ПОЕЗІЯ
ѵлдянськоі ykP^ïffif

t/,

ЗА

РЕДДКЦІ6Ю:

ЛІ.БЛЖДНД, AI БРДУНД.Л ПEPB0/H4ЙСЬКОГО,
О СУРкОВД П ТИЧИНИ.п уСЕНКЛ,
лі ушдковд

ДЕРЖЛВНЕ виддвництэо
"Художня ЛІТЕРДТУРД
7ИОСКВД 1939

7.Л0ЭЗИЯ
о

^ТСКОИ Ук₽лй„6/

ПОД

РЕДАКЦИЕЙ:

А1. Б А ЖАНА, Н.БРЛУНД, Л.ПЕРВ0Л1ДИСКОМО,
А СУРКОВА, П.ТЫЧИНЫ,П УСЕНКО,
Н.УШАКОВА

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО

. ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА-

/МОСКВА 1939

*
XyôoMtHUK В. Смирнов

2011137570

ПРЕДИСЛОВИЕ
Книга эта имеет целью ознакомление русского читателя
с послеоктябрьской поэзией Советской Украины. Список пред­
ставленных здесь поэтов и выбор их произведений далеки,
конечно, от исчерпывающей полноты. Все же составители
полагают, что книга показывает в верном освещении лицо
украинской советской поэзии.
Под живительными лучами сталинской дружбы народов
растут и развиваются национальные культуры. Тщетны были
усилия националистов всех сортов и мастей, троцкистов, бухаринцев и прочих слуг фашизма посеять вражду между наро­
дами Советского Союза. Живой обмен творческим опытом
обогащает и укрепляет русскую, украинскую, белорусскую,
грузинскую, еврейскую и другие литературы, национальные
по форме и социалистические по содержанию.
Борьба с национализмом, с призывами к культурной замк­
нутости и обособленности, к ориентации на «психологическую
Европу», под которой скрывалась ориентация на Европу
фашистскую — эта борьба приобрела особенно острые, напря­
женные и затяжные формы на Украине. Чувства лучших
людей своей страны выразил Павло Тычина в полном гнева
обращении к врагам:

Нехай же знають «патріоти»,
Нехай повідомлять «міщан»,—
Не заспокоімось ми доти,
Аж поки з поля весь бур’ян
Не вирвемо.
А вирвем грізно
Багнетом,
Критики мечем.
Клянемось клятвою залізно,
Що ворог жоден не втече.
3

Только поэт, творчество которого уходит своими корнями
в народное творчество, только певец, песни которого обращены
к широким массам трудящихся, достоин имени поэта и певца.
Здоровая тенденция народности пронизывает современную
украинскую поэзию. Речь идет, конечно, не об упрощенстве,
не о примитивизме, а о живой, кровной, глубокой связи со
своим народом, с его мыслями и стремлениями, с его великой
созидательной работой. Плодотворное влияние народной ук­
раинской песни и думы видим мы в творчестве Тычины, Усенко,
Первомайского, Голованивского, Выргана, Крыжанивского’
Малышко, Гончаренко и других. Стихи поэтов формально
более далеких от приемов народной песни (Бажан, Сосюра,
Рыльский, Муратов, Дмитерко, Фомин и др.) — внутренне
связаны с ней неразрывными нитями.
Не менее крепка и плодотворна связь современной украин­
ской поэзии со славными традициями таких поэтов, как Шев­
ченко, Леся Украинка, Иван Франко, как великие певцы
оратского русского народа Пушкин, Лермонтов, Некрасов,
Маяковский, как бессмертные Шота Руставели, Важа Пшавела’
Широкое развитие переводной поэзии на Украине в после­
октябрьский период далеко раздвинуло рамки украинской
словесной культуры, необычайно обогатило язык и мысль
украинского народа. Вольтер и Мицкевич, Шекспир и Байрон,
Гюго и Пушкин, Руставели и Сулейман Стальский, Гейне
и Маяковский заговорили на украинском языке — и это факт
гораздо более глубокого значения, чем кажется на первый
взгляд. Нечего и говорить, как важен постоянный обмен цен­
ностями между современными советскими литературами. Джамоул — родной поэт для всех народов Союза; Маяковский, Ты­
чина, Галактион Табидзе давно перестали быть поэтами только
своих народов. Все они — наши, и это — одно из великих
завоеваний ленинско-сталинской национальной политики.
Тематическое богатство современной украинской поэзии
не может итти ни в какое сравнение с тематикой поэзии до­
октябрьской. Гордый пафос социалистического строительства,
великие образы вождей, пламя и сталь революционных боев,
непримиримая ненависть к фашистскому зверью, к открытым
и замаскированным врагам народа, радостный труд и радостное
творчество, любовь и дружба, могучие победы научной мысли
и искусства, беззаветная преданность советской родине прош­
лое родного края, поле и завод, сад и шахта, горные выси
и зеленые речные долины, — вот о чем поет и звенит украин­
ская поэзия в многоголосом хоре народов СССР
4

В соответствии с тематическим богатством находится и
формально-жанровое разнообразие: наряду с большими эпи­
ческими полотнами (поэма Тычины о Котовском, его же «Ско­
ворода», поэма Бажана о Кирове, историческая поэма Рыль­
ского «Марина», «Трипольская трагедия» Первомайского,
«Остап Горбань» Муратова, поэма о Щорсе Л. Дмитерко и др.)
мы видим и песни, многие из которых звучат уже как народные
(Тычина, Рыльский, Вырган, Усенко, Малышко и многие
другие), и философские медитации, и сильные образы ора­
торской поэзии (Бажан и Первомайский, Голованивский)
и взволнованные лирические признания (Сосюра, Фомин,
Копштейн, Крыжанивский, Гончаренко), и ряд иных жанров
и форм.
Только под руководством коммунистической партии, толь­
ко под руководством гениального вождя народов великого
Сталина возможен такой великолепный взлет литературы, ис­
кусства, науки, какой мы видим во всех концах Советской
страны. Павло Тычина называет сборник своих стихов «Партия
ведет» — и все лучшее, что есть в украинской поэзии наших
дней, можно объединить под этим заглавием. Оно звучит, как
надпись на знамени. Образы Ф. Дзержинского, Серго Орджо­
никидзе, С. М. Кирова, А. М. Горького, Сергея Лазо, Ни­
колая Щорса, подвиг рядовых беззаветных борцов за дело
коммунизма, за счастье народа, — вот что любят, вот о чем
поют современные украинские поэты. И все они постоянно
возвращаются к величайшему имени, которое звучит одина­
ково прекрасно на всех языках народов СССР, — имени това­
рища Сталина:
Пусть поет земля родная
В этот ясный, гордый час!
Слово Сталина меж нами,
Воля Сталина меж нас!

поэзия
советской

укрлины

ПЛ ВЛ О ТЫЧИН4

ЖИВОЙ СОЮЗ СЕМЬИ ЕДИНОЙ

Я сторонюсь чужих и чуждых
Болот родимых, мелких бродов,
Сияет радугою дружбы
Мне единение народов.

Оно такой встает вершиной,
Оно таким дыханьем дышит:
Ударишь громом в сердцевину —
И гром другой в горах услышишь.
И гром другой взрывает дали,
И радуется, молодея,
Что встала радуга из стали,
Сердца народов дружбой грея.

И сам ты вдруг, — как гром над кровлей,
Как молниями озаренный,
Как будто выпил на здоровье
Из родника воды студеной.

Ой, выпил, выпил да утерся,
И припадаешь снова, снова,
И открываешь первородство
В глубинах языка чужого.
9

Его коснешься ты — все мягче,
Все легче он тебе сдается,
Хоть слово сказано иначе,
Но суть в нем наша остается.

Как будто так: в руках подкова
Упругая все гнется, гнется,
И разом вдруг — чужое слово
В родной язык родным ворвется!
То не язык, не просто звуки,
Не слов блуждающие льдины,
В них слышен труд, и пот, и муки —
Живой союз семьи единой.

В них шум лесов, цветенье поля,
И волны радости народной,
В них разум класса, кровь и воля
От давних дней и по сегодня.

И вносишь ты чужое слово
В язык прекрасный и богатый,
А это входит все в основу
Победы пролетариата.
1936

ПАРТИЯ ВЕДЕТ

Так пускай себе как знают
Злобствуют и погибают, —
Нам свое творить:
Яму выроем большую
Для буржуев, — всех буржуев
Будем, будем бить!
Будем, будем бить!

Не везде ль, не всюду ль ясно,
Что колонны наши властно
На врагов идут.
Наши честные колонны
Беднякам и угнетенным
Руку подают!
Руку подают!
Оживляем горы, воды,
Расширяются заводы,
Не пойдем мы вспять!
Слава пятилеток наших
Для пустынь, каналов, пашен,
Как родная мать,
Собственная мать.

Наша Армия заслоном
Встала по своим кордонам,
В небе славный флот.
Он стреляет, сеет, носит,
Он Республику возносит
До иных высот!
До иных высот!
11

Против всех преград надежен
Порох нашей молодежи, —
Помощь нам идет:
Дети большевистской эры
Пионеры, пионеры...
Партия ведет, —
Всех она ведет.
Не на Рейне, не на Марне,
В МТС все лучезарней
От газет и книг.
Мы тревожим мир и атом,
Управляем стратостатом.
О, прекрасный миг!
Несравненный миг!
С чем сравнить мгновенья эти!..
Нет сильнее нас на свете,
Нет такой страны.
Мы планируем и строим,
Мы идем одной волною.
Дружбой мы сильны!
Дружбой мы сильны!

Так пускай себе как знают
Злобствуют и погибают, —
Нам свое творить:
Яму выроем большую
Для буржуев, — всех буржуев
Будем, будем бить!
Будем, будем бить!
1933

ПЕСНЯ О КОТОВСКОМ

А я шляхту перебью
На шляхах на Львовских.
Как махнул ее в бою
В жарком, августовском
Саблею да саблею,
Саблею Котовский!
За Советы мы идем,
Прочь, белополяки!
Чтобы в наш да светлый дом
Влез пройдоха всякий, —
Брешете да брешете,
Брешете, собаки!

А Пилсудский хвастал: «Юж
Естем круль Кийовски...»
А его по шапке тут
Полк Белоцерковский, —
Саблею да саблею,
Саблею Котовский!
Слышим слово Ленина:
Жить Украине!
Слышим слово Сталина:
Жить в семье единой!
С Лениным, Сталиным
Мы непобедимы!
Эй, Пилсудский, не спасти
Тебе матки-бозки!
Не тебя ль перекрестил
13

Да в «князь Олуховский» —
Саблею да саблею,
Саблею Котовский!
За Советы мы идем,
Прочь, белополяки!
Чтобы в наш да светлый дом
Влез пройдоха всякий,—
Брешете да брешете,
Брешете, собаки!

Топай, топай по домам
«От можа до можски»,
Стукнет вас по черепам,
Спутает прически,—
Саблею да саблею,
Саблею Котовский!

Слышим слово Ленина:
Жить Украине!
Слышим слово Сталина:
Жить в семье единой!
С Лениным, Сталиным
Мы непобедимы!

ФЕЛИКС ДЗЕРЖИНСКИЙ

Он — жар в огне, он — мужество в металле,
Он — враг всего, что дни мертвит живые,
Отважный и живой.
Товарищ Сталин
Назвал его «Гроза буржуазии».
Как не грозить, когда в недолю злую
Судьба людей навек была зажата!
Он подымал готовность боевую,
Бесстрашный рыцарь пролетариата!
Тут саботаж, а там локомотивы
Расхлябались. Что делать? Был он чистым
Как человек, и знанья перспективы
Он требовал от каждого чекиста.
Чтоб твердо знал, где скрытый враг, где явный,
Чтоб честным был, решительным, ведущим,
Чтоб скромным был... Тогда победой славной
Вредить врагов отучим мы, отучим!

Железный Феликс отучал! Химеры
О нас плели, кто были в лаке, в лоске
Укрытыми: меньшевики, эсеры —
Буржуазии черной подголоски.
Железный Феликс отучал! Рукою
И белых брал и черных, -— как ни злись там!
Он ни минуты не давал покоя
Желто-блакитным националистам.
15

И по его следам, прямым и точным,
Победа шла. Он весь — горенье класса,
Дыханье революции, рабочим
Всю жизнь до смертного он отдал часа.

Ни каторга Сибири царской, дикой,
Ни каземат варшавского централа,
Ни высылки, — ничто его великой,
Чистейшей веры не поколебало.
Он твердо верил в, лучшую на свете,
Большую правду. Он, непобедимый,
Железный, он всегда был нежен к детям
И к женщинам, народа сын любимый.
Таков весь облик рыцаря. Глубоко
Его запомним сердцем. Чтобы снова
И снова он светил нам... Что? Шпионы?
Враги опять? Поплатятся жестоко
И наземь рухнут. Мы идем, суровы,
Суровы, непреклонны!
1937

ПЕСНЯ ПРО КИРОВА

Зелен сад-виноград.
Славен город Ленинград!
Ты нам вымолви слова
Про Сергея Кирова!
Слава, честь большевику,
Что он в городе Баку
В трудовой, единый стан
Кличет тюрок и армян!

Красно
Нам от
Раз мы
Все мы

знамя взнесено,
партии дано!
вместе, значит, вместе
сходимся в одно.

Сланец, торф и металл,
Беломорский канал!
Ты нам вымолви слова
Про Сергея Кирова!

Слава, честь большевику,
Что на трудном на веку,
Был трибуном и бойцом —
С мудрым светлым лицом!

.

Красно
Нам от
Раз мы
Все мы

знамя взнесено,
партии дано!
вместе, значит, вместе
сходимся в одно.

Зелен стан, красен стан,
Славен край наш Дагестан!
Поэзия сов. Украины

П

Ты нам вымолви слова
Про Сергея Кирова!

Слава, честь большевику,
Что в родном своем полку
В битвах знамя не склонял,
Нас от пана вызволял!

Красно
Нам от
Раз мы
Все мы

знамя взнесено,
партии дано!
вместе, значит, вместе
сходимся в одно.

Нивастрой и Свирьстрой,
Трудовой, прекрасный строй!
Удается все, бежит, —
Только жить бы, только жить!

Слава, честь большевику,
Что на трудном на веку
Все детали понимал
И любимым нами стал!
Красно
Нам от
Раз мы
Все мы

знамя взнесено,
партии дано!
вместе, значит, вместе
сходимся в одно.

Ой, Нева, ой, река,
Где ты, жизнь большевика?
Пулей гада и врага
Ты убит из-за угла.
Поклянемся крепко вновь:
Мы отплатим им за кровь!
За бойца, за сталинца
Всех побьем их до конца!

Красно
Нам от
Раз мы
Все мы

знамя взнесено,
партии дано!
вместе, значит, вместе
сходимся в одно.

НА ПЛОЩАДИ

Как на площади у церкви
Революция шумна.
Слышны крики: — Выбираем
В командиры чабана!

До свиданья! Ждите воли!
Все по коням, все вперед!
Закипело, зашумело —
Только флагов вихрь цветет...
Как на площади у церкви
Мать печальна не одна:
Освещай же им дорогу,
Ты, высокая луна!

Речь вкруг церкви умолкает.
Пыль несется прочь...
Вечер.
Ночь.
1919

2*

19

НА МАЙДАНЕ

На майдане возле церкви
Революция идет.
_ Пусть пастух, — все закричали,
В бой громаду поведет!

— Ну, прощайте, ждите воли!
И уже вдали, вдали
Флаги, поднятые круто,
Развеваясь, расцвели.
На майдане возле церкви
Матери стоят гурьбой:
— Освещай дорогу, месяц,
Сыновьям, идущим в бой!
Над майданом пыль струится,
И давным-давно
Сутемки.
Темно.
1919

20

ОЙ, УПАЛ МОЙ ДРУГ с коня

Ой, упал мой друг с коня
И припал к снегам.
Слава! Слава! — докатилось
И легло к ногам.
И донес тогда он руку
К сердцу своему.
Был бы рад еще такую
Пережить зиму.

Ой, рубили ворогов
Да на всех фронтах!
Сел на грудь, закаркал ворон
Черный ворон-птах.

Грянул революционер —
Зашатался свет!
Умирая в чистом поле,
Всем послал привет.
1919

ПОВСТАНЦЫ
(Исторический эпизод)

Ну, переждали? — и гайдаі Пора собираться в дорогу!
Где-то там ждет Конецпольский, и нам-то, сказать, не сидится.
Громко он крикнул в дубраву: «По коням, казаки, по коням!»
Крик его лес пробудил и пошел от подводы к подводе,
Брызнув росой дождевой, далеко где-то громом скатился.
Двинулись, вышли повстанцы, аж лес зашумел по вершинам.
Кто впереди это едет, не едет — летит, словно сокол?
Избранный вновь атаман на коне вороном, быстроногом.
Сколько повстанцев за ним! — и туда и сюда растянулись,
Скачут лавиной сплошной, оглянуться — и краю не видно,
Один за другим, все на конях, и песни поют, распевают,
Только обоз далеко по дороге змеей изогнулся.
То поднялась голытьба за свободу, за честь и за землю.
Стали паны по квартирам, и нет от них людям проходу.
Будет страдать Украина, пока голытьба не поможет,
Даст она трепку панам — расквартирит, пошлет их на небо!
Эх, и тряхнет, как тряхнул их Трясило во Корсуне-граде!
Едут повстанцы, смеются, туда и сюда растянулись,
Один за другим, все на конях, и песни поют, распевают.

Вдруг атаман приподнялся: виднеется что-то над шляхом,
Что-то растет в отдаленьи, как мак полевой колыхаясь.
«Братья! — сказал атаман. — Мы грозу переждали в дубраве;
Спрячемте люльки да встретим грозу еще в поле открытом. •
Вы заходите им сбоку. А вы отойдите в ту балку.
Мы укрепимся вот здесь. Да подводы пусть ближе подъедут».
Как он сказал, так и вышло, а мак все цветет, приближаясь,
22

Мак приближается, ширясь, и топот копыт нарастает...
Стали. Окутались дымом — и целятся вновь по обозу.
Выстрелил сам атаман тут, — и лях на коне зашатался.
Гостинец послали все вместе, — за ним еще двое упало.
Ой, как приступят поляки, как кинутся в битву, что звери...
Света не видно! — как будто вот-вот и сметут, опрокинут.
Только не спали повстанцы, зашли они сбоку внезапно,
Сразу ударили те, что в овраге таились глубоком.
Ну-ка, держитесь, паны, забывайте назад все дороги!
Туча на тучу пошла, будто солнце с утра не всходило.
Тут уж и ружья замолкли: схватились рубиться, бороться.
Горлом хрипела земля, запеклась она черною кровью.
Только все звякают сабли, глаза все по-волчьи сверкают.
Вырвется крик или ржанье, и снова все в шуме сольется.
Долго борьба продолжалась — и вот уже всех порубили.
Выпали сабли из рук. И сказал атаман: «Может, хватит?»
Молча сходились, и вытерли сабли, и тяжко дышали.
Тихо вповалку лежало кругом многоцветное поле.
— Хватит! Как будто неплохо. Сложили на отдых бесславный
Панство лихое. Не встанет. Вовек. А своих схороните.
Сделали так, как сказал он. Высокую тут же могилу
В поле насыпали, братьев навеки своих схоронили.
Двинулись, вышли повстанцы — могила видна издалека.
Вечер над ней неутешный. Облако цвета китайки.
1921

ПЕРВАЯ ПЕСНЯ ТРАКТОРИСТКИ
Как Олеся Кулик убегала на
курсы

Дым-дымок от машин,
Как девичьи лета,
Не тот, что был, Миргород,
Хорол-речка — не та.

Летом — вся работа в поле,
А как снег постлал постель,
Я товарищей просила
Записать меня в артель.
Ой, артель моя «Троянда»,
Маркизет, мадепалам!
Вышивала я узоры
С тревогою пополам.

С тревогою — ну и странно!
С тревогою — вот смешно!
Только близко загрохочет,
Так и высунусь в окно.
А оно — ничуть не странно:
Ведь меж наших вороных
Стали кони попадаться,
Непохожие на них.

Не травою их питают,
Им не надобен овес,
Они ходят, как летают,
Заезжают в МТС.
24

Дым-дымцк от машин,
Как девичьи лета,
Не тот, что был, Миргород,
Хорол-речка — не та.
Тут игла моя упала,
Перепутался узор,
Я бежала, догоняла —
Поглядеть на них в упор*.

В МТС их все встречают,
Обступают в тесный круг,
По плечам их с лаской треплют,
Называют нежно: друг!

К трактору я протолкалась.
Красно солнце! Свет ты мой!
Ой, как хочется учиться,
Чтоб вести его самой.

Отпустите ж меня, мама,
Кто внушил вам это зло!
Я ж на курсы трактористов
Во Поповку, во село!
Мать с укором: бога бойся!
Я в ответ ей: это ж стыд!
Долго ль будут меня мучить
Ваши рясы да Тресты?!

Дым-дымок от машин,
Как девичьи лета,
Не тот, что был, Миргород,
Хорол-речка — не та.

Мать упорна: и не думай!
А я тоже: убегу!
Раз я раным-рано встала —
Ни следочка на снегу.
В самом плохоньком пальтишке,
В старом, стиранном платке
25

Подалась я на Поповку,
Что дымит невдалеке.
Только мост перебежала, —
Не бубенчики ль звенят?
Не по звону, а по песне
Узнавала я ребят.

Перевились голосами
Радостно да весело.
— Что, курсантов не узнала?
Мы в Поповку, во село!
Я гляжу — себе не верю:
Все свои, соседние.
— Садись с нами, комсомолка
И поедем, едем — дем —
Дым-дымок от машин,
Как девичьи лета,
Не тот, что был, Миргород,
Хорол-речка — не та!
1933

ВТОРАЯ ПЕСНЯ ТРАКТОРИСТКИ

Как Олесю Кулик бабы землей
забросать хотели

Кому шутки, прибаутки,
А вот мне не все равно:
На Керменщине есть поле —
Тридцать лет не орано.
Целых тридцать... Комсомольцы!
Не к лицу сейчас покой.
Мы вспахали, мы взорали
Все за Шахворостивкой.

Так скорей поедем дальше,
Двинем армию свою,
Вспашем брошенную пустошь —
Твердую, ленивую.
Нас четыре тракториста
С бригадиром впереди —
Только сели на машины,
А земля уже гудит...

Непонятно трактористам,
Трактористам невдомек:
— Что вы, собственницы-бабы,
Стали делу поперек?
А навстречу пьяный лодырь
Из степных бредет сторон.
Говорит — как бьет в цимбалы,
А идет — как пляшет он.
27

Эй, давайте, бабы, топать,
Хватит и на них потопа.
Обниму вас, полюблю
Да в горилке утоплю!

Кому шутки, прибаутки,
А вот мне не все равно:
На Керменщине есть поле —
Тридцать лет не орано.
Ох, какую волю надо:
Все обдумай, все осиль!
... Выводи свою машину
Первым, Яшный Василь.

Трактор Василя выходит —
Только что-то с ним не так...
Бабы тут затанцовали:
Чудо бога, христа-бога,
Чудо господа-христа.
Ох, какую волю надо,
И крепка же молодежь!
...Джунь Андрей, свою машину
Ты за Василем ведешь.

Трактор Джуня выступает —
Только что-то с ним не так...
Бабы тут затанцовали:
То святого христа-бога,
То святого духа знак!

И давай они плеваться,
Бранный разговор вести.
...Комсомольцы! Укрепляйте
В мир бесклассовый мосты!
И от бога, и от худа
У панов была причуда:
Знание и техника
Вовсе не для бедняка.

Стойте, — думаю,— устрою,
Я устрою бабам пляс.
28

Рычаги я отпустила,
Начинаю в самый раз.
Кому шутки, прибаутки,
А вот мне не все равно:
На Керменщине есть поле —
Тридцать лет не орано.

Бабы же: креститесь, люди!
Раз кончать, так уж кончать,
Дергай и ломай машину,
То ж антихри — то ж антихри —
То ж антихриста печать.
Трактор тут как дернет,' гонит
Всю ватагу со степей,
Полетели, покатились,
Кто в крапиву, кто в репей.
Бабы тут земли набрали,
И за мною всей толпой.
Сколько грязи накидали
Тут и там на трактор мой.
И в лицо мне комья мечут,
И кричат мне: стоп да стоп,
Вам со стариной тягаться?
Ахти, боже, христе-боже,
Да пошли ж на них потоп!
Над горилкой, над потопом.
Над бессмысленным их топом
Пан смеялся им в лицо,
Попиваючи винцо.

А я режу, а я режу, —
Что там крику! Что людей!
Трактор Василя грохочет,
Борозды ведет Андрей...
Что за бабы раньше были, —
Нынче изменилися.
Трактор стал всеобщим другом, —
Вот она и песня вся.
Захотим, всего добьемся, —
Вот она и песня вся.
1933

ПЕСНЯ ПОД ГАРМОНЬ

Рута-мята да не примята,
Непритоптанная трава.
Справа ветер, да слева ветер,—
Вей потоками, обвевай.

Потоки, как токи,
Трава, ой,трава,
Хорошо ты пахнешь,
Мята-мур аваі

Что за лето, да медоцветом
Переполнены все поля.
Дождик бором да перебором
Переструнивал тополя.

Пролетайте, тайте,
Клочья туч седых,
Не роняйте, тучи,
Капель голубых.
Вот выходит да уж подходит
Трактористка на каблуках:
«Что ж ты, пава, моя забава,
В праздник с книжечкой в руках?»
«Чтобы очи зорче
Глянули на свет,
Оттого и с книжкой» —
Вот тебе ответ!
зо

«Мне — как скрипка, твоя улыбка,
Дорогая, не будь строга!
Не до дому мне, не до дремы —
Красота твоя дорога!»
«Не
Что
Все
Мне

кисни, не висни,
сказал — забудь:
светлей, все выше
открытый путь.

Пьяный, значит, ты, не иначе,
С непутевою головой.
Мне учиться — тебе лениться,
Мне дорогой — тебе тропо'й.
Не до речи нынче
Про любовь твою:
Станешь знатным парнем —
Свататься велю».
1935

ПЛАЧ ЯРОСЛАВНЫ

1
Снег. Снежок
На княжий теремок.
День и ночь вокруг все ходит,
Плачет голосок:
— Где ты, князь мой, где ты?
То ли за Дунаем?
То ли на Дону?
Дай скорее весточку,
Иль — умру.
Вслушивается княгиня — только снег.
Только снег да снежок,
Да за полем, да за лесом
Голос-голосок:
Все на войне!
Матери нет!
Кто-то вспашет, кто посеет?
Э-эх!

Ой, пустыня-поле!

А княгиня вновь:
— Послужи ты мне, ветрило.
Ветер-чернобров!
Князь мой отступает
С горсточкой княжат,
Отгоняй от друга стрелы,
Отсылай назад.
Снова слушает княгиня — ветра нет, как нет,
Только лед, только снег,
32

Да за полем, да за лесом
Голоса в ответ:
Мы тебе отгоним!
Мы тебе пошлем!
Будешь ты лежать, как князь твой,
Валуном...
Ой, пустыня-горе!
— Днепр, о, Днепр мой, сон мой, дрема,
Наш отец^родной,
Встань хоть ты на место князя,
Встань за нас горой.
Воскреси нам царство,
Мудрый дай закон,
Чтоб одни хранили "землю,
А другие — трон.
Долго слушает княгиня — только смех,
Только чей-то там смех,
Да шумит, шумит шумище
Из-под хат, из-под стрех...
Может, князь домой вернулся?
С ним дружина пришла?
Долго слушает княгиня — звон мечей в небеса,
Да все ближе голоса:
Мы тебе воскреснем!

Ой, пустыня-пустошь!
2

Дивный флот в лучах сияет,
Гимном небо потрясает,
По небу крылит.
Возвращаются титаны
Из чуікой земли,
Из чужой земли — летаны
Там, где короли
Даль — далекая летана;
Ты убила злого пана,
Не убила тех,
У кого железо в жилах,
3 Поэзия сов. Украины

33

У кого для всех
Радость песни яснокрылой
И правдивый смех.
Что шумит-звенит верхами?
Пылью кто пылит шляхами
На заре глухой?
То цари, как прах, гонимы,
Мечутся толпой,
Пролетарии над ними
В славе боевой.
Над горами и над степью
Разлетелись грозной цепью,
Реет дружный хор.
Вы не прячьтесь, паны-лисы,
Вытянем из нор!
Бьют из тучи, мечут искры,
Лишь шумит мотор.

Дивный флот в лучах сияет,
Гимном небо потрясает,
По небу крылит.
Возвращаются титаны
Из чужой земли,
Из чужой земли — летаны,
Там, где короли.
Их внизу встречают Лады,'
Полнолетью власти рады,
Песня их звенит.
Как жена, стройна, лучиста,
Нива хлеб зернит.
Усом за море повисла,
Свисла и шумит.
1923

ДУМА О ТРЕХ ВЕТРАХ

На ранней весне-провесне,
Гей, на рассвете гул.
Ой, за горами, за высокими,
Там за морями, да за глубокими,
За дорогами непроезжими
Рано-ранехонько Ясно Солнышко всходило.
Ясно Солнышко всходило, братьев своих, Ветров,к себе скликало
Оно словами к ним взывало:
«Братья мои!
Ветры мои!
Братья вы мои милые,
Вольные, быстрокрылые!
А встаньте вы на ровны ноги:
На горы, долы, перелоги, на пути-дороги
Летите-пойте,
Про меня, вашего брата старшого, Ясна Солнышка,
Правду откройте.
Что уж я да не по-зимнему грею:
Заря с зарей перемигнуться не успеют —
Как я пламенею».
Ветры зов услыхали,
На ровные ноги вставали,
На разные стороны могучие крылья расправляли.

На ранней весне-провесне,
Гей, на рассвете гул.
Как первый ветер-ветровей,
Лукавый Снеговей,
3*

35

Так про себя подумал, так помыслил:
4
«А не лучше ли было б,
Если б ты, братец мой, Ясно Солнышко, да по-зимнему всходило?
Эту землю ведь только пригрей —
Хватит заботы о ней».
Вот первый ветер, Снеговей-Морозйще,
Летит, гудит, свищет,
Снегом в людей швыряет,
Насмешками обижает:
«Это вас, — говорит, — Солнышко весеннее встречает».

Тогда люди приуныли,
Один другому о том говорили:
«Ой, не быть, видно, весне, как в декабре грому,
Если с нами говорят по-чужому».
На ранней весне-провесне,
Гей, на рассвете гул.

Как другой ветер-верховей,
Беззаботный Буревей,
Так про себя подумал, так помыслил:
Пускай себе Солнышко как угодно всходит —
Хоть по-зимнему,
Хоть по-весеннему,
Мне бы только пить да гулять бы,
Свою душеньку потешать бы.
Вот другой ветер налетает,
Хаты людям он разоряет,
Насмешками обижает:
«Это вас, — говорит, — люди, весна да воля встречает».

Тогда люди приуныли,
Один другому о том говорили:
«Что ж это за весна, что ж это за воля,
Проклятая наша доляі»
На ранней весне-провесне,
Гей, на рассвете гул.
Как третий ветер молодой,
Легковей-Теплокрыл-У далой,
Он так про себя подумал, так помыслил:
36

«А спасибо, что Солнышко на весну повернуло,
А то бы земля навек охладела, заснула».
Вот третий ветер летит, напевает,
Лаской всех по-родному окрыляет,
Каждую хату на пути окликает,
В бедные оконца пальцами постучит-поиграет:
«Вставайте, — говорит, — люди, солнце вам улыбается,
Вашего плуга земля дожидается».
Тогда-то все люди услыхали,
С песнями из хат выбегали,
В великой радости сырую землю целовали.

На ранней весне-прбвесне,
Гей, на рассвете гул.
1917

КОЖЕМЯКА

Кожи Никита мял,
Пришли к нему люди,
Пришли в слезах к нему люди:
— Ой, горе, Никита, кабы ты знал,
Горе, кабы ты знал!
Король-змий
Город обступил.
Ну что ты ему скажешь?
Помилую, как крови напьюсь,
Ну что ты ему скажешь?
Нашел на Никиту гнев —
Не поднял головы,
Двенадцать кож под его руками:
Тресь! тресь!

Пришли к нему в другой раз:
И у каждого нос отрезан,
И у каждого уши отрезаны,
И у каждого губы.
И так загнусили все:
— Ой, горе, Никита, кабы ты знал.
Горе, кабы ты знал.
Нашла на Никиту жалость —
Дурнями их обозвал:
— Вот уж дурни, так дурни,
И когда они переведутся!
38

Пришли к нему в третий раз,
И каждый перед собою вел:
Жену без головы,
Сына без головы.
И так страшно, смешно так ступали их нога,
Будто живые...
Тут Никита вскочил:
— Безголовые все вы!
Что с того, что я вам помогу?
Трижды вы пришли, трижды все те же.
Как все вы бестолковы!
Где ваши богатеи?
— А! — прозвучало... И стало молчанье.
Раскрылись глаза — и стало молчанье.
— Почему уши у них не отрезаны?
Почему их сыны не порублены?
— А! — разорвалось... И стало молчанье.
Раскрылись глаза. И все увидали
(Лилась кровь из мертвых).
Положили мертвых отдельно,
Живые стали отдельно.
Ударили на богатея!
Никита — на короля!

И закипела земля...
1924

ХОДИТ ФАУСТ...

Ходит Фауст по Европе,
В сплетнях, басенках, смешках,
И молитвенник в руках.
Ищет вылазок, путей.
А навстречу — Прометей.
— Здравствуй, здравствуй! Все
х’,
бунтуешь?
Ну, за это не хвалю.
Я бесчинства не люблю.
Или думаешь восстаньем
Осчастливить бедный люд?
Я все тайны неба знаю,
Всех философов читаю,
Все итоги подсчитаю
Жизни, счастья и нужды.
Ну, а ты? Что сделал ты?
Я ношу в душе вериги,
Знаю тайны всех религий.
Не бунтую, только книги
Все пишу, пишу, пишу.
Ну, а ты, бунтарь, что ты?
Хочешь строить мир свободный?
Почему, ж ты безработный?..
— Потому что ты не Фауст!
Самозванец! Лежебок!
Как возьму я молоток!
— А! Бунтуешь? Вижу, вижу.
Я не Фауст? Я же знал.
Разойдемся-ка! Прощай!..
Бродит Фауст по Европе,
И молитвенник в руках.
1924
М

ПЕСНЯ ПРО ДЖОНА БОЛЛА

Где короли, дворяне,—
Там кто из нас не гол?
Татейлера, Татайлера,
Ну кто из нас не гол?
Прославим Уота Тайлера,
Да здравствует Джон Болл!

Одним—земля и золото,
Другие — хоть сдыхай,
Некормленной, непоенной
Собакой подыхай!..
Ну так хоть ты, свобода,
Хоть ты нас приласкай!
В ночи костры и сучья,
От танцев дым один,
Но атаману весело,
Усмешка меж щетин:
Ведь с дуба свесил голову,
Удавлен дворянин.

Покашливают, топчутся,
Укачивают знать,—
Ой, радуйся, разбойниче,
Пречистая мать!
Да брось его! поедем
Весь свет воевать!..
На лошадей—и скачут,
И каждый—словно лев,
Накрыли ненавистных,
41

Оружьем загремев,
Огонь под дворянином,
Светает меж дерев.

Так вот как воевал он,
Голоколенник гол!..
Татейлера, Татайлера,
Ну кто из нас не гол?
Прославим Уота Тайлера,
Да здравствует Джон Болл!..
1930

* * *
Иду с работы я, с завода,
Манифестацию встречать.
Свобода! — улицы кричат,
И вновь:—Да здравствует Свобода!

Смеется солнце с небосвода,
И облака, что кони, мчат...
Иду с работы я, с завода,
Манифестацию встречать.

Моя весна, моя природа,
Лучи в моей груди звучат...
Нам мир дано трудом венчать,
Чтоб к вечной дружбе шли народы!
Иду с работы я, с завода...
1919

43

ВОЗДУШНЫЙ ФЛОТ

... Девочка с крылечка:
Вы, цып-цып-цып, мои...
Собака на цепи.
Какой-то шум в степи.
А мать забыла гряды —
Какой-то шум в степи.
— Ой, будет, будет буряі —
Грохочет гром в степи.

—Нет, мама, я читала:
Воздушный это флот.
Но мать дрожит от страха,
И скот в хлеву ревет...

И небо в сотни линий
Расчерчено кругом,
А гром все улетает,
Все улетает гром —
Тает гром.
1924

44

ЦВЕТ ТЫ В МОЕМ СЕРДЦЕ

Цвет ты в моем сердце,
Ясный цвет весенний.
Ты — и цвет, и друг мой,
Первоцвет весенний.
Ах, опять' Светлана —
Где звучала рана,
Цвет зацвел весенний!

Слушаю звучанье
Туч, озер и ветра.
Я звеню, как струны
Туч, степей и ветра.
Каждый сердцем звонок,
Пьян вином весенним
Солнца, туч и ветра.
В незакатном крае
Звездные вершины.
Далеки дороги
Да на те вершины.
Ходят-светят звезды,
Плещут волны в море,
И горят вершины!

Свет ты в моем сердце,
Сон рассветный ранний!
Ты — и свет, и друг мой,
Зорь светанок ранний!
Свет очей, ресницы,
Зори-заряницы —
Славлю в час мой ранний!
1917

«

45

ТОПОЛЯ НАД ПОЛЯМИ

Іополя над полями на воле
(На заре кто-то жертву принес)
С буйным ветром и вольным, и диким
Стройно рвутся в безбрежную даль.
Я иду и тревожный, и чуткий
(Гаснет день, облетает, как мак).
А в душе моей бури и грозы,
Рокотанье, рыданье бандур.

Клонит ветер хлеба по-над пылью
(Ой, с полудня там хмурая мгла)
И так грустно поет, так печально,
Только перепел в колокол бьет.
Песня, ярость моя огневая
(Небо в молниях катит свой гнев),
Ах, разбейся же в светлых аккордах,
Разрыдайся и смолкни, как гром!
1918

ГДЕ-ТО В ДАЛЯХ ШЛА ВЕСНА

Где-то в далях шла весна. Я сказал ей: ты весна!
Сизокрылыми голубками
В уголочках на устах
У нее вдруг что-то вспыхнуло
И легло на дно души.

Наливался злак полей. — Золотая! — молвил ей.
Гневно бровоньки нахмурила,
Отвернулась и пошла,
И глядела долго издали,
Будто кликала: иди!

На поля туман упал. — Ты не любишь, — я ска•
зал.
Встала. Глянула. Промолвила:
— Вот и осень подошла.
Так любить? Скажи. Скорее же!
Смех ее блеснул клинком.
Лес под снегом стал грустней. — Что ж. прощай!—
я молвил ей.
Вдруг сияньем теплым, ласковым
Что-то брызнуло из глаз...
Сизокрылою голубкою
На моих она устах!
1918

ОЙ, НЕ КРОЙСЯ, ПРИРОДА...

Ой, не кройся, природа, не кройся,
Что в тоске ты о лете, в печали.
Вся в туманах и снах... И о чем так сычи
На лугу зарыдали?
Твои косы от горя, от грусти,
Ой, кровавая прозолоть кроет.
Знать, и в сердце твоем золотая печаль,
Что ты стала такою.

А была ты — как буря с громами!
А была ты — как ночь на Купала!
ВСЯ—безмолвье и грусть. Вся—безмолвье и сон
И звезда вдруг упала.

Ой, упала! Как сон пролетела!
Сердце вдруг засмеялось в печали!
Плачут снова сычи... О, рыдай же и ты.
Осень смотрится в дали!
1915

48

ПЕРЕД ПАМЯТНИКОМ
ПУШКИНА В ОДЕССЕ

Здоров будь, Пушкин мой, земли орган могучий!
И ты, морская глубь, и над Одессой тучи!
Я тут у вас в гостях, и рад вам, как родной.
Не гневайтесь за смех: еще ж я молодой.

Залузганный бульвар. Размякшей грязи плавань.
И Пушкин на столпе—плывет в нее, как в гавань.
Куда ж ты? Подожди! Не хочет отвечать.
Внизу сирены рев, да волны зло ворчат.

То «чуткие» сыны бесчувственной России
Поставили его... плечом к морской стихии.
Стой боком к людям всем, к их шумным площа­
дям;
Господь стихи простит и ливень эпиграмм...

Ах, море и поэт! Да кто ж вас не боялся!
Свободы ярый гнев ни разу не смирялся!
Неплохо жил поэт, по смерти ж — от свобод
Все боком ставили, чтоб не узнал народ.
1920

4

Поэзия сов. Украины 4.9

ПОДХОДИТ ЛЕТО

Подходит лето.
Слышишь ли? — подходит лето.
Млеет лес. Река звонка.
В садах повсюду цвет, повсюду цвет...
Плотнеет небо. Дни уже не те.
Полнее даль полей. И за сараями
Малина вся в седых ресницах...
Полнее даль полей.
Дед на завалинке. Он стар.
Как сон.
Ему ерошит брови внук.
Качает ветер мак и яворы, и мак.
Сын, в землю заступ свой воткнув.
Подходит к хате. Как тепло!
Через неделю и хлеба
Начнут, пожалуй, поспевать.
Вот пережили войны с их бедой,
Земли добились молодой
И поделили. Еще б остатки
Доделить — тогда совсем уж...
Тихо. Лишь на углу — и звяк, и стук.
Проехали по улице, и—тихо.
Через неделю и хлеба
Начнут, пожалуй, поспевать.

По селам электричество зажгли.
Пора б и нам! Неторопливо
Качает головою дед.
Скрипит за хатою колодец.
50

Вслед
Дрожит журавли, вот-вот он упадет.
Артезианский будем рыть — не пропадем!
Качает головою дед.
А за селом резвун-пилот
Взлет крыльев весело ведет.

Мать молодая, улыбаясь,
Идет из хаты:— Где мой сын?
Ребенок ручками, ребенок ножками — какой!
Наверно будет комсомолец, да?
И вот ребенок на руках.
Забыл он деда, всех и всё,
Закрыл глаза и грудь сосет...
Подходит лето.
1924

4*

ТУМАН

Над .болотом прядет молоком...
Черный ворон задумчив,
Сизый ворон печален.
Очи выклевал. Бог зна’т кому.

А с востока идет гневный бой!.,
верный ворон помчался,
Сизый ворон метнулся.
Очи выклевал. Бог зна’т кому.
1918

52

* * *
Гулял над Тибром Рафаэль
В июне ли, в июле.
— О синь, о сон лелею ли,
Лю-лю, люблю, люблю ли.

Забилось сердце. Слушать стал:
Она поет в печали!
— Лю или нет? — Не лучше ли
Ему скорей причалить.

«

Она все ближе. Вот она
В сияньи голубином.
О, кто ты, девушка, скажи!
(Несмело) — Форнарина.
И замолчала. Рафаэль
Коснулся рук влюбленно.
Заплакала. А он, обняв:
Мадонна!
1922

53

НЕ СМОТРИ ЖЕ ТАК ПРИВЕТНО

Не смотри же так приветно,
Яблоневоцветно.
Зреют звезды, как пшеница:
Буду я томиться.
Не ласкай меня шелково,
Ясносоколово.
Рдеют розы на рассвете:
Будет день мой светел.

Поутру играют грозы —
Будут, будут слезы!
Встала мать. Дымится хатка.
Где же ты, касатка?
А я здесь в саду, в тенёчке,
Где цветки-веночки...
Что скажу ей? Все заметно,
Яблоневоцветно.
1918

54

САБЛЯ КОТОВСКОГО
(Отрывок из 1-й главы поэмы)

Поход белополяков на Украину в 1920 году имел целью
вывести из строя, обессилить, разбить молодую Респуб­
лику Советов. Но Красная Армия такую тогда дала им
трепку, что они еще и сейчас не придут в себя никак!
Рабочие и крестьяне Украины, под руководством пар­
тии Ленина—Сталина, — весь украинский народ с помощью
русских рабочих и крестьян, напрягши свои силы, осво­
бодился от польской оккупации. Особенно сокрушитель­
ный удар нанесла белополякам Первая конная армия
во главе с красными полководцами К. Е. Ворошиловым
и С. М. Буденным.
В поэме взят момент (осенью 1920 года), когда кавбри­
гада Котовского, которая была брошена против больших
польских и петлюровских частей, пытавшихся захватить
район Винницы, отразила наступление противника (у меня
это 2 и 4 главы). В это время в селах у нас идет укре­
пление органов советской власти, тыла (1-ая глава поэмы).
Действуют:

Кузь — коммунист, председатель сельсовета, учившийся
еще до революции в Киеве; там же он работал и на
заводах.
Рудёнький — пасечник, заклятый враг советской
власти, член бандитского штаба в лесу.
Степан — середняк.
Председатель комбеда.
Тенча — бедняк, поляк.
В этой главе рассказывается, как Кузь со всем своим
обозом возвращается из продпункта, где он сдал прод55

налог. По дороге к нему на телегу подсел Руденький.
Руденький, имея целью духовно разоружить Кузя, разви­
вает теорию, по которой всякая вещь, в том числе и
продналог, будто бы существует только в нашем пред­
ставлении. А как только человек умирает, то умирает
с ним вместе, дескать, и представление его, а значит и
вся вселенная, и все дела, и продналог. Кузь прямо
в глаза Руденькому смеется над такой его «философией».
Слово за слово начинается между ними спор.

Кузь: Ну и ловко ввернул: «Представленье»!
Ишь, как до дела — сейчас «представленье», сейчас
эта ширма!
Кто ж говорит: «Представление наше есть мерка»?
Руденький?
пасечник г іот, кто своим пчеловодством в уезде
известен?
Вот и работали б дальше — по-совести, преданно,
честно,
честных честней! Но откуда же злоба, усталость.
неверье?
Вялость откуда взялась эта? Где вы скулить
научились?
В Киеве вы обучались? Как знать — до чего доучились?
Ваш идеал это хутор, кулачество, церковь и гетман.
Вечно на что-то ворчите, советскую власть критикуя.
Может, вас кто-то обидел? Иль вашу работу не ценят?
Глубже лежат этой гнилости ксфни. Молчите! Я знаю—
страшно признаться? Из партии выгнали вас!
Признавайтесь!
Хватит вам, цыц, прекратите на партию ваши
„
поклепы!
Вы на себя оглянитесь. — А что там глядеть? —
Воровато
хлопнул глазами Руденький. — А то, что всей
гнилости вашей
давние-давние корни вон где еще коренятся:
Помните вы? Не в четырнадцатом ли году это было?
Помните? В Киеве — кто это был украинским эсдеком?
Кто приходил на завод, завод Гретера, часто по делу...
Уши заткнул тут Руденький и так на возу,
на трясучем,
56

в страхе затрясся, как будто за локти подвешенный,
охал.
...по делу, — Кузь продолжал, — выборов
в Военно-промышленный комитет?..
Кони спускались с пригорка и вдруг во всю прыть
разбежались.
Речка блеснула внизу, и плотина бежала навстречу.
Трр! — натянул свои вожжи Степан.— Ишь,
проклятая Душка!
Чуть только под гору — как угорелая... Ох, и
ударю!..
Кузь: Вы тогда бешеную агитацию развивали
среди фабрично-заводского пролетариата... А как
же, оборонцы! И ваша организация была легаль­
ной, в то время, как мы, большевики, пораженцы,
вынуждены были каждый месяц новыми паспор­
тами запасаться. — Ну, так что? — уши ототкнув,
нагло спросил Руденький. Кузь: Как «что»?
А кто ж это...
Тень от коней и от воза на землю откинулась тускло:
где-то там солнце едва пробивалось сквозь сито.
С разбега
въехали вдруг на плотину — и загрохотали колеса.
Звонко кнутом тут по воздуху щелкнул Степан:
— Эй, вы, птицы!
Ангелы! — и затянул широко, неожиданно вольно:
За Сибіром сонце сходить...
Хлопці, не зівайте:
вы на мене, Кармелюка,
всю надію майте.
Кузь: А кто ж это выступал против единства
украинских пролетариев с пролетариями велико­
русскими?
— Мы против царя боролись, — буркнул Ру­
денький.
— О, конечно, против царя, — засмеялся
Кузь: — может, тем, что, будучи оборонцами,
сами же отлынивали от мобилизации? По Зем­
ским союзам самооборонялись? Нет! Вы против
нас боролись! Ибо почему же тогда всем вам ле­
гально дышать давали, а нас, большевиков, в Ени­
сейскую губернию ссылали?
57

Так высоко заливался Степан, что, дубрава стонала:
Повернувся я з Сибіру,
та не маю долі.
Хоч, здаеться, не в кайданах,
а все ж не на волі.

— Дорогой Кузь Иванович! — сладеньким голос­
ком протянул Руденький. — Ну, что вы
вспоминаете? Во-первых, это ведь было ког­
да-то, давно, а во-вторых... разве мы одни
только? — Дорогой пасечник Руденький! — в тон
ему Кузь ответил. — Вы хотите меня опутать?
Не удастся. Всех, кто честно с нами идет, мы
всех принимаем, помогаем перевоспитаться и не
вспоминаем им старое, былое. А вот такие, как
вы, — это совсем другое дело.
Так высоко заливался Степан, что березы дрожали:
Куди піду, подивлюся —
скрізь багач пануе,
У розкошах превеликих
і днюе й ночуе.
Кузь: И как это хорошо, что вас (пальцем
снял со своей кожанки комок грязи, которая как
раз от колеса отлетела), что вас, говорю, от пар­
тии отколупнули. — Гм,— ехидно прищурил глаз
Руденький: — ну, ясно, что мы во многом с вами
расходимся. Я этого и не скрываю. Например, вам
сладко, что этот вот середняк во все горло поет,
а фракция демократического централизма совер­
шенно иначе об этом думает. То есть, она не
против, но все же... — А! так вы еще и сапроновец? — притворился Кузь, будто обрадовался. — Ну, так приветствую, приветствую!
Так высоко заливался Степан, даже листья кружились:
Убогому, нещасному —
тяжкая робота,
а ще гіршая неправда,
вічная скорбота!

