ЭДУАРД
ПРОСЕЦКИЙ
ПЕРВОЕ
ПРЕОДОЛЕНИЕ
Эдуард Павлович Просецкий
родился в 1938 году в деревне
Варв'аровке Воронежской обла-
сти. В 1960 году окончил геогра-
фический факультет Московского
государственного университета
имени М. В. Ломоносова. Работал в
Заполярье, Средней Азии, Сиби-
ри, на Дальнем Востоке гидроло-
гом, а затем — начальником изы-
скательского отряда.
Впечатления военного детства,
поездки по стране, встречи с
людьми дали материал для пер-
вых рассказов Эдуарда Просец-
кого, которые были опубликованы
в журналах «Крестьянка», «Ого-
нек», в газетах «Труд», «Литера-
турная газета», передавались по
радио.
Э. Просецкий — участник сове-
щания молодых писателей, про-
ходившего в 1970 году.
Настоящий сборник рассказов
и повестей — первая книга моло-
дого прозаика.

писатели
намыва
ЭДУАРД
ПРОСЕЦКИЙ
ПЕРВОЕ
ПРЕОДОЛЕНИЕ
РАССКАЗЫ И ПОВЕСТИ
МОСКВА
«МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ»
1975
Р2
П82
70302 246	Б3_62_ 0|0_ 75
078(02)—75
© Издательство «Молодая гвардия», 1975 г.
ПРЕДИСЛОВИЕ
Это первая книга Эдуарда Просецкого, имя которого пока
еще ничего не говорит вам.
Когда открывают новую вещь известного писателя, заранее
знают, чего ждать. Есть обаяние имени, есть общее сложившее-
ся представление, которое служит и рекомендацией и своего
рода гарантией. Тут ничего этого нет. Вы сами в роли первоот-
крывателя. Очень может быть, именно от вас пойдет вещее: «Вы
читали этого автора?..» Ведь о писателях, ныне именитых, тоже
кто-то когда-то впервые вот так сказал и порекомендовал про-
честь.
А пока отнесемся к новой книге просто с доверием: возь-
мем и прочтем ее. В ней многое не оставляет равнодушным.
Да и читать ее интересно. Пусть не подумает серьезный чита-
тель, что это так уж маловажно. Самые значительные мысли
могут остаться никем не прочитанными, никому не известными,
если на пути к ним лежит скука. Об этом даже классики не за-
бывали.
Очень привлекательна достоверность книги. Автор ее — изыс-
катель, гидролог. Он не изучал жизнь от случая к случаю, а
повидал и испытал многое, прежде чем начать писать. Думаю,
что для писателя это самый лучший, самый достойный способ
изучения жизни. Цепкий глаз способен выхватывать отдельные
наблюдения, отдельные точные подробности, которые создают
видимость знания. Но это лишь видимость. Ничто не заменит
собственного опыта. Когда есть такой опыт — есть фундамент,
на котором можно строить. А остальное... Нет, остальное тоже
не приложится.
Способность понимать людей и происходящее, за видимостью
3
различать сущность, собственный взгляд на события, наконец,
потребность и дар этот рассказывать об увиденном — это не при-
ложится. Это либо есть, либо этого нет. А если нет, то и писа-
теля нет. Лучше заняться любой другой деятельностью, потому
что и опыт не всевластен.
У Эдуарда Просецкого эта способность лучше всего прояви-
лась в маленькой повести «Монологи», включенной в сборник.
Вещь эта емкая и очень современная по манере письма. В ней
много тонких наблюдений, герои ее очерчены точно и немного-
словно. В сущности, это размышление о том, как живут лю-
ди — так ли они живут? Это утверждение нравственных ценно-
стей.
Но не стоит предварять книгу отдельным рассказом о ней.
Для большинства читателей чужое суждение тогда интересно,
когда уже есть свое.
Вот вам и предстоит, прочтя книгу, составить собственное
мнение о ней и ее авторе.
Григорий Бакланов
рассказы

В СТЕПИ
Вечером на линии, судя по всему, произошло повреж-
дение. Телефон в доме участкового надсмотрщика Триш-
канева отключился, и Степан Павлович, досадливо крях-
тя, натянул старенькие катанки, ушанку, пошел в кладо-
вую за нехитрым своим снаряжением.
Тяжело и привычно переставляя железные когти, ка-
рабкался он по столбу — подключать полевой телефон-
переноску. Жена его, Мария Сидоровна, в полушубке и
пуховом платке, топталась на прихваченной морозцем
земле, суетливо крутила ручку переноски.
— Центральная! Але! Центральная! — кричала она в
трубку.
Сквозь сумерки в отдалении проглядывало темно-синее
озеро, окруженное белой пеной и светлым налетом соли
на пологих берегах. Желтели осыпающиеся тополя на
территории безлюдного курорта с заколоченными доми-
ками.
Над воротами не разобрать уже было вылинявшей
надписи «Добро пожаловать!». Летними вечерами за эти-
ми воротами бывало многолюдно, играла музыка на танц-
площадке, и ветер доносил к дому Тришканева голос ра-
диста, объявляющего кинофильм. До танцев, конечно,
Степану Петровичу не было никакого дела, да и в кино
они с женой ходили редко. Но все же летом куда веселее
становилось на душе оттого, что поблизости ходят, разго-
варивают, лечатся озерной грязью люди, пусть совсем да-
же незнакомые.
Теперь на курорте остался один лишь Монгуш, ста-
рый тувинец. Целыми днями просиживал он в своей сто-
рожке, изредка лишь выбираясь в степь к чабану Маа-
дыр-оолу посидеть в его войлочной юрте, погреться креп-
кой аракой.
7
Порывистый ветер холодил Степану Павловичу спину,
выбивал слезу.
Снег в этом году выпал рано и неожиданно — в на-
чале сентября: сплошь укрыл равнину и предгорья Тан-
ну-Ольского хребта. Но вскоре обращенные к солнцу
склоны оттаяли, рыжая степь в белых пятнах стала ря-
бой, как тришканевская корова Зорька. Было очевидно,
что снег этот долго не продержится, но холодный ветер с
гор и усиливающийся к ночи мороз говорили о близости,
неотступности зимы.
До «Центральной» так и не дозвонились. Замерзший
Тришканев спустился со столба, решив, что утро вечера
мудренее.
— Остарел я, Марея, за этот год, ей-богу, — жало-
вался он, когда возвращались во двор. — До середины
столба долезу, а сердце заходится. Не было раньше та-
кого...
Жена уже в доме, наливая чай, заметила:
— Надо весной уезжать, Степа. Сколько можно бирю-
ками сидеть тут... А то и сил не хватит перебраться на
новое место.
В самом деле, десятая осень пошла, — сколько мож-
но? Чувствует Степан Павлович — увлекся, пересидел,
надо бы раньше стронуться, когда здоровье получше бы-
ло. Задним умом всякий крепок...
Хозяйство они сколотили доброе, что и говорить. Ско-
тина на степном просторе росла быстро, по пять-шесть
голов ежегодно сдавали в контору «Заготскот». А к тому
же — свиньи, гуси, куры. Конечно, нелегко со всем управ-
ляться, зато нажить кое-что удалось. Как всегда бы-
вает — деньги к деньгам пошли; ну и захватило Тришка-
невых, стали оттягивать отъезд: «Вот отелятся Красотка
и Зорька — тогда...», «Вот наберут телята весу — то-
гда...»
— И Владлен Фомич скоро уезжает, — напомнила
жена. — Опять одни останемся...
8
Маленький поселок, в котором они жили, опустел, как
обычно, в конце августа. Курорт закрылся, и сотрудни-
ки — временные люди — разъехались. Но вслед за этим с
гор спустились заросшие московские геологи в выгорев-
ших штормовках, поселились в одном из бревенчатых до-
мов. Тришканевы обрадовались: во-первых, появился сбыт
для молока и яиц, а во-вторых, как-никак живые люди
рядом.
Геологи недели три ходили по берегу озера с какими-
то ящиками, треногами и рейками, а потом уехали. Остал-
ся лишь их начальник Владлен Фомич, плотный муж-
чина тридцати пяти лет. С утра до вечера сидел он за
столом, заваленным бумагами и картами, писал, чертил,
подсчитывал. А то бродил по степи, тормошил густую
черную бородку, уставившись в землю, и видно было —
он сильно обдумывает что-то, соображает.
У Тришканевых Владлен Фомич не одалживался, не
надоедал; он сам себя обеспечивал: колол дрова, топил,
готовил еду. Покупая молоко и яйца, никогда не торговал-
ся, хотя Мария Сидоровна придерживалась самой высо-
кой, городской цены.
А еще промышлял он охотой. Утки уже сбивались в
стаи перед отлетом, пугать их здесь было некому, и, про-
сидев час-другой в скрадене на берегу озерного залива,
Владлен Фомич никогда с пустыми руками не возвра-
щался.
Степан Павлович втайне уважал его: «Работяга, са-
мостоятельный мужик. И вообще... умственный...» Прав-
да, имя у геолога было чудное, несподручное; Тришканев
приловчился называть его по-мужицки, просто и уважи-
тельно — Фомич.
За молоком Владлен Фомич явился, как всегда, около
девяти. Тришканевы собирались ужинать. Он бодро по-
здоровался, потирая широкие, покрасневшие от мороза
ладони, и остановился у порога, давая понять, что заси-
живаться некогда.
9
Степан Павлович вскочил из-за стола, по-стариковски
засуетился, приглашая геолога сесть, и сделал знак жене.
Та поспешно нырнула в кладовую, чтобы через минуту
явиться с литровой банкой варенья. Тришканеву не хоте-
лось, чтобы Фомич ушел, не погостив; он испытывал се-
годня особое желание посидеть с ним за одним столом.
Это желание усиливалось, по-видимому, предстоящим ско-
рым отъездом геолога и неожиданным повреждением на
линии. За окнами прижимал мороз, зеленый телефонный
аппарат, соединяющий надсмотрщика с остальным миром,
бездействовал, и Степан Павлович чувствовал, как подби-
рается безысходное одиночество длинной зимы4 Детей не
было, с женой уже все говорено-переговорено, ребята из
линейного технического узла заглядывали редко, а старик
Монгуш, хоть и дружил с ним, по-русски объяснялся пло-
хо, так что беседы не получалось.
Мария Сидоровна принесла стаканы и клокочущий
чайник с закопченным днищем.
— С морозцу-то в самый раз, — сказала она.
Деваться некуда. Снял Владлен Фомич берет с круп-
ной лысеющей головы, расстегнул штормовку.
Шипела на столе ноздреватая яичница, довольно шу-
мела, постреливая, печь, стучали ходики. Обжитым теп-
лом пахло у Тришканевых, не то что в доме Владлена
Фомича, где он трудился за столом из неструганых досок,
а спал в меховом мешке на топчане. Степан Павлович
дивился такой жизни, а Фомич объяснял ее просто:
«Главное — крыша над головой. И никто не мешает».
Чудной.
От горячего чая разомлел Тришканев.
— Значит, покидаешь нас вскорости, Фомич, — по-
качал он головой. — Жаль... Вот оно, брат, как устроено...
Привыкли уж мы к тебе со старухой.
Фомич откинулся на спинку стула, улыбнулся мягко и
располагающе.
— Ничего не поделаешь, Степан Павлович... — И дру-
10
жески подмигнул: — Надо же для тебя в Москве купить
кожаное пальто.
Это внимание к его недавней просьбе растрогало
Тришканева.
— Так ведь что пальто. Вещь бессловесная. — И жи-
во поинтересовался: — Ну как оно? Выходит чего пут-
ного из твоей писанины?..
— Выйдет... рано или поздно, — весело ответил гео-
лог. — Работать надо.
— Работать, работать, — вздохнул Тришканев. —
Мне про это сызмальства долбили, еще отец покойный:
«Работай честно, Степка, жизнь человеком проживешь».
Да-а-а... Ну, я и работал. В колхозе хребет гнул столь-
ко годов, безотказный к любым поручениям... А по-
том начал маленько мозгами шевелить — что же выхо-
дит? Ни сна тебе, ни роздыху, рубашки от пота преют,
а за душой ни гроша, налоги к земле придавили. Да-а-а...
И что вы хотите? Подался с Мареей на прииск, на зара-
ботки, стало быть... Ну а там работа — сам понимаешь.
Через три года ревматизм одолел вконец, пришлось ехать
лечиться. — Лицо его оживилось, мечтательно просвет-
лело: — Что за страна, батюшки... Пальмы, цветы, море
без конца-края...
— Ну, завел, — добродушно усмехнулась Мария Си-
доровна и вышла в другую комнату, чтобы принести иг-
ральные карты и перебить рассказы мужа о Кавказе, ко-
торые знала почти наизусть.
— И вот над чем раздумывать начал я, Фомич, —
приподнял редкие брови Тришканев, отчего очки скольз-
нули на кончик носа. — Снимал там комнату у одного
куркуля. Аристидом звали. Так знаешь, сколько деньжищ
у него? С одних только постояльцев-курортников за се-
зон имел, почитай, тысячи две! — Он потер рукой бри-
тый подбородок и перешел на доверительный полуше-
пот: — Вот и раздумываю, как это выходит в жизни?
Один спины не разгибает, все силы отдает работе, а дру-
11
гой живет шутя-играя, удовольствие ему одно. Что за чу-
деса в решете?
— Так ведь смотря что считать в жизни удоволь-
ствием, Степан Павлович, — ответил Владлен Фомич.
Вернулась Мария Сидоровна с потрепанной колодой.
Владлен Фомич, к счастью, от игры не отказался. Не-
сколько раз «срезались» в подкидного, потом в «три ли-
стика», так что уходил гость совсем поздно.
У Тришканева, которому везло больше других, было
благодушное настроение. Накинув телогрейку, он прово-
дил Фомича до калитки, долго жал руку, благодарил «за
компанию», просил зайти за ним, если соберется на охо-
ту. И, глядя вслед удаляющейся коренастой фигуре гео-
лога, вновь пожалел, что тот скоро уезжает...
Сон в эту ночь не шел — заныли больные суставы.
В соседней комнате ровно похрапывала набегавшаяся за
день жена, а Тришканев лежал, задрав ноги на никелиро-
ванную спинку кровати, вспоминал прииск, вздыхал:
«На износ работал, на износ...» Лунный свет, пробиваю-
щийся через верхние стекла наполовину занавешенного
окна, расплывчато лежал на розовых обоях. Мелкие цве-
точки на них живо напомнили Тришканеву тараканов в
их бараке: по ночам они выползали на стены.
Нет, сейчас нисколько не жалел Тришканев, что по-
вернул свою жизнь, подался с Марией в Туву на вольные
степи.
Поначалу и здесь несладко было, пока дом купили,
должность нашел подходящую, хозяйством обзавелся.
Но с годами стал Тришканев, можно сказать, хозяином
положения. И даже нравилось ему, что усадьба в уедине-
нии, от завистливых глаз в стороне. А теперь вот почув-
ствовал: пора, пора перебираться ближе к людям — ста-
рость подступила вплотную.
Среди ночи неглубокий сон его был нарушен захлебы-
вающимся собачьим лаем: обеспокоенный чем-то Валет
гремел цепью, бегал вдоль проволоки, протянутой через
12
двор. У Тришканева колыхнулось сердце, он привстал с
постели, прислушался.
— Марея! — позвал он. — Марея!
— Ты чего, Степа, ты чего? — спросонья торопливо
пробормотала она.
— Валет, слышь, брешет...
— Должно, собака приблудная, — ответила жена,
длинно зевнув.
— Собака бы отозвалась, — сказал Тришканев, спу-
ская с постели босые ноги и нашаривая катанки. Всполо-
шенный Валетов лай связался вдруг в сознании Степана
Павловича с сегодняшним повреждением на линии, и сра-
зу пугающей тревогой наполнилась ясная, лунная ночь
за окнами.
— А может, лошадь от юрты подошла, — предполо-
жила Мария Сидоровна, окончательно проснувшись.
— Лошадь, лошадь... — ворчливо передразнил Триш-
канев.
Валет между тем стал лаять чуть реже, будто прислу-
шивался, не ошибся ли?
— На прошлой неделе, сама знаешь, у Маадыр-оола
коня тяганули, — сказал Тришканев, застегивая тело-
грейку.
Больше всего опасался Степан Павлович за кобылу-
трехлетку Ракету, которую дали ему как надсмотрщику
и которая кругом себя оправдывала: сена накосил, загото-
вил на зиму, дровишек запас; при надобности мог на ней
даже в совхоз съездить за тридцать километров или к то-
му же Маадыр-оолу. Как и сторож Монгуш, он был бли-
жайшим соседом и, следовательно, приятелем; в степи
люди умеют ценить друг друга.
Выйдя с электрическим фонариком на крыльцо, Триш-
канев перво-наперво двинулся в конюшню. Лунный свет
щедро заливал окрестности, по-зимнему белели горы, без-
молвствовала просторная, словно раздвинувшаяся от хо-
лодной ясности ночи степь.
13
Почуяв хозяина, Валет залаял часто, старательно.
Тришканев пересек двор, открыл конюшню и, посветив
фонариком в пахнущую подстилкой темноту, с облегче-
нием убедился, что Ракета на месте. Она повернулась к
нему и выдохнула в лицо теплый пар через шумно тре-
пыхнувшиеся ноздри. Тришканев похлопал ее по гладкой
упругой шее, вышел.
Однако какое-то предчувствие казалось бы, беспри-
чинное, но настойчивое — не покидало его. Степан Пав-
лович обошел курятник, баньку, свинарник. И вдруг за-
метил, что дверь сенного сарая, прижавшегося к жерде-
вой ограде в самом дальнем углу двора, чуть приоткрыта,
а толстая пихтовая палка-задвижка, которую вечером
Тришканев собственноручно просунул в железные скобы,
лежит на земле...
Пугаясь звука своих шагов, громко хрупающих по
мерзлой земле, он подкрался к сараю, быстро подхватил
палку и осторожно потянул на себя дверную створку.
Дохнуло морозным и чистым запахом сена, какой-то шо-
рох послышался наверху, под самой крышей.
— Кто тут? — тонко вскрикнул Тришканев, включая
фонарик.
В неярком желтоватом пятне света зашевелилось сено,
и на Степана Павловича стал шумно накатываться сверху
какой-то темный живой ком.
— Кто тут есть? — повторил Тришканев рвущимся от
страха, немощным голосом, чувствуя, как дрожит луч его
фонарика и все тело наливается непреодолимой тяже-
стью.
С сеновала сполз невысокий тщедушный человек в
замызганной телогрейке и шапке с подвязанными назад
ушами.
— Ты откудова взялся, мил человек? — Тришканев
охватывал цепким взглядом узкое прыщавое лицо с не-
чистым пушком на щеках, согнутую фигуру, в которой
было больше подросткового, чем мужского.
14
— Из города я, — ответил парень хриплой скорого-
воркой. — На картошку нас прислали в совхоз — хотел
домой слетать на денек. Дело срочное... Попутки не бы-
ло, воскресный день нынче — заночевать пришлось...
— А где это такой порядок есть — в чужой сарай
лезть без спросу? — спросил Тришканев крепнущим го-
лосом.
— Чего, думаю, зря людей тревожить? Покемарю в
сене — тепло...
— А может, конями интересуетесь? — с ехидной веж-
ливостью спросил Тришканев, сжимая рукой холодную
пихтовую палку. Она подтаивала в стиснутых пальцах.
Степан Павлович решил про себя: если парень кинется
на него или сделает резкое движение — ударит прямо
по голове. Но тот стоял смирно.
— Да что ты, отец, — тихо ответил он. — До города
бы добраться, а тут еще охромел, ногу Подвернул. Ты, мо-
жет, не веришь — могу удостоверение показать, кто я
есть, — сказал парень, намереваясь расстегнуть тело-
грейку.
— Меня твои бумаги не интересуют, —• сказал Сте-
пан Павлович. — Бумага, она, брат, все стерпит.
Тришканев понял, что опасность миновала, и страх
сменился вполне понятным возмущением. Здесь был его,
тришканевский, двор, с оградой, сараями, скотиной, на-
топленным домом; здесь было все, что нажил Степан
Павлович своим горбом и что стало частью его самого.
И вдруг сюда нагло вторгся непрошеный гость, который
ничего не мог прибавить Тришканеву, кроме хлопот.
— Уходи-ка, мил человек, подобру-поздорову, —
сказал он, отступая в сторону. — Ты нас не тронь, и мы
тебя не тронем.
— Эх, отец... — выдохнул тот и медленно пошел че-
рез двор, сутулясь, сильно припадая на левую ногу. Раз-
резанное голенище сапога сверху было перехвачено бечев-
кой, из него выбивалась серая тряпка.
15
Валет заливался хриплым лаем, выслуживаясь перед
хозяином.
Парень доковылял до бугорка за колодцем, сел на
землю, переломившись пополам, долго и надсадно каш-
лял, запихивая тряпицу в сапог. Потом медленно скрылся
за домами поселка.
«Вон сколько пустых помещений, располагайся хоть
на неделю... А то ишь — в чужой двор...» —- подумал
Тришканев, отгоняя от себя мысль, что в домах этих сей-
час такой же холод, как на улице, да и протопить нечем.
— Ты где это запропастился? — встревожилась вы-
скочившая на крыльцо жена в полушубке, накинутом
поверх ночной сорочки.
— Чалдон какой-то забрался к нам, — спокойно по-
яснил Степан Павлович, испытывая чувство покровитель-
ственного превосходства. — Пуганул я его.
— Господи, голыми-то руками? — запричитала она. —
А кабы ножом пырнул?
Остаток ночи не спали, обсуждали случившееся.
Со старческой склонностью к преувеличениям они под-
хватывали друг у друга и развивали самые опасные пред-
положения, придя в конце концов к убеждению: повреж-
дение на линии случилось, конечно, неспроста: чалдон
наверняка подбирался к Ракете. Может, действует целая
шайка...
На всякий случай Степан Павлович зарядил двуствол-
ку. До самого рассвета они с женой чутко прислушива-
лись к светлеющей тишине за окнами.
Утром Тришканев, как обычно, погнал коров в степь.
Солнце набирало силу, растопляло землю, снег. В логах
по-весеннему заблестели, побежали к озеру ручейки. Воз-
вращаясь домой, Степан Павлович распахнул телогрейку,
сбил на затылок шапку, довольный, что день будет теп-
лым и скотина напасется вдоволь.
Озеро светилось густой васильковой синью, темные
деревянные дома поселка выглядели на его фоне забро-
16
шенно; лишь над одним подымался легкий дымок, и у
крыльца умывался голый по пояс Владлен Фомич. Триш-
канев радостно заспешил к нему, шлепая по лужам ли-
тыми сапогами.
— Как спалось? — спросил он, подходя.
Владлен Фомич внимательно посмотрел на него, и в
этом взгляде почему-то не уловил Тришканев обычного
дружелюбия.
— Неплохо, — коротко ответил геолог и стал расти-
рать полотенцем мокрую спину, бока, крутую волосатую
грудь, чуть подернутую жирком.
— А я, почитай, всю ночь глаз не сомкнул, — зато-
ропился Тришканев, заметив, что геолог собирается идти
в дом. — Чалдон какой-то в усадьбу забрался. — И он
начал рассказывать события ночи, увлекаясь и жестику-
лируя.
— А почему вы решили, что он хотел Ракету
украсть? — спросил Владлен Фомич с крыльца, глядя
на Тришканева сверху вниз.
— Так ведь... бывает у нас такое... Случается...
— Может, человеку просто переночевать нужно было,
постеснялся в дом проситься? — мимоходом бросил гео-
лог и, не дожидаясь ответа, скрылся в доме.
Степан Павлович недоуменно пожал плечами.
Телефон ожил вдруг после завтрака; Тришканев со-
бирался уже седлать Ракету, ехать на повреждение. Зво-
нили из города, проверяли слышимость. Оказывается,
устанавливали новую аппаратуру. Это обрадовало Триш-
канева, и он целый день охотно хлопотал по двору, по-
могал жене.
И все же в глубине души шевелились неясные сомне-
ния, и Степан Павлович помимо своей воли возвращался
к прошлой ночи. «Переночевать... А может, и не вор...»
На вечерней зорьке Владлен Фомич не зашел за ним,
17
как договорились, хотя Тришканев отчетливо слышал
хлопающие над озером выстрелы и в сумерки уже видел,
как геолог возвращался с охоты.
Владлен Фомич не пришел и за молоком; это насто-
рожило Тришканева. Он хотел даже заглянуть к геологу,
но, утомленный бессонной ночью, успокоенный звонком
из города, после ужина быстро сомлел, уснул — будто
провалился.
Открыл глаза лишь поздним утром.
— Фомич-то уехал, — ошарашила жена, когда он вы-
шел на кухню. — Я коров у колодца поила, гляжу —
грузовик подкатил...
— Как же это... и не попрощался, — растерялся
Тришканев.
— Подбег с ведерком за водой и — спехом-спехом:
«До свидания, Мария Сидоровна!» Я ему: «Зашли бы в
дом, с мужиком моим попрощались, присели бы на до-
рожку, как положено по русскому обычаю...» А он: «Не-
когда, да и, по правде говоря, нет желания!» — Она
округлила глаза и убавила голос, хотя, кроме них, нико-
го в доме не было: — С ним-то вместе хромой уехал, ви-
дать, тот самый, что к нам залез. — И добавила испуган-
ным шепотом: — Степа, а Фомич не заодно ли с этими...
ну, которые...
— Тю, дура баба! — обрезал Тришканев. — Сообра-
жаешь, что плетешь?
Весь день он места себе не находил, всякая работа
из рук валилась. А перед вечером отправился в степь за
коровами и, повинуясь непонятному, настойчивому вле-
чению, зашел в дом, где жил Фомич.
Его встретила гулкая нежилая пустота. На полу ва-
лялись клочья исписанной бумаги, обрывки чертежей,
круглые батарейки от электрического фонаря. Вид обо-
дранного, замусоленного жилья, хранящего недавнее че-
ловеческое присутствие, подействовал на Тришканева
угнетающе. Просто не умещалось в голове, как могло та-
18
кое случиться: жили бок о бок, ничего дурного не делали
друг другу, приятелями были... Не попрощался... А еще
обещал купить в Москве кожаное пальто...
Степан Павлович стал с придирчивой внимательно-
стью осматривать дом, чтобы обнаружить хоть какой-то
след того, второго человека, который, видимо, нашел здесь
приют, а потом уехал вместе с Фомичом. Поиски ничего
не дали, но то, что произошло ночью, внезапно открылось
ему совсем с другой стороны. «Может, и правда посте-
снялся?» — обескураженно подумал Степан Павлович.
Он опять плохо спал. Снова крутило суставы, снова
среди ночи всполошился Валет, и Тришканев вышел из
дома, прихватив двустволку.
На этот раз причиной беспокойства пса действитель-
но оказалась приблудная собака. Она тенью скользнула
вдоль ограды и скрылась в сухой осоке на озерном бе-
регу.
Для надежности Тришканев обошел двор и убедился,
что все в порядке.
Под широко распахнутым небом молчаливо стыла
степь. Окна дома, где раньше жил Фомич, блестели жел-
тизной, отражая лунный свет. За ними не было теперь
ничего, кроме пустоты, холода. Тришканев остро ощутил,
что геолог уехал далеко и навсегда; уехал к людям, ко-
торые его ждут. Это ощущение напоминало зависть. Так
же как и в прошлую ночь, рыжел за колодцем бугорок,
на котором тогда сидел и кашлял хромой. «Неужто по-
стеснялся? — вновь удивленно подумал Тришканев, чув-
ствуя, как тоскливый и ноющий холод поджимает серд-
це. — Неужто?»
Валет бегал по двору вдоль проволоки, царапая ког-
тями мерзлую землю, и надоедливо, бестолково лаял.
19
СЕНЬОР ДИ ВИЖЕЙРО
I
Имя его не упоминалось ни в «Истории средних ве-
ков», которую в то время мы проходили, ни в энциклопе-
дии, ни в словарях. Никто из нас не знал, в какое время
он жил, какой король тогда правил. Да это и не имело
значения. Сеньор ди Вижейро не зависел от времени и
королей, он мог появиться когда угодно, чтобы покарать
негодяя, помочь слабому, чтобы творить добро и справед-
ливость.
Мы все трое были беспредельно преданы ему. Стар-
ший из нас, Мишка, учился в седьмом классе и ближе
всех стоял к сеньору ди Вижейро. На скуластом Мишки-
ном лице уже пробивались редкие волоски; он срезал их
отцовской бритвой, но верхней губы не трогал — на ней
намечались усы. Младший брат его Стасик, такой же
худой и длиннорукий, лицом походил на мать — блед-
ную, тихую женщину. Мать их работала уборщицей, а
отец — слесарем-водопроводчиком. Он приходил домой
пьяный, пел «Яблочко» и пытался отбивать чечетку. Здо-
роваясь со мной, протягивал ржавую, заскорузлую руку,
говорил «вы». Потом начинал бушевать.
Мишка покрывался красными пятнами. Отец подносил
к его носу огромный кулак с выколотым якорьком и
хрипел:
— Мишк, а Мишк... мотри у меня.
Нередко из квартиры доносилась ругань, грохот стуль-
ев и детский рев — отец сокрушал все, что попадалось
под руку.
Кроме Мишки и Стасика, в семье было еще трое —
мал мала меньше. Мать не успевала перешивать на млад-
ших обноски старших. Мишка и Стасик могли гулять где
угодно и сколько угодно.
20
У меня братьев и сестер не было, а родители препо-
давали в техникуме. Когда, выполнив нудные домашние
задания, я выбегал во двор, мать предупреждала:
— Чтобы к десяти вернулся. И дальше двора — ни
шагу!
Каждый вечер, прежде чем лечь спать, я должен был
начистить кастрюлю картошки. На другой день еду гото-
вил тот из нас, кто раньше возвращался домой. В мои
обязанности входило выносить ведро с мусором и бегать
в магазин. Отчим часто читал мне нотации; голос его по-
скрипывал, бледно-голубые глаза смотрели в лицо холод-
но, цепко, точно хотели загипнотизировать.
Мать я любил и откровенничал с нею, но, когда лгал
отчиму, она сердилась, и они начинали поучать меня
вместе. Однако мать срывалась в те минуты, когда от-
чим хватался за ремень, кричала, чтобы он оставил, на-
конец, меня в покое. Начиналась ссора, мне жалко стано-
вилось плачущую мать и себя.
Зимой мы не могли собираться у Стасика и Мишки
из-за тесноты и пьяных выходок отца. Мы не могли на-
ходиться и у меня —- в чистой просторной квартире, где
из стеллажей строго смотрели учебники педагогики, за
дверью висел широкий офицерский ремень и скрипело в
кабинете по бумаге перо отчима. Мы облюбовали место в
подъезде под лестницей, там начиналась тайная наша
жизнь, светлая и свободная, в которую никто не вмеши-
вался.
Мишка умел рассказывать страстно и неутомимо.
Он уводил нас со Стасиком в неведомые дали, к белым
парусам придуманных им бригантин, в отчаянные при-
ключения. И тогда среди голубых гаваней, скалистых ост-
ровов, среди взмыленных от скачек лошадей возникала
великолепная, могучая фигура сеньора ди Вижейро в
развевающемся черном плаще. Мы вместе с ним охоти-
лись за пиратскими кораблями, в смертельных схватках
освобождали из трюма пленников, осаждали вражеские
21
крепости, устраивали засады в непроходимых лесных деб-
рях, устремлялись к новым и новым опасностям. Летом
в кустах на окраине городского парка мы дотемна фех-
товали деревянными шпагами, подражая ему. И даже
поклялись в братской верности друг другу, скрепив эту
клятву кровью.
Мы были преданными спутниками сеньора ди Вижей-
ро. Но, кроме того, — обычными городскими мальчишка-
ми. Поэтому любили ходить в кинотеатр «Пролетарий» и
есть мороженое перед началом сеанса; в жару наполняли
водой из колонок резиновые соски, что продавались в ап-
теке, и поливали друг друга тонкими струйками; мы лю-
били тир, качели и аттракцион «Быка за рога» в парке.
Все это стоило денег. Родители снабжали меня скудно —
чтобы не вырастить тунеядца. Что касается Мишки и
Стасика, то им вообще на своих родителей рассчитывать
не приходилось.
Жил в городе один-единственный человек, который
держал в своих набрякших конопатых руках все наши
удовольствия и выдавал их скупо — в обмен на металло-
лом. Этот сутулый старик с гладкой, будто вылизанной
лысиной имел фамилию Гутман и заведовал лавкой
«Утильсырье». И хотя Гутман в переводе с немец-
кого означает «хороший человек», был он настоящим
скрягой.
После того как мы вынесли со двора все мало-мальски
подходящее, основным местом наших промыслов стала
городская свалка. Чего там только не было! Блестящая
скрученная металлическая стружка, битые чугунные за-
слонки от плит, куски канализационных труб, обрывки
кабеля, старые медные краны — всякая всячина. Каждый
из нас нанизывал свою добычу на проволоку и нес к
Гутману. Лавка его, обитая листами кровельного железа,
помещалась в глухом переулке на окраине города, среди
низеньких одноэтажных домов с палисадниками. Она бы-
ла выкрашена суриком и завалена разным хламом.
22
От синего халата Гутмана пахло плесенью и ржавчиной.
Старик обычно сидел за колченогим дубовым столом, про-
ставляя химическим карандашом цифры в какие-то блан-
ки. На столе темнел небольшой железный ящик с деньга-
ми. Солнце, пробивающееся через единственное окно,
блестело на никелированном замочке ящика и лысине
Гутмана, повисшей над столом, как плафон.
Когда мы приходили, Гутман начинал разбираться в
наших находках, неразговорчивый и деловитый. Он,
конечно, знал всех нас в лицо, но всегда встречал
так, словно видел впервые. В лавке стояли большие весы
и маленькие, как в продовольственном магазине, но Гут-
ман предпочитал старинный медный безмен. Если мы
приносили какие-нибудь тяжелые штуковины, он взвеши-
вал каждую отдельно, щелкая костяшками счетов. Если
же в связках была мелочь — взвешивал чохом и выводил
среднее арифметическое лишь одному ему известным
способом. При этом рыжие ресницы его сосредоточенно
моргали, мясистый нос в прожилках бывал мудр и не-
уступчив. Безмен показывал фунты, мы прогорали из-
за них, потому что знали метрическую систему мер, ко-
торая печаталась на обложках тетрадей, и о фунтах не
имели понятия.
