ———— ПАЯ РОЗЙ
ААС,
Еш 4е Сьёй»”. Июньское солнце не проникало в комнату: бар-
хатные портьеры были задернуты. Я отметил шелковистые
стены. Теплый розовый свет, струившийся из задрапирован-
ных блекло-розовыми шарфами лами. В воздухе, как дымка,
как туман, витал аромат — запах роз в нем мешался с запахом
апельсинов, лайма и мускуса.
Итак, в таком вот антураже возлежала она, опираясь
на груды отороченных кружевами подушек, глаза се горели
жизненной силой, добротой и злорадством. На коленях, точ-
но еще одна шаль, растянулась необычайного серого окраса
кошка.
Однако сильнее всего меня впечатлила в этой комна-
те не кошка и не ее хозяйка. Стеснительность, волнение —
не знаю, что причиной, — только окинув Колетт беглым взгля-
дом, я не мог заставить себя смотреть на нее, вдобавок язык
у меня прилиг к гортани. Вместо этого я сосредоточился на
том, что показалось мне какой-то волшебной коллекцией, от-
рывком сна. Это было собрание старинных хрустальных
пресс-папье.
Их тут было не меньше сотни — они занимали два сто-
ла по обе стороны кровати; хрустальные шары, в которых за-
ключались зеленые ящерки, саламандры, букетики пШебо!!”,
стрекозы, корзиночки с грушами, бабочки, присевшие на па-
поротник, спирали, розовые и белые, голубые и белые, искря-
щиеся точно фейерверк, свернувшиеся клубком кобры с жа-
лом наизготове, прехорошенькие композиции анютиных гла-
зок, роскошных пуансеттий.
В конце концов мадам Колетт сказала:
— Я вижу, мои снежные хлопья вас заинтересовали?
Я понял — еще бы не понять, — что она имеет в виду:
эти предметы чем-то напоминали застывшие навек снежные
хлопья, ослепительные, не подверженные таянию узоры.
— Да, — сказал я. —Они прекрасны. Прекрасны. Но что
это такое?
Она объяснила, что это вершина достижений хрусталь-
ных дел мастеров: стеклянное чудо, сотворенное первыми
«Ангел мой», «Конец ангела» (фр.).
““Мелких цветов (11т1.).
ТОМИ тот, —--—————— 946
446
искусниками величайших хрустальных фабрик Франции —
Баккара, Сен-Луи, Клиши. Взяв наугад одно из пресс-папье,
крупное, на диво красивое, заигравшее тысячью красок, она
показала мне дату — 1842; дата была скрыта в одном из бутон-
чиков.
— Все без исключения лучшие пресс-папье изготовле-
ны от 1840-го до 1880-го. Потом это художество пришло в упа-
док. Я начала собирать их лет сорок назад. Тогда они вышли
из моды, и наблошином рынке можно было отхватить потря-
сающие образцы за сущие гроши. Теперь на первоклассные
пресс-папье цены, конечно же, запредельные. Собирателей
сотни, а экземпляров, достойных внимания, от силы тысячи
три-четыре на них на всех. Вот это, к примеру, — она протяну-
ла мне хрустальный шар размером с бейсбольный мяч. — Это
пресс-папье Баккара. Оно называется Белая роза.
Многогранное пресс-папье невероятной — без едино-
го пузырька — прозрачности было украшено лишь простой
белой розой сзелеными листьями, утопленной точно по цен-
тру шара.
— Что оно вам напоминает? Какие мысли вам прихо-
дят при виде его? — спросила мадам Колетт.
— Трудно сказать. Оно приятное наощупь. Прохладное
иумиротворяющее.
— Умиротворяющее. Да, это вы верно сказали. Я часто
думаю, что недурно было бы унести их с собой в могилу, на
манер фараонов. Но какие образы возникают у вас?
Я повертел пресс-папье в приглушенном розовом све-
теитакисяк.
— Нарядных девушек, идущих к причастию.
Она улыбнулась.
— Прелестно. И очень точно. Теперь я понимаю, что
Жан говорил дело. Он сказал: «Голубушка, не обманись. С виду
это ангельский отрок. Но он не имеет возраста, и ум у него
коварный».
Коварный-то коварный, но не такой коварный, как у
моей хозяйки, — она постучала пальцем по пресс-папье в моей
руке и сказала:
— Слушайте, я хочу, чтобы вы оставили его себе. На
память.
тТрумени тете;
БЕЛЯЯ РОЗЯ_
ДА
И так обрекла меня на гибельную в финансовом от-
ношении судьбу: с этой минуты я стал «коллекционером» и
долгие годы, словно меня кто обязал, не зная ни отдыха, ни
срока, рыскал везде и повсюду — от пышных залов Сотби до
жалких лавчонок старьевщиков Копенгагена и Гонконга — в
поисках прекрасных французских пресс-папье. Времяпре-
провождение весьма дорогостоящее (сейчас цена этих оБ]е(5"
в зависимости от их качества и редкости колеблется от 600
до 15 000 долларов), и за все время, что я за ними гонялся,
мне всего два раза посчастливилось приобрести их задеше-
во, правда, оба раза покупки были неслыханно удачные — и
сверх меры вознаградили меня за множество жестоких разо-
чарований.
Первое приобретение мне посчастливилось сделать в
большой запущенной бруклинской лавке, где торговали ста-
рьем. Я рассматривал хлам и дребедень, выставленные в за-
стекленной плохо освещенной горке, и тут взгляд мой упал на
пресс-папье из Сен-Луи с цветочным узором и накладками
ярко-красного фарфора. Когда я разыскал хозяина и осведо-
мился о пресс-папье, выяснилось, что он понятия не имеет,
ни что это за штука, ни какая ей цена, а цена ей была тысячи
четыре долларов. Он отдал ее за двадцать, и я почувствовал
себя чуть ли не прохвостом, а впрочем, какого черта: мне в
первый и последний раз удалось одержать верх над дельцом.
Второй раз мне так повезло в лонг-айлендском Ист-
Хэмптоне. Я забрел на аукцион, не ожидая ничего особенно-
го, и так оно и оказалось, выставлялись в основном плохие
картины и не бог весть какая мебель из старинного лонг“ай-
лендского дома на взморье. И тут — вот уж чего не ожидал так
не ожидал — среди скопления керамики и маловыразительно-
го фаянса я увидел нечто потрясающее: поистине великолеп-
ное тШебоп пресс-папье в форме чернильницы. Я понял —
вот оно, и в результате усердных поисков нашел дату изготов-
ления: 1840 и инициалы автора К.С. глубоко внутри нижнего
букетика. Открытие это я сделал часов в одиннадцать утра, а
чернильницу выставили на аукцион лишь в три. В ожидании
аукциона я мерил шагами зал вне себя от волнения, прикиды-
* Изделий, предметов ($$.).
тре тоте
справаеть
4.4.8
вая: догадается аукционист или кто-нибудь из публики о том,
какой редкости и ценности эта чернильница, — да на такие
деньги можно было бы дать образование паре сиамских близ-
нецов. Если я вас фраппировал, а, думается, так оно и есть,
могу сказать одно — вот что выделывает с нами собиратель-
ство.
Как бы там ни было, аукционист назначил первона-
чальную цену в двадцать пять долларов, и мне сразу стало ясно:
он явно не знает, что продает; знает ли это кто-нибудь из пуб-
лики — вот в чем вопрос? В зале сидело сотни три людей —
среди них немало с наметанным глазом. Как оказалось, один,
имеющий смутное представление об ее ценности, все-таки на-
шелся: молодой делец из Нью-Йорка — он приехал торговать
мебель, о пресс-папье мало что знал, но ему достало сметки
понять, что перед ним нечто из ряда вон выходящее. Когда
мы подняли цену до трехсот долларов, в зале начали перешеп-
тываться и переглядываться: не могли взять в толк, что тако-
го в этой стекляшке, чтобы отваливать за нее столько денег.
Когда мы дошли до шестисот долларов, всполошился и аукци-
онист, соперник же мой весь взмок; по зрелом размышлении
он заколебался. И пресекающимся голосом поднял цену до
шестисот пятидесяти долларов, я сказал: семьсот — это его до-
конало. После торгов он подошел ко мне и спросил, как я счи-
таю, стоит ли эта штукенция семиста долларов. «Не семиста —
семи тысяч», — ответил я.