Кузь: Поет! И я понимаю! Лишь бы только пер­
вое руководство было в руках бедноты, в этом всё.
Но я еще хочу немного назад вернуться. Вы вот
58

сказали: не вспоминайте, мол, потому, что это
ведь было когда-то. Ну, хорошо. Ну, а
позже, скажите мне, разве стали вы лучше?
_ А я не хочу об этом говорить! — задрал нос
Руденький. Кузь: Ну так вот же, врите, да хоть
немножко по легче.
Вожжи тугие Степан натянул:—А ну, по легче, полегче!
Зовуть мене розбійником,
що людей вбиваю.
Я багатих убиваю,
бідних награждаю.
Кузь: А ну, припомните, как вы, будучи незалежниками1, восстание против советской вла­
сти поднимали!
Куцо вы мыслили, в черных надеждах о синем
мечтали.
Что в вас сильней: то ли синь, то ль куцынь
я сказать затрудняюсь.
Синь иль куцынь... — пролетела синичка, другая
с березы
желтой-прежелтой тихонечко: — Синь иль куцынь! —
отозвалась.
Синь иль куцынь!— повторили синички, и дальше,
над яром,
дальше, над яром, а там еще в шелесте красном
другие.
Слышно: Куцынь! — потом желтой шелест березы
•
от ветра.
Ветер в осины ворвался: куцынь! — и листва
‘
разлетелась.
Цынь! — еле слышно сквозь трепет... А солнце вот-вот
да как выйдет!
Выйдет, померкнет, и снова...
А Кузю никак не сиделось:
он, отвернувшись, бровями обдумывал грозную думу.
Мысли его напряженье — в раздумье на миг
обратилось.
«Шума-то сколько! — подумал, — а будет и больше.
Потерся
выцветший ватник Степана, а эта заплата откуда?»
_________
«
1 Незалемсниками

независимцами.
59

Кузь отмахнулся от мыслей нескладных и тут
осмотрелся,
Глина лысела вокруг, да бурьян, да чапыжник
склонялся.
Всюду лежали лужки, перелески, шумела дубрава.
Здесь она рядом стояла, певучая, словно бандура
(чаща, как дека, а в ней резонатор, и сосны, как
струны),
там, в отдаленьи, сама откликалась на песню Степана.
сбросил картуз
и сейчас же
снова надел. Расстегнул неизвестно зачем-то кожанку,
вскинул глаза на дорогу, в простор, и тогда лишь
заметил:
слишком обоз далеко растянулся. Передней подводой
он на вершину холма подымался, а самой последней
всё еще ехал в долинке. И Кузь увидал: над конями,
вожжи свои натянув, подводчик, по имени Тенча,
весь перегнулся назад, а ему председатель комбеда
что-то рукою высоко показывал в сторону яра.
— Слушайте, дядька, — встревожился Кузь: — ну и
кто же так ездит?
Эх, и люблю я в карьер пролетать, как летает
Котовский,
мчаться стрелой, как Буденный или как сам
Ворошилов!
Чмокнул Степан языком, замахнулся: хлестнуть
по ногам ей!
— Н-но! Да понятно, что так не доедем, а что ж, да
понятно...
И стал себе напевать, подергивая плечами:
На баронов, на господ
Ворошилов нас ведет. Гей!

Кузю

никак

не

сиделось.

Он

Ветер подул и в березы ближайшие шумом ударил.
Листья понес золотые к дороге и вкось, над возами.
Кузь пролетавший листочек поймал и с наглядностью
молвил:
Мы утверждаем материю данным первичным,
затем уж
ставим вторичное: мышленье, дух и сознанье.
А вы как?
60

Снова листва понеслась — золотая, густая, все выше...
Ветер ворону трепал в высоте, и она против воли
боком летела и крякала.
_ Но! — стегнул кнутом Степан и, напе­
вая дальше, все время будто поддразнивал пле­
чами:
Как Буденный появился,
пан от страха в бег пустился — гей!
Так: «представление наше есть мерка». Нашелся
г
философ!
Это похоже на «Я ощущаю свои ощущенья».
Как же, роса! Откровенье! Но это открытье побито.
Ленина книгу «Материализм и эмпириокрити­
цизм» читали?.. Недавно вышла вторым изда­
нием. (Откусил краешек ласточка.) Так вот.
Там от Ленина здорово достается лгунишке
Маху, который, сам украв у епископа Беркли
вот это самое ваше «Я ощущаю свои ощущенья»,
проповедывал, что без его собственного «я» и
самого мира не существует. Так, значит, и вы
заодно с ним? Закурлыкали, нечего сказать!
_ Все-таки я им не сдамся! — тряхнул кулаками
Руденький: —
Что я им, право, насмешка? — Кому это «им»? —
удивился
Кузь и отплюнул листочек. Натужились кони и снова
вывезли воз на пригорок. — Глуховка! — сразу
воскликнул
радостно Кузь, повернувшись к селу, что в долине
•
лежало.
— Вот и болото и мельницы! Вот и подводы, глядите,
в улицу весело въехали. — Что это? прямо
насмешка! —
крикнул Степан: — будь ты проклято! И, натянувши
вожжи, коней задержал. — Что такое? — спросил
беспокойно
Кузь. — Да упала постромка! — Степан пробурчал
недовольно:
— Чорт ее знает, и как это вышло? Все эта
буланка.
(Хлопнул кнутом.) Про газеты едва услыхала —
поверьте, —
61

сердце ее не на месте. Теперь уж, пока не споткнется
будет водить она ухом.
Степан подхватил кнутовищем
снизу постромку (упала на дышло) и нес ее тихо
и осторожно, но та, как змея, соскользнула — и книзу
— Стойте, я слезу, пожалуй. Ведь вот: что ни день,'
/
возвращаюсь
( гу. . кричал на буланую), вот, как из волости еду
шляпу на голову ей надеваю всегда. Из бумаги
Уши проткну сквозьігазету, чтобы покрепче держалась
Ишь как привыкла! Куда там! Теперь не отучишь.
— Так вот где
наши газеты!..— Кузь покачал головою и сразу
спрыгнул с подводы. Кожанку одернул свою и на
„
землю
. с Оолыо ступил и, кривясь, захромал: отсидел одну
даже мурашки полезли... — Да ногу! — кричал°?а

с сердцем Степан и другим уже голосом Кузю-1—КУ
Понятно,
это... того... вы пройдитесь. Ведь тут завязать еще

Стой ты, газета, у, чорт! - А вы, дядька,- спрТсил

«•-.го, •
У Степана
Кузь. — вы читать-то умеете? Нет? Так зачем эти

Что вы в газете смешного нашли? Темнота, что ли,
• Часто к попу вы заходите. Что же, он вас против

крепко настроит! - Да где там! - Степан огрызнулсяХодить я, правда, хожу, только думаю все
о своем я.
Ве«ь и правда — что мне в той его проповеди:
хочь Абель Кабеля убил, а хочь Кабель Абеля
то за все, значит, благодаренье богу? Дураков
нет. В бога поверь, так пан сам найдется.
слышите? — Кузь обернулся: — Руденький! Когда-то
ваша была еще в них, а теперь и они понимают?™*^
6?
*

власть их родная — советская власть. Ну, чего
вы, ей-богу!
_ Я же сказал, что не сдамся! Не сдамся вовек!
Подождите, завтра вступлю в УКП.— И Руденький
тут начал тихонько
с воза слезать. Он, рукой за мешок уцепившись, ногами
встал на подножку и на землю спрыгнуть хотел.
В этой позе
с ужасом замер на миг: голова его вниз, а над нею
туловище (из пальто записная тут выпала книжка).
— Ну же, скорей! Что вы тянете! — Кузь закричал;
и от крика,
может, еще по какой-то причине, а только Руденький
в воздухе вдруг пошатнулся всем телом и хлопнулся
тут же
на землю прямо. — Вот так вы в политике
шлепнулись! Ловко? ■—
Кузь засмеялся, за ним и Степан: Ну, а что ж, да
понятно:
был пан как яблочко, а в революцию как луко­
вица покатился.
Затарахтела задняя подвода и, поровнявшись с возом, остановилась. Две пары лоша­
дей — буланые и гнедые — с обеих сторон
начали друг с другом заигрывать и легонько
ржать. — А что там такое? — крикнул оттуда
председатель комбеда.
Кузь: Да вот в УКП прыгнули да, бедные,
ушиблись!
А Степан (будто самому себе):
— Как говорится, если б знал, где упал, то
соломки б подостлал... Ну, как ехалось, Тенча? — обратился он ко второму подводчику.
Председатель комбеда слез с воза и, широко
ступая в перешитой шинели, быстро подошел
с винтовкой в руке — сам черный весь, кругло­
бородый, да еще в шапке белой сибирской. —
Куда, говорите, прыгнули? А! это вы? Здрав­
ствуйте. Руденький!
На ноги встал в это время Руденький и, пыль
отряхнувши,
мягко сказал, как ни в чем не бывало: — Поляки
на Киев
63

снова идут. Очевидно, на срок перехода, вернее —
срок отступленья советов — всю власть отдадут-таки
нашим.
— Вашим? Да, да! — это Кузь, — отдадут, да
и всыплют — хотире?
Только с другого конца. (Засмеялся.) Руденький
( напыжась ):
— Вот как дела принимать от вас будут, тогда
потолкуем.
— Что ж, потолкуем. Задаст вам Котовский, да
так, что надолго вам не очухаться!
,
Степан: Не очухаться! Под самую, так
сказать, под нежненькую спинку дадут вам
такого... Ого-го! (И начал, подергивая плечами.)
На баронов, на господ
Ворошилов нас ведет.

А его продолжил Тенча:
Как Буденный появился,
пан от страху в бег пустился!

А всех их завершил председатель комбеда:
Как сюда шли паны,
то понадевали жупаны.
А как бежали прочь паны,
поскидали и штаны.
И все трое расхохотались. Только Кузь, сло­
жив руки на груди, стоял и грозно смотрел на
Руденького — дескать, а что же их благородие
будут дальше делать?
Хищно Руденький глаза тут прищурил: —Прростите!
Взял — повернулся, пошел. Не вперед, не туда,
куда ехал.
Нет, он подался с дороги левей, стороной, через
поле,
к лесу. — Куда это? — крикнул вслед председатель
комбеда.
Молча рукой удержал его Кузь, посмотрел, головою
зло покачал, посмеясь, постоял, посмотрел, да и
плюнул.
Мещанин! Переутонченный интеллигент! Вот уж
интеллигент несчастный!—Нет, меня интересует,—
6і

сказал Тенча по-польски: Со оп и Іісйа хѵ Іезіе
гоЬі? — А волчью натуру всегда в лес тянет, —
из-под лошадей Степан отозвался. — Та-акі
протянул задумчиво Кузь: — Ну, добре! И
вдруг встрепенулся: — Поехали? Степан (вы­
лезая из-под лошадей)'. — Да куда там ехать, то­
варищ Кузь, — и через минуту добавил: — Иванович! На нѳбѳ, вон, гляньтѳ, что дѳлаѳтся. •
Кузь посмотрел на небо.
Тучи кругом облегли — и поле во мглу отступило.
Поле во мглу отступило: надвинулись темные тучи.
Кузь: Ну, так заворачивайте, хлопцы, под
дубы да и переждем ненастье!
Хотя среди «хлопцев» кое-кто был уже с се­
диной, однако на Кузя никто не обиделся. Ве­
село бросились к коням.
Вверх подымались дубы, — два дуба, да два еще
рядом
верных дубка. Что ни дуб — в три обхвата, а может,
и больше.
Крепкие мшистые ветки в узлах суковатых покрыли
сверху поляну шатром; темнобурые листья держались,
прочно держались, привыкнув к злым на рассвете
морозам.
Вот уж стояли, так вправду стояли! Кузь обернулся
ясным лицом к тем дубам и в глубоком волненьи
промолвил
(хлопцы в то время с дороги подводы свои отводили):
— Дубы мои верные, мудрые в славе дубочки!
Вас на пути своей жизни встречаю (не раз я встречаю),
и удивляюсь я: в вас превеликая сила таится:
мужество, стойкость под ветром, отпор непогодам;
молю вас:
дайте и мне этой силы великой! Пускай я могучим
стану, как вы, разрастусь во всю ширь и окрепну.
Голосом молвлю! Не так, как иссохшие те скудоумцы,
молвлю устами! Не так, как врали, хитроумны иные.
Вас я беру, словно образ великих людей, словно
символ
Ленина, Сталина!
Коней укрывши попонами, тесно
сбились гуртом под дубами. Дохнуло в вершинах,
и вот уж —
6

Поэзия сов. Украины

65

тучи кругом облегли, и поле во мглу отступило.
Смолкли печально синички; затихнул бурьян
порыжелый..
Вздрогнули только березы. За ними и вербы
качнулись.
Вынырнул ветер из леса и пыльной дорогой понесся,
словно тот конь, что в испуге бежит от пожара’
Далеко!
Он забежал уж далеко, но кажется все вороному:
вот великан догоняет, гривы огня распуская.
Так тот ветер безумный, предвестник и грома и
ливня,
где-то в овраг забежал и упал, обессилев, на землю.
Следом за ним из дубравы ярко-багряные листья
кинулись, вихрем взыграли, кружась и мешаясь,
как в танце.
Долго носилось круженье, оно с тишиною играло;
выше, все выше, покуда не брызнули тяжкие капли
и шум приближаться не начал. Резнуло по тучам;
и погасло...
Тут золотое мельканье пошло опускаться все ниже,
вниз до земли оседало, кружась и мешаясь, как
в танце.
И, покрутись напоследок, листья ложились на землю,
каждый на месте своем, как будто на сон вековечный.
Снова сверкнуло — грянул вверху, высоко где-то
хохот,
треснуло, вспыхнуло, стихло... Лишь шум все шумел
полношумный,
шум, что его все б и слушал.Стало свежо и так ясно...
Брызгали струи, стекая с коры, а под дубом, у корня
в пену сбивались и лезли ручьем по земле, словно
черви,
черви слепые, что сами не знают, куда они лезут...
Тут вот канавка — свернут они вправо; а тут
бугорочек, —
сделают лентой петлю и сейчас же уходят налево;
вьются и вдруг убегают в глубокую ямку — рокочут...
А Степан с Тенчей под это пенистое журчанье
тихими, тихими, как паутинка, голосами про
себя запели:
66

Долина-долинушка,
да широкое раздольице!
Гей, гей, гей,
да широкое раздольице!
струи, стекая

с коры,

а под дубом,
у корня,
в пену сбивались и лезли ручьем по земле, словно
черви...

Брызгали

Что же ты, долинушка,
ничего не спорбдила,
гей, гей, гей,
ничего не спородила...
Ну как так ничего не уродила? — переспра­
шивал себя мысленно Кузь: — вот уже и
продналог сдаем, напрягаем все силы, из раз­
рухи выбираемся. А песня дальше, свое:

Спородила долинушка
да грушицу кудрявую.
Кругом той ли грушицы
да все месяц расхаживает,
гей, гей, гей,
да все звездочку расспрашивает.
Скажи, скажи, звездвчка,
да куда эта дороженька?
Ой, эта дороженька
да край синя моря идет,
гей, гей, гей,
да край синя моря идет.

Да, это правда! — продолжал свои мысли
Кузь и глаза свои призакрыл так, что сквозь
ресницы дрожащие танцевали перед ним все
небесные потоки и, оплывая, стекали вниз, куда-то
туда, в океан мира. Это правда — сквозь ресницы
улыбался он, — эта дороженька наша ведет к мо­
рю-океану, в который вливаются реки всех зе­
мель, реки всех пародов. Солнце социализма на
них с высоты там сияет!
Неожиданно раскрыл глаза Кузь — и даже
задрожал, очарованный!
5*

67

Солнце пробилось! И вдруг радуга встала над лесом!
Тихая, нежная радуга, в ней все цвета заиграли.
Каждый увидел ее из тех, что сидели в дубраве,
каждый увязывал с мыслью своей это дивное
диво.
Степан: А вот и в мой-таки двор одним кон­
цом она достала. На самом деле: ну что мне теперь
еще нужно, мне, середняку? По этой вот радуге
я смогу дойти далеко-далеко, аж до самого Ленина!
— А что ж, — кивнул головой Кузь: — если пой­
дешь вместе с беднотой, то и дойдешь.
Радуга ленинским сводом высоким и мудрым стояла.
В ней все цвета красовались — в вершине раскинулся
красный,
снизу сплошной фиолетовый густо горел-разливался.
Председатель комбеда: — А мне
радуга эта мою дочку напомнила. Хорошая до­
ченька Докиечка! Ведь совсем еще недавненько
была она вот такая от земли, а теперь... как
эта радуга цветет, растет все вверх, выше. Со
своими книжками у меня, ну подумайте, всю хату
заняла! Ведь Докиечка моя — комсомолка.
Радуга тихо стояла, а в ней все цвета красовались.
Выше над ней появилась вторая, была она тише,
легче по краскам. Не так, как у первой: все красное
снизу
ровно взялось, наверху фиолетовый шел от вершины.
— Тенчей прозывают меня, — отозвался второй
подводчик — а «тенча» по-польски
радуга
означает. Ведь я и на самом деле радостный, ра­
дужный был, стройный да на песни цветастый.
Но пришлось мне — и за ночь я, взгляните, по­
седел, калекой вот, инвалидом стал. (Все осталь­
ные трое, что были под дубами, повернули свои
головы к нему.) Так вот, и приходят раз белополяки. С петлюровцами проклятыми. Весною.—
«А! Большевици? Не хочешь, чтоб Польска была
от можа и до можа? За хлопа стоишь? Призна­
вайся!» А что ж мне говорить им, когда я и вправ­
ду большевик естем, незаможник — за бедных
стою. Били они меня, жену мою обесчестили!
Били меня! Пытали! Руки крутили, пока не
68

вывернули совсем. Ну, подождите ж теперь! Вы
думаете, как одну руку скрутили, то уж я не­
годен другой бороться?
Долго ли будем терпеть мы? — вырвалось криком
у Кузя: —
Пороху пуль, что ли, мало? Илъ силы людской
1 ‘ ’
недостача?
Разве наш гнев не из стали? Сталин сказал ведь
нам ясно:
«Ведь мы воюем не только с поляками, но со
всей Антантой, мобилизовавшей все черные силы
Германии, Австрии, Венгрии, Румынии, снабжаю­
щей поляков всеми видами довольствия».
Кузь: Саблей ребром рубанем Петлюру, Пил­
судского, Врангеля! Саблею головы им отсечем!
Саблею нашей карающей, великой-великой, через
все небо, как эта вот радуга!
Радуга слушала это и все разгоралась, манила.
Капли спадали с дубовой листвы, да на брови, за шею,
капли на коней, на скудно попоной покрытые крупы
разбрызгивал ветер. И дрожь пробегала по конскому
брюху.
Стало легко, как гроза отошла—и сказать невозможно!
Сняли попоны с коней и опять на подводы садились.
Сел председатель комбеда к Кузю в подводу. У Кузя
вырвалась песня раскрытием и утверждением гнева.
Все подхватили, поехали звонко и гулко. За ними
Тенча пустился: встал на возу он и, ноги расставив,
сдерживал резвость коней, а сам выводил во все горло
то, что передние пели. Ой,вел он высоко; как будто
голосом высь поднебесную вширь золотил и как будто
там, на карнизах, у радуг лепил алебастром узоры.
А я шляхту перебью
на шляхах на львовских.
Как махнул ее в бою —
в жарком августовском, —
саблею, да саблею,
саблею Котовский!
С песнею быстро летели, как будто хотели застигнуть
радугу эту цветную при въезде в село и под нею
с гордостью въехать — под нею и тою другою, что выше.
6’9

Говорит Пилсудский: — Юж
естем круль Кийовски!
А его по шапке тут
полк Белоцерковский,—
саблею, да саблею,
саблею Котовский!
С песнею быстро летели. Радуги будто ногами
вдаль перед ними бежали — все дальше бежали, все
о
дальше...
гадуга в небе вторая недолго цвела-красовалась:
блекнуть и чахнуть, сгорать на глазах она стала, —
тихо, как сон, незаметно пропала. А та, что цветастей,
всеми цветами взглянула, подумав, и все написала
в небе, что думала, четко, в цвету, по порядку! И скоро
стала тихонько сгорать и она, отцветая навеки.
След от нее лишь остался на небе высоком и свежем,
след, перегнутый дугою, как будто Котовского сабля’
Кузь: А Котовский вошел уже в песни народа,
„
_
в легенды,
ох, и герой же! Степан: И герой,—и опять под­
хватили:
Эй, Пилсудский, не спасти
тебе матки-бозки.
Не тебя ль перекрестил
да в «князь Олуховский», —
*
саблею, да саблею,
саблею Котовский!
С песнею быстро летели; мельницы встали навстречу,
легкие крылья свои (по четыре, по шесть) золотили
солнцем осенним, да солнцем холодным, светлые
крылья —
досками латаны, ветром побиты...
Топай, топай по домам,
«от можа до можски»!
Стукнет вас по черепам,
спутает прически, —
саблею, да саблею,
саблею Котовский!
...Почуяв жилище,
кони заржали,высоким таким,металлическим ржаньем.
Эхо откликнулось им в освеженных просторах. Далеко
в просторах!.. Далеко в просторах. Далеко...
1937

СКОВОРОДА1
(Отрывок из драмы)

Одновременно с работой над произведениями на
современные темы, автор работает над боль­
шой историко-философской драмой «Сковорода».
Произведение это тематически охватывает события
Колиивщины (середина XVIII ст.) и изображает
борьбу украинских трудящихся низов, бедноты,
против своих и чужих панов. В данной сцене взят
момент, когда пани (госпожа), оставшись одна (пан
поехал на ярмарку в Лейпциг), вдруг пожелала
славы, «деятельности»: она напала на соседнего
помещика Херехевлидзе и отняла у него слугу,
Вахтанга, которого затем Огения, крепостная де­
вушка, отправляет к повстанцам. Сцена доведена
до того места, где должен появиться монах Хрисанф,
в подрясник которого переодевается Вахтанг. Хри­
санф — это как бы «домашний Сковорода» у господ
для борьбы с настоящим философом Сковородой.
Действие происходит на левобережной ^Украине.

В печатаемом отрывке действуют:
Огения — крепостная.
Вахтанг — крепостной соседнего помещикагрузина.
Пани Дыбуль — помещица.
Пан Фигель — дворянин-приживальщик.
Крепостные, дудари (дудочники), гайдуки.
Украина. Панские покои. День. Огения вводит
Вахтанга. У него завязаны глаза, скручены назад
руки.
1 Украинский философ XVIII века.
71

Огения
Я привела тебя сюда поспешно —
ты знаешь для чего? Пускай визжат
скакунчики за окнами, и панство
пускай танцует, празднуя свою
Дворянскую усобную победу
над вахлаком, властителем твоим
несчастным; я, по совести признаться
интересуюсь лишь тобою. Стань
вот здесь—иди! Скажи: ты хочешь воли?
1ы знаешь ли слова: бороться! жить!

Вахтанг
Ну-ну, веди меня, пытай допросом,
ведь я теперь ничто, я стал рабом’
никчемным и покорным, грязью, прахом
от ног твоих,—души несчастных, бей!
Вахтанг тебе свое спасибо скажет,
ох, как еще он скажет!..
Огения

_
Слушай, раб,
я бедноту душить не собираюсь.
Спокоен будь! Тебя зовут Вахтанг?
Держись, Вахтанг, ты будешь на свободе!

Вахтанг
Ты хоть не смейся, а убей,—ну, бей!
Вот грудь свою бесстрашно подставляю
всади клинок, воткни поглубже нож—
пусть буду знать я, что отчизна ваша
меня гнетет, чужой я среди вас,
чужой и ненавистный.
Огения
лл
НУ, не надо
страдать. Отчаянье в твоих словах,—
смени его на мужество, ты мудрость
нам угнетенных покажи—красу
несокрушимой силы! Дай нам смысла
и стойкости, растерянность оставь,
ты не ребенок! Брось кровоточивость..
Отвергни край родной и твердым будь!
Держись, Вахтанг, ты будешь на свободе!

72

Вахтанг
Ты женщина или ехидна? Ха!
«Отвергни край родной». А чем питаться
и чем дышать мне, и о чем мечтать,
гордиться чем, когда уж солнце края
любимого мне больше, чужаку
несчастному, сиять не будет?

Огения
Клинья
острейшие торчат в твоей душе,
и ржавчина стекает вместо крови.
Чужое! Ах, родное! — плачешь ты...
Ты ослеплен! Гордись, гордись борьбою!
Против кого? Против своих господ,
Против господ чужих, что снова... слышишь?
За окном музыка.
Вахтанг
Против своих господ. Но их давно,
проклятых, проклял я. Твоих всем сердцем
я ненавижу, как тебя, змею,
гадюку. Я еще восстану, встану
и обагрю ваш сытый сон! Не я,
так тысячи таких как я, — а воли
от вас добьемся мы! Великий гнев
охватит нас!
О гения
Так вот когда прорвался,
заговорил как следует! Позволь
теперь и мне в твои слова про солнце,
про край родной—не верить. То была
все ржавчина, а не источник мести
правдивой. Злости же твоей плевок—
еще не есть тот гнев, что ты разумно
здесь проявил: не я, так толпы тех,
таких как я, восстанут, грозно встанут
и в мире «расным цветом прорастут.
Вахтанг
Жестокая! Не притворяйся нежной!
Ну вот меня взяла ты, — торжествуй
73

и радуйся, что я тебе поддался.
Пускай и так. Пускай я буду раб,
оплеванный, осмеянный тобою—
моей ведь ненависти все равно
ножом не вырвешь из груди. Гонимый
на Украине, в Грузии, везде,—
я стану всюду первым справедливцем,
я рассеку весь мир наш пополам.
Ах, этот мир господ и угнетенных,—
Когда-нибудь последние составят
одну семью все вместе.
Огения
„
Друг мой! Брат мой!
Ведь это же и есть родной наш край,
ведь это же и есть отчизна наша
обиженных! Не проклинай меня,
не проклинай, проснись, ведь мы родные!

Вахтанг
Опять мне эта ласковость. Я так
растерян весь... Не верить мне? И сам же
впадаю в речь тебе и верю. Ох,
не мучь меня, убей, о, сжалься, пани!
О гения
Вахтанг, Вахтанг, по голосу меня
не слышишь разве? Мы ведь в равной мере
то иго ненавидим... Холод! Ночь!
Ту ночь припомни ты, как нас гоняли
разутыми по снегу, во дворе,
под смех господ. Нагайками как сек...
За окном музыка.
Вахтанг
Кровавосек и люперкалии —
Я отомщу еще за них пузатым!
Но кто же ты сама?

О г е н и я (продолжая свое)
То Люперка,
то волчьего помещичьего бога
справляли день. И ждали твоего
74

хозяина Херехевлидзе. Сисхлиі—
принес ты нам такой ответ, что «кровь»
по-нашему обозначает.

Вахтанг (в припадке гнева)
Сисхли! Кровь!
За собственность? За что грызутся снова?
За титулы? За княженье? Пускай
сплетутся змеями, пускай перегрызутся
от жадности — скорее сбросим их.
Так кто же ты? — скажи мде. .Ведь гоняли
не нас одних из челяди.

О г е н и я (подсказывая)
Момент,
когда вошел Сковорода грозово,
припоминаешь?

Вахтанг
С криком «Заступись!»—
ты бросилась...

О г е н и я (радостно)
Припомнил? Дай я сброшу
позорную повязку с глаз твоих. (Развязывает
глаза.) Смотри, ну разве пани я?

Вахтанг
Ах! Вот что!..
О гения... Ужель О гения?
Скажи, то сон иль правда... ученица
Сковороды Огения опять
со мною встретилась. Но дай взглянуть мне...

Голос пани (за окном)
...Ищите же! Убью!
Вахтанг
Ты слышишь крик?
(Бежит к окнгу.)
Так вот она, вся пьяная! От зверя
Ты упаси меня, спаси!
75

Огения
Постой!
Я крепостная (чу, идут!), рабыня,
теряться не привыкла.

Голос
Засеку!

Огения
Поступим так.... постой, так что ж придумать?
Да ты не трусь... Ага! Вот на гвозде
подрясник видишь? надевай... быстрее!..
А скуфию на голову. Давай
я развяжу тебе сначала руки.
Да где же нож! Уже идут? Идут?
Я разгрызу тогда сама зубами!
...Ну, вот и все...

Вахтанг
Спасибо же тебе!
Вовек твоей услуги я не забуду.
О гения
Иль хочешь ты, чтобы дворянский зверь
настиг? Скорее ж надевай... Да слушай
что я скажу: как ввалятся сюда—
ты вмиг святым, юродивым прикинься.

Вахтанг
Чтоб задушить господ — отныне я
пойду на все. О, мести, мести! Сразу
я изменюсь, я извиваться весь
начну, как скорпион...
О гения
А ты дорогу
на Миргород найдешь? Да ну, такой,
как ты, еще б не знал дороги к яру!
Іак вот: приветствуй смелых казаков
А Люципёру ты скажи, пусть помнит
ошибку ту, что Зализняк Максим
76'

Вахтанг

...что Зализняк?
Огения
Скакунчики.., Пан Фигель!

Молчи!
С шумом распахиваются двери.

Фигель (пьяно приплясывая)
...и ой, дед бабу на беду,
и ой дуду, да ой дуду... Дорогу!
Не видите, идет кто?
(Размахивает саблей.)
О гения
Еще как!
Дорогу там, дорогу!
Заслоняет собой Вахтанга.

Гайдуки
1- ый
Вот, ей-богу,
и жизнь! Танцуй, пока танцуется.
На барщину не нам работать. Кто мы?
Скакунчики! Не просто казаки!
Мы гайдуки дворянские.
2- ой
Чем вправду
не гайдуки! За пана? Бей! Урра!
...А тут его как рубану— дак нехристь
вниз головой аж шмякнулся!

3- ий

А я
стрелял совсем иначе: в сенях девку
приметил, вишь, да как рванул ее —
и в уголок... (Увидев Вахтанга.) ...А кто там
притаился?
77

Вахтанг
Я разве кто? Я черный монашок,
я докучай-отчай. Я чикну-звякну,
ножом дворян чичикну, га? Пусть кровь
бежит, а я царицу огорошу —
ага? ага?
(Скачет.)
Гайдук
Иди, гагакало,
к чему твое юродство? Видишь—пани,
а с ней еще двенадцать дударей
идет. Проваливай, не то как цопну!

Вахтанг
А все равно я знаю! Га? А вот
и не скажу.
Входят дудари, играя.
■
Ну, здравствуйте, повстанцы!
Смотрите же ножакою господ
по горлу—чик! а дальше будет видно.
(От удовольствия визжит.)
О гения
Откуда он тут взялся? Гайдуки,
прогнать его! Скакунчики—дорогу!

Фигель
Куда это — назад! Ведь я иду.
И ой дуду, дуду... (Падает на диван.)
Растрепанная, вся в шелесте и звоне вваливается
пани.

Пани (кричит)
Как в Илиаде! (Отдышавшись.)
А что из Лейпцига, не слышно? Цыц,
дударики! (Скакунчикам.) Да прекратите танцы!
Теперь уже вы не дударики,
а воины-ахейцы — Илиада!
(Падает, ухватившись за кресло, ее поднимают.)
78

Вахтанг
Ага? Ага? Убьем мы гада! Как?
А так вот! (Замахивается.)
Гайдук
Ну, смотри, не то как цопну!
Пани

Блаженненький?
Гайдук
Да кто, откуда он
взялся или, быть может, по дороге
пристал?
Пани
Пусти его! Пускай. Я всех
блаженненьких монахов принимаю.
Они меня до неба вознесут,
по всем мирам прославят. Ах, событья!
И как так удалось нам наскочить
на этого князька Херехевлидзе!
(Тоном, каким декрет читают.)
Самодержав... Кто засмеялся там?
Огения? Как трон — так неспособна
устроить? Кресло, мой фамильный трон!
(Огения поправляет, подкладывает удобнее подушки.)

Я покажу вам смех! ...Самодержавье.
Монархия. Дворянство. Гайдуки!
Все выходы занять, не выпуская
отсюда никого
(Гайдуки становятся у дверей.)
Вот так. Боюсь!
Боюсь одна остаться я!.. О, боже,
тоска какая! Разве уж конец?
Пришел конец самодержавью? Вольность?
Бунт бедноты? А как же без раба?
Как можно без раба? Не представляю
я никакого смысла для души,
ни красоты для жизни феодала.
79

Шакала — вот кого всецело я
должна в себе любить, и кровоеда,
хитрейшего шакала. Я! Чтоб я
душила всех за горло... Душно!
(Теряет сознание, ее поддерживают.)
Устала я. {Закрывает глаза.)
Вся философия
Моя — есть я! (Тяжело дышит.)

О гения
Потише вы, заснула...
Уйдите все, да потихоньку — тс!..
Все поворачиваются на цыпочках; внезапно Фигелъ
начинает лаять на диване.

Пани
Ой, цюцинька! бедняжка!., обижают.
Дударь

Кумедия!
Пани
Дай лапочку, цюцюнь.
Ну, дай же! Что (говорит в воздух),
вас удивляет нежность?
Ну, боже мой, да ведь к собаке я
была когда недоброй разве? Быдло
и крепостные — мерка им одна,
и вообще... (Нюхает из табакерки.)

Дудари
Слыхали? «Быдло»... Ловко
поет она, а мы боимся тут
и кашлянуть...

Гайдук
А ну-ка, замолчите!

Дударь
Чего кричишь? И вправду, что же мы
невольники, иль что? Отдай нам, пани,
условленное.
80

Пани
Платы вы хотите?
А вот они...
Гайдуки поднимают нагайки наготове.
Пани (зловеще)
Империя — есть плетка.
Мой край родной — есть деньги, денежки,
дёньга.
(Беззвучно хохочет, а затем расширяет веки.)
Так вы Давид Гурамишвили?
А это вот Грицько Сковорода,
всемирный гражданин, бродяга-нищий.
Знакомьтесь. Хха! Поэт грузинский, князь,
заступник всех обиженных, помещик
и наш крестьянский странник и философ.
...Вина сюда, вина!
Огения приносит вино.
Поднимем все
бокалы эти за иконостасный,
негласный наш союз. Не пьете вы?
Не хочется? Вы говорите — воля
нужна бы крепостным? Скажите, ну,
вы не страшны. Замкнитесь лучше в душу
свою. Ведь все, что делаете вы,
у вас лишь половинчатое. Землю!
Да бедноту! Боюсь ее. А вас...
(Истерически хохочет.)

Огения (тихо)
Ну, что, Вахтанг, ты сыт родимым краем?
Теперь выпутывайся. Начинай...

Вахтанг (на разные голоса)
Бонжур мадам! Бонжур. Пятьсот? Не смейтесь.
А сколько б вы хотели. Я? Да вы ж!
Светлейший граф, вы знаете: собака —
уж лучше этой нет.
Гайдук
Да отойди,
не представляй, не то как свистну!
С

Поэзия сов. Украины

81

Пани (молитвенно)
Скользкой
игры — я сальной тонкости люблю,
голубизну и рококо. (Делает магические жесты.)
Дударь
Вот где

Кумедия, ей-бо!
Вахтанг
Пятьсот? А что,
примерно, Ды, ну чем бы не собачка!
Ой, сучечка, не бойся, подойди,
меняемся на крепостного, в этом
нет ничего ужасного.

Гайдуки
Чума б
тебя взяла! Уйди, иль будешь битый.
О г е н и я (тихо)
А ну, Вахтанг, еще...

Вахтанг

Собака Буль —
бесхвостая. (Дай, дитятко, мне лапку!)
Что, разве не по вкусу? Почему
я так прозвал их? А очень просто:
ведь Ды и Буль, а вместе все Дыбуль
выходит. Га! (Дударям.) Чичик ножом, чичик!
(тоном декрета)

Пани

Среди собак отныне я бессмертна... (Придя в себя.)
Должно быть, в сон я впала, в транс, в экстаз,
в беспамятство? (Кричит.) О, боже мой, как
скучно!
Вахтанг
Ух, весело! (Подскакивает.)

Пани

(корчится)

То мировая скорбь
82

откликнулась во мне, и та гуманность
за нас за всех, за всех дворян, князей,
помещиков, подвижников господних.
Вахтанг
Придет же смерть собаке, господи
помилуй.
Дудари смеются.

Пани

Смерть?
Огения

Гоните прочь нахала.
Зачем он тут? (Вахтангу.) Эй, ты! К чему печаль
накаркивать на нашу пани? Пани!
Не верь ему! Ты поживешь, попьешь,
поешь еще и вволю крепостными
натешишься.
Дударь
Натешишься, ого!
Пани (подозрительно)
Собаке? Смерть? Ах, вот как! Эй, пан Фигель,
послушайте, — идите, где вы там? —
что говорит святой!
Фигель (ковыляя)
Эй, ты, косматый!
Не звякай, цыц!
Вахтанг (завертевшись)
Всверлю я звоны в ночь,
коловоротом — зазвенит! А искры
отскакивают, хлещут, и аж кровь
там цедится.
Пани
Ну, вот. Теперь опять
какие-то слова... Я суеверна,
хотя люблю Вольтера и Руссо.
Блаженненький! Я не могу ведь больше!
Я не хочу коііца! Меня гнетет

6*

83

предчувствие, и я уж слышу: скользко
спускаюсь вниз... и кто-то уж кинжал
воткнул мне в сердце... Ой! Пожар! Глядите...
поджог, поджог! (Опомнившись.) Чтоб не было
его!
Гайдуки гоняются за Вахтангом.

Вахтанг
Пожар опять развел. Вон-вон. Нагроздил
огонь горячей грудью, грогонджур.
Шипит прожорливо. Жаркое? Жарко.
А пан дрожит на жаренке пускай.
Кто поджигал? А, дудки, догадайся...

(Убегает, Мигель лает вслед.)

Пани
Ой, цюцинька, — старается! (Кричит.) Вина-а!
Огения ей подает.
Пани (гайдукам)
Ну, лайте же и вы. Я буду думать,
что уж из Лейпцига вернулся пан
и я рассказываю. (Открывает табакерку, но смех
припадочный не дает ей возможности понюхать.)
Ох, смешно ж,
рассказываю, что соседнего
помещика я победила — чем же? —
(икота и смех) любовьишкой, ей-богу! (Сры­
вается с места.) Что ж, пришелец ты ведь! Анна
Ивановна, царица, поселив
тут полк гусар грузинских, наплодила
помещиков чужих, а как же нам?
Да нам самим тут мало! Что ж, воюем!
Хотя могли бы сторговаться мы,
перед лицом опасности такой вот,
как бунт раба — поладить бы могли.
Ну, чорт возьми! —и породниться даже.
А вот теперь... боюсь я. Что, смешно?
Ну, лайте же, чего вы перестали!
Я? Я боюсь? Да кто это сказал?
Да кто посмел такое думать! Криком
прогоним этот страх и перейдем
84

мы к праздничному стилю. Да танцуйте!
Дудари начинают играть.

Быстрее же! Да шуму, шуму, шумуштровано, да, штрики-брики шире!
Скакунчики танцуют.
Огения, подбей подушки мне,
подлюга! Ах, чтоб я как бы на троне
была! Да благовония, да тмин...
Кадите ароматы предо мною.
Хо-хо! Еще один такой удар,
и госпожа Дыбуль — бессмертна! Станьте,
ахеяне звонкоголосые,
высокую провозгласите славу,
богиня ведь Паллада я! (К дударям.') И всех
я голосить заставлю, ну?

Дудари
Заставишь?
Владычица, уже не в силах мы:
мы двадцать верст везли тебя в карете,
все время с песнями. Опять приказ
в дуду тырлыкать ты дала. Играй,
дударик, потому что глуп. Дудукай,
пусть господа плюют. Охрипли мы!
Мы голодны — довольно нам!
Пани

Пан Фигель,
слыхали? Раб оказывает мне
покорность, а! {Дударям.) Не войте, не стоните,
своим мужицким языком поганым
не портите мне радостного стиля
античного. Произносите так (басом):
ИЗевсу тут ответила богиня
Паллада ... Ну?

Д уд а р и
Измученные мы,
голодные, хоть не дразни, иль, знаешь?
85

Фигель

Танцуй! И ой дуду, дуду... Ты раб?
Іак и трудись. А мы — паны. Дворянство —
не по труду... И ой дуду, дуду...
_
Дудари
Да не дразни ты нас, не дергай! Пани!
Не все твои мы крепостные здесь —
вот я, вот этот, те два кожемяки, —
из вольных мы, фабрично-заводских —
так что ж ты нам! Прикажешь?

(Надвигаются тесной гурьбой.)
1934

ПЕСНЬ О СТАЛИНЕ

Из-за гор, из-за высоких
Свой полет орел открыл...
Не сломать его широких
Ни ветрам, ни бурям крыл.
Мы проходим все к вершинам,
К самым светлым сторонам.
Путь полетом тем орлиным
Вождь показывает нам.
Пусть поет земля родная
В этот ясный, гордый час!..
Слово Сталина меж нами,
Воля Сталина меж нас!

Нам покорны стали воды,
В ноги нам легли поля,
Поднимаются заводы,
Обновляется земля!
Непреклонным и единым
Большевистский строй идет.
Лётом Сталинским орлиным
Мудрый вождь всех нас ведет.
87

Ярко-красными огнями
Нам сияет новый час...
Слово Сталина меж нами,
Воля Сталина меж нас!
1935

ЛЕНИН

Твердо, сурово и просто,
С мудрой улыбкою славы,
Гордым, невиданным ростом
Мир попирает он ржавый.

Да, он велик, раз титанов
Сбросил с золоченных? тронов.
Только дохнул — и не стало
Льда их застывших законов.

Где он нашел это рвенье,
Этот порыв окрыленный?
Сердца его вдохновенье —
Мысль трудовых миллионов.

Он научил угнетенных,
Как им победы добиться.
Наша звезда — вознесенный
Жест этой мудрой десницы.
1932

89

* * *
Работа отгудит, замолкнет день,
Дома уйдут в туман, и голубая
И узкая в полянах ляжет тень,
Равнины жарким сплавом заливая.
С другими вместе ты войдешь туда,
Где окон ряд краснеет в длинном зале,
И точных цифр суровая чреда
Нас поведет в негаданные дали.

Глаза откроются, поражены
Огромной ширью над столом чертежным,
Мы помним ваше слово: мы должны, —
И станет невозможное возможным.
А если ложь и слабость в эти дни
Смутят тебя и встанут над тобою, —
Не бойся их, не верь им, лишь взгляни
На тень вождя с простертою рукою.
1931

90

ШЕВЧЕНКО

Не багряница и не злато. —
Живая кровь еще кипит,
И никакой киот богатый
Его бессмертья не вместит.
Рубины уманских пожаров
Легли печатью на чело.
О, как далеко Костомаров,
Вишневый садик и село!

Он ровной не видал дороги:
Рвы, ямы, крутизна и скат!
Здесь вешний цвет — бедняк убогий.
Здесь прах пожарища — магнат.
Одним — апостол всепрощенья.
Другим — Украины борец.
Но чем названия священней,
Тем жарче слов его багрец.

Он человек! Не жди его там,
Где мертвых идолов стада.
Всем позолоченным киотам
«Нет» говорит он навсегда.
1932

91

ПАРОДАМ

Народы! Море урожая
Вмещают житницы едва.
Скажите, дружбу уважая,
Живые, гордые слова:

«Соединяйтесь повсеместно,
Вы, пролетарии всех стран!»
Пусть сгинет тот, кому так лестно
Раздоры сеять и обман,
Кто сеет ссору между наций,
Чтоб легче их держать в ярме,
Чтоб им мешать объединяться,’
Чтобы открыть дорогу тьме.

Распахнутыми воротами
Рассвет встречайте, а не тьму, —
Ведь Ленин наш, ведь Сталин с нами,
И с нами солнце потому!
Ведь украинские селяне
Шли к Разину, ведь, молода,
Над нами льет свое сиянье
Пятиконечная звезда.
Ведь не забыто, что когда-то
Нас общий недруг угнетал,
Что Чернышевскому, как брату
Шевченко руку подавал.

Народы! Дружными рядами
Вперед, на старых дней тюрьму!
Ведь Ленин наш, ведь Сталин с нами,
И с нами солнце потому!
1937

92

СИГАРЫ ДОКУРИТЕ

Сигары докурите! Допивайте
Ликер и кофе! Пробил час седьмой,
Час мщения. Железные шаги
Звучат йо лестницам и сотрясают землю,
И вот от них не скрыться никуда,
От гнева праведного не уйти!

Закиньте ключ от житниц в глубину
Глухого пенистого океана,
В последний раз, о рыцари скупые,
Сочтите золото свое в сырых подвалах,
Уста раскрашенных своих любовниц
Целуйте напоследок! Уж трещит
Портал железный. Голоса гудят,
Кровавая заря в высоких окнах.
1924

93

ДРУЖБА»

Сошел с помоста сумасшедший Лир,
Сошел с помоста славный Айра Ольдридж.
И тут же в кресло рухнул, утомленный
Своей двойною жизнью, что обычно
Зовут игрой.
И вдруг к нему вбегает
■Поэт Тарас Григорьевич Шевченко,
Сжимает крепко Ольдриджа в объятьях,
Горячими слезами обливает,
Горячими слезами!
Ни полслова
Понятного сказать они не могут
Один другому, и однако оба
Один другого понимают лучше
Тех, что рукоплесканьем провожали
Безумного от горя короля.
Раба-поэта славили и поле,
Распаханное братьями поэта.

...И вот еще картина. В мастерской —
Оригинал портрета и художник.
Один поет свои родные песни,
Что рождены неволей, что повиты
Несчастием, баюканы печалью
И вскормлены убожеством суровым.
А тот, другой, свои припоминает,
Такие непохожие, как будто,
И все ж одним рожденные стремленьем,
1 Стихотворение посвящено встречам Шевченко
с знаменитым трагиком негром Ольдриджем и
возникшей между ними дружбе.

94

Одною мукой.
И обоим вдруг
Там, вдалеке, в ином краю счастливом
Сияет день, когда для всех рабов —
Для чернокожих, белых, желтолицых —
Стена неволи наземь упадет,
И все в слезах лучатся их глаза,
Далеким солнцем воли осиянны.
Шевченко! Ольдридж! Этот день настал,
Нашлась рука и ту стену разбила,
Нашелся голос и на целый мир
Воскликнул черным, белым, желтолицым:
— Вставайте все под знаменем одним! —
И отовсюду слышны голоса,
Что с голосом сливаются могучим,
И всем, кто угнетен, Страна Советов
Свои объятья дружбы открывает.
1934

95

ПУШКИНУ

I

Не знаю слов таких, не ведаю мелодий,
Чтоб славу Пушкина достойно увенчать.
Он равен каждому, но он один в народе,
И всенародности на нем горит печать.

Вслед за Радищевым искал он*путь к свободе.
Зарницами с тех пор слова его горят.
Он создан временем, —но нет во всей природе
Предела для него, нет Пушкину преград.
Любили мы других за образ своенравный,
За рифму новую, за тайный смех иль явный,
За гордость голоса, за полнозвучный звон.

Влюблялись мы в иных по-юношески кратко,
Но наша поутру спадала лихорадка.
Мы любим Пушкина за то, что Пушкин он.

2

«Нет,

весь

я

не

умру...»

В оловянном взгляде Николая,
В смехе ли Дантеса западня...
Друг ли укоряет, недруг лает,
Жизнь плывет, несется день от дня.'

На балу жеманница-мадонна,
Как метель, безумна и легка.
96

А вокруг страна вздыхает сонно,
И такая на сердце тоска!

Где там счастье! Только воля близко,
Избы да песчаный косогор...
Дальше от жандармов и от сыска,
Сбросить камер-юнкерский позор!
Перед полкой милых книг в сафьяне
Вспоминать лицейские года,
Слушать бормотанье старой няни,—
Или не придется никогда?
Никогда — ни дружбы, ни влюбленья!
Ссылка, порыванья в даль, и сны,—
Неужели это лишь томленье,
Только тень несбывшейся весны?

Нет! Рука не дрогнет, не устала
Прикасаться к верному перу.
В смертный час, когда пора настала,
Твердо знал он: весь я не умру.
1936

7

Поэзия сов. Украинч

ШОПЕН

Шопена вальс...Кто не играл его,
И кто не слушал? И на чьих устах
Не возникала легкая усмешка,
И в чьих глазах не вспыхивала искрой
Полувлюбленность иль полупечаль
От звуков тех лукаво-своенравных
И грустных, будто вечер золотой,
Как поцелуй неконченный, горячий?
Шопена вальс, протреньканный невнятно
На пианино, что назвал поэт^
«Расстроенности полным идеалом»—
Какую даль внезапно он открыл
Мне в этот час усталости вечерний,
Когда невольно ищешь кротким сердцем
Неострых линий, ласковых тонов,
Скрывая глубоко и страсть, и жажду,
Мечты и силу, как земля скрывает
Ростки непобедимые травы...
В снега, в седую снежную безвестность
В узорах сани крашеные мчатся,
И в них, как солнце, вспыхнув из-под век,
Лукавый иль печальный, — кто узнает? —
Горячий иль холодный — кто поймет? —
Улыбки блеск — последний или первый?
То счастье! Счастье! Руки простираю,
А снег из-под копыт холодных бьет,
И воронье метнулось у дороги...
И вновь пустыня разлеглась кругом.