Каждый из нас шел к Гутману с надеждой, а уходил
обворованным, получая вдвое меньше того, что предпо-
лагал.
Гутман не выдавал нам никаких квитанций, и мы
точно знали, что он занимается махинациями. Один раз
даже видели подозрительных типов, которые принесли
ему какие-то детали с экскаваторного завода, и Гутман
отвалил им две сотни из своего ящика, не притронувшись
к безмену. Жил он недалеко от лавки, в кирпичном доме,
крытом оцинкованным железом. Дом прятался за не-
приступно высоким забором, а на калитке висела таблич-
ка: «Во дворе злая собака». Наверное, во дворе было мно-
го разного наворованного добра, раз Гутман прятался за
23
таким забором. Мы ненавидели Гутмана, он был похож
на ростовщика, которого однажды сеньор ди Вижейро
заставил раздать все награбленное добро беднякам.
П
Летом часто лежали мы в траве на речном берегу,
обсыхали после купания и смотрели в небо. Мишкин го-
лос звучал тихо, но торжественно, мы возносились на го-
рячие гулкие палубы бригантин, а желтые луговые люти-
ки, колыхаемое ветром, щекотали наши лица; вымысел
переплетался с явью. И река, настоящая река, которая
мирно струилась в нескольких шагах от нас, становилась
уже загадочной рекой из Мишкиного рассказа. Норови-
стая, как молодая лошадь, неслась она в неведомое по
песчаному руслу, и опасность таилась в ее омутах. И ког-
да Мишка вскакивал вдруг на ноги и с криком бежал к
обрыву, мы мчались следом, отталкиваясь от теплой пру-
жинящей земли, летели с трехметровой высоты к стре-
мительно приближающейся сверкающей ряби; река при-
нимала нас в свое прохладное лоно, несла вниз по тече-
нию — счастливых от сознания своей смелости и ловко-
сти. Ведь не было большего позора для человека, близ-
кого к сеньору ди Вижейро, чем слабость или страх.
Это был ничем не примечательный летний вечер.
Мы пришли на свидание с сеньором ди Вижейро, в даль-
ний угол двора. Но совсем другие приключения подстере-
гали нас.
У Мишки была рассечена губа. Заплаканный Стасик
шмыгал носом и старался не смотреть мне в лицо. Уже
несколько дней гостил у них родственник — высокий во-
енный с настоящим пистолетом, и из окон квартиры лете-
ли в тихие сумерки хриплые, нестройные голоса и песни.
— К черту, — сказал Мишка. — Мы решили бежать.
В тот вечер пьяный отец избил их ржавыми своими
кулаками.
24
Мишка стал рассказывать мне, что река Воронеж впа-
дает в Дон, а Дон в Азовское море. Он рисовал пере-
до мной бесконечные дали, наш белый парус на воде,
сочную зелень таинственных островов, океанские волны,
изборожденные кораблями путешественников и пиратов.
Стасик молчал и сморкался.
— Я уверен, что ты с нами, — сказал Мишка.
Я почувствовал, что подо мной затаилась пропасть, до
нее всего шаг. Я зажмурился, сделал его и полетел.
—• Да, — пролепетал я, — но у нас нет бригантины.
— Мы купим лодку, — сказал Мишка. — А деньги
возьмем у Гутмана.
И он подробно изложил мне свой план.
Ночью не спалось. Я знал, что такое хорошо и что та-
кое плохо — этому учили в школе и дома. То, что мы
собирались сделать с Гутманом, было плохо, очень плохо.
Но ведь он обворовывал нас. Он был злым ростовщи-
ком, и его следовало покарать во имя справедливости.
Тень сеньора ди Вижейро вырастала надо мной, благо-
словляя на это.
Я рассуждал о предстоящем путешествии, и мысли
мои не были ни глубокими, ни связными. В школе
я натренировался выучивать все, что требовали, во
думать самостоятельно не умел. В меня впихнули уже
довольно много знаний, но я не распоряжался ими, ни-
когда не применял их на деле. Они были сухими и без-
жизненными, как вязанка хвороста. Впереди нас троих
ожидало что-то таинственное, подернутое дымкой. Сквозь
нее я не мог рассмотреть подробностей и сопоставить
их — этому меня не учили. Я смутно чувствовал свою ви-
ну перед родителями, которые отдыхали тогда на Кав-
казе, и перед бабушкой, на чье попечение был оставлен;
старался найти себе оправдание. Я начинал думать о
том, что мать поступила со мной несправедливо — уеха-
ла с отчимом к морю, а меня оставила в городе... Ба-
бушку было жаль, она так заботилась обо мне и не сте-
25
сняла мою жизнь, лишь мягко журила, если поздно воз-
вращался. В конце концов я успокоил себя тем, что на-
пишу ей письмо.
Ill
Мы выбрали время полуденного зноя, когда пыльные
переулки на окраине города, разомлевшие от жары, бы-
вают тихи, безлюдны; когда в тени возле палисадников
лежат сонные собаки и ленятся лаять, потому что дыха-
ние у них частое, с языков каплет слюна, и они думают,
наверно, только о том, как бы избавиться от косматых
своих шкур.
Мы со Стасиком тащили две связки металлолома, на-
спех собранного на свалке. Мишка шел впереди и при-
держивал рукой карман брюк. В нем лежал настоящий
пистолет и бил Мишку по ноге.
В переулке было пусто, возле лавки «Утильсырье» —
ни души.
Гутман, как всегда, сидел за столом. Он придирчиво
осмотрел наши связки и стал взвешивать — в них не
было в общем ничего стоящего.
Гутман моргал рыжими ресницами и выводил свое
среднее арифметическое.
У меня дрожали колени, руки стали липкими, голова
пылала, точно под увеличительным стеклом.
Гутман достал из стола ключик на замусоленном
шнурке, открыл ящик с деньгами.
На носу у Стасика блестели капли пота — плоские и
круглые.
Мишка стоял возле вороха металлолома, держа руку
в кармане.
Гутман скорчил брезгливую гримасу, наклонился над
столом, отсчитывая мелочь.
— Руки вверх! — сказал Мишка и наставил на Гут-
мана страшное дуло настоящего пистолета.
26
У Гутмана выпала искусственная челюсть и розовым
полумесяцем закачалась на столе. Его конопатые руки с
грязными ободками вокруг ногтей, руки, которые воро-
вали наши радости и удовольствия, поплыли вверх...
— Дети... што вы делаете... ошторожнее, — шепеля-
вил Гутман, — он может выштрелить... — верхняя губа
его морщилась и западала в рот.
Из соседнего двора вышла наседка с цыплятами.
Сердце мое испуганно подпрыгнуло и затряслось в
груди.
— Молчать, негодяй, — прошипел Мишка Гутману, и
на щеках его выступили желваки.
Гутман выпучил глаза, беззвучно шамкая ртом.
Стасик стоял будто одеревеневший.
— Быстро! — приказал ему Мишка.
Стасик с трудом оторвал от пола чугунные ноги, не-
уклюже метнулся к открытому ящику. В дрожащих руках
его мелькали красные, зеленые, рыжие бумажки. Он ком-
кал их и запихивал в карманы.
Мы бежали долго. Рубашки прилипли к спинам, горя-
чая пыль вырывалась из-под ног. Гутман не преследовал
нас и даже не кричал — боялся настоящего пистолета.
Но мы тоже боялись Гутмана и мчались во весь дух.
Собаки с ленивым неудовольствием провожали нас взгля-
дами.
Мы никого не встретили. Сам сеньор ди Вижейро по-
кровительствовал нам в этом деле.
IV
Все остальное было сумбурно, почти нереально — со
мной и не со мной.
За обедом бабушка сказала, что у меня жар, прикос-
нувшись ко лбу холодной шершавой ладонью.
У входной двери прозвенел звонок, и в квартире по-
явился наш участковый в беспощадно синей форме.
27
Он вел меня вниз по лестнице, больно держа за руку.
Бабушка причитала, цеплялась за меня и пыталась всу-
нуть под мышку термометр.
Меня везли куда-то в милицейской «раковой шейке»,
ее подбрасывало на выбоинах. В душном кузове вместе
со мной ехал строгий неразговорчивый милиционер.
Я сидел на жесткой скамейке, отполированной штанами
настоящих преступников, и в решетчатом оконце мель-
кали ветви тополей.
В пахнущей недавним ремонтом комнате милиции
потупившись сидели Мишка и Стасик. Я почувствовал
своим боком острый Мишкин локоть. Он дрожал.
Нас допрашивали, вопросы хлестали по кровной на-
шей верности друг другу. Мы не сознавались, кто был за-
чинщиком. Тогда вошел старик Гутман в белом чесучо-
вом костюме и показал на Мишку.
Появились откуда-то загорелые мои родители. Мать
прикладывала к глазам носовой платок. Отчим тряс меня
за плечи и шептал:
— Ты понимаешь, что ты натворил? Я ведь педагог!
Мать плакала, прижимала меня к себе. Слезы кати-
лись по ее щекам, смывая пудру, и падали на мой заты-
лок.
— Как же это случилось, сынок? — восклицала
она. — Как же?
Я чувствовал себя таким виноватым перед ней, не хо-
телось жить...
— ...Встать, суд идет! — Эта фраза ударила в низкий
потолок зала суда, разбилась о него, рассыпавшись по
рядам, и все встали. В зале было душно, собралось много
народу — из-за нас. Все были свободны и в любой мо-
мент могли выйти на зеленую улицу из этого затхлого
сумрака. А мы сидели на скамье подсудимых, охраняемые
милиционерами.
Худой кадыкастый судья держал перед глазами по-
драгивающий лист бумаги, шевелил тонкими губами. Сло-
28
ва падали на наши головы, неживые и правильные, как
кристаллы.
Окаменевшие мои родители сидели в первом ряду.
Перед столом, накрытым красной скатертью, говорили о
нас по очереди разные люди, родители, учителя. Нас мо-
тало из стороны в сторону, укачивало, сбрасывало в безд-
ну.
Гутман рассказывал, размахивая белыми крыльями
широких рукавов, как мы напали на него, и торжествовал
победу.
Полный прокурор в очках обвинял нас в черной
неблагодарности к обществу, которое дало нам все;
омут смыкался, мы начинали тонуть, опускаться на
дно, захлебываясь и тяжелея...
Нас защищал большой и добрый адвокат в сером ко-
стюме с двумя ромбиками на пиджаке. Он упрекал на-
ших родителей, говорил о безнадзорной жизни городских
послевоенных дворов; мы медленно всплывали наверх...
Суд удалился на совещание, и в зале загомонило без-
зубое старушечье любопытство.
Мы прошли пахнущую канцелярией беспросветность
следствия и суда, сохранив свою сокровенную тайну —
сеньора ди Вижейро. Имя его не попало в судебные про-
токолы. Но сеньор ди Вижейро умер в тесном сумраке
зала суда. А вместе с ним навсегда исчезли наши бело-
снежные бригантины и таинственные острова.
ЯША-ДУРАЧОК
I
Летом было хорошо. Летом Яша ночевал не в бане,
пропахшей дымом и плесенью, а на сеновале у старухи
Гавриленковой, которая то ли из жалости, то ли от оди-
ночества несколько лет назад приютила его.
На заре он слышал, как старуха доила в сарае корову,
тугие струйки Молока били в подойник. Звук этот по-осо-
бенному тревожил, прогоняя сон. И если бы Яша был та-
ким, как все люди, вспомнил бы, наверное, что давным-
давно, до войны, тоже спал он на чердаке хаты в сене и
просыпался, когда мать начинала греметь подойником.
Но Яша не умел вспоминать...
Случилось это зимой 1943 года, когда немцы расстре-
ляли на его глазах отца с матерью, и Яша — в одних нос-
ках да легкой ситцевой рубашонке — побежал, оглушен-
ный выстрелами, от родной хаты по бесконечной снежной
белизне поля, побежал, ничего не чувствуя и не сообра-
жая... Теперь он был «убогим», слободским дурачком, ка-
кие есть почти в каждой деревне.
Он оставлял сеновал после того, как, тяжело и глухо
протопав, выходила со двора корова, подгоняемая стару-
хой Гавриленковой. Усевшись на карнизе и спустив на пе-
рекладину лестницы босые ноги, громко зевал, раздувая
широченную грудь, скреб бока, долго смотрел на позоло-
ченные ранним солнцем сосны, озерную гладь, матово
проблескивающую сквозь утренний туман, и открытое,
простодушное лицо его, помеченное уже первыми морщи-
нами, щурилось в блаженной улыбке.
— Долго спишь, квартирант, — говорила старуха, воз-
вратившись во двор с хворостинкой в руке.
— Ага, долго, — послушно соглашался Яша. — Долго
сплю. Долго. — И спешно слезал на землю.
30
Иногда старуха выносила ему кружку парного моло-
ка. Яша пил торопливо, большими голодными глотками
и благодарно повторял, вытерев рот рукавом несвежей
рубахи:
— Спасибо... за ето спасибо...
Старуха вздыхала и шла в хату, где ждали ее каждо-
дневные дела и заботы. В совхозе она уже не работала
по старости, и труды ее, по сути дела, сводились к тому,
чтобы прожить: вовремя посадить, прополоть огород, за-
готовить сено, дрова к зиме, убрать до мороза картошку...
Каждый день ее заполнен был до отказа, и в этом заклю-
чалось свое счастье — ведь с детства не привыкла сидеть
без дела.
А Яше работать нельзя было, хотя в рослой, плечи-
стой его фигуре силы, казалось, было на двоих. Однаж-
ды, когда старуха отлучилась со двора, Яша взялся ко-
лоть дрова. Легко и азартно махая топором, быстро спра-
вился с несколькими ольховыми колодами, потом вдруг
повалился на землю, катаясь в припадке и обхватив ру-
ками голову. Кое-как отходила его соседка Марья Пет-
ракова. Вечером Марья сплетничала с бабами: Гаврилен-
кова-де, мол, устроилась что надо — нашла себе бесплат-
ного батрака. После этого старуха перестала с Петрако-
вой здороваться, а Яше ничего не разрешала делать по
хозяйству.
Почти целыми днями сидел он на согретых солнцем
бревнах, сложенных у двора. Слободские хаты, крытые
дранью и щепой, выстроились по берегу озера, отгоро-
женные от него редким сосняком. Улица была видна
Яше из конца в конец, и он безразлично наблюдал, как
вдали переваливали через мост груженые лесовозы, ба-
бы ходили с ведрами к колодцу, разъезжали на зеленых
совхозных мотоциклах — «Ижах» — мужики...
Огромное озеро блестело на солнце ярко и празднич-
но, а лес на противоположном берегу сливался в сплош-
ную темную полосу, подернутую синевой. Под зелеными
31
островками таились рыбацкие плоскодонки; на пляже
было шумно.
Яша боялся беспредельности воды, но его манили
людские голоса и смех на берегу. Крадучись шел он че-
рез сосняк к высокому обрыву, смотрел вниз, спрятав-
шись за пахнущий смолой ствол. На желтом песке заго-
рали отдыхающие в слободе городские женщины. Яша
подсматривал пугливо, широко открыв рот; сердце его
колотилось часто и глухо, воздуха не хватало, все плыло
перед глазами.
Как побитый, слонялся он среди кустов, собирая пу-
стые бутылки. Потом шел кормить белку. Насаживал на
сучок дерева сосновую шишку, садился неподалеку и
ждал.
Белка высовывала из дупла шуструю мордочку,
быстро сбегала вниз по стволу, распушив хвост, и, усев-
шись на сучок, начинала потрошить шишку.
— Ешь, белочка, ешь, — приговаривал Яша и улы-
бался.
Белка часто-часто работала челюстями, поглядывая
на него блестящими черными глазками.
— Теперь ты не голодная, — говорил Яша. Домой он
возвращался довольный, размахивал руками, беседуя сам
с собой.
К полудню у Яши начинало сосать под ложечкой, и
он отправлялся в центр слободы, к голубому ларьку «Пи-
во-воды».
На обочине дороги стояли пыльные усталые лесо-
возы; мужики тянули пенистое пиво. Яша некоторое
время отирался около них, с завистью смотрел, как ходят
потные небритые кадыки, в надежде, что кто-нибудь
узнает его и угостит. Потом сдавал собранные на берегу
бутылки и шел через улицу — в столовую.
Каждый месяц получал он пенсию, но никто не знал,
как распоряжался Яша своими деньгами. Председатель
сельсовета несколько раз предлагал старухе Гавриленко-
32
вой взять над ним опекунство, та все не решалась, а по-
сле случая с Петраковой отказалась наотрез: «Сама ста-
рая, и деньги его мне не нужны. Пускай живет у дворе,
как жил, я не гоню».
В столовой бойкая молодая буфетчица выдавала ему
талончики на котлету и чай. А пока Яша рылся в карма-
нах, очищая от хлебных и табачных крошек медяки, го-
ворила, весело подморгнув судомойке:
— Жениться тебе надо, Яша. Надоело, поди, в столо-
вую ходить. Жена бы тебе и борщик, и яишенку, и что
хошь...
— И женюсь, — уверенно говорил Яша. — Женюсь.
— На ком же?
— Не скажу.
— Ой, Яшка! — прыскала буфетчица. — Гусь огня-
ный! Уж не на дочке ли хозяйки твоей?
Яша сконфуженно краснел; смеялись официантки, го-
готали промасленные шоферы.
Случалось, подвыпившие мужики приглашали Яшу к
своему столу, угощали пивом, одобрительно похлопывали
его по могучей спине. Яша по-детски улыбался и поте-
шал их тем, что, захмелев, нес всякую околесицу. Кто-
нибудь неизменно приставал к нему: «Спой! Ну-ка ж
спой!» Яша становился серьезным, и затягивал роднико-
вой чистоты голосом:
Ой да заблудилась красна девка
у густом лесочку,
стала перевозчика гукать...
Он пел, как перевозчик красну девку «заманил», ви-
ном-медом угостил. Голос его дрожал, рвался, широко
открытые глаза влажнели, и освещалось внезапной кра-
сотой бледное курносое лицо, когда Яша выводил:
Лучше б я в лесочку заблудилась,
чем с тобою полюбилась...
33
И переставали ухмыляться мужики, подталкивая
друг друга локтями, — диковинная Яшина песня сковы-
вала лица и делала фальшивыми улыбки.
Не любил Яша детей. Они не упускали случая, чтобы
подбросить ему под ноги раздавленную машиной кошку
или курицу.
Он трясся и кричал — боялся крови. А им интересно
было, что он — такой большой — убегает от них.
fl
Лето хорошо было еще и тем, что приезжала в слобо-
ду отдыхать младшая дочка Гавриленковой. К ее появ-
лению старуха мыла и скребла в хате, стирала на озере
дерюжки, половики.
— Катю жду, — сообщала она соседкам.
Услышав это, Яша становился суетливым, взбудора-
женным, ему не сиделось уже на бревнах, он топтался во
дворе, не зная, куда себя деть. Потом уходил. Подолгу
сидел на ступеньках столовой, напротив остановки город-
ского автобуса. Сердобольные старухи совали ему монет-
ки, думая, что собирает милостыню.
Автобус останавливался, подняв белесую пыль; с клет-
чатой хозяйственной сумкой выходила из него Катя. Яша
подбегал, дрожащими руками выхватывал сумку.
— Яша? Ты что тут делаешь? — удивлялась она.
— Тебя ветрел. Ветрел, — радостно повторял Яша.
Катя плыла по главной слободской улице в босонож-
ках на высоком каблуке, короткой юбке, обтягивающей
сильные, полные ноги, — по-городскому чистая, холеная;
слободские парни даже присвистывали, провожая ее
взглядами. Яша гордо шел рядом, расправив плечи, при-
глаживал рукой непослушные волосы.
Катя с утра до вечера пропадала на озере, играла в
волейбол, каталась на лодке. Яша не ходил больше на
берег и не подсматривал из-за сосны. Он бродил по ули-
34
це, собирая окурки, сидел на бревнах, флегматично ку-
рил. Что-то осмысленное появлялось в его застоявшихся
голубых глазах...
Старуха Гавриленкова частенько уходила с Катей
«в ягоды» на другой берег озера, где песчаные гряды то-
порщились острыми зубцами сосен. Яша увязывался с
ними. Он хорошо знал все ягодные места, сновал по лесу
возбужденный и деловитый; забравшись в чащу, громко
звал Катю. А когда она подходила, указывал на поляну,
усеянную черникой:
— Это я нашел. Я.
— Ты молодец, Яша, — улыбалась Катя. И он, счаст-
ливый, убегал дальше, ломясь через кусты.
По вечерам Катя уходила на танцы в слободской
парк. Яша подкрадывался к танцплощадке и, прильнув
к реденькому заборчику, следил, как кружится Катя в
вальсе, откинув чуть назад красивую темноволосую го-
лову. Кто-нибудь обязательно провожал ее домой, а Яша
плелся сзади, поодаль, чтобы не заметили. Но был слу-
чай, когда он подбежал к парню, стоящему с Катей у ка-
литки, закричал на него, трясясь как в лихорадке:
— Не стой тут! Не стой!
И Катя, всегда мягко обходившаяся с Яшей, как с
больным, едва успокоила его.
А еще бывали ночи, которые никак не давали Яше
уснуть. Он ворочался, вздыхал, тяжело и непонятно ста-
новилось у него на душе. Яша спускался с сеновала, роб-
ко стучался в пожелтевшее от лунного света окошко
веранды, на которой спала Катя. В полуоткрытой двери
появлялось смуглое ее лицо.
— Ходи сюда., ходи сюда, — испуганно звал Яша.
— Чего тебе? — спросонья, с едва сдерживаемым раз-
дражением сппашивала Катя, придерживая одной рукой
дверь, а другой прикрывая вырез белой сорочки.
Яша сопел, переминался с ноги на ногу, глухо просил:
— Дай мне кота, я мышей боюсь... Я мышей боюсь...
35
Ill
Любил Яша праздники, свадьбы и поминки, потому
что все ходили тогда пьяные, добрые, часто с ним заго-
варивали, иногда давали даже выпить. Но лучше всего
бывало, когда справлялись поминки в хате Гавриленко-
вой. Старуха тогда накрывала в горнице составленные в
ряд столы, перевешивала со стены в красный угол увели-
ченный портрет мужа под стеклом, и он отсвечивал там,
как икона. Пахло душистой кутьей и самогонкой.
Происходило это в начале июня, когда на свежую
весеннюю зелень неслышно опускалось лето и веяло
влажным теплом от просыхающих заливных лугов. При-
ходили нарядные гости в черных плюшевых жакетках,
цветастых платках, выходных костюмах, пахнущих наф-
талином. За столом поначалу сидели все натянуто, как
перед фотоаппаратом. Дед Юхим, брат старухи Гаври-
ленковой, бывший партизан, поправлял обвислые проку-
ренные усы, поднимался со стаканом в руке:
— Ну, выпьем за помин его души, Степан Андреича...
Отвоевал все сполна, царствие ему небесное...
Пили кто водку, кто портвейн, степенно жевали
кутью. Для порядка еще два-три мужика постарше, от-
кашливаясь и запинаясь, провозглашали «за помин», все
опрокидывали стаканы и рюмки разом, не чокаясь, в
сдержанном молчании закусывали. Так полагалось вести
себя на поминках.
Старуха Гавриленкова приносила Яше на кухню
яичницу с салом, холодец, стакан водки. Он торопливо
выпивал и набрасывался на еду.
Гости между тем начинали пить вразнобой, в горни-
це все оживлялся и густел гомон; мужики снимали не-
привычные пиджаки, расстегивали кофты молодухи.
И когда племянница Гавриленковой Шурка, совхозный
зоотехник, — опять же для порядка — бойко предлагала:
— Выпьем за упокой души дядюшки моего, пожил,
36
сколь мог, — глаза ее блестели почти озорно и пострели-
вали на молодых шоферов.
Через некоторое время по столу гулял уже невесть
откуда взявшийся зеленый чайник, передаваемый из рук
в руки, мутная синеватая самогонка лилась в граненые
стаканы. Мелькали ножи, вилки, качались раскраснев-
шиеся лица. За столом толклась хмельная неразбериха.
— Раньше что нас тормозило? Налоги, — доказывал
кому-то бухгалтер Михеев, худой, желтый, в черном
бостоновом костюме и при галстуке. — Материального
стимула не было.
— Понятно, от этого одно недовольствие, — неуверен-
но и уважительно поддерживали его.
Спорили шоферы, обсуждая достоинства новых грузо-
виков, недавно полученных совхозом.
Разомлевшие молодухи шушукались о чем-то своем,
прикрывая рты широкими ладонями.
Из красного угла смотрел на все это застывший, отре-
тушированный покойный муж старухи Гавриленковой с
пририсованным галстуком; то, что делалось за столом,
уже не имело к нему никакого отношения. Никто не по-
минал больше, что воевал он на Курской дуге, попал в
плен, домой вернулся изуродованный, с отбитыми легки-
ми — не жилец. Прошлое отходило все дальше, забыва-
лось. Жизнь шла своим чередом, людей занимали тепе-
решние заботы.
С кухни тупо наблюдал за гостями Яша, сытый,
разморенный непривычным обилием пищи, чужой среди
людских забот и разговоров.
Под конец о нем непременно вспоминали. Наступал
момент, когда гости хотели как-то развлечься, поколо-
бродить. Но плясать и играть песни нельзя было — по-
минки как-никак. Тогда-то и тащили Яшу к столу:
— Выпей с нами!
Яша выпивал, польщенный тем, что столько людей
разом обращали на него внимание.
37
— Пляши! — кричали мужики.
— Что вы, лешие, — поминки ведь, — одергивал кто-
пибудь из баб.
— Ему можно! — горланили мужики. — Пляши, Яш-
ка, мертвому мертвое — живому живое!
Его подталкивали на середину горницы. Неумело то-
поча по выскобленному полу старыми ботинками с от-
стающей подошвой, Яша подпрыгивал, махал руками,
будто собираясь взлететь. Гости подбадривали, хлопая в
ладоши, он кружился и приседал, виновато, бессмыслен-
но улыбаясь...
А когда к вечеру старуха уходила провожать гостей
и солнце плескало гаснущий багровый свет на портрет
покойного Гавриленкова, так что уже невозможно было
разобрать его лица, Яша, оставшийся в горнице один,
раскачиваясь на скамейке и запрокинув льняную голову,
заводил непонятную песню без слов, пронизывающую,
как вскрик.
СИНЬКОВ И ФАЙЗУХАНОВ
Синьков неловко выбрался из палатки-гималайки.
Длинно и сладко потянулся, вдохнув приятную, отдаю-
щую запахом трав свежесть полдня.
Березняк, покрывающий гриву, плавал в прозрачном
мареве.
Лагерь давно уже опустел, лишь возилась у костра
экспедиционная повариха.
На секунду Синьков испытал нечто вроде зависти к
тем, кто отправился на поиск, но легко успокоил себя: в
такую жару здесь, конечно же, намного приятнее.
За гривой ярко блестело озеро в окружении камышей,
дальше расстилались заливные луга, березовые колки, за
которыми лежали такие же озера, луга и перелески —
неоглядная, горячая от июльского солнца Барабинская
лесостепь.
Ощущение этого простора, свободы придало Синько-
ву бодрости; наскоро сделав зарядку, прихватив полотен-
це и мыло, он побежал к озеру.
Расчесывая перед зеркальцем влажные волосы и не-
давно отпущенную бородку, он остался вполне доволен
собой. Бородка придавала Синькову вид настоящего по-
левика.
Повариха собрала ему поздний завтрак.
Он уже пил чай, когда между берез мелькнула сире-
невая майка Валерки Файзуханова.
— Здорово, — сказал Валерка, протягивая Синькову
темную ладошку.
— Привет, — ответил Синьков и бросил поварихе: —
Подай-ка гуляша, мой друг Файзуханов пришел.
Валерка взобрался на скамейку, свесив босые ноги.
— А где ваши? — спросил он.
— Уехали в маршруты, — ответил Синьков.
39
В карих татарских глазах Валерки промелькнула подо-
зрительность.
— Все уехали, а вы почему нет?
— У нас, геологов, так принято, — пояснил Синь-
ков. — Каждому свои обязанности. И в то же время —
один за всех и все за одного. Соображаешь?
Валерка утвердительно кивнул и придвинул к себе
миску.
Было видно, что есть ему хочется, но держался он с
непроницаемым восточным достоинством.
— И все же вы больше всех сидите в лагере, — ска-
зал он. — Начальнику так положено?
Валерка был уверен, что Синьков здесь самый глав-
ный человек. Его борода, внушительная фигура и щед-
рость как нельзя лучше совпадали с представлениями
Файзуханова о геологе.
— Разумеется, — ответил Синьков. — Начальник ведь
за всех должен думать. — И, перехватив на себе насмеш-
ливый взгляд поварихи, перевел разговор. — Ну, чем за-
нимался сегодня?
Валерка уже склонил над миской коротко острижен-
ную голову со следом лишая на макушке.
— А ничем... — ответил он, уплетая макароны. —
Гусей отогнал к озеру, полы вымыл... Мамка нынче на
прополке.
Синьков знал, что Валерка живет с матерью в татар-
ской деревне Аскерово на противоположном берегу озе-
ра, что он умеет готовить щи, пришивать пуговицы и да-
же доить корову.
Конечно, появление геологов на гриве было для Фай-
зуханова большим событием, и он — то один, то с друзья-
ми — каждый день прибегал в лагерь.
— У меня есть предложение, — сказал Синьков. —
Давай-ка порыбачим.
Они расположились с удочками в укромном заливе, за-
щищенном камышами. Под невысоким обрывчиком лежа-
40
ло темное глубоководье, самое подходящее место для лов-
ли окуней.
Вытащили по нескольку рыбешек, и вскоре клев пре-
кратился.
Разомлевшее озеро было неподвижно. Казалось, оно
изнывало от зноя, прогретое до самого дна, и рыба пря-
талась где-то в омутах, совсем равнодушная к наживке.
Лишь глупые мальки доверчивыми стайками ходили
у берега да забавлялись поплавками, пуская по воде
круги.
Синьков отвел глаза от блестящей водной глади и
поймал на себе восхищенный Валеркин взгляд.
— Трудно стать геологом? — спросил Валерка.
— Конечно, — ответил Синьков, положив удилище
и присаживаясь на траву. — Много нужно знать, а для
этого — хорошо учиться. Учиться упорно и терпеливо...
— А правда, что геологи могут неделю выдержать
без пищи?
— Правда. Геологи — люди, сильные духом.
— А вы были в пустыне?
— Конечно.
Ну и как там?
Жарко... песок...
— И верблюды?
— И верблюды. Верблюд — корабль пустыни.
По камышам легко прошелестел ветерок и стих.
Изумрудная стрекоза уселась на поплавок.
— Во, нашла необитаемый остров! — засмеялся Ва-
лерка. — А вы были когда-нибудь на необитаемом
острове?
— Много раз, — ответил Синьков.
— А он большой?
— Острова разные бывают...
— А что вы у нас ищете?
— Породу всякую... минералы. Разные полезные ис-
копаемые.
41
— Как же вы их находите? — поразился Файзуха-
нов. — Они же под землей!
— Мы, геологи, насквозь все видим, — усмехнулся
Синьков.
Клев возобновился. Снимая с крючка очередного оку-
ня, Синьков подумал, что на ужин с приятелем-шофером,
как обычно, они сварят уху. Он представил, как будет
потрескивать костерок под котелком, как уютно будет у
огня в сгущающихся сумерках...
Синьков закурил, наслаждаясь теплым солнечным
спокойствием, столь приятным после городской сутолоки.
«За такое люди деньги платят», — подумал он, чувствуя
умиротворенность, полное согласие с самим собой. Удач-
ную он подыскал на этот раз работу, ничего не скажешь...
Сейчас вот ловит рыбку, а ему «капает» зарплата с над-
бавкой да еще полевое довольствие. И семье послать есть
чего, и на мелкие расходы остается.
— Отгадай загадку, — обратился Синьков к Валер-
ке, — в углах комнаты сидит по кошке, и перед каждой
кошкой — по три кошки. Сколько всего кошек в ком-
нате?
Валерка наморщил смуглый лоб.
— Семь... — неуверенно произнес он.
— Неправильно, — сказал Синьков.
Валерка растерянно хлопал глазами.
— Четыре кошки... перед каждой три кошки... — при-
читал он с видом утопающего.
Синьков пришел на помощь:
— Очень просто: всего четыре кошки. Ведь каждая,
сидя в углу, видит трех остальных.
Валерка подавленно молчал.
— Все вы знаете, — сказал он с завистью. — В шко-
ле небось одни пятерки получали.
— Разумеется, — легко согласился Синьков.
— Ив институте?
— И в институте, — нехотя ответил Синьков.
42
— А я в техникум пойду, — сказал Валерка. — Ин-
ститута мне не видать...
— Почему?
— Мамке помогать нужно. Сейчас ей сорок восемь,
а пока десять классов кончу — будет пятьдесят три...
На институт пять лет кладите... Что же ей, одной пен-
сией жить?
Солнце уже клонилось к лесу.
Они смотали удочки и выкупались.
Валерка побарахтался у берега, а Синьков резво по-
плыл в молочно-теплой воде на середину озера.
На берег он вышел, часто дыша, наскоро вытерся
майкой и стал одеваться.
Валерка смотрел на него во все глаза.
— Хочу выучиться на геолога, — серьезно сказал
он. — Как вы.
Синьков понял, что это закономерный итог их друж-
бы, и был даже несколько польщен.
— Ох и нагорит мне от мамки, — спохватился Ва-
лерка, вытаскивая из воды жиденький свой кукан с оку-
нями. — Корову встретить не успею.
Они поднялись к лагерю.
В березняке, на обычном месте, уже стояли три запы-
ленных грузовика. За столом ели, позвякивая ложками,
вернувшиеся из маршрутов геологи.
Начальник экспедиции отчитывал кого-то густым не-
довольным басом.
Геологи оживленно обсуждали какие-то юрские отло-
жения, синклинали и данные геофизиков.
Сопровождаемый Валеркой, Синьков поспешно скольз-
нул мимо них, боясь попасть начальнику «под горячую
руку».