Кое-кто, путешествуя, возит с собой фотографии дру-
зей, родных, любимых — и я так делаю. Но в придачу я беру с
собой черный мешочек, куда укладываю шесть пресс-папье,
обернутых — каждое по отдельности — фланелью: пресс-папье,
несмотря на свою тяжеловесность, очень хрупки, к тому же,
подобно склочному выводку братьев и сестер, плохо совмес-
тимы; простейший способ оббить или разбить пресс-папье —
столкнуть их. А раз так — зачем я таскаю их за собой, уезжая
на день-другой в Чикаго или в Лос-Анджелес? А затем, что, если
их расставить, самый унылый и безликий гостиничный номер
сними становится теплым, нестандартным и покойным. И вот
еще зачем: когда уже без четверти два, а сон все не идет, от
созерцания безмятежной Белой розы нисходит умиротворе-
ние, и со временем белизна розы претворяется в белизну сна.
Тоумени ст
6ЕЙЙЯ Р9З#
ДО
От случая к случаю я дарю пресс-папье особо близко-
му другу, и неизменно одно из самых мне дорогих, ибо как ска-
зала Колетт в тот давно отошедший в прошлое день, когда я
отнекивался от ее подарка, говоря, что не могу принять вещь,
столь явно ею любимую: «Мальчик мой, дарить имеет смысл
только то, что дорого тебе самому».
15 «Хладнокровное убийство»
автопортрет
ВОПРОС: ЕСЛИ БЫ ПРИШЛОСЬ ЖИТЬ ВСЕГДА НА ОД-
ном месте — не переезжая, — где бы ты хотел жить?
Ответ: О Господи. Какое жуткое допущение. Намерт-
во прирасти к одному единственному месту... Я, между про-
чим, за последние тридцать лет где только не побывал и дома
имел по всему свету. Но — странное дело — где бы ни оседал: в
Испании, в Италии или в Швейцарии, Гонконге или Калифор-
нии, Канзасе или Лондоне, — я всегда оставлял за собой квар-
тирув Нью-Йорке. Это что-нибудь да значит. Так что, если бы
вопрос встал ребром, я бы выбрал Нью-Йорк.
В: Почему? Он грязный. Опасный. Во всех отношени-
ях трудный.
О: Хм-м-м. Да. Но, хоть я подолгу могу предаваться
уединению в горах ли, на пустынном ли берегу, я по сути,
горожанин. Я люблю тротуар. Как он цокает под моим ша-
гом. Люблю ломящиеся витрины, круглосуточные рестора-
ны; стон ночных сирен — зловещий, но живой; магазины,
куда можно вдруг заполночь ввалиться за книгой или плас-
тинкой.
И в этом смысле Нью-Йорк — единственный в мире
истинный город. Рим — провинциальный и шумный. Париж —
хмурый, надутый и — странно сказать — чересчур пуритан-
ский. Лондон? Все мои американские друзья, которые туда
подались, убийственно талдычат: «Ах, Лондон такой цивили-
зованный город!» Не знаю. Быть абсолютно мертвым, скуч-
ным до предела — это цивилизованно? И вдобавок — Лондон
это же такое захолустье! Каждый варится в собственном соку,
вечно одни и те же лица. Все знают все про твои дела. Там
можно вести лишь две отдельные жизни, не больше.
То ли дело Нью-Йорк, вот настоящий город. Тут ты мо-
жешь двоиться, троиться и множиться, быть сразу десятью
трумени ст. АВТОПОРТРЕТ
ДЕ
разными лицами, иметь сразу десять разных компаний, и ни-
когда они не пересекутся.
В: Ты предпочитаешь людям животных?
О: Я примерно одинаково к ним отношусь. И, между
прочим, я замечал что-то скрыто жестокое в тех, кто всерьез
больше любит собак, кошек и лошадей, чем людей.
В: А сам-то ты не жесток?
О: Бывает. На словах. Сформулируем так: врагу моему,
в отличие от моих друзей, я не завидую.
В: И много у тебя друзей?
О: Семеро, скажем, на кого я могу вполне положить-
ся. И еще человек двадцать, которым я, в общем-то, доверяю.
В: Какие качества ты хочешь видеть в друзьях?
О: Во-первых, чтоб дураками не были. Несколько раз
я влюблялся в глупых, да еще каких; но это дело другое — мож-
но быть влюбленным в кого-то, не имея с этим человеком ре-
шительно ничего общего. О Господи, так большинство и же-
нится, и потому столько несчастливых браков.
Обычно я с лету определяю, можем ли мы с кем-то
подружиться. Это когда не надо заканчивать фразу. То есть ты
что-то начал говорить и вдруг, на середине, понимаешь, что
ему— илией — уже все понятно. Такая разновидность менталь-
но-эмоциональной устной стенографии.
Кроме ума, мне еще важно внимание: я внимателен к
друзьям и хочу того же взамен.
В: И часто тебе приходилось разочаровываться в дру-
ге?
О: Нето чтобы очень. Я вступаю, случается, в заведо-
мо сомнительные отношения (с кем небывает?), но всегда иду
на это с открытыми глазами. Больней тот удар, который за-
стигает врасплох. Меня трудно застигнуть врасплох. Хотя не-
сколько раз я был глубоко задет.
В: Ты человек правдивый?
О:Какписатель—да;ядумаю—да.Авжизни —этокак
посмотреть; кое-кто из моих друзей считает, что, рассказывая
о событии, передавая новость, я склонен кое-что переиначи-
вать, пережимать. Сам я называю это «оживлять». Другими
словами, форма искусства такая. Поэзии и правде порою тес-
но в одной постели.
15*
тТрумени поте
ЭССЕ
Бо
В: Чем ты любишь заполнять свой досуг?
О: Не сексом, хотя бывают у меня периоды вдохнове-
ния. Но когда секс выходит за рамки случайного препровож-
дения времени, он делается чересчур утомителен и дорог, как
последнее определение ни толкуй.
На самом деле я люблю читать. Всегда любил. Мало
кто из современных писателей мне особенно нравится. Хотя
среди наших американцев я зачитывался поздней Флэннери
О’Коннор*®, Норманом Мейлером*', Уильямом Стайроном*”,
Юдорой Уэлти*, Кэтрин Энн Портер“, ранним Сэлинджером.
Ах, да мало ли кем. Мне никак не нравится беллетристика Гора
Видала, но документалист он отличный. То же относится и к
Джеймсу Болдуину. Но в последние лет десять я предпочитаю
перечитывать старое. Испытанное вино. Пруст. Флобер.
Джейн Остен, Рэймонд Чандлер (великий американский ху-
дожник, без дураков), Диккенс ( к шестнадцати годам я пере-
читал всего Диккенса и вот недавно опять полностью прошел
весь этот круг).
Я неравнодушен и ккинематографу, хоть часто удираю
с середины фильма. В кино я люблю ходить только один и
только среди бела дня, при почти пустом зале. Тогда я могу
сосредоточиться на том, что я вижу, и уйти, когда мне забла-
горассудится, ни с кем не обсуждая загодя преимущества та-
кого проекта: подобные обсуждения — в моем случае — всегда
ведут к недоразумениям и ссорам.
Работать я предпочитаю с утра, часов пять, а потом,
если я один в городе, в любом городе, я встречаюсь с кем-ни-
будь из друзей в ресторане (в Нью-Йорке это «Лафайетт», «Га
Сое Ваздие», «У Орсини», Дубовый зал в «Плазе» и, до злопо-
лучной сдачи в аренду,— «Колони»). Многие говорят, что тер-
петь не могут ланч, он их томит, полнит, разбивает им день.
Мой день он только организует. Я могу встретиться кое-с кем
из мужчин, но вообще-то предпочитаю красивых или, по край-
ней мере, исключительно привлекательных, живых и острых
женщин. Я числю в этой категории нескольких очень юных
особ (Лалли Уэймот, Аманду Берден, Пенелопу Три, Луис Ме-
ладо — последняя, увы, замужем за скучнейшим биржевиком).
Хотя вообще-то ни одна женщина не заслуживает самого выс-
шего балла, покуда не выработает в себе стиля, внешности и
трумени с,
АВТОПОРТРЕТ
455,
остроумия вне и помимо легких обольщений юности; и тут в
мой неполный и пристрастный список войдут Барбара Пей-
ли, Слайм Кейт, Глория Гиннес, Ли Радзивилл, Уна Чаплин,
Глория Купер, Филлис Гарриман, Кэй Грэм... — так можно дол-
го продолжать, хотя больше пятидесяти не наберется. Заметь-
те: всеупомянутые — частные, не известные публике лица; что
же до некоторых известных лиц — Гарбо, скажем (весьма эго-
истическая и скучная женщина) или Элизабет Тэйлор (чувстви-
тельная парвеню с неколебимыми, но весьма наивными поня-
тиями: раз уж переспала с мужчиной, обязана идти за него
замуж) — а!иге' их ремесло.