Седлать коня! Скорей, скорей, в погоню!
То счастье! Счастье! Припадаю к гриве,

98

Вонзаю шпоры острые в бока
И вижу снова то лицо, что еле
Из меха видно мне... Но что такое?
Ужель то слезы на ее глазах?
То слезы радости — кто угадает?
То слезы грусти — кто их разберет?

Пылает вечер в окнах незнакомых,
А в туче синей полыхает пламя,
А синий лес пронизан весь огнем,
А ветер ветки клонит, запевая
В моих ушах... То счастье 1 То любовь!
То безнадежность!
Но я знаю, знаю,
Пан Фредерик, ни ветра, ни саней
И ни коня в певучем вашем вальсе, —
Все это только выдумка моя.
Однако... Пусть вам Польша иль Жорж-Занд —
Возлюбленные с черствыми сердцами —
Навеяли тот нежный вихрь звучанья,
Ну, что ж из этого? А нынче я
Люблю свой сон, и радостно мне с вами,
С капризным, худощавым музыкантом!
1932

ЛАСТОЧКИ

Ласточки на проволоку сели...
Будущее, вот прообраз твой!
Жизнь на крыльях, жизнь над высотой,
Ясность и полет к великой цели!
Трубы фабрик, чей смолистый дым,
Поднимаясь, породнился с тучей,
Города, поля и лес дремучий
Залиты сиянием одним.

И стоят машины-великаны,
Как слоны, покорны малышам,
И стройна струна радиограмм,
Пролетающих в дали туманной.
Победит врагов звериный ряд
Человек, грядущего наследник,
Вся планета будет заповедник,
Где шумят ковыль и виноград.

Труд, биеньем мускулов огромных,
Грань труда и праздника сотрет.
Для тебя, земной счастливый род,
Звезды вспыхнут и зажгутся домны.

Хлынет музыка без берегов
Над коврами яркого металла...
Это мне и сыну щебетала
Ласточка с гудящих проводов.
1932

100

СЛАВА

Слава солнцу молодому
В лучезарной вышине,
Слава первым волнам грома,
Птицам, звездам и луне.
Слава жарким и бездонным
Женским ласковым глазам,
Слава мужеству ладоней,
Дней сиянью и ночам.
Слава разуму и воле,
Что воздвигли, возвели
В злой пустыне, в голом поле
Зданий светлые кремли.

Слава силе, что сжимает
Ствол винтовки боевой
И мосты соединяет
С далью солнечно живой.
Пусть цветут и расцветают
Среди гор, среди долин
Те, что в майский день шагают
С песней, дружно, как один!
1935

101

ЖУРАВЛИ

Сегодня над Бульонскою 1 моею
Летели длинным клином журавли.
Соседский мальчик их заметил первый
И крикнул так, что все повыбегали
На крик: мой сын, мудрец четырехлетний,
И тетушка с ветошкою в руках
(Что по-весеннему окошко мыла),
Еще не завязавшая ботинка
Моя жена, за нею музыкант,
Который безусловно повлиял
На Моцарта и на Шопена сразу,
И я, покинув своего Рабле,
И пренебрегший завтраком Сергей,
И Шарик даже, пес наш глуповатый,
Но все-таки с «возвышенной натурой»,
Как в этом тетка всех нас уверяла,
И даже гордый Жорж — «сверхчеловек»,
Отчаянный вожак седьмого класса.
Мы, запрокинув головы, стояли
(И только Шарик просто над кустом
Невзрачных георгин остановился
В раздумии собачьем философском),
Мы в небо пальцем тыкали, и слух,
И взор напрягши.
А они летели
Тем клином неизменным, что рисуют
По хрестоматиям; они трубили
Тем голосом весенним, о котором
Стихов уже написано немало.
1 Улица в Киеве.

/02

Вое было, как и подобает быть:
И небо синее, и листьев запах,
Чуть горьковатый, тот, что наполняет
Собою воздух улицы Бульонской,
Немолодое, робкое тепло
Робеющего утреннего солнца,
И старомодной радости улыбка.

Уже трубы не слышно журавлиной,
Уже совсем не видно журавлей.
(Уж зорким глазом глянув напоследок,
Жена воскликнула: «Смотри направо,
На ту антеннуі») А мы все стоим
И смотрим в опустевшее пространство.
Не знаю, что там думают мои
Соседи, домочадцы, — ну, а я,
Я мыслю так: когда б мне захотелось
Эпохи нашей образ воссоздать
В простейшей аллегории, я взял бы
Стальной вот этот журавлиный клин,
Его отвагу, напряженье силы,
Его порыв к просторам и его
Стремленье воли, и разумный план
Строения, где все как есть к тому
Направлено, чтоб легче было грудью
Врезаться в воздух, где в вершине клина
Летит вожак и мудрый, и отважный,
И все полет равняют на него,
И каждому ясна его дорога.
1934

* * *
Мы по рощам звеним топорами —
II не всякая бритва острей!
И ложатся дубы перед нами
Всей тяжелой лавиной ветвей.
Отлетают от дерева щепки,
Мы беремся за мел и шнурок,
Чтобы дуб узловатый и крепкий
Стать точеной колонною мог.

Дуб и мрамор нам служат от века,
Но удары звенят, говоря:
Вся земля отдана человеку,
Оттого, что он — та же земля.

1931

10і

* *
Любовь заманит и обманет,
И задурманит беленой,
Не под ее знамена встанет
Отряд борцов за мир иной.
Да, да, бумажный ратоборец,
Поэт, не смогший песни дать
Про гнев, подобный гневу моря,
Что призван землю воссоздать

И день явить, всех дней багровей —
Такому мир пути открыл! —
Тогда к неслыханной любови
Протянутся мильоны крыл.
1932

103

МОЯ ОТЧИЗНА

Отчизна моя — то не предков ряды,
Дородных и праздных, и чинных,
Не гетмана голос, не окрик орды
Из песен старинных.

Отчизна моя — не дворец золотой
Над кровлями хат захудалых,
Не церковь, не трон, не война за войной
На крыльях кровавых.
Отчизна моя — не пожар, не разбой,
Где трупам, обуглясь, качаться.
Отчизна — не вдовья полоска с межой, —
Поля колосятся.
Отчизна моя — перестук молотка
И руль, трактористом ведомый,
Покорные скалы, и топь, и река,
Комбайны и домны.

Отчизна моя — то Мичурина сад,
Высокое Горького слово,
Отчизна — не знает призыва назад
С пути боевого!
Отчизна моя — это поле побед,
Заря на знаменах багровых.
Обилье плодов, виноградников цвет
В пустынях суровых.
106

Отчизна моя — это крылья орла,
Что к солнцу летит из туманов,
То — Демченко воля, что в поле взросла,
То — смелый Стаханов!

Отчизна моя — это солнце веков,
На камне взрастающий колос.
Отчизна моя — это Ленина зов
И Сталина голос!
Цветет Казахстан, Украина и Дон,—
Республик семья молодая,
Единая радость и дружба племен —
Отчизна родная!
1935

НА БУРАКАХ

Вечерний звонкий холодок —
Как сердца первая пороша.
И луж осенних придорожных
Не застеклил еще ледок.

Роняет верба, стелет перья
По черным колеям дорог,
И взгляд заметил, подстерег
Отлетный клин в дали вечерней.
Но где ты, спутница, сестра
Осенних вечеров суровых,
Где грусть души, плаксивый ворог,
Мной перепетая стократ?

Припомни: шла полями осень,
Как волны мертвой, злой реки,
В угодьях панских бураки
Копали бабы — грязны, босы,
И падали на тихий лес,
Как пепел, сумерки. Казалось,
Тогда сам бог, бичом врезаясь.
Рассек высокий край небес.

А бог другой, грозя нагайкой,
Ходил по стоптанной земле,
И труд клонился тяжелей,
Все ниже, ниже в доле жалкой.
108

Ровесник мой! Взгляни, узнай:
Мы пели? Да. Еще бы! Вспомни:
Словами песни той огромной
Был клич голодный: хлеба дай!
Носи под
Как мать
Как гнев,
Гремят: о

сердцем эти были,
ребенка; пусть они,
как гром, как шум весны,
них мы не забыли.

И наших троп разбег широк,
Нам светел труд родного поля,
И Демченко Марии воля
Осенний греет холодок.
1935

ЧЕТЫРЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

1
Над землей сентябрь и август
Шпаги длинные скрестили,
Несмертельные две шпаги —
Желтый луч и серый дождь.

Над медовою’землею,
Над пустынным колким жнивьем,
Над баштанами, где зреют
Зеленеющие тыквы,
Над протяжным птичьим свистом
Неопасный бой идет.
Сталь о сталь звенит неслышно,
То сверкнет, то снова гаснет,
Очи синие встречают
Серых длинные ресницы,
Только злобы нет в очах.

Сколько сил в любом движеньи,
Кровь живет в ударе каждом,
Бьются мускулы, как струны,
На десницах обнаженных,
Смех слетает с полных уст.

А земля — в красе медовой,
А поля, мечтая, дремлют,
А в просторных огородах
Тыквы стелятся на грядах,
И в протяжном птичьем свисте
Крыл широких ровный взмах.

по

2
Как слово милой — в памяти моей
И молния зеленой гибкой вербы,
И тот холма зеленого зигзаг
За стеклами вагона. Пастушата
С ногами загорелыми, с мешками
Заплечными бежали нам навстречу,
Махали нам руками. И мохнатый
Щенок веселый, шустрый их приятель,
На поезд лаял в радостном презреньи,
А ветер тени гнал, перегоняя
Через луга и девушку, такую
Пригожую собой, какими только
Бывают незнакомки, — через лес,
Уже закатным солнцем озаренный.
Писать об этом долго на бумаге,
И в памяти остался долгий след, .
А все мгновенье только продолжалось.

Один из ребятишек дольше всех
Махал руками нам; его друзья,
Щенок мохнатый — все к делам вернулись,
И только он один еще смотрел
Вслед поезду, что круто выгибался
По колее загадочно блестящей,
Но что он думал — неизвестно нам...
И я припомнил прежних ребятишек,
Мимо которых весь их рабский век
От детских лет, что пороты кнутами,
До старости печальной пробегали
Составы желтоглазых поездов,
Им оставляя только клочья дыма
Да робкие мечтанья о чужой,
Счастливой жизни, шумной, многоцветной, —
И думал радостно, что, может быть,
Вот этот загорелый пастушонок
Сам поведет когда-нибудь в просторы
Веселые большие поезда,
Он сам проложит ровные дороги
Сквозь наши освеженные поля,
Сам будет ветром, молнией, огнем
Пересекать зеленое раздолье.
111

3
Был ранний час, и пассажиры спали,
И сонный умывался пароход,
И фыркал, словно конь. Едва вставали
Лучи зари над серой гладью вод.

Я на террасу вышел. С удивленьем
Скамья сырая встретила меня.
Вился дымок над лугом, в отдаленьи,
Дыханье трав над берегом гоня.
Какой-то дед, потягиваясь, вышел,
Сел на скамейку — тоже на мокрень —
И закурил. Махорка духом вишни
Мне в сердце детства колыхнула тень.
Заговорили мы (над берегами
В бубенчики звонили кулики),
Дед вынул узловатыми руками
Какие-то потертые листки.

А, понимаюі Там, по всем равнинам,
Где стелются посевы и сады,
Есть мотылек, на вид совсем невинный,
Несет он людям пригоршни беды.
Приносит он на крыльях год за годом
Пустыни призрак желтый, как скелет.
Чтоб истребить разбойничью породу,
Простое средство изобрел сосед.

Старик-прошел сквозь дебри издевательств,
Он их запомнил, как проклятый сон.
Над ним смеялись: вот изобретатель!
Кулибин! Самоучка! Эдиссон!

Вокруг дела творятся — глянуть любо!
Земля вовек не видела таких!
В его лице морщинистом и грубом
Цвели глаза моложе молодых.
А день все рос... И чайки подымали
Протяжный крик над бурою водой,
112

И пассажиры сонные вставали,
И рыбий плеск взлетал над глубиной,

И профиль комсомолки рисовался
На синеве распахнутых небес,
И мачтами высокими вздымался,
Как будто сон прекрасный, Днепрогэс.
4
Над землей сентябрь и август,
Две сияющих десницы.
Это — солнце золотое,
Это — месяц молодой.

Просвистели сонно кряквы
Над болотом утомленным,
В лозняке густом и низком,
Где прозрачный лег туман,
Гомонят перед ночлегом,
Легким облаком спускаясь,
Говорливые скворцы.
А земля — в красе медовой,
А над северными льдами,
Над суровым океаном
В острой, птичьей высоте
Путь прокладывают новый
Храбрецы-аэронавты,
Молодою сединою,
Как венком, покрытый Шмидт.
А земля — в красе медовой,
А в пустынях азиатских,
Где склоняется без ветра
Звонким стеблем саксаул,
Наши братья, наши сестры
Добывают в недрах воду
И, пустыни орошая,
Сеют щедро золотое
Живоносное зерно.
Я стою, ружье сжимаю,
Ожидаю перелета,
8

Поэзия сов. Украины

ИЗ

Я вдыхаю грудью жадной
Сырость легкую лугов,
А душа уж набухает,
Как весною почка дуба,
И распустится, и скоро
Песней новой запоет.

Все тебе, земля родная,
Все тебе, моя отчизна,
Где над полем обновленным
Ходит смуглый новый труд, —
Все тебе несу с любовью,
Приношу на юг, на север,
Дело рук, работу мозга,
Блеск очей и сердца кровь!
1935

идиллии
Ой діброво, темний гаю!
Шевченко.

1
Природа-мать, я вновь с тобой, суровой
И ласковойі Как в бархат золотой,
Оделась ты. Чем дальше, тем виднее
Твое неумирающее тело:
То ветер северный с тебя срывает
В бесплодной страсти летние одежды,
Устами ледяными припадая
К чистейшей, успокоенной груди.
Зачем? Твоя любовь отбушевала,
Ты родила детей от солнца славных
И выкормила щедрым молоком.
И вот теперь ты ждешь успокоенья,
И в сундуке твоем лежат, белея,
Узоры, вышитые серебром.
Ты их наденешь, ляжешь и уснешь,—
Но то не смерть и не подобье смерти:
Чудесные ты будешь видеть сны,
И те цветы, что летом веселили
И детское, и старческое сердце,
На окнах наших снова расцветут
Причудливым цветением мороза.
И стаи снежных мотыльков, порхая,
Садиться будут на девичьи щеки,
Как на цветы, и, струйками сверкая,
Снег поплывет по голубым полям,
И в низком небе, словно птичьи стаи,
Седые тучи будут пролетать...
3*

7/5

А дальше — вновь горячею рукою
К тебе твой муж могучий прикоснется,
От сна разбудит — ласковые руки
Ему протянешь для объятий ты. •
И день желанья и любви настанет,
И труд людей возвеселит поля,
Людская песня с криком журавлиным
Опять сольется в звонком поцелуе,
И молодость горячая взыграет,
Как голуби в горячих небесах!
2
Как пахнут листья! Яблоки, вино,
Грибы! Какая умная хозяйка
Все это запасла к зиме холодной?
В дупле у белок, у мохнатохвостых,
Орехов сколько!О зверьках об этих
И вспомнил я, что сам недавно видел.

Поселок дачный есть на Украине.
И скромный домик, и просторный сад
К высоким соснам тихо прислонились.
На соснах тех — жестянки от консервов
Приделаны умело. В них всегда
Лежат орехи: это для гостей
Из леса. Летом небольшой, простой
Поставлен столик там между деревьев.
К нему трудолюбивый композитор
Садится спозаранку. На бумаге,
Где — рельсами в неведомую даль —
Идут рядами нотные линейки,
Черны и немы, выступают знаки,
Что расцветут огнями труб певучих,
Скрипичными разливами смычков,
Густыми струнами виолончелей,
Заговорят людскими голосами,
Литаврами ударят по сердцам.
Он пишет... Слышит он — один пока —
Живые звуки незабвенных дней,
Когда за волю, честь людей и право
Бойцы неутомимые шагали,
Оружья лязг и ржание коней,
116

И вражий клич, и звуки песни той,
С которой шли друзья к большой победе
И в рокоте орудий громовом
Девичье пенье, соловьиный рокот, —
Все это слышит он, и все встает
На белый нотный лист.
А в это время
Вдруг тонкая над ним качнулась ветка,
Зверь маленький с нее — и на другую,
И книзу — скок, и вот уже орешек
В мохнатых лапках. Круглые глазенки
Настороженно-весело блестят.
А вон другой среди травы крадется,
И смотрит на него привыкший песик
Прищуренно и равнодушно. Третий
По длинной пробирается жердинке,
Нарочно сделанной, на подоконник.
И там орехи? Да, сомнений нет!..
А то поссорятся из-за добычи,
За место у жестянки. Те туда,
А те сюда... Стрекочут, догоняют
Один другого, как полеты молний,
То исчезая, то в ветвях мелькая,
То на стволах. Комедия, и только!
Есть между них немало боязливых,
Что крутятся подолгу у жестянки,
Чтоб ухватить один орешек круглый
И съесть его, чтобы никто не видел.
Такие — лишь рукою поведет
Хозяин — исчезают торопливо,
Махнув хвостом. А есть и мудрецы,
Что про запас в дупло свое наносят
Орешек по орешку — лишь тогда
На веточке, над летним «кабинетом»
Добряги-композитора съедают
Свой завтрак лакомый. А есть такие,
Что из руки хозяйской принимают
Гостинцы. Хап — и, не сказав спасибо,
Взлетают кверху.
В городе недавно
Я встретил композитора. Спешил он
С клавиром оперы. И я заметил,
Что забинтован палец у него.
/77

— Что с вами?— я спросил. — Да укусила
Одна из белок. Все ее дразнил я:
То дам орех, то снова отниму. —
И он закончил с ласковой усмешкой:
— Что ж! Так меня и надо! Не дразни!

3
С утра играет сказочная вьюга,
И в желто-белом мареве снегов
Тревожный мир сегодня утопает.
Все мчится, вьется, крутится, летит,
Вверху, внизу — движение повсюду,
Среди полей ручьями льются вихри
И заливают пеших и подводы,
И не понять в круженьи этом диком —
Где конь, где человек, а где лишь тень
Коня иль человека? Темной точкой,
Из камышей вдруг выбежав, лисица
По полю катится. Не видно солнца,
Но где-то все ж оно живет и светит
За тучами плывущими, за снегом,
За мглою переливною.
А здесь
Тепло и тихо в комнате уютной,
Как будто бы в каюте корабля,
Что проплывает в этом снежном море.
Три мальчика здесь мастерят прилежно:
Рыжеволосый, темный, белокурый.
Шерхебелем орудует один,
Обстругивая быстро и умело
Бруски в прожилках тонких, красноватыхВ руках черноволосого рубанок
Задорно свищет; золотую стружку
У третьего фуганок выпускает.
Один сопит и кончик языка
(Уж так привык он!) прикусил зубами.
Другие перебрасывают песню,
Как будто мяч — один ее подбросит,
Другой подхватит. Иногда о чем-то
У них заходит спор. Как видно, речь
Не о каких-то пустяках ведется —
И в черных, серых, голубых глазах
118

Из-под бровей три пары огоньков
Живых блестят. Потом опять к согласью
Они приходят. Вновь сопит один,
Поют другие. И опять рубанки
Шуршат под их руками.
А в окно
Зима седая лапою мохнатой
Стучит совсем не страшно. В это время
В печи, в углях из-под дубовых дров
Спеклась картошка. И готовит мать
На завтрак детям розовое сало,
И хлеб ржаной глубоким летом пахнет.
— Ты, мама, подожди, сейчас мы кончим,
Тогда уже и есть!
И мать смеется,
И солнце вдруг откуда-то взялось
И луч горячий на стены бросает.
И вот уж скоро черный, белокурый,
С товарищем своим рыжеволосым,
Легко вздохнут и радостно оправят
Достойной рамкой Сталина портрет.

1937

ВЕЧЕРНЯЯ БЕСЕДА

К приятелю на огонек вечерний
Забрел я. Дождь ненастный за дверьми
Накрапывал. Я в комнату вошел,
Где мягкий свет лился легко, спокойно
На стол с бумагами, на длинный ряд
Тяжелых книг, и тут внезапно в сердце
Невольная зашевелилась зависть
При виде этой строгой дисциплины
В их молчаливо-сомкнутом строю!
Мы закурили, долго не вступая
В беседу: мозг, ленивый от тумана
И холодом пронизанный осенним,
Искал, не находя, какой-то темы.
Так луч прожектора неутомимый
Во мраке пробегает полуночном,
Туда-сюда, покуда, словно ястреб,
Не бросится на вражий самолет.
Таким лучом и ястребом веселым
Метнулась мысль, звуча коротким словом,
Огромным словом: Беломорканал.
И северное будто вдруг сиянье
Из книги «Среди моря ледяного»
(Лишь в книгах я да в собственных стихах,
К несчастью, путешествовал по свету), —
Так вот, как северное то сиянье,
Передо мной блеснула вдруг картина
Творца, по имени СССР.
120

Холодный край... Холодный люд... Холодный
Приморский берег и скупая жизнь
Напрасная. Все скрыто в серый саван.
Пустыня. Зверь. Безмолвие и глушь...
И в этом прозябаньи вековечном
Отважные упорно прорезают
Земли неплодородной, скудной лоно,
Моря соединяют. Что моряі
Что силы непокорной нам природы,
Когда есть чудо большее вдвойне:
Когда преступник, хитрый и коварный,
Становится участником труда,
С ладонями мозолистыми, с мозгом,
Который новым солнцем озарен.
Ведь это он, упрямо стиснув зубы,
Боролся, шел, копал, скреплял и ладил,.
Ломал каменья, как себя сломал.
Ведь это он в час отдыха стремился»
Впитать в себя сок человечьей мысли.
(Кому покажется мой образ странным,
Пускай меня не судит за него.)
И вот, преступник бывший, а теперь
Ударник лучший, говорит весомо:
«Нашел я точку. Хватит. Больше нет
К безделью мне гнилого поворота.
Давай работу! Новый мир давай!»

А дикари, что глазом одичалым
Смотрели, негодуя, сквозь туман
На смелых зачинателей в пустыне,
Богам своим молились и злорадно
Приветствовали каждую затею
Природы! А старуха, о которой
Один писатель как-то рассказал!
Костлявая, седая, как Сивилла,
Она с проклятьем руки простирала
На недруга немых ее богов,
На смелого, который лик земли
По-своему желает переделать.

И вот она сынком зовет теперь
В кожанке человека, что пришел
Топтать ее богов без сожаленья,
121

Дремотный край встряхнуть до основанья,
Багряный факел запалить в ночи
И повести ее, Сивиллу, в новый,
Прекрасный край, что «Будущим» зовут.
В стакане чай дымится недопитый,
Над папиросой вьется легкий дым,
И три часа уже часы пробили,
А спать не хочется. Перед глазами
Полярное сияние мерцает,
И кто-то третий в комнату, как будто,
Вошел. О, как черты его могучи,
Какая простота и величавостьі
Я всматриваюсь, узнаю, — я знаю:
Художник этот — Партия самаі
1934

ПУТЕШЕСТВИЕ

1

О, пристань тихая рабочего стола,
Где рифмы верные над якорями дремлют,
Где мысли мачтами свой гордый строй подъемлют,
Струятся образы, как над водою мгла!
Уже рука моя ветрила напрягла,
Хоть и не знает ум — несет в какие земли
Дыханье свежести, что так его объемлет,
Как взмах могучего орлиного крыла.

И с жадностью еще объедки из таверны,
Летая, стаи птиц хватают из воды,
И кто-то на молу смеется глазом серым,
Скрывая горечь слез, а зыбкие следы
Меж волнами уже рисует руль спокойный.
Прощайте, берега! Прощай, мой мир знакомый!
2
Мы долго плавали, мы видели кругом
Кривые кактусы и нежный плод банана,
Голубизну лагун на фоне бури рьяной,
И полночь, как графит, над океанским сном.

Встречали города, где на холме крутом
Волнистый виноград, где на стенах нежданно
Являлись толпы нимф и стаи фурий странных,
Где речь — как музыка на языке чужом.
123

Но всюду в мареве, в маисовых просторах
И в синих гаванях, и в доках, и в домах
Лицо раба-труда, с покорным рабским взором,

И всюду пот и гнет, и свист бичей, и страх,
А богачи живут, в богатстве утопая...
Будь проклят, буйный Рим, с твоим проклятым
раем!
3
И в полношумный стоязыкий порт
Нас, гневных, вынес моря вал высокий.
Смеется город, громыхают доки,
Крепя рули к рулям и к борту борт.
Как сотни вен, артерий и аорт
Струятся улицы. Людей потоки
Под гордый марш равняют шаг широкий,
И над садами поднят гордый форт.

Оттуда брошен медною трубою
Клич: эй, рабочий, силою одною
Для всей земли добудем солнца свет!

Я узнаю тебя, тебя я знаю,
Земля моя, страна моя родная,
Советский край! Привет тебе, привет!
1934

«* * *

Сияет лето у порога
И дышит полымем на все,
И грома гордого тревогу
Томленье знойное несет.
Умоется грозою лето
И засмеется, как дитя,
Весны ж цветенье полным цветом
Увижу ль вновь — не знаю я.

Весенним сбыться ли надеждам?
Или обманет лето их?
В степи развеет ли безбрежной,
Как пух на вербах золотых?
1918

125

♦ * *
Цветет сирень, сады белеют,
Роняя тихо лепестки,
И надо мною снова веет
Далекий взмах твоей руки.

А ветер теплый и кудрявый
Сквозь дымку легкую звенит,
И на земле качает травы,
И, затихая, вновь шумит.
Или подхватит вдруг на крылья
Напев протяжный журавлей,
Как будто вновь заговорила
Со мною сказка детских дней.
1915

126

* * *
Ласточки летают — им летается,
И Ганнуся любит — ей пора...
Изумрудным морем подымается
В час весны Батыева гора.
Гнется клен, но облаками синими
Озарен угрюмый тучи дым...
Срок пройдет, и все вокруг покинем мы
И на светлых крыльях улетим.
Пусть земля хоть вкруг свечи вращается,.
Пусть ведется старая игра...
Ласточки летают — им летается,
И Ганнуся плачет, что ж — пора...
1925

127

дождь
Благодатный, долгожданный,
Светом радуг осиянный,
Гость вечерний, золотой,
Падай бодрый, звонкий, свежий,
Над засушливой, безбрежной,
Пропыленной стороной.
Мать-земля! Горячей грудью
Ты вздохни — и дождь остудит,
Недра влагой оживит,
И пшеничной, и ячменной,
Буйной порослью отменной
Нивы сел возвеселит.

1922

128

* * *
На пороге гость пригожий —
Дождь весенний, голубой...
Кто постелю нам положит
В светлой горнице с тобой?
Кто под рокот капель влажных,
Милых капель забытье,
О любви напомнит каждым
Дуновением ее?

Кто? Откуда? Как зовется?
Как смеется? И кому?
И не к сердцу ли прижмется
К горевому моему?
1922

9

Поэзия сои. У крайни

^29

* * *
Дождь отшумел. О, сколько света!
Придешь ли ты? Иль прилетишь?
Иль светлым веяньем привета,
Как дождь внезапный, прошумишь?
Или оставишь в сердце душном
Все то, что день погожий пел?
Как дружен птиц полет воздушный!
Дождь отшумел.
1918

130

* * *
Сквозь дождь пробился луч нежданный
И в сердце мне ударил вдруг.
Любовь — томиться ожиданьем,
Любовь — смеяться в дни разлук.
Любовь — руки чуть слышный трепет,
Любовь — объятий не избыть,
Любовь — такой напиток терпкий,
Что только с ним и можно жить.

Качнулись быстрые качели,
Взлетели вверх, упали вниз,
Сверкнуло искрами веселье, —
И только ветра синий свист,
И только небо, только ворон
Да кровель ряд — и мы плывем
Поверх молвы, дыша простором,
Одни —
вдвоем,
одни —
вдвоем...
1935

9*

131

* * *
Поле чернеет. Проходят тучи
В высоком небе веселой грядою.
Первых подснежников табор цветущий...
О, как тепло нам, земля, с тобоюі

Дали все глубже... Речка синеет,
Речка синеет, вздыхает, смеется...
Кто это в душу надеждами веет?
Сколько их, сколько — сердце порвется!
1915

132

* * *
Шумит и шепчет, и тревожит
Неровный дождь из-за угла,
А в сердце летний день погожий —
С граблями девушка прошла.

И сенокоса перезвоны,
И золотистые коржи,
И свежий дух копны зеленой,
Полынь да кашка вдоль межи.

1917

133

* * *
В полях на гречу пали росы,
Умолк веселый звон пчелы,
Легло над полем стоголосым
Безмолвье золотистой мглы.

Дорога вьется меж полями...
Гы не придешь, не прилетишь
И только в сердце вечерами
Далекой песней прозвенишь.

1915

134

* * *
Яблоки поспели, светлые поспели!
Мы идем с тобою стежкою в саду.
Ты меня, подруга, проводи до поля,
Я уйду и, может, больше не приду.
Под лучами солнца и любовь созрела,
Но и ей под осень суждено отцвесть.
Не дрожи ты, сердце, молчаливой дрожью,
Как дрожит на солнце золотая ветвь.

И поля желтеют, и синеет небо,
Тянется на солнце паутины нить...
Поцелуй в последний, обними в последний,
Ты умей расстаться, как умел любить.
1917

135

* * *
Мы на площадке встретились в трамвае.
Как сон-цветок, твои глаза цвели,
И нам советы мудрецы давали
Войти в вагон, занять места свои.

Бежали с неба мутные потоки,
По стеклам капли круглые ползли,
И дети, очи распахнув широко,
Грозы волненье видели вдали.

Мы поздоровались, как всем старинным
Дано друзьям — чем проще, тем больней..
Прими поклон земной твоим сединам,
Земной поклон усталости твоей!
1934

ізв

* * *

•

Розы покрыли, как снег, наше брачное ложе. Киприда
С цоколя радостный наш благословляет союз;
Мы принесем ей дары: золотистые сладкие смоквы,
Спелый сквозной виноград и молодых голубей.
Солнце утонет в волнах. Лепестки ароматнее станут.
Руки касаются рук, уст ожидают уста...
Дай же,богиня, нам быть совершенными в нежности
нашей,
В благословенную ночь мудрого сына зачать!
1921

137

В КОСЬБУ

1
Отзвенела коса моя.
Сохнут в долах сена.
Прохожу вновь лесами я...
Тишина, тишина.

Не дремали, работали,
Пот, как водится, лил...
Здравствуй, с ясной погодою,
Все раздолье долин!

2

Вечер ясный, тихий-тихий,
Лег на реки и поля,
И к ногам его гвоздику
Клонит светлая земля.
Наша смена докосила,
Нашу смену отдых ждет...
Где же твой платок красивый,
Как гвоздика? Где цветет?
3
Ты целый день копнила на лужок
Вином и медом пахнущее сено.
И зной без всякой жалости обжег
Открытое без умысла колено.
138

Устала ты. Повеяло дымком.
Окликнут скоро ужинать, родная.
Мы вместе... Кто-то плещется веслом.
— Люблю. А ты?
— Не спрашивай, ведь знаешьі

4
Ой, земля вся нарядная,
В голубом — берега!
Исполинскими пятнами
Зеленеют луга.

Весь работой обласкан я.
Сотни радостных кос.
От платка ярко-красного
Ветер песню принес.
1934

конь
Носил я рыцаря на боевом седле...
Бывало, лишь король по всей своей земле
Герольдам повелит сзывать вассалов к бою,
Я удила грызу, копытом землю рою
И сыплю золотой из жолоба ячмень.
И вот ведут меня. Сверкает синий день,
А солнце светится, как золото короны...
Под пышным пурпуром разубранной попоны
Стою я, бью песок ударами копыт
И жду хозяина. Шишак его горит,
Нетерпеливо псы ему о ноги трутся,
У молодой жены покорно слезы льются.
Пора! Со стремени уж он вскочил в седло.
Чудесной силою меня вдруг понесло
Туда, где ржанье труб и пенье стрел летящих,
Где бьются рыцари, все в панцырях блестящих,
Где сбруя лязгает, где лес шумит знамен,
Где кровью пьяною весь воздух напоен.
Лечу, со всадником в одно я тело слитый,
Не замечая сам, когда мои копыта
Собьют и втопчут в пыль, помяв ему бока,
Не поспешившего отпрянуть бедняка,
Что шел нетвердою походкой — то ли спьяна,
То ль истощен вконец работою на пана.
А в дни, когда бои, как свежий ветр весны,
Стихали вдалеке до новой злой войны
И шелковой листвой шумели все дубравы,
Сбирались рыцари па ловли, на облавы.
Как было весело нам мчаться по полям
И ветер разрезать, как сладко было нам,
Железом взнузданным, под сбруей золотою

740

Покорствовать руке с перчаткою стальною,
Что смело иногда, в горячий скачки час
Ударом наградит безжалостным и нас
За службу верную, за пот и за храпенье!
Как гордо мчались мы чрез ямы и каменья
Вослед за соколом, что, на добычу пав,
Терзал ее живьем, среди кровавых трав,
Как пробивались мы по зарослям и чащам
За ланью быстрою, за кабаном хрипящим!
Охотников, зверей ревели голоса,
Глубоко в кабана вцеплялись зубы пса,
Своею кровью мох другие псы пятнали
И испускали дух.
Деревья устилали
Багряной скатертью и золотым ковром
Стол для того, чья жизнь в весельи круговом
Проходит без забот, как праздник вечно новый,
И звонкий рог будил заснувшие дубравы.
Какие были дниі Какой влекущий сон!
Нередко и теперь меня волнует он,
Лишь вспомню я о том, как за добычей пана
Носил в своем седле.
Однажды утром рано
Звериною тропой мы мчались по следам.
Отвагу, мужество дарило утро нам,
Сверкая пестрыми, веселыми цветами.
Везде кустарники пестрели над холмами,
И обвивал стволы густой и темный хмель.
Как на ладони лес нам виделся отсель.
День розовый пылал, в цветах гудели пчелы,
Смеялся птичий хор; как никогда, веселый,
По зелени холмов я во всю мочь скакал
И словно в первый раз свободою дышал.
А он то шпорою колол меня стальною,
То бег мой сдерживал умелою рукою,
То властно мне шептал: «Чтоб ты, как ветер, нес!»
Но раз, едва вдали залаял первый пес,
Он осадил меня решительно и грубо.
Затмилось все в глазах: густая зелень дуба,
Росистая трава, и дальних нив посев,
И небо синее. Тяжелый лютый гнев
Владыки моего по мне растекся ядом.
Кто рассердил его, кого пронзил он взглядом,
141

И чем тот виноват пред паном — я не знал.
Но гнев его по мне отравой пробежал,
Хотя сначала он и слова не промолвил.
Потом пронесся крик: «В мой лес, в котором ловля
Заказана для всех, открыта для гостей,
Забраться кто посмел? Псари и слуги! Гей,
Скачи наперерез!»
И в миг стальные шпоры
Вонзил в бока коня, в бока слуги, который
Ему так предан был!
Я мчался через яр,
Летел пригорками.
Дугою согнут, стар,
К кустам прижавшийся, костлявою рукою
Закрывший все лицо и мальчика другою
Рукой прижав к себе, в лохмотьях человек.
Уже удар сплеча лицо ему рассек,»
Как будто с ног его свалить хотели плетью.
«Ты птиц в моем лесу ловить задумал сетью?
Чтоб больше ты сюда дороги не видал!»
И плачущего пан ребенка оторвал
От деда слабого движением сердитым
И крикнул мне: «Ну, конь! Топчи его копытом,
Топчи змееныша, что рассердил меня!»
Эх, пан, напрасно ты поверил так в коня,
Что землю бьет сейчас копытом под тобою
И пеной вкруг себя кидается густою!
Напрасно хочешь ты отдаться воле злой!
Эх, пан мой! Кто ж потом заплачет над тобой! —
Не помню ничего. Сказать я не умею
Зачем, охваченный горячностью своею,
Среди оврагов я как ветер поскакал...
Я, кажется, не раз живых людей топтал,
Средь схватки боевой, где конных, пеших много,
Себе и всаднику прокладывал дорогу.
А тут... Ребенка стон. Его пугливый взор
В немой голубизне... Остался до сих пор
Тот крик в моих ушах!
Оврагами, кустами
Помчал я всадника. И далеко за нами
Погони крик летел, нас кто-то догонял,
Копытами звеня.
А! Ты упал! Упал!
142

И хрустнул череп твой под гневною ногою...
Эх, пан, ну, кто теперь заплачет над тобою!

Я скрылся. Никогда уже не видеть мне,
Как рыцарь на турнир въезжает на коне,
Не уносить его на поле боевое.
Уж научился я ходить в полях с сохою,
Из рук крестьянина брать горстку ячменя.
Когда же господа, увидев вдруг меня,
Вопросы задают: откуда взял коня? —
Я думаю: теперь почет и мной заслужен!
Для мирного труда теперь и я стал .нужен!
И ржу тихонько я. А девочка, рукой
Лаская гриву мне, им говорит: «Со мной
Он добрый». И, воды набравши из колодца.
Поит меня ведром, ласкает и смеется,
Дает мне имена, и сыплет мне овса,
И золотом густым горит ее коса.
1925

МАРИНА

(Из поэмы)
Глава вторая

«Коло броду беру воду
По тім боці—моі карі очі:
Там казаченько коня напувае
Та на цей бік поглядае».
(Песня.)

I
Однажды, так за несколько деньков
До скачек, что вот-вот начать готов
Был пан-помещик, на пекарне челядь
Сошлась. Был час, в который тени стелют
Постель для ночи в голубых шелках.
Вишневый сад — он был еще в цветах, —
Дань первую отдав гудящим пчелам,
Дремал и грезил. Где-то там, над долом
Прихрамывала песня. В поводу
Вели коней в ночное. На пруду
Сбиралось на беседу жабье племя.
Эх, братцы! Иль забыли вы то время,
Когда нам полночь в молодых годах
Спать не давала? Как светился шлях
Меж черными безмолвными дубами!
Бог с ними, с теми давними годами!
Они прошли — и отшумел их шум.
Рассказчик неустанный, дед Наум,
С кем в пьянстве и еде не всяк сравнится,
Рассказывал нам быль и небылицы.
Тут было все: он с ведьмами знаком,
Что в кошку превращаются, клубком
Под ноги скачут, людям козни строят,
/44

Коров в подойник черной ночью доят.
Днем женщины они, их не узнать,
Хоть любят языком они трепать, —
Весь род их в этом самом одинаков...
А то хоть взять несчастных вурдалаков!
Ведь одного Наумов брат, Матвей —
Не верите — вот бог меня убей!
Герасима-покойника бы сами
Спросили! —раз застал между дверями
И топором с размаху порубал.
Потом Петро искал и перестал
Искать сынишку. Думал — канул в воду!
И сам Наум ту бесову породу
Увидел раз. Пятидесятый год
Тому минуло. В церковь шел народ,
Готовились там свадьбу петь. Микита
(Он все, бывало, ходит деловито
И крутит черные усы) к венцу
Мал анку вел! Уже и панотцу1
Сказали, напекли все, наварили,
Бочонок с оковитою2 купили
В корчме яхнянской — лучше прямо нет.
И на тебе! Взялся какой-то дед,
Стар, как земля, махнул вот так рукою,
Сверкнул глазами, топнул раз ногою,
И весь народ, дивясь чему-то, смолк.
Глядят — Микиты нет, а серый волк
Завыл возле Маланки, приласкался,
Потерся о колени и убрался
Прыжком через дорогу. Старый дед
Растаял, словно снег, — пропал и след!
Развеялся, что дым. Вот как бывало!
Да и теперь у нас чудес не мало
По свету ходит...
Дальше перешло
На то, о чем, и спать ложась, село,
И подымаясь, думало: такие
Ловили жадно слухи крепостные.
Казалось им, что скоро день придет,
Когда... Об этом уж поет народ,
1 Панотец — священник.
2 Оковита — лучший сорт водки.
10 Поэзия сов. Украины

/45

Да потихоньку — и у стен есть ушп —
Когда уже их больше не задушит
Насилье панов. Будто написал
Бумагу царь, да ото всех убрал,
Скрыл от народа волю. Только скоро
Придет она. Любили разговоры
О том, как бился храбро гайдамак.
Вставал перед глазами буерак,
Да ночь в степи, да связанные кони,
Да острый, освященный нож в ладони.
— Эх, кабы нам!..
Цыц! Надо помолчать!
Теперь уже совсем недолго ждать
Поры желанной. Только б Кутернога,
Подлиза, панский пес...
— За ним ведь снова, —
В речь старших молодой словцо ввязал, —
Пан спозаранку нынче посылал,
Чтоб из села привел к нему Марину
Пшеничину.
— Как? Малую дивчину?
— Ну да. Годок шестнадцатый уж ей
На-днях пойдет.
Костра лесного злей,
Наум вдруг вспыхнул. Как стрела из лука,
Была та новость. Внучка! Что за мука!
Мариночку! В усадьбу! Негодяй!
Уж он ее заметил! Да пускай
Он с теми забавлялся бы, кто знает,
Зачем их пан в покои призывает,
И немощную греть умеют плоть.
Ах, если б лысый череп расколоть,
Добраться до очей его проклятых!
Молчит Наум — затем, что ночь у хаты,
И кто-то под окном уж шелестит.
Здесь каждый горе про себя таит,
Нужда от всех скрываться приучила.
Мариночка моя! Ребенок милый!
Бывало, подарит ему судьба
Свободный час (порой и у раба
Свободная минутка выпадает), —
Наум скорее свитку надевает,
В платок гостинец завернет едва,
146

Идет в село, где дочь его, вдова,
Встречает тотчас старика с поклоном,
И свой подарок достает смущенно
Из-под своей полы. И словно мышь,
Что вдруг, дневную нарушая тишь,
Чрез хату пробежит — ив норку снова,
Так девочка мелькнет, то у слепого
Окошка, то у двери, у печи.
— А ну-ка, угадай, Маринка, — калачи
Или другое в узелочке этом?
Его лицо морщинками «Огрето,
Как будто сетью солнечных лучей
В осенней синеяе.
И сыновей
Сумел себе он вырастить когда-то,
Да где они?..
Пирожное, цукаты,
Украденные с панского стола,
УкраденныеІ Лакомка взяла
Гостинцы, разгрызать их бойко стала...
Ах, для того ль росла и подрастала
У ней коса, пушиста и густа,
Чтоб мышка для пузатого кота
Выла добычей? Гром бы без пощады!
Наум молчит. Еще молчать нам надо,—
Но он не за горами, нужный час!
2
Наивный люд в Шампани светлой пас
Наивные стада. Дрожали росы,
Звоночки пели. Что же стоголосый
Стон от веселой восходил земли?
Зачем они — дофины, короли
И рыцари под шлемом, в латах тесных
Не шли искать на землях неизвестных
Жен, золота? Зачем, озлоблены
Копытами грабительской войны,
Они здесь виноградники топтали
И подданным несчастным не давали
В убожестве поля свои копать?
Зачем же Каина легла печать
На Франции спокойный лик?
10*

147

Пожары
Сметали села. Словно голос кары,
Звучали трубы грозные в боях.
А там, средь трав, средь свежих трав, в цветах
Казалось, созданных лишь для влюбленных,
Добычу сладостную, дев плененных
Терзал солдат бесстыдный произвол,
И цвет, что для любимого расцвел,
Рука насильний^^ак»зло срывала 1
Напрасно мук;ип. и*жалоба звучала,
Летя стократнНЬд эйфііИэ\небес,
Напрасно весь нЭр'од м^арл чудес
И возвещающего мир виденья —
Никто не знал: придет ли избавленье.
Но девушка с пастушеским жезлом
Для родины отцовский бросит дом.
Уж больше не пасти ей коз на склонах:
В сиянии власти, на коне вспененном
В одежде белой выедет она...
К ее подножью склонится война,
И свой ковер победа ей постелит.
А ты, моя пастушка, неужели
Тебе, бедняжке, больше нет пути
И из родных лугов должна итти
Ты в роскошь золоченого покоя?
Не для борьбы, не для побед и боя
Пастушью долю бросишь ты свою.
Хотя бы в сладком изнемочь бою,
Хотя б сгореть тебе, как та сгорела!
Нет, мед хмельной нетронутого тела
Здесь жадно выпьют дряхлые уста,
Умолкнет песенка» что так проста,
Что в свежей утренней росе родилась.
Марина! Сердце! Ты не утопилась?
Знай — уж растет и шлет тебе привет
Не дева Орлеанская, о нет,
Та, что ее прекраснее. Та дева
Народом зачата в годину гнева,
Средь молний, грома, плещущих зыбей.
Она растет и уж не королей
И не дофинов от беды спасает —
Невольников на вольный мир сзывает.
Эй, бедняки! По селам, горбдам
148

Уж блещет день, выносят знамя вам.
Оно несет, подобное пожару,
Месть угнетателям, и сытым кару,
И радость нам, свободным на века.
И потекут народы, как река —
Одна река в родное всем нам море, —
И стон ваш, ваши муки, ваше горе,
И слезы, что веками сердце жгут,
По всей земле как розы расцветут.
3

Один Марко умело угождает,
Лишь только пан капризный пожелает
(Подагра, старость — все его гнетет)
Поехать со двора. Он запряжет
В рыдван своих любимцев, злых арабов
И—но, любимые!
Марко Небабы
Никто не мог на свете превзойти.
Шумят леса, стучат мосты в пути,
Змеею выгибаются дороги,
И солнце коням упадает в ноги,
А он сидит красивый, молодой,
Тугих вожжей уверенной игрой
Он пана-конолюба утешает.
«Тот конюх, кто в коне всю душу знает»,
Пан Пшемысловский говорить любил.
А в конях впрямь на волю рвется пыл:
Летят, как ветер, слушаясь, как дети.
Для них Марко понятней всех на свете,
Хоть большей частью он привык молчать.
Быть кучером — не песенки писать!
Лишь для того, чтоб разойтись с шаблоном,
Его я не сравнил бы с Фаэтоном.
А дед Марка — тот виды сам видал,
Когда народ, как буря, бушевал,
Собравшись освящать ножи в дубраве,
Когда Зализняку в великой славе
Десницу подал Гонта. Средь бойцов,
Кого пророк1 пел пламенем стихов,
1 Шевченко.
149

Детьми и сыновьями называя
И славою нетленного венчая,
Кондрат Небаба самым первым был.
Марко себе в наследство получил
Движенья гордые, и взор, что светел,
И смелость, самый лучший дар на свете.
Уж не одна, присевши на плетне —
Лишь едет он иль бродит в стороне —
Посмотрит, покраснеет, улыбнется,
Да так, что сердце пламенем займется.
Марко! Марко! От девичьих бровей
Добра не жди!
Раз возле тополей
Марину встретил он. Она шла в поле
Копать картофель...
Сердце! В сладкой боли
Что вспомнило ты о беде былой?
И почему весеннею травой
На стоптанной дороге у березы
Растут забытые мечты и слезы
На месте том, где все уже прошло?
Что говорить! — Марко через село
Раз ехал с паном. Глянула Марина,
Он поглядел — ив этот миг единый
Для них обоих, что века прошли...
Поехал, оглянулся — ив пыли
Исчез. А солнце, грея по-иному,
В сверканьи шло по небу голубому.

Тибурций как-то сравнивал гарем
У пана Людвига (пора нам всем
О многом говорить уже открыто)
С букетом пышным: роза Феокрита,
Вербена, лилия, фиалка — там,
Среди цветов. И пан Тибурций1 сам
Сорвать цветочек согласился б тоже,
Хоть постарел и стал на мышь похожим,
Истлевшим, дряхлым кожушком своим,
Который чуть ли не родился с ним
И пригнан, как его вторая шкура.
1 Тибурций — один из персонажей «Марины» — стран­
ствующий поэт.

150

У пана же совсем не та натура,
Чтоб поступаться собственным добром.
И так уж панычи юлят кругом,
Чтобы хоть каплей меда поживиться.
Напрасно! Ничего им не дооиться!
Вот и теперь мечтал старик-поэт,
Облизываясь: свеженький в букет
Попал цветок — и милый и невинный!
То, что цветочек тот зовут Мариной,
Узнал он и разок ей подмигнул.
Вот старикан! На что он посягнул!
Так пан Тибурций, завистью пылая,
Стал молчалив, гостей не замечая,
Не слыша речи их, что горяча,
И лишь порой глядел из-за плеча
Туда, куда настойчиво и странно
Пытливый взор Густава и Марьяна
Не раз уж с любопытством забегал.
«Ай, Людвиг! Вот конфеточку достал!»
А что ж Марко? Не забегай, читатель.
Я обо всем сказать успею кстати
И каждого дорогой наделю,
А так как более всего люблю
Эпический я строй, широкий, вольный,
То взор внимательный стремлю невольно
Туда, где гулко щелкают бичи,
Где бьются об заклады панычи,
Где Замитальского трясется пузо...
Благослови, взыскательная муза!
1930

Глава шестая
Ой у полі сосна,
Під сосною коршма,
А у тій коршомці
П’ють два чужоземці.
Один чужоземець
Мед-вино кружляе,
Другий чужоземець
Дівку підмовляе:
«Ходім, дівко, з нами,
3 нами, козаками,
Буде тобі лучче,
Як в рідноі’ мами...