Но тот остановил его и принялся распекать за то, что
не догадался выбросить на солнце спальные мешки; в экс-
педиции все, даже завхоз, должны проявлять инициативу,
а не просто выполнять свои обязанности «от сих до сих»...
43
Синьков многословно оправдывался, обещал испра-
виться...
— Вот, брат, так у нас... —- сказал он Валерке уже
возле палаток, пытаясь обрести прежний шутливо-уверен-
ный тон. Но вышло фальшиво, и Синьков замолчал, не-
ловко кашлянув.
—- Ты... вот что, — сказал он минуту спустя и протя-
нул Валерке свой улов. — Забери-ка. Для мамки... Ска-
жи — от геологов... Чтобы не ругалась.
Файзуханов стоял потупившись и разминал ногой
пушистый одуванчик.
СВАДЬБА
Свадьба шла полным ходом. Уже заметно убавилось
молодое вино в длинногорлых четвертях. Вечер сменился
ночью, теплой и густой, пахнущей морем и степной по-
лынью. Луна серебрила станицу вкрадчивым светом, но
во дворе Ющенков его забивали электрические лампочки,
висящие над праздничным столом. Вокруг них толклись
ночные бабочки, от голов качались всклокоченные тени,
а яблони проступали из темноты неожиданно яркой зе-
ленью ветвей.
Недоеденная закуска лежала на тарелках, давно осты-
ла жареная осетрина, сытые гости спели не одну песню.
И тут сказались на Матрене предсвадебные хлопоты: со-
млели руки, отяжелела голова. И все настойчивее стано-
вилась мысль, которую приглушала последние дни: же-
нитьба сына не такая, ой не такая, как мечталось...
Приемщица рыбпункта Галка Коваленко в белом под-
венечном платье сидела во главе стола возле Сашка, за-
ботливо укрытая его пиджаком.
— Сынок, не простынь, — тихонько надоедала
Матрена.
Он только отмахивался, а мать в душе укоряла
невестку: хлопец распаренный, от Азова ветром потя-
нуло. А Галка и не побеспокоится, сидит как прин-
цесса.
— Тхали казаки от Дону до дому... —
голосила худая Коваленчиха и тоскующими глазами
смотрела на дочь:
ГПдманули Галю, забрали с собою...
На свадьбе Коваленчиха была одна, мужик умер два
года назад, и там, где полагалось бы ему сидеть за сто-
45
лом, расположился с женой младший брат Матрены Жор-
ка по прозвищу Морская Душа.
Ой ти Галю, Галю молодая,
По1хали з нами, з нами, козаками... —
с готовностью подхватил Жорка, тараща слипающиеся
глаза и вскидывая голову.
«Как же, подманишь... — про себя рассуждала
Матрена. — Такая сама кого хочешь подманит...» И в ко-
торый раз взгляд ее останавливался на длинном бело-
брысом Юрке Ольховом, что выпивал с дружками в дру-
гом конце стола. «Зачем она пригласила его? Совсем со-
вести нет», — упрекала невестку.
Сашко пел, раскачиваясь, обнимал Галку рукой, на
которой выколото было странное, непонятное для Матре-
ны слово Sever.
Неприметный ссутулившийся Петро тихо сидел рядом
с Матреной, со счастливой улыбкой смотрел на сына и
невестку. И слеза пробивала его, когда вости провозгла-
шали «за родителей».
Праздником окончательно завладела молодежь. Вклю-
чили радиолу, пронзительно громкая музыка полоснула
го двору. Хлопцы и девчата начали танцевать, чудно раз-
махивая руками.
Матрена сидела, обхватив подбородок коричневой ла-
донью, и только качала головой...
Разве так веселилась она в молодости? Какие вечер-
ки собирались, какие песни пели... А возвращались из го-
стей с отцом-матерью да Жоркой, затягивали «По за гаем
зелененьким» — вся станица знала — Ющенки идут. Та-
кого чистого, как у Матрены, голоса не было ни у кого.
Не красотой приворожила когда-то Петра. Статный, ку-
черявый был парубок — Сашко весь в него. Война съела
Петрову силушку, да и годы: вон как согнуло. Матрена
поспешно смахнула слезу концом косынки.
— Ты шо, Мотя? Що зажурилась? — перегнулся к ней
46
через стол Жорка и перестал в такт музыке размахивать
вилкой. — Молодежь! весело оскалил он зубы. — Эх,
годков бы двадцать скинуть, едрена копоть!
От слез у Матрены поплыло перед глазами шумное
толковище танцующих, в котором белыми пятнами тре-
пыхались платье невестки и рубашка Юрки Ольхового.
Матрена дрогнула плечами и закрыла глаза рукой. Вер-
тит хвостом перед своим ухажером. Гостей бы постесня-
лась. А Сашко... Доверчивый, ничего не замечает...
Жорка подсел к ней, дохнул в ухо:
— Чего ты хочешь? Разве не живем? На столе всего
полно, перед людями не стыдно... Смеяться надо, не пла-
кать! Что — голод или война? Жизнь! — убеждал он.
Жорка, Жорка — Морская Душа... На флоте всю вой-
ну отвоевал, теперь телом высох, и лицо загорелое в сет-
ке морщин, а все такой же, как в парубках. Душа на-
распашку, всему рад: что солнышко светит, что винцо в
погребе не переводится. Всегда под хмельком, и, кажется,
легко живется ему, хотя бригадой рыболовецкой коман-
дует, да и семья по теперешним временам немалая —
трое детей.
Нет, Матрена так не может. Ей ко всему приглядеть-
ся надо, разобраться.
Конечно, молодые ничего в жизни не видели. И не
дай бог пережить то, что они с Петром пережили. Но вот
хочет Матрена понять ее, эту молодежь, которая на Саш-
ковой свадьбе веселится, невестку свою понять хочет.
Такая же загадка, как слово Sever, что появилось на ру-
ке сына после армии.
Ведь вся станица знала — Галка нареченная Сашко-
ва. А как вела себя, когда в армию ушел? Разве так
ждут? То в колхозном клубе среди парней крутится, то
трясется в заграничной танцульке в туристском лагере
на берегу.
А главное — слишком уж часто видели ее с Юркой
Ольховым. Слухи пошли по станице^ людей совестно ста-
47
ло Матрене. И когда сын вернулся из армии — все вы-
ложила как есть. Не послушался: «Ерунда это, бабьи
сплетни». Дите и есть дите...
Невольно вспоминает Матрена, как ушел Петро на
фронт, оставив ее с дочкой малой, как четыре военных
года ждала его, сколько дум передумала, молитв прочи-
тала. Сажей мазала лицо, в тряпье одевалась, когда нем-
цы пришли.
А дождалась... Вернулся Петро после контузии — по
двору не мог пройти без ее помощи. Какой душной каза-
лась ей супружеская постель бессонными ночами, как
плакали они вместе с Петром, утешая друг друга...
И все ж таки выходила его Матрена.
Сашка родила.
На праздниках за столом гордилась: «Мой Петро —
орел!» Нельзя передать, как смотрел на нее муж!
А она добавляла весело: «Он еще и на других молодиц
поглядывает...»
Нет, не о такой жене для Сашка мечтала Матрена.
Появилась гитара. Юрка Ольховой начал бренчать на
ней, петь хриплым, дурным голосом:
Ах, какая же ты близкая и ласковая,
Альпинистка моя, скалолазка моя.
То, что он — в такой-то праздник! — корежил свой
голос, было оскорбительным; и еще Матрене казалось:
Галка смотрит на Юрку приветливо, а гости понимающе
притихли.
«Позор! — полыхнуло в голове Матрены. — Какой
позор...»
С этой минуты обида уже захватила ее целиком.
Как потом казнилась она, что не совладала с собой! Но —
то ли усталость подвела, то ли забористое молодое ви-
но — все, что наболело, что передумала-перегоревала пе-
ред свадьбой сына, вылилось наружу.
Матрена не помнила толком, как они с Галкой оказа-
48
лись под яблоней, видела лишь перед собой ее наполнен-
ные слезами, но не сдающиеся черные глаза.
—- Друзья мы с ним! Понимаете? Друзья, и только!
Еще со школы. Сашко велел всех друзей пригласить,
почему его нельзя? Да разве можете вы нас понять?!
«Это со свекровью-то так... Никакой скромности, ува-
жительности... Господи...»
Петро топтался рядом, трогал Матрену за плечо:
— Мотя, ну шо ты так, Мотя... Им жить...
Сашково лицо пылало, хмельные глаза метали искры
на мать:
— Зачем ты вмешиваешься? Какое твое дело?
«Сыночек, сыночек мой, чье же это дело, как не
мое? Окрутила тебя, околдовала глазищами неверными...»
— Скажи, зачем ты все испортила? Разве мы сами
не знаем, как поступать?!
Плакала Коваленчиха, прикладывая к глазам носовой
платок.
Гости вразнобой стали подниматься из-за стола.
Сашко взял Галку за руку. Они ушли со двора — и
Коваленчиха, и Юрка Ольховой, и с ними вся молодежь.
Ушли к Коваленчихе, захватив с собой гитару.
Ну что бы сдержаться Матрене, не затевать разгово-
ра с невесткой. Не смогла себя пересилить; напрямую,
по-матерински хотела объясниться, а вышло совсем
худо — свадьбу испортила. Остались за столом лишь
Жорка с женой да Петровы родственники.
Впервые в жизни проспала она к корове. Петро, как
всегда, затемно ушел на работу в кузню. Столы были
прибраны, но грязная посуда громоздилась в большом та-
зу под яблоней.
Доила Матрена торопливо, нервно. Краля чувствовала
это, упрямилась, так и не отдала всего молока.
На кухне по обыкновению Матрена процедила моло-
ко, увидела Сашкову чашку с васильками. «Вот и про-
пили мы Сашка. Вот и пропили», — подумала она, по-
49
нимая в глубине души, что слово это не то, но ей почему-
то хотелось думать именно так. Она давно смирилась,
что дочь живет в городе, лишь изредка наведывается с
внучатами. Даже на свадьбу не смогла приехать.
Но Сашко... Последние годы вся отрада была в нем.
И оттого что не могла она сейчас налить сыну в чашку
с васильками парного молока, подойти к его кровати, по-
трепать по голове, Матрена почувствовала себя никому
не нужной.
Стадо ушло за бугор, к выгону. Матрена торопливо
подстегивала Кралю хворостиной, а душу точила обида.
Сашко вчера заступился не за мать, а за эту верти-
хвостку.
Минуя свой зрелый, заметно побуревший виноградник,
Матрена не смогла удержать слез: дети разбрелись,
опять одной убирать этот виноград, таскать пудовые кор-
зины.
Стадо догнала лишь возле Крутого Яра, и, когда воз-
вращалась назад, жаркое утро набирало силу, степь
наполнилась птичьим гомоном, стрекотанием кузнечиков.
Внизу, под бугром, море накатывало на пологий берег
волны в белых воротниках.
Матрена сдернула с головы платок, обтерла потное
лицо, подставила его ветру, доносящему запах прелых
водорослей.
Вдали черные байды неспешно махали веслами, мед-
ленно плыли по желтоватой воде. Возле построек рыбо-
ловецкой бригады проворные фигурки растягивали сети
на вешала; бабы кучкой стояли у магазинов, отсвечивая
белыми косынками.
Привычная картина родной станицы, где Матрену все
знали, с каждым человеком связывало что-то, несколько
успокоила ее.
Она спустилась в пахнущую чабрецом балку, стала
подниматься к своему винограднику, и вдруг сердце гул-
ко ударило, будто натолкнулось на преграду: там, на-
50
верху, знакомый девичий голос смеялся и называл имя ее
сына.
На земле среди виноградных кустов стояли три круг-
лые корзины, нагруженные лиловыми гроздьями «бычье-
го глаза». Сашко обнимал Галку за талию; упершись в
его грудь, она весело вырывалась:
— Пусти, Сашко, увидят...
Матрена замерла, растерянная.
Галкины волосы растрепались вокруг зардевшегося
лица, в глазах — хмельное, беспечное счастье.
Молодые целовались в винограднике, и никто не ну-
жен был им сейчас, кроме друг друга, ничего не слышали
они, не замечали.
С тихой улыбкой Матрена сошла вниз по склону, что-
бы не помешать.
РОЗОВЫЙ ФЛАМИНГО
Мне трудно сейчас припомнить, какой предмет в на-
шей старой квартире был осмыслен мною и явился пер-
вым детским открытием.
Свою любимую игрушку — гармонику с белыми кла-
вишами — я проткнул гвоздем, чтобы посмотреть, что
внутри.
К этому времени я уже знал бумагу и цветные ка-
рандаши. Отец, склонившись надо мной, большой уве-
ренной рукой учил рисовать человечка: точка, точка, два
крючочка...
Квартира казалась огромной. Каждый ее закоулок
имел свои секреты.
В столовой мрачно темнел буфет с медными ручками,
открывать который мне запрещалось. Блеск его стекол
выражал торжественность и самодовольство. Буфет я не
любил, но был от него в постоянной зависимости — там
хранился неиссякаемый запас сладостей.
Рядом громоздился такой же важный диван с высо-
кой спинкой. После того как я научился на него влезать,
он стал мне неинтересен.
Часами мог сидеть у огня. Был у нас и камин, кото-
рый сделали очень-очень давно, еще при моем праде-
душке.
Но больше всего в квартире любил я отважного и
доброго фламинго, что стоял на полированной подстав-
ке возле пианино в дальнем углу гостиной. Я часто тро-
гал его крылья, тонкие чешуйчатые ноги, и фламинго
дружески кивал изогнутым клювом.
Зимними вечерами, сидя у камина, отец много расска-
зывал мне об этих птицах. Огонь длинным красным язы-
ком облизывал закопченные кирпичи, я слушал отца, и
перед моими глазами проплывали бескрайние пески, по-
52
хожие на остановившиеся волны, широкая река, бегущая
к морю, и зеленые, непроходимые, как густой лес, за-
росли тростника в ее устье — плавни. Когда медленно
поднималось солнце, плавни звучали тысячами живых
голосов, и над водой появлялись розовые облака — это
взлетали стаи фламинго.
Мой отец был геологом. Зимой он в экспедиции не
ездил; по утрам вместе с матерью уходил на работу.
Я оставался с няней в пасмурной тихой квартире.
За день яркие краски отцовских рассказов тускнели, и я
с нетерпением ждал нового вечера.
Когда-то наш фламинго был самым храбрым и благо-
родным в стае, жившей на берегу далекого моря. Днем он
вместе с собратьями охотился в плавнях, бродил по теп-
лым отмелям. А вечером засыпал, стоя на одной ноге и
спрятав голову под крыло.
Он очень любил свою подругу. У нее была самая кра-
сивая шея, а розовый пух — нежный, как свежевыпав-
ший снег.
По утрам влюбленные выше всех взлетали в голубое
небо.
Но однажды над плавнями ударил выстрел. Подруга
нашего фламинго, испуганно вскрикнув, стала падать
вниз, слабея и теряя свои красивые перья. Фламинго ки-
нулся следом, но прозвучал второй выстрел, дробь по-
пала ему прямо в грудь.
Отец случайно подобрал смертельно раненную птицу,
но спасти ее так и не удалось.
В то время меня еще не было.
Обычно весной, когда на деревьях начинали распу-
скаться листья и наша квартира светлела от яркого солн-
ца, отец доставал из шкафа большой рюкзак, и я уже
знал, что он скоро уедет. Собирая отца в дорогу, мать
бывала озабоченной и рассеянной.
В те дни, что оставались до его отъезда, мы чаще все-
го проводили время втроем: ходили в кино на детские
53
сеансы, катались на трамвае по городу, гуляли в парке.
Мне больше, чем всегда, доставалось мороженого...
Летом мы с матерью и няней уезжали на дачу.
Если от отца приходило письмо, меня отыскивали
в саду, перемазанного черной смородиной или малиной.
Мать зачитывала строчки, которые предназначались
мне.
Становилось тоскливо на даче, хотелось поскорее уви-
деть отца, вернуться к нашему камину и фламинго.
То лето выдалось особенно жарким. Зелень тускнела
под горячим солнцем. Перья лука на грядках вяли и
желтели. Куры прятались в тени. Застоявшийся дачный
воздух лениво шевелил листья деревьев. Пыль тянулась
за грузовиками, подолгу висела над дорогой, медленно
оседая на выгоревшую придорожную траву.
Река у нашей дачи круто изгибалась, в темном омуте
вихрились водовороты, купаться тут было страшно.
Зато ниже по течению тянулись две песчаных косы,
между ними лежало прозрачное мелководье, которое мы
называли «бухтой-барахтой». В ней можно было пла-
вать, перебирая руками по дну, потом валяться на пес-
чаном берегу, строить крепости и играть в ножички.
Помню, мы резвились в «бухте-барахте», когда прибе-
жала моя мать — бледная, в домашних шлепанцах и пе-
реднике, который забыла, видно, снять. Она потащила
меня домой, крепко ухватив за руку, а мне не хотелось
расставаться с приятелями: я хныкал и упирался. Она
остановилась, присела, повернув меня за плечи лицом к
себе, сказала тихо и серьезно:
— Случилось большое несчастье, сынок. Началась
война.
Я видел тревогу матери, эта тревога передалась мне.
Но тогда я не мог еще понять и прочувствовать слово
«война». Даже потом, когда всполошенные дачники в
спешке грузили вещи, когда мы вернулись в город, про-
низанный непонятной нервозностью, всего лишь маль-
54
чишеское любопытство возникало у меня при слово
«война».
Загорелый, как всегда, отпустивший бороду отец вер-
нулся с «поля» раньше обычного.
Он подолгу разговаривал о чем-то с матерью, и после
этого у нее краснели глаза, а лицо выглядело обре-
ченным.
Мне хорошо запомнился отец —- гладко выбритый, в
гимнастерке, перехваченной портупеей, от которой остро
и влекуще пахло кожей. Мы сидели в кресле у камина,
и отец впервые разговаривал со мной как со взрослым.
Я оставался единственным мужчиной в доме; отец на-
деялся, что я буду беречь мать, помогать ей. Он обещал
разбить фашистов и вернуться скоро, очень скоро. Я мол-
ча кивал, гладил кубики в его петлицах и с трудом удер-
живался, чтобы не разреветься.
Вскоре няня уехала в деревню к родственникам. Мы с
матерью остались одни.
По улицам Маршировали солдаты, длинные зачехлен-
ные орудия проползали мимо дома. В нашем буфете звя-
кала посуда.
Появились раненые в окровавленных бинтах. По ра-
дио звучало многоголосое, тревожное: «Идет война на-
родная, священная война...»
Вечерами мы затемняли окна. Мать старалась помень-
ше жечь свет.
Среди ночи начинала вдруг надрываться сирена. Ме-
ня, сонного, завернутого в одеяло, несли куда-то вниз по
ступенькам. Я окончательно просыпался в пахнущем
сыростью бомбоубежище с низким шершавым потолком;
становилось стыдно перед сидящими вокруг людьми, что
мать принесла меня на руках.
Помню трудную зиму, которую пережили мы в на-
шей большой холодной квартире.
Мать уходила на работу, когда хмурый рассвет чуть
прояснял небо, и возвращалась к ночи, усталая, поник-
55
шая, в заиндевевшем шерстяном платке. На заводе ей
приходилось работать по полторы-две смены. Она прино-
сила завернутый в марлю кусок черного хлеба. Перед
сном пили чай, согретый на примусе.
Буфет уже перестал быть для меня загадкой. Я сам
открывал его и знал, что в многочисленных ящиках нет
никаких сладостей, кроме сахарина.
Вести от отца приходили редко, и каждое письмо бы-
ло для нас праздником.
Под диктовку матери я писал ответы и рисовал само-
леты с красными звездами.
Целыми днями слонялся я по квартире. Мать упроси-
ла соседку присматривать за мной, и, если начиналась
воздушная тревога, меня уводили в бомбоубежище.
Очень не хватало отца. Часто, усевшись возле ками-
на, в который уже нечего было положить после того, как
сожгли старые стулья, я вспоминал, будто сон, его рас-
сказы. Я подходил к фламинго, разговаривал с ним, и
он молчаливо соглашался со всем. Будто верил, что отец
действительно скоро вернется и возьмет меня в экспеди-
цию на берег далекого моря.
Бомбежка в тот день длилась особенно долго. Сидя в
подвале рядом с соседкой, я слышал, как раскатисто уха-
ло наверху. С потолка сыпалась штукатурка. Электриче-
ский свет мигал, а потом совсем погас. Зажгли кероси-
новую лампу. Ее пламя дрожало, на стенах колыхались
страшные, причудливые тени. Совсем рядом что-то рва-
лось, рушилось и трещало. Плакали маленькие дети. Их
успокаивали вполголоса, точно боялись, что немцы услы-
шат, сбросят бомбу прямо на нас.
Когда все кончилось и мы поднялись наверх, я не
узнал своей улицы. Перед входом в бомбоубежище чер-
нела развороченная взрывом земля. Соседний дом ды-
мился, вокруг сновали пожарные в медных касках. Од-
на стена его рухнула, комнаты трех этажей со всей об-
житой домашней обстановкой были странно обнажены.
56
В воздухе мелькали белые листки бумаги, падающие от-
куда-то сверху.
Из окон нашей квартиры вылетели стекла, осколки
их валялись на полу. В гостиной морозный ветер кружил
снежинки. Угол пианино был расщеплен, а на том месте,
где стоял фламинго, розовело что-то растрепанное, рас-
терзанное.
Я бросился к другу, хотел поднять, поставить на ноги.
Но когда приблизился — испугался притронуться к тому,
что бесформенно разметалось по полу. От слез дрогнула
и расплылась мешанина перьев, пуха и ваты, из которой
беспомощно и страшно торчал почерневший клюв.
В морозной мрачной квартире я проплакал до вечера.
Потом собрал все, что осталось от фламинго, и похоронил
в отдаленном уголке двора.
БРАКОНЬЕРЫ
Весейняя путина на Азове кончается в мае. Дома кол-
хозных рыболовецких бригад, стоящие у самой воды, все
лето пустуют. А в станичных хатах, что примостились
под косогором чуть поодаль от моря, наоборот, бывает
многолюдно и тесно. Там вешают новые занавески, ста-
вят раскладушки, выносят из комнат во дворы раскиди-
стые фикусы. Хозяева переселяются в летние пристрой-
ки, уступают место курортникам. С каждым годом наез-
жает их все больше.
Летом отлавливать рыбу сетями запрещено. И если
кто из станичных все-таки рыбачил, несмотря на запрет,
так это Филиппыч да еще дед Носенко со своим племян-
ником. Конечно, не без риска. Но риск был оправдан —
спрос у курортников на рыбу велик.
В колхозе Филиппыч считается незаменимым рыба-
ком. В свои пятьдесят с лишним лет он здоровее любого.
Вряд ли кто еще из станичных сумеет в одиночку ста-
щить в воду шестивесельную байду или так ловко выхва-
тить из ставника осетра. Но и браконьера такого, каким
был Филиппыч, не сыскать.
Живет Филиппыч на том краю станицы, где курортни-
ки не останавливаются — далеко до пляжа. А жаль, хата
у Филиппыча просторная. Даже не верится, что в те вре-
мена, когда вернулся он с фронта, на ее месте только
печная труба стояла. На совесть отстроился заново. Хоте-
лось после военных окопных лет пожить с семьей по-че-
ловечески. И в самом деле -— жизнь его с тех пор пошла
на поправку. Только кто ж знает — то ли человек так
устроен, то ли Филиппыч незаметно попал в такую ко-
лею — чем лучше жили, тем больше, казалось, не хва-
тало. Уже и молодого вина к осени было две бочки заго-
товлено — пошел в рост виноградник, и схваченные солн-
58
цем осетровые балыки не переводились от путины до пу-
тины, да и сам Филиппыч разъезжал на новом мото-
цикле. А все чего-то хотелось еще.
Как-то само собой вышло, как начали объявляться
курортники, стал подрабатывать Филиппыч на рыбе.
Разное отношение к нему в станице: и осуждают его,
и уважают, а то и завидуют. А вот деда Носенко, надо
сказать, не любят все. Работник он был никудышный и
раньше, а последнее время, хоть на ноги еще резвый, из
колхоза ушел, стал именовать себя пенсионером. Стари-
чок он с подковыркой, слова доброго никому не ска-
жет, и в шустрых дедовых глазах будто мельтешит:
«Знаем, не проболтаемся».
Детей у деда Носенко нет, потому-то приютил он у
себя племянника Ивана, который до того, как устроить-
ся в колхозный клуб киномехаником, успел уже намо-
таться по сибирским стройкам: отовсюду его гнали за
пьянку.
Трудно сказать, как это ухитрился дед Носенко при-
строиться с племянником к Филиппычу в напарники.
Может, водка подсобила, а может, сподручней было рыба-
чить вместе, потому согласился Филиппыч. Скорее всего
что так. И возможно, еще не одно лето ставили бы они
сети, если бы не случай.
Утро в тот раз выдалось непогожее. Ветер гнал закру-
ченные волны, бил ими по берегу. Море накрыла сверху
набрякшая водой туча, готовая вот-вот прорваться. Ветер
дул порывами, то заходя с моря, то неожиданно налетая
сбоку.
Кое-как оседлав вспененный прибой, они вышли в мо-
ре — проверять поставленные с вечера сети. Филиппыч
сидел на веслах. За его спиной кутался в плащ дед Но-
сенко. Он чертыхался на непогоду и причитал, что весь
климат теперь перевернулся от разных ракет да спут-
ников. Иван вычерпывал воду, примостившись на корме.
В его покрасневших светло-серых глазах еще блестел
59
вчерашний хмель, и Иван непонятно чему улыбался щер-
батым ртом: то ли забавляла погода, то ли дедовы
слова.
Когда прошли стороной узвал — отмель в сивых бу-
рунах, — небо полыхнуло холодным белым светом. Вслед
за этим туча раскатисто лопнула, и из нее посыпались
крупные дождевые капли. На разлохмаченной воде буй-
ков не было видно.
Байда продвигалась вперед. Ветер немного утих, ста-
ло слышно, как нарастал шум сильного дождя.
Иван наконец увидел мелькнувший на воде буек,
подхватил его багром. Вместе с дедом они стали осто-
рожно выбирать сеть.
— Добре набилось, добре, — повеселел дед, выпуты-
вая из сеточных ячеек рыбу.
Вторую сеть отнесло на мель — еле разыскали. За-
цепив ее багром, Иван привстал на ноги, подтягивая
снасть к себе. Неожиданно вывернулась волна, сильно
качнула байду. Иван не удержался и, круто изогнувшись,
повалился в воду.
Дед Носенко выругался.
Филиппыч открыл было рот, но не успел сказать и
слова, как звонко ударил в днище вынырнувший торчмя
багор. Иван не появлялся. По тому месту, куда он упал,
с шипением бил дождь. Филиппыч, неотрывно глядя на
воду и надеясь еще, что Иван вот-вот всплывет, начал
медленно стаскивать с себя мокрую телогрейку.
Сквозь дождь деду почудилось, что в море тарахтит
мотор.
В это время Филиппыч тяжело и шумно прыгнул
в воду. Байда зачерпнула бортом, закачалась.
Дед Носенко сел за весла, стал медленно ворочать
ими; худое скуластое его лицо, увешанное дождевыми
каплями, было бледно. Ветер стихал, но дождь все лил
и лил. Дед напряженно смотрел на воду. Наконец шумно
булькнуло у самой байды, показалась большая голова
60
Филиппыча. Побелевшими губами он судорожно хватал
воздух. Руки были чем-то заняты.
— Кинь конец, — хрипло потребовал Филиппыч.
Дед сорвался с места. Непослушными руками стал до-
ставать из-под передней банки веревку. Байду быстро
сносило, и, когда дед бросил конец, он потонул в воде,
не долетев до Филиппыча. Дед Носенко торопливо выбрал
его, бросил еще раз. Но байду отнесло слишком далеко.
Дед метнулся к веслам.
Филиппыч то и дело погружался в воду, всплывал,
тяжело дыша и отплевываясь. Наконец байда подошла
близко. Филиппыч поймал брошенный дедом конец. Кое-
как втащили Ивана в байду.
Деда Носенко трясло. Перевернув племянника на спи-
ну, он тонко ойкнул и забормотал что-то невнятное.
На Ивановом животе пузырилась кровью развороченная
рана.
— На багор наткнулся, — сказал Филиппыч. Он разо-
рвал рубаху, повязкой перехватил Ивану живот. Иван
застонал.
— Живой, — встрепенулся дед.
Филиппыч налег на весла. Надо было как можно ско-
рее выгребать к станице. Байда валко пошла вдоль зана-
вешенного дождем, еле видного берега.
Хотя ветер ослаб и придавленное дождем море стало
как будто спокойнее, двигались они все же медленно.
Волны били в бок, байда сходила с курса. Филиппычу все
время приходилось подгребать левым веслом. С моря
пробился частый стук, где-то проходил катер.
— Рыбинспекция, — насторожился дед Носенко.
Филиппыч перестал грести, прислушался. Мотор был
знакомый.
— Точно.
— Держи до берега.
Это был единственный выход — близко к берегу, на
мелководье, катеру не подойти.
61
Филиппыч развернул байду, с волной она пошла
ходко.
Тяжело и часто наваливаясь на весла, он соображал,
что после, когда они доберутся до станицы, надо будет
сразу же разыскать машину, отвезти Ивана в портовую
больницу. Прошел бы только стороной докучливый ка-
тер...
Дождь лил с ровной силой. Он сыпал в лицо, распол-
зался холодными струями по спине. Филиппыч неожидан-
но вспомнил, что теперь проселок развезло — навряд ли
пройдет машина. Сказал об этом деду.
— Та не... машина, должно, выедет, — отозвался
тот. — Главное дело — до прохвиля.
Филиппыч и без деда знал, что главное — добраться
до широкого укатанного «профиля», идущего от райцент-
ра к рыбному порту. Но до него было добрых десять кило-
метров раскисшего, вихляющего полем проселка, по ко-
торому в такую погоду пройдет, пожалуй, только трак-
тор. Дедовы слова ничего не стоили.
Хотя байда приблизилась к берегу, звук мотора ста-
новился все слышней. Было похоже, что катер обошел
стороной песчаную косу и двигался теперь прямо на них.
— Чуешь? — насторожился дед Носенко. — За мы-
сок греби, за мыском не заметють!
Катер в самом деле был совсем рядом. Совсем рядом
была дотошная несговорчивая рыбинспекция, штраф, а
может быть, и суд. Филиппыч быстрее заработал вес-
лами.
Прямо перед ним лежал в беспамятстве Иван. Непо-
движными глазами он страшно, бессмысленно смотрел в
дождь; кривой его рот казался на узком лице полуоткры-
тым птичьим клювом. Филиппыч старался не смотреть на
Ивана, но волны то и дело поднимали корму, от этого
казалось, будто Иван качает головой, упрекая, что везут
его не в станицу, а совсем в другую сторону.
У Филиппыча заныли все три его ранения, на какой-
62
то момент всплыли в памяти разрывы снарядов, топот
сапог, теплый розовый туман перед глазами.
— Не довезти нам Ивана машиной, — сказал он не
столько деду, сколько самому себе.
— Можно подводой, — торопливо отозвался дед. —
До прохвиля подводой, а там на попутке. Держи за
мысок!
Сквозь дождь катер стучал близко и упрямо. Повязка
на Ивановом животе насквозь пропиталась кровью, сме-
шанной с водой. Филиппыч понимал: скрываясь от рыб-
инспекции, они теряли дорогое время. Дед же своими
разговорами о подводе и попутке фактически мирился с
Ивановой смертью. А лицо Ивана заострилось, пожелте-
ло, как у покойника; голова свесилась набок.
И вновь тяжело накатился на Филиппыча тот давний
багровый жар, и вновь он ощутил на себе цепкие руки
санитарок, которые тащили его, тащили наперекор тому,
что в огневом нескончаемом бреду согласился он уже
умереть...
Все медленнее ворочал Филиппыч веслами. Из-под
мокрой повязки стекала вместе с каплями крови Иванова
жизнь на дно байды, где в грязной воде плавали дох-
лые рыбины. Филиппыч почувствовал это остро и неожи-
данно; все остальное показалось вдруг ничтожным, мел-
ким, не имеющим значения.
— Ты чего? — обеспокоенно-недовольно уставился на
него дед.
Филиппыч отрывисто ухнул, будто переломил в себе
что-то, и развернул байду. Деду сразу стало жарко, он
заговорил быстро, сбивчиво:
— Ты чего это... сдурел? Вертай до берега! Да ты
шо?! Назад вертай!
Филиппыч молча выгребал навстречу стуку мотора,
бросая частые взгляды на Ивана. Дед Носенко по не-
доброму молчанию Филиппыча, по тревожным этим взгля-
дам понял, что просить бесполезно. Он в бессильной
63
злобе дергался на банке, про себя обзывая Филиппыча
самыми последними словами. Потом с неожиданным про-
ворством стал выхватывать из байды рыбу, бросать в мо-
ре. Дед говорил что-то, но сквозь шум дождя и моря до
Филиппыча долетал лишь тонкий, прерывчатый звук.
Рыбины бились об воду, переворачивались кверху брюхом
и медленно уплывали за корму. Когда на дне байды
остался лишь жестяной черпак, дед трясущимися мокры-
ми руками стал отвязывать от сети якоря, лихорадочно
соображая, куда бы ее спрятать. Сеть была капроновая,
совсем еще новая... «В плащ», — решил дед. Он выпу-
тался из плаща, завернул в него сеть и пихнул под бан-
ку. Но уже в следующий момент подумал, что спрятал
совсем ненадежно, конечно, там ее сразу найдут...
Катер показался чуть слева.
Филиппыч пошел ему наперерез.
И тут дед Носенко вскочил с места, вцепился в ручки
весел. Ничего перед собой не видя, кроме толстого нена-
вистного лица Филиппыча, попытался развернуть байду.
Справиться с Филиппычем он не мог, слишком хлипким
был против него, но все же весла зашлепали по воде враз-
нобой, и байда сбавила ход.
— Посадять нас с тобой... скаженный... посадять, —
хрипел дед.
— Не трожь, шкура! — Филиппыч брезгливо оттолк-
нул его. Дед свалился на залитое водой дно байды, рядом
с Иваном.