Хотя меня, я знаю, считают очень общительным и хотя
сказанное выше служит, я понимаю, этому подтверждением,
на самом деле я люблю быть один. Люблю быстроходные эле-
гантные машины, уединенные мотели, их агрегаты для моро-
женого, жутковатую безвестность; так что, бывает, сажусь за
руль и, никого не известив, не придумав места назначения,
один-одинешенек качу за тысячу миль. Однажды я обратился-
таки к психиатру; а мне бы вместо этого, откинув верх, мчать
навстречу ветру и блеску солнца.
В: Чего ты больше всего боишься?
О: Не смерти, нет. Конечно, я не хочу мучиться. Но
мысль, что как-нибудь ночью я засну и больше не проснусь, не
очень меня тяготит. Все же какая-то перемена. В 1966-м я чуть
не погиб в автомобильной катастрофе — меня бросило голо-
вой в ветровое стекло — и, хоть был серьезно ранен и уверен,
что, как определил ее Генри Джеймс, «выдающаяся вещь»
(смерть) топчется рядом, я лежал в полном сознании в луже
крови и перебирал в уме знакомые телефонные номера. По-
том я перенес операцию по поводу рака, и по-настоящему про-
тивно в этом было только то, что пришлось бессмысленно
мыкаться неделю со дня, когда был поставлен диагноз, до утра,
когда меня положили под нож.
Честно говоря, мне кажется нелепой и даже непристой-
ной вся эта косметическая и медицинская индустрия, постро-
енная на жажде вечной юности, боязни старости, ужасе смер-
ти. Да кому это надо к чертям собачьим — жить вечно? А выхо-
* Здесь: вид, манеры ($р.).
тТрУмены поте
ЭССЕ _
—454.
дит, почти всем; но это же идиотство. В конце концов, суще-
ствует ведь реально такая вещь, как насыщение жизнью: ког-
да все уже было и тотально повторяется.
Бедность? Фанни Брайс сказала как-то: «Я пробовала
богатство и бедность. Богатство, ей-богу, лучше». Ну, а я не
согласен; во всяком случае, не думаю, что деньги играют оп-
ределяющую роль в чьем-то самоощущении или (глупое сло-
во) «счастье». Я близко знаю немало очень богатых людей (я
несчитаю богатым того, кто не может срочно собрать 50 мил-
лионов долларов в твердой валюте); а кое-кто, когда не в духе,
поговаривает со зла, что с другимия и не знаюсь (на что всего
лучше возразить, что те когда-никогда выдадут чек и уж точно
не попросят взаймы ). Тем не менее яутверждаю: я не знаю ни
одного богатого человека, который был бы больше доволен
жизнью и меньше страдал от ее передряг, чем прочие смерт-
ные. Меня же равноустраиваетто и другое: меблирашка в гряз-
ном закоулке Детройта или старые апартаменты Коула Пор-
тера в «Уолдорф Астории»*°, которые декоратор Билли Бол-
дуин преобразил в некий остров изысканнейшей и тончайшей
неги. Чего бы я правда не вынес, так это золотой середины:
жужжания газонокосилки и оросителя за ранчо с гаражом на
две машины в Скарсдейле или на Шекерс-Хайтс. Но кто, меж-
ду прочим, сказал, что я не сноб? Я говорю только, что бедно-
сти я не боюсь.
Провал? Провал — приправа, сообщающая особый
привкус успеху. Нет уж, наглотался этого яда, этих пуль (осо-
бенно когда работал в театре), теперь увольте, с меня хватит.
Честно говоря, мне с высокой горы плевать, кто там что обо
мне болтает в кулуарах или печатно. Конечно, когда был мо-
лодой, только начал публиковаться — дело другое. Да и сейчас
еще дело другое в одном-единственном случае: злоупотребле-
ние доверием по-прежнему выводит меня из себя. А в осталь-
ном — любая критика, поношение, разгром — так же неинте-
ресны мне, так же от меня далеки, как горы на луне.
В: Так что же тебя пугает?
О: Мысль, что вдруг я утрачу разум. И, пресный, пус-
той, побредутропой безумья и, в соответствии с загадкой дзэн-
буддистов, до конца своих загубленных дней буду слушать од-
норукие хлопки.
ТРОН тот ———
АВТОПОРТРЕТ
сс
В: Что тебя возмущает? Если есть на свете такое?
О: Намеренная жестокость. Жестокость жестокости
ради, физическая и словесная. Убийство. Смертная казнь. Ког-
да бьют детей. Травят животных.
Как-то, давным-давно, я обнаружил, что у моего луч-
шего друга, у восемнадцатилетнего, роман — в полном смысле
слова — с собственной мачехой. Я тогда был потрясен, возму-
щен; что говорить, теперь я не испытываю подобных чувств
и, оглядываясь назад, понимаю, что это, может быть, было
благо для них обоих. С тех пор никакие социально-нравствен-
ные сюжеты меня, разумеется, не удивляют и не возмущают.
Не то пришлось бы возглавить многомиллионный парад до-
морощенных лицемеров.
В: Вот уже шесть лет прошло с тех пор, как ты издал
«Хладнокровное убийство». Над чем ты работал потом?
О: Выпустил отдельной книгой повесть «Гость на праз-
днике». Помогал при создании фильма «Трилогия» — это по
моим трем рассказам: «Воспоминание об одном Рождестве»,
«Мириэм», «Один из путей в рай»; сделал документальный
фильм о смертной казни — «Смертный ряд, США», который
был одобрен на Эй-би-си, но так и не показан в этой стране (в
других — пожалуйста, например в Канаде) по причинам и по-
ныне загадочным и неразъясненным. Недавно кончил сцена-
рий по «Великому Гэтсби» Скотта Фицджеральда — этот по-
чти безупречный короткий роман дьявольски труден для пе-
реработки, ибо напичкан устарелыми реалиями и почти це-
ликом состоит из как бы закулисных сцен. Я лично остался
доволен своим сценарием, однако о продюсерах — «Парама-
унт пикчерс» — сказать этого нельзя; не завидую тому, кто
возьмется все заново переписывать.
«Хладнокровное убийство» отняло у меня почти пять
лет жизни, да еще год ушел на выздоровление — если годится
такое слово; дня не проходит, чтоб на душу мне не легла тень
этого опыта.
Кстати, еще до того, как засел за «Убийство», точней,
едва кончил «Завтраку Тиффани», в 1957-м, я начал готовить
планы и наметки к большому роману, который тогда носил,
как, впрочем, и теперь носит, название «Исполненные молит-
вы», порожденное наблюдением святой Терезы: «Больше слез
пролито из-за исполненных молитв, чем из-за неисполнен-
ных». По-моему, она права: какие бы желания ни исполнились,
им на смену сразу идут другие. Как борзые в погоне за завод-
ным зайцем: им вовек его не догнать. Чего только мы не жела-
ем. На похоронах Роберта Кеннеди была одна его подруга,
оченьблизкий ему человек, и, помню, она рассказывала: «Была
такая жара. Убийственная. А в траве поджидала могила, под
прохладным большим деревом. И вдруг я ему позавидовала.
Позавидовала этой зеленой тишине. Подумала: «Хорошо тебе,
Бобби, слава Богу, можно отдохнуть».
«Исполненные молитвы» — очень сложная по структу-
ре и самая длинная из всех моих книг — втрое длинней, чем
все мои остальные сочинения, вместе взятые. Чуть не весь
последний год меня торопили, надо было кончать поскорей;
но литература живет собственной жизнью; не станет плясать
под чужую дудку. «Исполненные молитвы» — такое колесо о
двенадцати спицах; а вертит его одна исключительно моло-
дая особа, у нее было полсотни романов, могла бы за кого угод-
но выйти замуж, но вот поди ж ты — двенадцать лет любит
мужчину, который ей в отцы годится, но не предлагает ей руку,
ибо женат, а развестись потому не может, что метит и не без
реальных надежд — в президенты.
В: Если быты не выбрал писательства, творчества, кем
бы ты хотел стать?
О: Стал бы юристом. Я частенько об этом подумывал,
и кое-какие юристы, даже один прокурор и один весьма вид-
ный судья, мне говорили, что из меня вышел бы первокласс-
ный адвокат, хотя мой голос, часто обозначаемый как «тон-
кий и детский» (помимо всего прочего), мог бы тут оказаться
помехой.
Аещея бы не отказался жить на содержании, да что-
то никто не рвется меня содержать — во всяком случае, боль-
ше недели.
В: Ты делаешь физические упражнения?
О: Да, массаж.
В: Ты умеешь стряпать?
О: Для гостей — нет. Для самого себя я готовлю всегда
одно и то же. Крекеры и томатный суп-пюре. Или печеную
картошку со свежепробойной черной икрой.