Высоким соснам я кладу поклон!
Хоть не был я под небом их рожден,
Я грабов и дубов лишь знал природу
Среди лесов, где в теплую погоду
Осина только шепчется, светла;
Хоть в детстве под окном моим росла
Береза, длинные качая ветви...
Нр я давно люблю в своем привете
Пышно-зеленых сосен перезвон.
В далекой древности родился он,
Возник ваш гомон. Дни и поколенья
Сменялись, и церквей седых каменья
Распались в прах, осыпались песком.
Хмельнитчину и Уманский погром,
Как будто мох, легенды обрастали.
Пираты, что разбоем промышляли,
Уж продают вино и шашлыки,
Но ведь от человеческой руки
Не раз и вам жестокость угрожала,
А песня та, что в ветре возникала,
Не изменяясь, в поколеньях шла.
Ей все равно — кровавые ль дела,
152

В каких история сплеталась наша,
Иль чумака продымленная каша,
Иль анекдот охотника дурной,
Иль шопот смертных двух сердец порой,
Что поклялись любовью бесконечной...
Пусть ночи лета в ходе быстротечном
И осень вся в прощаньи золотом, —
Вы, будто море в рокоте глухом,
Вы равнодушны к жизни, словно море.
Смола застыла в золотом узоре,
На солнцепеке дремлет смолокур,
И в небесах, как долгий ровный шнур,
Косые крылья птиц плывут и гаснут,
А вы в своем досуге безучастном
Колышетесь, как мачты кораблей.
Порою монотонный звон ветвей
Вам дятел монотонный прорезает,
Когда ж гроза вдруг в небе заиграет,
Застонет гром и ливень зашумит, —
Тогда вершин мелодия звучит
Лишь все сильней под натисками грома.
Все на земле вам издавна знакомо...
Высоким соснам я кладу поклон!

Там, где бугор долиной окружен,
Где с бором бор смыкаются краями,
Корчма стояла.
Древними годами
Звучит названье это. Долгий шлях,
Тарани легкой тяжесть на возах,
Волы идут, раскачиваясь в паре,
И разом, вдруг, оазисом в Сахаре,
Дом, набок покосившийся давно.
Уже хозяйка глянула в окно,
И круторогие, уже прохладу
Да сено чуя, да воды отраду,
Въезжают сами на широкий двор.
Густеет вечер. Теплых звезд узор,
И Млечный путь белеет добродушно,
Плывет луна дорогою воздушной,
А чумаки, укладываясь спать,
Про то, про се заводят речь опять.
Все в темпах lento, maestoso, grave.
153

Я не миную и лихой той славы,
Которую корчма приобрела.
Здесь грязные вершил свои дела
Кулак, «свой брат», и крепкой чаркой злою
Табачно-ядовитого настоя
Всех бедняков несчастных подкупал;
И эконом тут сладкий мед пивал,
Нагайкой в поле потрудясь богато;
Конфедераты злые здесь когда-то
Терзали, как умели, шинкаря.
(Вдруг жаркими стихами «Кобзаря»
Повеяло в моем жилище тесном.)
В заплатах весь бедняк тут неизвестный
Последнюю корову пропивал...
Как хорошо, что навсегда пропал
Уютец поэтический, корчемный,
Распался стен тяжелый остов древний,
Их «гармонический» старинный строй...
Но дальше я рассказ продолжу свой,
Под старую поэму стилизуя.
Так или сяк, в корчму вас приведу я,
Которой эту посвятил главу.
Пришли во двор, где свежую траву
На привязи жуют степенно кони,
Где пляшет пламя на стекле оконном
От пламени в задымленной печи.
Кому же это стряпает в ночи
Яичницу на сале там Настуся,
Шинкарка молодая?
Черноусых
К ней двое статных прибыло гостей
На паре легких молодых коней
В корчму, — она зовется Боровою.
Сидит один п, подпершись рукою,
Задумался. Густого меда жбан
Поставлен перед гостем. То Марьян
Медынский, уж читателю знакомый.
На лбу его глубокой тенью темной
Усталости морщина залегла.
А тот, другой, что сел в конце стола
И тянет мед, как будто льет в барило1,
1 Барило — бочонок.
/54

Ольшевский Кароль, иль казак Кирило,
Как сам себя он называл порой.
То — побратимы. Их разлить водой
Нельзя. Так в поговорке говорится.
Как к дубу дуб вершиною стремится,
Как чайки две среди морских валов, —
Ну, словом, старой дружбы стиль таков:
Семья сорвиголов объединится
В гульбе и бедах. Биться, так уж биться,
Смеяться — чтобы гул по стеклам шел,
А на коня вскочить — чтобы орел
Не перегнал бы ни один на свете!
Но посетитель был в корчме й третий —
Лесник седоволосый Никодим.
Марьян любил вести подолгу с ним
Беседы. Жизнь лесную коротая,
Он как сосна разросся вековая:
Подобие ветвей наместо рук,
А нос торчит, как будто старый сук
Среди волос, как мох, белесоватых.
Лесник, медок хлебая сладковатый
(Медынский Никодима угощал),
Не торопясь ему повествовал
Ту новость, что немало дней ходила
Среди людей и всякие будила
В них пересуды, и нова была.
Как баба снежная, она росла
Из малого комочка по крупице, —
Так имена Марины смуглолицей
И кучера отважного Марка,
От языка пройдя до языка,
В диковинную сказку вырастали.
Уж люди к ней такое приплетали,
Что даже страшно выслушать ушам.
Лесник глазами собственными сам
Видал Марину, как ходил в ту пору
К двору господ. Людскому разговору
Не верил бы — не верить же нельзя!
Суровая, заплаканная вся,
Она в окно смотрела на дорогу.
Хотел узнать я у нее о многом,
Да где уж там! Во-первых, — гайдуки,
155

А во-вторых, болтали языки,
Да так оно и вправду, может, было; —
Ничто б уже ее не разбудило.
Молчит она, как будто ей уста
Навек замкнула злая немота.
И что сказать сердечной? Что ответить?
Какая жизнь? Марка уж нет на свете.
Убили на глазах, а вместе с ним
Простилась и со счастьем молодым.
А пан
вы спросите? Вот тут-то диво!
И к пану час приходит несчастливый!
Как ни был он дороден и здоров, —
Эге! Однако лишь про беглецов
Услышал... И когда тревога эта
Случилась... На пороге кабинета
Сын Генрих показался. Как на грех
Меж ними спор зашел недобрый. Эх!
Другим бы никогда я не признался,
А вам скажу: в отца и сын удался.
Такой же вкус он к фартучкам имел.
Старик тут понял все... Позеленел
Со злости и упал, как от удара,
И люди говорят — не встанет старый.
А впрочем, воля господа над ним...
Сейчас мне конюх говорил, Максим
(Приятель мой, мы вместе подрастали),
Что трижды уже в город посылали
За лекарем, за ксендзом раз иль два...
Всего у нас одна ведь голова,
Хоть как там ни носи ее высоко...
Полакомился, пожил пан широко,
Привольно...
Ну, а Генрих, паныч где?
Что слышно с НИМ?
п
— Своих не мало дел.
Нѳдь молодой—к иному он стремится,
Не старый ведь.
А он и не страшится,
Что случай с тем Марком тогда...
т>
— Ха-ха,
.Ведь с бедным только та беда лиха
Могла б случиться... А ему...
156

Да что там!
Не мне вам говорить, что позолота
Все, что хотите, в мире золотит.
Присыплешь, и не видно — все блестит.
К тому ж еще написано в законе,
Что кто кого убил при обороне,
Вина в упрек не ставится тому.
Да вас ли это мне учить уму?
А если знать еще кой-что хотите,
Я расскажу. (Вот выйдет, подождите,
Настуся.) Ту Марину панский сын
Уж так облюбовал (хотя Марин
Отведал он немало), что придумал
В Девичье отослать ее без шума
(Деревня есть такая в стороне),
Как будто в наказанье, по вине.
Сбежала, говорили, от седого,
Но вряд ли ей уйти от молодого,
Как пана, бойся паныча забот...
Он ездит на охоту каждый год
В Девичье... Но довольно! Уж немало
И так наплел. Теперь пойду... Сначала
Кругом лесок дубовый обойду.
Я знаю, что попал бы я в беду,
Когда бы с кем другим я разболтался.
Спасибо вам... Годам ли я поддался,
Раскис ли я от крепкого питья?
Спасибо вам... Вот, будто, и не пьян,
А ноги, ноги... что-то в них... такое...
Ушел старик.
— Умру из-за нее я! —
Марьян об стол ударил кулаком,
Но учиню такое, что кругом
Земля вся дрогнет! Вот вам и Мараты,
Магнаты лютые!
— Поберегись же, брат мои,
Задумал ты рискованную вещь!
— Эх, Кароль мой! Где славная та Сечь,
Где рыцарство? В душе сейчас такое
Бушует у меня, что успокоит
Лишь поединок!
— Может быть и так.
Пусть я, Кирило, больше не казак;
757

Поступишь так и—я готов ручаться —
Не миновать на поединке драться:
Ведь Генрих не простит.
— С кем? С размазнею?
Он с девушками храбр, а не со мною.
Пусть не Медынский я! Скажу вернее:
Меня к суду потянет он скорее.
К суду потянет — и совсем тогда...
Ну что ж, пускай вся валится беда
На голову мою с чертями злыми,
Лишь был бы я уверен в побратиме.
— Уверен будь!
— Ни молния, ни гром,
Ничто не встанет на пути моем!
Так в Боровой корчме велась глухая
Беседа тайная, а ночь лесная
Шумела тихо, как далекий звон.
Высоким соснам я кладу поклон!
1931

ВОЛ ОД ИЛІИ Р СОСЮРА
я?*.. ’....

СТАЛИН

То имя — как трубы призывный звук,
В борьбе за свет всегда ты перед нами.
Тебя до звезд взнесли миллионы рук,
Чтоб ты сиял, как знамя, над веками.
Ты нас ведешь на всех земных путях
Огнем идей и воли непреклонной.
Великий воин! Ты рожден в боях,
Ты вождь и брат наш мудрый и бессонный.
Ты нас ведешь, как вел уже давно,
Коммуны светом покоряя дали.
Когда б сердца миллионов слить в одно,
Твое родное сердце было б, Сталин!

В тебе — весны дыхание. С тобой
Мы все, как юноши, готовы к бою.
Тебе отчизна шлет свою любовь
От всех сердец, наполненных тобою.

Все города, и села, и поля,
И даль степей— в безоблачной лазури,
То сделал ты и партия твоя,
И все мы, все, рожденные для бури.
159

И не напрасно, нет, боями край гремел
Прошли года сурового ненастья...
Прими от всех, цветущих славой дел,
Народа песнь, как знак большего счастья.

Прими ее в грозный этот час,
Чтоб за тобой она вела знамена.
В грядущий светлый день зовешь ты нас,
Веков маяк и слава миллионов.
1937

О, НЕ НАПРАСНО!

О, не напрасно, нет, в сраженьях, степь гремела
И братья падали, и наша кровь текла.
О, не напрасно мать в те дни рукой несмелой
Дукаты и кресты с детей своих сняла.

На мостовой шаги. Мотора перебои.
Встречают юношей улыбкой вожаки,
Как будто светлый сон в темнеющем забое
Опять приснился мне под легкий звон кирки.
Рядами женщины и девушки шагают,
И радость у детей в сияющих глазах,
И стонет, стонет ночь прозябшая, глухая,
Давно распятая на солнечных мечах.

О, не напрасно, нет, в сраженьях степь гремела,
И братья падали, и наша кровь текла.
О, не напрасно мать в те дни рукой несмелой
Дукаты и кресты с детей своих сняла!

1921

11 Поэзия сов. Украины

1Ы

О, НЕ НАПРАСНО!

О, не напрасно, нет, гремели пушки в поле,
И наша кровь лилась, и шли мы умирать.
О, не напрасно, нет, сама по доброй воле
Иконки и кресты с детей снимала мать...

Гул на шоссе шагов... машины перебои,
Веселые вожди приветствуют бойцов...
Как будто снова сон, возникший предо мною
В забое, в полутьме под песню обушков...
И
И
И
И

девушки идут, и жены выступают,
детвора бежит, — восторг в глазах горит...
ночь скрипит, скрипит, промозглая, слепая,
поднят мрак ее на лезвиях зари...

О, не напрасно, нет, гремели пушки в поле,
И наша кровь лилась, и шли мы умирать...
О, не напрасно, нет, сама по доброй воле
Иконки и кресты с детей снимала мать...
1921

162

ИЗ ПОЭМЫ «ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА»

Вагоны, вагоны, вагоны,
И синие залпы огня,
И воздух тугой и червонный
Так сладко дурманит меня.

А в поле следы пулеметов,
Солдатских ботинок следы.
Качнула винтовками рота,
Качаются четко ряды...

И мать, провожая, трикраты
Меня осеняет крестом.
Солдаты, солдаты, солдаты,
И в даль — паровоза свисток.
Выходят на бой легионы,
И что нам и смерть, и любовь?
И воздух тугой и червонный
Наполнил сердца до краев.

Нам звезды победой сияют,
И каждая славой горит.
И шпалы бегут, убегают
В распахнутый пламень зари.
Грохочут орудий раскаты,
Летит за снарядом: «Даешь!»
Дрожат в отдаленьи Карпаты,
Испуганно щурится Фош.

Мы звезды на шлемах колышем,
Весь мир нам — отчизна и дом.
11*

163

О, западный брат мой, ты слышишь?
Тебе мы те звезды несем.
Выходят на бой легионы.
И что нам и смерть, и любовь?
И воздух тугой и червонный
Наполнил сердца до краев.
1923

ПЕСНЯ

Комсомолец в даль-долину^
В полк червонный отъезжал.
Мать заплакала над сыном,
На баяне друг играл.

«Край, где дол цветами вышит,
Защити от злых обид...»
Конь железный тяжко дышит
И вагонами гремит.

Взор плывет, где в дружбе тесной
Перепутья и пути,
Где в толпе стоит невеста
И не смеет подойти.
Вдруг звонок. И сразу ветер.
Закачалось все кругом...
Легкий взгляд на взгляд ответил
И погаснул за окном.

Конь летит, и в дыме длинном
Синий сумрак задрожал.
Комсомолец в даль-долину
В полк червонный отъезжал.
7.927

165

РАЗДУЛИ МЫ ГОРН

Вчера потухший горн сегодня вновь раздули
И наковальни звон людей к труду зовет,
И гибнет старый мир, где осени разгулье
На золотых челнах к закату дней плывет.

Завод, родной отеці Твоим заблудшим сыном
Вернулся я к тебе, с мольбою на губах.
Уж не пойдет к стадам под небом вечно синим
Мечтатель молодой, что славит рожь в полях.
Где с черным золотом уходят вдаль вагоны,
Веселою толпой шахтеры там идут,
Меж ними гомонят китайцы и чалдоны,
По жнивью стелется тайги тревожный дух.

Вчера потухший горн — сегодня ветры гонит,
И наковальни звон людей к труду зовет,
И гибнет старый мир, где осень в листьев звоне
На золотых челнах к закату дней плывет.
1921

166

В О ЗМЕ 3ДИ Е

Мы в солнечной тоске века на вас трудились,
Мы из костей своих вам строили дворцы.
И, кроме мук, еще какую милость
Вы дали нам, живые мертвецы 1
И серебро, и золото, от устали тупея,
В сырой, холодной мгле искали мы для вас.
И что вы дали нам культурою, своею —
Врагу не пожелал бы я в злой час.

Мы вашим женщинам бриллианты добывали,
И сестры шили им наряды на балы,
А после видели, как ночью танцовали
Те женщины, нарядны и светлы.
Вас сызмала в весенний розов цвет рядили,
Привыкли вы от жизни все без боя брать.
За деньги, добытые нами, вас учили
Быть господами, править и карать.

А мы?... Учились в шахтах мы ругаться
И водкой разум свой в получку заливать,
За долей по свету гоняться,
А сестры — тело продавать.

И поп с крестом в руке давал нам ножик в руки
И за объедки с панского стола
На брата брата слал под колокола звуки,
И слепо бились мы, и морем кровь текла.
767

А бог на небе спал. Во тьме молчали дали.
И счету не было упавшим в тьму векам
Мы на крестах своих пророков распинали
И в зыбких снах плели венки врагам.
Но вот настали дни, которых нету краше!
И мы увидели, где враг наш и где брат.
И высекло огонь возмездья сердце наше,
пы сами облеклись в торжественный наряд...

Лакеи зла и тьмы! Коммуны звоны
Заупокойный гимн уже для вас гудят
И рушатся дворцы, короны, троны,
И В грохоте борьбы зовет набат!

^ж небо обняли всемирные пожары.
И каждый шаг наш — ураган в цвету,
На головы врагов обрушены удары,
И мозг дрожащий стынет на лету.
ПЯпТІА°Ле"‘ С0Л?Це’ Май- освобожденья звоны,
Давно уже пробил расплаты грозный час...
И рушатся дворцы, короны, троны.
Іо мы идем... Дрожите! Ждите нас!
1920

молодость
Грохочет ночь. Республика Труда
Не знает сна от края и до края.
Грохочет ночь, и песня, как всегда,
Летит в мое окно, подобна маю.

Льют первые лучи живую ртуть,
На все деревья льют, и сами льются.
Как я хотел бы молодость вернуть,
Как я хотел бы к юности вернуться.

Чтоб в жизнь войти опять порою той,
Порою штурма огненного ночи,
Когда в простор помчались золотой
Челны зари над городом рабочим.
Чтоб стать таким навеки, как страна,
Моя отчизна радостных и смелых,
Чтоб в славу ей не знало сердце сна,
Чтоб в честь ее оно, большое, пело.

О ночи этой, что давно в пути,
За окнами, как птица, пролетает,
До зорь иссиня-черная летит,
И на крылах искрится снег, не тая.

Она летит в леса фабричных труб,
На города из камня и железа,
Она летит беззвездная, и вдруг
Крылом зари крылатый мрак разрезан.
/69

Там бой гремит, зари и ночи бой,
И снег идет все чаще с крыльев черных,
Там клич зари победный, молодой,
И ночи стон последний, обреченный.
Огня и мрака дальняя игра,
Но тьме отрезан путь на переправы,
И небо трубит в горн зари утра,
И ночь в простор роняет цвет кровавый.
День наступает, день идет к боям,
И даль горит в кумач зари одета.
Я открываю окна в море света —
С хорошим утром, молодость мояі
1935

О, это ты, мой край, ты, Украина,
в'лучах играешь радостным крылом.
Горда по праву песней соколиной,
Раскрывшейся, как радуга кругом.

Мой край родной, ты — родина героев,
И в сердце для тебя поет весна.
От самолетов даль едва видна,
И в высоте сиянье голубое I

Повсюду жизнь шумит в огне знамен,
Шагают люди по дорогам ясным...
Ты о вожде поешь, мой край, ведь он
Навеки сделал жизнь твою прекрасной.
1936

♦ * *

Иду тропинкой полевою,
Так молодо и вольно мне.
И Марс горит над головою
В необоримой вышине.
Над этой далью голубою
Века простерли свой покой,
Весь мир открыт передо мною,
И словно крылья за спиной.

И я хочу прославить песней
Земную радость этих дней,
Чтоб, как о юности чудесной,
Потомки вспомнили о ней.

Цветами веет отовсюду.
Как эту землю не любить?
И кто сказал, что я не буду
С тобою, песня, в дружбе жить!
1935

172

АКАЦИИ ЦВЕТУТ

Акации цветут. В их запахе весеннем
Идут счастливые, влюбленные идут.
И я иду с толпой, в груди моей волненье...
Акации цветут.
Акации цветут. И там, где счастья полный
Колышет ветви сад, в прохладной тихойі мгле,
Ли-люни, лю, ли-нель, — поет ручей веселы ,
На сердце у меня все легче и светлей.

Я вижу тот ручей, над ним деревья гнутся,
И дышат липы там, как и уста твои,
Там соловьи в ветвях и плачут, и смеются,
И месяц слушает звенящий смех любви.

И поезда летят в цветах, в венках и лентах
Куда их радостный сегодня путь лежите
Кого везут они? Откуда столько света ?
Навстречу станции бегут, и путь открыт.
А утро? А лазурь? Туманом воды кроя,
Меняется в тонах, как музыка, заря.
Сегодня день весны и праздник Днепростроя,
Победной радостью глаза у нас горят.
Сияет Днепрострой, и светятся турбины,
И нас в грядущее дороги их ведут.
Ночь майская сошла на горы, на долины,
И в сердце каждого акации цветут.

Я вижу на волнах днепровских пароходы,
Утиным выводком плывут они, легки,
173

Покорно их несут закованные воды,
И льется музыка над зеркалом реки.
Стоят вдоль берегов бездымные заводы,
У ночи на груди мониста их огней.
И песню новую цеха уже заводят,
Уже сбылось все то, о чем лишь пелось в ней.
Все то, за что мы шли, боролись, умирали,
С коммуной об руку и с песней на губах.
Ни танки нам, ни смерть тогда не помешали
В грядущее пробить широкий, вольный шлях.

Встречаю я детей; с задором и весельем
Учиться по утрам гурьбой они бегут...
И все цветет вокруг их смехом неподдельным,
И мысли все мои лучами к ним плывут.

И вот они вошли в высокий зал просторный,
За ними тут же вслед идет учитель их;
Он, словно девушка, приветливый и стройный,
И гомон детворы рассеялся, затих.

Сегодня мы начнем рассказ о Днепрострое.
Припомним в этот день героев тех годин,
Что шли за нас сквозь смерть, сквозь мрак, о тех
героях,
Что с песней шли в боях и с пулею в груди.
Я слышу голос тот, и сердце в счастьи тает...
Дрожит мое перо. Горит мое лицо.
И слышат граждане коммуны, как читает
По книжке ученик «Лисичье над Донцом».

Лисичье над Донцом! Любовь моя без края!
Я к вам, к далеким вам, чтоб вечно молодым
В веках и с вами жить... И, все понять желая,
Вдруг спросит девочка: «Что значит этот дым?»
1932

ЛЕГ НА ВЕРБЫ ОГОНЬ ЯНТАРЯ

Синий ветер, дорога, село...
Все чего-то я жду, я притих,
Будто сердце мое расцвело
И лучами под ноги легло
В колыханьи дерев золотых.
Все чего-то я жду, я притих...

Синева разлилась там и тут,
Лег на вербы огонь янтаря,
Где-то девушки с поля идут,
В небе песня стоит, как заря,
Синева разлилась там и тут,
Где-то девушки с поля идут.
И так тихо, так сонно кругом,
Только за сердце песня берет.
Дорогое лицо за окном
В вечереющем шуме берез.
Память прошлого в сердце моем,
И так сонно, так тихо кругом.

Я тропинкой знакомой иду,
О, мучительной памяти яд!
Я в вечернем июльском саду
По знакомой тропинке иду.^
Ой, шумит, расшумелся мой сад,
Никогда не вернуться назад.
Дни идут, пролетают года,
Станут брови белей ковыля,
Отлетит в дальний край за моря,
175

Словно сон золотой, навсегда
Недопетая песня моя,
Отшумит, как в саду тополя.
И припомню я вербы, село,
Звонкий смех голосов молодых,
Звуки первые песен моих
В дни, как сердце мое расцвело
В колыханьи дерев золотых, —
Звуки первые песен моих.

•

В тихой комнате — свет и покой,
Предо мною простор голубой;
Вся в цветах за окном сторона,
И такая кругом тишина,
И душа, словно пруд золотой,
И по ней дни былые — волной.
1928

САД ШУМИТ...

Снова тыі Иль это только сон мне
Снится, что я встретился с тобой.
Золотыми литерами солнце
Пишет о любви по мостовой.
Мы идем. И уличным прибоем
Бьет, как песней, по сердцам людей...
Над тобою, нежной, над тобою
Будто крылья белых лебедей.

Нет, мне все приснилось... Далека ты,
Только грусть осталась, только боль.
Над рекой, упав на кровь заката,
Гаснет вечер сине-голубой.
За плетнями цокают копыта,
Замирая глухо на мосту.
Сад шумит... Окно мое открыто,
Пахнут медом яблони в цвету.
Где-то звезды алые в полоне,
Схожие с огнем на тихом льду.
Уронив лицо свое в ладони,
Я смотрю, и слушаю, и жду.

Словно тень крыла меня задела,
Мнится так, что глаз не отведешь,
Будто это ты в одежде белой
Вдалеке, печальная, идешь.
12 Поэзия сов. Украины

^77

Небо сеет звезды через сито,
Всех воспоминаний замкнут круг.
Сад шумит... Окно мое открыто,
Месяц заглянул ко мне, как друг.
1927

* * *
Такой я нежный, такой тревожный,
Моя осенняя земля!
Гуляет ветер в дали дорожной,
Легко крыля...

И волны моря широким плеском
Шумят в ушах.
И солнце стелет последним блеском
Кровавый шлях...
*

Заката пальцы дрожат... Постой же,
Заря, постой!
Но море плещет и непогожей
Покрылось мглой...
Такой я нежный, такой тревожный,
Моя осенняя земля!
Гуляет ветер в дали дорожной,
Легко крыля...

1924

12*

119

* * *
Заря идет золоторогой
Там, где полынью зацвело.
И вновь на огненных порогах
Ее широкое крыло.

Не лебеди над лебедями,
И не цветы под синей мглой,
Лишь бездна в самой звонкой яви
Раскинулась над всей землей.

И снова осень сыплет в нивы
Свое червонное литье...
Вдали коней железных гривы
И трав холодное житье.
1922

189

МАРИЯ

Проходят над городом ветры степные,
И люди шумят неумолчным прибоем;
И я между ними, я полон тобою...
Горят фонари, словно шепчут:
Мария!
И сердцу так сладостны муки немые,
Как будто мне сон удивительный снится...
И хочется в небо взлететь, словно птица,
Где звезды мерцают и шепчут:
Мария!
В душе подымаются песни такие,
Что сами на волю стремятся, как волны.
Весна, — но деревья по-зимнему голы,
Качаются ветви и шепчут:
Мария!
А где-то на юге просторы морские,
Там дали синей, чем в степях Украины,
Стройны кипарисов прямые вершины,
И плещутся волны и шепчут:
Мария!
Сияют мне крылья зари золотые.
Иду — и земли я не знаю счастливей...
А губы все шепчут в блаженном порыве
Одно незабвенное имя:
Мария!
1931

181

ТАК НИКТО НЕ ЛЮБИЛ

Так никто нѳ любил. Через тысячу лет
Это чувство большое бывает.
В день такой расцветает весна на земле
И земля свой наряд надевает.

В синеву тихой нежностью дышит она,
Простирая к звезде свои руки...
В день такой на земле расцветает весна,
Содрогаясь от сладостной муки...

Ноет сердце мое от счастливых очей,
Что в тумане горят надо мною...
'
И течет, разливается кровь горячей,
Будто есть в ней дыханье степное...

Ой вы, звезды мои... Месяц ласковый мой!
1 де вы знали любовь больше этой?!
Я сорву для нее Орион золотой,
Чтоб горел он, как сердце поэта...
Так никто не любил. Через тысячу лет
Это чувство большое бывает.
В день такой расцветает весна на земле
И земля свой наряд надевает.
В синеву тихой нежностью дышит она,
Простирая к звезде свои руки...
В день такой на земле расцветает весна,
Содрогаясь от сладостной муки...

1922
182

♦ * ♦
Рвал я шиповник осенний,
Карие очи любил.
Вечер упал на колени,
Руки твои озарил.

Черные шахты, заводы,
Смены ночной голоса...
Месяц полями проходит,
В травы упала роса.
Тонкие, нежные руки,
Шорох осенних дождей...
Помню я холод разлуки,
Горечь измены твоей.

Вот и пошел я полями;
Там эшелоны вдали,
Гром орудийный над нами,
Зори у самой земли.
Вот и пошел я полями
В снежной колючей пыли —
Там, где, гонимы ветрами,
Мчат эшелоны вдали.

Где тот шиповник осенний,
Очи, что я разлюбил?
Вечер упал на колени,
Руки твои озарил.
1923
183

* * ♦
Помню: вишни рдели и качались,
Солнцем перегретые в саду,
Как сказала ты, когда прощались:
— Где б ты ни был, я тебя найду.
И во тьме, от мук и от истомы
Выпив злобу и любовь до дна,
Часто вижу облик твой знакомый
В пройме светло-желтого окна.

Только снится, что давно минуло...
Замирая в песне боевой,
Мнится, слитый с орудийным гулом,
Голос твой, навеки дорогой...

И теперь, как прежде, вишни будут
Рдяными от солнца и тепла,
Как всегда, ищу тебя повсюду
И хочу, чтоб ты меня нашла!
1928

18і

ПРО ЛЮБОВЬ

А может быть, звезды такому виной..
Мне вспомнились вишни во мгле молодой,
Качаются темные вишни в саду...
И я между ними с тобою иду.
И глаз — голубых, как твои, не найдешь,
Над ними волос золотистая дрожь...
И месяц над ними, и ветер, и я,
Похожий на сокола и соловья.
Мне видятся встречи, что были давно,
Заглядка цветов в голубое окно...
Еще до сих пор вспоминаю, что я
Слушал тебя, как весной соловья.
Я и теперь слышу песню твою
И, многим признавшись в любви к соловью,
Назло кой-кому говорю по душам:
Гром пушек любви к соловьям не мешал.
Как шли мы победно с винтовкой в руках,
Цветы красовались на синих штыках...
Бежали разбитые вражьи полки,
И нежные красила кровь лепестки... ,
А после атак и упорных боев
Мы слушали яростный спор соловьев.
И ветки акаций нам, шедшим в строю,
Шумели о милых в далеком краю...
Где хата, плетень, переливы ручья,
И вербы над речкой, и песенка (чья?)...
И старый отец, и родимая мать,
И запах акаций, каких не сыскать...
И месяц над рощей, как кровь, как кумач,
Сараи, ребята, гармоники плач...
Над тыном девчонка, и зов соловья...
755

Любимая ты, Украина моя.
Мой солнечный воин, сестра Октября,
Все зори затмила иная заря,
Что в песне моей и везде над землей...
Качаются вишни во мгле молодой,
И месяц обходит родные края...
И льется над рощей призыв соловья,
Цветы рядом с песней. И с нею одной
Девический смех соловьиный, грудной.
Все выше любовная песня твоя...
И небо, как будто бы, все в соловьях.
Тропа — не тропа, здесь — узоры аллей,
И ты — соловьиха, и я — соловей.
От сердца до сердца пожатье руки...
Темнеет. На смену скликают гудки.
Я слушаю речь их, как радость, легко
И вижу и слышу тебя у Станков.
Твой взгляд огневой озаряет края...
Червонная ты, Украина моя,
Что путь пробивала всей бурей атак,
Стоишь предо мною в гудках и цветах,
Шумишь Днепростроем и маком цветешь,
Сияющей, в ярких одеждах, идешь...
Стоишь, как стояла, в огне баррикад,
Одною из лучших ударных бригад.
Цветы полыхают в сияньи очей,
В бессмертном сияньи... В цеху соловей
Смеется, свистит на высоком ладу,
И смотришь — работа на полном ходу.
В чем дело? — вы спросите. Славен и горд
Пришел на завод репродуктор «Рекорд».
В чем дело? —вы спросите. Суть не в словах
В саду микрофоны на всех деревах,
На дереве каждом в мерцаньи аллей,
Где сговор с подружкой ведет соловей.
Не ясно ль, к чему разговоры мои?..
На фабрике — розы, в саду — соловьи.
Как там, как на фронте когда-то в боях,
Нам будет в угоду призыв соловья,
И запах акаций, и роз наших кровь,
И месяц, и зори, и ты, о, любовь!
1930

* * *
Приближаются памяти волны, заливая всю душу мою,
Но мой быстрый челнок не утонет — ведь я в нем и ночами не
сплю,
Да, мой быстрый челнок не утонет. Улетают проклятые дни,
И стою я, закованный в звезды, а вокруг только волны одни.
Под горою, в татарских казармах, одинокие блещут огни,
Каждый вечер пожарами в небе под расстрелом кончаются дни.
Сад неведомый панской усадьбы непонятными пахнет цветами,
Над заводом задумчивый дым, и усталости тень под глазами.
В теннис девушки рядом играют, мальчик ищет мячи от ракетки,
А на западе в огненных тучах пауки да широкие ветки.
Обернусь, погляжу на маслины, подступившие к станции Нме,
И душа расцветает моя, словно яблонь на солнце, цветами.
Розоватый уж месяц плывет и задумчиво смотрится в очи,
И безвестные никнут сады, и темнеет поселок рабочий.
На бахчах зреют дыни. Опять я клубнику по грядам срываю.
И шахтерки любовь молодой, и звезда, что за рощей мерцает...
За любовью — роса и туман, за любовью — в душе опустело, —
Одуванчик осыпался мой, вянут листья в лесу помертвелом.
Дни, далеко ушедшие дни — словно мошки в холодную просинь.
Где Донец и завода огни? Над поселком задумалась осень,
Над поселком задумались дни, и летят под горою вагоны.
Мне так сладко сейчас и тепло. Не склоняйся с улыбкой
смущенной,
Не гляди и далеких очей не тумань молодою слезою,
Теплый ветер по жилам течет, и кричат журавли надо мною.
1927

187

* * *
Стала ты чужою.
На твое «прощай»
Никнет головою,
Облетает гай.
Синий, синий, синий
Сумрак... неуют...
Ронит лист осина
На красу твою.
Где летит широкий
В небо вихрей взмах,
Там бегут дороги,
Улиц вольный шаг.

Улицы покаты,
На стене плакат,
А на том плакате
Черная рука.

А под той рукой
Буквы, словно кровь,
Не дают покоя,
Кличут вновь и вновь.

Оторву я руки,
Губы оторву,
Только сердца стуки
Падают в траву.
188

Стала ты чужою.
На твое «прощай»
Никнет головою,
Облетает гай.

Синий, синий, синий
Сумрак, неуют...
Ронит лист осина
На красу твою.
1926

* * *
Сегодня я такой счастливый,
Как в детстве, выбежав на шлях,
1 де солнце наливает сливы
Горячим золотом в садах.

Сегодня я такой певучий,
Мне так легко с моей судьбой!
Крыло зари румянит тѵчи
В дали вечерней, голубой.
Такой иду сегодня гордый,
Вокруг такая тишина,
А надо мною звезды, звезды,
И там, над звездами — она!

Сегодня я такой веселый,
Что дружен с молодостью вновь...
И провода бегут по селам,
И в проводах — моя любовь!
1935

190

КРАСНАЯ ЗИМА
Поэма

I
Поселок над Донцом, где виснет дым завода,
И музыка в саду, и поезд в семь часов...
Как не забыть мне ввек родную Третью роту.
Так не забыть мне вас под бег седых годов.
На щебень часто мы до Сущенка ходили,
За это нам платили по четвертаку.
И по ночам девчат в половниках любили...
О, свежий дух степей, о, поцелуев вкус!..
Где шахты на горе рисуют утром зори,
Под стон высоких труб мы жили и росли;
Учились мы писать, конечно, на заборе...
Мы били лисичан, чтоб к девушкам не шли.

Вовеки Белую я не забуду гору
И теплый блеск очей (там травы в полусне),
Что предали меня, где ночью по просторам
Носился с ветром я на бешенбм коне.

И все в ушах стоит холодных волн журчанье,
И неуемный стук завода не забыть...
И ржавчиной скрипя, встают воспоминанья
О’днях, когда, восстав, шли мы Петлюру бить.
Поселок над Донцом, где виснет дым завода,
И музыка в саду, и поезд в семь часов...
Как не забыть мне ввек родную Третью роту,
Так не забыть мне вас под бег седых годов.

2
Зима. На фронт! На фронт!.. А провожатых много...
И пенье «Чумака», теплушки и перон...
И с нами молодость, и радость, и тревога...
Борьба связала нас, собрав со всех сторон.

Лохматых шапок строй, блеск по штыкам колючим...
И у звонка сестра — ей грустно провожать...
Красноармеец сам невольной мыслью мучим,
Что не пришла сюда проститься с сыном мать...
Стою как бы во сне. И вновь загрохотало
Орудие и шлет привет из-за Донца...
Офицерни под лед спустили мы не мало,
Мы не боимся их. Вагоны ждут бойца...

Зима. На фронт! На фронт!... А провожатых много...
И пенье «Чумака», теплушки и перон...
И с нами молодость, и радость, и тревога...
Борьба связала нас., собрав со всех сторон.

3
Колеса тупо бьют, на стыках перебои,
И мост уж позади, и позади Донец...
Стою я у дверей, и дышит вновь сосною
Протяжный плач ветров о веснах юных дней.

Граница. Снова путь. Володино, Кабанье...
И вот уж Сватово, и поезд крикнул: «Стой!»
Сходили на базар, потом помылись в бане,
Я стал писать стихи под вечер золотой.

Писал, кажись, про смерть, как будто знал, что ночью
Полет внезапных пуль сквозь тьму направит прыть.
Мы вновь пойдем на бой за нашу власть рабочью...
О, нет, мне красную ту зиму не забыть!
4

Мы вдоль и поперек страну прошли с боями,
И по снегам сырым скользил багровый свет.
/92

И громом молодым всегда неслось над нами,
Катилось по рядам: «Да здравствует Совет!»
Куда б мы ни пришли, восторгом нас встречали,
Дорог не заметал пред нами ветер злой.
Девчата красный бант к шинелям пришивали,
А хлопцы, взяв ружье, к нам становились в строй.

5

И вновь Донетчина, и ветер вербы клонит...
Не верится, что вновь увижу я село,
Давно покинутое, милое до боли...
К себе домой немного нас пришло.
И мягко снег скрипит. Иду тревожным шагом.
Такой знакомый путь далеких детских дней!
Здесь август нас встречал глазами красных ягод,
Здесь рвал я осенью цветы любви моей...
Вот станция, завод, и рельсы засверкали
От множества огней, а вот рабочий клуб...
Простерлись ввысь и небо прободали
Несметные ряды высокодымных труб.

Спектакль окончился. Идут навстречу люди...
О, сколько, сколько тут знакомых, милых лиц!
Чего же вновь тоска мне сердце будит
И облака тревогу принесли?

6

О, где ты, брат мой, где? Приди хоть на минуту...
Ты долго ждал меня, а я не знал, что ты
Давно лежишь в гробу. Смерть над тобой, как будто,
Колючей проволокой ставила кресты.
Ты долго ждал меня, мечтая: «Скоро, скоро
Володька галифе мне привезет с войны...»
Теперь на Белую с тобой не выйдем гору,
И галифе тебе теперь уж не нужны...
13 Поэзия сов. Украины

193

7

Колеса тупо бьют, на стыках перебои,
И мост уж позади, и позади Донец...
Стою я у дверей, и дышит вйовь сосною
Протяжный плач ветров о веснах юных дней.

И вот ушла зима, свой снежный плащ сменяя,
И нет для нас зимы... Вокруг цветы цветут...
И, мост в грядущее из новых зорь сплетая,
Года побед для нас, для нас одних прядут.
1921

СТАЛИН

Стоит человек в звездоносном Кремле,
Стоит он в походной военной шинели.
Он всюду известен, — ив каждом селеньи,
И в каждой лачуге на этой земле.

Все стороны света — в его озареньи,
Восток или запад — весь мир им согрет,
Он входит, связуя, как образ побед,
Народов сердца и пространство, и время.

Как ширится лет этих радостный круг
Предвиденьем гения, славы делами.
Великий товарищ, он рядом, он с нами
И вождь, и вернейший, любимейший друг.
В нем — наше дыханье и сила бойца,
И не половиной, не жалкою третью, —
Всем сердцем отчизне служить до конца,
Всей полною жизнью иль полною смертью!

13*

195

ЗНАМЯ И СОЛНЦЕ, И ВЕТЕР

Пылая узором зеленым,
колышутся башни каштанов.
Сверкают Днепра переливы,
перекаты наполненных барж.
На смолы стремительных улиц,
на площадь влетает нежданно,
Плывет, полыхающий медью,
в сердца ударяющий марш.
Знамена просторны, как ветер,
цветы, как сиянье, огромны,
Слепящие грозы оркестров
и песни рабочих капелл.
Мы город вздымаем, как чашу
М
цветов и весеннего грома,
Мы настежь сады раскрываем,
чтоб каждый про молодость пел,
Про Киев, что отдан навеки
великому счастью людскому,
Про Киев, что светом наполнен
и славой невиданных дел.
Так сабли и стяги шумели,
как нынче бушуют деревья,
Так буря прямых эскадронов
шумела когда-то в боях.
И солнце июня, как орден,
восходит над городом древним,
Лучи его стражей почетной
встают на победных полях.
196

Встают над равнинами Сквиры,
где рвали фронты, как плотины,
Где топали семьдесят тысяч
копыт, грохоча, как прибой,
Где Галлера люди шныряли,
как будто ужи по долинам,
И где Ворошилов над картой
победный обдумывал бой.

Как знамя склоняется солнце
к холмам Погребища могильным,
Над ржавыми кручами Ржищева,
над светлою глубью Днепра,
Над Кременчугом, где, врываясь
в историю сказочной былью,
Не дрогнув, коснулась страницы
великая мудрость пера.
Шесть букв — эта краткая подпись,
и «3-е июня», и номер...
История в славе проходит
сквозь все времена и фронты.
Он — в серой военной шинели,
он путь указал на Житомир,
Чтоб к солнцу грядущей победы,
фронты опрокинув, пройти.
И он поднимается. Подпись —
,
шесть букв поставлены: Сталин!
И слово в строке телеграммы
как воля эпохи легло.

Врывается гром эскадронов
в Бердичев, и в Фастов, и в Малин.
Орел на разорванном флаге
седеет, ломая крыло.
И Киев, свободный наш Киев,
встает из кровавых проталин.
И он поднимается. Солнце
его озаряет чело.
Знамена, сердца и полотна
несѵт его слово и образ.
7.97

*

И Майка, счастливая детством,
к груди приколола портрет.
Лицо и глаза дорогие
с улыбкою тихой и доброй
На крыльях знамен по над-миром
проносят немеркнущий свет.
И он поднимается. Зорко
он смотрит в грядущие годы,
Как в том знаменитом, двадцатом,
смотрел он в сегодняшний день.
С высоких знамен, что, пылая,
плывут над толпою свободной,
Парад принимая, он смотрит
на гордо-счастливых людей.

Под оклик торжественный, трубный,
полки для парада построив,
Ведет он знамена простые,
как мужество наше и честь.
И, разом былое припомнив,
как все рядовые герои,
Знаменам танкист рапортует
весомо и коротко: «Есть!»

ЗНАМЯ
(Из поэмы «Бессмертие»)

Все говорили шопотом. Забытый
Уж остывал и гаснул самовар,
Он зашумел и выбросил сердито
С горячим пеплом розоватый жар.
В последний раз, сверкая, распадался
Пу,„истый уголь.
_ Нет1
В стакане сахар таял, рассыпался
И оседал, как изморозь, на дне.
Чай остывал. В печи широкоплечей
От дров сырых тянулся пар, шипел,
И острозубые ему навстречу
Рвались огни, и тихий треск летел.
И кто-то встал, еще полено кинул,
Оно стреляло, схвачено огнем.
— Уже прошло полночи, Катерина!
Ты не идешь, так мы к тебе придем!
Из-за стены взволнованно и строго
Девичий голос отвечал: — Иду,
Нѵ что ты, Осип, подожди немного!
Да все Сергей, а я тихонько жду!

А над столом у лампы, неустанный,
Сергей вертел оружие в руках,
Но в барабан бульдога пятигранный
Патрон помятый не влезал никак.
Он взял оружье, чтобы в стычке бранной
Оборонять достойно славный стяг.
Всмотрелся Осип в молодого друга, —
Темнеющие усики и рот
199

Насмешливый, и строгий, и упругий
Окаменел от множества забот.
Решительный и круглый подбородок
И напряженный челюстей овал, —
Рабочий юноша из той породы,
Что метко бьет и рушит наповал.
Не промахнувшись, выпустят такие
Пять малых пуль, проклятий лютых тех. •
Не забывай, не забывай, Россия,
Январь кровавый, петербургский снег!
Минуло девять трудных дней. Сегодня
Уж восемнадцатое. Утро настает.
Сергей — из тех, что выполнить пригодны
Призванье и намеренье свое.
— Сергей! — воскликнул Осип, — как на свете
іорт побери, как интересно жить!
Я лета жду, мечтаю я о лете,
Дождусь его — опять пойду бродить.
Тогда забуду, как чадит в наборной
Пыль от свинца, и керосин, и клей,
Мечтаю я о далях о просторных,
О молодости, неба голубей,
О зарослях черемух возле Томи,
О том, как свеж их горьковатый дух,
И о пьянящем в сладостной истоме
Весеннем смехе милых говорух.
Мы не умрем, Сергей! Мы не согласны
Уйти из жизни, если нужно жить.
Мы победим и выйдем к цели ясной,
Научимся и рушить и творить.
Орел двуглавый — кровь, нужда и голод, —
Пади в предсмертном крике, онемей!..
И Осип встал белесый и веселый,
Непобедимый в юности своей.
И заглянул в глаза его Сергей. *
И в тех глазах и зорких, и прекрасных
Цвела мечта. Из глубины зрачка
Летела искорка, упряма и ярка, —
И стала мысль уверенной и ясной.
Вот так, уверенно, перед собой
Увидеть цель, нащупать мушку глазом,
Приблизиться — и вдруг ударить разом
По этой птице черно-золотой.
200

Все рассчитаю, взвешу и ударю,
Прищурившись пронзительно и зло...
Ах, Осип мой, хороший, добрый парень,
Скорей, скорей бы в мире рассвело.

И рассветет, и выйдут эти люди,
И порохом пропахнет снег и дым,
Весь мир, всю долю станет видно им,
Друзьям из Томска, парням молодым.
Из комнаты соседней Катерина
Вошла, торжественно перед собой
Неся кусок дешевого сатина,
Любовно вышитый ее рукой.
И эту ткань и ласково и властно
Взял* Кононов и развернул ее.
— Вот этот свет, вот этот стяг наш красныя
Мы донесем до всех земных краев.
Как хочется для мира молодого _
Из нас любому сотню сотен лет
Прожить для класса, для его побед
И быть достойным знамени такого!
И в ту минуту юношам казалось,
Что то не стяг, что солнца жар встает,
Что кровь людская с пламенем смешалась,
Ударила, качнула небосвод,
Как бы огня стихия колыхалась,
Вокруг земли ведущая полет.
Бессмертный стяг взлетает над мирами,
Чистейшего огня высокий взмах!
— Клянусь, тебя я вознесу над нами!
— Клянусь, тебя я сохраню в боях!

Восход пылал морозно и багрово,
Снег закрутил сплошную круговерть.
И день скрепил навек — на жизнь и смерть
Той клятвы верной молодое слово.
*

Еще сквозь дымку розовеет лед
Слегка хрустящей утренней Ушанки,
А уж из каждых тянутся ворот
201

Шпионские, лабазницкие шайки.
Сигнал — «Вставай!» Растущий шум толпы,
Какой-то офицерши вопль визгливый,
Бас пристава, как будто рев трубы,
И марсельезы первые призывы.
И рыжий грузчик, и студент с копной
Густых волос, и девушки с завода —
Встают в ряды, плечом к плечу, стеной,
Идут с окраин. Звонкая погода.
Скрипенье снега. Мертвой тишиной
Их центр встречает и рядами черных,
Глухих, безликих городовиков,
Свистком внезапным из-за стен соборных
И отзывом других еще свистков.

И в город пролетарии входили,
И голоса — задорны и чисты —
Раскатисто и звонко выводили
Живую песню грозной красоты.
Ее припев три раза повторяли,
Подхватывали дружно, горячо,
И в нем все выше кличи вырастали,
И люди шли вперед, к плечу плечо.
И Кононов внезапно над толпою
Одним движеньем выкинул свой стяг,
И даже древко дрогнуло в руках
В преддверьи ожидаемого боя.
Сергей воскликнул... Что воскликнул он?
Проклятье? Клятву? — Выхватил оружье,
Толпа шагала сплоченно и дружно,
Почуяв твердость верную колонн.
Росла и крепла в небывалой силе
Гроза упрямых, смелых голосов.
И скрылся пристав, и свистки взбесились,
Взметнулся снег, раздались визги псов.
И тех свистков тревога не стихала,
Покуда все в снегу, из-за стены,
Косматые влетели скакуны
Казачьей сотни злой и одичалой.
Все стихло вдруг — и слышно лишь едва,
Как бьют копыта в мерзлую дорогу...
Минута боя, первая тревога,
Ты будешь вечно в памяти жива!
202

«Огонь! Огонь!» И сухо треснул выстрел,
Негромкий, куцый и нестрашный звук.
Злой барабан перевернулся быстро
Пять раз подряд, — он рвался вон из рук.
Свинцовых пуль стремительная россыпь
И дрогнул вдруг казаков конный ряд,
И не смолкая, с песней, поднял Осип
Высокий стяг. Они бегут назад!
Но из дверей, с дворов, из подворотней,
Из переулков, с крыш, из-за реки,
На выручку бегущей конной сотни,
Стреляли в спину злобные шпики.
Стреляй, стреляй, Сергей! По льду Ушаик
Скрежещут пули. Не уйдет никто.
Уж на плече багровый след нагайки,
Уж саблею рассечено пальто.
Сергей стрелял и вкладывал патроны,
И холодок их чувствовал в руках,
Учась большой работе обороны,
' Работе боя, навыкам стрелка.
Вдруг конский храп, короткий посвист пули,
Склоненная папаха казака...
Внезапно руки Осипа рванули
Полотнище с высокого древка.
И он упал. И все пошло кругами —
И свет, и снег... Жужжанье пуль. Огонь...
— Клянусь, — тебя я вознесу над нами!
Не выпуская, крепко сжав ладонь,
Чтоб, грязная, коснуться не посмела
Рука врага, чтоб нѳ взяла трофей
У смертным потом смоченного тела,
Он спрятал знамя на груди своей.