Катер стучал резко, с присвистом, оттуда долетели
людские голоса. Филиппыч сложил у рта свои большие,
натруженные ладони и громко позвал на помощь.
64
В САНАТОРИИ
На заре подоила Дарья корову, отогнала в стадо. По-
том накормила кур, поросенка, поставила в печь молоко.
В это утро она была забывчива, суетлива; переставля-
ла с места на место новый, пахнущий клеем чемодан, ко-
торый приготовила в дорогу еще за неделю.
Муж ее Федор ушел на работу чуть свет, выпив по
привычке кружку парного молока.
Разбудив Надюшку, Дарья даже забыла выговорить
дочке за то, что вчера поздно вернулась с танцев. Она
принялась жарить яичницу, а сама поглядывала на ходи-
ки: в девять за ней попутно должен был заехать колхоз-
ный молоковоз, подбросить до станции.
Она вроде бы успела сделать все, но, когда под окном
раздался прерывчатый сигнал грузовика, оказалось, что
Дарья не переодета и толком не собрана.
Провожали ее Надюшка и соседка Клавка Перегудо-
ва, бойкая и сухощавая; она несла Дарьин чемодан к
машине, смеялась:
— Ну, Дарьюшка, теперь мы тебе не ровня. Чай, за-
будешь за месяц!
Дарья поцеловала Надюшку и сбивчиво стала нака-
зывать дочке, чтобы приглядывала за хозяйством как
следует, не просыпала по утрам и обязательно поливала
помидоры, а то в такую жару погорят.
— Не бери ты это в голову, — говорила Клавка, —
что она — без рук? Да и я пригляжу...
— Ну, тетка Дарья, дашь ты теперь шороху! — хо-
хотнул шофер, трогая с места. — Как-никак в санаторий
едешь!
— Будет тебе, просмешник, — улыбнулась Дарья, по-
правляя белую косынку.
Дорога вызывала в ней беспокойное чувство, трево-
65
жила своей неизвестностью, как обыкновенно случается у
людей, редко покидающих насиженное место.
В санатории все показалось ей непривычно, ярко и
красиво, как на цветном фото. Белое пятиэтажное зда-
ние с балконами и разными завитушками походило на
городской театр, дорожки были заасфальтированы, бесед-
ки оплетены вьюнками, в аллеях стояли скульптуры
спортсменов с веслами и мячами. Среди всей этой красо-
ты неспешно прогуливались отдыхающие и о чем-то раз-
говаривали.
А стоило выйти за ворота — начинались поля и пере-
лески, точно такие, как вокруг Дарьиной деревни. Это
еще сильнее оттеняло праздничную ухоженность сана-
тория.
В столовой Дарью обескуражили многолюдье и чисто-
та, обилие разных тарелочек, ложек и вилок —• прямо
не знаешь, за что браться. Она стеснялась неуклюжих
своих рук и старалась делать то же, что другие.
Соседями Дарьи по столу были муж с женой, ин-
теллигентные и полные. Он, судя по всему, был большим
начальником. Имел уверенный раскатистый голос и, даже
читая меню, чтобы сделать заказ на следующий день, го-
ворил, как на собрании:
— Я за борщ! Я за баранину!
Некоторые названия блюд Дарье были знакомы, а то
попадались такие заковыристые, что она и произнести не
умела. Тогда говорила, краснея:
— Не знаю, право, что выбрать... Пишите, что себе,
то и мне.
И старалась есть незаметнее, потише, и хлеб доста-
вала вилкой, и уходила полуголодная.
Она постоянно думала про дом, про Надюшку и Фе-
дора, переживала, не случилось бы чего без нее. И Дарье
совестно становилось, что день-деньской ничего не делает.
В санатории лечили грязями ее радикулит, который
мучил уже много лет. В лечебнице было просторно, влаж-
66
но и как-то торжественно. Даже разговаривали тут впол-
голоса.
Дарья целиком отдавалась в руки проворных грязев-
щиц, которые укутывали ее, как малое дитя, простынями
и клеенками; на кушетке лежала смирно и никогда не
жаловалась, как другие женщины, что грязь слишком хо-
лодная или горячая. Напротив, ей неловко становилось,
что грязевщицы мотаются с ведрами в затхлом, пахну-
щем тухлыми яйцами пару, обхаживают ее, потные и
усталые, а она лежит себе, как королева.
После процедур Дарья положенное время проводила
в комнате отдыха, распаренная и довольная, потом ти-
хонько шла в корпус.
На аллейке ее обычно догонял Корней Петрович, тре-
тий сосед по столу.
— Ну что, выпустили вас местные эскулапы из своих
негигиеничных рук? — чудно спрашивал он и, не дожи-
даясь ответа, продолжал: — Лечение, Дарья Ивановна,
имеет целесообразность, когда оно своевременно и когда
образ нашего бытия не находится с ним в противоречии.
Я, например, имею ранение позвоночника, сидячий образ
жизни противопоказан, а бухгалтерская профессия тре-
бует усидчивости.
Был он высок, худ, из-за своего ранения держался
очень прямо, от этого казался еще выше и мосластее.
Ходил в старой соломенной шляпе с покоробленными по-
лями и кургузом пиджачке; руку обыкновенно держал
за лацканом, что придавало всей его фигуре степенность
и достоинство.
Когда Корней Петрович заговорил с Дарьей впервые,
она отвечала невпопад и готова была сквозь землю про-
валиться, до того неудобным казалось идти рядышком с
незнакомым мужчиной.
Приходя в столовую, он спрашивал у Дарьи:
— Что, Дарья Ивановна, дегустируете вкусовые каче-
ства этих суррогатов?
67
— Да надо снять пробу... — смущенно отвечала она.
После ужина сутулый хриплоголосый культмассовик
обычно устраивал всякие игры, развлечения; выбегая на
середину танцверапды, всклоченный, суетливый, громко
хлопал в ладоши, объявляя:
— Товарищи! Начинаем вечер забавных затей!
Потом вызывал к себе нескольких мужчин и женщин,
выстраивал в два ряда, кричал:
— Товарищи! Слева от меня команда «Клубничка»,
справа — «Земляничка»!
Он давал командам разные задания, и всем вокруг
становилось очень весело; Дарья от души смеялась и ап-
лодировала вместе с другими.
Откуда-нибудь сбоку, из-за кустов сирени, выплывала
соломенная шляпа Корнея Петровича.
— Не понимаю таких развлечений, Дарья Иванов-
на, — негромко поскрипывал он, подходя. — В сущности
своей они бессмысленны. Хотя смех сам по себе может
быть категорией активной, даже наступательней. Если он
является целенаправленным...
Начинались танцы, и они уходили в аллею.
Корней Петрович вышагивал неторопливо, широко,
подковки на его сандалетах слабо позвякивали об асфальт,
но не при каждом шаге, а через два-три. От этого речь
его как бы делилась на порции:
— Нравственные устои, Дарья Ивановна, оставляют
желать лучшего... — Дзинь-дзипь! — В подавляющей
массе здесь отдыхают люди женатые... — Дзинь-дзинь! —
Я вот все вижу, наблюдаю... Кокетничают, уединяют-
ся... — Дзинь-дзинь! — Сообщить бы об этом их семьям...
Присутствие Корнея Петровича сковывало Дарью, по-
тому что она не могла поддержать разговор, но и уйти
было невозможно, некрасиво просто. Она шла рядом точ-
но привязанная, слушала с выражением неловкости и
уважения.
Вынужденное безделье сильно томило Дарью. В вос-
68
кресенье она сходила на рынок, купила шерсти и приня-
лась вязать.
Корней Петрович отыскивал ее где-нибудь в беседке
или на скамеечке, присаживался рядом.
Она стеснялась его уже меньше, рассказала даже, что
сын учится на ветеринара, дочка заканчивает школу,
девчонка послушная, работящая, да вот начала гулять с
парнем, Дарья не знает, что и делать.
— Современная молодежь в большинстве своем —
плесень, — говорил Корней Петрович. — Но ваша дочь,
судя по всему, натура цельная, неиспорченная. В этом
заслуга воспитания, в частности, ваша и вашего супруга...
У Дарьи спокойнее становилось на душе, она верила:
все обойдется, раз такой культурный, знающий человек
обнадеживает.
Она еще больше начинала скучать по дому, и вместе
с этим возникало отрадное чувство, что семья у нее хо-
рошая, благополучная. Детьми бог не обидел, да и Федор
мужик хозяйственный, сам и плотник и каменщик, любая
работа спорится... Правда, выпить любит. Да ведь разве
только он один? Зато никогда не обижает Дарью...
А ведь женили его родители Дарьи, можно сказать,
силком.
Вернулся он с фронта и сразу стал первым парнем па
деревне, от девок отбоя не было. И Дарью завлек походя,
ради забавы, а она и понять толком не могла, как с нею
все случилось, — молодая да глупая. Из всего этого вы-
шел целый скандал. На свадьбе Федор был пьяный и
молчаливый, а Дарья сидела как пришибленная. Ночью
он ушел спать на сеновал; Дарья до утра тихо лила слезы
и думала, придется проплакать всю жизнь. Да бог мило-
вал, все наладилось с годами. Работа, хозяйство, дети...
Всему этому отдала Дарья немало лет и здоровья, и те-
перешний отдых в санатории был ей вроде премии.
— Калорийность здешнего питания, Дарья Ивановна,
ниже всяких критериев, — говорил Корней Петрович, от-
69
махивая от нее комаров березовой веточкой. — Продукт
должен занимать в желудке мало места, но иметь высо-
кую калорийность. Я уже написал жалобу...
— Давайте я вам пуговицу на пиджаке пришью, —
предлагала Дарья.
Она сочувствовала Корнею Петровичу: такой умный,
грамотный мужчина и такой неухоженный. Воротничок
рубахи смят, несвеж, штанины обтрепались... Жена его
умерла, детей не было, так что жил он, бедолага, совсем
одиноко.
Возле санаторного клуба повесили объявление о «мас-
совой прогулке отдыхающих в лес для сбора ягод». Кор-
ней Петрович пригласил Дарью «составить компанию».
День выдался солнечный, отдыхающие двигались не-
торопливой пестрой толпой к ближайшему перелеску в
сопровождении аккордеониста.
Корней Петрович осторожно нес Дарьину плетеную
корзинку; за ягодами нагибался, как журавль, и придер-
живал рукой шляпу. Он рассказывал, какие витамины со-
держатся в землянике, и приводил примеры отравления
ягодами в результате распыления ядохимикатов.
Корней Петрович знал очень много, поэтому, наверное,
всегда чем-нибудь был недоволен.
Обратно шли мимо огородов. Увидав согнувшиеся
бабьи фигуры среди картофельного цвета, Дарья почув-
ствовала, как сжалось сердце; пора окучивать картошку,
а она тут прохлаждается.
Очень хотелось домой, и она радовалась, что лечение
подходит к концу.
...Настал день отъезда. Корней Петрович стоял с
Дарьей возле автобуса, держал ее чемодан.
— Дарья Ивановна, — говорил он, заметно вол-
нуясь. — Вы несете в себе черты национального харак-
тера... Эти дни навсегда останутся в моей памяти. Про-
шу вас, берегите себя.
Дарья сбивчиво прощалась, желала «доброго здоровья,
70
всего наилучшего», а самой становилось стыдно: что по-
думают люди?
На другой вечер она была уже дома.
Надюшка кинулась целоваться, успокоила, что с хо-
зяйством все в порядке, даже прополку огорода начала.
Федор, как всегда, был немногословен, сказал только
про сенокос, и в этом Дарья почувствовала скрытый
упрек: конечно, без нее одному мужу пришлось трудно-
вато.
Она поставила на стол купленную в дороге поллит-
ру, и Федор сразу потеплел.
Решили пригласить Клавку Перегудову с мужиком —
они помогали по хозяйству в отсутствие Дарьи.
Клавка очень обрадовалась возвращению подруги, все
тормошила ее, шутила:
— Вот, поди, нагулялась! Аж с лица побелела! Мы
думали, уж не вернешься!
Мужики выпили по стакану, показалось мало, а при-
езд Дарьи был хорошим поводом для продолжения за-
столья.
— Беги-ка, мать, до Клименчихи! — шутливо попро-
сил захмелевший Федор. — Месяц, чай, никуда не бе-
гала!
Клавка пошла вместе с нею. Новостей накопилось мно-
го, ей не терпелось поделиться с Дарьей. И пока шагали
они огородами к избе бабки Клименчихи, у которой ни-
когда не переводилась самогонка, Клавка выкладывала,
у кого что случилось, кто дочку выдал замуж, кто поскан-
далил... Потом спохватилась со смехом:
— Да что я все трещу! Рассказывай же, как там...
Поди, есть о чем, — игриво намекнула она.
Дарье захотелось вдруг рассказать по Корнея Петро-
вича, про то, что говорил ей при расставании, но слова
эти напрочь вылетели из головы. Дарья даже растеря-
лась. Но уже в следующий момент она испытала прият-
ное и греховное чувство от сознания своего единствен-
71
ного секрета, неизвестного ни Федору, ни Надюшке, ни
даже Клавке. И решила вовсе ничего не рассказывать.
— Даже не знаю, про что и говорить, Клавдюшка, —
слукавила она. — Культурно там все... чистенько... Вра-
чи за всем следят, чтобы, значит, порядок был... И вооб-
ще... Очень даже довольна.
На бугре, за кукурузой, острыми пиками темнеющей
на фоне синего неба, показалась изба Клименчихи.
В оконце ее желтел огонек.
один
Почти каждое утро перед рассветом выходит он на
отмелый берег, сталкивает в море свою байду. Тихо, по-
спешно отплывает. Во дворах горланят, выхваляясь друг
перед другом, петухи, где-то звякнет снятый с изгороди по-
дойник, и на этот звук теплым, просительным мычанием
отзовется корова; огороды умываются утренним туманом.
Рано просыпается село. И хотя Чередниченко всегда
старается выйти в мбре незамеченным, все знают, что он
браконьерничает. Знают, но в последнее время перестали
докучать. Вначале его это успокоило, а теперь даже злит.
В селе будто почуяли, что он потерял нюх на рыбу.
Он сам чувствует, что потерял, но каждый раз отплы-
вает от берега с привычной, тревожной рыбацкой на-
деждой.
Чередниченко всегда любуется с моря своим домом,
мысленно называя его «экономией» и ревниво погляды-
вая на соседские — сравнивает. Что и говорить, за по-
следние годы село изменилось до неузнаваемости. Ка-
жется, совсем недавно стояли здесь завалюхи из дикого
камня, наполовину вросшие в землю. А сейчас по берегу
бухты серпом выгнулись белые дома под шифером —
один к одному.
Нет, все же его «экономия» лучше всех. Черепичная
крыша сделана по-старому, по-крымски — двускатная,
с кирпичными столбиками по углам. На такой же фасон
была построена «экономия» бывшего местного помещика
Золотарева. Опа была намного больше, конечно, но чем-
то схожа...
Когда-то, много лет назад, для Гришки Чередниченко,
еще совсем молодого парня, эта золотаревская «эконо-
мия» посреди степи стала заветной мечтой. Потому
Гришке — первому сыну в крепкой рыбацкой семье —
73
так не терпелось отделиться от отца; а как отделился —
пустился на самые отчаянные заработки.
Все Азовское море — до самого Таганрога и Ейска
исходил он под парусом на баркасе. Разве сейчас знают
рыбаки, что такое парус? Разве доводится им чувство-
вать в руках ветер? А снасти? Теперешними капронами,
если взяться, за неделю всю рыбу из моря можно выце-
дить. Потому и ограничивают лов. А раньше запретов не
было. Но и рыбачить было непросто. По три тысячи
крючьев-самоловов ставил Гришка на осетра. А ведь их
надо было выковать, заточить, навязать на поводки, сма-
зать жиром, да и ставить с умом...
А сейчас техника. Взять хотя бы племянника Вить-
ку. Бригадир рыболовецкой бригады — не шутка дело.
А если толком разобраться, разве смог бы он свои хва-
леные уловы получать, когда б не новенькие невода, мо-
торы да лебедки?
На днях Витька зашел к дядьке, когда он привязы-
вал к сети грузила из камней — ташки. Ухмыльнулся,
покрутил головой:
— Все ташки вяжешь, дядя Гриша? Несовременно.
Как сказал, стервец! Не упрекнул, что дядька бра-
коньерничает, а поддел: «Пустое, дескать, твое дело, от-
стал от жизни». Ничего не ответил он тогда племяннику,
но долго не мог успокоиться.
И все же, как ни крути, Витька план перевыполняет,
а он даже для себя толком поймать не может. Были у
него в бухте излюбленные места, но теперь и в них
разуверился, почти каждый раз переставляет сети зано-
во. И все впустую.
После неудачной рыбалки обычно домой он не едет.
Не хочется заходить во двор и замечать на себе осуж-
дающий взгляд жены; не хочется выслушивать от нее,
что пора бы заняться делом, что колодец во дворе дав-
но нечищен, что надо перекрывать сарай. В последние
годы она что-то осмелела. А ведь раньше, когда после
74
смерти своей первой жены Чередниченко взял ее в «эко-
номию», слова лишнего боялась ему сказать. Знала —
характер крутой.
Поганое свое настроение, связанное с плохим уловом,
Чередниченко всегда поправляет у бабки Васены, что
живет недалеко от клуба. Виноградник у нее вроде не
больше, чем у других, а вино не переводится почти до
нового урожая.
Бабка Васена на пять лет моложе Чередниченко, ей
сейчас под шестьдесят. В полной, округлой ее фигуре
давно не угадать уже ту Васену, с которой плясал, бы-
вало, Гришка Чередниченко на вечеринках, а потом про-
бирался задворками да огородами в степь. Горячие у
Васены были руки, а поцелуи ее пахли свежим молоком
и степной полынью...
Бабка Васена теперь обычно хлопочет либо во дворе,
либо в летней кухне. Крупные руки ее то в тесте, то в из-
вестке, то мокрые по локоть от пойла, которое готовит
корове. И когда старый Чередниченко тяжело, враскачку
заходит в калитку, она торопливо вытирает их фар-
туком.
И на этот раз, проверив пустые сети, подгребает он
к берегу и застает Васену во дворе. Здоровается, по при-
вычке останавливается у порога, пропуская Васену в
сени.
В доме бабки прохладный сумрак — в жару она за-
крывает ставни. Солнечный свет пробивается в окна
сквозь узкие щели и желтыми пятнами расползается по
цветастым занавескам. Пахнет чабрецом, в углу под об-
разом голубеет огонек лампадки.
Чередниченко садится боком к столу, тяжело дышит,
колыхая животом. От гребли и ходьбы часто, глухо ко-
лотится сердце. Чередниченко тревожно прислушивается
к нему.
Васена тем временем колдует в чулане.
Плохо дело с сердцем, совсем плохо. Щемит оно, точ-
75
но в него иголки загоняют; а то вдруг так застучит, что
в груди пусто становится. Как выпьет Чередниченко —
лучше. Вино кровь разгоняет, сердцу легче.
Васена несет наполненную поллитровую банку. Капли
вина скользят по гладкому стеклу и темными кровинка-
ми падают на пол.
Чередниченко бережно принимает банку из Васени-
ных рук и пьет, пе отрываясь, до дна. Смачно крякает,
вытирает рот ладонью. Хорошее вино у Васены, сахара
она не жалеет. Если сахара не добавлять, за зиму
скиснет.
— Добре, — повторяет он вслух.
Васена сидит на табуретке под иконой, сложив под
грудью руки.
— Твоя кацапка такого не сделает, — говорит она.
— Куда там...
— Все ссоритесь? — участливо спрашивает она.
Он молча машет рукой.
После того как Васена еще раз наведывается в чулан,
Чередниченко становится теплым и размякшим, как по-
лежавший на солнце кусок смолы. Густо пахнет чабрец.
Тонко звенит в ушах. Так звенят косы в степи... А трава
жесткая, горячая... Взых-взых, взых-взых... На минуту
видится Чередниченко, как слева от него ровным валком
ложится сено; невдалеке, на соседней делянке, широко
машет граблями Васена. Подобрала подол, ноги у нее
загорелые, крепкие... Одуряюще пахнет чабрец... Васени-
на мать говорит запальчиво, точно собирается ударить:
«Не дури голову моей девке, Гришка. Не хочешь по-хо-
рошему, как все люди, брось крутиться возле нее. Все
тебе, кобелю, девок мало».
— Опять прогадал?
Чередниченко поднимает голову. На него строго, зло
смотрят из-за лампады черные глаза богородицы.
— Знал бы где упасть — соломки б подстелил, —
вздыхает кто-то в углу.
76
В сером бесформенном пятне Чередниченко узнает
бабку Васену.
— Что за дурман в твоем вине, Васена? — спра-
шивает он, постепенно возвращаясь к действитель-
ности.
— То голова у тебя дурная. И ногам покоя не дает.
Сейчас домой явишься — опять скандал будет. Какой же
бабе понравится, что мужик с самого ранку заливает
глаза? — голос ее звучит тихо и необидно.
— А-а-а... ей хоть как — не угодишь...
— Много же ты угождаешь. Баба весь день горб гнет
то в поле, то на огороде. Взял-то молодую, а совсем за-
ездил. У самого ж только и делов — браконьерство да
пьянка.
— Ты меня не укоряй, — недовольно говорит Черед-
ниченко. — И не учи. Умные все стали. Учителя, — в
глазах его появляются недобрые огоньки.
В это время возле хаты останавливается грузовик, бы-
стрые шаги слышатся под окном. В освещенном солнцем
дверном проеме вырастает перед Васеной и Чередничен-
ко коренастый летчик с чемоданом.
— Ох, господи... — всплескивает руками Васена и
мягко топотит босыми ногами ему навстречу. — Сыно-
чек... откуда ж ты взялся... деточка моя... — Она никнет
к его плечу, радостно, сквозь слезы причитая.
Летчик неловко гладит ее по круглой спине, целует
сверху в затылок.
— Мама... ну что вы, мама... — смущенно басит он,
успокаивая Васену.
Чередниченко смотрит на них сквозь сумрак. «Лешка,
кажись...» — соображает он.
Васена суетливо выхватывает из рук сына пыльный
чемодан, ставит впопыхах на стол, накрытый белоснеж-
ной узорчатой скатеркой.
Летчик привыкает к полумраку и замечает Чередни-
ченко.
77
— Кого я вижу, дядя Гриша! — неестественно ра-
достно говорит он, протягивая широкую ладонь. — А вы
еще молодцом!
Чередниченко с трудом отрывает от табуретки на-
брякшее свое тело «Не надо было пить вторую. Лиш-
нее», — замечает он про себя, отвечая на рукопо-
жатие.
— Ну что, рыбачим? — спрашивает летчик первое,
что пришло в голову. Спрашивает просто так, для при-
личия.
— Рыбачим, да рыбы не бачим, — отвечает Черед-
ниченко, опускаясь на скрипнувшую табуретку.
И он уже забыт, летчик опять целует, успокаивает
плачущую мать. Потом накидывает на нее чудо-платок:
красные розы в синем шелковом море купаются на Васе-
ниных плечах. Коробки и свертки сует он ей в руки, а
сам весело рассказывает, как удалось вырваться в от-
пуск. Празднично сверкают его погоны. Растерявшаяся
Васена не знает, что и делать от радости.
Чужое счастье непоседливым ликующим щенком но-
сится по хате, тычется влажным прохладным носом во
все углы и обегает стороной Чередниченко. Он чувствует,
что лишний здесь, надо уходить, но продолжает сидеть,
сам не зная почему.
Наконец пересиливает себя и выходит из хаты.
Солнце уже высоко. Небо безоблачное, жаркое, будто
притрушенное пылью. Песчаный пляж отсвечивает золо-
том, беззаботно загорает возле притихшего моря. На мы-
су от рыбцеха дым поднимается прямо вверх и попадает
в морду скале, похожей на лежащую корову. Кажется,
каменная корова не вытерпит, поднимется и перейдет в
другое место. Тарахтят два колхозных катера, волоча за
собой волнистые следы, — возвращаются с моря.
Чередниченко садится в байду, неторопливо гребет.
С берега тянутся к воде остроклювые байды, будто хотят
напиться; купаются, смеются ребятишки, черная собака
78
по живот залезла в море и часто-часто поддевает воду
длинным красным языком...
Чередниченко видит это со стороны, будто в кино.
В душе его мечется, колобродит внезапно поднявшаяся
муть, которую столько лет пытался он осадить, забыть
навсегда.
Он проклинает себя за то, что пошел сегодня к Ва-
сене.
Во двор заходит нетвердо, бросает за калиткой весла.
Дверь дома закрыта на замок — жена ушла полоть ого-
род. В сенях он выпивает кружку холодной колодезной
воды. Чувствует, надо заняться чем-то, отвлечься. Осмот-
реть виноградник, что ли?
Земля вокруг дома песчаная, сухая. Для огорода не
годится, а под виноградник подходящая. Чередниченко
осторожно отгибает упругие ветки с шершавыми темно-
зелеными листьями. Если пройдет еще два-три хороших
дождя — пожалуй, килограммов на пять с куста можно
рассчитывать. Чередниченко мысленно множит эти пять
килограммов на число кустов; на минуту ему становится
отрадно, что все это — и виноградник, и дом под крас-
ной черепицей, и ветла у колодца — его «экономия». Он
идет в сарай, берет марлю с толченой серой и начинает
обходить куст за кустом, посыпая листья, чтобы не поби-
ла тля. Движения его неумелы, работа идет медленно.
Хозяйством занимается жена, не привык он. Как назло,
поднимается ветер, и сера попадает Чередниченко в гла-
за. Он швыряет марлю на землю и ковыляет в дом. Глаза
режет. Была бы дома жена, пришла сейчас бы на по-
мощь. Но ее нет, и Чередниченко начинает беситься, что
ушла из дома, не дождавшись его. Ей, видно, все равно,
вернется он с моря или нет. Первая жена, бывало, до-
темна ожидала его на берегу, беспокоилась.
Чередниченко промывает глаза водой; потом садится
на скамейку у причолка — фасада дома. Он чувствует
себя одиноко. Может, пойти к брату? Так Витька уже,
79
должно, вернулся с моря. С племянником встречаться нет
желания... Да и брат последнее время улыбается ему
как-то не так, вроде бы жалеет.
Брат у него по характеру мягкий — в мать. Бывало,
в молодости, когда Гришка его рыбачить учил, не от-
ставал от него ни на шаг. Перестали они ладить, когда
брат в колхоз вступил. Потом, конечно, перемололось
все... Чередниченко сам со временем стал колхозником —
куда денешься.
Да, неплохо бы сейчас потолковать с братом в хо-
лодке-
Чередниченко хочется разговаривать.
— Васька, — обращается он к рыжему, в белых пят-
нах коту, развалившемуся под виноградным кустом, —
Васька, иди, я тебя пожалею.
Кот поднялся, упруго прогнулся в спине, посмотрел
недоверчиво.
— Ну иди, иди, — заискивающе повторяет Чередни-
ченко.
Кот отрицательно махнул с боку на бок прямым хво-
стом и неторопливо пошел в глубь виноградника, вихляя
задом.
— Ах ты сволочь... — Чередниченко запустил в него
камнем, промахнулся. Плюнул и направился в летнюю
пристройку.
Здесь прохладно, у стены стоит раскладушка. Хорошо
полежать на ней в жару. Он разувается и укладывается
поудобнее.
Тело отдыхает, но на душе неспокойно. Не выходит
из головы Васена. Все на своего сына не нарадуется...
У Чередниченко сердце сжимается, как в клещах. Ста-
новится душно...
Первый раз Чередниченко женился из-за придано-
го — слишком крепко засела в башке золотаревская
«экономия». А как пришла новая власть и он потерял
надежду разбогатеть — на жене срывал зло. Напивался,
80
бил ее. Она не кричала, не плакала, лишь защищала
вздутый свой живот, и это бесило Гришку еще больше.
Ненавидел он ее в такие минуты и не хотел ребенка...
Наверное, и умерла она, не разродившись сыном, из-
за него, Гришки...
Сердце стучит гулко, воздуха не хватает. Сумрачно.
Дверь прикрыта неплотно, со скрипом раскачивается.
Луч света на полу становится то шире, то уже. Чередни-
ченко выходит во двор и вновь садится у причолка.
С дальнего конца улицы показывается почтальон Ап-
ка на велосипеде. Он узнает ее по желтому сарафану в
цветах, и с этого момента пристально, тревожно ждет,
когда она поравняется.
Да... Помотало Чередниченко в жизни, что баркас в
шторм: революция, коллективизация, оккупация... Раз-
ных людей довелось узнать, и все они проплыли сторо-
ной, остались далеко за кормой. В последнее время поче-
му-то все чаще находят на Чередниченко воспоминания,
и при виде Анки странное предчувствие зарождается:
много всякой всячины в толстой почтальонской сумке, а
вдруг кто-то и про него вспомнил.
Вот и сейчас, когда Анка слезает с велосипеда возле
его двора, у Чередниченко колотится сердце.
Она по-хозяйски открывает калитку, быстро шагает
загорелыми длинными ногами по тропинке к дому. Оста-
навливается у скамейки, здоровается и начинает откры-
вать сумку.
— Да ты садись, — приглашает Чередниченко, —
заморилась небось?
—- Немножко есть, — просто соглашается Анка и са-
дится, не переставая рыться в сумке. Руки, шея и лицо
ее припудрены пылью, от них так и пышет жаром.
— Много еще дворов осталось? — интересуется Че-
редниченко, а сам с нетерпением следит, как перебирают
конверты тонкие быстрые Анкины пальцы.
— Да нет, ваш край только. Ага, вот оно. — Анка
81
подает ему голубой конверт. — Для тети Паши, из Горь-
ковской области.
Чередниченко берет письмо, и интерес его к почталь-
онской сумке сразу пропадает.
И все же ему не хочется, чтобы Анка уходила.
— Не спеши, отдохни в холодке, — говорит он поч-
тальонше, которая привычно поправляет на плече ре-
мень. — Заморилась, дите, — сочувственно качает он го-
ловой. — Заморишься — до города да обратно по такой-
то дороге. Пылюка, грязюка... О-хо-хо... Видать, бедное
наше государство стало. Всего двадцать километров про-
тянуть не могут.
— Самосвалы уже возят гравий. И грейдер вышел.
От города начали, — сообщает Анка.
Для Чередниченко это новость.
— Ну нехай возят, — говорит он, — нехай...
Помолчали.
— В старое время, дите, — поразмыслив, продолжает
Чередниченко и искоса поглядывает на Анку, — в степи
стояли конюшни помещика Золотарева, теперь там клуб
совхоза «Заря». Так знаешь, какая туда шла дорога?
Камнем мощенная, вся чисто камнем. В старое время, ди-
те, люди не дурнее теперешнего были...
— И много ж вы по той дороге ездили? — широко
улыбается почтальонша.
— Много-мало, а такая дорога была, сейчас от нее
только каменные мостки кой-где в балках пооставались.
А вот ты, дите, долго еще будешь на свом лисапете
по дворам мотаться? Ай для этого восьмилетку кон-
чала?
— Не для этого, — признается Анка. — Осенью хочу
в техникум связи поступать.
— Ишь ты — в техникум... — притворно удивляется
Чередниченко. — По столбам, значит, будешь лазить?
— Зачем же по столбам? Специалистом по аппарату-
ре буду. Знаете, сколько сейчас новой аппаратуры? На-
82
пример, телетайп... В общем, это долго рассказывать, да
и не поймете вы. Книжка у меня есть, там все описано.
«Не поймете, — мысленно передразнивает Чередни-
ченко. — Соплячка».
— Ну что нового... вообще... как говорится, в стра-
не? — задает он вопрос, с трудом скрывая злость.
— А вы б газету выписывали, все бы знали.
— Старый я человек для газет, дите. Глаза слабые.
Слыхал я, в Средней Азии наводнение было сильное —
чи правда, чи нет?
— Было, дядя Гриша. Скала обвалилась и перегоро-
дила реку. Но опасность быстро ликвидировали. Вся тех-
ника была брошена, работали и днем и ночью, — как по-
писаному отвечает Анка.
— А я слыхал — людей погибло много...
— Откуда только ваши слухи берутся, дядя Гриша?
По соседям как будто не ходите.
— Так ведь шила в мешке не утаишь, дите...
Карие Анкины глаза лукаво сужаются, и она неожи-
данно предлагает:
— Хотите, скажу вам, о чем сегодня в селе будут го-
ворить?
Она достает из сумки газету и громко читает:
— «Колхозники «Октября» — победители соцсоревно-
вания».
В газете пишут об их колхозе.
Анка заканчивает первый столбец, переводит дыхание
и поясняет:
— Тут, между прочим, про вашего Виктора есть. Вот:
«...Хорошо потрудились в минувшую путину Иван Мам-
чук, Петр Корнеев, Виктор Чередниченко...» Что, здо-
рово?
— Здорово, здорово, — нехотя соглашается Чередни-
ченко.
— Ну, я пошла...
Через минуту Анкин сарафан уже мелькает в калитке.
83
— Здорово у ворот Егорова, — раздумчиво произно-
сит Чередниченко и сплевывает на землю.
— А газетку все-таки выписали бы! — кричит Анка,
отъезжая.
Ветер шуршит в листьях виноградника, тормошит зе-
леные кустики колючек, что растут на песке у моря.
Разомлевшие от жары волны неторопливо, нехотя лижут
берег; пахнет рыбой, смолой. Чередниченко сонно смот-
рит, как в мутном мареве подрагивает бугристая степь,
и от этого дрожания рябит в глазах.
До него доносятся удары топора. Стучат близко, во
дворе. Он встает, огибает угол дома и видит, что жена
уже вернулась, вбивает возле летней пристройки колья.
Чередниченко вспоминает, что несколько дней подряд она
его просила сделать клеть для кур — повадились, про-
клятые, клевать виноград.
Жена умышленно не замечает его. Широкое лицо ее
потемнело от огородной земляной пыли, блестит капель-
ками пота, белая косынка съехала набок. Чередниченко
видит, как неумело, по-бабьи, держит она топор, и ему
невольно бросается в глаза ее плоская грудь, худая спи-
на. В нем шевельнулось что-то вроде жалости, и он го-
ворит:
— Я ж сказал, сам сделаю. Что ты городишь? Оно ж
ни на что не похоже.