ТРУМени тоте—
АВТОПОРТРЕТ
—н45
В: Если бы «Ридерз дайджест» вдруг заказал тебе ста-
тью для рубрики «Человек, которого невозможно забыть» — о
ком бы ты написал?
О: Божеупаси от такого заказа. Но если... вдруг... хм...
надо подумать. Роберт Фрост, наш поэт-лауреат, — вот весьма
запоминающаяся фигура. Старый негодяй каких свет не ви-
дывал. Я с ним познакомился, когда мне было восемнадцать;
он, кажется, счел меня недостаточно смиренным служителем
у его алтаря. Так или иначе, из-за его хамского письма к Ха-
ролду Россу, тогдашнему издателю «Ньюйоркера», под чьим
началом я служил, меня погнали с первой и последней моей
табельной работы. Впрочем, он, кажется, оказал мне услугу; я
сел и написал свою первую книгу «Другие голоса, другие ком-
наты».
В детстве, до девяти лет, я жилу немолодой и незамуж-
ней родственницы в глухой и дальней части Алабамы. Мисс
Соук. Самой ей было не больше двенадцати лет — по умствен-
ному развитию, чем объясняется ее чистота, робость, стран-
ная, неожиданная мудрость. Я про нее написал два рассказа —
«Гость на празднике» и «Воспоминание об одном Рождестве».
По обоим сделаны телевизионные фильмы, в которых Дже-
ральдин Пейдж играет мисс Соук со сверхъестественным оча-
рованием и точностью. Мисс Пейдж, кстати, тоже человек
незабываемый. Джекил и Хайд; доктор Джекил на сцене,
мистер Хайд вне ее. Тут дело во внешности; она — обладатель-
ница ног совершенней, чем у Марлен Дитрих, и, будучи акт-
рисой, умеет создать иллюзию немыслимого обаяния. В .жиз-
ни же она, Бог знает зачем, упорно прячется под ведьмовски-
ми париками и сверхнелепыми нарядами.
Кстати, я неслишком люблю актрис или актеров. Один
мой друг, кто — не припомню, сказал: «Все актрисы больше
чем женщины, все актеры — меньше чем мужчины». Спорное
наблюдение; но бесспорно объясняющее, по-моему, причину
нашего тотального театрального бума. Только вот беда — боль-
шинство актеров (или актрис) глупы. И — как правило — чем
талантливее, тем глупей. Сэр Джон Гилгуд, милейший из лю-
дей, какая стать, пластика, а голос! Ноувы — в этот голос ушли
все его мозги. Марлон Брандо. Ни один актер моего поколе-
ния не обладает большими природными дарами; но и никто
Туман тоте
ЭССЕ
458
другой не претворяет умственную убогость в такой безвкус-
ный балаган. Исключение, пожалуй, составляет Боб Дилан:
изощренно музыкальный(?) надуватель, корчащий простодуш-
ного (?) революционера и задушевного деревенщину.
Но довольно об этом. И зачем было начинать.
В: Какое самое обнадеживающее слово во всяком язы-
ке?
я
О: Любовь.
В: А самое опасное?
О: Любовь.
В: Тебе когда-нибудь хотелось кого-нибудь убить?
О: А тебе? Нет? Положа руку на сердце? Ну, а я все рав-
но не поверю. Каждый хоть один раз да хотел кого-нибудь
убить. Истинная причина большинства самоубийств — что на
мучителя пороху не хватило. Что до меня, если б желание
могло претвориться в действие, моментально бы укокошил
Джека Потрошителя. Одно удовольствие воображать, как за-
мыслы, планы, удивление, ужас сменяются на лице злодея,
превращенного в жертву. Прелестно успокаивает. И слонов
считать не надо.
Нетак давно мой доктор мне посоветовал перейти на
хобби более полезное, чем прелюбодейство и дегустирование
вин. Спросил, нет ли у меня чего на примете. Я сказал: «Да,
есть — убийство». Он хохотал, я тоже, но я-то не шутил. Бед-
няга и не подозревал, какую чудную готовил я ему кончину,
когда, провалявшись восемь дней с чем-то, весьма смахивав-
шим на холеру, я так и не добилсяу него визита.
В: Каковы твои политические симпатии?
О: Мне нравились несколько политиков, и более сюр-
реалистический компот трудно вообразить. Эдлай Стивен-
сон 7 был мне другом, и неизменно щедрым другом; он умер,
когда мы с ним гостили вместе в одном доме, я, помнится,
смотрел, как слуга паковал его пожитки, и вот, когда чемода-
ны были уложены, но еще открыты, я вошел в комнату и угос-
тился одним из его галстуков — своего рода сентиментальная
кража, ибо накануне вечером я этот галстук расхвалил, и он
мне обещал его подарить. С другой стороны, мне нравится и
Роналд Рейган. Многие мои друзья, когда я так говорю, дума-
ют; что я их морочу. Но это отнюдь не шутка. Стивенсона и
тоумени се АВТОПОРТРЕТ
—45о
Рейгана, людей донельзя непохожих, сближает скромность,
прямота («вот я тебе смотрю в глаза; я весь как на ладони»),
которая редко встречается среди нас, грешных, не говоря уж
о политиках. Пожалуй, сенатор от Нью-Йорка Джейкоб Дже-
витс и губернатор Рейган друг друга недолюбливают чисто ин-
туитивно. На самом деле, я думаю, они легко бы могли пола-
дить и образовать интереснейший политический альянс. (Ко-
нечно, на самом-то деле я вечно нахваливаю губернатора Рей-
гана и сенатора Джевитса потому, что мне нравятся их жены,
хоть те еще более несхожи, чем мужья; миссис Джевитс — та-
кой подшлифованный, однако же неукрощенный шалопай,
женщина-ребенок с неотразимым голосом, и сексапильным
взором, и словарем, свежим, соленым, бруклинским, как сами
волны, плещущиеся о берег Кони-Айленда. Что же до миссис
Рейган — не знаю, в ней что-то есть такое от маленьких амери-
канских городков, что-то из милого прошлого: королева по
пути домой проплывает мимо на цветочном троне.)
Лучше всего я знал двух политиков — президента Кен-
неди и его брата Роберта. Те тоже были совершенно непохо-
жи и не так близки, как принято считать; во всяком случае,
младший брат ужасно боялся старшего...
В: Неужели же нам опять придется слушать про этих
Кеннеди? И вообще, ты уклоняешься от темы, тебя спросили
не о политиках, но о собственных твоих политических сим-
патиях.
й
О: У меня их нет. Я никогда не голосую. Хотя, если бы
позвали, мог бы присоединиться почти к любой демонстра-
ции протеста: антивоенной, за свободу Анджелы Дэвис 88 хва
равноправие женщин и прочее.
В: Будь твоя воля, кем бы ты стал?
О: Невидимкой. Был бы то видимым, то невидимым,
как захочу. Какие возможности! Власть, богатства, несконча-
емые эротические наслаждения!
В: Какие у тебя главные пороки? И добродетели?
О: Пороков у меня нет, в моем словаре и понятия та-
кого не существует. Главная моя добродетель — я человек бла-
годарный. Насколько помню, я ни разу не предал того, кто
был добр ко мне. Но коль скоро искусство есть возмещение
тех радостей, какими нас обделила жизнь, самую живую свою
томе поте
ЭССЕ
4460
благодарность я оставляю тем поэтам, живописцам и музыкан-
там, которые всего более мне возместили. Подлинное произ-
ведение искусства — единственное чудо, высшее волшебство;
все прочее — биология либо арифметика. Уж кажется, я не-
плохо разбираюсь в писательском ремесле; а вот читаю что-
то настоящее, прекрасное и весь плавлюсь в изумлении: ну как
он это делает? Как такое возможно?
В: Вернемся немного назад, и ты сам заметишь неко-
торую непоследовательность в своих ответах. То ты утверж-
даешь, что намеренная жестокость — самый непростительный
грех. То признаешься, что бываешь жесток в разговоре, а то и
вовсе сообщаешь, что лелеял намерения убийства.
О: У того, кто постоянно последователен, голова на-
бита трухой. Моя же голова (изнутри) пусть и являет странно-
ватое что-то, но все-таки там не труха.
В: Предположим, ты тонешь, какие, ты думаешь, об-
разы, согласно классической традиции, пронесутся у тебя в
голове?
О: Знойный день в Алабаме, в году... э-э, 1932-м, зна-
чит, мне восемь лет, я на огороде, кипящем пчелами, волнами
жара, срываю и сую в корзинку репу и пунцовые, скользкие
помидоры. Потом, среди сосен и жимолости, бегу к глубоко-
му, холодному ручью, купаюсь, мою репуи помидоры. Птицы,
птичий оркестр, солнце горит в листве, репа жалит язык: ра-
дость вовеки, аллилуйя. Совсем близко мокасиновая змея вьет-
ся, струится по воде; я не боюсь.