Как глубоко глаза его запали!
Рот почернел, как будто слиплась кровь.
День догорел, спустился сумрак вновь,
Сибирский сумрак, охвативший дали.
Он шел и ширил медленный размах,
Ложась на фосфорических снегах.
В губах запрятан крик — вот-вот прорвется.
О, крикнуть бы — и грохнуться ничком!
С какой тоской людское сердце бьется,
Чтоб приглушить отчаянье силом.
203

Молчи, Сергей! Впервой, но не в последний
Друзей ты видел, что легли в боях,
Что, умирая с мыслью о победе,
Сжимали стяг бессмертия в руках.
И все молчат. Никто, скрывая боль.
Не спросит у притихшей Катерины,
Зачем крутая серебрится соль —
Следы нестертых на щеках слезинок.
Она одна наедине с собой
По-женски слезы проливала эти
С такой невыразимою тоской,
С которой невозможно жить на свете.
Все тот же ведер. В комнату войдешь —
Цветут букеты те же на шпалерах,
И на столе — листовка, финский нож,
Два неуклюжих старых револьвера,
Все так же в окнах голубеет вечер,
И у печи попрежнему тепло,
И в суете казалось быстротечной,
Что не было всего, что отошло.
Опаздывает Осип... Может, скоро
Придет он? В сборе весь подкомитет
Для обсуждений, для горячих споров
Над папиросной полосой газет.
Раздастся топот — с видом виноватым
Ворвется парень в комнатный дымок,
Ушанку-шапку и кожух в заплатах
На табуретку бросит в уголок.
Он закричит: «Макушин, чорт такой,
С набором задержал из-за афиши!»
И к Кострикову бросится стрелой,
К скамье передней, чтобы сесть поближе,
Чтоб посидеть хоть пять минут потише,
Склоняясь белокурой головой.
И Костриков возьмет тогда «Вперед»,
Что прислан из Женевы через Питер,
И все подкомитету он прочтет,
Чтоб знать от первых до последних литер.
Что, Катя, плакать о бойце таком!
В бою он умер — не в пустом мечтаньи.
204

Мы про него расскажем — и в изгнанья,
В Швейцарии, услышит вождь о нем.
«Товарищ наш, великий друг наш дальний,
Могучий дух и слов твоих, и фраз,
Их сила, ясность, меткость попаданий,
Продуманные нами сотни раз, —
О сколько сил вливал нам в души ты
Стремленьем к цели, смелостью мечты.
Товарищ наш и старший брат далекий.
В Москве и в Риге, в Петербурге вновь
И в Томске крови пролиты потоки, —
Еще прольется по России кровь,.
Мы знаем это, мы, рабочий класс,
Без жертв свободы не дано для нас.
Товарищ наш, ты знаешь — умер Осип,
Но мы не будем отступать в слезах...
Как все, ок жизрь готов был в жертву бросить,
Чтобы добыть социализм в боях.
И память наша, как венок живых,
Пускай вплетется в свет страниц твоих».
Сергей писал... Друзья вокруг склонялись,
Чтобы вложить в письмо все мысли их
В словах живых, правдивых и простых
И непокорных тягостной печали.
Сергей писал: «Не плачьте, — он писал,
Над трупами борцов погибших»... — слово
Из песни той, что Осип нам певал,
При каждой встрече напевая снова,
Сойдемся ли в мишень мы пострелять,
Или на чтенье, иль погулять
В короткий час веселья молодого.
„пѵппов
Для дальних странствий, для больших походов,
Для новых встреч с прекрасными людьми,
На бой и подвиг именем свободы
Вдвоем с тобою собирались мы.
Вот лето скоро... Засверкают воды
Сибирских рек, пройдет весенний дождь,
Любитель рыболовства и природы,
Ты полной грудью, наконец, вздохнешь...
Глаза Сергея — цвета серой стали
Взглянули на друзей печальный круг.
— Пускай учитель наш в женевской дали,
205

Пускай услышит наш великий друг,
Что, умирая в битве за свободу,
От царских слуг, от царской пули злой,
В свой смертный час он знамени не отдал, —
Его не взять им силой никакой! —
Чтоб не коснулся враг рукой поганой,
Он спрятал знамя на груди своей,
Его там видел доктор Грацианов,
Но взять боялся. — Я б душою всей,
Я телом заплатил бы, смертной раной,
Спасти бы только знамя!..
За стеной
Метель ревела. Дробью барабанной
Бил в стекла снег и мелкий, и сухой.
По городу гуляет завируха
И плачет жалобно, и свищет, и кричит.
И Томск не спит, ловя тревожным слухом
И ожидая выстрелов в ночи.
К морозным окнам припадает ухо
Дрожащих бар, испуганных купчих.
На пальцы дуя, проклиная вьюгу,
Топорщит свой башлык городовой.
— Ну, кто пойдет вдвоем со мною к другу,
К последней встрече — кто пойдет со мной?
Пронесся ветер. Мелким снежным прахом
Швырнул, завыл, задребезжал, затих.
И только отзвук плыл протяжным взмахом
Над ширью царских вотчин дорогих.
Ночь начиналась тишиной и страхом,
Свистками подгулявших часовых
С двуглавой медной птицей на папахах,
Гербом казарм и кабаков ночных.

И встал Сергей, скамью отодвигая,
Надел пальто в заплатах. «Я готов!»
Взглянул на всех, как будто вопрошая,
И молча встал за ним Иван Лисов.
Они безмолвно вышли из подъезда,
Калитки стук раздался в тишине
Морозной пылью плыли в вышине
Колючие, свирепые созвездья,
Мороз ширял без краю, без границ,—
Великий тихий океан мороза,
206

И в грунт вмерзал густой холодный воздух,
Как в лед вмерзают крылья мертвых птиц.
Молчанье шло из полночи. Оно
Пошло гулять просторными краями,
И даже Томи вымерзшее дно
Потрескалось, заваленное льдами.
• Кристаллики, твердея, как металл,
Покрыли землю россыпью цветною,
И звездный свет дробился и дрожал
Зеленой, синей, желтою звездою.
Как этот воздух нестерпимо тих!
Лицо Ивана сединой покрыто.
Снег под ногой поскрипывал сердито.
Скрипела даль на сотни верст глухих!
От всех домов других отъединенно
Стояли стены. Штукатурка с них
Давно осыпалась. Кирпич казенный
Весь в инее и в клочьях снеговых.
Распухли стены. Вьется снега проседь.
Мертвецкая. Дрожит ветвей узор.
Уйдя с работы, посмеялся Осип:
«Что сверстано, то не пойдет в разбор!»
Как жадным сердцем рвемся мы к свободе.
Живи, твори, сооружай, борись!
Прекрасный мир! Ты в наше сердце входишь,
Борьбой суровой создавая жизнь.
Бывает миг— нам сотни жизней мало,
Бывает миг— границ не знает слух,
И слышишь дальний шопот за Уралом,
Слова за морем постигаешь вдруг.
Так все приходит— знанье, воля, разум,
Виденья лет — их не остановить!
Так познает тот парень сероглазый
Большую волю побеждать и жить.
Пора итти, чтоб, звука не роняя,
Пройти за стену. Двор застыл во мгле...
И вдруг Иван кричит, изнемогая:
— Постой, Сергей, как страшно на земле...

Земля любимая! Рождаться, славить
Земную жизнь, как лучший дар, храня!
207

Ни смерть, ни тлен, ни клеветник лукавый,
Нив спину выстрел не страшит меня.
Пускай Иван останется, зачем
Ему итти? И так он измотался
За этот день, он изнурен совсем,
Но до сих пор он молодцом держался.
Пойду я сам, один пройду к нему,
Склонюсь к его последнему покою,
И руку друга мертвую пожму,
И честь воздам, как лучшему герою.
Возьму я знамя. Поцелую в лоб.
Скажу ему... Нет, не найти мне слова
Достойного и верного такого,
Что высказать всего меня могло б.
В анатомичке университетской,
В ее пустой, неприбранной мертвецкой
Холодный стол. На нем товарищ спит,
И лоб высокий пулею пробит.
Лежит товарищ, голову откинув,
Пальто разорвано наискосок.
И смеренный аршином смерти длинным,
Он как-то странно вытянут и строг.
Нахмурен горбик дуг его надбровных,
Ища на мысль предсмертную ответ,
И разлился по мускулам бескровным
Спокойный, ровный, желтоватый цвет.
И волоски торчат на подбородке,
Они ползут еще из вялых пор...
Сергей, склонясь, движением коротким
Коснулся лба, пробитого в упор.
Вставай, мой Осип! Нам еще осталось
Так много дел! Должны бороться мы.
Сергей смотрел и думал. И казалось —
Он слышит голос пустоты и тьмы.
Рванулась дрожь в губах, до боли сжатых,
Он наклонился с трепетом в руках,—И скоро пальцы отыскали стяг
Под полотном сорочки грубоватым.
Вот он в руках — простой кусок сатина,
Кусок огня великого в руках.
— Клянусь,— тебя я сберегу в боях
И, может статься, под тобою сгину.
208

Иль, побеждая силою твоей,
Как знаменосец, избранный народом,
По черным землям пронесу походом
До синих гор и голубых морей...
Пески, болота, снежные пустыни
Я протопчу, чтоб войску путь пробить,
И перед тем, как доведется сгинуть,
Хочу недаром жизнь свою прожить.
Когда б я мог, я б жил две жизни кряду,
Я их двойной бы перешел простор,
Но никогда б, нигде врагам в отраду
Я знамени б не отдал на позор!

Он знамя взял и вышел в ночь Сибири,
В седую глушь сибирской злой зимы,
В огромный холод приполярной шири,
В смертельный холод всеимперской тьмы.
Немолчными прибоями просторы
Кругом шумели и ползли у ног,—
Леса и взморья, города и горы,
Снега и пыль, поземка и песок.
Прижал к груди он знамя, прям и строг,
Вперед шагнул — и вышел за порог.
1937

14 Поэзия сов. Украины

НОЧЬ ПЕРЕД БОЕМ
(Из поэмы «Бессмертие»)

Каспийская степь
сожжена дочерна и горбата.
Сады Карталинии —
в росах, в цвету и в соку.
Тяжелые, стынут озера Эйбата,
Стремителен ветер Баку...
Тот ветер в развернутом знамени Кирова
Гудел, как прибой, колыхая шелка.
В те камни, в колючую дрожь тростника
Спокойно вступала нога командира.
Вот здесь он раскинул недолгий бивак,
Здесь бросил пропахшую порохом бурку
На синий, на хрусткий, как снег, солончак —
Товарищ и вождь,
командир и кунак
Бойцу и шахтеру, лезгину и тюрку.

Темнело. Замедленный шаг патруля
Все мерил просторные сумерки мира.
Взойдя на пригорок, задумался Киров.
Волна грохотала, песок шевеля,
И жаром дышала сухая земля,
Соленая эта, скупая земля
Владетелей нефти, магнатов, банкиров...
И видит он: от Сурахан,
через Бургушет,
до Гянджи
Распластанный глиняный мир,
Шары, полушария, кубы —
210

Коробки для сна и еды,
Где люди забиты и грубы,
Где дети родятся в грязи
И ползают в ней, как ужи,
Где горем заквашенный сыр,
Лепешка с песком — хороши.
Он видит рождение слов,
Прозренье забытых конурок,
Веками затоптанных в прах,
Заплесневелых, как гриб.
Он слышит, как учит своим
Гортанным говором тюрок
Большие слова: «Делегат»,
«Совет», и «мандат», и «ревтриб».

Он издали видит
спираль
ураганного круговорота,
Простреленного офицера
Последний отчаянный взмах,
Дашнакского маузера в сакле
Предсмертную слышит зевоту
И шорохи волчьей стаи
Муссаватистских папах.
Бои затихали над краем,
Просверленным и пробитым,
Пронизанным жерлами скважин
До жирных его глубин,
Где в залежах олигоцена
Плывет и скопляется битум,
Вползая в расщелины грунта,
В провалы песчаных ложбин.
Вот — кровь геологии.
Смолы, веками согретые.
Сало,
Засосанное в литосферу.
Процеженный недрами жир.
«...А сверл и сейчас нехватает!
За работу бы — время настало,
Так нет же — и нефть бюрократы
Подводят под низший ранжир!»
14*

2//

Тут — посвист форсунок, тут — натиск,
Дыханье, движенье моторов.
Энергия сжатгі в глубинах,
Энергия выльется в труд.
«Теперь бы фонтан за фонтаном
Пустить небывалым напором!
Со звоном бы двинуть в цистерны
Поток этот тысячей труб!»

Решительно подняты плечи^
Играют широкие мышцы,
Скрипит порыжелая сумка
С походным, привычным добром:
Блокнот для заметок и формул —
Важнее, чем сон и чем пища,
Отчетливей цифр астронома,
Размеренней, чем метроном;
Четвертка тифлисской «Правды» —
Отчеркнутая страница
С обращением к закавказцам,
С ленинским мудрым письмом;
Потрепанный том Менделеева
О нефти — надо учиться! —
И, верный участник досуга,
Некрасова избранный том.
Припасы бойца-командира,
Товарищи всяческих встрясок,
Амуниции боевой
Мужественный формуляр...
Застыл, под себя поджимая
Усталые ноги, подчасок, —
Маленькой, черной фигуркой
Глядит на закатный пожар;
Стоят часовые — с наганом,
Засунутым за опоясок,
С испытанным карабином
Над гребнем английских касок,
С кулаком синеватой бомбы,
Оттянувшей карман шаровар...
Покой напряженья. А вечер
Узорами цвел многогранно:
2/2

Такие в пергаментных свитках
Рубинами вправлены в вязь.
Отсюда огромная память
Писцов золотого Ирана
Богатства свои собирала,
В чудесных сплетеньях вилась.
Аркады оранжевой меди,
Пласты первозданной лазури,
Сквозь облачные колоннады —
Багрянец далеких зарниц,
Мозаика светотени
Цвела в переливах глазури —
Как Шемахинское ханство,
Солнце клонилось ниц.
Былая земля Ирана,
Аулов извечные склепы,
Где прадед, и внук, и праправнук
От голода зеленолиц,
Где раб-переписчик над текстом
Глядел исступленно и слепо
Все Шемахинское ханство
Над нею склонилось ниц.
Былая земля кумирен
Огнепоклонников-парсов,
Христос, Магомет и Ормузд
В безвыходном круге божниц,
Измена, резня и убийство,
И петля, и нож между пальцев,
Кровавая пляска Шахсея,
Зверея, клонилась ниц.
Былая земля генералов,
Отряды водивших песками,
Где тысячи рук взметнулись,
Как крылья тысячи птиц,
х
Когда забастовке бакинской
«Путилов» ответил гудками
Империи грузное солнце
Над нею склонилось ниц.
Былая земля магнатов,
Прошитая сотнями вышек,
Чтоб жарким запахом нефти
Пахнуло на биржи столиц,
2/3

Чтоб Нобель, Шибаев, Мантаіпев
С победой к финишу вышел, —
Над ней это солнце Шибаева
Бесславно склонилось ниц.
Былая земля муссавата,
Одним оцененная чеком,
Промасленным нефтью чеком
Детердинговских заграниц,
Иссеченная, исхлестанная
Сухим интервентским стэком, —
Как ханский бунчуконо'сец,
Солнце клонилось ниц.
«Навеки!» — промолвил Киров,
И мысль возникала гордо:
Ведь он утвердил эту землю,
На высшие вел рубежи.
Хотелось крикнуть навстречу
Крутому кипенью норда:
«Эх, чорт побери, в самом деле —
Так хочется жить и жить!..»
И он, раскрывая ворот
Выцветшей гимнастерки,
Все слушал, как пульсами в теле
Прозрачная сила текла
От четкого ритма мыслей,
От размеренной щедро и зорко
Веселой, надежной крови,
Бодрости и тепла.

Как пенисто-рыжие волны,
Катились пространства периоды
И разбивались у ног,
Рассыпав немолкнущий шум.
В песках проложил ветерок
Зыбучие ходы и выходы.
Как ящерица — пески, ’
Как быстрая змейка — самум.
Пошли отголоски в горах.
Рождались невнятные гомоны.
У белых кричал часовой
Над окруженным селом.
И рядом о ржавый песок,
О грунт, как сухарь, надломанный, —
2/4

Шарахнулся вспугнутый сыч,
Зашелестевши крылом.
Вставала каспийская ночь
Из каждой ложбины и трещин •,
Дыша углеродом и серой,
Испарения нефти собрав
Над степью, набегами орд
Истоптанной, битой, бесчещенной
Где шел Тамерлан и Сельджук,
Фельдфебель и аргонавт.
Разливы подземных смол,.
Плывучий, невидимый гул,
Вкованный в конус горы,
Как золото в шлем — колчедан.
Раскачивание холмов.
Волнистой земли караван.
За горою — гора и гора.
За аулом — аул и аул.
«...Многоязыкий мой крайі
Я слышу, как ты встаешь.
Я слышу, как ты идешь.
Я слышу — приходишь ты.
Для моря твоих людей
Теперь берегов не найдешь.
Для роста твоих людей
Мало уже высоты.
Народы, один за другим,
На ста языках земли
Расписываются в листе
Под рубрикой «делегат».
Пришел Зангезур, Баку,
Карабах, Тбилиси пришли,
И возле московских бойцов
Стоит величавый тат.
Астраханский матрос пришел,
С ним рядом лезгин у стены.
Различен их алфавит,
Но смысл — неизменно схож.
Я слышу, как ты встаешь;
Я слышу, как ты идешь;
Как люди твои растут —
Пулеметчики и чабаны.
215

Мегрельской границы пыль
Стряхивая с подошв,
Расспрашивает грузин
Украинца про Перекоп.
Я слышу, как ты идешь;
Я слышу, как ты растешь;
Как люди твои встают —
Архитектор и рудокоп.
Рассказы друзей-армян,
Слова земли Наирй
Повторяет усатый тюрк —
Эйбатских тартальщиков вождь.
Я слышу, как ты растешь;
Я слышу, как ты встаешь;
Как люди твои идут,
Виноградари и плугари.
И в самый просторный дом,
Какой в этом городе есть,
В городе древних степ.
Изъеденных временем груд —
Съезжаются люди твои,
Неся о грядущем весть,
Люди, что знают смерть.
Люди, что знают труд.
Идут из больших городов
Батрак, и шахтер, и кузнец,
Идут из аулов в скалах,
С высоких нагорных путей.
Принося на подножье трибун
Биенье лучших сердец
И звучание лучших слов
Из сказанных в жизни своей.
И тесно словам таким
Итти из-под нищенских крыш
По гулким паркетам дворцои,
Под куполом праздничных зал.
Рождаешься ты в тишине,
I ы входишь сюда и гремишь,
Истории первый такт —
Иаш «Интернационал».
Пели мы тебя, готовясь к бою,
Пели мы тебя и в день победный,
Мы тебя и перед смертью пели,
214

Наша песня,

нашей клятвой будь!
Ты крепила наши баррикады,
С корабля сходила ты последней,
Первою врывалась ты в редуты,
С нами шла
в атаку, грудь на грудь.
Так в пустынных ли дворцах империй,
В камень, точно в панцыри, одетых,
В сухощавой готике соборов,
В капищах рукастого креста,
В слепоте камней и алебастра,
В арочных зияющих просветах,
Нет, не в них величие эпохи
И эпохи нашей
простота.

Дом наш будет — светлый и прекрасный.
Дом, как мир, куда вступает песня,
И колонн торжественная стража
Перед нею,
загремев, встает.
Тысячи строителей проходят.
В глади стен, зеркальной и отвесной,
В мраморе отражены. И каждый
Говорит:
«Вот — наше. Вот — мое».
Каждый имена творцов врезает.
Вписывает в мраморные грани, В памятник истории и славы
Класс врезает
строп своих имен.
Над флагштоком, как струна звенящим,
В блеске небывалого сиянья
Всходит солнце, всходит наше солнце.
Становясь
на-страже у знамен!..»

Шли ветры, ракетой взвиваясь в созвездья.
И, в этом предгрозьи застыв на-чеку,
Слова становились речью на съезде
В тысячебашенном старом Баку.
Стояли зубчатой стеной Сураханы,
‘>17

Всадив в свои корни алмаз и корунд,
И вдруг позади, сквозь разорванный грунт,
Ударило зарево. Били фонтаны.
Прорвав заграждения, пламя шагнуло,
Как беглой кометы багровый поход...
И отсвет, и отзвуки долгого гула,
И горы дрожат, и шатается свод.
Огромная туча растет. Промелькнула
Тревога, смятенье, шаги караула;
И, врезанный в сумерки, пущенный в лёт
Далеко в горах, над квадратом аула,
Вдруг выстрел, и тень минарета встает;
И горечь сухого, как дым, саксаула,
И ночь перед боем...
— ВпередІ
1935

САДОВНИК

1
И солнце такое, что еле
Заметишь сквозное сиянье,
В крови и в виске оно бьется
И в пульсе растений живом.
Пейзажи — в просторы тоннели —
Наполнит, упрочит и станет
Огромным и сладким, и чистым,
Тугим, как росток, янтарем.
В нем жилки дрожанием биться
Начнет ветерок невесомый,
Пройдет он по граням, по тактам
Кристаллизации дней.
И грань еще не завершится,
Как выйдет из светлого дома —
То юноша выйдет, иль мальчик,
Иль девушка, света ясней.
Поднимет стальную лопату,
Что инеем легким, рассветным,
Травою и росами пахнет,
Шлифованным холодком.
Сажать уже время рассаду,
Земля уже вдосталь прогрета,
Чтоб корень пробился наружу
Мальчишеским дерзким рывком.
Тверды уже грани растений,
Прорыты каналами жилы,
Влажны и хрящи и сосуды —
То стебля дыханье взошло.
Клетчаток ломаются стены
От залежей хлорофила,
219

Где солнце зеленым кристаллом,
Ядром жизненосным легло.
Цветы, словно трубы, раскрыты,
И клумбы гудят, как литавры.
Коммуны цветник начинает
Раскатистым тоном звенеть.
Алоэ встают сталагмиты,
Кольчуга звенящего лавра.
Пахучий дымок метиолы,
Настурций узорная медь.
Как залпы, растения взвиты,
И краской взрываются яро.
Чтоб лётом ракеты над ними
Верхушкам упрямым лететь.
Высоких цветений узоры
Над стеблями стройными встали,
Садовник в труде непрестанном
Заботливо их бережет.
Врезаясь в года и просторы,
Восходи'# упрямой спиралью
Весь круг завершенных стремлений
И осуществленных работ.
С дворцом ли многоколонным
Иль скопищем струй меднолитых
Невиданные вовеки
Сравнить урожаи земли?
То семя всей мощью бездонной
Бушует в глубинах сокрытых,
То труд боевых поколений
Возносит трофеи свои.
И зелени сила, как атом.
И атом, цветущий, как астра,
И формулы семя живое
Победно возносит творец.
К станку наклоняется мастер,
Он полон весельем богатым.
И яркими искрами линза
П циркуль цветут, и резец.
Конструктор, механик, литейщик,
Монтер, полевод и геолог —
Все знают порядок работы,
Достоинство мастеров.
На плесах, на травах густейших,
220

На солнечных бликах и в долах, —
Повсюду пылают оркестры
Зеленых селений-садов.
И мастер — он слышит живую,
Свою, неустанную ноту
В мильонных звучаньях отчизны,
В гармонии мастерства,
Оттачивает и шлифует
Проверенный голос работы,
Усиленный крепким единством,
Добытый из недр естества.
Расцвет человечества. Правда
Истории мира. Впервые
Встает человек над землею,
Своей же земли властелин.
Не все ли равно — стратонавты,
Разведчики темной стихии
Высоких небес, или это
Строители точных машин.
Иль металлурги, что знают.
Что слышат металлов томленье,
Иль сдержанные комбайнеры.
Водители флотов земных...
И мастер природы сажает
Умелой рукою растенья —
Настурции и шалфеи,
Породы цветений живых.
И клумба костром полыхает
Невидимого прорастанья,
То — рук человеческих дело,
Плоды их забот и тревог.
И семени ядра взлетают,
Начиная бомбардированье...
Глазастой юлой маргаритка
Закручивается у ног.

2
Садовник нагнулся. Лопата
В тугую врезается корку,
Которая плотно покрыла
Пахучих грунтов толщину.
Задумал он пальмой зубчатой
227

Украсить клумбы пригорок,
И вот погружает садовник
Лопату на всю глубину.
И заскрежетала лопата,
И глыба земли заблестела,
И вывернулась. Залоснилась
Открытая яма, и в ней, —
Как чаша, крутой и горбатый
Череп лежал пожелтелый,
Застряв глубоко в корневищах,
Как свернутый клубень костей.
От ила, от праха земного
Высокий он лоб очищает
И череп роняет на клумбу,
В шалфеи, в настурции цвет.
И вот он склоняется снова,
Из рыхлой земли вынимая
Медный пятиконечник,
Эмблему великих побед.
Он видит значок, и он знает,
Что в нем, и лучистом, и ясном,
Звездою сияет отличье
Могучих и смелых людей.
И голову он поднимает:
По всей по отчизне прекрасной
Он видит залитые солнцем
Ручьи быстролетных аллей,
Дороги походов великих,
И сердца народного пламень,
И всех, кто на солнечных землях
Творил и победы вершил.
— Звездоносец!— садовник воскликнул,—
И знак этот, стертый годами,
К себе на ладонь трудовую,
Как крови кусок, положил.

Окислился металл. Позеленела медь.
Пурпурная эмаль кой-где лишь уцелела.
Что ж, это только знак и часть живого дела,
Живых людей, уже умевших жить!
На этот лоб,
на крепкую покатость,
Как бы свидетельство тех боевых годов,
222

Звезда положена рукой большевиков,
Звезда, горящая, как роза тех ветров,
Что, омывая мир, вносили свет и радость.
Я узнаю породу звездоносцев,
Породу нашу.
Мне ясны черты.
Любой изгиб, морщинка, иль полоска;
Я чувствую тепло и всю весомость мозга,
Что мысль вынашивал до простоты.
Я узнаю его в любой черте горячей,
Она не стерлась, нет, она еще жива.
Вот этот рот умел произносить слова.
И смертный приговор, и песенку ребячью,
Умел клеймить и гнать,
смеяться и судить.
Твердеть от радости,
отважным быть и стойким,
Но серым мясом никогда не быть,
Не размякать.
В добротной, видно, ковке
Формировался он из лучшего литья.
Формировались так вожди и все солдаты,
Так испытаньем сил для них сменялись даты
Хорошего рабочего житья.
Они — донбассовцы, они —магнитогорцы,
Уже умели жить,
как мужества сыны,
Как люди радости, работы и войны,
Защитники свобод, бойцы и жизнетворцы.
Уменье жить.
Уменье знать.
Быть заодно всегда.
Врагов уничтожать и почитать героев.
И он решает все, единый класс труда,
Единой страстью став,
единый план построив.
И вот решает он, как самый высший суд,
Как суд истории и партии: достоин
Войти в живую жизнь,
или отпасть, как шлак?
Прошли над землями зениты страшных боен.
Жизнь приходила так. Смерть умирала так
И раскрывалось так истории начало.
223

Так начинали жить. И так кончался суд.
И в угол, в угол загонялась тут,
И вот она уже звучать кончала —
Триада горьких мук живого естества:
Рожденье, рост и смерть — все, что проходят
люди.
Родился — раз. Плодился — это два.
Распался — три. Четвертого не будет.

О, дружба масс, ты первой входишь в вечность!
Неповторимая тревога тысяч, ты.
Ты каждому даешь особые черты
И умножаешь их, и вводишь в бесконечность...
Жить — это значит жить в мильонах сил людей
И знать, что ты помножен единеньем
На солидарность дел, сердец, больших идей,
На весь размах твоих невиданных стремлений.
В единстве том — бессмертие. Тогда
И творчество с трудом в одно соединятся.
В подъеме творческом великий труд таится,
И радость творчества в труде найдешь всегда.
Жить — это значит жить.
Овеществлять труды,
Овеществляя мысль
и воплощая слово
В строфе поэм, в строеньях молодых
И в ритмах точного уверенного кова.
И ты, чья кость глядит сегодня на меня, —
Твой череп между трав в настурциях и мятах.
Нет, ты создание не тех времен проклятых,
Обманов, грабежей, — ты сын иного дня.
Не умер ты во мне,
ты повторен живущими,
Такими же, как я.
Ты — в цвете.
Ты — живой.
С бойцами, к славе дней в крови, в грязи идущими,
Во глубине земли, дробя руду киркой,
Иль в лоб врагу без промаха стреляя,
Или в больших полях ведя мотора дрожь,
Иль по ночам трактат ученого читая,
В бессмертье творчеством ты входишь... Что ж,
224

Привет, товарищ!..

...Песню напевая,
Шли люди в цветущие дали.
Он слушал их. Он улыбался,
Садовник садов молодых.
И солнечный луч, упадая
На череп, как в звонком кристалле,
Метался огнем семицветным
Расколотых искр золотых.
То росы дробились у края
Высокого взлобья. Вставали
У желтых висков и кружились
Планетки гвоздик огневых.
1933

15 Поэзия сов. Украины

ПУТЬ НА ТМОГВИ 1

Усталые, в соленой влаге едкой.
Медлительно стекающей на лбу,
Ступили мы на голый прах, на ветхий
Тмогвийский путь, на рыжую тропу.

Зигзаг расщелин, вычерченный криво
На треугольных скалах, среди круч.
В кристаллах гор, над зубьями обрыва
Скользящий косо, преломленный луч.

Везде молчанье. Только тень дороги.
Как тонкий звук, всплывает издали.
И полнится предчувствием тревоги
Недобрая, седая тишь земли.
Скрежещет гравий. И травы скрипенье
Молниеносных вспугивает змей.
И пахнут углем знойные каменья
И тянется, как время, суховей.

Отдышливо, до края тяжким зноем,
Горячей медью дали налиты.
Открыты пришлецу за крутизною
Святые двери в эпос нищеты.
Тмогви развалины старинного города-кре­
пости на горе в юго-восточном районе Грузии
откуда происходил Шота Руставели. Он об этом
сам пишет в своей поэме: «я... безвестный месх,.
чье имя' Руставели». ГІримеч. автора.
226

Жестоки, скупы, сдержанны и голы —
Слышны для уха, зримы для очей,
Здесь чудятся нам вечности глаголы
О голоде, о гибели людей.
Ущелье все сужается. И взгорья
Взвиваются, как вихри, в вышине.
Все глубже путь и путаней, и вскоре
Ныряет он в беззвучной глубине.

Потеряно сравнение и мера
Молчанью, цвету, высоте горы.
И входим мы, принявши путь на веру,
В легенду, и стихаем до поры.

И вот оно глазам явилось сразу,
И холодом дохнуло на плато, —
Страшилище немыслимое то,
Гигантская махина диабаза.

В зубцах, в резцах, в граненой их игре,
В тиаре варварской сверкает круча
И дышит тьмой. Высоко на горе,
Как белая овца, несется туча.
Сплетаются студеные ветра
В ее порывистой, вихрастой ткани.
За взгорьем, в этой прорве великаньей,
Как голый конус, высится гора.
В ее массиве, словно в урне черной,
Дымится прах прадедовский, глухой,
Дворцы и церкви, ставшие трухой,
Вал крепостной, когда-то необорный.

Еще крѵжит слепой окружный град,
С уступа на уступ вползают башни...
Между развалин яростью тогдашней
Глазницы амбразур еще горят.
Еще вверху круглятся своды храма,
В песчаник втоптаны секиры и кресты.
Но все врата, разрушенные прямо,
Отверсты в ширь ветров и пустоты.

Как шкура тигра в ржаво-бурой шерсти,
Величественный, грустный и немой,
Рыжеет город на скалистой персти,
И темный шлем горы увит чалмой.

Как в смерть — в глухие трещины и шрамы,
В следы рубцов на черепной кости,
В крошащиеся сводчатые храмы,—
Живые, мы глядимся на пути.
И этот путь отвесной крутоверти
Ведет по миру, меж долин и гор.
И горе, кто надолго в знаки смерти
Свой неподвижный погружает взор.

Прославим же тревогу огневую
Людей, чья жизнь поистине жива,
Тех, кто несут, трудясь и торжествуя,
Не смерти, а бессмертия слова.

Я отворачиваюсь. Там, в горах,
Сверкает гравий льющэйся дороги,
Уходит в даль, за дымные отроги
Безвестный след, затоптанный во прах.
И вдруг — из-под ноги, на повороте —
Тропа, как птица, обрывает лет.
И на закатной тусклой позолоте
Тень человека светлая встает.

Проходит странник в диком отдаленьи,
Чтоб выйти в мир из ночи вековой,
Чтоб в каждом доме, городе, селеньи
Жить и встречаться с дружбою живой.
ф Зиянье Тмогви. В знойной крутоверти
Бесплодных гор горючий ржавый склон.
И мы тогда узнали: это он,
Единственный, кто здесь достиг бессмертья.

И мы тогда узнали: мимо нас
Проходит, озарив навек ущелья,
Пред временем и смертью не склонясь,
Безвестный месх, чье имя — Руставели.
1937

НАД ГРОБОМ ВАЖА ПШАВЕЛЫ

То было раз — и вновь не повторится.
Была в Тбилиси ночь. И был лишь череп твой.
Я с ужасом смотрел в твои глазницы —Земля лежала в них, и сумрак, и покой.

И в их пустой пещере величавой,
Под сводом, согнутым над сном подземных вод,
Когда-то отражал крутой водоворот
И мысли и слова замученного пшава,
И честь кольчужную, хевсуров^ старых славу,
В могучем склепе скорби и забот,
В пещере костяной, немой и величавой.
Смотрел я сквозь нее и видел в тучах дали,
Просторы, скрещенные, как мечи,
Дубы скрипучие я видел над Чергали
И, как резной узор, вчеканенный в кинжале,
В графите бьющие ключи.

То тени древних снов, что бились в лабиринте,
В мозгу великом горного певца.
И ночь ползла, как барс по кручам на Мтацминде,
Чтобы взглянуть на кость спокойного лица.
И .ветер мужества нам холодил сердца.

И страшно было нам его коснуться взора...
Он с нами был, суровый, пшавский муж,
Он в щебень растоптал обломки мелких душ
И вывел мужество крутой тропой в просторы.
229

Важа, Акакий, Александр, Илья...1
Внизу — Тбилиси. Там гремит земля.
Созвездье слова встало над Тбилиси,
Светило новое встречая тут.
И, как мечом, трехгранным кипарисом
Земля и камень отдают салют.
1936

1 На горе Мтацминда над Тбилиси похо­
ронены писатели Акакий Церетели, Александр
Грибоедов, Илья Чавчавадзе и Важа Пшавела.

СМЕРТЬ ГАМЛЕТА

Я знаю вас, Гамлета, сноба двуличного,
Я знаю ваш старый, издерганный грим,
Любую гримасу актера трагичного,
Весь будничный ваш и нехитрый режим.
Живя на мансарде,
гуляя по дворику,
Сопите в ночи за старинным бюро.
По желтому черепу бедного Йорика
Чертит вензеля неживое перо.
О мудрости тайной толкуете, бродите.
Для вас Эльсинор — вся родная земля.
И пьете
на память о давнем прародиче
Капли датского короля.
Вот все, что осталось у вас королевского:
Ведь не раскошелишься, если в долгах.
И часто
является
тень Достоевского,
Гостит и гостит,
по ночам напугав.
Приходит грозить, и пытать вас, и охать,
И зря не размазывать: быть иль не быть.
Но легче — зубами вам в собственный локоть.
Чем твердо на эту дорогу ступить.
Двоишься,
горюешь,
загадками даришь,
Охваченный трансом проблем и кручин,
И чуешь, как кто-то промолвил:
товарищ!
231

И чуешь, как шепчет другой:
господин!
И Гамлет очнется,
попробует здраво,
Ответит на это и то:
Всмотритесь, пожалуйста — слева и справа —
В двоякое это лицо.
Не верьте ему!
Не давайте Гамлетику
Таить между фразы и поз
Двуязыкую ту гомалетику,
Его раздвоенья психоз.
Двойник!
Раздвоение!
Призрак романтики!
Блуждания в бредах раздвоенных душ!
Такой романтизм, запредельный туман такой,
Как падаль, смердит почему ж?
Доказано ясно:
двуликие янусы
В былое глядятся, косить перестав.
И манна надземности, манна гуманности
Химический свой изменила состав.
Наукой давно это званье прочитано:
Небесный подарок на слух и на вид.
Сегодня, как герцогский титул, звучит оно:
Ди-хлор-диэтил-сульфид.
Вот пища мессий, моисеева манна
С подливкой из хлора пли мышьяка.
Моисей!
И Мессия!
И Цезарь!
Осанна!
И
черным крестом бомбовоз в облака.
Другой у романтика вид и повадка —
Вид бравого унтера.
Странно,
когда
В шкафу у кого-нибудь, словно крылатка.
Двойник старомодный пылится года.
Откуда досуг и откуда терпенье?
К лицу ли кому-нибудь ветошь отца?
Бредет Достоевский по западу тенью,
939

Царапает ногтем двойные сердца.
И люди вылазят из раковин славных,
Из чириев злобы, безделья и мук,
И сын генеральский,
и гетманский правнук,
И прусского юнкера выродок-внук
Встают в униформе на окрик и стук.
Ступайте, покличьте Алеш Карамазовых
В святых легионах, в муштре и строю,
Когда в респираторах противогазовых
Фильтруют блаженную душу свою.
Резина раздулась, и хобот в одьцпке,
И дует Исус респиратору в зад,
И кажется,
князь христианнейший Мышкин.
И тот подтянулся, как бравый солдат.
Значит, гнусавый, и вас-таки
Завлекли просветители те, —
И выросли хвостики свастики
На вашем смиренном кресте.
И лихо намуслив холеные усики,
И наглые выпятив личики в глянце,
Безумствуют черногвардейцы, исусики,
Прозелиты святой сигуранцы.
А Гамлет колеблется.
Все церемонии
Отброшены в мире таком.
Принц Дании!
Слышите?
Принц Солдафонии
Зовет вас к себе денщиком.
Забиться ли в башню надземную Гамлету,
В углу притаиться
и дальше — ни пядь.
Сегодня развязка трагедии впрямь не та,
Довольно вам руки ломать и стонать.
Но в башне той — снайперов черных засада.
В той башне, где рифмы — слоновая кость.
И рифмы умеют стрелять, если надо.
В кого они метят? Откуда их злость?
Там с контрразведчиком рядом поэтики.
Стоят — крестоносцы святого полка, —
Прошли сокращенные курсы эстетики
233

Погромов Петлюры, расправ Колчака.
За горло ее, как убийцу — беспечность
Гуманных, коварных и путаных слов.
Одна настоящая есть человечность, —
В Ленинской правде последних боев.
Между новым и старым —
все разведены мосты.
Разъят на два лагеря век.
Смерть черному Гамлету,
принцу терпимости,
Чтоб в боях родился человек.
На место в бою —
не наитьем вести:
Сам должен то место найти,
Учиться у класса любви и ненависти,
Учиться у класса расти.
Стань вровень с другими, где каждый рабочий,
Любой обожженныіі в боях рудокоп
Научит глядеться противнику в очи, .
Научит, как целить во вражеский лоб.
1929

ТАНЕЦ

Коль есть гармонь — пускай гармонь,
Пускай, гармонь, хоть ты!
О, добрый молодой огонь,
Взлетай до высоты!

Как трезв мороз — ловка игра;
И трезвый, а хмельной.
Взлетай, стремись, — твоя пора,
О пламень молодой!
Стоит в игре красавец-год,
И трезвым стал мороз,
И вышиною звон идет
Небес, ветров, берез.
Мужская стать — движенье, взлет,
И поступь жен легка,
И он стоит — красавец-год,
Превыше, чем века.
Садится остро на ладонь
Кристаллик снеговой.
Как вихорь, залетай в гармонь,
О пламень молодой!
О пламень мой, за сотни лет
Ты так не цвел, не грел
И на стозвонной на земле,
Как нынче, не горел.
Иди смелей, людская плоть..
Старик и молодой,
В сады, что светят так светло,
Где иней голубой.
Бить каблуком тугие льды,
На звезды их колоть.
235

За сотни лет впервые ты
Цветешь, людская плоть.
Ты — плоть и вдохновенье. Ты ж
Миры идешь бороть.
В веках, как сердце, ты звенишь,
Торжественная плоть.
То — человечество. Народ.
Отцов, детей семья.
Твоя земля вокруг поет,
И радость дней — твоя.
Стомолвный люд, сторукий труд
Встают одной семьей.
Твой взмах, твой взлет, твой строй, твой суд,
И праздник — тоже твой!
7.93-4

ПЛВЛО УСЕНКО

ВЕСЕННЕЕ

И сегодня весна, как в былинном,
В восемнадцатом, грозном году...
Помню город в Заречьи, долину,
Свищут пули на полном ходу.
Немцы шли под развернутым флагом,
Гром тяжелых орудий. Ряды.
Нас пятнадцать, знакомых с отвагой,
У днепровской стояли воды.

В волны тоже бросалось пятнадцать.
Землю снова увидеть не всем.
Быстрым пулям приказано гнаться,—
Из пятнадцати выплыло семь.

Ой, песок заднепровский, веселый,
Семь стремительных троп залегли,
Семь бегущих в далекие села
И в пожары мятежной земли.

И от счастья, иль с горя,— не знаю,
Песня вновь на высоком ладу...
Я другую весну вспоминаю —
В восемнадцатом грозном году.
237

ИДУТ

Город, заводы и села,
Юных встречайте — идут!
Взводы идут комсомола
В дальний и светлый маршрут-.

Кто их сквозь громы и грозы
Вывел к счастливой заре?
Либкнехт и Красная Роза,
Дни мировых Октябрей.
Сколько Ратманских идет в них,.
Энгелей сколько в рядах?
Быть еще в грозах походных!
Быть еще долго в боях!

Запад сражается снова,
Снова зарделся Восток...
Братья, разбейте оковы,
Час торжества недалек!

Гордые наши колонны
Глазом, попробуй, окинь.
Нас, молодых,— миллионы,
Веет знаменами КИМ.
Это дорогами славными
Ленин незримо ведет.
Ленина книги и главы
Движут мпльоны вперед!.

Новые, крепкие сотни
В партию нашу дадим.
238

•
Скажем с трибуны сегодня
Братьям по классу своим:

— Шахты, заводы и села,
Юных встречайте — идут!
Взводы идут комсомола,
В дальний и светлый маршрут.
1924

<

* * *

Где сосна да явор на горе
Стены камень хмурят,
Дом помещика сгорел
Темной ночью в бурю.

Ой, и плакала сова,
Стон стоял проклятый.
Глохла, глохла синева,
Пахла', пахла мята.

Светлых кос звенят ножи
На заре суровой.
И рабочий, и мужик
Рвут свои оковы.
1925

2ІО

♦ • *
Край мой синий, голубой,
Высота бездонная!
Повстречаюсь ли с тобой,
Рожь моя зеленая?

Или новый тракторист
В громе тракторных колонн,
Из конверта вынув лист,
Прочитает мой поклон?
Слышишь, слышишь —
У-ду-ду!-Это я иду с дудой.
Все лады с тобой в ладу,
Комсомолец молодой!

Гей, лады твои, как цвет,
Что не вянет и зимой.
Уезжал на много лет,
А теперь идешь домой.
Вот иду,
Как брат, как сын, —
Песня рвется из груди.
Он все ближе — звон косы,
Он зовет меня: «Иди!»
Я узнал мороз и зной,
Без конца видал чудес,
И раскрылась предо мной
Глубина людских сердец.
10 Поэзия сов. Украины

24/

Отражали мы врагов,
Черной тучей встал наш гнев,
И вперед летел, суров,
Комсомольский мой запев...

Солнце разогнало тень,
В песню просятся слова.
Синий ветер, синий день,
Трава.
Тает утренний туман,
Ветерок качнул бурьян,—
Из-за рвов, из-за бугров
Буйный рокот тракторов.
И с пригорка —
У-ду-ду!..
Это я иду с дудой,—
Все лады с тобой в ладу,
Комсомолец молодой!
1925—1929

ПЕСНЯ ЮНОСТИ

Они прошли — года боев, —
Не как мечта, ушедшая далеко!..
Он жив— огонь былых боев,
И новых дней победный клекот
'Звучит, торжественно-суров.
Возводим гулкие леса,
Меняем русла, недра роем,
Мужают наши голоса, —
С горой Магнитной,
С Днепростроем
Мужают наши голоса.

И вспоминаются мотивы
Недавних песен боевых,
И вспоминаются мотивы,
И — в свете вспышек огневых —
Днепра стальные негативы.

Мы строились в ряды с тобою,
С тобою шли в свинцовый дождь.
О песня юности! Со мною
О коммунизме ты поешь!
1933

16*

243

ДА, КАЖДЫЙ ОБЯЗАН

Да, каждый обязан, как знамя,
Беречь нашу песню и штык:
Ведь каждый, кто с нами, кто с нами —
Любить эту землю привык.

Да, каждый обязан для боя
Копить, будто порох, свой гнев,
Готовить оружье любое —
Винтовку и звонкий напев.

Да, каждый обязан к бесстрашью.
В бою против бури и тьмы;
Мы воины родины нашей,
Дозорные родины мы.
Да, каждый обязан сурово
Рвать путы поверженных дней,
Чтоб сердце, без пятен былого,
“Стучало сильней и ровней.
Да, каждый обязан Советы
Хранить, как оружье побед.
Лишь мы — властелины планеты,
Лишь мы переделаем свет.
Да, каждый обязан всечасно
Лелеять великую цель.
Мы — воины родины ясной,
Мы — стража советских земель.
244

Да, каждый обязан, как знамя,
Беречь нашу песню и штык:
Ведь каждый, кто с нами, кто с нами —
Любить эту землю привык.
1933

ДРУГУ

Мой милый друг, я снова узнаю
Твои шаги, походку удалую —
И песню снова слушаю твою,
И песню снова завожу твою,
Победную и молодую.
Ты, пулеметчик наш,—
сегодня трактористом,
Машины движешь там, где прежде с боем шел.
Как радостно встречать тебя в садах тенистых,
На новых улицах
и городов и сел!

Ты факел вновь несешь
и песню запеваешь
О молодых годах, мужающих в бою,
И сердцем молодым ты к песне призываешь,
И к жизни, и к борьбе за родину свою.
Ты, пулеметчик наш,—
комбайнером сегодня,
Прославленных работ веселый бригадир.
И следом за тобой других шагают сотни,
И юности твоей принадлежит весь мир.

Ты пулеметчик наш,—
ты самолетов стаи
Бросаешь в облака и поезда ведешь.
Сегодня мы идем и песню запеваем,
И снова, как тогда, с тобою молодежь.
246

И гимн побед встает огнями Днепрэльстана,
Встает, гремит, как бурная река, —
Нас партия ведет, и гений Ленина,
И гений Сталина,
Железной гвардии рука.
Мой милый друг, тебя я узнаю, —
Гремит везде наш шаг, куда бы он ни вел,
Прославим же семью,
рожденную в бою, —
Еще раз запевай,
еще про комсомол.
1933

КАЗАЧИЙ ДУБ

Под ветвями дуба, над его корнями
Проходили люди, и певцы певали
О походах давних, позабытых нами,
О бедняцкой доле, о людской печали.

Вижу, дуб мой, вижу: под тобою в бурю
Кто-то проклинает горе тяжкой были,
У кого-то струны плачут на бандуре,
И кого-то хлопцы тесно окружили.
Вижу, дуб мой, вижу, что листву густую
Ты простер над песней, что была пропета,
Словно хочешь спрятать жалобу людскую
И слова печали не пускать по свету.
Снова слышу пенье под ветвями дуба, —
Это над малюткой плачет Катерина:
— Заночуй под дубом, мой сыночек любый!
Не видать мне больше дорогого сына!
Быстро Катерина к речке побежала...
Дуб шумит ветвями. Золотятся дали.
Тих глубокий омут. Пузырей не стало...
И круги большие на воде пропали...

Под ветвями дуба, над его корнями
Проходили люди, бандуристы пели
О бедняцкой жизни, сдавленной веками,
О своей печали, о чужом весельи.
Налетало панство черною ордою.
Катовали ляхи на степном просторе.
248

А бедняк с бедою, а певцы с кобзою
Приходили к дубу поделиться горем.

Вслед за песней скорби слышу песню боя,
Слышу песню славы битвам и восстаньям.
Слышу: дуб высокий шелестит листвою,
Словно кто-то шепчет: «Чем мы жизнь вспомянем?»

И в ответ на это, вспомнив тьму ненастья,
Вспомнив гнет недавний, что развеян прахом,
Прогремела песня радости и счастья,
Что родна рабочим, ненавистна ляхам.
Даже в небе синем раздается песня!
Над родимой степью реет самолет...