— От тебя дождешься, — отвечает она, не поднимая
головы. — У тебя в доме и молотка-то путного нет. —
Говорит она по-кацапски, нажимая на «а» и «я». Столько
лет живет в селе, а все не научилась говорить по-здеш-
нему.
— Ну городи, городи, раз так, — отвечает Чередни-
ченко и идет в дом.
Ему давно уже безразлично, что думает про него же-
на. Когда только сошлись они, вроде затеплилось что-то
в доме. Она приехала по найму, счастья искать, да и ему
надоело одному. А потом...
84
Одно и то же повторяет жена вот уже семнадцать
лет — никчемный он хозяин. Ну и пусть повторяет.
Не станет же он ей, дуре, объяснять, что не лежит у не-
го душа к молоткам да топорам после того, как понял —
не будет такого хозяйства, о котором мечтал. Что, любу-
ясь своей «экономией» или виноградником, он просто ста-
рается успокоить себя, а разве успокоишь?
День проходит своим чередом. Разгоряченное степное
солнце торопливо окунается в море; село закутывают су-
мерки.
Под свист и хлопки пастушьего кнута, с дробным
топотом и мычанием возвращается стадо.
В домах зажигаются огни, собираются семьи.
А Чередниченко не сидится дома. В темноте он выхо-
дит со двора и неторопливо поднимается в гору. Тянет
его туда' Это перешло уже в привычку, и он уходит в
степь почти каждый вечер, будто на работу. Добирается
до знакомых кустов шиповника, садится на жесткую тра-
ву и смотрит вниз.
Отсюда хорошо видно всю бухту. Она лежит блестя-
щей подковой, и по самому краю, точно шляпки гвоздей,
белеют крыши домов. От бухты тянет ветерком, запах мо-
ря смешивается с сухим полынным запахом степи. Косо-
гор, на котором сидит Чередниченко, внизу обрезан тем-
нотой, и оттого кажется, что село висит в бездне. Степь
поет вкрадчивыми вечерними звуками. Монотонно, как за-
водная игрушка, кричит удод: «...Худо тут... худо тут...»
Чередниченко думает о том, что во всем мире нет,
должно, места красивее... Эта мысль появляется у него
именно сейчас, когда он смотрит на село со стороны.
Обычно он никогда и не задумывался над этим. Да и вряд
ли кто из односельчан задумывался. Им здесь все при-
вычно, как с детства привычен бывает старый стол в до-
ме, каждая зазубрина на нем известна, родной тебе этот
стол и потому никогда не бывает вопроса, красивый он
или нет.
85
Уставшее за день село ложится рано. То тут, то там
гаснут и засыпают окна.
У бабки Васены окно еще горит. И свет его особенно
ярким кажется сегодня Чередниченко. Он режет глаза...
На том краю, где живет Анка-почтальонша, уже нет ни
одного огонька. Спит Анка. И снится ей, наверное, та
самая аппаратура, про которую она сегодня говорила...
У брата дом большой, с верандой. Все четыре окна,
что смотрят в степь, блестят весело; брат наверняка об-
суждает сейчас, с Витькой сегодняшнюю статью в газете.
А рядом — притихшие жены и темноголовые Витькины
ребятишки. В доме тихо, по-семейному спокойно..,
Чередниченко обводит влажным взглядом неясно про-
ступающее сквозь темноту село. «Победители соцсоревно-
вания...» — приходит ему в голову.
— Худо тут... худо тут... худо тут... — не сдается удод.
— Худо? — тихо переспрашивает Чередниченко и не-
доверчиво качает головой.
РАССКАЗ ЦУЦЫКА
I
Я боюсь высоты. Вот и сейчас, когда Лена выводит
нас с Рексом на прогулку, я, сбегая вниз по лестнице,
жмусь к стене, хотя мне и не нравится запах известки.
Рексу доставляет удовольствие лишний раз показать
свое превосходство, да еще в присутствии женщины, по-
этому он стремится к опасному обрыву за лестничной ре-
шеткой и бесстрашно заглядывает вниз.
Мы тянем в разные стороны, но оба одинаково захва-
чены нетерпением, хрипим в ошейниках, оскальзываясь
когтями по холодным ступеням, и увлекаем за собой
Лену.
Наконец — о чудо! — дверь подъезда распахивается
в солнечный, голубой, густой и необъятный мартовский
день. Мы с Рексом просто сходим с ума от неожиданно-
сти простора, лавины влажных запахов, яркого полыха-
ния света; мчимся через двор, повизгивая от восторга,
Лена едва поспевает за нами, а смех ее звенит где-то в
вышине.
Мешая друг другу и путая поводки, мы с Рексом ты-
чемся носами в знакомые рытвины, бугорки, кустики
прошлогодней травы, замираем на миг и несемся дальше.
Но стоит чуть схлынуть этой первой радости, как
Рекс остепеняется, прикидывается сенбернаром и начи-
нает вести себя, как положено Большой Собаке. Он изо-
бражает на морде глубокомысленное достоинство, мелан-
холическую мудрость и, если у него возникает томительно
острое собачье желание окропить приглянувшийся стол-
бик, поднимает ногу с таким видом, точно хочет ска-
зать: «Увы, такова действительность».
Странная публика эти Большие Собаки.
Вы замечали, как они вышагивают по улицам, дер-
87
жась у ноги хозяина, как сидят, привязанные, у входа в
магазин, как взирают на окружающих?
Не подумайте, что такому псу не захотелось бы по-
гонять птиц, кошек или, скажем, удрать за город в по-
исках вполне определенных приключений. Но они на-
крепко усвоили: жизнь — это умение правильно себя
вести. И их поощряют. А ведь ничто так не портит, как
поощрение.
Я начинаю скулить и пританцовывать, упрашивая
Лену отстегнуть поводок, а Рекс пыжится и смотрит
на меня снисходительно. И это смешно, любая собака в
нашем квартале знает, что он сенбернар лишь наполови-
ну, мать Рекса — обыкновенная дачная собачонка весьма
сомнительных кровей и, чего греха таить, моральных
устоев.
И вот я свободен!
Тело кажется легким, невесомым, оно стелется над
землей, летит в пространство, рассекая воздух, — к да-
лекой черте, где голубое небо сходится с темным лесом.
Я бегу безо всякой цели, без смысла и направления —
наслаждаюсь упругой силой ног, свистом ветра и отсут-
ствием сдерживающего поводка. Я бегу, и далекий го-
ризонт качается перед глазами.
Но по мере того, как тяжелеют лапы, учащается ды-
хание и теплая испарина выступает под моей короткой
черной шерстью, я начинаю сознавать, что ищу
Черри, и бег внезапно начинает мешать мне, потому что
путает и рвет запахи.
Я останавливаюсь, делаю стойку, ловлю воздух нозд-
рями и ощущаю присутствие нескольких собак где-то не-
вдалеке, и хотя тонкого аромата моей Черри я не обна-
руживаю — устремляюсь вперед, надеясь на удачу.
Но меня ждет разочарование.
За домами на грязноватом мартовском снегу собра-
лась компания раскормленных кобелей и сук, они топ-
чутся, исходя весенней истомой, а хозяева держатся куч-
88
кой чуть в сторонке, ревностно следя, чтобы кто-нибудь
не преступил рамки приличий.
Я вообще-то всегда невоздержан, не умею скрывать
своих симпатий и антипатий, а тут меня просто взо-
рвало.
Я влетаю в самую гущу этого сборища и начинаю об-
лаивать всех подряд — собак и людей, ощеривая клыки
и принимая воинственный вид, насколько это возможно
при моей довольно хлипкой комплекции.
Наглость моя столь неожиданна, что в первый мо-
мент все теряются, и лишь спустя некоторое время лю-
ди с криками размахивают поводками, сучки начинают
возмущаться и недоумевать, а кобели расправляют груди.
Не знаю, чем бы все это для меня кончилось, но из-
далека долетает тонкий голос Лены:
— Цу-у-у-цы-ык! Ко мне-е-е! Цуц! Цуц!
Я прижимаю уши и бросаюсь на зов.
По крайней мере, хоть испортил настроение всей этой
братии.
— Как ты себя ведешь, Цуцык?! — сердито выгова-
ривает мне Лена. — Ты невоспитанный и скверный пес!
Я стесняюсь, когда в присутствии других собак ме-
ня называют Цуцыком. Уж лучше покороче — Цуц. Со-
гласитесь, это звучит мужественнее.
Рекс подхалимски трется возле Лены. В зубах его за-
мызганный теннисный мячик.
Я не позволяю посадить себя на поводок в самый раз-
гар прогулки и, отскочив, бегу поодаль от Лены, давая
понять, что все осознал и огорчать ее больше не буду.
Но моего прилежания хватает ненадолго: вскоре я
удираю обнюхивать светлый автомобиль, в котором хо-
зяева частенько возят Черри. И хотя, надо прямо сказать,
бензин, резина и металл — не для собачьих ноздрей, с
некоторых пор я полюбил эти запахи, потому что они
связаны с Черри.
Я тычусь носом в маслянисто-бензинный асфальт, ав-
89
томобильные колеса, дверцу; сама мысль, что ко всему
этому прикасалась Черри, волнует меня.
Но ее свежих следов сегодня не нахожу.
Потом мы бредем по полю вдоль шоссе, уплотнивший-
ся к весне крупчатый снег жестковат для лап, и мы не
торопимся. Солнце светит ярко, Рекс высунул язык и ча-
сто дышит, кудластая шкура его тяжела, а он слишком
набегался за мячиком, развлекая Лену.
Надежда повстречать Черри меркнет, внутри у меня
становится пусто, и я ко всему теряю интерес. Чувствую
себя обманутым. Так бывает, когда покажут кусок саха-
ра, а потом спрячут или, еще хуже, съедят прямо на
глазах.
Я понуро плетусь за Леной и Рексом, и вдруг легкий
порыв ветра доносит неясный щекочущий запах, от ко-
торого ноздри невольно приходят в движение. Я насто-
раживаюсь, замираю и отчетливо различаю в воздухе
привкус масляных красок и дешевых сигарет. Хозяин!
Да, я угадываю вдалеке его стремительную фигуру, ша-
гающую к нам по обочине от автобусной остановки.
Бросаюсь навстречу.
Хозяин быстро приближается, я вижу его залоснив-
шуюся коричневую куртку, распухший грязно-желтый
портфель и ярко чернеющую бороду на бледном широком
лице.
Но Рекс неожиданно вырывается вперед, чтобы пер-
вая, самая приятная порция хозяйской ласки, чего
доброго, не досталась мне.
— Рекс, зверюга, — улыбается Хозяин и треплет его
косматую шкуру.
Я все же успеваю лизнуть жесткую дымную бороду.
Из портфеля струятся такие запахи, что слюнки те-
кут. Я жадно обнюхиваю его, обнаруживаю пряный дух
свежего хлеба, чесночный привкус колбасы и даже — да,
да, я нисколько не сомневаюсь в этом — нежный аромат
цыпленка. Я прямо-таки теряю голову.
90
— Цуцык, ты совершенно невоздержан, — смеется
Хозяин.
Рекс туг же оттирает меня, буквально прилипает бо-
ком к портфелю и шагает с таким видом, точно любому
готов перегрызть глотку за хозяйское добро. На самом
деле он попросту рассчитывает заполучить самые лако-
мые косточки.
Мы возвращаемся домой.
Лена виснет на руке Хозяина и щебечет без умолку,
ее красивые ноги в сапожках пританцовывают и порха-
ют над асфальтом.
Войдя в квартиру, мы шумной гурьбой устремляемся
в кухню, и тут наступает торжественный и приятный для
всех момент: Хозяин открывает портфель, начинает до-
ставать покупки и вручает их Лене; она радостно при-
нимает кульки, свертки, разворачивает их, нахваливает
Хозяина, а мы с Рексом крутимся здесь же, задрав
морды.
Появляется еще один член нашей семьи — упитанная
черная кошка Ксения. Она трется об ноги Хозяина, под-
няв хвост трубой, и громко мурлычет, щуря глаза.
Я делаю вид, что не замечаю ее.
Потом Лена всех нас выпроваживает из кухни.
Квартира наша пропитана запахом масляных красок.
Он распространяется из мастерской Хозяина — обширной
комнаты с тремя окнами, загроможденной холстами, под-
рамниками, листами бумаги, этюдами... Главное место
в ней занимает громадная картина, над которой Хозяин
трудится постоянно, с той поры, как я себя помню. Она
вызывает во мне почтительный страх и беспокойство, как
все большое и непонятное, я предпочитаю держаться от
нее подальше; кажется, если картина вдруг упадет, то
расплющит в лепешку любого.
Много здесь и вполне законченных работ; среди них
моя любимая — портрет Лены, выполненный в масле.
Лена стоит под цветущей яблоней с надкушенным сне-
91
лым яблоком в руке. Она вся залита солнцем, и я могу
любоваться Леной бесконечно, лежа на полу.
В углу мастерской — продавленный диванчик, где
Хозяин отдыхает, а порою и ночует; рядом — массивный
письменный стол, старый и самодовольный, как Рекс.
Тут по ночам при свете настольной лампы Хозяин,
чертыхаясь, рисует какие-то маленькие картинки. Он
складывает их в портфель и время от времени уносит ку-
да-то, а потом возвращается с разной вкусной едой, как
сегодня.
Но бывает, что Хозяину не хочется отрываться от
своей Большой Картины, и тогда в квартире нашей по-
висает странная напряженная тишина, из кухни пахнет
жареной треской, и Лена тайком утирает слезы краем пе-
редника.
А сегодня мы пируем.
Это всегда происходит в комнате Лены, где стоит ши-
рокая тахта, накрытая зеленым покрывалом.
На столе лежат всякие вкусности, я верчусь возле
Хозяина, сидящего в кресле, но Рекс приказывает мне
убраться и усаживается у хозяйских ног, состроив пре-
данные глаза.
Приходится подчиниться, почему-то я всегда уступаю
ему, и порою сам себе удивляюсь: ведь Рекс, по совести
говоря, самый заурядный пес, который ни в чем меня
не превосходит. Думаю, все дело в том, что для него
власть надо мной представляется чем-то важным, для ме-
ня же подобные понятия — ничто. Но как бы то ни было,
Рекс в нашей семье является Главной Собакой, гости за-
искивают перед ним, а меня, в лучшем случае, жалеют.
Если Хозяину угодно, перед чужими Рекс может изо-
бразить из себя пса умного или артистичного, но уверяю
вас, репертуар его, который не меняется с тех пор, как
я начал что-то соображать, — для простаков.
Ксения тоже не прочь полакомиться за таким роскош-
ным столом; она прыгает на подоконник и замирает в
92
уютно-безразличной позе. Ксения очень способная кош-
ка. Она умеет талантливо дрыхнуть, спать почти круг-
лые сутки. Мышей в квартире нет, и делать ей нечего.
Впрочем, я не совсем прав. Хозяину нравится ее ле-
нивое кокетство, он частенько рисует Ксению, а она охот-
но позирует. Словом, сейчас, чтобы напроситься на уго-
щение, Ксении достаточно выставить себя на видное
место.
Первая кость, разумеется, достается Рексу, но обида
моя длится недолго. Хозяин очень добр, и, даже отдавая
предпочтение одному псу, он никогда не оставит голод-
ным другого.
И вот я сыт и вполне доволен жизнью.
Лизнув большую руку Хозяина, я заваливаюсь на тах-
ту, а Рекс, укладывается на полу. Лена раскраснелась, го-
лос ее звенит, стаканы то пустеют, то вновь наполняются
вином, а Хозяин делается улыбчивым.
Лена мурлычет полонез Огинского, Рекс понимает,
чего от него хотят, и фальшиво подвывает, впрочем,
умудряясь кое-где все же держать мелодию.
Хозяин заводит разговор о своей Большой Картине,
щеки его бледнеют, и он за руку утаскивает Лену в ма-
стерскую. Мы с Рексом бежим следом.
При электрическом свете картина кажется еще гро-
мадней. Хозяин смотрит на свою работу, критически щу-
рясь, Лена нахваливает его, а он недоверчиво качает го-
ловой. Потом голос Хозяина начинает звучать слишком
резко и запальчиво; мы с Рексом чувствуем: назревает
ссора, и проворно скрываемся под столом.
Нужно быть совсем уж бестолковым псом, чтобы
вмешиваться, когда бранятся мужчина и женщина.
Хозяин мечется перед картиной, размахивая руками,
что-то не нравится ему, чего-то он не сумел преодолеть.
Лена говорит успокоительные слова, а он посылает про-
клятия маленьким картинкам, которые приходится ри-
совать по ночам, отдавая зазря столько сил. Лена резко
93
поворачивается и выбегает из квартиры. Спохватившись,
Хозяин бросается следом.
А было ведь так хорошо!
II
Я, конечно, не сомневался, что они помирятся. Важ-
но лишь было, произойдет ли это сегодня или завтра, потому
что от примирения зависело, как пройдет для меня на-
ступающая ночь.
Если бы ссора не улеглась, Хозяин спал бы в мастер-
ской, а Рекс рядом, у его ног. В такой ситуации для ме-
ня нет ничего проще, чем притвориться спящим в комна-
те Лены под столом, а потом перебраться к ней на лгах-
ту, осторожно примоститься рядышком на одеяле, благо-
ухающем духами. Если Лена под утро и обнаружит меня,
то едва ли прогонит, а может, даже погладит легкой сво-
ей рукой.
В случае примирения Хозяин останется с Леной; в
мастерской мне предстоит короткая борьба с Рексом за
место на диванчике, схватка, которую я всегда проигры-
ваю, и тогда мой удел либо ютиться на полу, либо де-
лить тюфяк с удручающей, сонливой, вечно всем доволь-
ной Ксенией.
Они помирились быстрее, чем я ожидал.
И вот сейчас ночь.
Фонари на улице еще не погашены, и комната запол-
нена голубовато-серым полусветом.
Бреду в мастерскую. Рекс спит, плоско распластав-
шись, и кажется брошенной на диван собачьей шкурой.
Я понимаю вдруг, что Рекс стареет, ему уже ни до
чего нет дела, и роль свою он играет по инерции.
Становится жаль его.
Кто знает, быть может, он по-своему счастлив.
Я ложусь на пол и неотрывно смотрю на портрет Ле-
ны, на ее загадочно и влекуще улыбающееся лицо. Отку-
94
да-то из дальнего далека на меня сладко наплывает зна-
комый до головокружения образ матери: будто наяву я
вижу угол двора, огороженного потемневшим реденьким
забором, островерхую конуру, помятую алюминиевую ми-
ску у ее входа; мать бережно несет меня в зубах, а весь
двор усеян желтыми попискивающими комочками.
Это все, что осталось в памяти от мамы. А после бы-
ло лишь изматывающее ощущение голода, мокрая, хо-
лодная грязь незнакомой улицы, отчаянье; и среди всего
этого — неожиданные заботливые руки. Хозяин говорит,
что, когда подобрал меня, я был чуть больше варежки.
Электрические фонари на улице гаснут, мастерская
делается просторней, углы ее тонут во мраке, а портрет
Лены становится еще таинственней и прекрасней.
Я думаю о Черри, о моей белокурой Черри, у нее та-
кая тонкая талия, а на ушах душистые кудряшки; в мо-
ем воображении внезапно и далекая-далекая мама, и Ле-
на, и Черри объединяются в нечто единое, святое и доб-
рое, без чего невозможно жить, и я чувствую себя очень
одиноко, потому что никого из них сейчас нет рядом.
Я вспоминаю наши короткие и нечастые свидания с
Черри, скулю от обиды: Бабка, которая с нею гуляет, не
поощряет нашего тяготения друг к другу, потому что
Черри —• карликовый королевский пудель, а я — беспо-
родный. Мы воруем наши встречи, и в любой миг нас
может разлучить резкий Бабкин окрик.
Непостижимы и странны люди.
На все у них свои ограничения и правила. Видимо,
они начали придумывать законы, чтобы легче было жить,
но явно увлеклись, переусердствовали и стали в конце
концов рабами собственных выдумок. И если бы это ка-
салось только их самих.
Бабка, которая гуляет с Черри, убеждена, что дог дол-
жен дружить с догом, пудель с пуделем; разлучая нас с
Черри, она, видимо, чувствует себя хранительницей мо-
рали. Но ведь смешно было бы обязывать темноволосых
95
мужчин встречаться только с брюнетками или, скажем,
запрещать владельцам автомобилей любить велосипеди-
сток! Неужели она не понимает, что собачьи симпатии
возникают как естественный порыв? Разве не выглядел
бы болваном кобель, который, прежде чем приблизиться
к привлекательной собачонке, стал бы изучать ее родо-
словную? Я первый искусал бы такого.
Увы, приходится свидетельствовать, что мир несовер-
шенен.
Впрочем, не мое собачье дело.
Я смотрю на портрет Лены, на ее длинные сильные
ноги, смугло-розовые колени, и в душу мою заползает
что-то чужое и холодное. Мне вспоминается Гость.
Он бывает у нас чаще, чем другие, и даже внешне
чем-то похож на Хозяина, но я его не люблю. Он тоже
носит бороду, только рыжую, ухоженную, и масляными
красками пахнет от него, хотя и не очень сильно. Навер-
ное, Хозяин доверяет ему, потому что всякий раз пока-
зывает Большую Картину; Гость при этом жестикули-
рует, восхищается и повторяет, что сам он никогда не
осмелился бы взяться за такую махину.
Гость бывает очень щедр, всегда приносит что-нибудь
вкусное, а когда Хозяин отлучается от стола — тайком
считает и перепрятывает свои деньги.
Гость душисто курит трубку и любит разные блестя-
щие предметы — зажигалки, портсигары, запонки; он
весело и шумно рассказывает о своих дальних поездках,
и у Лены разгораются глаза, она слишком часто и неесте-
ственно смеется, и это мне тоже не нравится.
Мне больше не хочется смотреть на портрет Лены, я
пересекаю мастерскую, вскакиваю на письменный стол
и приникаю к окну, выходящему во двор. Там под све-
том электрического фонаря гладко лоснятся затылки лег-
ковых автомобилей, среди которых стоит и тот, в кото-
ром ездит Черри. Меня охватывает тоска. Кажется, что
никогда не наступит утро.
96
Рекс старчески храпит.
Спрыгиваю на пол и не знаю, куда себя девать.
В комнате Лены сонная, усталая тишина.
В углу мастерской желто светят из полумрака зазыв-
ные глаза Ксении. Она тихо мурлыкает. Ксения сейчас
представляется мне единственным живым существом в
мире, которое проявляет ко мне интерес. Хотя бы тем,
что неотрывно следит за мной. Она мне противна, но я
помимо своей воли иду к ней, иду лишь потому, что Ксе-
ния уступит мне часть тюфяка, нагретого ее сытым те-
лом. Я плетусь к ней, мурлыкание учащается, мое пора-
жение очевидно и тягостно; я приближаюсь и ложусь
рядом с этой полусонной Ксенией, от которой к тому же
пахнет кошкой. Ложусь и жду, когда она лизнет меня
своим маленьким настойчивым язычком.
Просыпаюсь я, едва занимается рассвет, вижу рядом
пухлую кошачью лапу и тихонько встаю, трусливо ухо-
жу прочь, боясь, что меня увидят. В душе моей гадко, и
совестно даже думать о Черри, потому что я недостоин
ее. Я ничтожный, никудышный пес по кличке Цуцык.
Забравшись в самый дальний угол прихожей, я свора-
чиваюсь на полу и погружаюсь в черную дремоту.
Ill
Утро все преображает, и ночи словно не бывало.
В кухне гремит посудой и напевает Лена, Хозяин,
голый до пояса, делает в мастерской зарядку, Рекс гла-
зеет в окно, опершись передними лапами о подоконник,
а я ношусь по комнатам, со всеми заигрываю и всем ме-
шаю, потому что во мне разрастается беспокойное пред-
чувствие какой-то радости.
По правде сказать, я не очень-то различаю дни неде-
ли, но все же по некоторым, порою едва приметным
штрихам в жизни нашей семьи и улицы, в сочетаниях
постоянно повторяющихся событий я научился улавли-
97
вать закономерности и вот сегодня чувствую, что насту-
пила суббота, а это значит, Черри будет садиться в ав-
томобиль.
Наспех позавтракав, я располагаюсь на письменном
столе в мастерской и приникаю к окну. Мне виден наш
двор и легковые автомобили на асфальтированной площад-
ке, люди, снующие возле магазина, но взгляд мой
прикован к подъезду соседнего дома, в котором живет
Черри.
И вот дверь распахивается, выходит высокий седово-
лосый мужчина в светлой дубленке, и я не в силах сдер-
жать непоседливого повизгивания, потому что это хозяин
Черри.
А дальше все происходит как обычно.
Мужчина пристально осматривает свой автомобиль со
всех сторон, постукивает по скатам тупым носком блестя-
щего ботинка; потом открывает дверцу, усаживается, и
сквозь радужные блики лобового стекла я вижу, как его
крупные руки ложатся на баранку.
Но это меня уже не интересует, потому что из подъ-
езда выбегает Черри, и от нее еще светлее и солнечнее
становится во дворе.
В меру натягивая поводок, изящной трусцой она на-
правляется к машине, и у меня дух захватывает при ви-
де ее стройных ножек, которые скачут так легко, словно
сама тропинка мягко подталкивает их, помогая Черри
бежать.
Поводок держит красивая молодая женщина в черном
пальто с пушистым воротником. Широким уверенным ша-
гом она следует за Черри, держа в свободной руке на
отлете длинный мундштук с горящей сигаретой.
Возле утоптанного снежного бугорка Черри на мгно-
венье замирает, извинительно поглядывая на хозяйку,
потом устремляется дальше, весело помахивая коротким
кудрявым хвостиком.
Они выходят на асфальт, но к машине почему-то не
98
идут; останавливаются неподалеку с независимым видом.
Женщина курит, а Черри стоит возле ее лакированных
сапог. Обе они очень красивы и, наверное, именно поэто-
му всякий раз ждут, когда автомобиль сам подъедет
к ним.
Черри совсем близко, хочется, чтобы она обратила на
меня внимание. Я начинаю заливисто лаять, но ей не
слышно. Рекс же, заинтересовавшись, тяжело прыгает на
стол и сует в окно свою большую глупую голову.
Автомобиль плавно подкатывает, дверца распахивает-
ся, Черри легко взлетает на сиденье, и в прыжке этом
столько грации, что я просто места себе не нахожу от
счастья.
И вот все исчезает, двор становится пустынным и
грязным, а Рекс смотрит на меня насмешливо.
Я вцепляюсь ему в ухо и тут же получаю короткую,
но внушительную трепку. Приходится удирать в комна-
ту Лены под стол, который всегда служит мне убежищем
в подобных случаях.
Очень досадно, что Рекс теперь прочно завладел ме-
стом у окна, ведь Черри вернется очень скоро, я знаю.
Так бывает каждую субботу. Я впадаю в меланхолию,
но через некоторое время в комнату входит Лена и го-
ворит:
— Цуцык, гулять!
Я бегу в прихожую, а там уже беснуется мигом по-
молодевший Рекс, на которого Хозяин надевает ошейник.
Лена прихватывает легкие алюминиевые санки, через
несколько мгновений мы с Рексом оказываемся во дворе
и охотно впрягаемся в них, сразу позабыв о недавней
размолвке.
Через сверкающее заснеженное поле мчимся к лесу.
Сидя в санках, Лена озорно гикает, Хозяин подталки-
вает ее в спину, помогая нам на подъемах, мы все четве-
ро захвачены движением, и я стараюсь изо всех сил, по-
тому что сейчас как никогда чувствую свою полезность.
99
Встречные лыжники, собаки и пешеходы провожают
нас взглядами.
Рекс высунул язык, лопатки его так и прыгают под
косматой шкурой; он хрипит, но не сдается. Пожалуй,
для него это единственная ситуация, когда нельзя при-
творяться или халтурить, и старик нажимает вовсю.
Мы с ходу преодолеваем невысокий бугор на краю
леса и кубарем скатываемся в глубокий снег. Санки пе-
реворачиваются, Лена вываливается в сугроб, Хозяин
плашмя падает рядом, они хохочут, барахтаясь, мы с
Рексом прыгаем к ним, играя, получается веселая ку-
терьма, и я снова чувствую себя счастливым.
Потом Хозяин отстегивает наши поводки, и мы с Рек-
сом совершаем прогулку по замерзшему, покрытому
снегом лесному озеру, спрятавшемуся в крутых бере-
гах, таких высоких, что деревья, растущие по само-
му краю обрыва, кронами своими уходят далеко-далеко
в небо.
Хозяин любит это озеро, и мы часто ходим сюда на
этюды. В таких случаях он берет с собой мольберт и при-
вязывает к нашим санкам рюкзак, в который Лена за-
ранее укладывает бутерброды, термос с чаем и кости для
нас с Рексом.
Но сегодня мы просто отдыхаем и развлекаемся.
Посреди озера горбится остров, тут много укромных
уголков. Мы с Рексом обследуем их и гоняем непровор-
ных, будто отяжелевших к весне ворон.
Потом Рекс неожиданно куда-то исчезает, есть у пе-
го такая привычка, а я не спеша возвращаюсь к Хозяи-
ну, который таскает по озеру санки с восседающей на
них звонкоголосой Леной.
Но тут в ноздри мои мягко накатывает знакомый ду-
шистый запах, я останавливаюсь, потом срываюсь с ме-
ста, пересекаю озеро, стремительно мчусь по крутому
склону, и небо опрокидывается на меня, а тонкий зов
Лены отстает и тает.
100
Я бегу среди темных стволов, углубляясь в лес, и, на-
конец, вижу впереди небольшую поляну, посреди кото-
рой стоит с поводком в руке толстая краснолицая Баб-
ка. Неуклюже размахиваясь, она бросает подальше коро-
тенькую палочку, а Черри мчится разыскивать ее и
вскоре приносит назад, старательно продираясь сквозь
кусты.
Бабку я не люблю и побаиваюсь, поэтому, затаив-
шись, не выдавая своего присутствия, жду, когда Черри
сама обнаружит меня, хотя ноги так и пляшут от нетер-
пения.
У нее прекрасный нюх, у моей Черри, и вот, оставив
палочку возле Бабкиных валенок, она уже летит ко мне;
мы торопливо целуемся, отбегаем чуть подальше за де-
ревья и вновь целуемся, радостно обнюхиваем друг дру-
га, повизгивая от восторга и виляя хвостами.
Но в это время на тропинке появляется в сопровож-
дении своей маленькой хозяйки Радар — старый серый
дог с обвисшими щеками и гибким крючком хвоста.
Я бросаюсь к нему, лаю во всю глотку, хриплю от не-
годования, а он сверху смотрит на меня с добродушной
озадаченностью. Это злит меня еще больше, и тогда Ра-
дар, чуть присев, замахивается на меня тяжелой лапой,
как кошка на мышонка.
Девочка в конце концов уводит Радара, и мы с
Черри продолжаем играть, валяться в снегу, покусывать
друг другу уши; потом опять целуемся, и, когда тело мое
переполняется упругой и требовательной дрожью, она
вдруг кокетливо взмахивает хвостиком и убегает к Баб-
ке, на ходу бросив мне шаловливый взгляд. Одурманен-
ный, я забываю обо всем и бегу следом.
Бабкины валенки хрустят перед моей мордой и швы-
ряются снегом. В воздухе свистит поводок и больно пере-
поясывает мне спину.
— Безобразие! — кричит Бабка подоспевшему моему
Хозяину. — Распустили дворняг!
101
IV
Хозяин работает.
На нем драный свитер и замызганные джинсы; воло-
сы всклочены, а глаза лихорадочно блестят. Уже не-
сколько дней он не подбривает бороду, и худые щеки за-
росли густой щетиной почти до самых глаз. Движения
его нервны, порывисты и точны.
Хозяин то и дело отходит от картины к противопо-
ложной стене, щурится, зорко прицеливаясь, затем идет
вперед, набрасывается на свое полотно, как хищник.
Я слышу тугие удары кисти по холсту, лицо Хозяина
кривится в злорадном оскале победителя, а рука кажет-
ся беспощадной. Потом он усаживается в старое кресло,
не отрывая взгляда от своего детища, спина его под гру-
бым свитером сникает, а в глазах появляется выражение
сомнения и боли.
Он тяжело поднимается и начинает изводить, унич-
тожать только что созданный кусок картины.
Я вижу, как он страдает, и не могу понять, почему
он так прикован к мучительной этой и необъятной рабо-
те, почему не хочет заниматься маленькими вкусными
картинками, создавать которые ему так просто?
Лена приносит чашку черного кофе и бутерброд.
Оставляет еду на столе и печально качает головой.
— Это никогда не кончится, — тихо говорит она. —
Потому что ты всегда недоволен собой.
Хозяин не замечает ее.
-— Это выше моих сил, — вздыхает Лена, выходя в
прихожую, и глаза ее вздрагивают от слез. — Выше че-
ловеческих сил...
Я бегу за ней, потому что давно чувствую голод.
Уже много дней Хозяин не ходит с нами на прогул-
ки, а Лена, выводя нас с Рексом во двор, сердито дергает
поводки, раздражается по всякому пустяку, и я совсем
не слышу ее смеха, который так люблю.
102
Хозяин трудится с утра до вечера, а потом изнемо-
женно падает на продавленный диванчик в мастерской и
спит не раздеваясь.
Он даже слышать не хочет о маленьких картинках, и
с руки Лены несколько дней назад исчезло золотое ко-
лечко, а Рекс вчера подавился рыбьей костью и промаял-
ся целые сутки.
...Перед заходом солнца, когда мастерскую заливает
густой розовый свет Хозяин стоит перед Большой Кар-
тиной — ошеломленный и зачарованный.
Входит Лена, приглашает его в кино; на лице ее жал-
кая и умоляющая улыбка.
— Нет, нет, — торопливо отмахивается Хозяин. —
Понимаешь, оказывается, я делал все не так, совсем не
так... Это нужно решать иначе, — взбудораженно гово-
рит он. —г Только сейчас я понял...
— Тебе никто не нужен. Никто, — с тоской говорит
Лена и разрывает голубенькие билетики на мелкие
клочки.
Наутро она уходит.
Уходит насовсем, я понимаю ото, потому что Лена
уносит с собой большой чемодан, который тяжело бьет
ее по ноге.
Я вижу через окно, как она удаляется, вбивая каблу-
ки в асфальт, спина ее решительна и нелепа.