Через десять лет. Нью-Йорк. Военное время, джаз на За-
падной Пятьдесят второй; кабаре «Знаменитая дверь». И там —
моя самая любимая в Америке певица — тогда, нынеи присно —
мисс Билли Холидей %, леди Дэй, Билли, целый сад в волосах,
наркотический взгляд скользит в грубо-лиловом ламповом
свете, губы выжимают слова: «Здравствуй, боль моя, ты снова
здесь, со мной!»
Июнь 1947-го. Париж. В уличном кафе за рюмочкой с
Альбером Камю, он меня наставляет: нельзя так болезненно
относиться к критике. (Эх, не дожил! Поглядел бы на меня
сейчас!)
На Средиземном море, на острове, стою у окна пан-
сиона, оглядываю пассажиров вечернего катера, прибывше-
трумени
АВТОПОРТРЕТ
а
го с материка. Вдруг с чемоданом на пристани — кто-то, кого я
знаю. И так близко знаю. Кто-то, со мной распрощавшийся, и
самым решительным тоном, всего несколько дней тому назад.
Кто-то, кажется, передумал. Что-то будет: драгоценная ра-
дость? Подделка? Или любовь на всю жизнь? (Это она и была.)
Молодой человек с черными зализанными волосами.
Кожаной упряжью руки прижаты к бокам. Дрожит; что-то мне
говорит, улыбается. Я слышу одно: шум крови в моих ушах.
Двадцать минут спустя он, мертвый, болтается на веревке.
Еще через два года. Из апрельских альпийских снегов
я скатываюсь в долину италийской весны.
В Париже, на кладбище Пер-Лашез, стою у могилы
Оскара Уайльда — затененной довольно нескладным Эпстай-
новым ангелом % — едва ли его одобрил бы Оскар.
Париж. Январь 1966. «Ритц». Странный друг приходит
меня проведать с дарами: охапка белой сирени, совенок в клет-
ке. Совенка, оказывается, надо кормить живыми мышами.
Слуга в «Ритце», добрый человек, отсылает его на житье к сво-
ей родне, на ферму в Провансе.
Ох, как бегут, как бегут теперь слайды. Смыкаются
волны. Вечер, осенний сад, я собираю яблоки. Выхаживаю
щенка-бульдожку, смертельно больного чумкой. И щенок ожи-
вает. Сад в Калифорнии. В пальмах прибоем ревет ветер. Со-
всем рядом — лицо. Что это я вижу — Тадж-Махал? Или всего
лишь Парк Эшбери? Или это любовь на всю жизнь? (Не было
ее, нет,— о Господи, неужели?)
И снова все вертится, все назад, назад; моя дорогая
мисс Соук сшивает лоскутное одеяло, и такие на нем вино-
градные гроздья и розы, и все это она натягивает на мой под-
бородок. У постели керосиновая лампа; мисс Соук поздравля-
ет меня с днем рождения и ее задувает.
А вполночь звонит церковный колокол: мне исполни-
лось восемь лет.
И снова — ручей. Вкус сырой репы на языке, летняя
вода целует мое голое тело. И вот тут-то, тут, виляя, танцуя по
пятнам солнца, немыслимо гибкая, смертельная, меня насти-
гает мокасиновая змея. Но я не боюсь; ведь я не боюсь?
ря ребе ечика
вв кафе НАУ ыы
очнь диинолийы
терии илл зу емеае Фжемедонкяе
ибн
рурон у жовПонй
ол ринит
——енот зим онеазокрр дезтожеЗЕОТ«96
оракул иное ов стдаодкта8 ввкОИСЗТ,
Ни Чон
тва ола
И
хак
Ир ОтВ РАВ ОРВИ НР ОБРЯДА йонвжоЯ
увое Неси несоринанолдоланько<
`ормачрик ан жена
ром еРУ трирауеориращр
онемение номов однианний
рез. о лризнаеннсданручий
навечно тонну свьРецоВ ЗВнокикубуоищы Я
пвезвбиануихазву онипочзови ооабаК НФ ЧО
бита руки. вовне бив отрикжииу-и лисуннадамюм
окне“ иияааи Оха "108Г военно жнчЕЙ ^^^
локавЗойлабрт ни поомопоичихь
страецед оао аби —
рсивнанелеуханние итнмиарож орет
РАО
и ин ототвауто мэворот йчадов опти» вЕТО,
_ О; Зиайуоай день в Алобоминов ини фВ дов
зриавонениииинпятен.
в или оберифых коз Финна чируу& ьиова_
ыы,
ееея
ь
ео пкфтадькир РКХ КАД
а ел нечем ти Боле: дали
а
рофеик ааЕНИЕ ВИАи,
|ыы|кинь
лакам ки. 5: Зет
|свкамно»>ыг=ьрркемарчатм‹
м
а
аист
=
езАхридер ИР
а чех”
р
зеаисомеь-ЧмЭм иИннИУ Саи ая
Кофи еек пофткиче =
ии *уча Пребмв оон
й ны уфа. ии ака»
ус их
ы3
И
КОММЕНТЯРИИ
<
р
`- ых аа Зсчворуеониеные *
ЗеЧЕЙК
2а
|=
ма:
с
ч
д22
>Зем р
_ „8+
а
__
>.
жаийврВ
—КоеNo7вхЗАквгии27
В
Е РАНЫЧеО
Вдаа=
*
-БР".ак”даАееВНЗуай:УИ
ы
"очах роте Бе Пао
МОНЫЗЕарАВА > скАб
И
с
аС
-
пекут Рева Не К
ра
3 ева
-.» р те В ка >-57°Ща
|=9—2ы
уе ра
‚5
тух к
и ч.5.
ыи.ооавь=’
ме
аа
ио
яв
йше
и’.
Зи ачнавыг кПа
И
зле Ре к.фл
|
С
р
р
ы
3
(3=И
?
й.
>
р
и®
путь 9
ЗА3%азея}
ИЕН Ух. ит Абу ры
аа
на ЧУ„аЗне == ыы $4
соеьл64 НН
фИ
яя
ХЛАДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО
(М СОШ ВЮОр)
Книга, жанр которой чаще всего определяют как роман-репортаж,
опубликована в 1966 г. Об истории ее создания автор говорил во многих сво-
их интервью, неизменно подчеркивая, что замысел возник в силу случайно-
го стечения обстоятельств: вопреки своим привычкам, Капоте ноябрьским
вечером 1959 г. решил воспользоваться метро, добираясь на другой конец
Нью-Йорка, и купил газету, чтобы просмотреть ее по дороге. Заметка о тра-
гедии, разыгравшейся в штате Канзас, была набрана петитом и затеряна на
далекой газетной полосе, однако именно она сразу бросилась в глаза, как
только писатель развернул свежий выпуск «Нью-Йорк таймс». О том, что
последовало далее, Капоте рассказывает в эссе, фактически являющемся
приложением к книге, — «Призраки в солнечном свете».
' Санта-Фе — город в штате Нью-Мексико; там, где впоследствии
была построена железнодорожная магистраль, в начале ХХ века пролегала
одна из главных дорог, по которым двигались на югик Тихоокеанскому по-
бережью переселенцы после того, как они пересекали Миссисипи.
* Клуб «4С» — одна из многочисленных общественных организа-
ций, созданных методистской церковью для оказания реального содействия
школьному образованию и воспитанию детей в образцово-христианском
духе.
3 День благодарения — национальный праздник, который отмеча-
ется в США в четвертый четверг ноября.
+ Конгрегация методистов, одна из самых многочисленных и влия-
тельных в США (существует с конца ХУШ века), проповедует спартанские
нормы бытового поведения.
$ «Сокровище Сьерра-Мадре» (1947) — фильм режиссера Джона
Хьюстона (1906 — 1987), удостоенный премии «Оскар», классика так называ-
емого «черного» кино, основным материалом которого являются будни пре-
ступного мира.
5 Хитклиф — герой романа Эмили Бронте «Грозовой перевал»
(1847), подкидыш-цыган, мстящий обществу за унижения, на которые оно
его обрекло, и за измену возлюбленной: она подчинилась принятому по-
рядку вещей, требовавшему, чтобы в спутники жизни был выбран человек,
чье единственное достоинство — принадлежность к высшему социальному
кругу.
КОММЕНТАРИИ.
466
7 Найтингейл, Флоренс (1820—1910) — английская медицинская
сестра, прославилась самоотверженностью в Крымскую войну; впоследствии
снискала известность и благотворительной деятельностью.
8 Уичито — город на реке Арканзас, известный своими грязелечеб-
ницами.