Слышит дуб высокий песню с поднебесья
И шумит ветвями:
это он поет.
1935

ПЕСНЯ ГОРЦЕВ

Где-то в далях,
Где-то в далях,

Там, где иней над горами
Серебристым узорочьем,
Там, где речка голосами
Незнакомыми рокочет,

Где и травы, и деревья
Зацветают по-иному, —
Услыхал вчера напев я,
Подходя к чужому дому.
И казалось: то не песня,
А деревьев черных шорох,
Голос трав иных, безвестных,
Слово горных речек скорых —
Их завихрило ветрами,
Их завеяло дождями...
— Расскажите мне по правде,
Что за песня над горами?

Песню ту сложили горцы
И над краем поднимали,
Как восходят к небу горы,
Проносили песню в дали,
В высоту, в долин просторы.
И не умолкала песня,
Уходя в ночные горы.
Нет, она опять звучала,
Песня гор и песня горцев,
250

Шла к сердцам, к ущельям милым,
С кругом золотого солнца
Поднималась песня силы,
Молодая песня горцев.

Незнакомое мне слово
В этом крае незнакомом—
Я тебя встречаю снова,
Как родное, точно дома.
Эти песни в горной теми
Мне еще роднее стали.
Я пою,
Пою со всеми —
Слава, Ленин! Слава, Сталин!
Мудрость века в той поэме...
1934

У ГРОБА КИРОВА

В устах застыло
Пламенное слово,
Но все еще гремит,
И все еще зовет,
Зовет сквозь смертный креп,
Сквозь скорби марш суровый —
Его не скроет медь
И время не сотрет.

Как прежде, глубоко
Наш лемех пашню взроет,
Попрежнему вперед и выше
Самолетов строй!
И не возьмет нас враг
Ни выстрелом, ни воем,
Ни хищною своей,
Кровавою рукой.
И светлый облик,
Облик полководца,
Соратника того,
Кто стал вождем земли,
Останется в сердцах,
Как свет живого солнца,

Мы понесем его;
Как знамя мы несли.
И память дел его,
Проникнутых борьбою,
Нам будет как приказ
И как призыв вперед!
252

Товарищ Киров наш,
Присягу перед боем
Прими—
И мы пойдем
За дело Ленина,
За дело Сталина,
За наше,
За твое!
1934

* * *

Батальон. Батальон. Батальон.
Нашу родину, враг, только тронь; ’
Мы к врагу не пойдем на поклон,
За плечами — винтовок огонь!

Кто падет, кто погибнет в бою?
Он, настигнутый пулею враг!..
Четок в маршевой музыке шаг.
Пули знают дорогу свою.
Сотни. Кони. Поводья в пыли.
Шашки вскинуты. Рысью сквозь дым!
Мы и пяди советской земли
Никому, никому не дадим!

Кто падет, кто погибнет в бою?
Он, настигнутый пулею враг!..
Четок в маршевой музыке шаг.
Пули знают дорогу свою.

Батальон. Батальон. Батальон.
Нашу родину, враг, только тронь;
Мы к врагу не пойдем на поклон,
За плечами — винтовок огонь.
1934

254

ПЕСЕНКА

Далека и широка
Юности дорога,
Все быстрее ход станка,
Веселее, в ногу!
Ждут работа и борьба,
Дел суровых много —
Эй, друзья, плечо к плечу,
Веселее, в ногу!

В русло новое войти
Приказали рекам, ■—
Солнце может расцвести
Только с нашим веком.
Пламень жаркий и крутой
В домнах пышет строго.
В ногу, друг мой боевой,
Веселее, в ногу!

1033

255

МЕСЯЦ ИЮНЬ

К спелому саду,
В белую хату
С юга ли, с севера встречу отраду?
Верного друга я, молодая,
Жду из далекого края Дуная.
Над черным морем
Зори узором,
Зори узором,
Милый гуляет там военмором.
Милый гуляет там военмором,
Пишет мой милый: «Приеду скоро».
Люди расскажут,
Люди покажут:
— Думаешь, милка твоя все та же?
И хороводит, и трактор водит,
Песни поет о степной свободе.
Радость большую
Сама пишу я:
— Сокол мой ясный,
Будь же отважный,
Свет вечно милый, счастье горою,
Жду военмора с моря героем.
К спелому саду,
В белую хату
С юга ли, с севера встречу отраду?
Верного друга я, молодая,
Жду из далекого края Дуная.

19!3

■256

БЕ С Н И ДЫ
1. Голое с гор

За горами гори, хмарою повиті,
Засіяні горем, кровію политі...
Шевченко.

Кавказ, где сердце Прометея
Орлы-царевичи клевали каждый день,
Встает в трудах,
И, разгоняя тень,
Над ним пылает Ленина идея.

А мой костяк в бескидской горной щели
Еще не озаряет луч живой,
И сердце под ребром сухой травой
Безмолвно тлеет в ожиданьи мщенья.
И день встает, и ночь приходит, а весна
Не подняла в горах знамен восхода,
Знамен свободного народа,
Как та, за Збручем, сторона,

И сумрак на крутые горы
Ложится, кое-где зардев...
Когда ж огни знамен просторы
Овеют, защумят... О горы!
Громами возносите гнев!
2. О к к уп а ц и я

Поднимается высоко
Пейзаж окровавленных гор и сел.
17 Поэзия сов. Украины

257

То взлетает над ним, то вьется около
Польский хищный орел.

И тень его крыла густая
Внезапно падает петлей
Над краем яростных восстаний,
Над проданной стократ землей.
Подгорье
Над ним
Зажатый
Черемош

в черных путах плена,
непроходимый мрак.
в каменный стены,
голубой иссяк.

А частые удары вражьи
Опять, опять приводят в дрожь
И «Малополыпу», и «Подляшье»,
Плато Покутья, Черемош.

Пусть горы высятся сурово,
Их ненависть переросла:
Здесь ждали беркута родного,
Встречают польского орла.

Мечтая из Рутении рутины
Уйти к заре, ты цепь рвала,
Но снова коготь ястребиный
Впивался в горы и в тела.
О, гнева полные долины!
Тут из Варшавы слышен свист,
И туча черная нависла,
Как будто вспять метнулась Висла
Петлею рабства ненавистной...

Торгует господин фашист,
Но не поделит снег Карпат
Румынско-польский дипломат...
Подгорье в черных путах плена,
Над ним — непроходимый мрак.
«На кресах» каждый столб — военный:
И панского фольварка стены,
И лай помещичьих собак.
258

И пан... Но есть топор и против пана,
Не притупился он в бою.
Орлята и орлы — титана
Не победят, не заклюют.
На Прикарпатской Украине,
В горах, в лесах и по долине,
Огонь и гром стоят поныне
На Прикарпатской Украине.

И выше, выше, выше «слава!» —
Огни живые зажжены.
Они видны из Борислава,
Сквозь нефтяной туман видны.
И откликается «Лаура»
И в недрах шахтного гнезда,
Как в кратере земного шара,
Грохочут громы,
громы, громы
Борьбы, победы и труда.
3.

За

решетками

ночью

Дождусь еще раз
Рассвета раннего.
Оратором революции
Солнце взойдет на трибуну.
День начнется стремительный
На Востоке.
И птица крылом,
И солнце лучами
В просветы решеток
Еще раз мелодию труда
Сыграют издалека —
Несравненное произведение
Под названием
СССР.
1933

17*

* * *

На взрыхленном поле
Великой борьбы
Горнисты взметнули
Четыре трубы.

Оркестры затихли,
И с трубами в лад
По тучам грохочет
Ответный раскат.
Полки за полками —
Рядами, рядами,
Полки за холмами —
Рядами, рядами...

Раскаты по тучам
Ушли грозовым —
Красные части
Вступали в Крым.
1933

260

ПЕСНЯ О ПОЛКОВОМ КУЗНЕЦЕ

За врагом в погонъ-погоню
Красной Армии поход.
Разъярились вихри-кони,
Били белый ледоход.
Подготовились червонцы,
Натянули повода,
Смотрят — скрыли тучи солнце,
Низом тоже шла беда.

Это — враг идет ретив,
Нас обходит в чистом поле,
От Проскурова, от ПІполы,
Не обходит, а летит!
Осмотрели парни сбрую
От подпруги до кольца
И душою называли
Полкового кузнеца.
— Сделай, друг, чтоб заиграли
Кони Дона и Донца,
Отдадим любую кралю
За такого кузнеца!
Самолучшую красотку,
Подолянку-чернобровку, ,
Иль Марусю-белорусску,
Рёву из-под Могилева,
Только, сердце, жарче дуй,
Только, сердце, крепче куй!
Чтоб подкова не темнела,
Век не падала с ноги,
Чтоб мелькали снегом белым
261

Под копытами враги.
Чтобы кони брали круто
С правой яростной ноги,
Чтоб от Вислы и до Прута
Знали конницу враги!

ЛЫМАРИВНА

Диво-дивное —

машина,
А в машине Лымаривна.
Брови черные да черные глаза,
Белорусая коса.
Ой, несется ветер по овсам,
МТС начальник едет сам,
«

Едет лугом-берегом в поля.
Лымаривна-девка у руля,

На руле девицы правая рука,
Поправляет косу левая слегка.

А машина, а машина все гудит,
Лымаривна за рулем сидит.

Ой, зачем, зачем, колхозное село,
Ты’ автомобиль приобрело!..
Я любил-страдал от русых кос,
Нынче их автомобиль увез.

В поле шелк-трава и ветерок
Пересек поляны поперек.
Лымаривна едет — черные глаза,
Светлорусая коса.

С Лымаривной водит дружбу Бондаривна,
С Бондаривною Кравцова и Швецова
263

И веселая подружка — Молдовцева.
Лымаривна лучшая,
Лучше всех она жнея.
Видно, Лымарь — бригадир седой,
Лымаривну-дочку наградил судьбой.
Ой, старуха Лымариха,
Много видела ты лиха,

Знала пана, а от пана да битья
Не бывало счастья у тебя.
Лымарь шьет да пошивает,
Лымарь сбрую вышивает,
Он в колхозе проживает,
Счастье-долю наживает.

Лымаривна молодая,
Мужикам не уступая,
Лодырю не потакает,
Расхорошая такая:
Брови черные да черные глаза,
Светлорусая коса.

ПОГРАНИЧНАЯ

В нагорьях Памира, по склонам Хингана,
В долинах Подола, где Днестр и Збруч,
Блестят карабины, темнеют наганы
И снайперы наши стоят возле круч.
И утром, и в вечер, и ночью глухою
Пусть ветер, пусть буря, пусть снег и лед,
Проходят дозоры дозорной тропою,
И к бою готовый молчит пулемет.

И стоит нахлынуть потемкам суровым,
Ветрам закрутиться, чтоб взвыла пурга,
Как, след заметая, петлит по сугробам
Лихая, звериная, вражья нога.

Никто наших гнезд не разрушит орлиных.
Качается бронзовых сосен стена.
Под нами потоки, под нами долины,
За нами Советов родная страна.
Никто не пройдет из ущелий Хингана.
Глядят пулеметы на Днестр и Збруч,
Блестят карабины, темнеют наганы,
И снайперы наши стоят возле круч.

265

ПЕСНЬ О НОВЫХ САНЖАРАХ
И О СЛАВНОМ ПУ ТИЛ ОВЦЕ

Хлеба наливались
Тяжелым зерном,
Гуляли сельчане
В |саду молодом.

Играет, узорится
Лист кружевной.
Гуляет на празднике
Гость дорогой.

Накрытых столов
Уже ломится край,
Почетному гостю
Вина наливай.
За стол за колхозный,
На красный конец,
Садись с нами рядом,
Товарищ боец.

Минуло немало
И дней и годов,
И вот, как бывало,
Мы встретились вновь.

И в |памяти снова
Те битвы свежи,
Про славное время
Ты мне расскажи.
266

Скажи про походы,
Про памятный год!
И чары с вином
Замедляют свой ход,
И смех утихает,
И говор угас,
И гость начинает
Правдивый рассказ.

За землю, за волю,
На бар, на панов,
Вставали отряды
Червонных бойцов.
За жизнь против смерти
Вставали на бой.
Порою казалось,
Что цель под рукой,

Что цель словно город,
Где бой уж в предместьи.
Шли с запада слухи...
Шли с севера вести.
Вставали венгерцы,
Вставали болгары...
И знамя восстанья
В полтавских Санжарах.

Пылали Санжары,
Но в пепле пожаров
Все снова и снова
Вставали Санжары.

На битву с панами
Их вел богатырь.
Из красного Питера
Был командир.

Путиловец, слышно,
Хороший кузнец.
Огня поддавал он
В огонь их сердец.
267

Путиловец, слышно,
Врагам не отдаст
Бедняцкое счастье,
Советскую власть.

Во имя грядущего
Зрелых плодов,
Так шли они к славе
Победных годов.
Но как-то в походе
Санжарский отряд,
Случилось, — задумал
Вернуться назад.
Кулацкие слухи
Округой летят,
Горячие головы
Громко шумят.

— За села чужие
Что головы класть?
Уж в наших Санжарах
Советская власть.
В Москву посылай
Донесенье, кузнец!
Верст сорок отбили,
И бою конец!
Тогда-то путиловец
Грозно встает,
Отважно и громко
Он крикнул: — Вперед!

Вставайте, Санжары,
За мною, Санжары,
С Полтавы до моря
За мною, Санжары,
Пройдемте пожаром!

Рубили постромки,
Кидали возы,
268

Садились по коням
Быстрее грозы.
За жизнь против смерти
Вставали на бой.
И вот уж казалось,
Что цель под рукой,

Что цель, словно город,
Где бой уж в предместьи.
Шли с запада слухи...
Шли с севера вести...

Походы... походы...
Он все пережил.
Он знал переходы
И знал рубежи.
Бойцов на победы
Умел он вести,
Но встретилась пуля
Степная в пути,

Сквозь грудь пролетела,
Сквозь сердце прошла
И где-то, проклятая,
Смолкла, легла.
Упал он не навзничь —
На землю ничком...
А поезд стучал,
Проходя за леском...

О, тяжесть походов
Судьбы боевой!
Бойца схоронили
Вечерней порой.
Далекие грозы,
Раскаты борьбы,
Дубы зашатались,
Лесные дубы...
269

»

И с мест старики
Подымаются вдруг,
Встают молодицы
И парни вокруг.

Давно ль это было?
Не все ли равно!
И падают слезы
В хмельное вино.
В молчаньи широком
Застыли дубы,
За полем далеко
День славу трубил.

И вдруг — словно ветер
Ударил в листве, —
Кипящие чары
Все подняли вверх.
Вкруг пира победы —
Пусть чарка кружит!
Прославьте Санжары!
Колхозную жизнь!
Пусть чарка, не дрогнув,
Пройдет до конца,
Во славу путиловца,
В память бойца!

Л.ПЕРВОЛІЛЙСКИЙ

ПЕСНЯ О СЕРДЦЕ СЕРГЕЯ ЛАЗО

Гудит бронепоезд в районе Уссури,
Проходит путем огневым.
С востока дыханье неистовой бури
Крыло распростерло над ним.
Морозные крылья неистовой бури,
Как птицы, взлетают над ним.

Куда он идет и кого окликает,
И сосны над ним, словно сон.
В районе Уссури былое блуждает,
В штабной забредает вагон,
В районе Уссури тревога блуждает,
В штабной забредает вагон.
Не видно Имана в огне и тумане,
Уссури не видно вдали,
И майскою полночью в штаб атамана
Японцы его привезли,
В почтовой теплушке на суд атамана
Сергея Лазо привезли.
Греми, мое сердце! Припомни, как надо,
И друга узнай своего.
271

Уже с паровоза прогнали бригаду
И бросили в топку его.
Будь прокляты трижды бандиты и гады,
Что бросили в топку его!
Вы молча смотрели в огонь, самураи,
Вы видели — пламя кипит,
Но сердце Сергея Лазо не сгорает,
А только сильнее горит,—
Вам страшно, что сердце его не сгорает,
А только все ярче горит.

Идет бронепоезд в далеких просторах,
И пламенем топка гудит,
А в небе высоком, сухом, словно порох,
Войны полыханье летит.
А там, в поднебесья, сухом, словно порох,
Войны полыханье летит.

Как трубы затрубят, как буря взыграет,
Как с кровью смешается кровь, —
Вы сердце Сергея Лазо, самураи,
Бессмертное встретите вновь,—
Ведь сердце Сергея Лазо, самураи,
В сраженьях рождается вновь!
1936

ПЕСНЯ

Злые тучи. Пыль и ветер
Над Берестовою.
Сходит вечер. Вечер плещет
Медью листовою.
Дуб и берест, клен и явор
В тучи головою.
Листья рвет, бросает ветер
В ледяную воду.
Проезжали партизаны,
Не спросили броду.
Не ждала ты в это время
Гостя из похода?

Что ж ты стала, не откроешь
Милому ворота?
Или мне не опостыли
Рубка да забота?
Или мне седло да сабля —
Только и работа?
Видишь, убыло немало
Хлопцев в эскадроне.
День и ночь, еще две ночи
Мчались от погони, —
Притупилися подковы,
Приустали кони.

Путь наш степью, полем, лесом
Пасмурнее ночи.
Отдохнем и вновь в дорогу
18

Поэзия сов. Украины

273

Полетим что мочи...
Кто привез тебе обнову —
Шелковый платочек?

Кто привез тебе обнову?
Руки уронила?
Что ж молчишь, не скажешь слова?
Ждать мне не под силу.
Пыль и ветер. Злая туча
Небо полонила.
Открываются ворота,
Тяжелы, скрипучи.
Открываются ворота
В грозовые тучи.
Открываются ворота —
Молния из тучи!

Как скользил с седла! Как в травах
Руки разбросал он!
Как неслись по полю кони —
И коней не стало!
Здесь — измена, партизаны,
Что вам — муки мало?

Или плохо вы знакомы
С гибелью такою?
Тишина, и дождь, и ветер
Рвутся над рекою.
Нет вам, хлопцы, передышки,
Ночью нет покоя...

Злые тучи гонит буря
Над Берестовою.
Дремлет ночь над камышами,
Над глухой травою.
Дуб и берест, клен и явор
В тучи головою.
1934

ПЕСНЯ

Возвращались из похода
В славе поднятых времен.
Возле млина1, возле брода
Шум приветствуя знамен.

Ой, знамена—буря-бурей,
Ярче крови полотно!
Пан поляк и пан Петлюра
С ног валились от аллюра
И Деникин заодно!
Возвращались из похода
Перед алым светом дня,
Возле млина, возле брода
Дожидала их родня.

Ой, знамена'—воля-волей,
Золотая сторона.
Светлый дол, большое поле,.
Тополя у водопоя,
Да в колосьях ярина!
Возвращались из похода,
Веял флаг по сторонам,
Возле млина, возле брода
Припадали к стременам.
1 Млин — мельница.

18*

275

Ой, знамена — солнце, солнце
Да родная сторона!
Вырастают наши хлопцы,
Не сносились знамена.
1934

БОЙЦЫ

Трижды в небо выстрелы послали.
Напились прохлады ключевой.
Опустив поводья, отъезжали
От могилы снова в лютый бой.
Тихо плакала в лугу калина.
Старый партизан сказал: — Бедаі
Им сдавила грудь сырая глина,
Им под плечи затекла вода...
И сказал другой: — Не в этом горе.
Верно, в бурю народились мы:
Все пути от моря и до моря
Нашими усеяны костьми!

Громко свистнул ветер, пролетая,
Запылал на западе пожар,
И седой, на стременах вставая,
Тут бойцам промолвил комиссар:
— Не такая нынче нам година,
Чтоб себе могилу выбирать.
Чем тут плохо? Ягода-калина
Будет их покой оберегать.

Мы прошли от моря и до моря,
Чтобы засияла навсегда
Сквозь неправду и людское горе
Наша пятикрылая звезда!
277

— Что ж, — бойцы сказали, — дело ясно:
Нам о прошлом нечего жалеть...
Мы за эту правду все согласны,
Если нужно, трижды умереть!

И тогда вперед рванулись кони,
И не оглянувшись — в ураган
На аллюре, на таком разгоне,
Что не снился никогда врагам!
1935

КРАСНОГВАРДЕЕЦ
(Из «Венгерской рапсодии»!

Лежит мадьяр в степи былинной.
Над ним гремит копыто^ бой.
И слышен клекот журавлиный,
Летящий клином над землей.

Над раненым идет пехота,
И конница спешит в обход,
И рядом пушка с поворота
С глухим ворчаньем небо рвет.
Он видит потускневшим взором,
Как в даль уходит батальон,
Как рвется чернокрылый ворон
По следу вскинутых знамен.
Смыкаются его ресницы,
И в тягостном предсмертном сне
Он видит, как земля дымится,
Он видит Венгрию в огне.

Он
На
—
За

шлет привет родному краю
легких крыльях журавлей:
Я на чужбине умираю
небо родины моей. ■

Я полюбил свою чужбину,
Где над полями тишина.
Моя родная Украина,
Моя Советская страна!
1935
279

СМЕРТЬ ШАНДОРА ПЕТЁФИ
(Из «Венгерской рапсодии»)

Проходят с жеснею полки
Вслед за галопом оголтелым,
И топчут люто казаки
Земли венгерской кровь и тело.
Народ магнаты продают,
Считают выручку дневную.
И подставляет грудь ц, бою
Поэт под молнию стальную.
Упал. И через теплый труп
Неволя входит в край могучий.
Как блещет медь походных труб!
Как на штыке повисла туча!
Под тучею, где залегли
В сырую землю зерна воли,
Меж теплых трупов не нашли
Поэта мертвым в темном поле.

Народ, что знал его, не сник,
Пел дружбу слов его и верил,
Что он в Сибирь ушел от них
В край вьюг суровых и метелей,
Далекий край снегов и руд,
И там вдали, в борьбе с недолей,
Іотовит он последний труд,
Последний марш победной воли!
1935

280

ДНЕПР

Рассвет приближался. Роились багряные тучи,
Несли их могучие ветры за край небосвода.
Я долго стоял у Днепра, над обрывом, на круче,
И слушал, как старый катил свои тяжкие воды.
Клонились прибрежные травы. И пылью кружило,
И по ветру бились деревья в предутренней хмури,
И двигались тучи за тучами с запада, с тыла,
Огни высекали и выли дыханием бури.

Но все затихало и, рогом прорезав завесу,
Вдруг месяц врывался из тучи — и свет неоглядный
Ложился вдали чуть заметным туманом над лесом,
На берег высокий, на волны, луга и поляны.

На миг открывались такого размаха просторы,
И глазу казалось, что нет ни конца им, ни края...
Вдали подымался Кавказ и росли Черногоры,
И Волги разлив докатился до устья Дуная.

На миг небывалой и сказочной веяло тишью,
Такой, что казалось — не говор ли это знакомый
Вдали, над Москвою, рожденная буря колышет
И р мир посылает великие отзвуки грома.

А буря все шире, ее не удержишь порывы,
Она вырастает, врывается музыкой в уши...
Я долго стоял у Днепра над высоким обрывом,
Могучую ветра симфонию долго я слушал.
Она вырастала в тревоге и силою полной
Вставала на три головы над туманом безглавым..
281

И старые волны Днепра, неустанные волны,
Как в море, в ту песню врывались, — и их понимал я
И пели они, ударяясь о берег, все пели,
Деревья и травы внимали их песне, и кручи
Дрожали в тревоге, и тучи к востоку летели
За край горизонта, под натиском ветра могучим

С верховий, с болот и до самого Черного моря
Лесами густыми, степями кочевьего бога
Пролег я дорогою слез и народного горя,
Печальной, далекой, от века кровавой дорогой.

Ковши закипали червонной и пенистой брагой,
Мечи харалужные кости кривые дробили,
Дорогою в греки разбойные плыли варяги,
Купцы, обиралы и гости желанные плыли.

И в Киеве слава, и в Новгород-Северском слава!
А солнце на небе — кровавая свежая рана.
И падает войско, и падает сын Святослава
Под злые копыта коней половецкого хана.
И кони напрасно все ржут над печальной Сулою,
Напрасно курянам на оклик трубы отзываться:
Над Сурожем тьма, и Присулье затянуто тьмою,
И диву полночному долго еще надрываться.
Ковши закипели, огни над водою пылают,
И дымные тучи разорваны месяца рогом,
Байдары смолят, и коней непокорных седлают,
И сиры, и голы, — и воют в низовьй пороги.
Так мне шелестели, так бились под кручею волны
И в черные омуты рушились, воя угрюмо.
Я чувствовал песню и силу, и голосом полным
Окликнул я старого с кручи: «Так вот твои думы?

Лежал ты столетья, закованный ржавым железом,
И стала как пыль твоих песен кипящая лава,
И стоит ли помнить о славе минувшей и тесной,
Иль слава минувшая только и есть твоя слава!»
282

И он отвечал мне, волной ударяя с разгона,
Взревел непокорный и воду запенил сердито.
«Давно уж поблекли, истлели былого знамена,
И слава былая давно о пороги разбита.

Здесь были, ходили иные добытчики славы,
Трясли бунчуком и дарованною булавою.
Искали добычи всей гончей, собачьей оравой,
И все они сброшены в омуты вниз головою.
Здесь были, ходили и славы моей добывали,
И ставили табор, и коней походных поили...
Ударили волны — и все они сгибли, пропали,
Не вспомню, как звали... Быльем поросли эти были,
От моря до моря сновали, от
И в голосе старого столько
И так заревел он, и волны
Что гневное эхо по всей по

моря до моря!»
досады вскипело,
вздымал, словно горы,
округе летело.

«Эй, там, выходите! Кому неизвестны породы
Людей, что идут, что хотят завладеть моей славой
То слава народа. И встали на-страже народы.
При славе на-страже. И не отдадут это право».
И снова ударит и снова до неба взметнется,
Ревет и клокочет всей ширью косматой равнины.
Люблю тебя, старый, люблю тебя, вольный и грозный,
Восставшая слава моей молодой Украины.

Люблю тебя в бурю, седого, в ночи воробьиной,
Как падают молний осколки в бегущую воду,
Слетают заплаты с небесной сырой мешковины...
Твоя красота дорога мне в любую погоду!

Светало. Вдали, на востоке, редела завеса.
Незримые солнца лучи упадали на кручи.
За буйно зеленой стеною далекого леса
Не первой грозы оседали последние тучи.
И вспыхнула даль, полосой озаряясь кровавой,
И солнце вставало над Ленинским плесом, над лесом,
Великое солнце, Днепра небывалая слава,
И песня летела над юной красой Днепрогэса.
1935

ТРИПОЛЬЕ

Пароход подошел под зеленые кручи
Огибая песок золотой.
'
'
Ветер вдруг изменился и скрылся— летучий,
л остался один — сам с собой.
Глухо 6 берег грохнулись новые сходни,
канат пролетел в свой черед;
Іо, что было вчера, он связал и сегодня:
Аолм высокий и наш пароход.

Пронеслись предо мною, как пепел и пламя
Словно тучи с пожарищ седых,
Дни былые, пылавшие здесь над холмами,
Оборвавшие жизнь молодых.
Стало горько Славуте (гора ведь
свидетель),
И русло от горы отошло.
Окружили меня незабвенные эти,
Повели по тропинке в село.

Солнце в небе сияет спокойном и ясном
Как барвинок колеблется высь,
А земля под ногами торжественно, властно
і оворит мне: остановись!
Подожди, посмотри — тут стояла криница.
Сруо в крови. Что ни тын — западня,
етер дальше летит... И пожарище снится ..
пролетел и оставил меня.
254

Он спешил в лозняки, за тыны, на дорогу,
Где в песках окопались друзья,
И печаль догонял, и трубил он тревогу,
Приземлялся, над полем скользя,
Чтоб увидеть Ратманского мертвые очи,
Догоревшие в пламени мук;
Он траву разбирал у дорожных обочин,
Чтоб увидеть убитых подруг

И обвеять сожженные щеки и губы,
Вновь заметить пожаров следы
И услышать, как плачет и мечется Люба
И, сгорая, лепечет: воды!
Полноводный Славута! Славута широкий,
На холмы ты взлетел бы весной,
Но разливом своим, даже в вешние сроки,
Ты не залил бы жажды такой.
Много слышал, Славута, и страшные слухи
Ты выслушивал, не побледнев,
Но не видел, чтоб жизнь, словно жизнь завирухи,
Обрывалась, как звонкий напев.

Вечность ночи тянулась во мраке амбарном,
Темноту тихим стоном смутив.
Их подутро подняли, связали попарно,
Умирать повезли на обрыв.
Подгибались колена, но, мужества полны,
Не сдавались сердца, и пошла
Из обрезов пальба, и в горячие волны,
Не остыв, полетели тела.
Словно радость приняв, не тяжелые муки,
Словно счастье влетело с свинцом,
Понеслись по теченью, раскинули руки,
К небесам обращая лицо.
285

Обе стороны — низменная и крутая—
Их встречали. Несла их вода.
Проплывали они, берега обнимая,
Их друг с другом связав навсегда.
Так шумела их юность и смерть находила..
Только тучи давно унесло.
Я стою на высотах над братской могилой,
Я гляжу пред собой на село.
Потонуло в садах, разбежалось по долам,
И заря проступила сквозь дым.
Вновь задули ветра. Я на полный свой голосГоворю мертвецам и живым.

Ваши зерна взошли, и волнуется жито
И легло на могилу венком,
И Триполью дорога прямая открыта,
И пошло оно нашим путем.

Ваших песен ясна и прозрачна криница.
Эта песня повсюду со мной,
Эта свежесть и в трудные ночи струится
И в жаре исцеляет дневной.

Здесь пожар догорал и чернели руины.
Отгремела гроза у горы.
Разостлала на двух берегах Украина
Вдоль колхозов живые ковры.
Здесь лишь ветер над пеплом водил хороводы,.
Улетела заря за моря,
И на двух берегах, словно башни, заводы
Возвела Украина моя.
Ваш поход продолжаем. Он тверд и отважен,.
Наша молодость — волей крепка.
И плотина, как радуга, встала на-страже
И связала мостом берега.
286

Украина в семействе советском едином, Так привет Украине моей.
Ты, родная, октябрьская Украина,
Яркий свет и лучей и огней!
1936

ПУШКИН

Все отошло. И слава. И любовь.
И дружбы шум. И ненависти сила.
Он падает, сочится тихо кровь,
И легкий снег над ним колышет крылья.
Над Пушкиным, над славою земли,
Над ледяным дыханием столицы
Свидетель-вечность высится вдали
В снегу, в крови, в жестокой небылице.

За
За
За
За

что его, как вора, стерегли?
что борзыми царскими травили?
дружбу? За любовь? За Natalie?
эпиграммы, бьющие навылет?

О, камер-юнкер! Догорает день,
А ты, сраженный, на шинели смятой...
В морозной мгле плывет былого тень,
Все, что вело и мучило когда-то.
Какой огонь ты нес в душе своей!
Какой пустыней шел непроходимой!
Где ты найдешь теперь своих друзей?
В последний миг ты снова сердцем с ними

И недруг опускает пистолет,
И, весь дрожа, ему ты в сердце метишь.
Он даже выстрела не стоит, нет!
Но выстрелом на выстрел ты ответишь.
Ведь слишком долго страсти душу жгли
Ведь надо расплатиться до отказу
288

За все стихи, любовь, за Natalie,
За все насмешки и обиды сразу!

Перед тобой прошла в единый миг
Вся жизнь, и вдруг ты видишь в отдаленьи
Чернейшего из недругов своих,
Кто эту жизнь топтал без сожаленья.

Снега летят, летят, как смутный бред.
Рука дрожит. Он близок — миг расправы.
Царь падает. И Пушкин пистолет
Бросает вверх и восклицает: «Браво!»
Но то упал Дантес... Ошибка тут ясна...
Раздавлен ты пятою самовластья.

«Товарищ, верь!» — И вот взошла она,
Твоя заря пленительного счастья.
1937

19 Поэзия сов. Украины

БЕТХОВЕН

Я забуду про все.
И рыданья, что наглухо скованы
Под броней немоты, и тревога, и трубы грозы
Прорастут из горчайшего сердца глухого Бетховена,
іолько сухи глаза. Ни слезы. Только так. Ни слезы.

Ночь над сердцем великим. И молнии медноязыкие
Черноту озаряют внезапно и прядают прочь.
И ьесенний разлив. И полета орлиные крики.
очь над сердцем великим. Полынная горькая ночь.

Тишина. Тишина. Но откуда рождение звука?
Солнце входит в зеницы. Колышутся зори в саду.
День и ночь. И сквозь жизнь пронести свою страсть,
а

„

с-

„

СВОЮ МукуІ

я с тобою, Бетховен, дай руку — я рядом пойду!
Я с тобою пойду. Сквозь ветра, что удушье срывали,
когда в злобном отчаяньи ты ударял кулаком
Словно молотом, бил по холодной, как лед, наковальне
о стены древнего мира, в его напряженьи глухом.
Крылья тьмы нависают вокруг. К окровавленной ране
наклони свое ухо, послушай, как бешено бьет
Сквозь пролеты времен, сквозь тугую плотину молчанья,
Сердце мира — о, нет — сердце мира и сердце твое!
Что ж ты плачешь, Бетховен? За версты, за холод, за

Непроглядных ночей вырывается гения крик
290

?

И поет, и горит, бьется огненной птицей над морем...
Что ж ты плачешь, Бетховен? Ведь ты, как и прежде,
велик!

До бессмертья сражайся с неверным податливым зверем,
Затаил он рычанье, и только холодный оскал, —
Он напомнит тебе о надеждах былых, о доверьи,
О печали нежданной, о счастьи, что ты потерял.

Но, рожденное в сердце и трижды палимое страстью,
Это — неба сиянье в вершинах дубов вековых,
Это мартовский лед, ожидание муки и счастья,
Это выход весны, это клекот ручьев голубых.
Счастье! Где оно? Где? Иль навеки останутся муки?
Бейся в стену молчанья, в холодный покров немоты,
Вылетай за шлагбаумы тьмы — и на волю! На волю!
На волю!
С мартом, с солнцем, с дубами, с водой подымайся и ты!
Ты забыл обо всем. И рыдания наглухо скованы
Под бронею молчанья. Но медные трубы грозы
Прорастают из теплого сердца живого Бетховена.
До бессмертья. До смерти. И сухи глаза. Ни слезы...

1934

19*

ИЗ «ПАМИРСКОЙ ТЕТРАДИ» .

1. Молния

Кишлак, и камень, и вода,
И свет, что в небе гаснет,
Мне входят в сердце навсегда,
Как молния в ненастье.

И ты растешь до высоты
В походе, в песне, в страсти.
Я говорю тебе: и ты,
Как молния в ненастье.

Обвалы гор теснят меня,
Ты погубила счастье.
И я в галоп гоню коня,
Как молния в ненастье.
2. Камень

В долину мы входили, и над нами
Висело небо, а за нами шли
В покрове снежном горы табунами
И туч мешки за спинами несли.
И нас внизу долина повстречала
Рекой, дождем, и сном, и тишиной,
И травами густыми у привала,
И озера зеркальной глубиной.

За цепью туч, за склоном гор, за склоном
Дорожных мыслей и дневных тревог
292

Ночь созревала, падая сразгона
В пролеты скал, и ставила порог.

И там, за краем ночи, за порогом,
Там кони ржали и дрожал костер
Своим витым и желтокрасным рогом,
И влажный дым вился в ущельях гор.

Мы ели плов из мисок деревянных,
И, закипая, крышкой дребезжал
Тигриный чай, и даже месяц глянул
На этот в травах раскаленный жар.
И мы тогда коней седлали снова
И шли сквозь белый месяца дымок,
Мы шли вперед, и стукали подковы,
И скалы нам вставали поперек.
Кругом ущелья темные молчали.
И ночь редела. Приближался час,
Когда земля казалась обещаньем,
Еще неясным до конца для нас.

И мы нашли его на перевале,
Где, грохоча, взрывался динамит,
Где’мы тогда впервые увидали
Холодный, ясный камень лазурит.
3. Реквием моему коню

Оврингами1 Дарваза,
Крутыми горными тропами,
Где камень встает на камень,
Где желтая злоба горы,
Взрываясь далеким гулом,
Рушится вдруг лавиной,
Ты нес меня на перевалы,
Где солнце, ветер и снег.

Как молния, быстрый локаец,
Гнедко ты мой белоногий!
1 Овринг —

горная тропинка.
293

Я думал когда-нибудь снова
Тот путь с тобою пройти.

Мы много терпели невзгоды.
Дорога нам незнакома,
Мы спали под платаном,
И я тебя укрывал
Тонкой кошмой из Кашгара;
Кормил ячменем отборным,
Что вез тогда с собою
В хурджумах из Чиль-Дары.

К чему вспоминать напрасно
О том, что миновало,
Чего никакая сила
Вовеки нам не вернет.
Синие звезды Дарваза
И теплое небо Дарваза
Смотрели тогда в глаза нам,
Но мы не смыкали глаз,
Чтоб оврингами усталости,
Крутыми тропами воли
Прибиться вперед к Памиру,
Где отдых нас ожидал.

Мы перешли Хингоу
И мост причудливый Ванчу,
И овринг Белый Камень
Отнял тебя у меня.
О, друг мой неутомимый,
Гнедко ты мой белоногийі
Под оврингом Белый Камень
Кости твои лежат.

Я шел пешком, сгибаясь
Под грузом воспоминаний
Об овринге Белый Камень,
Где кости твои лежат.
Я снова пройду дорогу,
Но только тебя уж не будет:
294

Под оврингом Белый Камень
Кости твои лежат.

И я никогда не забуду —
Где б ни был я — не забуду
Овринг Белый Камень,
Где кости твои лежат!
1932

УЛЬЯНА

Будет слово, будет песня про степные вечера
Про безоблачные зори, про любовь и трактора ’
Веют молодо и люто в марте месяце ветра.
Степь и ветер. Степь и солнце. Степь.Затишье Целина
В °’ѵь 6ригада' а > брига® новизна“
дет девушка Ульяна, молодая, как весна.
ПэтрмІ жо ты’^льяна’ от бригады отстаешь?

У е ты, Ульяна, полной нормы не сдаешь?
Ох, и ветрено, и пьяноі Ох, и взгляд ее хорош!
Тут один, другой и третий говорит ей тракторист- Не твое, Ульяна, дело, - не твое, и не берись'
А четвертый говорит ей:-Крой смелее, не стыдись!

День проходит. Два проходит. А Ульяна отстает
Трое дразнят, а четвертый им руки не подает
А четвертый на работе с нею об руку встает
Холодны вы, ночи марта! Зябнет поле. Целина
Ветром надвое в разбеге ширь земли разделена’
Ночи мартовские, темные, бригадная₽веснаГ

А₽хдевуш-Ку в2тречают Злой насмешкой у крыльца
А четвертый озабочен, не узнать его лица
₽
4 ’
А она. пускай смеются три недобрых молодца.
День проходит. Два проходит. Ночь и день, еще два

Н^селые такие трое ходят у плетня.
ДНЯ"‘
глаз бедовый у четвертого пылает без огня.
396

Что ж вы, парни, от Ульяны отстаете на версту?
Что ж вы, парни, отстаете, норму ставите не ту?
Ох, и ветрено, и пьяно, сердце юности в цвету!

Ой вы, мартовские зори, черноземная весна!
Степь — распаханное поле, вся черным она черна,
И лежат рядами зерна, где лежала целина.
1936

КАТЕРИНА

Катерина! Над лиманом
Перелет утиный дружный.
Над рекой Орелъ туманной
Все чин-чином, все как нужно.

Ходит осень по Днепровью,
Травы солнцем не согреты.
Что ж мы до сих пор с тобою
Не закончили беседы?

Ни беседы, ни молчанья,—
На досаду, на разлуку.
Дай в глаза хоть на прощанье
Поцелую, стисну руку.
В небе туч косяк огромный.
Смейся! Что ж! Я не страдаю.
Через десять лет припомню,
Через двадцать не узнаю.

Ну, прощай!.. А над лиманом
Ветер с дождиком столкнулся.
Серый селезень в тумане,
Улетая, встрепенулся.
1935

ПРАЗДНИК МОЕЙ МОЛОДОСТИ

Как праздник, молодость моя,
Привет тебе, привет!
Как праздник, молодость моя,
Тебе преграды нет!

Как праздник, молодость моя,
Звени на целый свет!

Я вижу, как года спешат,
Я слышу — ходишь ты;
Прошла — и вновь без барыша,
Но заняты мосты.
Как праздник, молодость моя,
Улыбка теплых губ!
Как праздник, молодость моя,
Мой комсомольский клуб!

Как праздник, молодость моя,
Зеленолистый дуб!
За смех, отчаянье и боль
Благодарю тебя,
Благодарить тебя позволь
За все, чем жил, любя.

Как праздник, молодость моя.
Мой двадцать третий год!
299

Как праздник, молодость моя
Веселья и невзгод!
Как праздник, молодость моя,
И гибель не придет!
Кого любил, кого забыл,
Кого не смог любить...
За жизнь, за каждый день борьбы
Позволь благодарить.
Как праздник, молодость моя,
С такой вперед иду!
Как праздник, молодость моя,
В кругу стихов и дум!

Как праздник, молодость моя,
Иа радость и беду!
19-31

НЕЖДАННАЯ МАТЬ

Жирным асфальтом,
Хранящим запах весны,
Мимо солнечной стройки
Потом облитого лета,
Ты ведешь меня,
Песня,
К шуму осенних осин,
Что за городом рдеют,
В прозрачное пламя одеты.
О, советчица безответная сердца!
В заботах
Круг времен замыкаем
И году начало кладем,
Чтоб на склоне покатом
Или в стремительных взлетах
Оглянуться назад.

Мы созрели уже, как кругом
Созревают плоды
И взбухают деревья сада,
Думою отяжелены,
Что ломают извивы ветвей
Зеленым доящем
Пахучего плодоспада.
Холодный ветер
Былого
Шумит
В траве.
Это все
Было осенью
301

Года двадцать второго.
Я не думал про Харьков,
Я знал,
Что приспеет пора,
И юность будет готова
К урокам суровым
И выйдет в широкую жизнь.
Чтобы встретить парад.

Что хотел я тогда
От весеннего ветра,
От хилых,
Обнаженных дерев,
От продрогших заборов
И от
•
Немоты свинцового неба,
Что вскоре расколется,
Вылив
Беснование струй
На унылое кружево
Ветл?
Проводили мы дни, вечера
В тесноте общежитья,
Направо
• От пустынного плаца.
Было нас много.
Давно
Разбрелись мы.
И каждым
Вписаны главы
В повесть жизни.
И мы уж не встретились вновь.
Оттого
Здесь не будет
Имен
И фамилий.
И, как исключенье,
Тот, один,
Что ушел,
Зто право получит себе.
302

Чикаленко Михайло!
Стоит гробовое томленье
В изголовьи твоем.
Ведь сгораешь ты
Не в борьбе.

Чикаленко Михайло!
Конца ожидая,
Лежишь ты,
И соломой шуршит
Неуютное ложе твое.
Ты прикрылся
Шинелькой,
Пробитою трижды
Беспокойными пулями
Революционных боев.

Мы носили винтовки
В осенних,
Голодных походах,
Мы хлебали борщи
Из кулацкого казана.
Удивленья не зная,
Мы страх позабыли в те годы,
И далекой тропой
Печаль
Тревожная
Шла мимо нас.
Мы певали тогда
На задумчивом позднем привале;
Голос твой,
Как у всех,
Был не слишком красив.
И поступки твои
По-простому обычны бывали,
Как обычна бывает листва
Яворов и осин.
Вот тогда за окном
Начинается дождь,
Мчится вихрем,
Он гремит в водостоке,
303

И сток отвечает ему.
И по комнате ходит
Раскатистый выгром,
Будто вправду дождит,
И падают капли во тьму.

Осины дождя ожидают.
Ты — смерти своей.

Мы привыкли
К одышке твоей,
И к трудному кашлю,
К скрипению нар,
Как к скрипу грязных мостков.
И как выклик
Нам молчанье твое.
Принимаем мы также удар
Этих жалоб беззвучных
На холод,
На ветер
Проклятый.

Мы оружие прячем,
Хотя ты давно не встаешь.
Ты попрежнему сдержанный
И попрежнему бесноватый,
И попрежнему громко
В дверь бытия
Стучится сердце твое.

Но дверь не откроется больше.
Ты знаешь,
Ты ведь мужчина.

Мы сидим у тебя,
Начинаем петь.
Замолчим.
Прислушаемся
И ощущаем:
В мыслях пустынных
304

Рождается, исчезает
Холодок и уныние вместе с ним.
Вот тогда начинается дождь,
Надоедливый и упорный,
Но задолго предвиденный.
Тучи свисают,
А мы
Уже раньше сшивали
Стежком его капель отборных
Обе части
Разодранной
Надвое тьмы.
Дождь пришел. Смерть пришла.
И не стало
' Ни дождя,
Ни тебя.
Комитет заседает тогда,
Чтоб навек попрощаться,
Как дружбе нашей
Пристало,
Чтоб шагать по-походному
Нашим рядім.

Но здесь открываются двери
Поэмы
И двери
Комитета.
И приходит из дальнего края
Твоя
Нежданная мать
И слезами плещет о берег
Всех сердец.

Чикаленко,
Зачем ты погиб не в боях?
Мы ж не знали,
Не знали,
Не знали,
Мы жили, не зная,
‘20 Поэзия сов. Украины

305

Что у друга,
У многих,
Привыкших, как камень, молчать
Есть мать,
Неожиданная такая,
А у матери радость,
И слезы,
И смех,
И печаль!
Хоронить мы хотели тебя
Лишь в братских могилах
С латышами, с мадьярами рядом,.
Чтоб слыхал ты сквозь сон,
Как тревожная кровь
Разливается
В жилах
Наших тесных колонн!

Ты погиб от чахотки,
Но пули
Тебя не щадили,
Как и ты не щадил,
Переполненный радостью лет.
Хоронить мы хотели тебя
Лишь в братских могилах,
Ты шагал с нами рядом
По дорогам побед.
Только мать подошла,
Неожиданная и седая,
И сказала:
— Ты мой!
Ты ее?
Чикаленко, ты — наш!

Чикаленко Михайло,
Да как же мы жили, не зная
Что есть мать у тебя
И у каждого есть—одна?!
И несли мы тебя под дождем,..
И сгибались наши плечи
306

От плача,
От груза.
Ты лежал не дыша.
А ветра начинали гоньбу,
И капли хлестали картечью,.
И плакать тогда нам никто
Не мешал.
Чикаленко Михайло!

Без креста
В сырую могилу
На вышитых полотенцах
Мы тебя опустили
В саду
Матерей неожиданных наших
И пулями трижды пробили
Прямоугольник небес,
Набрякший дождем
И унылый.
И никто нам не скажет,
Что мы позабыли
Ритм,
Что сбились с ноги на Ходу.
Вот о чем рассказали
Осины за городом,
В пламя сквозное одеты.

Я оттуда пришел,
Где начало поэмы встает.

А что все было так,
Подтвердят
Свидетели, — это:
Песня
И сердце мое.
1932

20*

ТРИПОЛЬСКАЯ ТРАГЕДИЯ
(Главы из поэмы)

О, не напрасно, нет, гремели пушки
в поле.
В. Сосюра.

Не встать из гроба мертвым,
Живые лишь живут.
Г. Гейне.

Синий май,

вольный край,
Двери открывай;
Мир заботы и тревоги
Песней подымай.
Н. Асеев.

Запев

«

Сердце бурей барабана
Груди рвет, и там
Через штыковую рану
Лег от сабли шрам.
По-над саблей ходит лучик,
Роща зелена,
А за рощей в вихрь летучий
Рвется крутизна.

И стеснили горы-кручи
Плач зозуль глухой...
Ревет и стонет широкий, ревучий
Днепр под горой.
308

И равнины без границы,
И хлеба кругом,
Да в лазури вьется птица
С вырезным крылом.
Смолкни, буря барабана,
Миг погоди!
Ноет' штыковая рана —
Все горит в груди.

Кровью исходить от боли
Ей судьба дана,
Оттого, что в черном поле
Гуляет война.
Океан ей по колено,
Плечи в облаках...
...Снаряжали в путь-дорогу
Казака...

И походов много будет,
Все идет поход,
Враг из тысячи орудий
По свободам бьет.

1
Пахучих лип зеленая пора
Плывет над синеглазою водою...
И всплески потемневшего Днепра
Смущают сердце молодое.
С Днепра — в райком. И сразу, как туман.
Который осенью летит на клены:
Рейд. Бандиты. Атаман
Зеленый...

Прощай, река! Конец игре! Приходит
Свой срок забавам и делам.
Наутро будем мы в походе:
Дело революции предстоит нам.
309

2

Первую роту хлопцами теми —
Бандой заполнили, что перешла
К нам от Григорьева... Чорта семя!
-іортовы души сидели в телах!
Вихри-ветра — крылья степные
Бор и прохлада унылых криниц, —
Б ними осталась эта стихия
Под прядями длинных хмурых ресниц.

Рота не слушалась команды,
Пила самогон из тугих баклаг.
И уничтожить другую банду
Бандитская вольница должна была.

Шли комсомольцы вместе с нею
А также мадьяры и латыши,
И брали гору, какая труднее,
Чем горы человеческой души.
Первая рота звезды спорола,
расные звезды далеких коммун
Брови нахмурил комсомолец невеселый,
п зная, жаловаться кому.