Визжа и лая, бросаюсь к входной двери, царапаю ее,
потом бегу в мастерскую, но Хозяин досадливо отпихи-
вает меня.
Исчезновение Лены замечает он лишь на другой день,
обнаружив в ее комнате записку. Хозяин с недоверием
читает ее, потом бешено комкает и швыряет на пол.
Теперь он работает с каким-то жутковатым, фанати-
ческим вдохновением. Я слежу за ним из угла, лежа на
тюфяке Ксении, и не перестаю поражаться: что вынуж-
дает Хозяина на это каждодневное исступленное преодо-
ление чего-то несуществующего и непонятного? Порою
103
кажется, что он сошел с ума, и вместе с тем мною вдруг
завладевает такое неизъяснимое чувство преданности,
что хочется на брюхе ползти к Хозяину и лизать его рва-
ные башмаки.
Вечером Хозяин закрывает холстом незавершенную
свою картину и странным, припоминающим взглядом об-
водит мастерскую. Бессмысленно бредет в комнату Лены,
потом замечает нас с Рексом и выводит на коротенькую
прогулку.
Затем, оставив нас дома, уходит куда-то и возвращает-
ся очень поздно; шаг его нетверд.
Застелив стол в мастерской обрывком бумаги, он до-
стает из портфеля бутылки, краюху хлеба, банку кон-
сервов.
Потом, сидя на диванчике, пьет вино крупными буль-
кающими глотками, режет вареную колбасу и бросает нам
большие, влажно-жирные куски. Ксения сидит на столе
и сумерничает вместе с нами.
Хозяин треплет нас с Рексом за уши, называет «зве-
рюгами» и даже на какое-то время веселеет. Мы машем
хвостами и повизгиваем, подбадривая его, но всем ясно,
что семья наша осиротела: Лены нет, и все идет не
так...
Сутки проходят как в бреду.
И снова ночь. Круглая луна повисла в окне, и острая
бородка спящего Хозяина отбрасывает на обои резкий
клинышек тени. Пустые бутылки валяются на полу,
в мастерской кисло и удушливо пахнет. Хозяин лежит
на диванчике, широко раскинув руки, стонет во сне и
кажется высохшим, уменьшившимся в размерах.
Я скулю от горя, стоя возле него, и Рекс подвывает
мне на мотив полонеза Огинского.
Целый день мы не были на улице, метались по квар-
тире в поисках выхода, пытались даже открыть обитую
дерматином дверь, но ничего не вышло. Рекс в конце
концов наделал прямо в углу прихожей, и теперь ему
104
очень стыдно, а я так несчастен, что во мне перегорели
все желания.
Прежде чем повалиться на диванчик, Хозяин долго
смотрел на портрет Лены, бормотал что-то и плакал, по-
том сорвал картину со стены, стал топтать ее ногами,
рамка хрустнула и переломилась...
Сейчас в мастерской мертвая тишина, Ксения желто
светит глазами из своего угла, и я ее ненавижу.
Истоптанная, оскверненная Лена лежит передо мной
на полу. Она кажется мне еще прекрасней, чем прежде.
Я вспоминаю Черри и вдруг понимаю, что они с
Леной очень похожи, потому что обе красивы.
В кухне печально посвистывает сверчок.
Мысленно я возвращаюсь к последней встрече с Чер-
ри и неожиданно отмечаю одну особенность ее поведе-
ния, которую раньше почему-то оставлял без внимания.
Играя со мной, Черри никогда не отбегает от Бабки да-
леко и покидает меня именно тогда, когда бывает просто
необходима. Я чувствую себя обкраденным. И очень со-
вестно, что я ни с того ни с сего облаял Радара, старого
дога, изнывающего от собственной выученности.
Глупо, как глупо...
Я ложусь на тахту в комнате Лены, па зеленое покры-
вало, от которого так замечательно пахнет, и все на
свете представляется мне бессмысленным.
Для чего живем мы, комнатные собаки?
v
Пробуждается Хозяин поздно.
Солнечный день уже пляшет в мастерской, играя пы-
линками.
Лицо Хозяина помято, борода свалялась, в глазах
тоскующее и виноватое выражение. Он встает с диван-
чика, кряхтя, делает несколько взмахов руками, трясет
головой, потом подходит к лежащему на полу затоптан-
105
ному портрету Лены, бережно поднимает его и ставит
лицом к стене.
Я чувствую: что-то переменилось, повернулось в на-
шей жизни.
Хозяин выводит нас во двор и, возвратившись, при-
дирчиво убирает квартиру, потом долго плещется под ду-
шем и выходит из ванной посвежевший.
Завтракаем жареной колбасой.
Затем Хозяин наливает в термос чаю, заворачивает в
газету бутерброды, и мы с Рексом суетливо лаем в при-
хожей, потому что сразу все понимаем.
Хозяин вскидывает на плечо рюкзак, берет мольберт,
и мы скатываемся по лестнице.
Санки с привязанным на них рюкзаком легки, мы с
Рексом несемся во весь опор, и горизонт вновь качается
перед моими глазами, а шаги Хозяина тяжело и близко
поскрипывают сзади. Весенний воздух пьянит и пуль-
сирует в теле. Мы уже на краю леса. Взбегаем на косо-
гор и останавливаемся.
Хозяин отстегивает поводки и, пока мы с Рексом рез-
вимся среди деревьев, устанавливает мольберт.
Вволю набегавшись, ложусь на подтаявший пригорок
неподалеку от Хозяина и наблюдаю за его работой. Я ви-
жу, как постепенно преображается его лицо, розовеют
скулы и сосредоточиваются глаза, а рука приобретает
прежнюю уверенность. От этого становится хорошо и
легко, все вдруг наполняется смыслом, и я тихонько ску-
лю от радости.
Но когда покрасневшее солнце начинает клониться
к лесу и холодом покалывает тело вечерний морозец,
странное и теплое видение мерещится мне вдали.
Кажется, что по ровной глади снега через поле идет
к нам Лена, ведя на поводке мою белокурую Черри.
повести

ВНЕЗАПНЫЙ СОЛНЦА ЛУЧ...
Маленькая повесть
Глава первая, которая начинается с планерки
Планерка в доме отдыха «Сосняки» проводилась ров-
но в девять. Те, кто пришел пораньше, курили и разгова-
ривали на открытой веранде конторы в ожидании дирек-
тора Николая Платоновича Усанова, который отличался
неукоснительной точностью и этого же требовал от под-
чиненных.
Шурка Колосова явилась в белых туфлях, красной
кофточке и широкой плиссированной юбке, которая за-
влекательно колыхалась на ходу.
— Чего так вырядилась? — насмешливо удивился
Генка Чесноков, привыкший видеть ее в сатиновом рабо-
чем халатике.
— А почему бы нет? — улыбнулась Шурка. —
Я ведь за трудовой книжечкой...
«Ах, леди, леди, — подумал Генка. — Как жаль».
Снабженческие дела свои Шурка передала новому че-
ловеку в здравнице — Вере Альтошиной, которая появи-
лась в «Сосняках» несколько дней назад и пока — до
отъезда Колосовой — ночевала на раскладуше в ее ком-
натке.
— Чокнутая какая-то, — доверительно шепнула Шур-
ка Чеснокову. — Вчера по берегу под дождем бродила
часа два, вернулась как мокрая курица, аж посинела.
«Хорошо!» — говорит. Привезла чемодан — почти что
одни книжки. Веришь, во сне губами шевелит, будто чи-
тает...
Николай Платонович возник на аллейке, как обычно,
без пяти девять, уверенно неся крупное свое тело, обла-
ченное в переливчатый синтетический костюм.
109
Пока все рассаживались в его кабинете, Усанов снял
шляпу в дырочках, отдуваясь, протер носовым платком
массивную бритую голову.
Всем своим видом Николай Платонович исподволь со-
здавал ту атмосферу, в которой каждое его слово — и
даже молчание приобретало особую значительность. Ди-
ректор много не говорил, но его слушались, даже побаи-
вались и за глаза называли «хозяином».
— А теперь, товарищи, — сказал Усанов в конце пла-
нерки, — хочу представить вам нового сотрудника Веру
Васильевну Алътошину.
«Детский сад», — подумал Генка, увидев, как со сту-
ла чуть приподнялась эта самая Альтошина.
Все посмотрели в сторону Веры, и она густо покрас-
нела.
«Мышка-норушка», — сделал вывод Генка.
Выйдя из конторы, он уже не мог вспомнить, во что
Альтошина была одета и какое у нее лицо.
— Я оставил тебя, Вера Васильевна, чтобы проин-
структировать, — сказал Усанов после того, как все ра-
зошлись.
Она вновь вспыхнула и напряженно подалась вперед.
— Перво-наперво — с отдыхающими того... поосторож-
нее. — Усанов неопределенно покрутил толстыми паль-
цами.
— Я вас не понимаю, Николай Платонович.
— Ну, как сказать... человек ты молодой, — начал бы-
ло директор, но, заглянув в глаза Альтошиной, издал сму-
щенное «кхм...» и перешел к производственным во-
просам.
— И последнее, — заключил он. — Будешь участво-
вать в художественной самодеятельности.
Здесь необходимо сделать маленькое отступление.
Почти у каждого есть свое хобби. Одни увлекаются
почтовыми марками, другие любят путешествовать на
плотах по сибирским рекам, третьи разводят редкостные
НО
цветы. Николай Платонович собирал таланты. И это бы-
ло не просто бескорыстное увлечение коллекционера. Ко-
нечно, ему очень нравились цыганские романсы, сцены из
оперетт и томительные довоенные танго, с которыми бы-
ли связаны лучшие годы — учеба на курсах. Но при всем
том Усанов был человеком с «практической жилкой», по-
скольку большую часть жизни проработал материально
ответственным лицом.
Отдыхающие сменялись каждые двенадцать дней, ди-
ректор встречал их теплой беседой, а провожал концер-
том. Людям нравилось, они писали благодарности. Само-
деятельный коллектив дома отдыха регулярно занимал
первые места по управлению, это тоже кое-что значило.
Наконец, приглашать настоящих артистов было наклад-
но, да и до города сто восемьдесят километров...
— Но я никогда не выступала, — растерялась Вера.
Директор нетерпеливо повел плечами.
— Ты симпатичная девушка, — сказал он. — Должна
же что-нибудь уметь. Поешь, может, или пляшешь...
Вера отрицательно покачала головой.
— Мать говорила — заочно учишься, — вспомнил Ни-
колай Платонович.
— На втором курсе, на филологическом, — подтверди-
ла Вера.
— Значит, будешь читать стихи, — без энтузиазма по-
дытожил Усанов.
Глава вторая, без названия
— Счастливо оставаться, Верочка, — радостно проща-
лась Колосова. — Живи тут на здоровье. Комнатка
удобная.
В руках, будто грудного младенца, она держала ска-
танное ватное одеяло. У двери выжидающе стоял нераз-
говорчивый высокий летчик-лейтенант с Шуркиными по-
житками: чемоданом и овальным зеркалом под мышкой.
Ш
Колосова без сожаления покинула свое жилище, где
прошли годы одиночества и неуверенности, и быстро за-
щелкала каблуками по лестнице впереди лейтенанта, точ-
но боялась, что он вдруг раздумает.
У подъезда урчал зеленый «газик», готовый в любой
момент сорваться с места, увезти Шурку в другой мир,
где все надежно, размеренно и спокойно.
Вера высунулась в окно, чтобы помахать Колосовой,
но та уже забыла про нее. Лейтенант аккуратно подса-
дил Шурку под локоток и увез в расположение гарни-
зона.
Вера развесила одежду в стареньком шкафу, храня-
щем давний запах нафталина, сложила на столе книги.
Комната выглядела ободранной и нежилой. В стенах
торчали побеленные гвозди, на которых совсем недавно
висел гобелен с Красной Шапочкой и Серым Волком,
улыбчивая Шуркина фотография, репродукция картины
Шишкина «Рожь». В углу над тумбочкой, где раньше
было зеркало, колебалась паутина. Она нагоняла тоску.
Вера достала из чемодана обернутый газетой портрет
поэта Шелли и повесила у изголовья постели.
Потом раскрыла второе окно.
Над темным, будто обуглившимся лесом тлел закат.
Серебряный Днепр обвивал холмы и перелески.
С прибрежной гряды ветер доносил запах хвои.
Вера взяла авторучку, открыла толстую тетрадь в ко-
ленкоровом переплете.
Свет в ее комнате горел до глубокой ночи.
Глава третья, в которой Генка Чесноков совершает с Верой
первую поездку
Дорога в совхоз была недлинной — сорок километров
асфальта и еще пять — проселка. Генка знал ее на-
изусть — почти каждый день приходилось ездить с Шур-
кой Колосовой за молоком, сметаной и сливками. Рань-
112
ше, пожалуй, дорога эта для Генки бывала даже прият-
ной. А сейчас...
— Где это ты потерял свою кралю? — весело спросила
его возле бензоколонки румяная заправщица.
— Ушла в лоно семьи, — ответил Генка. — Выскочи-
ла замуж — и будьте любезны!
— Что ж проморгал, Чесноков? Возил-Ввозил...
— Так я ведь все это время думал, как бы к тебе по-
свататься,— сказал Генка, игриво прихватывая ее за
полную талию.
Заправщица шлепнула его по руке, притворно от-
толкнула:
— Отстань, леший! Вот приедешь на собственной
«Волге», тогда поговорим!
— В таком случае гуд бай — покедова! — крикнул
Чесноков уже из кабины.
— Опять на десять литров наказала, — отметил он,
выезжая на шоссе. — Такая шельма — глаз да глаз ну-
жен. Ну что ж, леди, — бойко продолжил Чесноков, ко-
сясь на сидящую рядом Веру. — Пора знакомиться по-
ближе. Меня зовут Генка, как вы успели заметить.
— Очень приятно, — робко ответила Вера.
В ярком солнечном свете лицо ее чуть отблескивало,
а русые волосы заплетены были в две короткие косички.
«Припудрилась бы, что ли, глупая», — подумал Генка.
Но вблизи она не показалась ему такой уж серенькой,
как на планерке.
— Вообще-то по паспорту я Гений, — продолжил
он. — Гений Федорович. Папа с мамой верили в мое свет-
лое будущее. А я вот кручу баранку.
— Ну и что же в этом плохого? — спросила Вера. —
По-моему, главное — любить свое дело.
Это был такой детский лепет, что Генке сразу стало
скучно, и он вновь пожалел, что Колосова уволилась.
Когда рядом была Шурка, казалось, даже шестеренки в
коробке передач крутились веселее.
из
Шоссе, бывало, мчалось навстречу им с Колосовой,
стрелка спидометра упиралась в «90», и Генка мурлыкал
блюзы, ловя завистливые взгляды встречных шоферов.
Что ни говорите, кабина грузовика объединяет людей, и
они всегда немного ближе друг другу, чем просто попут-
чики.
— Здорово, Кириллыч! — дружески крикнул Чесноков
невысокому, похожему на бочонок, совхозному кладов-
щику в вельветовом костюме. И протянул пятерню. —
Держи краба! А ты все худеешь!
— Болезнь рожи, не хватает кожи, — в тон ему от-
ветил кладовщик. Он хотел, видно, еще и засмеяться, но
вышло какое-то кудахтанье, натужное «кхе-кхе-кхе...».
Носил Кириллыч защитный линялый картуз, вислые
запорожские усы и имел тот цвет лица, что бывает у
здоровых стариков, не утративших еще аппетита к
жизни.
Пока загружали фургон, Чесноков все балагурил, а
отъезжая, весело помахал кладовщику:
— Счастливо, Кириллыч! Будь здоров — не кашляй!
Проселок был разъезжен, грузовик поскрипывал, пе-
реваливаясь с боку на бок.
— Ты с этим Кириллычем повнимательнее, — сказал
Чесноков. — Жулик.
— Скажите, вы всегда играете? — неожиданно спро-
сила Вера.
— Чего-чего? — не понял Генка.
— Всегда говорите людям не то, что думаете о них?
До самых «Сосняков» Генка обиженно молчал.
Глава четвертая, в которой речь идет о Безродном
Безродный в доме отдыха заведовал гаражом, и у него
с Чесноковым были довольно сложные отношения. Клар-
нетист и саксофонист Генка среди сосняковских талан-
тов был звездой первой величины и пользовался особым
114
расположением Николая Платоновича Усанова. Безрод-
ный втайне ревновал. К тому же Чесноков держался
очень независимо, и руководить им было труднее, чем
другими шоферами.
Надо к этому добавить, что у Безродного на работе
было устойчивое мрачное настроение, поскольку в «Сос-
няки» его перебросили «с понижением». Никто толком
не знал о прежних его грехах, зато всем было известно,
что сказал ему Николай Платонович в первый день:
— Сработаться не трудно со мной, товарищ Безрод-
ный. Но прошлые методы позабудь.
Словом, в отношении Безродного к Генке не было оте-
ческой теплоты.
И тем более удивился Чесноков, когда, возвратив-
шись из совхоза, увидел возле гаража странно улыбаю-
щегося Безродного. Завгар затрусил к остановившему-
ся фургону, бросил настороженный взгляд на Веру и
сказал:
— Выйди на минутку, Гений Федорович. Дело
есть.
Через окно кабины Вера видела, как Безродный бе-
режно взял Генку под руку, отвел в сторонку, потом на-
чал уговаривать, шевеля выгоревшими бровями. Живот
его, обтянутый несвежей ковбойкой, волновался и пуль-
сировал, нависая над ремнем.
Безродный вытаращил глаза и провел ребром ладони
по горлу, а Генка отрицательно покрутил головой. Без-
родный зло погрозил ему, сплюнул и быстро зашагал
прочь.
Генка крикнул что-то вдогонку и вернулся в машину.
Остроносое лицо его было бледно, каштановый хохолок
на затылке негодующе колыхался.
— Шкурник, — сквозь зубы процедил Чесноков. —
На левака подбивал.
Вера смотрела на него с испугом, ничего не по-
нимая.
115
Глава пятая, в которой следовало бы показать, как за две
недели работы в «Сосняках» Вера Альтошина столкнулась
с трудностями, но коллектив, возглавляемый Николаем
Платоновичем Усановым, помог успешно преодолеть их. Однако
подобная ситуация хорошо знакома читателю, и он может
домыслить ее самостоятельно
Глава шестая, в которой сообщается кое-что
о доме отдыха и прошлом Веры Альтошиной
Утро в «Сосняках» начиналось выходным маршем из
кинофильма «Цирк». Аккордеонист стоял на главной
аллее, на которую смотрели окна обоих корпусов, а физ-
рук бегал по коридорам и зычным голосом кричал:
«Па-а-дъем!»
Солнце торопливо карабкалось наверх по ветвям со-
сен, заливные луга нежились спросонок под легким одея-
лом тумана, на газонах пробуждались цветы, и тружени-
цы пчелы жужжали над ними.
Но отдыхающим было не до этого.
Их строили в шеренги и рысцой гнали на спортпло-
щадку.
Потом был завтрак, и день, четко разграфленный ре-
жимом, катился к вечеру, словно мячик по ступеням
лестницы: массовые игры — обед — тихий час — пол-
дник...
«Сосняки» считались передовой здравницей, культур-
но-массовая жизнь в них била ключом. У Николая Пла-
тоновича было все «в ажуре» по линии озеленения, спорт-
инвентаря, наглядной агитации и так далее.
Среди сосен вились асфальтированные дорожки, кор-
пуса вырастали прямо из газонов, скамейки были разно-
цветно раскрашены. Перед столовой горела гвоздиками
клумба, в центре которой сохранился добротный поста-
мент. Хозяйственный Усанов водрузил на него широкую
гипсовую чашу с резедой.
Возле открытой танцверанды висел плакат. На фоне
116
небесной голубизны изображены были парень и девуш-
ка, сидящие, как на качелях, на гирлянде цветов, ниже
следовали строчки: «Дружба всего дороже, дружба — зна-
мя молодежи».
Отдыхающие понимали это утверждение по-своему
и в первые же дни разбивались на пары...
Утро Вера обычно встречала в кабине Генкиного фур-
гона, потому что молочные продукты нужно было достав-
лять в «Сосняки» до завтрака.
Мимо проплывали тихие деревушки с полуразрушен-
ными церквами, бродили по лугам стада, а то вдруг ска-
зочно синее озеро появлялось вдали среди чистой зе-
лени.
Когда после работы Вера оказывалась дома, эти кар-
тины вновь и вновь возникали в памяти.
И тогда окружающее теряло свою реальную, безуслов-
ную вещность, раздвигалось, преображаясь в бесплот-
ный фон, на котором возникали, соединяясь друг с дру-
гом, стихотворные строчки...
Вера часто уходила на берег Днепра.
Ей понятна была печаль ив, свесивших в воду свои
ветви. Она любила стихи Лермонтова и Шелли. И лю-
бовь эта пришла к ней постепенно, из детства, зародив-
шись, быть может, в те далекие времена, когда Вера
впервые прикоснулась к библиотеке отца, прочла на ти-
тульном листе лиловый штампик: «Из книг В. С. Альто-
шина». Библиотека была огромной.
Бухгалтер облпотребсоюза Василий Семенович Альто-
шин, тщедушный близорукий человек, питал страсть к
редкостным книгам и пользовался большим авторитетом
у городских букинистов.
После его смерти зарплаты матери едва хватало, что-
бы свести концы с концами. Вера, которая в это время
училась на первом курсе института, перевелась на заоч-
ное отделение и поступила на работу в химическую лабо-
раторию.
117
Мать Веры работала секретарем-машинисткой. Нико-
лай Платонович испытывал к ней вполне понятное ува-
жение: сидя в обширной приемной, Верина мама прини-
мала на себя телефонные атаки, заботливо оберегая на-
чальство, отстукивала на «Оптиме» приказы, инструкции
и распоряжения, которые рассылались потом во все
здравницы области, в том числе и в «Сосняки». И когда
однажды в перерыве между заседаниями она рассказала
Николаю Платоновичу, что Верочка при своем слабом
здоровье вынуждена дышать вредным воздухом лабора-
тории, Усанов предложил помощь, ибо сам был отцом
и знал, каково порою с детьми.
Глава седьмая, в которой Генка Чесноков
и Вера Альтошина едут за огурцами
— Должен вас поставить в известность, товарищи, —
сказал Николай Платонович на очередной планерке, —
нами получен тревожный сигнал. — Директор взял со
стола листок бумаги и прочитал: — «Мы, отдыхающие
колхозники, выражаем недовольствие насчет витаминов.
В столовой питание хорошее, а огурцы давали всего два
раза, да и то горькие. А на дворе стоит август месяц...» —
Николай Платонович сделал паузу. — Думаю, всем ясно,
что вопрос стоит очень остро.
Так Вера Альтошина и Генка Чесноков оказались в
кабине автофургона, мчащегося в сторону райцентра Пы-
жи, знаменитого на всю область своими огурцами.
В руках Веры была черная сумочка, в которой лежа-
ло официальное письмо Усанова председателю Пыжов-
ского рабкоопа. Это письмо должно было помочь Альто-
шиной «выбить» огурцы.
Вскоре они свернули на пыльный проселок, беспокой-
ное шоссе с его дорожными знаками, потоком машин
и дрожащей завесой выхлопных газов осталось в сто-
роне.
118
Дорога вилась среди высокой ржи, по которой ветер
перекатывал бесшумные волны. Васильки радостно сине-
ли сквозь желтизну хлебов, кабина была наполнена за-
пахом созревшего поля.
На окраине деревушки остановились залить воды в
радиатор.
Высохший колодезный журавель недовольно скрипел,
когда Генка опускал ведро в холодный сумрак сруба.
Вокруг настороженно расхаживали куры с рыжим само-
довольным петухом. Избы, крытые темной щепой, стояли
вдоль дороги. Они вросли в землю и были задумчивы,
как старухи.
Проскочив зыбкий деревянный мосток через реку,
Генка вырулил на крутой берег. Впереди распахнулись
светлые березовые перелески, поля, пожухлые за лето
холмы, теряющиеся в дымке.
В лазоревой дали,
в хрустальной дымке утра
узор сомнений тку,
неясный, словно сон... —
пришло в голову Вере, и от волнения захватило дух.
Генка шевелил баранку, серые глаза его весело лови-
ли изгибы дороги, он высовывал голову в открытое окно,
чтобы схватить прохладного ветра, и в ушах его звучали
трубы и саксофоны.
И было в этой веселой музыкальной кутерьме Генки-
но ощущение августовского утра, солнечного простора,
своей молодости и бесшабашности.
Может, встретиться нам не придется,
знать, такая уж наша судьба.
Пусть на память тебе остается
неподвижная личность моя... —
возникло вдруг в памяти, и Генка разом вспомнил
прошлое.
119
К дому Володьки Дороничева, долговязого контраба-
систа, Генка тогда шел, почти ничего не соображая от
ревности.
Володькин мотоцикл стоял во дворе, и его плоское
сиденье непререкаемо и греховно напоминало о Людке.
Володька не раз катал ее на этом самом мотоцикле, и за-
водские парни сочувствовали Генке, который в то время
служил на Северном флоте и строчил молодой жене пись-
ма: «Здравствуй, мой Людок! Вот и еще один день про-
шел на пути нашей встречи...» Глупец. Теленок. Володь-
ка распахнул дверь комнаты, и Генка сразу увидел его
растерянное угодливое лицо, старый диван в мелких ро-
зовых цветочках. Он был явно короток и продавлен по-
середине. Друг Володька...
На тумбочке стояла — точно такая же, как у матроса
Чеснокова в каюте! — фотография. Людка снялась у ста-
рика Маргулиса, и он сделал фото «с фасончиком», уса-
див смеющуюся Людку вполоборота к объективу. Круп-
ным почерком было выведено: «Владимиру от Людмилы.
Может, встретиться нам не придется...»
«Подлая, — подумал Генка. — Подлая Людка...»
После деревни Холм, где они пообедали в чистенькой
столовой, дорога нырнула в густой ельник, пахнущий
грибами и прелью. Темно-зеленые лапы гладили грузо-
вик по накалившемуся затылку, стряхивая с него беле-
сую пыль.
...Дед-лесовик, приди,
возьми меня с собою
в твой неизведанный зеленый мир, —
слабо улыбнулась Вера.
Палатки пионерского лагеря стояли на берегу озера,
их окружал с трех сторон лес. На песчаной косе устраи-
вали костер. Жадное пламя полыхало шумно и ярко, ве-
чер придвигался к огню, густо уплотняясь. Позади была
кромешная тьма, но стоило отойти в сторону, присмот-
120
реться, как начинали проступать округлые прибрежные
ивы, мелкая водная рябь отблескивала в лунном свете
серебряной рыбьей стаей.
Вожатый Юрий Петрович был необыкновенно красив,
он очень походил на Байрона и любил читать стихи у ко-
стра. Всякий раз, когда его взгляд останавливался на Ве-
ре, с нею происходило что-то непошпное, мысли сразу
разлетались. Рапортуя Юрию Петровичу на утренней
линейке, Вера путалась; во время походов держалась ря-
дышком. А когда их разлучил многоликий равнодушный
город, она места себе не находила от неясной тоски, до
полуночи зачитывалась историей Тристана и Изольды
и рисовала тонкий профиль вожатого на полях заветной
тетрадки. А Юрий Петрович ни о чем даже не подо-
зревал.
Глава восьмая, в которой появляется
разведенная жена Зойка Чалая
В Пыжи они приехали к вечеру. Генка поставил ма-
шину возле закрытого сельмага и двинулся на поиски
ночлега. Он обошел несколько дворов и был в конце
концов направлен к Зойке Чалой, у которой обычно
останавливались заезжие шоферы.
Хозяйка встретила Чеснокова сдержанно, смуглые
щеки ее слегка зарделись при виде незнакомого мужчи-
ны, но в карих глазах таилось озорство и голос звучал
бойко:
— Заночевать? Отчего же. Можно.
Тут Генка сказал о Вере, и хозяйка заметно потуск-
нела.
— Уж и не знаю, смогу ли разместить двоих... Удоб-
но ли девочке будет... — отставляя кувшин с процежен-
ным молоком и вытирая руки передником, говорила
Зойка.
Генка весело зыркнул на нее.
121
— Леди, сердце подсказывает мне, что все уладится.
Закон моря! — произнес он так непринужденно, что Ча-
лая просто не смогла возразить. Была она невысокая и
ладная, годами не больше тридцати и одета опрятно.
У Генки сразу поднялось настроение.
Освоился он в два счета. И пока Вера сидела в угол-
ке возле стола, принес ведро воды, наколол дров и
свалил у плиты пахучим ворохом.
Альтошиной сейчас казалось совершенно непостижи-
мым существование города, родительской квартиры с
книжными стеллажами и даже комнатушки где-то в «Со-
сняках».
Обстановка деревенской избы была проста, и трога-
тельными казались бумажный ковер над кроватью с ле-
бедем и пышноволосой брюнеткой, котенок на подокон-
нике, закопченная печь...
Генка между тем выкладывал на стол их дорожные
припасы — колбасу, плавленые сырки, банку консервов.
Зойка добавила к этому свежих огурцов, лука, поджари-
ла на сале яичницу, так что стол получился на славу.
Увенчала его бутылка, которую хозяйка принесла из чу-
лана.
Чесноков с шутливой плотоядностью потер руки:
— В жизни, Зоечка, не встречал женщины сообрази-
тельнее!
— Не стесняйтесь, присаживайтесь поближе, — обра-
тилась Чалая к Вере. — Чем богаты, тем и рады. У нас,
конечно, не то что в городе...
Извинительный тон ее смутил Веру, и ей неловко ста-
ло за свой городской вид.
А Чесноков уже наполнил стаканы, говорил, нависая
над столом:
— За вас, Зоечка, за ваше гостеприимство!
Вере не приходилось раньше пить даже вина, но от-
казаться было неудобно. От двух глотков перехватило
горло, слезы навернулись на глаза, она поперхнулась, и
122
предусмотрительная Зойка поднесла к Вериным губам
кружку холодной воды.
Генка смотрел на Альтошину со снисходительной
усмешкой. «Вы всегда играете?» Вздумало яйцо учить
курицу. Но в общем-то Чесноков был человеком не зло-
памятным, так что это заняло его лишь на минуту.
Взгляд его неотступно следовал за круглым улыбчи-
вым лицом хозяйки, внутри приятно жгло, и Чесноков
без устали сыпал анекдотами, шутками, рассказывал
случаи из своей морской жизни, чувствуя, с каким раз-
горающимся интересом слушает его Зойка, и оттого все
больше воодушевляясь.
Взгляды их то и дело пересекались, и невидимые ни-
ти взаимопонимания с хмельной легкостью протягива-
лись между хозяйкой дома и гостем.
Вере становилось не по себе, хотелось уйти, но удер-
живала мягкая заботливость Зойки, которая все время
следила, чтобы Верина тарелка не пустовала.
От выпитого слегка кружилась голова, Вера смотрела
на Чеснокова и Чалую словно из другого мира, будто бы
и не присутствовала за столом.
Потом Зойка отвела ее в другую комнату, указала на
узкую железную кровать и вышла.
Синяя дверь бесшумно закрылась за ней.
Глава девятая, в начале которой Вера встречается
с председателем рабкоопа Серединным
Председатель Пыжовского рабочего кооператива Се-
редкин, тучный мужчина с энергичным лицом, в то
утро сидел в своем прохладном кабинете среди фикусов
и традесканций и, подперев голову могучей рукой, гото-
вился к ответственному докладу.
Он слышал, как под окном притормозил и замер гру-
зовик, но сейчас это не возбудило в председателе ника-
кого интереса.
123
Потом в коридоре раздался неуверенный цокот каб-
лучков; в кабинет вошла девушка с испуганными рыже-
ватыми ресницами, стала говорить что-то насчет огур-
цов и протянула письмо от директора дома отдыха «Сос-
няки».
— Отдыхающие жалуются, — сказала она, стоя перед
Середкиным. — Овощей не хватает.
— Понимаю, понимаю, — вздохнул Середкин, бараба-
ня тяжелыми пальцами по столу. — Я вас глубоко пони-
маю. Присаживайтесь.
Кооператор Середкин любил, надо сказать, взаимовы-
годные операции и получал от них истинное удовлетво-
рение. На прошлой неделе, например, он обеспечил ово-
щами один заводской профилакторий и с помощью его
директора раздобыл шифер для складской крыши. Опыт-
ный пловец в торгово-снабженческой стихии, он «дело-
вых людей» ценил и довольно быстро находил с ними об-
щий язык.
И сейчас, притворяясь, что перечитывает письмо, Се-
редкин соображал, какую пользу для родного кооперати-
ва можно извлечь из «Сосняков». Но когда он переводил
взгляд на Веру, сидевшую на самом краешке стула и
нервно теребившую ремешок сумочки, его одолевали
сомнения, которые вскоре превратились в уверенность,
что серьезного разговора с этой юной посетительницей
быть не может.
— Плохо у нас в этом году с огурцами, девушка, —
задумчиво сказал он. — Дождя маловато было, вот ведь
что... Ничем не в силах помочь...
Вера покраснела, торопливо забрала письмо, бормоча
извинения, и, когда уходила, спина ее показалась Се-
редкину беспомощной и сникшей. Он ощутил даже роди-
тельское сочувствие к неопытной этой девчушке, но тут
его настиг требовательный телефонный звонок.
Генка Чесноков поджидал Веру, сидя на под-
ножке автофургона, и беззаботно насвистывал, в такт
124
качая не просохшей еще после утреннего купания го-
ловой.
Когда Вера вышла из конторы, у нее был такой не-
счастный вид, что Генка даже опешил. Ведя машину
назад, к дому Зойки Чалой, он исподтишка участливо
наблюдал за Альтошиной, и постепенно в нем нарастала
потребность в немедленном, решительном действии.
— Ждите меня, леди, — сказал он, подогнав грузовик
к Зойкиным воротам. — Возможно, задержусь. Не грусти-
те, все уладим.
В сенях он выпил кружку холодной, пахнущей пре-
лым срубом воды, потом провел смоченными ладонями
по коленям, смахнув с брюк пыль, и зашагал к рабкоо-
повской конторе.
Вера, подавленная неудачей, просто не находила себе
места. Ей представлялся рассерженный Николай Плато-
нович, новые и новые жалобы отдыхающих, всеобщий
скандал, катастрофа, в которой повинна лишь она, Вера
Альтошина, не справившаяся с первым же серьезным
поручением...