У Гремлин — злой гром, которого, по поверью, надлежит остере-
гаться, так как он приносит неудачу.
0 Приграничная жизнь — с конца ХУШ и особенно в первую поло-
вину Х[Х века одним из основных факторов, которыми определялась соци-
альная история США, был «фронтир», или же «граница»: постепенно при-
ближавшаяся к Тихому океану черта разделения между «цивилизованными»
И «дикими» (малонаселенными и находившимися под контролем индейских
племен) территориями. Жизнь на фронтире, созданные там предания и ле-
генды служили неиссякаемым резервуаром мотивов, сюжетов, коллизий,
которые американская литература разрабатывала начиная с романов Фени-
мора Купера. К числу полулегендарных героев фронтира принадлежит и
Баффало Джонс, знаменитый охотник, чья жизнь связана с Канзасом.
и Билли-грэмовская ахинея — по имени Билли Грэма, одного из са-
мых популярных в США проповедников и толкователей Библии; его выс-
тупления собирали тысячи слушателей.
! Даллес, Джон Фостер (1888—1959) — госсекретарь США в 1953 —
1959 гг. — время президентства Д. Эйзенхауэра.
3 Портер, Коул (1893—1964) — американский композитор, автор
популярных песен и мюзиклов.
\ Агорафобия — отвращение к толпе (от греч. «агора» — народное
собрание).
5 Коронер — официальное лицо, следователь, который произво-
дит дознание в случаях, когда имеются основания считать, что смерть носи-
ла насильственный характер.
15 Депрессия — принятое в США обозначение периода мирового
экономического кризиса 1923—1933 годов. По инициативе президента Ф. Д.
Рузвельта для противодействия безработице, которая в эти годы достигла
самого высокого уровня за всю историю страны, было создано Управление
общественных работ, предоставившее сотням тысяч людей рабочие места
на строительстве дорог и домов, привлекавшее нуждавшихся в заработке к
лесопосадкам, проведению разного рода социальных акций и т.п.
7 Ди Маджио, Джозеф Пол — знаменитый бейсболист, чье имя к
50-м годам стало легендой.
8 «Нет человека, который был бы как остров...» — строки из «Ана-
томии мира» (1611) английского поэта Джона Донна (1572—1631), которые
подсказали Эрнесту Хемингуэю заглавие романа о гражданской войне в Ис-
пании — «По ком звонит колокол» (1940).
У «Если кто-то звал кого-то...» — песня на стихи Роберта Бернса;
строку из этого стихотворения Дж. Д. Сэлинджер сделал заглавием своей
повести «Нах пропастью во ржи».
° «Клуб лосей» — благотворительная мужская организация; член-
ство в ней считается престижным, особенно для входящих в американские
деловые круги.
о
ИОММЕНТАРИИ
47
7... в Канзасе нет такого наказания... —- В США каждый штат обладает
правом самостоятельно определять, в какой форме осужденный отбывает
наказание после приговора, вынесенного судом в соответствии с кодексом,
единым для всех штатов.
о полиграфическую экспертиз)... — показания «детекторалжи» запи-
сываются на перфокарте.
** Пул — партия на бильярде.
з Нэш, Огден (1902—1971) — американский поэт, мастер юморис-
тических зарисовок, прекрасно владевший жанрами и формами фольклор-
ной поэзии.
* Харолд Роббинс и Ирвинг Уоллес — в 30—40-е годы основные по-
ставщики бестселлеров, нередко изобилующих не вполне пристойными эпи-
зодами.
* Американский союз гражданских свобод — организация юристов,
задачей которой является следить за неукоснительным соблюдением прав и
свобод, предоставленных конституцией подданным США.
7 Ходатайство БаБеаз согриз — правовое положение, предоставля-
ющее возможность обжаловать приговоры или решения полиции в тех слу-
чаях, когда обвиняемый считает незаконной меру пресечения.
* В канун Дня всех святых (Хэллоуина) принято ходить по улице с
фонарями, сделанными из тыквы (в Шотландии — из репы) со вставленной
в нее свечой.
? Приводим ту же строфу «Элегии, написанной на сельском клад-
бище» (1751) английского поэта Томаса Грея в переводе В. А. Жуковского:
На всех ярится смерть — царя, любимца славы,
Всех ищет грозная... и некогда найдет;
Всемощныя судьбы незыблемы уставы:
И путь величия ко гробу нас ведет!
ПРИЗРЯКИ В СОЛНЕЧНОМ СВЕТЕ
(СНО$ТУ М 5УМИСНТ)
Текст, добавленный Т. Капоте как приложение к «Хладнокровному
убийству» при переизданиях книги после того, как по ней был в 1967 г. снят
одноименный фильм Ричарда Брукса, получивший год спустя Главный приз
Международного фестиваля в Карловых Варах.
КНЯЗЬ В СВОИХ ВЛЯДЕНИЯХ
(ТНЕ РУКЕ 1М Н!$ ВОМЯ!М)
Опубликовано в 1956 г.
3 Фильм «Сайонара» — мелодрама о любви летчика-американца и
танцовщицы-японки (по роману американского писателя Дж. Митчнера,
автора большой серии пользовавшихся популярностью романов на экзоти-
ческом материале или в красочных исторических декорациях), вышел на
экраны в 1957 г.
_КОММЕНТЯРИИ _
—468
\ «Непосвященный» (более устоявшийся перевод заглавия — «Аут-
сайдер») — книга английского писателя Колина Уилсона (1956), анализиру-
ющая феномен отчуждения с использованием многочисленных примеров
из современной социальной жизни.
3? Логан, Джошуа (р. 1908) — американский кинорежиссер, извест-
ный главным образом психологическими драмами («Автобусная остановка»)
и мюзиклами («Камелот»). В 20-е годы стажировался в Московском Художе-
ственном театре.
3 Андерсон, Максуэлл (1888 — 1959) — американский драматург;
наибольшей известностью пользуются его антивоенные и антифашистские
пьесы, а также исторические трагедии в стихах.
34 Марчбэнкс — персонаж пьесы Б. Шоу «Кандида» (1897), поэт, ко-
торый добивался любви героини, однако в конечном счете осознал, что ис-
тинная цель его жизни — художественное творчество.
% Казан, Элиа (1909—1986) — американский режиссер и писатель,
создатель Актерской студии, которая основывалась на системе Станиславс-
кого, постановщик спектакля, а затем фильма по пьесе Теннесси Уильямса
«Трамвай “Желание”»; роль Стэнли Ковальского, сыгранная и на сцене, ив
киноверсии Марлоном Брандо, принесла ему признание и славу.
% Валентино, Рудольф (1895 — 1926) — один из самых популярных
актеров эпохи немого кино, особенно прославившийся ролями роковых
соблазнителей в мелодрамах «Четыре всадника Апокалипсиса», «Шейх»,
«Святой дьявол».
*7 «Мужчины» (1949) — фильм американского режиссера австрийс-
кого происхождения Ф. Циннемана: драма об инвалидах Второй мировой
войны.
% Холден, Уильям (1918-1981) — американский актер. Особенно
известны его роли в экранизации пьесы Т. Уайлдера «Наш городок» (1940)
и в фильме Д. Лина о судьбах английских солдат, оказавшихся в японском
плену, — «Мост через реку Квай» (1957).
3 «Парни и куколки» — американский мюзикл (1955) с участием М.
Брандо и популярнейшего певца Фрэнка Синатры.
% Уэллс, Орсон (1915—1985) — американский режиссер, актер и сце-
нарист, работал в Голливуде с 1939 г., одна из крупнейших фигур в истории
американского кино.
\ Валгалла — в скандинавской мифологии дворец верховного бо-
жества Одина, куда попадают воины, павшие на полях чести.
+2 «К востоку от Эдема» — фильм Элии Казана (1955) по одноимен-
ному роману Дж. Стейнбека. Главный приз на Каннском кинофестивале.
3 Трейси, Спенсер (1900—1967) — звезда Голливуда, особенно изве-
стен ролями в фильмах Ф. Циннемана («Седьмой крест», 1944) и С. Крамера
(«Нюрнбергский процесс», 1961).
* Муни, Пол (1895—1967) — киноактер; начинал в труппе Еврейс-
кого театра Нью-Йорка, в кино с 1999 г., играл роли крупных исторических `
деятеле, знаменитых писателе и ученых (Пастер, Золя, президент Мексики
Бенито Хуарес).
КОММЕНТВРИИ _
46о
> Грант, Кэри (1904—1987) — актер английского происхождения,
на экране с 1932 г. Начинал комедийными и характерными ролями, славы
добился исполнением ролей в фильмах А. Хичкока.