Он прожил немного на белом свете
,: шел на гибель лишь потому
Что светят дальние звезды эти
На океан и близки ему. .
И, вырастая над звездопадом,
Ьылой бандит теперь их так терзал
И каблуком, и железом приклада.
Что вылезали на лоб глаза.

3
Через яр, через тын —
За верстою две версты:
Лишь бы голову да вести довезти.
310

Над дорогею восемь жеребцов.
Страхом перетрогало ветки дубов.

Ветки-сучья ахают,
Валятся от страха:
Восемь жеребцов над дорогою

Через греблю, через тын —
Лишь бы голову да вести довезти.
4
Кто остался в эскадроне,
Подлетел в колонне...
Эй, вы, красные! Ой, кони,
Нет вас утомленней...

Летит с коней мыло —
Так их утомило:
Банда Зеленого
Эскадрон разбила...

Не найдешь ты и десятка
В нашей части конной.
Восемь значится в остатке
Нас бойцов червонных.

Трупы белые в Трипольи
Вповалку в ярах,
Трупы белые в Трипольп
И зеленый страх.
Он сражений непогоду
Над Трипольем мчит.
Не прервать тебе похода,
Пойте, трубачи!
Вы на ленты рвите небо,
Бейте в барабан...
Нет таких оврагов, где бы
Не стоял туман.
311

5
*
Комсомолец из первой роты
(Неизвестно, кто такой)
Не был сломлен заботой
И тоской.

Он явился к товарищу
Ратманскому,
Говорит, — с базарища •
Атаманского.
Звезду с меня сорвал, — говорит, —
Озверевший бандит.
Надо ему прочистить мозги,
Вязнут в них обе ноги,
Не мозг, — говорит, — чорт знает ню...
И комсомолец ушел.
6

Эй, походов много будет,
Все идет поход:
Враг из тысячи орудий
По свободам бьет.
Пусть стрекочут пулеметы
На пути врагов...
Попадайте, пули, с лету,
Враг упасть готов.
Вот он валится под ноги,
Руки заломив...
Конь шарахнется с дороги,
Перед ним обрыв.
Солнце отблеском лимонным
Молодо горит.
Тонкие ломая ноги,
Конь летит с горы.
Эхо по лесу орехом
Щелкает сухим,
312

Над Трипольем гонит эхо
И огонь и дым...

Муть стоит в днепровских водах,
Блекнет синева.
Не кончаем мы походов,
Так труби, труба!
7
Сраженье шло дорогой трудной, длинной,
Вставало, падало и шло в огонь опять,
Чтобы тончайшей красной паутиной,
Чтоб кровью лестницу войны заткать.
Умирали коммунары...
Ты с изменой был в содружестве:
Ни слуха, нй ду... —
Худой конец...
Оружье сдай!
Слезь на всем ходу.
Жизнь твою, военком, затянуло
Мглой романтики, как туманом:
Был не то есаулом,
Не то атаманом.

А может быть, ты
И не этим был —
Черный дым
Вокруг нашей борьбы.
Черная туча, глаз голубой...
Ходит дорогами смертный бой.

8
И враги грозят,
И повсюду смерть...
Милые друзья,
И вам умереть!

Погибнем мы все,
Поляжем мы все.
313

Пуль в нагане семь
Только семь.
Пуля тебе,
Недругу, в борьбе.
Пуля ему —
Лети во тьму!
Третья брызнет —
Распрощайся с жизнью!
И четвертая —
Угодишь к мертвым,
А пятой
В голову кату.
Ему и шестая.
Седьмую оставим...

Ратманский! Падай, голова.
От седьмой из нагана!
Не грянул выстрел, и трава
Качнулась пьяно.
Ратманский! Снова нажимай
Ты на спуск круто...
Минута смерти... Нажим... А!
Он уже разутый.
Уже в его сапог бандит
Влезает потною ногою.
Война идет, война громит,
И кровью жеребец напоен.

9
Песня

Ни могил, ни слез, ни венка,
Только память о вас на века,
Только память о вас, молодых,
Кто хлебнул из Днепра воды.
Стали пеплом ваши тела
И полынью печаль поросла...
314

Перепахана ширь степей,
От полыни не глохнуть ей.

Наших дней разбег и раскат.
Как разлившаяся река,
Что ни год — то новый поход.
Что ни год — нам птти вперед.
Не напрасно враги не раз
Из орудий громили нас!

Не напрасно туман сырой
Вашу кровь перекрыл собой,
Вашу кровь, и была она
Молода, как моя страна.

Нет Триполья уже давно:
Все туманом заметено,
Ветер гонит его с высот —
Комсомолье в тумане встает...

Дымерец! Завируха! Палей!
Ветерок налетает с полей,
И, где жито блестит, созрев,
Слышен птицы могучей напев.

И отряд за отрядом пошел.
Путь далек, но итти хорошо.
И Ратманский всех впереди.
Днепростроем время гудит...

Так гуди, как гудит гроза,
Нам победа глядит в глаза!

Мы врагов не напрасно, нет,
Из орудий громили в ответ!
Умирать мы умели в бою,
И судьбу мы устроим свою.
3/5

Гнев вскипает уже вокруг.
Дни летят звездой на ветру.

Разливай, звезда, свой свет
На широкий ясный свет!
Нам все выше, звезда, итти,
Нам страдать, расти и цвести!
1929

ПАРАД НА КРАСНОЙ ПЛОЩАДИ

В Москве, у стен мавзолея,
На стыке Кремля с Тверскою,
Стояли мы на трибунах,
И флаги кругом цвели.
Шеренгами шли коммунисты,
Ударники и герои,—
Отчизна, перед тобою
В пространство и время шли.
Глазами их не окинуть,
Просторами не измерить,
Их ветру в лихом разбеге
Дыханьем не окружить.
И неба шатер высокий
В своей широте безмерной,-—
Он весь был наполнен ими,
Мне этого не забыть.

Они проходили мимо,
Орлов молодая стая...
Твои сыновья и внуки
Тобой, отчизна, горды.
Какая в своем величьи
Ты сильная и большая,
317

Счастливая тем, что в славе
Ты носишь их на груди!

Стоял над землею гомон
И грохот, и гул похода,
Простор выплывал навстречу,
И ветер летел в обход,
Направо — конницы топот,
Налево — шаги пехоты,
Серебряною подковой
Поблескивал небосвод.
И вышел на площадь Сталин,
И, об руку с ним шагая,
Соратники боевые
На славном его пути...
Какая в своем величьи
Ты гордая и большая,
Счастливая тем, что в славе
Ты носишь их на груди.
И Сталин взмахнул рукою,
Как будто: «Привет, герои!»
Воскликнул,—и разом площадь
Запела и зацвела,
Ударили в такт литавры,
Ударили в тон гобои,
Тверская в Красную площадь,
Как Волга в Каспий, вошла.
Шагали мимо узбеки,
Якуты шли и казахи,
Черниговцы и орловцы —
Отважные молодцы.
И так моторы гудели,
Что гром казался бы жалким,.
И небо плыло над ними,
И ветер во все концы.

От Мурманска до Одессы,
От Польши к Владивостоку
Идут они сушей, морем
И в небе, тобой горды,
318

И славят тебя в деяньях,
Возносят тебя высоко,
Отчизну свою родную,
Что носит их на груди!
1935

ПЕСЕНКА

От Житомира на Киев путь-дорога широка.
Едут конники лихие до Днепровского песка,
В седла впаяны такие, только на сердце—тоска.
Командир повел очами:—Что невесело сынам?
— Польша, — говорим, — начальник, не лесная
п
сторона,
де ж повеситься, случайно, и Петлюре и панам?
Это горе нам — не горе, — командир сказал
„
тогда: —
Ьудем бить их смертным боем, мало сучьев — не
с
беда.
слава нам и воля, коням жито и вода.

в это время, тем же мигом, той же самой стороной
Подлетает всадник лихо, конь играет вороной.
От Буденного комбригу, — сообщает вестовой. —
От Буденного
подарок, от знамен и батарей.
Как наносятся удары за сестер и матерей.
Что ответить командарму? — говорите поскорей.

И в ответ сверкнули сабли, сверк стоял минуты три.
— Руки наши не ослабли, не погаснул флаг зари
Можем кровь отдать до капли,— так ему и говори.
320

Мчимся в три креста аллюром, только пыль со всех
сторон...
Снился новый сон Петлюре—будто всех переборол,
А проснулся псом понурым — будто кто его порол.
Торг окончен в нашу пользу, не везло другим в игре,
Телеграммы через Ордзел прокричат о той поре,
Той же азбукою Морзе:—пуля—точка, шрам—тире!
1934

21 Поэзия сов. Украины

МАРИЯ

Дали золотые
У любви в плену,
Партизан Марию
Оставлял одну.
прощай, — промолвил, —
За горою бой,
В мир огня и молний
Рвется вороной!
Что ж склонилась милой
Яблоней в саду,
Руки заломила
С горя на беду?

Мне нельзя с тобою
Оставаться тут,
Бьют литавры боя
И в поход зовут.
Там проходит лавой
Строй большевиков
За знамена славы
На полки врагов!
И помчался, светел,
Мужеством храним,
Только пыль да ветер
Ринулись за ним.
Зори брызжут соком
В дымке голубой.
322

Не вернется сокол,
Коль в долине бой!

Шепчет молодая:
— Конь мой вороной,
Тьмой, что днем не тает.
Милого укрой!

Сушей и водою
С поля до лужка
С боевой недоли
Вынеси дружка!
... Но и сном и явью
Ей одно и то ж:
То ль печали яблонь
Падают, как дождь?..

То ли скорбь открыто
Мечется над ней,
То ль звенят копыта
Вороных коней?

Нет, не будет правдой,
Чтоб вернулся мой,
Если в поле храбрых
Не закончен бой!
Только прямо с ходу
Конь ударил вдруг.
Неужель с похода,
Неужели друг?
Неужели предал
Ворогу края,
Видно, горьким следом
Шла любовь моя...

Только что за сговор
Тишины вокруг?
Почему ни слова
Не промолвит друг?
21*

323

Лишь в боях побитым
В грудь земли родной
У ворот копытом
Стукнул вороной.

Что ж, Мария, снова
Выйди, день темня,
К бою вороного
Поверни коня.

Ты б сверкнула взглядом
Там, где сокол твой
Впереди отряда
Снова скачет в бой.
Вышла в сумрак синий,
Притаила крик.
Партизан бессильно
На коне поник.

Через лес и долы,
Дальней стороной
Мертвым молодого
Вынес вороной.
... Тишина без края
На руках земли.
Где-то умирают
Выстрелы вдали.

И тогда за тыном
Села на коня...
Партизанку в спину
Ветер подгонял.
1934

ПЕСНЯ

Как с похода конники вернулись,
Матери глядели им в глаза.
В воды заозерья окунула
Русы-косы тонкая лоза.
Облака летели к переправе
На Хорол, Ахтырку и Остер,
И бойцам не стыдно было в славе
Матерей голубить и сестер.

И звенела радостью округа,
Песня шла в поляны и луга,
И в раздольях голубого Буга
Будто волны били в берега.
А когда в полынных и печальных
Вся земля в туманах зацвела, —
Мать одна стояла в поле дальнем,
Дожидала сына и звала.
Лишь одна вгляделась взором синим
В скорбь, что налетела, как гроза,
И не знала, что клюет в долине
Ворон — сыну черные глаза.

1935

325

ГОЛУБИНОЕ ДЕТСТВО

Сегодня я снова нашел тебя. Снова.
Пришло ты незванно, явилось нежданно,
Влетело ты в дом голубиной обновой,
Как детское слово, как первое слово.

Я двери открыл — ты стоишь предо мною.
Окно распахнул — ты сияешь, как знамя.
Как сад, голубое, как день, молодое,
Зеленое детство, ты снова со мною!
За
Ты
1ы
Ты

окнами — смех и забота, и говор.
в комнату входишь — любовь моя, сон мой,
входишь, роняя, как яблоко, слово,
вся в озареньи луча золотого.

И я вас знакомлю — вино и отрава,
Проклятье и молодость, детство и радость,
Хмельная любовь и в боях переправа,
Высокий полет и бескрылая слава!

Сегодня я снова с тобою. Как песня,
Как сказка, откуда пришло ты? Откуда?
Полет голубей с высоты поднебесной,
Дрожание крыльев над каждым навесом.
И я узнаю их по знакам доверья,
Я сердцем их чую, душою их знаю...
И камнем один упадает на берег,
Развеяв по ветру кровавые перья.
И весь я охвачен тоской голубиной...
В глазу неподвижном убитого друга,
326

Как в озере, вижу я злую годину —
То польский капрал мне уставился в спину.
О, волчья отрава! О, горькая радость!
Отныне тебя проклинаю навеки!
Сквозь жизнь пронесу я отмщенье за брата
И в муках рожденное слово «расплата».

Сегодня я снова с тобою. Взлетая,
Проходит над городом шум эскадрилий:
Плывет голубей моих легкая стая, —
Отчизна лицо к небесам подымает.
Свое в облаках она видит величье,
В глазах ее счастье, как полное море,
Она голубей своих молодо кличет
И трижды в кулак свой закованный свищет.
Над полем вечерним они оседают,
Она освежает их сном и росою,
Ей детство никто не отравит страданьем,
Никто ее смеха не сдавит рыданьем.

Я верю. Я знаю. Слетает, как песня,
Любовь моя с неба, как сказка, как голубь,
И — прямо в ладони всей тяжестью веса...
Так славься ж, мое голубиное детство!
1936

ПУШКИН

Прорвавши туман,

За окнами
снова

на великом просторе

качается море.
Там туча раздула свой парус,
и вот
Проносится призрак
по кипени вод.
Но ты не боишься
грозы одичалой.
Ни шторма,
ни ветра,
ни воющих волн.
За тысячу миль
ты сорвешься с причала,
Отвяжешь
от серого камня
свой челн.
Я знаю,
что был ты живым и задорным,
И, легкою рифмой
резвясь и дразня,
Измлада умел
издеваться над штормом,
Не слушаться гроз,
не бояться огня.
И вспыхнув, как порох,
в волненьи азарта,
Весь полный
еще не написанных строк,
328

Ты жизнь беспокойную

ставил на карту,
Утраивал ставку,
чтоб каждый игрок,
Засушенный выродок,
злой, юродивый,
слюнявый мерзавец,
вельможный дурак,
чернильною кляксой
на диво
Лежал, пригвожденный
на кипе бумаг.
И только в ночи,
сквозь лохмотья тумана,
Сквозь сон неразвеянный,
будто сквозь дым,
Ты видел,
как вьется дорога Руслана
И конь
выгибается,
бьется под ним.
Вина не хотелось,
не чуялось боли!
Загадочным дымом
душили слова.
Казалося:
вот оно,
мертвое поле,
Где вбита
копытом
в ковыль
голова.
Казалося:
вот он
проносится рядом,
Причал за причалом
срывает во мгле,
Командует
невской волной,
как парадом, —
Тот всадник,
летящий на финской скале.
329

Ты встал на гранит,
с головы и до ног
Прибоем окаченный,
в пене и мгле...
А где-то,
в последнюю ночь
одинок,
Твой друг
умирающий
бился в петле...
Тебя пронесло
по кривой
и на скалы
Швырнуло сразмаху.
И в пене густой
Очнувшись,
ты понял,
что гибнешь,
усталый, —
И между повешенных встал,
как шестой!
1937

ПОЛЕТ

Тот огромный орел среди ночи привиделся мне.
Он упал, словно ветви, тяжелые крылья раскинув.
Как в могиле глухой, как в сырой гробовой тишине,
Он в овраге лежал.
Опускалась косая лавина
Небосводов и ливней.
И в небо стонал он: «Не мучь!»
Только круглые очи пылали обидой и болью:
Под простором небес, под знакомыми тропами туч,
Под шрапнелью дождей изменила орлиная доля.

Воля гор и небесі Воля туч и лесов и долин!
Где ты сгинула, воля? Куда ты звала и манила?
На презренной земле умирал твой униженный сын,
Глубина небосвода вздымалась над ним, как могила.
Мир лежал обновленный, в прохладу свой лоб
окунув,
Запыленную грудь и пожухлые желтые травы.
Лишь орел умирал, разбивая в отчаяньи клюв
И к земле припадая, как будто к добыче кровавой.
И когда синевой небеса молодые зажглись,
Вдруг увидел он тусклым и смертью подернутым оком,
Как с крыла истребителя девушка ринулась вниз
И под облаком ясным повисла над миром высоким.

1935

331

КРЫм

Как чернильница, ночь
Наливается черным покоем,
Потонули долины во мгле,
И померк небосвод
Я клянусь — небеса
И познаемарр^еЗДНУЮ КНИГу’ откРоем
1 познаем всю жажду
Иных небывалых высот.
Жажду новых глубин,
И полетов, и вылазок в дебри
И больших горизонтов,
И поиски верных путей
Ощущений высот
Убея«'Х'х, ВеР“,МаХ АЙ'Пе1'>"-

Что земля не видала светлей.

Что ж, в отчаянье вдаться,
Сдружиться с холодной кручиной
Иль метаться, как Гамлет,
ручиной
Над картой миражей и снов
ь час, когда так печально
НялА Гро3овой почи воробьиной
нам являются тени
Замученных наших отцов?

Тени наших отцов
Еше^пыльРирЬеВ’ И НИЩИХ’ и босых> пыль не осела
и след на путях не простыл.
332

Как зерно, революция
Сеяла вас по откосам,
Чтобы стеблем зеленым
Вы к солнцу росли из могил.

Что ж сказать мне теперь?
О работе ли жаркой по шахтам,
О сердцах молодых?
О бессонных ночах? Иль о том,
Что бессмертен герой?
Что и вы, подымаясь из праха,
Как живые живым,
Говорите о деле своем?
Что и вы осреди нас,
Скольк путами смерть нас ни путай,
Как сердца ни терзай,
Как ни падай свинцовым дождем, —
Все равно Перекоп
И Сиваш этот горький и мутный
Перейдем мы и дважды,
И трижды еще перейдем.
Морем радует Крым
И отрадной своей теплотою.
Гамлет с мертвыми дружбу
Заводит, шагая в ночах.
Как эпохи посев,
Прорастут ваши кости весною.
Вы обходите фронт
И отвагой живете в сынах.
Так учите нас жить
Дружным лагерем непобедимым
И сердца в дни борьбы
Отдавать, не жалея, на сруб
Под огнем и водою,
Над морем, над Крымом,
Над военною правдою
Бронзовых труб.
1933

333

ГОЛУБЬ

Молодая, черноокая моя,
Где ты ходишь, свою поступь затая?
Что не выйдешь, не обнимешься со мной
1ы под яблоней ветвистой, молодой?

Потому ли, что порвала черевик, —
Над тобою сад задумался, поник?
Но отец твой не заснул бы, не проспал,
Черевички бы для дочки залатал.

Потому ли, что платок беднее всех, —
1ы не хочешь подарить мне теплый смех?
Но сестра бы тебе выткала платок,
1 олубой бы на нем вышила цветок.

Не идешь ты, не выходишь, ты молчишь...
Для кого ты слово теплое таишь?

Сколько троп я непроторенных прошел,
Для подруги слово верное нашел.
Будто птица это слово было мне,
Будто голубь проплывало в вышине.

Чей же слушала ты голос? Кто так пел
Что не слышала, как голубь пролетел? ’
1935
334

АМАЛИЯ

Когда-то в детстве я любил тебя,
Ты мне дыханьем сердце согревала.
Как тени туч, над нивами клубя,
Прошли года — и детство миновало.
И вот оно ко мне приходит вновь,
Светло — как смех, стремительно—как птица...
И мне твой голос начинает сниться,
Печаль твоя и вся твоя любовь.
И все мне кажется, что ты ушла
Не в дальний край прощанья и разлуки,
Но лишь на миг затихла, замерла,
И мы шутя друг другу жали руки.

Что всех веков и поколений ход
Лишь для того возник над миром темным,
Чтоб этот голубой небесный свод
Твой смех и говор твой мне мог напомнить.

Что сталось вдруг? Где нынче голос твой?
Как и тогда, гремят приветы грома.
Напрасно тучи ходят высотой —
Им все равно твой адрес не припомнить.
Как и тогда, шумит под ветром сад —
Ему листвой осенней не согреться.
Приходит все. И лишь тебя и детства,
Тебя и детства не вернуть назад!
1936
335

ВСТРЕЧА МАРИИ

Нельзя молчать, мои друзья:
Где ходит ваш привет?
Сегодня снова слышу я
Великий, дольний свет.
Иду встречать любовь свою, горит закат в родном краю.
Иду встречать любовь свою,
Привет — кричу — привет!
Ее в народе и в роду
Марией стали звать.
Прогонят всякую беду
Ее краса и стать.
Ей красоваться молодой, журчать прозрачною водой.
Ей красоваться молодой,
Цвести — не отцветать!

Такая может без вина
Мне сердце опьянить
И отлучить меня от сна,
Без пламени спалить
Одним движеньем белых рук, двумя словами: «Милый друг»,
Что мостовая станет вдруг
Звенеть и говорить.
Кто б знал, откуда и куда
Проложат реки путь,
Куда весной несет вода
Песка и глины муть?
Скажи, какие ребра шпал, как поезд на чужой вокзал,
Твой смех, что в мир звеня упал,
Сдадут кому-нибудь?
336

Ночь настает — и снишься ты,
Любимая навек,
И сквозь преграды темноты
Твой долетает смех.
Звенели рельсы, как мечи, и зори слепли, как сычи,
И ты росла, чтобы в ночи
Растаять, словно снег!
Как славить мне тебя, краса,
Дорогой молодой?
Сплошная синька — небеса
И не грозят бедой.
Лишь верный конь мой утомлен, и слов моих не слышит он;
И манят в тень ветвей и крон
Деревья над водой.

И я молю его — не стой!
Скачи во весь опор,
Через поля и лес густой
Неси меня в простор!
Чтоб я среди крутых дорог ударил в колокол тревог
И затуманить бы не мог
Марии ясный взор!
Но вдруг не сможешь ты на миг
Отпрянуть от земли,
А поезд мира прогремит
От нас двоих вдали.
Тогда, как взрыв лихой в бою, на грудь и голову мою,
На грудь и голову мою
Ты упади в пыли!
Я, значит, сил’не смог найти.
Горит заката медь.
Я, значит, кинул все пути,
А мог бы их иметь!
И, значит, в поле иль в лесу мне встретить смерть лицом
лицу
И пить холодную росу,
Как пьет молчанье смерть!
Но конь мой молодо несет.
Привет ему, привет!
"22 Поэзия сов. Украины

337

Со мною он увидит все,
Чем славен белый свет.
А ветер бьет меня стократ, но веет пылью тьма преград.
Пусть ветер бьет меня стократ
Обвалом дней и лет!

Нахлынул сумрак с двух сторон
И дольний мир накрыл,
Идет по всем дорогам он,
Как волк заходит в тыл.
А я встречать любовь свою, когда закат горит в краю,
Иду встречать любовь свою
И, значит, хватит сил.
Ну, что ж, я больше не могу
Таить ее от всех!
Как славлю я, как берегу
Ее желанный смех!
Идет Мария, светлый друг, милее всех своих подруг,
С веселой долей ясных рук,
Любимая навек!
В шкафу дубовом есть вино,
И зной вина багров;
Сильнее смеха бьет оно,
Как в сердце кровь о кровь,
А перед нами гул побед и полпути в далекий свет
Цвети ж, Мария, маков цвет,
Страдание мое!
1935

КЛЕНЫ

Стать бы при дороге, при широкой кленом,
Шелестеть листвою свежей и зеленой.

И раскинуть ветви в облаках летучих,
Задышать ветрами и шуметь бы в тучах!
Люди шли бы мимо в города и села,
И чтоб я встречал их молодой, веселый.
Чтобы я — зеленый — людям на отраду
По сердцам раскинул легкую прохладу.
И чтоб встали люди в смелости и силе,
Чтоб землею ноги молодо носили.
Чтоб узнали люди, на дорогу глянув,
Край такой, где клены никогда не вянут.
1935

22*

339

МИР ПОЕТ ВОЖДЯ

Я скитался землей
И водой неприветной, немилой,
Но и мне^ но и мне бы
Раскинуться песнею тут
И сказать о ветрах,
Что в ладонях взволнованных мира,
И о бурях запеть,
Что в глазах у него же
Цветут.

Сотни солнц надо мной
Достигали
Невиданной славы;
И под каждым,
Под каждым —
Об этом нигде не таим —
Что по праву восторга,
Любви беспредельной по праву,
Самым радостным песням
Согреваться дыханьем твоим.
И куда б ни пришел я,
И где б ни искал я покоя,
Невозможно не слушать,
Как звонко
И молодо бьет
В грудь земли утомленной,
Совсем стародавней,
Людское,
Многотрудное,
Гордое,
Смелое сердце твое!
340

Ты над всею землей,
Над водою и сушею, Сталин!
Веют флаги победы
У распахнутых мира дверей.
Ветер лет потрясает миры
И взвивает знамена восстаний,
Шторм прцходит в моря
И срывает моря с якорей!

Сколько песен о дружбе
Собрал я,
Скитаясь по свету,
Сколько теплых мотивов
Раскинул
В тобой озаренные дни.
Ты — судьба их и слава —
Ты принес осиянное лето
В непроглядную зиму,
В которой томились они.
Над просторами Эльбы
Из песен одна ликовала,
Пелось в ней о тебе,
Да иначе и быть не могло!
Грузчик нам подтянул
Так,
Что песня нашла запевалу
И ветрами Эльзаса
Вдруг сердце ему обожгло!

Как мы слушали песню!
Тишина обступала начало.
Мы ловили мотив,
Нам в сердца ударяла весна.
Рядом волны ходили,
И пристани море качало,
Песню слушали грузчики,
И она,
золотая,
росла!
В песне пелось о том,
Что матросам итти за тобою,
341

Что борьба,
Как патруль,
Неизбежно обходит посты,
Что несчетны ряды,
Что спаяла их партия боя,
Что растил ее Ленин,
И ныне
Растишь ее ты!

И тогда не миры
Открывались пред нами в туманах.
Меркнуть надо покою,
И надо набату греметь!
Песня мчала к победам
Сквозь все пораженья и раны,
Через кровь и огонь,
Через гром и огонь,
Через смерть!
Он их звал на борьбу
Боевых сыновей из Эльзаса,
Он им пел и о том,
Что в последнем,
Великом бою
Так же точно, как ты веришь
В силу
И молодость класса, —
Класс и Партия
Верят
И в мудрость и в силу твою.
Вдруг десятник нагрянул,
Зеленый, как дьявол, от злобы.
Закричал:
— Ну, опять на глаза попадаешься ты.'
Отпеваешь больную жену.
Штрафом надо лечиться!
Попробуй!
А сейчас по местам
И скорей за работу,
Скоты!
342

Все качнулись в ответ,
Не скрывая ни гнева, ни боли.
И сказал запевала:
— Грозишь ты себе на беду.
Нет жены у меня.
Умерла.
Мы сочтемся с тобою.
Только песню о Сталине
Я до конца доведу.

Эльба видела все.
При безветрии, чуть ли не полном,
Эльба видела все,
И она в добрый час допоет,
Как десятник тонул,
Как сомкнулись тяжелые волны,
А над ними высокая песня
Рванулась
В полет.

О тебе пелось в ней.
И зарею она пламенела,
И дышала ветрами
Тобой обновленной земли...
Ты, — кричала она,
Говорила она
И звенела, —
Мир ведешь за собой,
Как ведут
По морям корабли!
Сколько песен о дружбе
Нашел я,
Скитаясь по свету.
Мне их пела отчизна
И все неродные края.
И какою любовью,
Огнем молодым *
И приветом
Их наполнила всюду
Могучая правда твоя!

Я ходил над Днепром
На потеху ветров придолинных:
343

На меня, им в угоду,
Летели снега
В три ряда!
Я на кручи всходил, —
О тебе говорили былины,
Опускался на дно, —
О тебе говорила вода!
Кто не помнит — напомним!
О днях боевых до отказу
В наши песни врывалась метель
И ветров нестихающий стон.
Мы три ночи не спали,
Мы глаз не сомкнули ни пазу.
Так три дня
И три ночи
Мы клали в плотину бетон.

Ветер сваливал с ног.
День в тревоге летел — атакован,
И раздольем бежала метель,
Закусив удила.
Всем ветрам вопреки
Мы по первому зову парткома
Шли вперед,
И вперед,
И векам отдавали дела.

Нас окликнула Партия
Словом единственным:
— Сталин!
И казалось, что мир
Приподнялся
И двинулся в бой;
И казалось, весна
Выступает из нор и проталин,
И казалось, — не имя,
Зов мы услышали
Твой.
Где мы силу нашли
В наших до крови
Стертых ладонях
344

И куда подевали усталости
Тягостный гнет?
Кто и где научил нас,
Что можно топтаться в бетоне
И, как будто, на месте,
Взаправду
Ломиться вперед!

Ты позвал нас на бой.
Нас,
Большими снегами теснимых.
Это ты — знаменосец и знамя
Океанам, земле и морям,
Ты согрел нас заботой,
Какая вовеки не снилась
Нашим нежным, как солнце,
И теплым, как свет,
Матерям!

И когда загорелись
На кранах багровые звезды
И отбой прогремел:
— По домам!
— Победили в бою!
Сто гудков,
сто мотивов,
сто песен
Веселых и грозных
Прославляли тебя
И великую правду твою.

И совсем не к домам
Повела нас
Тропинка косая.
Мы пошли в райпартком —
Там запевам и радости в ла л
Так плясали потом,
Так дробили во-всю
И плясали,
Что дрожала земля,
Удивленная нами
Стократ!
345

Ночь осталась у всех:
Величавой,
своей,
стоименной.
В ней горели сердца,
Ярче самых высоких зарниц,
Над землею прошедших,
Как слово
Твое
Без границ,
Как багровые флаги,
Как славной победы знамена,
Что вовеки не будут,
Не будут
Опущены вниз!
1934

*

ДНДРИИ лилышко

ПЕСНЯ О СОКОЛАХ

Не к добру, как видно, птицы
Вдруг замолкли спозаранку,
В небе сизый дым клубится,
Тучи выползли, как танки.

На горе сосна кривая
Дрогнула под самый корень—
Значит, буря! Гром, играя,
Прокатился по-над бором.
Дуб качнулся головою
В небе. И в изнеможеньи
Чайка бьется над водою,
Чайка молит о спасеньи.
Значит, буря! С побережья
Взвился к небу зоркий сокол,
Он крылом горячим режет
Тучи сизые. Широкой

Грудью ударяет против
Ветра и дождя, и тучи:
347

—Ой, вы, бурные широты,
Грома грозные созвучья.
Молодой крылатой силой
Бьется в тучах-исполинах,
Но дожди не замутили
Глаз горячих соколиных.
Выше! В тучи, в злые недра!
Чтоб ветра тебя не сбили!
Только ветер встал, как недруг,
Сильные ломает крылья.
Перья ветер вырывает,
Соколиным пухом вея,
Птица наземь упадает,
Сердцем храбрым холодея.
Со слезой в глазу горючей,
Смятый бурей,
Сбитый громом,
Сокол падает из тучи
На краю аэродрома.

Жаль дорог ему высоких,
Незаконченных полетов.
...Повстречался сбитый сокол
Перед вечером с пилотом.

Встал пилот, послушал стуки
Сердца, гордого в бессильи,
Протянул он к птице руки
И погладил тихо крылья.
Поднял раненую птицу
Над ручьями голубыми,
Дал он соколу напиться,
Перья сокола он вымыл.
—Пей из рук моих ты воду
Да не падай перед боем!
Оба птичьего мы рода,
Может, братья мы с тобою.
348

Он сказал, вошел в кабину
И повел рукой могучей.
И рванулась ввысь машина
От земли—и прямо к тучам.

Падал дождь, слабея. Орды
Туч развеялись далеко.
Самолет под солнцем гордый
Подымает громкий клекот.
Ты плыви, мой друг, в полете,
Чтоб ветра тебя не сбили!
...Хоть ветра идут напротив—
Нерушимы наши крылья!

Он плывет тропой высокой,
Он кружит под небом ясным,
Комсомолец! Гордый сокол!
Сын страны моей прекрасной!
1936

ЗАПЕВ ПРО БОЖЕНКО

Ветер. Тополи на воле
При дороге стали в ряд.
...Не одна дорожка в поле,
Ясен месяц и заря.
Расцвела заря и светит
На дорогах молодых,
Где в раздольи свежий ветер
Таращанцам мыл следы.
Ой, желтеет в поле жито,
Солнце меркнет наяву,
Коней кованых копыта
Бьют дорогу, мнут траву.
Рано утром, да раненько
Может с песней стать в ряду.
Что ж ты хмуришься, Боженко,
Изменился на виду?
Не бледнел Боженко в Смеле
И в Тараще не продрог;
Неужель на самом деле
Нам на горе занемог?
День приходит только с мукой,
С лютой мукой в злом дыму.
...Не поднять Боженке руку,
Не найти стремян ему.
Ты б не пил воды студеной
В жаркий полдень, голубой^
Враг с отравой ежеденно
Ходит, ходит за тобой.
Вражья злоба и расправа
Лютые ведет дела.
Трижды клятая отрава,
350

Ты до горя довела I
...А подвечер по дороге
Мчатся кони всех мастей.
Встань, Боженко, на пороге,
У ворот встречай гостей.
То не ветры в злом разгоне
Через травы веют земь,
То выносят в пене кони
Боевых его друзей.
И у них в глазах блестели
Слезы, будто невзначай.
Все по всей земле летели,
Вот где встретили печаль.
Расцветал синь-вечер цветом
И склонялся над лицом,
И Щаденко шел с приветом,
Щорс прощался, как с отцом.
То не лес шумит ветвями—
Встал Боженко, словно дуб:
—Я навек прощаюсь с вами,
От отравы упаду...
Схороните, чтоб могила
Не заглохла в лебеде,
Чтоб дорога не пылила
По следам моим нигде!
Чтоб ко мне стекались бури,
Песни рдели на ветру...
И не надо брови хмурить,
Не печальтесь, что умру!
Смолк...
А слава по долинам
В боевом летит ряду.
...Есть могила в тополийом,
В том житомирском саду.
Знает ту могилу всякий.
...Скорбь роднила матерей,
Как могилу гайдамаки
Разрывали на заре.
Словно в бурю, зашумела
Вся листва во всех садах:
На заре Боженко тело
Волочили в три следа.
Рвали в клочья...
351

Полным станом
Наша боль летит к нему,
С комсомольцами я встану,
Звонко песню подниму.
Наши кони хоть в погоню,
Хоть в какой путь полетят!
Оседлали хлопцы коней,
А дороги все гудят.
Что же, глянем, кинем взгляды
В наши светлые поля,
Там цветет моя отрада,
Сталинская ввек—земля!
1935

ТАК БЫЛО НА СЛУЧИ

Отдохнули, хлопцы, вставайте и айда
Из-под клена-дерева до суровых круч!
Натянул поводья Опанас Вида,-—■
Кровью прополоскана, выбегает Случь.
А дороги меряны—хоть не мало верст,
Попадем мы за реку—хоть и взорван мост.

Гнется, гнется осокорь в тихий час зари.
Развернул знамена широкий небосвод.
Командиром сказано: — Опанас, смотри,
Угости как следует шляхетных господ!
— Будут они падать от грозных дождей,
Угощу как следует шляхетных гостей!
И до Случи с Каспия все на бой, на бои!
Небо блещет саблями, в поле лязг и дым,
А Вида проносится в простор мировой,
И не умолкает пулемет Виды.
Только небольшая у дружка беда:
Года два не слазит с тачанки Вида.
Ах вы, звезды-звездочки, песенка колес
Кожанка пробита, порубана на нем.
Опанасу все равно: лес ли, откос,—
Гонит неприятеля ночью и днем.
Шляхтич в гневе-ярости сказал наконец:
— Как грозой побило нас! Кто же тот боец?

— Бросьте, хлопцы, курево, табак-самосад,
Вспоминать не время о хате сейчас.
— Здравствуй, тихий город, ясный Новоград!—
23 Поэзия сов. Украины

353

Задушевно вымолвил товарищ Опанас.
Две огромных тучи пошли напролом,
С поднебесья вороны землю бьют крылом.

Как тачанки двинулись с правой руки,
Как взмахнули сабельки налево из леска:
— Мы еще добудем вас,—говорят враги,
Но медали сыплются с них, как лузга.
Разозлилась шляхта—видит что за мед.
Офицер бледнеет — в пятки душа.
Только залетает Опанас вперед,—
Птицы не догонят, как ни спешат.
Ой, зачем же вырвался, словно ветер, он!
Кони перестреляны, сам попал в полон.

Видно, недалеко до смертного конца,
И паны все ищут похлеще словца:
■ Как тебя по имени? Что ж ты нам не мил?
Гы ль кидал под Киевом наших в жар и дрожь?
И не ты ли пулями роты решетил?
Опанас подумал и сказал:—А кто ж!
— Значит, и награды большой ожидай,
За ноги повесим тебя на сосне.
Будет над тобою свистеть воронограй,
Ночь наступит матушка — натешимся вдвойне.
— Что-то встать мне трудно, кто б из вас помог...
Подошли и обмерли: а боец без ног!

Видно, небольшая у дружка беда,—
Года два не слазит с тачанки Вида.
Свесть не может шляхта с Опанаса глаз,—
Им в глаза смеется, смотрит Опанас.

7.9.37

БЕРЕЗА

Над берегом—смертные пули и вьется до неба туман.
Над берегом—пять офицеров ипарень один—партизан.
Столетние ветви шумели, он возле березы прилег.
Ударила первая пуля, кору осыпая у ног.

Ударила злобная пуля березе в крутое плечо,
И соком густым и багряным слеза ее наземь течет.
А все-таки возле березы могильной траве не расти:
Весны девятнадцатой радость успел партизан унести!
Подкрались к нему офицеры—и выстрел в тумане
гремит...
И гордо береза под сердцем глубоЖе раны хранит.
1936

>•->. *

555

САБЛЯ

Отточено лезвие, искры горят.
Скажи—послужила кому ты?
Из стали добротной твоя рукоять
Какими боями погнута?
Висит она, сабля, на белой стене
И голос походов доносит ко мне.
В какой закалялась великой воде?
Какой обжигал тебя пламень?
Кого выручала ты в лютой беде?
С какими встречалась врагами?
Скажикг-и слова замирают тогда,
И вновь оживают былые года...

В те годы носил ее парень-боец,—
Немало боев пережито,Немало кругом холодело сердец,
И недруг летел под копыта.

Спадала кокарда и шитый погон,—
То знает Каховка, и Волга, и Дон.
Широкой походкой он шел по стране
С улыбкой веселой, знакомой...
А только в двадцатом году по весне,
Боец не пришел уже к дому.

Прощай же, товарищ любимый ты наш,
Родная Каховка, горячий Сиваш!
356

И дни, словно гости, приходят ко мне
С полей и с зеленого луга...
Погнутая сабля висит на стене
Моя дорогая подруга.

И слово я краю родному даю,
Что старую саблю я перекуюі
Приблизится враг к рубежу моему.
Услышу железную птицу,—
Коня оседлаю и в руки возьму
Клинка голубую зарницу.

И сталь, закаленная в буре невзгод,
Послужит на славу и не пропадет!
1936

*

*

ТРИ СЫНА

«Приіхало до матері та три сини...»
П. Тычина.

Не окинуть глазом стороны.
Глянет мать, вставая на порог.
Не идут, не едут ли сыны
По раздолью радостных дорог?
Может, песня с четырех сторон.
Может, песня крылья подняла?
Сколько раз позабывала сон,
На заре сынов своих ждала.
Расцветает яблоневый сад,
Реки поднялись на дне долин.
В материнском сердце—пять досад,
Каждая, что горькая полынь.
По каким идете вы краям?
По каким дорогам и морям?
Где в далеком небе светит вам
Утренняя свежая заря?
На какой работе каждый день
Ходите, три радости моих?
Волосы где мокнут от дождей?
Ветер где просушивает их?
Как пробрался к веткам ветерок,
Как расправил крылья веселей:
— Ты встречай скорее у ворот
Из дороги дальней сыновей!
Затихает ветер у осин,—
Не шелохнется, не дрогнет лист.
Из Донбасса едет первый сын,
Из Каховки едет—тракторист.
Залетает на колхозный пир
358

Третий голос—боевая стать.
Это славный старший командир,
Он обрадовать приехал мать.
Встали трое на путях больших—
Голос в голос и плечо в плечо.
Слава боевая у троих,
Солнечный у каждого зрачок.
Хорошо встречать сынов таких
В голубом сияньи вешних дней,
Вырастить и выпестовать их
Для прекрасной родины своей.
Чтоб вздымали в рудниках пласты,
Трактора вели до поздних зорь,
Чтоб родные помнили черты,
Материнский радовали взор,
Чтоб горячие вели дела
В свете дня и в пламени ночей,
Чтоб винтовка легкою была
Комсомольцу на крутом плече.
Первомаем аж гудит земля
От сыновних радостных шагов...
А за ними — солнце и поля,
Крылья облаков и тополя,
Песня демонстраций и садов.
/а-35

ГАНПУСЯ БЫЛА У СТАЛИНА

Шла девушка в шестнадцать лет
Полями, рощи желтоцветьем.
Не выйдет мать к воротам, нет...
Нет матери ее на свете.
Посева раннего налив
Шумит пшеницею и житом.
Здесь голову отец сложил,
В ночи подстреленный бандитом.
Вот так с березой молодой—
Пригреет солнышко под осень—
Ветра поговорят порой,
Дожди на листья сбросят росы...
И вдруг потянется она,
Встает над берегом высоко,...
Ганнуся, ты моя весна,
Березка, налитая соком!
Кто русу-косу чешет ей?
Гостей колхозных в дом сзывает?
Глядит за юностью твоей
Отчизна, словно мать родная.

С бригадой день за днем ты шла,
Ты свеклу вырастила в поле.
Себе ты песен набрала,
Цветов и солнца в комсомоле.
Стелите, милые друзья,
Столы цветными скатертями,
369

Несите цвет лугов сюда
Калину-ягоду с ветвями.

Душистых яблок дайте нам
И розовых, как эти зори,
И сядем пировать к столам
На бригадировом подворьи.

Мы звеньевую встретим тут,
Той звеньевой у нас гордятся,
И парни девушек зовут,
На скамьи новые садятся.
И только,, песня,
Во двор веселой
Не падал с неба
А на тебе звезда

ты впорхнешь
южной птицей.
звездный дождь,
искрится.

Ты крылья черные бровей
Свела и посмотрела гордо,
И вспыхнул на груди твоей,
Все увидали, — славный орден!

В шестнадцать лет! В шестнадцать лет
За труд! За ночи! За упорствоI
Я славлю большевистский свет,
Девичье сердце и геройство!
1935

НАД КИПУЧИМ ВОДЯНЫМ ПРОСТОРОМ

Над кипучим водяным простором
Гаснет вечер. Чайка в даль плывет.
Дышат волны. Пахнет дикий корень.
Как в саду черешни спелый плод.

Синие взлетают встровеи,
С черноморской движутся земли.
На закате тучи пламенеют,
Ходят в море наши корабли.
И на них срывается гремучий,
Может, третий, может, пятый вал.
Он матросам души перемучит,
Он с ветрами бьется наповал.
Только знаю: не погнутся снасти,
Встретят бурю, стоя на-чеку!
Не напрасно боевое счастье
Вам, друзья, досталось на веку.
Зреет утро, как в долине просо.
Встала мать, подруга и заря...
Подымайся, песня, стоголосой.
Выходи к матросам на моря!
Гы иди, певучая, большая,—
Нет ни бурям, ни боям конца,—
Сквозь любовь и ненависть шагая,
К теплым человеческим сердцам!

І935

:і6‘2

ПЕСНЯ

Перепетую, высокую
Песню подняли в гаю.
Вспомнил я тебя, далекую.
Золоту , как зарю.

Как ходили
Вспоминать
За крутыми
Ширь полей

мы походами—
еще не раз;
переходами
встречала нас.

Что забыла—не поверю я;
Парни новых писем ждут,
И летят посланья верные,
Только мне письма не шлют...
За дубами придорожными
В даль уходят поезда,—
Может, письма те заброшены.
Не отыщешь и следа?

За тобою в степь раздольную
В заревом пойду дыму,
Лягу спать, шинель походную.
Как подругу, обниму.
Ты не даром, слово, молвилось—
Песню подняли в гаю,
За любовь, и труд, и молодость,
Золотую, как зарю.
1936
363

ОКСАНА

Помню — в детстве с тобой посадили
Два отростка зеленых ветвей,
Пахли весны, лета проходили,
Стала яблоня выше, стройней.
Расцвела — не боится тумана,
Заиграла плодами в саду!
Вот мы взрослыми стали, Оксана,
Разошлись—и тебя не найду.

Может, в море ты? В тучах с грозою?
В зное полдня? В разгоне ночей?
Наши девушки схожи с тобою,
Цветом глаз и улыбкой своей.

Может, встретимся? Разве забудешь
Трепет сердца, согретый огнем?
Ты стоять, словно яблоня, будешь.
Та, что мы посадили вдвоем!
1936

361

ИВДН ВЫРМН

ПРИСЯГА

Уж на дворе и громко, и парадно,
Уже захлестнут песнями наш дом.
Мы, Катерина, в праздничном, нарядном
С тобой на площадь об руку пойдем,
Где в зелени, украшенной цветами,
В типти священной боевых знамен,
Бойцы отчизне присягнут сердцами,
Земле трудов и доблестных имен.

И мы присягу примем, Катерина:
Кому принять присягу, как не нам,
Советской нашей светлой Украины
Отважным дочерям и сыновьям.

Ведь есть за что бороться нам, подруга,
И есть за что погибнуть! Богачи!
У нас богатствами полна округа,
У нас и песен звонкие ключи.
Ты из Поворскля с веткой тополиной
Пришла и принесла долин росу,
Колодцы глаз и щек своих калину,
Роскошный говор, чистый, как слезу.
365

Гы принесла легенды вековыеДалеких предков, их любовь и гнев,.
Обычаи и руки трудовые,
И запах трав, и тихих рощ напев.
А песен жар Посулья, Приднепровья
Ь наследство от отцов достался мне:
Все голоса — на счастье, на здоровье!
Богатство — их достойное вдвойне.
Ведь не в земле таить слова такие,—
Того потомки не простили б нам.
Сторицей самоцветы дорогие
Мы передать должны своим певцам.

Мы благодарны родине отныне,
Как и весна, что мертвое живит.
Ты слышишь — еок течет по древесине
1ы слышишь, как земля кругом гудит.
То хлеб растет, то движутся орудья,
Го сабли искрятся живым огнем.
Мы братскую присягу примем грудьюИ сталинской отчизне присягнем.

БАЛЛАДА О СЕСТРАХ

1
За далеким, синим бором,
За высоким косогором,
Где Сула вдали, —
Две сестры в отцовской ласке,
Словно в песне или в сказке,
Цветом расцвели.

У ворот тесовых — сивый —
Ждет отец своих красивых...
И они в цветах,
В песнях в дом идут от пашен.
Тополей стройней и краше,
В молодых летах.
Быстро весны отцветают...
Ласточки перелетают,
Чтоб вернуться вновь.
Где ж вы, соколы-ребята,
С кем топтать полынь да мяту,
С кем водить любовь?

Капут листья. Встанут зори...
Будут гости, будут вскоре,
Будут издали.
Дорогим девичьим мылом
Сестры головы помыли,
Косы заплели.
В разукрашенной светлице
Синие летают птицы
367

В тучах рушников.
А внизу, в разгоне конном,
Ворошилов и Буденный
Посреди полков.
2
За дремучим синим бором,
За высоким косогором,
В сто раз выше хат,
Там, лучом Перевитые,
Золотые, золотые
Две сестры стоят.

Старшая свой взор по сини,
Ясный взгляд свой за осины
На дорогу льет,
А сестра глядит в сторонку,
В даль глядит, и облак тонкиіі
По глазам плывет.
И одна в тревоге ловит
Звоны шпор и стук с дороги
Кованых копыт.
А вторая слухом жадным
К небу тянется — отрадней —
Милый прилетит.
Написали: будут гости,
Может, завтра иль сегодня —
Радость хлынет в грудь.
Ой, долга, длинна дорога,
Путь к высокому порогу,
Каменистый путь.

И стоят две — в зорях — сестры,
И лежат в долинах версты,
Опадает лист.
— Может, что случилось с ними?
Сестры взглядов синий ливень
Опустили вниз.

Скрылись ласточки с долины,
И горят кусты калины
368

Под окном, что кровь.
Листопад, но не упасть вот
Из сердец девичьих счастью,
Коль в сердцах любовь!
3
Засветил отец в светлице,
Ждет гостей... Стальные птицы
Сбили рушники.
Мчатся шелковые кони,
Едет командарм Буденный
Осмотреть полки.
1934

24 Поэзия сов. Украины

СЧАСТЬЕ-ДОЛЯ

Счастья и веселья друг старинный,.
Где ты? Где веселый твой платок?
Девушка из Ворсклы, Катерина,
Перейди калиновый мосток.
Ты смеешься. Простираешь руки,
Будто мы родня давным-давно.
Так пойдем с тобою заодно,
Позабыв заботы и разлуки.
Сто раз милой косу расплету
В светлых травах, в молодом цвету
То не хмель апреля, не волнуйся,
Не угар черемух. Это вновь
Через сотни лет должна вернуться
Наша запрещенная любовь.
Не она ль закованные крылья,
Смятые железом и огнем,
Топтанные кованым конем,
Первый раз для высоты раскрыла.
Сколько зорь померкло в небесах!
Сколько трав повысохло в степях!