Зойка Чалая сновала по двору.
— На билютню я второй день, — объяснила она го-
стье. — На ферме просквозило. Отдохну маленько.
Вера раскрыла томик Лермонтова и уселась на кры-
лечке.
Сперва до нее донесся шаркающий звук метлы — Зой-
ка подметала двор; затем Вера ощутила острый и яв-
ственный запах навоза. Хозяйка в отогнутых до поло-
вины икр резиновых сапогах чистила коровье стойло.
Закончив работу, она поставила вилы к стене сарая, про-
шмыгнула мимо Веры в сени и вернулась с двумя пусты-
ми ведрами.
— Огурцы надо полить.
— Я помогу вам, можно? — виновато предложила
Вера.
Зойка вынесла еще одно ведро.
125
Это было настоящее огуречное царство. На грядках,
среди шершавых листьев, лежали подернутые матовой
пыльцой огурцы в колючих пупырышках. Под благодат-
ным шатром густой ботвы в пятнах солнечного света не-
жились рядом с коротышками-подростками цветы-мла-
денцы.
Грядки уходили вниз по отлогому склону прямо к
речной пойме, ровной, как стол, покрытой мягкой му-
равой и утиным пухом. Слева и справа, насколько хва-
тал глаз, тянулись разделенные сухими плетнями такие
же огороды.
Вера усомнилась в том, что Середкин был искренен
с ней. Они спустились к неширокой речке, взошли на
дощатый настил и, зачерпнув желтоватой воды, присту-
пили к делу.
Когда настал черед последней грядки, солнце подня-
лось довольно высоко, и Зойка посетовала, что поздно
встала: огурцы положено поливать ранним утром.
У Веры ломило поясницу, пот срывался со лба, когда
она нагибалась.
Теперь Вера была уверена, что Середкин обошелся с
нею нечестно; ее мысли все чаще обращались к Чесно-
кову, и с ним связывалась неясная, совсем слабенькая
надежда.
Настало время обеда, а Генки все не было. Зойка рас-
колола несколько ольховых чурок, сильно, по-мужски
размахивая топором.
Вера помогла ей внести дрова в кухню и уселась на
скрипучей табуретке, опершись спиной о прохладную
стену. Тело ее ныло от усталости.
— Все-таки плохо без мужика, — вздохнула Зойка,
закрывая чугунную дверцу плиты, за которой пля-
сало пламя. — А мужики пошли такие... Все на один
манер...
В голубых Вериных глазах плеснулось доверчивое со-
страдание.
126
— Бери ножик, девочка, — сказала Зойка. — Подмоги
картошку чистить.
Когда Генка возвращался к дому Зойки Чалой, мали-
новое солнце уже накололось на шпиль пожарной калан-
чи. Чесноков шел, загребая непослушными ногами пыль;
пыжовская улица кривилась и проваливалась.
Добравшись наконец до Зойкиного двора, он любов-
но похлопал свой грузовик по теплому капоту и тяжело
поднялся на крыльцо.
— Все в порядке, — сказал он, глядя на Веру стран-
но косящими, незрячими глазами. — Все куплено, счи-
тай... Огурцы в кармане... С Чесноковым не пропа-
дешь...
И рухнул на широкую Зойкину постель...
Он елозил небритой щекой по белой подушке, зака-
тывал глаза и стонал:
— Все куплено... Все продано... Людка, подлая...
Лицо у Генки было бледное и страдающее.
Вера принесла миску холодной воды, Зойка намочила
в ней полотенце и положила Чеснокову на лоб.
Вера никак не могла уснуть в ту ночь. Бескрайнее
огуречное царство, явная ложь Середкина, день, прове-
денный с Зойкой, несчастный Чесноков, выручивший ее,
Веру Альтошину, — все это наслоилось одно на другое,
и непонятная обида завладевала Верой, такая по-дет-
ски острая, что начинало ломить переносицу.
Глава десятая, в которой Чесноков становится прежним
Чесноковым, а Вера, как всегда, говорит то,
что думает
Из Пыжей Чесноков ехал победителем.
Фургон был загружен огурцами. Утром Зойка Чалая
угостила Генку квасом, который осадил хмель, а еще да-
ла на дорогу десяток вареных яиц. Генка сложил их в
замасленную кепку, в которой обычно лазил под маши-
127
ну при поломках, и поместил на сиденье. Они ярко бе-
лели между водителем и Верой, как вещественное дока-
зательство чесноковской неотразимости.
Встречный ветер освежал Генке голову, мысли про-
яснялись, Зойка Чалая оставалась позади с нехитрым
своим деревенским хозяйством.
К Чеснокову уже возвращался испытанный его не-
пробиваемый юмор, и единственное, о чем он сожалел, —
что Вера была не слишком-то интересной собеседницей.
— Ха, — сказал Генка от нечего делать, — повезло
нам все же... Кто ищет, тот всегда найдет.
Она посмотрела на него длинно и непонятно.
— И хозяйка попалась — будьте любезны.
В его голосе и ухмылке Вера почувствовала такое,
что ее бросило в жар.
— Это же подло, Чесноков! — сказала она, задыха-
ясь. — Вы... мужчины... как предатели!
— А вы нет?! — вскипел Чесноков, и на его скулах
проступили пятна. — Вы-то святые?!
Глава одиннадцатая, в которой Генка Чесноков
го запальчивости рассказывает Вере историю Людкиной измены;
автор опускает ее как уже известную читателю
Глава двенадцатая, которая кое-что проясняет
Отец Чеснокова был токарем. Он уходил на работу,
когда полусонный маленький Генка еще только умывал-
ся. А возвращался в сумерках, устало снимал телогрей-
ку и долго мыл под крапом набрякшие, в темных сса-
динах руки, от которых пахло металлом и мазутом.
Он редко заглядывал в Генкины тетради; читая их, под-
слеповато щурился, и лицо его приобретало сосредото-
ченно-смущенное выражение.
— Учись, Генка, учись, — говорил отец. — Человеком
станешь...
128
Мать Генки, шпулечница льнокомбината, работала
посменно; дома едва успевала отсыпаться и вести хозяй-
ство.
Вольной птицей рос Гений Федорович Чесноков в
родном городе, еще не вполне восстановленном после
войны.
Он играл с друзьями в расшибалку, носил кепочку-
восьмиклинку с крошечным козырьком, курил дешевые
сигареты «Ракета» и даже пользовался некоторым авто-
ритетом среди «блатных» — дворовых хулиганов.
Неизвестно, куда бы завело все это Генку, если бы
по изначальной природе своей не был он однолюбом.
Пыльный коричневый ящик с никелированной завод-
ной ручкой, черный диск пластинки с синей этикеткой,
на которой изображена была собака перед раструбом
граммофона, диковинное слово «джаз»...
Все это свалилось на него, и закрутило, и стремитель-
но понесло...
Он стал экономить на школьных завтраках и мороже-
ном, чтобы на барахолке купить «косточки» и «ребрыш-
ки» — рентгеновские пленки, на которых был записан
стон саксофона, пронзительный, как узкий луч света,
звук трубы, бархатистый голос тромбона. Генка попал
под гипнотическую силу слов-символов: «блюз», «дикси-
ленд», «Эллингтон»... Саксофон мерещился ему во сне
и наяву.
Но в школьном духовом оркестре не*было этого ин-
струмента, и Чесноков стал играть на кларнете. С тех
пор учеба превратилась в обузу, он быстро скатился к
двойкам, зато самозабвенно повторял гаммы, приводя в
ярость соседей.
Когда стало ясно, что седьмой класс Генке не вытя-
нуть, отец взял его к себе — учеником токаря.
С заводом связаны были самые счастливые дни в жиз-
ни Чеснокова. Он освоил рукоятки и резцы токарного
станка, почувствовал себя самостоятельным человеком,
129
вместе с отцом идя на смену, подражал его нетороп-
ливой угловатой походке. В свободное время он зани-
мался в музыкальном кружке и через два года был при-
нят в заводской эстрадный оркестр. Не было для него
большего наслаждения, чем выводить на саксофоне за-
мысловатую вязь музыкального узора, ощущая, как за
спиной отбивает ритм контрабас друга — долговязого Во-
лодьки Дороничева, как подхватывает мелодию труба
Юрки Седого, белоголового электрика.
Да, все наладилось в жизни Генки Чеснокова. Но од-
нажды на вечере танцев он увидел нормировщицу Люду
Троицкую.
И тут впервые ему захотелось отложить саксофон,
пригласить Людочку на танго. Генка наблюдал за ней и
завидовал другим парням, которые не играли в оркестре
и могли танцевать с Троицкой, любоваться ее волосами,
уложенными в модную прическу «каравелла».
У Людочки было много поклонников и неизменно
веселое настроение. Ей нравилось носить узкую юбку и
ловить на себе мужские взгляды. Генку это сводило с
ума. Он хотел, чтобы только для него она смеялась, но-
сила наряды и произносила свое излюбленное: «Ну, ты
даешь!»
Поцеловал ее Генка в городском парке, осмелев от
лунного света. А через полгода они поженились, получи-
ли в общежитии комнату.
Но вскоре пришла повестка из военкомата.
Родной город сменили скалистые фьорды, а уютную
комнатку с Людочкиными парфюмерными запахами —
узкая каюта. Облака низко висели над холодной водой,
в сером тумане проплывали голые берега, в белесых пят-
нах лишайника да редкой поросли карликовых берез.
Почти каждый день Генка писал жене длинные пись-
ма, отсчитывал дни, оставшиеся до возвращения к Лю-
дочке.
Вот каким был Генка Чесноков раньше.
130
Глава тринадцатая, несчастливая, которая начинается
весело, а кончается слезами
— Дорогие товарищи! — бодрым голосом конферан-
сье начал культмассовик Виктор Иванович. — Начинаем
концерт художественной самодеятельности коллектива
сотрудников! — Он поднял длинную худую руку, гася
аплодисменты: — Музыкально-литературный монтаж
«Родина»! — И, понизив голос, интимно добавил: — Сти-
хи читаю я, пою я, аккомпанирую я и ухожу тоже я.
Смех и аплодисменты захлестнули сцену. Белобрысо-
го шарнирно-верткого Виктора Ивановича привыкли счи-
тать весельчаком, это было его работой, и все, что он го-
ворил, неизменно вызывало у отдыхающих смех.
Виктор Иванович выбросил вперед узкую ладонь и
торжественно возвестил:
— Россия. Тысяча девятьсот пятый год.
Он начал с восстания на броненосце «Потемкин». По-
том перешел к бесправному положению трудящихся в
царской России, с грехом пополам саккомпанировав
«Дубинушку».
Разделавшись с царским самодержавием, Виктор Ива-
нович перешел к гражданской войне, «тачанке-ростов-
чанке», первым пятилеткам и в музыкально-литератур-
ной форме изложил историю государства.
Затем пышноволосая экспедитор Надежда Конева ис-
полнила сильным чистым голосом русские народные пес-
ни и унесла со сцены заслуженные аплодисменты.
Вера стояла в узком проходе за кулисами, пахнущи-
ми паутиной, и, волнуясь, кусала губы. Виктор Ивано-
вич хотел выпустить ее сразу за Коневой, но Вера умо-
ляюще посмотрела на него, попросила отсрочки.
Занавес закрылся, и сцену стали готовить для интер-
медии, придуманной самим Виктором Ивановичем. Она
была построена по принципу «муж уехал в командиров-
ку...». Только муж, которого изображал сам автор, уез-
131
жает не в командировку, а в дом отдыха «Сосняки»
(смех в зале), К жене тут же является некий Валера
(бурный смех). Но вдруг возвращается муж, забывший
путевку, и Валера поспешно прячется под стол. Муж на
прощанье целует жену, потом неожиданно протягивает
руку под свисающую скатерть и весело кричит: «До сви-
данья, Валера!» Они обмениваются рукопожатиями, а
зал взрывается от хохота.
Баянист рассыпал по сцене частые переборы, выско-
чили две звонкоголосые официантки, исполнили частуш-
ки и песню «Коло-коло-коло-кольчик».
Потом зрителями завладела полная диетсестра Само-
летова. Чеканя слог, она поведала про петуха, который
бросил наседку ради развлечений с молодой хохлаткой.
Вера смотрела из-за кулис на вдохновенную спину
Самолетовой, затянутую в черное платье, и от этих сти-
хов возникало ощущение, будто чем-то железным скре-
бут по дну эмалированного таза.
— Петух подлец! — гневно заключила Самолетова,
рубанув по воздуху полной рукой. — Ну а зазноба? За-
зноба тоже хороша!
Ей хлопали не так пылко, как другим, но все же зал
на этого петуха откликнулся оживлением. Мужчины
подталкивали друг друга локтями, а некоторые женщи-
ны даже загрустили.
— С особым удовольствием я предоставляю сцену
Гению Чеснокову! — провозгласил Виктор Иванович.
И бросил игриво в первые ряды: — Гению кларнета и
саксофона.
Николай Платонович скрипнул креслом. По гладко
выбритому лицу его, пахнущему одеколоном, пробежала
довольная убылка. «Открыв» однажды Генку на город-
ском смотре самодеятельности, Усанов так был очарован
им, что в конце концов переманил в «Сосняки».
Генка вышел в темно-сером костюме, до блеска на-
чищенных туфлях. Одной рукой он держал кларнет, в
132
другой был сверкающий саксофон, изящный, как ле-
бедь.
Чесноков артистически поклонился, осторожно раз-
местил саксофон на подставке, лизнул мундштук клар-
нета и объявил:
— Вариации на тему русской народной песни «Ме-
телица».
«Вдоль по улице метелица метет...» — голосисто про-
пел кларнет, и ему стал вторить аккордеон Виктора Ива-
новича, сидящего в глубине сцены. Мелодия начала на-
ливаться силой, набирать ход. Генка вскинул провор-
ными пальцами, и кларнет заговорил счастливо, тонко и
заливисто; метелица кружила-завивала, горячие тройки
летели сквозь нее с бешеной удалью. Мелькание стано-
вилось все стремительнее, звуки отрывистее. Лицо Чес-
нокова вспухло и покраснело, оно было страшным, но
никто этого не замечал, потому что все взгляды были
прикованы к непостижимым Генкиным пальцам. Зал це-
ликом захватила бесноватая гонка, подчинила себе, и,
когда Генка оборвал игру на пронзительно высокой но-
те, первое мгновенье все оцепенело молчали, потом по-
ловодьем хлынули аплодисменты.
Генка отвесил сдержанный полупоклон, пожевал
ртом, вытер платочком лоб и, взяв саксофон, негромко
произнес:
— «Гарлем». Музыкальная сцена.
Звук зародился где-то в серебряной горловине саксо-
фона, и тот со вздохом, будто теряя что-то бесконечно
дорогое, расстался с ним. А звук этот потянул за собой
другой, третий... И тогда саксофон зарыдал.
Вера видела вздувшуюся возле уха щеку Чеснокова,
его руку с выколотым якорьком, и от непонятного вол-
нения становилось трудно дышать.
Саксофон скорбел, и была в его голосе рвущая душу
тоска, удушье тропической ночи, невозвратимость утра-
ченного, старый продавленный диван в цветочках...
133
Когда Генка закончил, глаза его влажно блестели, а
лицо было серьезным.
Зал неистовствовал. Кто-то стучал ногами, кричал
«браво». Николай Платонович громко хлопал с азартом
футбольного болельщика.
Генку попросили исполнить популярную песенку
«Лада», и она прошла на «бис».
Потом было еще несколько номеров.
Вера почти не слышала их, потому что волнение пе-
ред близким выходом на сцену накатилось как приступ.
Когда Виктор Иванович объявил ее фамилию, Вера
будто во сне пронесла по сцене невесомое свое тело и
остановилась. Где-то вдалеке рябила пятнистая масса
смазанных лиц, внизу разверзлась пропасть, в которую
жутко было заглянуть.
Первые строчки Вера произнесла неуверенным, бес-
цветным голосом, и это было, как осторожный шаг кана-
тоходца. Но второй шаг оказался уверенней, и Вера об-
рела наконец равновесие:
Осенний скучный дождь,
как безнадежность, серый,
на кончиках ветвей
дрожит моя печаль...
Зал притаился — ждал.
...Сцепление ветвей,
как душ переплетенье,
внезапный солнца луч,
как истина сама...
Генка стоял возле приоткрытого окна сбоку от сце-
ны, распахнул пиджак, ощущая приятную прохладу ве-
чера. Ярко освещенный Верин профиль был четким, и
все лицо настолько преобразилось, что Генка совершен-
но неожиданно подумал: «А она красивая, Верка...»
Он смутно понимал смысл того, что как заклинание
134
произносила Вера, но ее взволнованность удивительным
образохМ передалась ему.
Лотос синий!
Синий лотос мечты!
Край неведомый, берег скалистый, —
читала Вера.
В зале перешептывались, скрипели креслами.
Это был полнейший провал.
Вера смолкла. Раздались редкие хлопки, обидные,
как подаяние. Сдержанно соединял белые ладони Нико-
лай Платонович, громко частил Генка Чесноков. Но в
общем зал не принял Вериных стихов с тем всепрощаю-
щим согласием, с каким принимала их коленкоровая
тетрадка.
Альтошина убежала со сцены по темному проходу,
выскочила из клуба.
Глава четырнадцатая, из которой видно, что жизнь
в «Сосняках» идет своим чередом, и никому нет дела до Вериного
внутреннего мира
Нет нужды рассказывать, в каком состоянии находи-
лась Вера все последующие дни. Даже Генка Чесноков,
глядя на ее неподвижное лицо, наигранно спрашивал во
время поездок:
— Леди, вы спите? Очнитесь!
А в доме отдыха решительно ничего не изменилось.
Будто и не было концерта, а вместе с ним — Вериной
беды.
После завтрака отдыхающие с фотографом отправля-
лись сниматься на фоне «достопримечательных мест».
Или же длинной толпой, многозначительной, как крест-
ный ход, следовали за аккордеонистом, распевая «Под-
московные вечера». Потом разбредались по лесу. А по-
сле обеда спали, читали библиотечные книжки и писали
домой письма.
135
Вечерами они получали порцию предусмотренного
режимом веселья, принимая участие в играх «Заботли-
вые мужья», «Веселые пожарники» и «Подумай — от-
гадай».
В окно Вериной комнаты с открытой танцверанды
доносился топот, смех, громкий голос Виктора Иванови-
ча, который требовал: «Двух мужчин и двух женщин —
ко мне!» Или же допытывался: «Почему снег белый?
Кто знает, товарищи? По-че-му снег бе-лый?!»
Вера мысленно возвращалась к злополучному кон-
церту, в который раз переживала свою неудачу. Она
вспоминала, как аплодировали сценке с обманщицей-
женой, какие лица были у некоторых женщин, когда Са-
молетова рассказывала о покинутой наседке. Постепен-
но у Альтошиной зрело убеждение, что люди, сидевшие
в зале, попросту не поняли ее, они чувствуют жизнь со-
всем иначе.
Но тут ей вспоминался бесспорный, ошеломляющий
успех Чеснокова...
Глава пятнадцатая, о содержании которой автор
умышленно умалчивает
День этот у Генки был выходным. Виктор Иванович
тоже отдыхал — из «Сосняков» отъезжала очередная
смена.
Солнце заливало Генкину комнату, высвечивая фото-
графии длинноногих актрис в купальниках и страусо-
вых перьях, прилепленные над кроватью. Чесноков одет
был в празднично-белую нейлоновую рубаху и безмя-
тежно спокоен.
Они выпили с Виктором Ивановичем портвейна, за-
кусили консервированным кальмаром и благодушно пе-
рекуривали.
Генка обводил комнату любовным взглядом, и, хотя
на одной стене расплывчато серело пятно — рядом поме-
136
щался душ, — а пол был обшарпан, Чеснокову все здесь
нравилось. Комнату выделил ему Николай Платонович в
бывшем санпропускнике, потому что общежитие Генку не
устраивало — для музыкальных упражнений необходимо
было уединение.
На втором этаже, как раз над Чесноковым, распола-
галась бухгалтерия. Там, среди унылых бланков и кон-
торского запаха, Вера Альтошина и бухгалтер Корнее-
ва — худая женщина с прокуренными зубами — разби-
рались в июльских накладных.
Чесноков блаженствовал.
— Что-то ручки стали зябнуть, — сказал Виктор
Иванович. В жизни был он человек размеренный, несует-
ливый, и с ним приятно было даже помолчать.
— Не пора ли нам дерябнуть? — живо включился в
игру Чесноков. — Так я сбегаю. Будьте любезны!
И поднялся из-за стола.
Два человека видели, как по главной аллее он торо-
пился к магазину: Вера Альтошина, которая сидела у
окна бухгалтерии, и Безродный, вышедший в это время
из гаража.
Вера не придала этому никакого значения, верну-
лась к скучным расчетам, а Безродный неожиданно ныр-
нул в переплетенную вьюнками беседку и присел на
скамеечку. А когда Генка возвращался, придерживая от-
топыренный карман брюк, в глазах Безродного про-
мелькнуло злорадство.
После того как бутылка подошла к концу, Виктора
Ивановича потянуло на высокие слова.
— Ты талант, Чесноков! — провозгласил он. — Ты
блестящий виртуоз. Я ведь тебя, подлеца, люблю...
В этот момент в дверь постучали.
В комнату вошел, страдая одышкой, Безродный и не-
уверенно остановился у порога.
— Гений Федорович, — сказал он. — На тебя вся на-
дежда. Выручай, друг милый. Срочно надо мотнуть в
137
Шиловскую РТС за газосваркой, а у меня все в разгоне.
Выручай, брат. А то скоро рабочий день кончится.
— Он не поедет,— флегматично ответил Виктор Ива-
нович и указал на стол. — Алкоголь!
— Так ведь можно проселком, — канючил Без-
родный.
Генка внимательно рассматривал просителя, будто
впервые видел. И неожиданно его неприязнь к этому че-
ловеку сменилась сознанием своего неизмеримого пре-
восходства. Он был саксофонистом, Генка Чесноков, и
публика рукоплескала ему; он был молод, крепок телом,
остр на язык. Ему подвластна была баранка машины,
женщины шептали Генке всякие приятные слова...
А что, по сути, представлял собой этот Безродный? Ста-
рый мошенник с беспомощно отвислым животом. Не раз
он грозился снять Генку с машины, а теперь вот при-
шел с поклоном. Генка, конечно, мог бы сказать ему
«Пардон, я выпивши» и указать на дверь. Но у Чесно-
кова было сегодня слишком хорошее настроение. И он
был щедр, как всякий сильный.
— Я тоже поеду, — с расстановкой сказал Виктор
Иванович. — Я не отпущу тебя одного.
Вера видела, как автофургон Чеснокова выполз из
гаража, как Генка помахал кому-то из кабины и выру-
лил к хозяйственному двору.
В этот момент бухгалтер Корнеева вышла на склад.
Через несколько минут в коридоре раздались тяже-
лые шаги, и в комнате появился Безродный.
— Мне надо позвонить, девочка, — хрипло сказал
он, косясь на телефонный аппарат. — Выйди на минутку.
Быть может, Вере подсказала что-то интуиция, а воз-
можно, верх взяло женское любопытство, но, прикрыв за
собой дверь, она отошла от нее не слишком далеко.
— Шилово, Шилово, — приглушенно просил Безрод-
ный. Но его, видимо, плохо слышали, и он повысил го-
лос: — Милиция! Я встретил на дороге автофургон...
138
Движется к вам... Похоже, шофер пьяный, чуть с ног не
сбил... Номер тридцать один девяносто шесть... Кто го-
ворит? Так, человек...
Пока Вера мчалась по гулкой деревянной лестнице
вниз, сообразила, что бежать следом за Генкой просто
бессмысленно. Было ясно: до Шилова Чесноков решил
добраться кружным путем, через деревню Семино. Но
шоссе он обязательно должен пересечь, так как Шилово
располагалось на другой стороне.
И в этом был единственный выход.
Вера выбежала из ворот и кинулась к шоссе. Она ма-
хала косынкой попутным машинам, сердце больно би-
лось в груди, в боку покалывало при каждом вздохе.
Наконец над ней сжалился молоденький шофер са-
мосвала. Он сразу же попытался завязать беседу, но Ве-
ра отвечала невпопад, умоляла ехать быстрее; вид ее
подействовал на парнишку, и он «поднажал».
Едва Вера выскочила из кабины, к переезду, подни-
мая пыль, подкатил Генкин грузовик.
Обескураженный Чесноков, высунувшись из окна,
слушал Веру, и глаза его все больше темнели.
— Убивать таких людей мало, — сказал он.
Потом лицо Генкино внезапно переменилось, откры-
лось Вере благодарно и доверчиво.
— Чесноков, — сказал Виктор Иванович. — Чесноков,
эта девочка святая.
Глава шестнадцатая, последняя
Когда она вернулась в «Сосняки», бухгалтерия была
уже закрыта. Рабочий день кончился, и Корнеева ушла
домой. Вера поступила, конечно же, безрассудно — бро-
сила все и убежала, никого не предупредив. Педантич-
ная Корнеева наверняка «поставит в известность» Нико-
лая Платоновича. Но сейчас это нисколько не волновало
Веру.
139
Она пришла в свою комнатку с каким-то совершенно
новым, непонятным чувством, которое невозможно опре-
делить словами.
Поэт Шелли смотрел со стены с юной мудростью дав-
но прошедших времен. Вера дружески кивнула ему и
открыла заветную тетрадку в коленкоровом переплете.
То, что собиралась она написать, было еще бесформен-
ным, витало где-то рядом, почти неуловимое.
Но, взявшись за перо, Вера заново переживала оше-
ломляющую подлость Безродного и удивительный взгляд
Генки Чеснокова, несчастного весельчака. Взгляд, от
которого учащается пульс.
монологи
ТАНЯ
Ресницы у меня, сказать по правде, неприметные, под-
крашивать их просто необходимо.
Тогда глаза мои становятся еще темнее и глубже,
взгляд выразительнее, и мне легко придать ему некото-
рую надменность. Пудрой пользуюсь я очень редко, а
кремом только на ночь, да и то не всегда: кожа у меня
эластичная, не сухая и не жирная, молочного, а лучше
сказать, мраморного оттенка. Вы понимаете, что я имею
в виду, хотя мрамор бывает самых разных цветов. Внеш-
ностью я обязана бабушке-полячке, может, оно и не так, но
мне приятно думать, что именно бабушке. Хотя, если быть
объективной, сейчас каждая девица, едва стукнет ей
семнадцать и она научится держать во рту сигарету,
начинает козырять бабушкой-полячкой. На бабушек-по-
лячек такая же мода, как и на брючные костюмы. Ду-
маю, это влияние некоторых журналов. Любая недоучка,
которая даже понятия не имеет о третьем разделе Поль-
ши или поэзии Адама Мицкевича, сует нос в «Кобету»
или «Экран» и обогащает свою духовную культуру рек-
ламными снимками. Не подумайте, что я касаюсь «про-
блемы поколений» или, как говорят, противопоставляю
отцов и детей. Я женщина, и у меня своих забот хватает.
Завидовать юности у меня тоже нет никаких оснований:
двадцать семь, согласитесь, не такой уж преклонный
возраст, а выгляжу я и того моложе.
Но все же каждое утро мне приходится полчаса про-
водить у трельяжа, и пока я наношу последние «штрихи
к портрету», как шутит Рыжик, он сидит под окном в
машине и нервничает. Рыжик — это мой муж, он круп-
ный рыжеватый блондин, а машина у нас «Жигули»
темно-вишневого цвета. Вообще-то мне всегда импониро-
141
вал «антрацит», но Рыжик убедил, что темно-вишневый
гораздо практичнее: такой автомобиль приметнее на трас-
се. Рыжик у меня энергетик, заведует отделом в научно-
исследовательском институте, к тому же он профсоюзный
деятель.
Если быть откровенной до конца, машина нужна ему
для самоутверждения. «Жигули» — показатель того, что
дела у мужчины идут неплохо, своеобразная визитная
карточка.
Обычно, когда Рыжик настойчиво сигналит, я подбе-
гаю к окну, машу сумочкой: «Готова, готова!», и мы
отъезжаем от дома в легком раздражении — он моей не-
расторопностью, а я его нетерпением. Впрочем, это нена-
долго, оба мы отходчивы.
Каждое утро он высаживает меня у метро, я целую
его в гладко выбритую щеку, от которой мятно пахнет
кремом, и через пятнадцать минут я на работе.
Тружусь я в проектной конторе, куда попала сразу
же после института и где считаюсь, как пишут в харак-
теристике, «добросовестным, инициативным сотруд-
ником».
Сейчас вошли в моду комплексы, и мы проектируем
промышленные комплексы. Круг моих обязанностей, как
принято говорить, давно определился; изо дня в день, с
девяти утра до шести вечера я делаю примерно одно
и то же.
Скажу по секрету: в отделе я занимаю привиле-
гированное положение — начальник, Николай Василь-
евич, ко мне неравнодушен. Он милый, интеллигентный
старикан, тут и намека нет на амурные поползновения,
и я охотно принимаю его дружбу. У нас есть даже свои
маленькие секреты. Например, за пятнадцать минут до
обеденного перерыва мы ускользаем с работы, и в то
время, когда мои сослуживцы снуют по магазинам с хо-
зяйственными сумками, мы с Николаем Васильевичем
сидим в рыбном ресторанчике.
142
В гардеробе он церемонно накидывает на мои плечи
плащ или пальто и при этом шутит:
— Ах, Танечка, вы держите спину, как настоящая
примадонна...
Можно считать, что я завоевала симпатию началь-
ства своим умением держать спину.
Кстати, это у меня от художественной гимнастики.
Самый мой эффектный наряд — пляжный костюм. Вы
часто бываете на пляже? Как вам нравятся женские
фигуры у тех, кому за тридцать? Подковыров, директор
института, в котором работает Рыжик, утверждает, что
наши женщины просто обжоры, за границей едят значи-
тельно меньше. Может быть. Но я думаю, дело еще
в том, что нам просто некогда за собой следить. Мне,
например, удается спихнуть Оксанку то к свекро-
ви, то к своим, а свободного времени все равно по-
чти нет.
Сегодня субботнее утро, и я никуда не тороплюсь. Си-
жу перед трельяжем и не спеша снимаю с головы бигуди.
Каштановые локоны щекочут шею, я причесываю их, и
по спине бегут мурашки; так иногда бывает, когда при-
касается Рыжик. Мне нравится мое тело, иногда я хожу
по квартире обнаженная, разумеется, если одна. Рыжи-
ка я немного стесняюсь, хотя мы прожили уже шесть
лет.
Я знаю, как пройдет сегодняшний день, несмотря на
то, что он выходной.
Согласитесь, это не очень-то весело, когда наперед зна-
ешь, как пройдет день.
Итак, сперва я подкрашу ресницы, потом надену ко-
роткую белую юбку с широким замшевым поясом, крас-
ную нейлоновую курточку и босоножки на платформе.
Именно в тот момент, когда я буду критически осматри-
вать себя, вернется Рыжик и покровительственно скажет
что-нибудь вроде:
— Поторопись, милая. Карета подана.
143
В каждой семье кто-то из супругов держит верх, вы
не станете этого отрицать. Рыжику кажется, что у нас
командует он.
Рыжик старше меня на десять лет, он высокий пол-
неющий мужчина и рядом со мною несколько проигры-
вает — из-за животика, который появился за последние
годы. Рыжик вообще заметно обленился и устает быстрее,
чем раньше.
И все же в своем светлом костюме, кремовой сорочке
и широком пестром галстуке он представителен, даже
импозантен.
Собственно говоря, в любой нашей поездке мне нра-
вится только один момент: когда я сажусь в машину и
захлопываю за собой дверцу. Дорога всегда настраивает
меня на размышления, и, поскольку мы неизменно едем
с какой-либо целью, мысли мои всегда заняты, некогда
наслаждаться скоростью. Но звук, с которым захлопы-
вается дверца автомобиля, всякий раз доставляет мне
удовольствие.
Может, это заскок, но бывает именно так.
Сегодня, например, мы поедем к моим старикам на
традиционный субботний обед, но задача у нас с Рыжи-
ком вполне определенная: оставить у них Оксанку еще
и на воскресенье. Потому что за выходные дни мы со-
бираемся нанести кое-какие визиты.
Конечно же, всю дорогу я буду ломать голову, как
умаслить мамочку, тем более что это далеко не просто,
уверяю вас.
Рыжик, сидя за рулем, наверняка мысленно занят
будет предстоящей встречей с Подковыровым, на даче
которого мы условились провести вторую половину
Дня.
Подковыров, как я уже говорила, — директор ин-
ститута, где трудится Рыжик, и вообще он очень влия-
тельный человек.
Я отчетливо представляю, как мы подъедем к двена-
144
дцатиэтажной «башне», в которой живут мои родители,
как они будут махать нам с лоджии и какие у них будут
лица.
Я представляю нашу встречу, а сама оправляю перед
зеркалом свою белую юбку.
Тут появляется Рыжик и говорит с покровительствен-
ной усмешкой:
— Карета подана.
— Твоя девочка готова, — говорю я.
Потом мы выезжаем со двора, Рыжик включает при-
емник.
— Как ты думаешь, они оставят ее на воскресенье? —
спрашивает Рыжик.
Я пожимаю плечами.
— Они могли бы быть и попокладистей, — продол-
жает он.
Я улыбаюсь этому нелепому «попо» и говорю:
— С родителями нам повезло. Мои помешались на
науке, а твоя мамочка на кошках.
Он кивает.
Наши взгляды на родителей не расходятся, и моя
реплика не может служить поводом для размолвки.
— Не забудь сказать маме, что она хорошо выгля-
дит, — напоминаю я.
— Для меня она всегда неотразима, — пытается со-
стрить он.
Я представляю себе, как раскрывается дверь кварти-
ры, моя мама появляется на пороге, и одновременно
с дверью, синхронно распахивается мамина улыбка.
— Ума не приложу, что ему повезти, — говорит Ры-
жик. •— Ты слышишь? — У него сосредоточенное лицо,
и второй подбородок заметно нависает на ворот сороч-
ки. — Может, коньячный набор?
Это он о Подковырове.
— Можно и набор, — говорю я. — Но до зарплаты
у нас двадцатка.