* Пачинко — японский вариант бильярда
НАБЛЮДЕНИЯ
(ОВЪЕВУЯТЮМ5)
Цикл портретов-миниатюр Т. Капоте, представляющих собой со-
проводительные тексты к фотопортретам известного художника Ричарда
Аведона, вышел в 1959 г.
7 Мункачи, Михай, прозвище Михаэля Либа (1844—1900) — венгер-
ский художник.
* Стейхен, Эдуард (1879—1973) — американский фотограф и ху-
дожник.
Рей Ман (наст имя — Эммануэль Реденский, 1890—1976) — амери-
канский художник, фотограф, скульптор, кинорежиссер.
3 Исак Динесен — псевдоним Карен Бликсен (1885—1962), писав-
шей по-английски и по-датски; наибольшей известностью пользуются ее ав-
тобиографические произведения, действие которых связано с Африкой, где
Бликсен жила в юности, до переезда в США, а также рассказы с фантасти-
ческими сюжетами.
51 Дзаваттини, Чезаре (1902—1989) — итальянский писатель, сцена-
рист, теоретик кино.
33 Оппенгеймер, Джулиус Роберт (1904—1967) — американский фи-
зик, один из основных разработчиков проекта, увенчанного созданием атом-
ной бомбы.
53 Бердслей, Обри Винсент (1872—1898) — английский художник,
наиболее известный своими иллюстрациями к Оскару Уайльду и близостью
к декадентским художественным кругам конца ХХ века.
* Виго, Жан (1905—1934) — французский кинорежиссер, близок к
левому авангарду 20—30-х годов, разработал поэтичную стилистику, памят-
ником которой остались проникнуты бунтарским пафосом картины «Ноль
за поведение» и «Аталанта».
55 «Мальтийский сокол» (1941) — экранизация одноименного рома-
на Дэшила Хеммета, первый фильм режиссера Джона Хьюстона, картина,
сочетающая захватывающую детективную интригу с точным многоплановым
воссозданием социальной среды, в которой развертывается действие.
5 Брак, Жорж (1882—1963) — французский художник, один из ли-
деров кубизма, творческий единомышленник Пикассо в 10-е годы.
57 «Имморалист» (1902) — повесть, герой которой во имя исповеду-
емой им идеи бескрайней личной свободы приносит в жертву свой брак, а
затем постигает, что «умение освободиться — ничто, главное — уметь быть
свободным», была программным произведением Андре Жида (1869 — 1951)
и положила начало его европейской известности.
38 В первые недели начавшейся мировой войны французские войс-
ка под командованием генерала Жоффра начали (14 августа 1914) большое
КОММЕНТАРИИ _
470
наступление в Лотарингии, но после огромных потерь у Мюлуза вынужде-
ны были отступить.
53 Ганимед — в греческой мифологии сын царя Троса, похищенный
богами и взятый на Олимп за необыкновенную красоту; стал виночерпием
Зевса.
50 Радиге, Раймон (1903—1923) — французский писатель, известен
своим посмертно изданным романом «Бал графа д’Оржель», действие кото-
рого развертывается в аристократической среде, описанной как олицетво-
рение душевного благородства.
61 Жене, Жан (1910—1986) — французский драматург и прозаик, при
жизни снискавший скандальную славу произведениями, где без умолчаний
изображена люмпенская и воровская среда; посмертно за ним установилась
репутация одного из предтеч новейшей западной литература постмодернист-
ской ориентации.
5? Сати, Эрик (1866—1925) — французский композитор, автор бале-
та «Парад».
63 Орик, Жорж (1899—1983) — французский композитор, автор ба-
лета «Федра».
54 Китон, Бестер (1896—1966) — выдающийся комический актер эпо-
хи немого кино, частый партнер Ч. Чаплина, у которого впоследствии снял-
ся в фильме «Огни рампы» (1952).
5 Маньяни, Анна (1908—1973) — итальянская актриса, чьи главные
творческие свершения связаны с кинематографом неореализма.
6 Гарланд, Джуди (1922—1969) — американская актриса и певица,
много снималась в мюзиклах.
57 Хепберн, Кэтрин (1909—1994) — американская актриса, снискала
известность комедийными ролями, впоследствии стала постоянной партнер-
шей Спенсера Трейси (см. комм. к с. 397).
8 Лоутон, Чарлз (1899—1962) — английский киноактер, много ра-
ботавший в Голливуде.
|
°° Райт, Фрэнк Ллойд (1869—1959) — знаменитый американский
архитектор, один из пионеров зодчества ХХ века.
7 Уэст, Мэй (1892—1980) — американская киноактриса и сценарист,
выступала и на эстраде. Подвергалась преследованиям за чрезмерную откро-
венность некоторых сцен в своих фильмах.
п Ситуэлл Эдит (1887—1964) — английский поэт и критик; часто
совершала поездки с выступлениями по США, шокируя публику экстрава-
гантностью своих костюмов и специфичными литературными пристрасти-
ями. Под конец жизни — пламенная католичка.
? Мур, Марианна (1887—1972) — американская поэтесса, мастер
кратких стихотворений медитативного характера, нередко написанных вар-
хаичных поэтических формах.
^^ Боллингемская премия — ежегодно присуждаемая в США премия
за достижения в области поэзии и поэтического перевода.
^ Сэр Гарри Лодер (1870—1950) — автор и исполнитель баллад на
сюжеты из шотландской старины.
? Линд, Женни (1820—1887) — часто гастролировавшая в США пе-
вица, снискавшая славу «шведского соловья».
_ КОММЕНТАРИИ
д
76
ыС
° Гилгуд, Джон Артур (1904—2000) — английский актер, просла-
вившийся преимущественно исполнением ролей в шекспировских постанов-
ках на сцене и на экране.
ПОпЯ
(ота)
Рассказ опубликован в 1964 г.
БЕПАЯ РОЗЯ
(ТНЕ ШНПИЕ ВО$Е)
Опубликовано в 1970 г.
П Колетт, Габриэль Сидони (1873—1954) — французская писатель-
ница, мастер семейно-психологического романа.
7 Большая Мадемуазель — прозвище Анны Марии Луизы Орлеанс-
кой, герцогини Монпасье (1627—1693), одной из вдохновительниц движе-
ния Фронды.
7 Монтарлан, Анри де (1896—1965) — французский романист и дра-
матург, пропагандист ницшеанства.
АВТОПОРТРЕТ
(5Е\Е-РОВТВЯ!Т)
Опубликовано в 1972 г.
8 О’Коннор, Флэннери (1925—1964) — американская писательни-
ца, связанная, как и Капоте, с духовными и художественными традициями
Юга.
81 Мейлер, Норман (р. 1923) — американский писатель; в 60-е годы
начал активно работать в жанрах документальной прозы, по своему характе-
ру нередко близкой «Хладнокровному убийству».
8? Стайрон, Уильям (р. 1925) — американский писатель, по проис-
хождению южанин. Произведения в документальном жанре составили кни-
гу Стайрона «Безмолвный прах (1977).
83 Уэлти, Юдора (р. 1909) — американская писательница, всю жизнь
тесно связанная с Югом.
8' Портер, Кэтрин Энн (1890—1980) — американская писательница
южного происхождения; ее ранняя проза во многом предвещает тематику и
стилистику первых произведений Капоте.
85 «Уолдорф Астория» — один изсамых фешенебельных отелей Нью-
Йорка.
85 Джекил и Хайд — герой повести Р. Л. Стивенсона «Странная ис-
тория доктора Джекила и мистера Хайда» (1886), который попытался раз-
—_ ___
КоММЕНаРИИ
дю
делить добрую и злую сторону своей личности, живя так, словно в нем объе-
ДИНилисЬ ДВОЙНИКИ.
87 Стивенсон, Эдлай (1900—1965) — американский политический
деятель, соперник Эйзенхауэра на президентских выборах 1952 и 1956 г.,
оба раза проигравший.
% Дэвис, Анджела — активистка движения черных американцев за
гражданское равноправие, занимала экстремистские позиции и была суди-
мав 1970 г. по обвинению вубийстве судьи, но оправдана два года спустя под
давлением общественности.
83 Холидей, Билли (1915—1959) — знаменитая американская джазо-
вая певица, умерла от злоупотребления наркотиками.
%.... Эпстайновым ангелом. — Надгробие Оскара Уайльда выполне-
но английским скульптором-модернистом Джейкобом Эпстайном.