Не тебя ли на степных просторах,.
Где орлы круги ведут вдали,
Не тебя ли по бурьянам в зорях
На аркане, пленную, вели?
Не тебя ль для киевского князя
Злой корабль в наложницы увез?
Ты из плена вырвалась без кос
И повесилась на сучьях вяза,
370

Чтоб воскреснуть через сотни лет...
Навсегда под лед ушел твой след.
Вновь и вновь бессмертною была ты,
Чтоб любить в цветах простор земной
Лен вязать и поджигать палаты,
И мечтать о доле золотой.
Ты стояла с братьями, с друзьями
В пламени октябрьских баррикад,
Чтоб не возвращаться нам назад,
Чтобы вся земля цвела садами,
Чтобы не вернулись никогда
Старины печальные года.

Нет, не время нам теперь с тобою
Горькую недолю вспоминать,
Ивою плакучей над рекою
Не пристало девушке стоять.
Зрелым полем пахнет вся округа,
И благоухает медом луг,
Ты идешь — и все цветет вокруг.
Тополя и радуги подруга,
Вот такою точно в тишине
Испокон веков ты снилась мне.
Так прославим юность, дорогая!
Пусть сапожки стукают твои,
Пусть отныне, песни запевая,
Переймут напев мой соловьи!
Припадает к твоему подолу
Цвет долины и сиянье дня.
Как тебе не полюбить меня,
Как не запевать про •счастье-долю?
То не хмелем разыгралась кровь,
То в веках окрепшая любовь.

1936

24*

САД ДРУЖБЫ

1
Небо вновь поголубело,
Травы свежи у воды,
А с земли, как облак белый,
Подняла весна сады.

И мой друг с аэродрома
Поднимает самолет,
Чтобы в линии подъема
Зрело мужество высот.
Милый, честно и сурово
Оглянулся я назад,
Навестил весну былого,
Наш веселый, белый сад.

Мне протягивает
Запах дружбы и
Здесь и счастье,
Пополам делили

руки
весны,
и разлуки
мы.

Будто детские качели,
Закачал наш сад в цвету...
Дружбы светлые недели
Начинались в том саду.
Помню я, как мы садили
Всей артелью этот сад,
Как по-детски мы любили
Каждый кустик вдоль оград.
372

Сколько раз снега менялись,
Падал лист своей чредой,
Как с тобою мы расстались
Самой ібною порой.
Ты ушел в степную просинь,
Чтобы ехать на Донбасс,
Я же в ласточкину осень
В вуз ушел столичный. Нас

Увлекла собой работа
На земле и под землей.
Ясная была погода,
Пятилеток славный строй.
Гордой молодости сила
Мужеству учила нас,
И винтовку в год призыва
Вверил нам рабочий класс.
2

Разгорался жар маневров.
Я не спал тогда ночей
В батарее в нашей, в первой
Из зенитных батарей.

Мы метались по Полесью
Невидимкой тут и там,
И разведчик из-за леса
К нам нежданно подлетал.
В синем бреющем полете
Самолет гремел и рос.
Мы вели свои расчеты
Средь притихнувших берез.
Люди, как трава,' умолкли,
Замолчал на миг мотор.
Наши встретились бинокли,
Ты склонился через борт.
373

Повстречались мы «врагами».
Я — зенитчик, гы летнаб,
Чтоб с грядущим^, боями
Фронтовой сдружил нас штаб.

Завязалось состязанье....
Самолет снижался к нам,
Избегая попаданья,
Уходя то здесь, то там.
А зенитки, полыхая,
Посылали меткий гром.
Только к вечеру, сверкая,
Парашют повис цветком.
Так, бойцы страны родимой,
Берегли мы деревца,
А врага неутомимо
Караулили сердца.

Так мы встретились с тобою,
Дорогой товарищ мой.
Наша дружба — дружба боя,
Наша дружба — дружный бой.
Каждый день с аэродрома
Подымай свой самолет,
Чтоб на линии подъема
Зрело мужество высот.
Мы слились в одной заботе:
Защитить родимый сад.
На коне, на самолете
Годы дружество крепят.

1934

МАТЕРИНСКАЯ

Розовато небо, сад весь розов,
С сыном мать садится у березок.
Ой, дымятся и цветут поля,
Смотрит мальчик, ручкой шевеля,
На работу вышли все раненько,'
И владеет садом соловейко.
Любо росу с листьев отряхать.
В садик мальчика выносит мать.
Тишина в саду и возле дому,
Сладко спать сыночку дорогому.
Загудел высоко самолет,
Там, как сокол, твой отец-пилот.
Ой, высоко мать тебя качает,
Ой, высоко твой отец летает.
Самолеты низко прогудели,
Чуть не задевают колыбели.
Может, ветер наверху суровый,
Но спокойно в колыбельке новой.
Ты лежишь в подушках пуховых,
А отец летит в ветрах крутых.
Над тобою яблони цветут,
Тучи над отцом твоим плывут.
Он тебя совсем еще не знает —
Только письма наши получает.
Как мне рассказать о нем, сыночек?
Не слезой — росой туманит очи.
Повидать тогда придет он сына,
Как начнет краснеть в саду калина,
Как за море птица полетит,
Как впервые сын заговорит.
Ничего не знаешь ты, родимый,
375

О стране, о родине любимой:
В целом мире лучшей нет страны,
На нее враги обозлены.
Пусть лютеют день и ночь они,
Ты на зло им хорошо засни.
Голубей зачем тебе полет, —
С детства ты полюбишь самолет.
И мой сон увидишь наконец:
Стережет границу твой отец,
Молод он, отважен и здоров,
Невредим под пулями врагов.
На него ты будешь сам похож,
В небо самолет свой поведешь.
Люли, люли, котик мой, засни,
Не пришли к нам боевые дни.
То не гром гремит и не бои,
То распелись наши соловьи.
Твой .отец, едва нависнут тучи,
Встанет, и суровый и могучий,
И, как гром, ударит на врагов...
Не страшись, сыночек, соловьев!
Спи. Тб ветку ветерок качнул.
Самолетов затихает гул.
1935

ДВА ОТРЫВКА ИЗ ПОЭМЫ

«джигиты»

1. Вечер

За уходящий в небо глетчер
Садилось солнце. Тихий вечер,
Взмахнув пурпуровым крылом,
Вдруг все преобразил кругом.
Трава была то рыжеватой,
То сизой, то голубоватой,
То синей. И ручей живой
Бежал багряно-золотой,
Как драгоценные каменья.
Сверкало скал нагроможденье,
И гравий был на дне ручьев,
Как россыпь нежных жемчугов.
На западе леса пылали,
На фоне зарева летали
Жар-птицами орлы, пока
Не занесли под облака
Пожара в гнезда за собою. •
Ущелья наливались мглою,
И с влажного утеса в лес
Туман, как змей из сказки, лез.
Так, не темнея, в тот же час
Спустилось солнце. День погас.
2. Приход весны

Весна, нежданно расцветая,
Пришла, как дева молодая,
В своем лазурном чекмене
И на зеленом скакуне.
Где конь отчетливым копытом
Ступал по склонам ледовитым,
377

Там грохотали, лед деля,
•Обвалы в бездну, и земля
Дрожала в страшном содроганьи,
И слышно было завыванье
Бегущих в ужасе волков
От наступающих снегов.
Где конь проржал, там отгул юный
Преображался тотчас в струны
Живых заоблачных ручьев
У водопадных берегов,
И скаты черные звучали
Во мгле, как громкие рояли,
Чегем крутился, как дракон,
Прозрачный разрывая сон.
Там, где джигитка улыбалась—
Там незабудка распускалась,
А где рукой вела своей—
Там застилалась все плотней
Земля клубящимся туманом,
Ковром цветочным златотканный,
Столь долгожданным духом трав
•Скотину в стойлах взволновав.
Где, стоя на седле, так смело
Джигитка вдоль реки летела,
Там зеленела вся земля,
Чинара, явор, тополя.
На горных пастбищах зеленых
Был слышен щебет исступленный
Из златолиственных ветвей,
Чтоб стали слаще и свежей
Растений соки. Вот такою
Представилась Али весною
Его весна — в пятнадцать лет:
Чудеснее джигитки нет!
.1937

КОВАЛЬ КОВАЛЕНКО
( Баллада)

Лютой вьюгой поляны
Обмело-замело,
Партизаны-братаны
Отступали в село.
А из тихого дома,
Быстро сев на гнедого,
Выезжает коваль Коваленко.
От реки наплывает
Синий холод и сонь,
Осторожно ступает
Ладно кованый конь.
Едет дед темной ночью
И сердито бормочет:
— Ой, про горе мне люди сказали!
Едет он, невеселый,
От утра до утра...
Словно вымерли села,
И молчат хутора.
А прохожего встретит,
Спросит — что он ответит? —
О любимом единственном сыне.
Ни ответа, ни вести...
’
Нету даже следов.
379

Над дорогой зловещий
Виснет мрака покров.
В стан врага мимо яра
Пробирается старый:
— Сын мой предал. Найду—так прикончу!
А когда ветер синий
Два крыла опускал,
Сына, мертвого сына
Дед Коваль отыскал...
Все порезано тело,
Как лохмотья, чернело.
На спине — пятипалые звезды.
В пруд три вербы глядели,
Три героя на них,
А над снегом летели
Стаи птиц вороных.
Дед подумал в печали:
— Я ж сказал, что соврали:
Сын мой муки стерпел, а не предал.
Лютой вьюгой поляны
Обмело-замело,
Партизаны-братаны
Шли на фронт за село.
А из тихого дома,
Быстро сев на гнедого,
С ними ехал старик Коваленко.
1936

КОЛХОЗНАЯ ЯРМАРКА

Перехлестан кнутом бычий тягостный рев,
Удаляется звездная ночь от села,
Первый луч пробегает в толкучке голов,
От коня до коня, от вола до вола.

Хлебороб и рыбак, гончары, кустари
Горделиво свое раскрывают добро:
Раскраснелись кувшины в сияньи зари,
И заискрилась сталь, и темнеет шевро.
Стонут кормные свиньи в клетушках своих,
Жирный карп о ведерные бьется края,
А в богатстве шелков разноцветных, тугих
Бродит осень, своей позолотой даря.

На платформе трехтонного грузовика
Пламенеет заря кавунов наливных,
Полтавчане танцуют гурьбой гопака,
И колхозница Зара бьет в бубен для них.

И флажками начертано «Тир» в синеве,
Там пружинистость рук,
Настороженность лиц,
Там в заморском цилиндре уродливый зверь,
.В сердце раненный пулею, падает ниц.
1937

381

ЗАДНЕПРЯНКА

В отдаленьи огни полустанка,
В блеске сполохов неба прохлада.
Добрый вечер тебе, заднепрянка,
Не ждала ты меня — и не надо.
Я незваным зашел, мимоходом,
Напоследок взглянуть, подивиться,
Как веслом незадетые воды
Режет крыльями дикая птица.

Дай измены забыть на просторе,
Сквозь вишневый рассыпанный иней
Прогони меня прочь, мое горе,
В шелест, в темень и в гром соловьиный.

Не смеется. Не гонит. Не плачет:
— Как ждала я тебя спозаранка...
Все простил я тебе — не иначе.
Добрый вечер, моя заднепрянка!
1937

382

СТАРЫЙ ЛИМАН 1

1
Кто не бывал в рыбачьих селах,.
Где лозы клонятся к волнам,
Где берег серый, невеселый,
Где кос песчаных желтизна?
Пыль вьется тучею косматой
В глухой тиши, в тиши степной..
На берегу белеют хаты,
Спускаясь вниз, на водопой...
Не видно ни плетня, ни тени;
А летом ветер из пустынь
Дохнет — и все вокруг желтеет,
И только — степь,
И только — синь...
Не видно рощ, не видно вишен,
И тополей не видно тут,
И только сладкий запах слышен,.
Когда акации цветут.
Везде суровые картины:
Земля, и небо, и вода...
Зато горячий день путины
Приходит праздником сюда.
Тогда улов на сковородках,
Шипя, чадит за три версты...
И гуси ходят с рыбой в глотках,.
И сыто жмурятся коты.
Улов лежит огромной глыбой,
И чешуя, как снег, летит.
Земля и ветер пахнут рыбой,
И солнце рыбу золотит...
1 Из поэмы «Остап Горбань».
383

2
Людей земля здесь не кормила,
И с дедовских далеких лет
Днепр — слава их, краса и сила,
Днепр — мудрость их, питье и хлеб;
■С ним, как с единственной отрадой,
Ведут беседы старики,
И острый дым от самосада,
Клубясь, течет сквозь чубуки...
Здесь песен старики не знают.
И только, силою горды,
Все люди с детства понимают
Язык и ветра, и воды:
Их ливень бил, хлестали воды...
Герои все наперечет:
Они живут здесь год за годом,
А трус и дня не проживет.
И не один погиб в дороге
Среди ревущей темноты,
И не один через пороги
Водил тяжелые плоты.
Тут каждый день суров и труден,
Тревожен, словно на войне,
И ходят кряжистые люди
В брезентных куртках, как в броне...

3
Вот от Лимана, от Лимана
Туч грозовых подходит цепь,
Вот темнотою, как туманом,
Заволокло и Днепр, и степь.
Еще молчит вода большая,
Но, пролетая, напролом,
Над нею молния косая
Взмахнула огненным крылом,
И воды ярко заблестели;
И вот — из самой глубины
Рванулся Днепр, и полетели
На тихий берег табуны
Мохнатых, диких, белогривых,
Ордынских, яростных коней;
384

Стекает пена с тел игривых,
И все кипит...
Но все синей,
Синей вокруг, и вновь безмолвно
Наш старый Днепр по валунам
Несет свои речные волны
К морским бушующим волнам...
Над ним плывут, редея, тучи,
Мелькают птицы тут и там,
А он, задумчивый, могучий,
Слегка седеет по краям;
Он воду темную устало
Проносит вдаль, такой ручной,
Как будто не ломает скалы,
Не рушит лодки в час ночной,
Спокойно отражая небо,
Весь — тишина и весь — лазурь,
Как будто не таит он гнева
И грохота, и силы бурь!..
Какие сказки навевают
Деревья старому в ночи?
Какие песни напевают
Его подводные ключи?
Какие тайны и легенды
На дне глубоком он хранит?..
Он слышал пенье труб военных
И цоканье ночных копыт,
Колокола и звуки боя...
Он волны темные катил,
Чтоб схоронить на дне былое
Так, как Перуна схоронил,
Чтоб разливаться на просторе
Во славу матери-земли
И чтобы в море, чтобы в море
Нести стальные корабли!
1937

♦

25 Поэзия сов. Украины

тын
Вот плетево тугое черных лоз,
Тын над прудом. Он с кручи
Ужом к медлительной воде приполз
И, в илистое дно воткнув костыль могучий,
Всем телом опираясь на подпоры,
За жердью — жердь,
За шагом — шаг, вперед
Ведет свой частокол обратно в гору.

Рекой зеленою капуста
Спешит скатиться вниз с бугра,
Где яблони и вишни густо
Переплелись, а детвора,
Навоевавшись вволю с рыжим псом,
Сойдется к сторожу ватагою горластой,
Любуясь дымом трубки, а потом
Выпрашивает яблоки и сказки.
А вниз в пустой шалаш, на самый склон,
Дочь сторожа бывало приходила,
Золотоглазая, и шум шагов ловила,
На лепестках гадая: он, не он.

Высокий тын да низкий перелаз.
Ночь лунная, а лодка ищет тени...
То я — ломал упругих лоз сплетенья,
То я
сюда причаливал не раз.
1936

386

ЖЕНСКАЯ ПАРТИЗАНСКАЯ

Ой, студеных три колодца
На четыре поля,
Там прощались партизаны
Посреди раздолья.
Подошли они к колодцу,
Коней напоили.
И жена, и мать в ту пору
Так им говорили:
Как одна сказала:
— Милый,
Коль уйдешь из боя,
Ни минуты я не буду
Вместе жить с тоб.ою. •
Как вторая молвит:
— Сын мой,
Первым будь в отряде,
Душат край враги, как шершни,
Лезут к каждой хате.
Снова мать сказала:
— Милый,
В бой пойдешь ты смело
За Советы Украины,
За родное дело.
— Я пойду, — боец ответил, —
25*

387

В смертный бой готовым.
Что ж, сестра, родного брата
Не приветишь словом?
А сестра и не приветит;
Не сказав ни слова,
Напоила на прощанье
Друга вороного.
А сестра ни словом брата
И не приласкает;
На коня она садится,
Саблю надевает.
Закурила, задымила
Пыль в просторе мглистом,
Едут славные ребята,
Парни-коммунисты.
Зазвенела мостовая,
Камни задрожали.
Партизаны супостатов
Далеко прогнали.

1935

РЫБАЦКАЯ

Закрывайте книги!
Ветру вторя,
Нынче день шумит, сады шумят.
Нынче ветер призывает в море, —
Моряки Азовья говорят.
Солнце льется на сухие сети.
Море плещет, синее, как сталь.
Возле Крыма густо ходят сельди,
А в Одессе плавает кефаль.
Все на ловлю!
В море!
По команде!
И волнам, и ветру вопреки —
На одной расписанной шаланде
Важно проплывают старики.
Весело и громко на просторе
Запевают парни «По морям».
Шевелитесь, дед! Ведь гибнуть в море
Не захочется ни вам, ни нам.
На другой шаланде к горизонту
Проплывают парни хоть куда.
Сверху — солнце,
снизу — тоже солнце,
Посредине — синяя вода.
Харч в мешках.
Под небом бирюзовым,
Не сдаваясь горю и беде,
Мы пройдем
шестнадцать горизонтов
По зеленой радостной воде.

389

Бьются рыбы,
и блестит свинцово
Палуба от носа до кормы.
Поворачивайте!
После лова
На песке сушиться будем мы.
Закипает в море пена...
В море пена...
Наступает, братцы, смена...
Ой да смена...

1935

КАВУНЫ

Веселая нынче земля под ногами
Раскинулась, будто зеленый луг.
Дубки, нагруженные кавунами,
Плывут из Каховки на Кременчуг.
Колышется марево в небе высоком,
И солнце качается сііелым плодом.
Плывите, друзья,
заплывайте далеко
Широким дубком,
величавым Днепром!
Не жаль ничего,
ничего не жалею,
За дружбу, за лето,
за песню,
за сны!
Плывут рыбаки,
берега зеленеют,
Красуясь, пестреют в дубках кавуны.

1935

письмо
Как живешь ты в разлуке, Клава?
Я давно не видел Днепра.
От Каховки до Станислава
Пароход плывет сквозь ветра.
Солона вода за кормою,
Вот уже начался лиман...
Как давно озорное, босое
Наше детство ушло в туман!
Вспоминаю Широкую Балку,
Серый вечер, снег голубой...
Может быть, хорошо и не жалко,
Что не виделись мы весной.

Только ветер, как наша слава,
Над волнами летит шумней...
От Любимовки и Борислава,
От Каховки, от Копаней —
Наша молодость, наши годы,
Цвет акации и луна...
А на палубе парохода
Деловито стоит она,

Зорко смотрит, чтобы команда
По маршруту шла напрямик.
И рукою с бака, с шаланды
Вслед ей машет седой старик:
392

Ведь она совсем небольшая,
А ведет пароход — гляди.
Дует ветер, дождик бывает,
Берегись и не простудись.

Будь здорова в разлуке, Клава
Иль любимая, иль сестра —
Наша молодость, наша слава,
Голубые воды Днепра.
1936

ДОРОГА ЧЕРЕЗ КАРДАНАХИ

Ой, когда ж приблизится Анага!
Ты, дорога, от жары растешь.
В ногу, мой любимый амханаго,
Иль товарищ, что одно и то ж.

Ветер пал на горные отроги,
На тяжелые колосья нив.
Мы вдвоем шагали по дороге:
Небольшой, но дружный коллектив.
Тополя идут, как пехотинцы.
Манит и зовет дорог простор.
Пригласят нас в гости кахетинцы —
Племя виноградных славных гор.
Кахетинцы пьют вино не просто:
Все чин-чином, так, как встарину.
Деды первые подымут тосты
В знак почтенья к солнцу и вину.

Нас нигде вовек не встретит горе.
Выпьем же за наше торжество,
За простого человека Гори,
За дела орлиные его.
Может, здесь он шел в былые годы,
Видел русла кахетинских рек,
А теперь ведет семью народов
Этот величайший человек.
394

Выпьем же за снежные вершины,
За величье сталинских идей,
За людей родимой Украины
И прекрасной Грузии твоей.

Видит тихий знак хозяйка дома —
И кувшин наполнился вином.
Выпьем за друзей и за знакомых,
Сидя за таким большим столом.

Тени утомились и уснули
На седой обрушенной стене,
И потоки света утонули
В желтом и густеющем вине.

Нас друзья далеко провожают,
Шумно возвращаются назад.
Люди спят, и птицы засыпают,
А на лозах зреет виноград.
1936

ПЕСНЯ

Июль. Дыхание резины
Шло от асфальта в вышину.
Брели по улице грузины
И пели песенку одну.
Ее Давид Гурамишвили
В садах Полтавы написал.
В ней — шум днепровских волн, в ней были
Украинские небеса.

И словно вспять пошли трамваи
В край трав и стройных тополей,
Когда запел, изнемогая,
Полтавский звонкий соловей.
Неслись по улицам машины,
Страда стояла на полях,
И пели радостно грузины
Об украинских соловьях.
1936

396

«Ж-

* * *

Однажды три парня служить уезжали,
Три девушки Гали парней провожали,
Парней провожали, подарки давали.

Одна загрустила, по лугу -ходила,
Хорошую трубку дружку подарила,
Дружку подарила—прощай,—говорила...
Другая сказала: — Пиши, мой любимый,
Как ты охраняешь свой пост нерушимый,
Свой пост нерушимый — пиши, мой любимый.
А третья Галина у белой березы
Платки подарила — дружку от колхоза,
Дружку от колхоза,— шумела береза.
Поехали парни служить на кордоне.
Похожи их кони в одном эскадроне,
В одном эскадроне на дальнем кордоне.

И пишут любимым поклоны да вести,
Что если фашисты пойдут, то на месте,
Полягут на месте — будь сто их иль двести.
397

Еще пишут парни, что клятв не нарушат,
Еще пишут парни, что служат — не тужат,
Что служат—• не тужат, с булаными дружат.
Парням отвечают три девушки Гали,
Чтоб не забывали, винтовки держали,
Винтовки держали, наш край защищали...
Так пишут им крали — три девушки Гали.

1935

ИДА

Это пела Ида. Безумолку.
В мире никогда, никто, нигде
Так не пел, как эта комсомолка
Пела в свой последний смертный день.
В камерах бандиты и громилы
Слушали, впадая в забытье...
Сколько в ней несокрушимой силы,
Сколько силы в пении ее.
Нужно жить и жить, не умирая —
Так для революции клялись...
Перед казнью Иде подпевает
Друг ее, жених ее Борис.
Ей, прожившей двадцать лет на свете,
Впереди сверкают и горят
Огненные молнии бессмертья,
Будущего алая заря.
И горят слова ее ответа,
Гордого ответа палачам:
«Знайте— ваша песня будет спета
Раньше, чем ее пропели нам.
Юные— мы умираем рано,
Но по всей стране, со всех концов
Вместо нас придут, придут и встанут
Тысячи и тысячи бойцов».
Приговор прочитан. Судьи, тише!
Снова песня полилась, громка!
Песня крепла, подымаясь выше,
И пошла она греметь в века.
1933
399

СКОЛЬКО РАЗ...

Сколько раз отходят на Чугуев
Поезда ветрам наперерез.
И веселым предвесенним гулом
За Донцом гудит дремучий лес.
Стаи самолетов в дали, в дали
Пролетают в небе голубом.
Поле почернело от проталин,
И Донец темнеет подо льдом.

Все мое: лесов стена сплошная
И простор великий полевой...
Вся страна от края и до края—
Все мое, и только сам я— твой!
Скоро
Здесь,
Скоро
Снова

встанет полотняный город
в лесу, покою на беду.
песнь подымется, и скоро
в этот лагерь я приду.

Я хочу, чтоб песня моя стала
Близкой в лагерях возле Донца.
Я хочу, чтоб слово подымало
Нашу славу и людей сердца.

1930

400

* * *

Тополя шумят на воле
У плотины и во рву.
Мы ходили в чистом поле
И нашли разрыв-траву.
Не ковыль, не мяту-руту,
Не любисток, не чебрец —
Разорвали мы траву ту
Возле наших двух сердец.
Солнце светит светом алым,
Дремлет неба синева...
Нашу дружбу разорвала
Злая та разрыв-трава.
Мы с тобою шли по лугу,
Позабыв про грусть-тоску,
А кукушка нам разлуку
Куковала на суку...
И теперь, не отступая,
Снится, снится грустный сон
Про тебя, моя родная,
И про дальний синий Дон...
С кем ты ходишь, дни проводишь
На далеком на Дону?
С кем ты песенку выводишь
Про любовь и про весну?
И летят вдали, и тают
Этой песенки слова...
Ранним цветом расцветает
Злой цветок— разрыв-трава.
1932
26 Поэзия сов. Украины 40/

МИЧУРИН В САДУ

Приснилось мне: в сияньи дум,
В затишьи, словно после бури,
Стоит прославленный Мичурин
В своем невиданном саду.

Стоит Мичурин. А кругом
Не то, что он растил годами,
А то, что создано мечтами
В соединении с трудом.

Стремительных и молодых
Верхи дерев над тихим садом,
И с них катились водопадом
Необычайные плоды.
И мне хотелось им сказать:
Кто создал вас? Какая сила
И где таких, как вы, взрастила,
Такою влагой напоила,
Что одного мне. не поднять?

Плоды грохочут в вышине.
Стою — и что сказать — не знаю,
А мастер, сад оберегая,
Идет, смеясь, навстречу мне.
402

— Живем,’ творим! Я счастлив тем,
Что скоро встанет в полном цвете
Реальность вместо теорем!..
И он ушел. Сомкнулись ветви.
Очнулся я. Не уловить —
Где я? Кто говорил со мною?
И понял: это может быть
Лишь большевистскою землею.

1935

ДЕВУ Ш К А

Я встретил девушку. Немало
Таких взрастили нам сады.
В подоле шумном колыхала
Она багряные плоды...

Она спешила, поспешала,
Пришла и встала у стола,
Где дорогих гостей встречала
Прохлада вечера и мгла.

Пришла и сразу рассказала,
Подарок положив на стол,
Что их колхоз плодами поли...
И сердце у нее стучало.

И все подумали тогда,
Не говоря о том словами:
— Ты яблоки растишь в садах,
Сама ты рождена садами!

404

ПЕЙ 3АЖ
Над крутизной дубы —
Вершины, словно тучи,
Чуть-чуть колышутся, хоть ветер полевой
То слева обоймет,
То справа бьет, летучий,
Листвой прошелестит и, от бессилья злой,
Внезапно засвистев, уносится стрелою.
Отбушевал, исчез и не отыщешь след...
А львы-деревья, встретив солнца свет,
Стоят — и молодость поет под их корою.
Ах, крепко так стоять, как те дубы!

Легла от них недалеко дорога.
По ней я проходил и вспоминал Ван-Гога:
То он их воссоздал,
Он, пасынок судьбы.

405

вождь
Перед Кремлем знамена — словно пламя.
Колонны замерли — к плечу плечо.
Торжественная клятва над рядами
Звучит взволнованно и горячо.

Ее слова всегда живут в народе,
И клятвою народ клянется той,
Когда с друзьями на трибуну всходит
Великий Вождь — знакомый и родной.

406

ЕГО ИМЯ

Учитель, вождь и самый близкий друг,
Мы словом «Сталин» песню начинаем,
Проводим корабли, вонзаем в землю плуг,
Священные границы защищаем;
Взволнованный поэт, седой как лунь ашуг —
Мы все вождя в былинах прославляем.

Так нашим хлебом славятся поля,
Возделанные крепкими руками —
И звездами лучистыми Кремля,
И храбрыми героями-сынами —
Так молодая славится земля
Его делами, мудрыми делами.

Поэт в стихах, боец у батарей, —
Так с именем вождя слились мы воедино,
Так был сродни всегда земле Антей,
Так сталинцами назвали отцы своих детей,
Так именем вождя мать называет сына...

407

Я СЛЫШУ ВОЛЬНЫЙ голос
Я слышу вольный голос чабана,
Довольного в бою добытым правом.
И песнь его скользит по свежим травам.
И вдалеке, в лугах, повторена.
Поет о Сталине чабан. Везде
Перед певцом дорог открытых воля, —
Ведь побеждаем мы не оттого ли,
Что в сердце каждом песня о Вожде?

408

ПРОВОДЫ МАРИИ

Уже в степи над углями костра
Давно ликует звездная стихия
И ждет тебя у шумного двора
Автомобиль, ударница Мария.
Собрались юноши и старики
В Москву Марию провожать артелью.
И музыка, и голоса легки,
И, как на свадьбе, нет границ веселью.
У Дмитрия большой баян в руках.
О, как его рукам баян послушен!
Ой, отбивают парни гопака
И девушек своих любовно кружат.
Седая в круг метнулась борода.
В таком кругу не жаль ботинок новых!
И отзвуки рождаются в садах,
Качнулось эхо на лугах медовых.

И даже отзвуки верны ладам,
Сам баянист бросает в круг частушки.
А прошлой ночью думал и гадал,
Не прислоняя голову к подушке.
409

И пальцы он и сердце отдает
Певучим клавишам не оттого ли:
Мария слово смелое свое
На стар сельском оправдала поле.

Теперь она поет с другими в лад,
Платок — крыло лебяжье за плечами,
И пожилые женщины глядят
На дочь Софрона добрыми глазами.
По-дружески они жмут руку ей:
«Счастливой будь, дороженька Марии!»
А молодцы ревнивые сильней
В зубах сжимают чубуки кривые.
Вот радиатор напоен водой
Колодезной,- прозрачной...
Скоро, скоро
В авто мечтать ей — девушке степной,
Слегка покачиваясь на рессорах.
Окружена народом, каждый миг
Машина со двора вспорхнуть готова.
Вдруг голос из толпы:
«А ну, старик,
Софрон Михайлыч,
Ваше слово!»

И всплеск ладоней,
И ходьба,
И крик,—
Все остановлено мгновенным знаком.
К машине медленно идет старик,
У «Газа», назеркаленного лаком,
Снимает шапку...
Падает звезда...
Из слов, живущих в сердце, сделан выбор:
«От всей артели, дочка, передай
За наше счастье Сталину спасибо!»
1936

СЕСТРЕ

Как только тень от ясеня
Приляжет у воды, —
Косынкою повязана,
Проходишь к речке ты.
Спускаешься меж кручами
Тропинкою одна
И ведрами гремучими
Ты будишь глушь от сна.

Звенит она игривыми,
Знакомыми и мне,
Родными переливами
В вечерней тишине.
В росе тропой серебряной
И я ходить любил
За рыбой к речке ветряной,
Когда моложе был.
Дорожками болотными
Сквозь тальники шагал,
Где белыми полотнами
Покрыты берега,

Где в зорях, за досугами,
На тихих берегах
Певала ты с подругами
В девических летах.
Забылась, и не вспомнится
И песня, и мотив,
ЛИ

Не та уж речка Оржица,
И постарела ты.
Сестра моя, не жди того,
Грустишь из-за кого,
Ты первенца убитого,
Любимца моего.
Сестра моя, печаль твою
Услышала весна.
Кричит и стонет чайкою
Над берегом она.

Дрожит крылом малиновым
Над берегом крутым.
Над облаком калиновым,
Под солнцем золотым.

Утри слезу-горошину
Батистовым платком,
Не стираным, не ношеным,
С веселым завитком.
Утри лицо печальное,
Прислушайся скорей:
То за горою дальнею
Поют, идя с полей.
Не грустную, не слезную
В степном своем краю:
Подруги песню стройную
По-новому поют.

Как только тень от ясеня
Падет в речную дрожь,
Косынкою повязана,
Ты на гору идешь.
1936

СЕЛО ЯБЛОНОВО

Я теперь, дорогие друзья, вам спою
(Снова дрогнут заветные струны),
Про любимую,
Про золотую свою,
Комсомольскую смелую юность.

Точно снова я с вами... Как в прошлом
Точь-в-точь —
Отошедшее в памяти встало.
Нам внимает безмолвная, звездная ночь,
Что над городом небо заткала.

Вспоминаю, как песни над речкой текли,
Проходили крутой переправой,
Где когда-то курчавые парни росли —
У задумчивых ветел курчавых.

Вы простите
Бесхитростной строчке моей...
Не в романтике, правда, тут дело.
Было много в те годы девчат и парней,
Комсомольцев немного имелось.
В то далекое время наш юный порыв
Вечеринка хмельная манила...
«В этом дела секрет»,—
Как тогда говорил
Секретарь коллектива Данила.

Точно снова я вижу усмешку твою,
Точно прошлого ветром подуло,
4/3

Точно снова я белую прядь узнаю...
Ты стоял под петлюровским дулом —
Черный чуб поседел над лицом молодым:.
Ты за школой поставлен был к стенке...
В это время ворвался с отрядом своим
Партизан Николай Якубенко!
Снова слышу я речь дорогую твою.
Наша комната тьмою объята.
Каганец на столе, а вокруг — узнаю
Четырех комсомольцев,
Ты, пятый,

Обращаешься к нам...
А запев молодой
Поднимается выше и чище.
Помнишь, Даня, как в полночь ходили с тобой.
На глухое, седое кладбище.
Той весной мы следы отыскали в снегах,
У могил, на церковных ступенях.
Там сынки кулаков собирались в кустах,
Комсомольцам готовили мщенье.

Нам грозили ножом и обрезом за то,
Что мы логово вражье открыли,
Отыскали петлюровских гадов гнездо,
Желтосинюю тряпку отрыли.
И обрезы, и ящик тяжелый гранат
Под чердачною балкой «Нардома».
Комсомольцы решили тогда:
«Разогнать —
Просветителей этих»...
И с громом
Покатились они колесом за порог.
Мы очнуться врагам не давали.
Ни один ускользнуть от расплаты не мог,
Мы Олеся и Кащенко гнали.
...А сегодня за окнами звезды горят,
Смех, певучие дрогнули струны, —

414

Вы напомнили мне про любимых ребят
И мою комсомольскую юность.
Я сумел тебя в памяти ясной сберечь,
Агитпроп наш Устименко Валя...
Мы его за горячую быструю речь
«Пулеметом» когда-то прозвали.
Знаю, друг, самолеты ты строишь теперь
Для отчизны великой, крылатой...
Строишь славные крылья.
На то инженер!
А Данила, седой наш вожатый, —
Он учитель.
Свершенье мечты настает...
И заветную дружбу отметив,
Мои лучшие строки и твой самолет
Он покажет ребятам в газете.
И, волнуясь, расскажет он в классе своем
Про отчизну любимую нашу —
И про то, что идем,
И про то, что растем,
И цро то, что всегда мы на-страже!

Даня, милый,
Ты детям привет передай,
И весенней, любимой порою,
Когда солнцем взойдет над землей Первомай
Приезжай ты ко мне с детворою.
В голосеевский лес мы детей поведем,
На знакомую рощу я гляну...
На зеленом холме, в дубняке молодом,
Отыщу золотую поляну,—
Где цветы и высокие травы растут,
Где по лиственным ходит просторам
Молодой ветерок,
Чтоб открылся нам тут
Днепр широкий
И праздничный город!
Чтобы видели мы,
Чтобы слышали мы,
Как проходит весна стоголосо,
Как на том берегу голубые холмы
Откликаются песнею в лозах.
4/5

И наполнит запев
Молодые гаи,
Пролетят краснозвездные стаи...
Я тогда комсомольские песни свои
Для тебя,
Для детей прочитаю.
7937

СОДЕРЖАНИЕ
3

Предисловие............................................................

Поэзия
советской Украины
Павло Тычина
Живой союз семьи единой. Перев. Н. Браун
Партия ведет. Перев. Н. Ушаков.......
Песня о Котовском. Перев. Н. Браун. ...
Феликс Дзержинский. Перев. М. Комиссарова
Песня про Кирова. Перев. Г. Петников. . .
На площади *). Перев. Н. Ушаков ..............
На майдане. Перев. А. Прокофьев ..............
Ой, упал мой друг с коня. Перев. А. Про­
кофьев

..............................................................

Повстанцы. Перев. Н. Браун
.....................
Первая песня трактористки. Перев. И. Асеев
Вторая песня трактористки. Перев. Н. Ушаков

....................

Песня под гармонь. Перев. М. Комиссарова
Плач Ярославны. Перев. М. Комиссарова. .
Дума о трех ветрах. Перев. М. Комиссарова
Кожемяка. Перев. И. Рукавишников ....
Ходит Фауст... Перев. А. Гатов.................
Песня про Джона Болла. Перев. Н. Ушаков
Иду с работы я. Перев. А. Прокофьев...............
Воздушный флот. Перев. И. Ушаков ....
Цвет ты в моем сердце. Перев. М. Комиссарова
Тополя над полями. Перев. М. Комиссарова.
Где-то в далях шла весна. Перев. М. Комис­
сарова

.......................................................

................................................
. .

Подходит лето. Перев. М. Комиссарова

■) Стихотворение печтается в двух переводах.
27 Поэзия сов. Украины 417

21
22
24

27
30
32
35
38
40
41
43
44
М

46

ІГ)

Ой, не кройся, природа... Перев. М. Комис­
сарова ................. •......................................
48
Перед памятником Пушкина в Одессе. Перев.
И. Садофьев

9
И
13
15
17
19
20

49
50

52
53

Туман. Перев. Ф. Сологуб
............................
Гулял над Тибром. Перев. Н. Ушаков. ...
Не смотри же так приветно. Перев. М. Ко­
миссарова

..................................................

54 •

Сабля Котовского (Отрывок из 1-й главы
поэмы). Перев. Н. Браун......................
55
Сковорода
(Отрывок из драмы). Перев.
М. Комиссарова........................ *..................

71

Максим Рыльский
Песня о Сталине. Перев. А. Прокофьев. ...
Ленин. Перев. В. Рождественский..............
Работа отгудит. Перев. Н. Ушаков..............
Шевченко. Перев. П. Антокольский ....
Народам. Перев. Н. Ушаков ........................
Сигары докурите. Перев. Е. Полонская . ■
Дружба. Перев. Н. Браун ■ ■ ■ .................
Пушкину. Перез. П. Антокольский ....
Шопен. Перев. Н. Браун ...............................
Ласточки. Перев. В. Цвелев............................
Слава. Перев. М. Комиссарова .....................
Журавли. Перев. М. Комиссарова ..............
Мы по рощам. Перев. Н. Ушаков
..............
Любовь заманит. Перев. А. Прокофьев ■ ■ ■
Моя отчизна. Перев. М. Комиссарова . . ■
На бураках. Перев. М. Комиссарова ....
Четыре стихотворения. Перев. Н. Браун. ■ ■
Идиллии. Перев. Н. Брсун ...........................
Вечерняя беседа. Перев. М. Комиссарова. .
Путешествие. Перев. М. Комиссарова . . .
Сияет лето. Перев. М. Комиссарова..............
Цветет сирень. Перев. М. Комиссарова. ...
Ласточки летают. Перев. Н. Ушаков . . . .
Дождь. Перев. М. Комиссарова.....................
На пороге гость. Перев. М. Комиссарова. .
Дождь отшумел. Перев. М. Комиссарова . .
Сквозь дождь пробился. Перев. М. Комисса­
рова

.................................................................

Поле чернеет. Перев. М. Комиссарова. . . ■
Шумит и шепчет. Перев. М. Комиссарова. .
В полях на гречу. Перев. М. Комиссарова. .
Яблоки поспели. Перев. М. Комиссарова. .
Мы на площадке встретились. Перев. М. Ко­
миссарова

87
89
90
91
92
93
94
96
98
100
101
102
104
105
106
108
110
И5
120
123
125
126
127
128
129
130

131
132
133
134
135

................................................... ‘

Розы покрыли. Перев. Д. Крачковский. ... 137
В косьбу. Перев. А. Прокофьев..................... 138
Конь. ІІерев. В. Рождественский
.............. 140
Из поэмы «Марина». Глава вторая. Перев.
В. Рождественский
.................................. 144
Из поэмы «Марина». Глава шестая. Перев.
М. Комиссарова

.........................................
І18

152

Володимир Сосюра

Сталин. Перев. Н. Браун ............................... 159
О, не напрасно.1) Перев. М. Комиссарова. ■ ■ 161
О, не напрасно. Перев. Н. Ушаков.............. 162
Из поэмы «Железная дорога». Перев. М. Ко­
миссарова .................................................. 153
Песня. Перев. А. Прокофьев............................ 165
Раздули мы горн. Перев. М. Комиссарова. . 166
Возмездие Перев. С. Васильев .................... 16 7
Молодость. Перев. А. Прокофьев................. 169
Мой край. Перев. М. Шехтер ..................... 171
Иду тропинкой полевою. Перев. М. Комис­
сарова .............................................................. 1'2
Акации цветут. Перев. М. Комиссарова. . . 173
Лег на вербы огонь янтаря. Персе. М. Ко­
миссарова .................................................. 175
Сад шумит. Перев. А. Прокофьев
.............. 177
Такой я нежный. Перев. М. Комиссарова. . 179
Заря идет золоторогой. Перев. А. Прокофьев 180
Мария. Перев. Н. Браун ................................ 181
Так никто не любил. Перев. И. Садофгьев. . . 182
Рвал я шиповник осенний. Перев. II. Браун
и А. Прокофьев ............................................. 183
Помню: вишни рдели. Перев. А. Прокофьев 184
Про любовь. Перев. А. Прокофьев.................. 185
Приближаются памяти волны. Перев. В. Ро­
ждественский ........................................... 187
тала ты чужою. Перев. М. Комиссарова.^ . 188
Сегодня я такой счастливый. Перев. М. Ко­
миссарова ................................................. ^90
Красная зима. Перев. М. Светлов и Н. Уша­
ков

...............................................................

191

Микола Бажан
Сталин. Перев. Н. Браун • •••••■•• 195
Знамя, и солнце, и ветер. Перев. II. Браун 196
Знамя. Перев. Н. Браун
............................... 199
Ночь перед боем. Перев. Б. Турганов . . . . 210
Садовник. Перев. Н. Браун
.................... • ■ 219
Путь на Тмогви. Перев. П. Антокольский. ■ 226
Над гробом Важа Пшавелы. Персе. II. Браун 229
Смерть Гамлета. Перев. П. Антокольский. ■ 231
Танец. Перев. М. Комиссарова ..................... 235
Павло Усенко
Весеннее. Перев. А. Прокофьев
Идут. Перев. Е. Нежинцев . ■ • ■
Где сосна да явор. Перев. Н. Ушаков
Край мой синий. Перев. Л. Длигач.
Песня юности. Перев. Л. Длигач. .

238
240
241
243

') Стихотворение печатается в двух переводах.

419

Да, каждый обязан. Перев. П. Бродский. . 244
ДРУГУ- Перев. Е. Нежинцев ........................ 246
Казачий дуб. Перев. А. Безыменский.............. 248
Песня горцев. Перев. П. Бродский.................. 250
У гроба Кирова. Перев. А. Чаникое.............. 252
Батальон. Батальон. Батальон. Перев. Я. Го­
родской ............................................................... 254
Песенка. Перев. Л. Длигач ............................ 255
Месяц июнь. Перев. А. Решетов
.............. 256
Бескиды. Перев. Л. Длигач............................ 257
На взрыхленном поле. Перев. Е. Нежинцев 260
Песня о полковом кузнеце. Перев. А. Проко­
фьев .................................................................. 261
* Лымаривна. Перев. Н. Ушаков
................. 262
‘Пограничная. Перев. А. Прокофьев.............. 265
і Песнь о новых Санжарах и о славном путиловце. Перев. Е. Полонская ......................... 266

Леонид Первомайский

Песня о сердце Сергея Лазо. Перев. М. Ко­
миссарова .................................................. 271
Песня. Перев. А. Сурков ............................. 273
Песня. Перев. А. Прокофьев ......................... 275
Бойцы. Перев. М. Комиссарова
................. ТГ)
Красногвардеец. Перев. М. Голодный . . . 279
Смерть Шандора Петефи. Перев. А. Прокофьев 280
Днепр. Перев. Н. Браун................................... 281
Триполье. Перев. Н. Ушаков ........................ 284
Пушкин. Перев. Н. Браун ............................ 288
Бетховен. Перев. Н. Браун............................ 290
Из «Памирской тетради». Перев. Н. Браун. 292
Ульяна. Перев. М. Комиссарова ................. 296
Катерина. Перев. М. Комиссарова
.... 298
Праздник моей молодости. Перев. Н. Ушаков 299
Нежданная мать. Перев. А. Сурков................. 301
Трипольская трагедия. Перев. Н. Ушаков. . 308
Савва Голованивский

Парад на Красной площади. Перев. М. Ко­
миссарова .................................................. 317
Песенка. Перев. А. Прокофьев ..........................320
Мария. Перев. А. Прокофьев ........................ 322
Песня. Персе. А. Прокофьев ........................ 325
Голубиное детство. Перев. Н. Браун .... 326
Пушкин. Перев. П. Антокольский.................... 328
Полет. Перев. Н. Браун
............................... 331
Крым. Перев. М. Комиссарова ........................ 332
Голубь. Перев. М. Комиссарова
.................. 334
Амалия. Перев. Н. Браун............................... 335
Встреча Марии. Перев. А. Прокофьев. ... 336
Клены. Перев. А. Прокофьев ........................ 339
Мир поет вождя. Перев. А. Прокофьев. ... 340
420

Андрий Малышко

Песня о соколах. Перев. Н. Браун...................... 347
Запев про Боженко. Перев. А. Прокофьев. . 350
Так было на Случи. Перев. И. Ушаков. . . . 353
Береза. Перев. Н. Браун ............................... 355
Сабля. Персе. Н. Браун
.................................... 356
Три сына. Перев. М. Комиссарова .............. 358
Ганнуся была у Сталина. Перев. Е. Полонская 360
Над кипучим водяным простором. Перев.
М. Комиссарова
.......................................... 362
Песня. Перев. М. Комиссарова ..................... 363
Оксана. Перев. М. Комиссарова ...................... 364
Иван Вырган

Присяга. Перев. М. Комиссарова................. 365
Баллада о сестрах. Перев. А. Прокофьев. . . 367
Счастье-доля. Перев. М. Комиссарова. . . ■ 370
Сад дружбы. Перев. В. Рождественский. . ■ 372
Материнская. Перев. В. Рождественский . 375
Два отрывка из поэмы «Джигиты». Перев.
В. Рождественский
................................... 377
Игорь Муратов
Коваль Коваленко. Перев. Б. Кежун .... 379
Колхозная ярмарка. Перев. М. Комиссарова 381
Заднепрянка. Перев. М. Комиссарова. . . ■ 382
Старый лиман. Перев. Б. Кежун..................... 383
Тын. Перев. Е. Полонская
............................ 386

Арон Копштейн

Женская партизанская. Перев. М. Комисса­
рова ............................................................ 387
Рыбацкая. Перев. Б. Кежун ............................. 389
Кавуны. Перев. М. Комиссарова ................. 391
Письмо. Перев. Б. Кежун ................................ 392
Дорога через Карданахи. Перев. Б. Кежун 394
Песня. Перев. М. Шехтер ................................ 396
Степан Крыжапивский

Однажды три парня. Перев. Б. Кежун. . . . 397
Ида. Перев. Б. Кежун ....................................... 399
Сколько раз отходят. Перев. Б. Кежун. ■ ■ 400
Тополя шумят на воле. Перев. Б. Кежун. . 401

Евген Фомин

Мичурин в саду. Перев. Н. Браун.............. 402
Девушка. Перев. М. Комиссарова .................. 404
Пейзаж. Перев. А. Решетов
............................. 405
421

Любомир Дмитерко

Вождь. Перев. И. Ушаков...............................
Его имя. Перев. Л. Прицкер ........................
Я слышу вольный голос. Перев. Н. Ушаков

406
407
408

Иван Гончаренко
Проводы Марии. Перев. А. Решетов.............. 409
Сестре. Перев. Ms Комиссарова..................... 411
Село Яблоново. Перев. В. Азаров .............. 413

Читатель!
Сообщите Ваш отзыв об этой книге,
указав Ваш возраст, профессию
и адрес
Государственному издательству
«Художественная литература»,
Массовый сектор
Москва, Центр, ул. 25 Октября, .
дом 10/ 2

Редактор С. Хитарова
Технический редактор
А. Цыппо
Корректоры: А. Рузлева и
А. Беньяминович
* * *

Сдано в набор 27/11 1938 г.
Подп. к печ. 28/ѴІІ 1939 г.
Х-60. П67. Зак. изд. № 78.
Зак. тип. № 184. формат
бум. 60x927ц. 26';, печ. л.
20,64 авторских листов.
Тираж 10000. Уполномо­
ченный Главлита А—13697.
* * ♦
Тип. „Искра революции“
Москва,
Филипповский
пер., 13.
♦ * *

Цена в переплете 10 руб.

О П Е Ч АТКИ
Стр.
160
331
333
333
363

Строка

Напечатано:

5 сверху
14 „
13 „
14 „
5 „

грозный
пре ренной
осреди
Скольк
Золоту

Следует:
грозовый
презренной
среди
сколько
Золотую

Антология „Поэзия Советской Украины“