Алексей Зверев
содержание
ХПАДНОКРОВНОЕ УБИЙСТВО (пер. Марии Гальпериной) 7
ЕЕ
призраки в солнечном евете:
съемки фильма «хласднокровное
Убийство» (пер. Марии Гальпериной) 354
КНЯЗЬ
в своих владениях (пер. Инны Стам) 367
наблюдения
ричард авеодон (пер. Владимира Баркова) 411
Эжон хьюстон (пер. Александры Борисенко) 414
чорли чоплин (пер. Натальи Дундиной) 416
пабло пикассо (пер. Евгении Гусляфовой) 417
коко шонель (пер. Анастасии Андриевской) 418
жон нокто и аноре жид (пер. Анастасии Власовой) 419
мэрилпин монро (пер. Олеси Качановой) 421
МЭЙ Уст (пер. Александры Борисенко) 493
пуи армстронг (пер. Татьяны Кузнецовой) 424
хэмфри богорт (пер. Натальи Дундиной) 495
эзра пачна (пер. Анны Полибиной) 496
сомерсет моэм (пер. Александры Урубковой) 498
исак динесен (пер. Татьяны Долматовской) 429
пола (пер. Ларисы Беспаловой) 433
белая роза (пер. Ларисы Беспаловой) 444
автопортрет (пер. Елены Суриц) 450
Алексей Зверев
КОММЕНТАРИИ 465
—— ПруменЦарсоте зона оо.
хладнокровное убийство
РОМАН. ЭССЕ
Директор издательства
А. И. ГаАнтман
Ответственный редактор
М. Е. Топоринский
Редактор
Ю. А. Ульянова
Художник
А. Б. Коноплев
Корректор
А. М. Коссовская
Компьютерная верстка
М. С. Терещенко
Менеджер
Л. Е. Хуторянская
15ВМ 5-93381-052-5
7859331810520
Лицензия ЛР No 066298
от 04.02.99 (Б.С.Г-ТРЕССО).
Лицензия ИД No 05296
от 06.07.2001
(НФ «Пушкинская библиотека»).
Подписано в печать 03.09.01.
Формат 84х108'/...
Бумага офсетная.
Печать офсетная.
Гарнитуры:
ГГС МемВазсегуШе
ГТС Ваирацз.
Усл. печ. л. 25,2.
Тираж 5000 экз.
Заказ No 407.
Издательство
Б.С.Г-ПРЕСС
129090, Москва,
ул. Гиляровского, 1
Тел./факс: (095) 207 53 62
Е-та:В5СРКЕ$$@МТО-МЕТ.ВО
НФ «Пушкинская библиотека»
113184, Москва,
Озерковская набережная, 8
Отпечатано с готовых
диапозитивов на
ГИПП «Уральский рабочий»
620219, Екатеринбург,
ул. Тургенева, 13
Издательство «Б.С.[.-ПРЕСС»
Роман гуль
я унес россию
апология эмиграции
том 1. россия в германии
том 2. россия во франции
том 3. россия в америке
Роман Борисович Гуль (1896-1986) - известный прозаик
и журналист, на протяжении многих лет возглавлявший «Но-
вый Журнал».
Мемуарная трилогия Романа Гуля - итоговый его труд,
уникальное по насыщенности и всеохватности произве-
дение, единственная в своем роде энциклопедия русской
эмиграции.
На страницах воспоминаний прослеживаются несколько
десятилетий жизни эмиграции в Европе и Америке в самых
различных ее проявлениях, характеризуются общественные
и философские течения, рисуются портреты сотен деятелей
русской культуры, которых автор знал лично. Достаточно
сказать, что указатели имен в каждом из томов содержат
более 1000 статей.
Вступительные статьи
и развернутые
‘указатели имен
— О.А.Кофостелев
Издательство «б.С.Г.-ПРЕСС»
михаил ароов, протоиерей
погеноарная ерыонка. портреты
Судьба была благосклонна кавтору этой книги: он вырос
рядом с Анной Ахматовой, запомнил и воспроизвел многое
из быта и бытия великого поэта.
Иосиф Бродский называл воспоминания Михаила
Ардова лучшим из того, что написано об Анне Ахматовой.
Но в «Легендарной Ордынке» и «Портретах» повеству-
ется не только об Ахматовой. Пастернак, Шостакович,
Зощенко, Русланова, Раневская, Эрдман — все они, да и
многие другие знаменитости, бывали в гостеприимной
квартире родителей автора — Виктора Ардова и Нины
Ольшевской.
Эта книга, наиболее полное издание мемуаров М.В.Ар-
дова, содержит большое число редких фотографий из
семейного архива.
Издательство «б.С.Г.-ПРЕСС»
готовится к вытуску:
зиновий воперный
тойноа сИЯ...
пюбовь у чехова
Книга замечательного ученого, специалиста по истории
русской литературы ХПХ-ХХ веков вводит нас в мир
А.П.Чехова. Зиновию Паперному удалось воссоздать
целостный образ Чехова - человека и художника. Ключ к
этой целостности - любовь в жизни и творчестве писателя.
С редким тактом и мастерством переданы в книге характеры
замечательных женщин, с которыми сводила его судьба:
Л.Мизиновой, Т.Щепкиной-Куперник, Л.Яворской,
В.Комиссаржевской, Е.Шавровой, Л.Авиловой, О.Книппер.
Создавашаяся на протяжении многих лет «Тайна сия...»
стала последней работой 3.Паперного.
Издательство «Б.С.Г-ПРЕССЬ
готовится к вытуску.
@льфрео жарри
убю король
и другие произведения
Альфред Жарри (1873—1907) - одна из ключевых фигур
для понимания французской литературы ХХ столетия, писа-
тель, творчество которого легло в основу дадаизма, сюрре-
ализма и театра абсурда. Знаменитый Андре Бретон без оби-
няков называл его гением.
Издание произведений Жарри предпринимается в Рос-
сии впервые. В книгу включены пьесы «Убю король», «Убю
закованный» и «Убю рогоносец», «Альманахи Папаши Убю»,
статьи и выступления о театре, а также романы «Деяния и
суждения доктора Фаустролля, патафизика» и «Супер-
самец».
Книга снабжена объемной вступительной статьей и под-
робными комментариями, в ней воспроизводится множест-
во рисунков (в том числе и самого Жарри) и фотографий.
Составление, общая редакция
и предисловие
— Г.К.Косиков
Комментарии
— С.Б.Дубин
Издательство «6.С.Г.-ПРЕСС»
готовится к вытуску:
роберт грейвс, рафоэлпь потой
иудейские мифы: книга бытия
Эта книга увидела свет в 1964 году. В ней содержится 61
история о тайнах поистине космического масштаба, вклю-
чая мифы о Люцифере, рождении и грехопадении Адама и
Евы, Каине и Авеле, Ное, Вавилонской башне.
Книга продолжает знакомство российского читателя с
наследием английского поэта, прозаика и ученого Роберта
Грейвса (1895—1985), становясь в один ряд суже известными
у нас «Белой Богиней» и «Мифами Древней Греции». Как
всегда у Грейвса, впечатляет объем использованных им и его
соавтором литературных источников - от древнееврейских
текстов до современных работ по антропологии и мифоло-
гии.
Книги издательства «Б.С.Г-ПРЕСС» оптом и в розницу
можно приобрести по адресу:
Москва,
ул. Гиляровского, 1
Тел./факс: (095) 207 53 62
а также в книжном клубе
Дворца спорта «Олимпийский»
(NoNo 128, 17За, 295)
В розницу книги издательства
продаются в следующих магазинах Москвы:
Торговый дом «Библио-Глобус»
Мясницкая, 6
тел. (095) 928-35-67
Московский Дом книги
Новый Арбат, 8
тел. (095) 290-45-07
Дом книги «Молодая Гвардия»
Большая Полянка, 28
тел. (095) 238-50-01
Книжный магазин «Москва»
Тверская, 8
тел. (095) 229-64-83
Книжный магазин «Аа Маголпет»
1-й Новокузнецкий пер., 5/7
тел./факс (095) 951-93-60
В Санкт-Петербурге наши книги можно купить
оптом и в розницу в издательстве «Симпозиум».
Исакиевская пл., 5.
тел./факс (812) 314-84-49; (812) 314-46-13
>
$
к
всаИС
АрК
Еу
При жизни Трумен Капоте был знаменитостью — и по праву. Через
полтора десятка лет после смерти он по-прежнему востребован и чи-
таем. То немногое, что им написано, позволяет говорить о нём как
о литературном явлении первого ряда. В художественной прозе Ка-
поте раньше других обратился к темам, которые затем блистательно
развил Дж.Д.Сэлинджер; в документальной — создал совершенно
особый жанр „невымышленного романа”, проторив дорогу Норману
Мейлеру и Тому Вулфу. Роман „Хладнокровное убийство” увидел свет
в 1966 году и моментально стал мировым бестселлером. Суммар -
ный его тираж превысил 4 миллиона экземпляров — случай беспре-
цедентный для серьёзной, тем более документальной, литературы.
.
ее
и.
з.;
ы
*
У
ОУ}