145
— Собственно говоря, что за порядок — являться
в гости со своей выпивкой? — возмущается он, ерзая на
сиденье. — Черт знает что. Это же бестактность, неува-
жение к хозяевам. Глупо, просто глупо.*. И в то же вре-
мя приезжать с пустыми руками вроде неудобно. С каких
пор завели этот обычай?
Он начинает брюзжать, и я даю ему возможность вы-
говориться. В это время я думаю о том, что Рыжик —
типичный интеллигент. Мне даже приходит в голову
что-то вроде формулировки: интеллигент — это человек,
который все понимает, но ничего не может изменить.
Я начинаю развивать свою мысль: можно было бы изо-
брести некий «показатель интеллигентности», выразив
его, допустим, в процентах. Тогда моему отцу на нынеш-
нем этапе соответствовало бы процентов девяносто пять,
а Рыжику — шестьдесят-семьдесят. Потому что мой муж
более активно сообщается с жизнью, а отец последние
годы замкнулся в своей науке и не в состоянии прак-
тически решить ни одного вопроса, касающегося обыден-
ной, быстротекущей жизни.
Когда-то у моих родителей была «серьезная размолв-
ка», как говорит мама, и с тех пор все пошло кувырком.
Просто беда.
Я представляю, как отец, ссутулившись, стирает в
ванной свои майки, как мыльный пар застилает стекла
его очков, и у меня сжимается сердце.
— Приехали, —- говорит Рыжик.
Меня чуть подталкивает к ветровому стеклу, и я
слышу тонкий визг тормозов; Рыжику нравится останав-
ливаться с шиком.
Папа и мама машут нам с лоджии, Оксанка прыгает,
хлопая в ладоши, и ее белый бант порхает на фоне кир-
пичной кладки.
Я мчусь к подъезду, Оксанка выбегает навстречу, рас-
топырив ручки, я ловлю ее легкое тельце и покрываю
поцелуями смугленькие щечки, пальчики, коленку с пят-
146
нышком зеленки. Моя девочка, мое солнышко, моя птич-
ка повисает на мне, обхватив ручками и ножками, и
сердце мое беснуется от счастья.
Потом я опускаю Оксанку на землю, мы поднимаемся
по лестнице на третий этаж, знакомая дверь распахи-
вается, и мамина улыбка возникает передо мною.
Мама заключает меня в объятия, зеленоватый перед-
ник ее мягко шуршит, а поцелуи пахнут, как всегда, ду-
хами «Лесной ландыш».
— Вы сегодня прекрасно выглядите, Надежда Пет-
ровна, — говорит Рыжик и протягивает маме букет гла-
диолусов.
— Что ты, Костик, — полыценно отвечает она. —
Сегодня я как раз не в форме. Оксанка рано проснулась.
В этой фразе я улавливаю вполне очевидный под-
текст, и у меня сразу портится настроение.
— Я ведь обычно просыпаюсь в семь, делаю гимна-
стику, потом перехожу к водным процедурам, — безжа-
лостно продолжает она и увлекает меня в свою комнату,
пока Рыжик обменивается приветствиями с отцом.
Моей маме пятьдесят три, она врач-курортолог. Кон-
ституция у нас с нею примерно одинакова. Я хочу ска-
зать, что у мамы тоже хорошая фигура. Для ее возраста,
разумеется.
Мама пишет монографию об использовании лечебных
грязей при разных болезнях. Сутки ее разграфлены, как
ученическая тетрадь, и распорядок дня неукоснительно
выдерживается, невзирая ни на какие помехи.
Переступая порог маминой комнаты, то есть кабине-
та, я с неприязнью смотрю на письменный столг загро-
можденный бумагами, исписанными убористым почер-
ком. Обычно стол этот вызывает у меня уважение, даже
нечто похожее на зависть, но сегодня я его просто не
выношу.
Да, я не Софья Ковалевская, не Склодовская-Кюри
и, если хотите знать, очень довольна этим. Я женщина,
147
я создана для того, чтобы быть женщиной, и у меня
красивые ноги, и я умею держать спину, черт возьми, и
у меня есть Рыжик с Оксанкой, а это дороже всех руко-
писей мира.
Мама усаживает меня в кресло, и я вижу прямо пе-
ред собой книжные полки, на которых выстроены рядком
книги и брошюры с дарственными надписями. Эта кол-
лекция пополняется после каждой конференции, где мама
выступает с докладами. Мама любит стирать с полок
пыль и перечитывает надписи на книгах, а в это время
отец, закрывшись в своем кабинете, штопает себе носки
или пришивает пуговицы к костюму, принесенному из
химчистки.
Как вам это нравится?
Мебель в маминой комнате выдержана в одном сти-
ле — светлая карельская береза.
В кабинете отца все стены уставлены грубыми стел-
лажами; пьянчуга столяр явно схалтурил: со временем
полки прогнулись под тяжестью книг. Рабочий стол отца
громоздок и неуклюж, ему будет, как говорится, сто лет
в обед. Спит отец на диване, который я бы, честное сло-
во, постеснялась держать в доме. Отец безразличен
к комфорту, потому что он ученый и путешественник,
но на месте мамы я бы совсем иначе обставила его ка-
бинет.
Мама порывисто целует меня и садится напротив.
Оксанка не отходит ни на шаг, стоит рядом, упер-
шись локоткамих/в мое бедро. Мне больно, но я не хочу,
чтобы она меняла позу, я глажу ее светлые волосики, и
мне хочется сию же минуту забрать ее домой.
— Ты как будто поправилась, доченька, — говорит
мама и осторожно скользит взглядом по моей талии.
— Не беспокойся, мама, — отвечаю я. — Ничего не
предвидится.
Она подсаживается ко мне поближе и задает вопро-
сы о деятельности почти всех моих внутренних органов.
148
У меня создается впечатление, что забота о дочери
входит в режим дня мамы.
— Свекровь завтра уезжает в санаторий, — наконец
осмеливаюсь сказать я, начиная этот разговор с тою же
осторожностью, с какой одеваю по утрам капроновые
чулки. — Боюсь, что придется отправить Оксанку в дет-
ский сад.
Мама меняется в лице, оно как бы затвердевает.
— Ну что ж, — отвечает она. — Раз вы так реши-
ли... В коллективе ребенку, конечно, будет лучше...
«Ну и оставайся со своими бумажками», — думаю
я. Понимаю, это очень нехорошо, почти кощунственно, но
ничего не могу с собой поделать.
— Не хочу в детский сад, — хнычет Оксанка. —
Хочу с бабушкой.
— А тебя никто не спрашивает, — говорю я.
Отец и Рыжик беседуют на лоджии с тем напускным
глубокомыслием, которое бывает у мужчин, когда они
отделяются от компании «подымить».
— Пойдемте к столу, — предлагает мама дрогнувшим
голосом и поспешно встает.
Спина ее скрывается в дверном проеме, я чувствую,
нужно пойти следом, успокоить маму, но продолжаю си-
деть словно в оцепенении.
Когда я выхожу в гостиную, мама торопливо выти-
рает глаза носовым платком и говорит, стараясь придать
голосу веселость:
— Ну, давайте пировать. Зови мужчин.
Мы рассаживаемся вчетвером за обеденным столом,
покрытым белоснежной скатертью, я высвобождаю ноги
из домашних туфель и ощущаю подошвами шершавую,
жестковатую поверхность ковра-паласа. Эта комната в
квартире родителей является чем-то вроде нейтральной
зоны. Кроме двух кушеток, на одной из которых спит
Оксанка, кресел, телевизора и пианино, в гостиной стоит
шкафчик с детскими игрушками. Мама поддерживает в
149
нем идеальный порядок. Она вообще поборница чистоты,
никогда не сядет за работу, если в квартире не при-
брано.
— Ну и жарища, — отдувается Рыжик. — С позво-
ления дам я сниму пиджак.
— Да, природа в последнее время преподносит нам
сюрпризы, — соглашается отец, подвигаясь поближе к
столу.
Я думаю о том, что природа преподносит сюрпризы
исключительно для того, чтобы нам было о чем погово-
рить.
— В такую жару у меня всегда падает работоспособ-
ность, — заявляет мама.
— Разве это жара? — возражает отец. — Вот когда
я работал на Каспии... Целыми днями приходилось бол-
таться на баркасе, а температура воздуха поднималась
до сорока!
— Ваши воспоминания интересны только вам, — от-
мечает мама, раскладывая салат по тарелкам.
Отец сидит за столом со смиренностью провинивше-
гося — прямой и высохший, в просторной, пенсионер-
ской, как я называю, тенниске.
— Не торопитесь, Сергей Дмитриевич, — говорит ма-
ма. — Сначала гостям.
Когда она не в духе, называет отца по имени-отче-
ству.
Отец смущенно откашливается и убирает свою тарел-
ку с середины стола.
— А я и не спешу... — оправдывается он. — Куда
мне спешить...
Уже третий год он не ездит «в поле», потому что по-
шаливает сердце. Все лето сидит затворником в каби-
нете, готовит к переизданию свою книгу о русловых про-
цессах. Я представляю, каково ему без привычной экс-
педиционной жизни, да еще в такой семейной атмо-
сфере.
150
— Ты утомлен, папа, — говорю я. — Почему бы вам
с мамой недельки на две не съездить к морю?
— Обо мне не может быть и речи, — категорически
возражает мама. — К ноябрю нужно закончить моно-
графию. А Сергей Дмитриевич у нас вольный казак, мо-
жет ехать куда угодно. Если врачи позволят.
— Один я никуда не поеду, — глуховато произносит
отец, прищелкивая вставной челюстью. — Да мне и здесь
неплохо. С Оксанкой гуляю...
У отца бронзовое лицо человека, побывавшего на мно-
гих ветрах, какие бывают у моряков и изыскателей.
Я с детства люблю отцовское лицо, оно всегда было та-
ким надежным...
Сейчас мне кажется просто парадоксом, что эти му-
жественные черты, волевые морщины могут принадле-
жать мужчине слабохарактерному. Собственно говоря,
это точка зрения мамы, и я почему-то раньше разделяла
ее. Но если разобраться, мы судим об отце по одному слу-
чаю, всего по одному, разве так можно? И способен ли
слабохарактерный человек по многу месяцев терпеть
экспедиционные лишения, да к тому же еще писать
книги?
Отец разливает коньяк по рюмкам, и я замечаю на
его большой жилистой руке старческие коричневатые пят-
нышки. Раньше их не было, да, да.
Вы чувствовали когда-нибудь, как стареет близкий
вам человек? Я испытала это недавно, перелистывая наш
семейный альбом.
Он открывается пожелтевшей фотографией, на кото-
рой мои родители — молодые, угловатые — замерли,
сидя рядышком на венских стульях. На маме сапожки
со шнуровкой, длинное платье в горошек и полосатая
жакетка. Папа в косоворотке, перехваченной пояском.
Он силен, широкогруд, и скулы его тверды рабоче-кре-
стьянской решимостью.
Потом военные снимки. Отец в сержантских погонах,
151
лихо сдвинутой пилотке — среди товарищей; отец в офи-
церской фуражке и шинели, белозубо улыбается, облоко-
тившись о перила какого-то провинциального крылечка,
и тут он просто неотразим; отец в окопе, отец возле
орудия...
После всего этого, на отдельной странице — я в тра-
диционной позе голыша, затем мы втроем: мама в платье
с накладными плечами, я в матросском костюмчике, отец
рядом с нами кажется таким большим, и пиджачок явно
маловат ему, и озорство в глазах...
Дальше — мои самые любимые снимки — экспеди-
ционные. Отец в накомарнике, верхом на лошади, с ру-
жьем за спиной — Якутия. Отец па катере с секстантом
в руках — Дальний Восток, отец в бородище у костра —
Север... И наконец, последняя фотография, сделанная от-
цовым аспирантом в домашнем кабинете: старик в пен-
сионерской тенниске, оторвав взгляд от рукописи, устало
смотрит в объектив.
Мне хватило каких-нибудь пятнадцати минут, чтобы
вместе с отцом пережить перемены, которые с ним про-
исходили, осознать, как время беспощадно расправилось
с ним, и я испугалась, я почувствовала, какое это корот-
кое мгновенье — жизнь, какие мы беспомощные, несчаст-
ные, и я спрашиваю вас: неужели же мы не можем жить
умнее? Вам могут показаться мои откровения глупыми,
я и не претендую на философскую глубину, но скажите:
неужели мы не способны жить умнее, быть милосерднее
друг к другу?
Рыжик произносит какой-то тост, я выпиваю рюмку
коньяку, ощущаю жжение во рту, от которого едва не
задыхаюсь, и гашу этот пожар долькой лимона.
Тело мое приятно расслабляется в легком опьянении.
Мама начинает делить курицу, отец держит над сто-
лом свою тарелку большими узловатыми руками, безро-
потно принимает нелюбимое куриное крылышко, и я не
пойму, что со мной происходит, я готова разреветься, го-
152
това обнять моих родных, глупых, любимых стариков,
готова многим поступиться ради того, чтобы у них все
было хорошо...
Рыжик многозначительно показывает на часы, и мне
хочется запустить в него тарелкой.
На паласе лежиг продолговатое пятно солнечного све-
та, день перевалил через середину, я и сама знаю, что
пора ехать к Подковырову, но мне сейчас решительно
наплевать на все.
— Мама, спой, — прошу я.
— Спойте, Надежда Петровна, — подхватывает Ры-
жик. — Просим, просим.
Мама снимает передник и садится к пианино.
Голос у нее сильный, и возраст совсем не отражается
на нем, потому что мама молодчина, не сдается, держит
себя в форме. Она тихо аккомпанирует, поет романсы,
у меня мурашки ползут по спине, и полузабытые ощу-
щения детства заполняют меня, мамино пение удиви-
тельным образом объединяет меня с родителями. Рыжик
изображает внимание на своей лоснящейся физиономии,
делает вид, будто ему интересно, но я-то знаю, он злится.
Ну и пусть злится, толстокожий слон.
Мама закрывает крышку пианино, солнечный луч
вспыхивает в полировке и гаснет.
Отец сидит в кресле с повлажневшими глазами, на
лице его застыла натянутая, будто чужая, улыбка.
— Пусть Оксанка побудет с нами и воскресенье, —
просит мама.
Я обнимаю ее, и сердце мое разрывается, потом це-
лую мою доченьку, а Рыжик стоит в дверях и крутит па
пальце ключи от машины.
Мы спускаемся по лестнице, Рыжик прыгает через
ступеньки, и я едва поспеваю за ним.
Мама и отец машут нам с лоджии, у них прямо-таки
первомайские лица, и Оксанка тоже отчаянно трясет рас-
топыренной ладошкой.
153
Я чувствую себя раздавленной, точно по мне проехал
трактор.
Махнув на прощанье родителям, я резко захлопываю
дверцу машины и этим неповторимым звуком сразу от-
секаю их от себя.
— Все-таки что же мы купим? — спрашивает
Рыжик.
МАТЬ
Господи, что за ребенок! Проснулась сегодня ни свет
ни заря.
Я тоже не спала, лежала в полудреме и перебирала
в памяти свою монографию. Осталась ненаписанной за-
ключительная глава, самая важная, она вырисовывается
в моем сознании достаточно отчетливо, и я хочу поскорее
к ней прорваться, потому что знаю: писать буду с удо-
вольствием, экспериментальный материал у меня бога-
тейший. Но еще не готов исторический обзор, необходи-
мый во всякой монографии, а я, откровенно говоря, тер-
петь не могу подобные обзоры, потому что это сплошная
компиляция.
Я лежала с закрытыми глазами и думала о том, как
часто статьи в наших научных журналах превращаются
в унылый перечень исследователей того или иного во-
проса, и за перечнем этим порою бывает не разглядеть
куцей авторской мыслишки. На ближайшей конференции
подниму этот вопрос: надо дорожить временем читателей
и государственной бумагой.
Я занята была этими мыслями и не заметила, как
Оксанка пробралась из гостиной в мою комнату. Обнару-
жила я ее лишь в тот момент, когда она, глухо шлепнув-
шись, упала на ковер возле моей кровати.
— Ты что здесь делаешь? — спросила я.
Она сидела на полу в желтых трусиках, сидела, с упря-
мой обидчивостью наклонив голову, совсем как Танюша
в детстве.
154
— Ты почему здесь?
— Я колесо не умею делать, — сказала она, глядя
на меня исподлобья.
— Какое еще колесо? — не поняла я.
— Обыкновенное. Нам тренер сказал, чтобы за лето
научились делать колесо. Уже скоро осень... Я хочу стать
фигуристкой.
Вот вам и современные дети.
Танюша в этом возрасте и в глаза не видела фигур-
ных коньков. А сейчас фигурное катание приняло мас-
штабы эпидемии. Мне становится жалко внучку, ласко-
вую мою беляночку, и я разрешаю ей полежать со мной
в постели. Она радостно прыгает под одеяло, я ощущаю
прикосновения ее прохладного тельца и заново переживаю
свое утраченное материнство.
Потом мы с Оксанкой делаем гимнастику.
Знаете, что я хочу сказать?
Старость для меня почти осязаема. Нечто вроде ги-
гантского вкрадчивого осьминога. Он обволакивает тело
медленно-медленно, гипнотизирует, располагает к покою,
от которого суставы перестают нормально функциониро-
вать, а сосуды склерозируются. Движение, только дви-
жение! Я широко, энергично размахиваю руками, даю
возможность легким обогатиться новыми и новыми пор-
циями кислорода. Я делаю вращения корпусом, присе-
дания, наклоны, разжимаю, отвожу от себя ненавистные
щупальца, чувствую, как тело становится гибким, по-
слушным, а движения свободными. Оксанка уже устала,
ей достаточно, в таком возрасте нельзя увлекаться фи-
зическими нагрузками, особенно по утрам, когда орга-
низм еще не подготовлен к активному дневному ритму
деятельности.
Я разрешаю Оксанке «переходить на ходьбу», а сама
выполняю упражнения лежа на ковре и наконец рас-
слабленной трусцой по комнате заканчиваю свой еже-
дневный утренний комплекс.
155
Потом обтираю внучку влажным полотенцем, а сама
принимаю холодный душ и накидываю махровый халат.
Это мой любимый халат. Знаете, бывает такое приятное
сочетание зеленоватого и желтого?
Выйдя из ванной, я ловлю себя на том, что не чув-
ствую привычной утренней бодрости. Тело утомлено, по-
ясница ноет, и мне не хочется подходить к зеркалу, так
как знаю, выгляжу скверно.
Что за отвратительный возраст — пятьдесят три.
Давление у меня скачет, психика взрыхлена, и я удру-
чающе плаксива.
Теперь мы выпьем с Оксанкой чай со сливками (кофе
слишком будоражит мою нервную систему), съедим сыр-
ковую массу, и я сяду работать, потому что в девять
я всегда за столом.
Сегодня суббота, к обеду приедут дети, поэтому я
разбужу, пожалуй, своего старика и отправлю в мага-
зин. До чего глупая у него привычка работать по ночам,
да еще курить. Не умеют мужчины разумно организовать
работу и отдых, потому и продолжительность их жизни
меньше. От этой мысли холодок заползает в душу, и я
стучусь к Сереже с каким-то неприятным, пугающим
предчувствием.
К моему удивлению, он уже сидит за столом в пи-
жаме, с неизменной сигаретой в зубах.
Не говоря ни слова, я вынимаю сигарету из его рта,
гашу о пепельницу, взамен приношу стакан молока.
— Вчера лег рано, — оправдывается он. — Сегодня
решил поработать с утра.
— Ты совсем не щадишь себя, — говорю я и кладу
руку на его широкое костлявое плечо. — Нельзя же
так. Кстати, сегодня суббота. Ты бы прогулялся в ма-
газин.
— Хорошо, — говорит он и начинает суетливо пере-
одеваться.
Потом я вижу в окно, как он идет, прихрамывая,
156
в сторону магазина, как ветер путает его седые волосы,
разделенные лысиной, и мне хочется его окликнуть.
— Сережа! — кричу я. — Осторожнее переходи
улицу.
Он оборачивается, взмахивает авоськой, в которой от-
блескивает бутылка для подсолнечного масла, и ковыляет
дальше.
У Сережи старая травма коленного сустава, это со
времен Якутии, когда он упал с лошади, можно бы, ко-
нечно, сделать операцию, но моя приятельница-хирург
не посоветовала.
Оксанка в гостиной уже занимается своими игруш-
ками, она часами может тихо забавляться, никому не ме-
шая. И хотя это моя внучка, скажу с полным основани-
ем: спокойный, тактичный и развитой ребенок. Един-
ственная моя отрада.
Теперь я хочу сесть за стол, но замечаю пыль на по-
лу, книжных полках и подзеркальнике. Влажной тряпкой
протираю паркет и плинтусы, а мягкой фланелью —
мебель. Невольно начинаю перечитывать дарственные над-
писи на книгах, и снова во мне поднимается старая
обида.
Все эти люди, знакомые и полузнакомые, проявляют
ко мне искренний интерес, доброе человеческое располо-
жение, а мой муж, самый близкий, казалось бы, чело-
век... Какой смысл выслушивать семейные дрязги, я пре-
красно понимаю, но все же хочу, чтобы вы знали, почему
я иду сейчас в кухню принимать валокордин.
Когда я вышла за Сергея, мне было восемнадцать.
Боже, что могла я тогда соображать? Он был моим от-
крытием жизни, моим первым мужчиной, да что гово-
рить об этом. Он заменил мне и родителей, и друзей.
Не прожили мы и семи месяцев, как началась война.
Лучше не вспоминать, что за годы это были.
Я целовала каждую строчку редких Сережиных пи-
сем. У меня тогда не было даже Танюшки. Я оказалась
157
совсем одна, потому что родители в первые же дни вои-
ны погибли от бомбежки.
Простите мне эти никому не нужные воспоминания.
Сяду-ка я в кресло к журнальному столику. Кажется,
опять у меня поднялось давление. Ладно. Война — осо-
бая статья. Но после, когда он вернулся... Родилась Таня,
мы воспрянули, наконец-то узнали счастье. И вдруг —
перечеркнуть все это.
Для меня всегда тяжелы были его экспедиции, я так
устала от ожиданий за войну, хотелось, чтобы Сережа
всегда был рядом, каждый день, каждый час. Но он по-
мешан был на своей гидрологии, с мая по октябрь я жила
письмами да фотографиями, которые иногда присылал он
с «поля».
Во дворе нашей дачи муж посадил молоденькую бе-
резку и вкопал возле нее скамейку. Летними вечерами
сидели мы там с Танюшей, и я мысленно называла де-
ревце «березкой ожидания». И вдруг, представьте себе,
узнаю, что в экспедиции он ездит с женщиной, и про-
должается это целых три года! Я никогда в жизни не
испытывала такого потрясения. Что-то похожее было,
когда потеряла родителей.
Я понимаю, бывают сильные чувства, внезапные увле-
чения, когда человек не властен над собой, я даже не
осудила бы мужа, если бы он честно во всем признался.
Признался и ушел к той, другой женщине...
Но он вел себя недостойно, предавал и меня, и ту
женщину. Можете не сомневаться, именно в любви наи-
более полно раскрывается человеческая натура. Благо-
родный человек и в любви благороден. Видимо, та жен-
щина поняла это, потому что сама оставила его.
Кстати, вот и он тащится.
Я слышу, как открывается дверь квартиры, как муж,
кряхтя, переобувается в домашние шлепанцы и вслед
за этим входит, держа перед собой авоську с продук-
тами.
158
— Наденька, твой социальный заказ выполнен, —
говорит он.
Я молча забираю авоську, иду на кухню и начинаю
разворачивать его покупки.
— Вы называете это курицей? — спрашиваю я.
— Да, это животное — курица, — кривляется он.
— Тут же сплошной жир. Где были ваши глаза?
— Я даже с продавщицей советовался, какую вы-
брать, — оправдывается он.
— Продавщице, конечно, выгоднее сбыть вам что
похуже.
— Тебе не угодишь, — вздыхает муж.
— Много же вы мне угождали. — Я чувствую, как
спирает дыхание от гнева.
— Ну что ж, продолжай клевать мою печень, — го-
ворит он. — Если это доставляет тебе удовольствие. Мне
уже не больно.
И уходит к себе в кабинет.
Скоро десять, до приезда Тани и Кости осталось ка-
ких-нибудь два часа, поработать за столом я, конечно,
уже не смогу: надо приготовить салат, поставить в ду-
ховку курицу, а из головы, ножек и потрохов я сварю,
пожалуй, бульон.
Дети приезжают в половине двенадцатого, я вижу их
машину в окно кухни.
— Отец! — кричу Сергею. — Приехали.
Мы выбегаем на лоджию, и Оксанка с нами, она пры-
гает от радости и хлопает в ладоши, а у меня при
виде дочери губы сами растягиваются в радостную
улыбку.
Я вижу, как Танюша выходит из машины, она очень
эффектна в короткой своей юбке и красной курточке и
даже успела раздобыть где-то модные босоножки на
платформе. Походка у Тани моя, ногу она ставит носком
наружу, по-балетному, и фигура у Танюши моя, и мне
отрадно, что у меня такая красивая дочь.
159
В прихожей я обнимаю Таню, целую ее и в этот мо-
мент отчетливо ощущаю, до чего же я соскучилась.
— Вы сегодня прекрасно выглядите, Надежда Пет-
ровна, — говорит Костя и протягивает букет гладиолусов.
Для меня это как обухом по голове.
Я смотрю на детей как бы со стороны, чужими гла-
зами, и обнаруживаю, что лица у них деловые, до непри-
личия деловые, а улыбки фальшивые. У меня уже не воз-
никает сомнений относительно цели их визита.
— Что ты, Костик, — говорю я, пытаясь сохранить
выражение приветливости на лице. — Сегодня я как раз
не в форме. Оксанка рано проснулась.
И вижу, что молодые тут же скисают; для меня это
просто убийственно.
Мы садимся с Таней в кресла, друг против друга, я
разглядываю дочь, будто тысячу лет не видела, хочется
ее обласкать, поговорить по душам, как бывало раньше,
до ее замужества, когда она всем со мной делилась, и я
чувствовала, что нужна ей. Сейчас у нас откровенных
разговоров не получается, у дочери своя жизнь, своя
семья, свои переживания.
Но мне очень хочется, чтобы она со мною поговорила,
и я задаю ей глупые вопросы относительно состояния
здоровья, а она отвечает так, будто делает одолжение.
Мне становится очень горько, я смотрю на дочь и думаю
о том, до чего же несправедлива жизнь.
Эту девочку когда-то носила под сердцем, вскормила,
отдала ей свою молодость, а теперь, когда старею...
Я прекрасно знаю, это закон природы, дети никогда не
возвращают родителям того, что получают от них, они
передают это своим детям, но все же какой это жестокий
закон. Сейчас, когда мне особенно нужна поддержка, я
осталась одна...
Таня сообщает, что свекровь уезжает в санаторий, и
почему-то не смотрит мне в глаза, почему-то не просит
приглядеть за Оксанкой в течение этого месяца, а словно
160
назло заводит разговор о детском саде; неискренность ее
рождает во мне протест, который я с трудом облекаю
в спокойные вроде бы фразы.
Оксанка, конечно же, не хочет в детский сад, она так
привязана ко мне, а Татьяна как нарочно намеревается
нас разлучить. Чувствую, что сейчас расплачусь.
Я приглашаю всех к столу и быстро иду в гостиную,
чтобы дочь не видела моего лица.
Подхожу к окну, и желтый пятиэтажный дом, что на
противоположной стороне улицы, расплывается и подра-
гивает...
Я жду, что Татьяна сейчас подойдет, обнимет меня
и успокоит, но она не идет, и от этого мне еще обиднее.
Проклятая плаксивость. Нужно взять себя в руки.
Потом мы вчетвером садимся за стол и ведем принуж-
денную, пустопорожнюю беседу. Разговор этот обтекает
меня, не касаясь, будто я сижу под стеклянным кол-
паком.
Мы едим салат, овощной салат с растительным мас-
лом. Я вообще стараюсь меньше употреблять жиров и
мяса. И если вам за тридцать — мой совет: не очень
увлекайтесь едой, не перегружайте желудок, особенно на
ночь. А то будет то же, что с моим зятем. Мужчине три-
дцать семь лет, а полнота...
Я ставлю недопитую рюмку на стол.
Костя от выпивки не отказывается, и это совсем уж
никуда не годится — он ведь за рулем. Он и девочку
мою приучил к алкоголю. У них бесконечные компании,
деловые встречи, и все проходят, конечно же, за столом.
Помнится, мы в таком возрасте вполне обходились
чаем да еще почитали это за благодать.
Нет уж, воздержусь от замечаний зятю. Начну лучше
делить курицу.
Детям положу по ножке, Сергею — крылышко.
А курица оказалась неплохая. Напрасно я отчитала
своего старика.
161
Ну вот, так я и знала, Костя уже показывает Татьяне
на часы. Она не обращает внимания. Должна же быть
у нее совесть, в конце концов.
Танюша просит меня спеть.
Я сажусь к пианино.
Беру тихие аккорды, чтобы не заглушать себя, пона-
чалу голос немного тремолирует, и я недовольна, но по-
степенно распеваюсь, звуки становятся мне подвластны.
Я чувствую, как почтительно замерли дети и Сережа,
увлекаю их за собой, и они послушно идут, куда бы я
ни повела...
Потом я исполняю романс, который пела Сереже
в молодости под гитару:
Не говорите мне о нем,
еще былое не забыто,
он виноват один во всем,
что сердце бедное разбито...
Когда я заканчиваю, все сидят молча с остановивши-
мися лицами, потом устраивают мне настоящую овацию.
Дети сейчас уедут, и я просто не вынесу одиноче-
ства.
Я прошу Таню оставить Оксанку с нами и на воскре-
сенье.
Потом они уезжают.
Мне нужно убрать со стола, вымыть посуду и при-
вести в порядок нервы.
— Погуляй с Оксанкой, — говорю я Сереже. — Ре-
бенок целый день в квартире.
ОТЕЦ
— Обувай сандалии, Оксанка-белянка, — говорю я
внучке. — Пойдешь с дедом в маршрут.
Она мчится к своему шкафчику и возвращается, во-
лоча по полу мой видавший виды экспедиционный рюк-
162
зак; в другой руке у нее походный школьный компас,
который подарил я в этом году на Восьмое марта.
Я застегиваю компас на тонком ее запястье, и Ок-
санка не в состоянии оторвать глаз от этой игрушки.
Иду в свой кабинет за массивной самшитовой клюкой,
лет десять назад привез ее из Грузии. Тогда я занимался
влекомыми наносами реки Риони.
Надя в это время наполняет термос чаем и готовит
нам походные бутерброды.
Я вскидываю рюкзак на плечо, надеваю соломенную
шляпу, и мы с Оксанкой спускаемся по лестнице.
— Не перегревайтесь на солнце, — говорит нам На-
дя. — И не вздумайте купаться.
— Не вздумаем! — откликается Оксанка. — Правда,
дедушка?
И берет меня за руку.
Мы выходим со двора. Солнце почти в зените, топо-
линая тень лежит на асфальте, она разорвана, пятниста,
и, когда мы проходим аллею, от резкого чередования
света и тени у меня рябит в глазах.
— Маршрут север — юг, — говорит Оксанка. — На-
правление — Царицынские пруды.
Мы минуем последние дома нашего квартала и по уз-
кой гравийной стежке поднимаемся на железнодорожную
насыпь.
Я ощущаю тяжеловатый, теплый запах нагревшихся
шпал, он странно будоражит меня, совсем как в моло-
дости, потому что это запах дороги.
Да, поездил я вдоволь.
Вы знаете, что такое для изыскателя тяга «в поле»?
Обойдемся без банального сравнения с перелетными пти-
цами. Оно так же поверхностно, как «романтика дорог»,
«романтика поиска» и тому подобная чепуха. Уверяю
вас, это придумано теми, кто устраивается к нам в экс-
педиции на сезон, чтобы поднабраться впечатлений. Ни-
чего не имею против этих ребят, они в большинстве
163
своем вполне добросовестно вживаются в роль рабочего
третьего разряда, но было бы лучше, если бы писали они
о том, что хорошо знают.
— «Держись, геолог, крепись, геолог, ты ветра и
солнца брат», — поет Оксанка.
Мы переступаем рельсы, ртутно отблескивающие на
солнце, и останавливаемся на противоположном скате
насыпи.
Отсюда открывается вид на Царицынские пруды, по-
верхность которых, или, как мы, гидрологи, говорим
«водное зеркало», чуть морщится рябью. Дали глубоки
и прозрачны, я отмечаю, что летний зной, от которого
мы изнывали два месяца, собственно говоря, пошел на
убыль. Более того, над лесом, над прудами, в чистой не-
бесной голубизне уже разливается осень, я ощущаю ее
дыхание, и это вызывает какое-то смутное, щемящее чув-
ство.
На чем мы с вами остановились?
Да, о тяге «в поле».
Первые признаки этого заболевания появляются у
меня обычно в марте. Должен быть солнечный день, тя-
жело синеющее небо, влажный ветер, несущий первые
запахи весны — запахи оттаивающей древесной коры.
И конечно же, капель, потемневший от воды асфальт и
мутные ручьи, стекающие в решетки мостовой.
Это, собственно, еще не тяга «в поле», а лишь первое
предчувствие перемен, которые должны произойти.
Тяга «в поле» возникает вместе с первой зеленью и,
как вы думаете, в чем она проявляется? Хочется собрать
рюкзак и уехать? Простите, но вы не правы. Все проис-
ходит несколько иначе: вы начинаете просто изнемогать
от повседневности, привычной обстановки, и в один пре-
красный день обнаруживаете, что вам все осточертело:
вставать по звонку будильника в половине седьмого, об-
жигаясь, пить кофе, толкаться в переполненном транс-
порте, встречаться на работе с одними и теми же людь-
164
ми, которых вы настолько изучили, что заранее знаете,
кто что скажет; вы обнаруживаете, что вам надоела ваша
квартира с такой удобной планировкой комнат и что вы,
мягко говоря, несколько устали от семьи.
Вы хватаетесь за единственную спасительную мысль:
«Черт возьми, пора ехать «в поле»!» Но тут выясняется:
до отъезда нужно свалить уйму всяких дел, начиная с
ремонта дачи и кончая покупкой рыболовных крючков.
Вы развиваете бешеную активность, чтобы уехать в кон-
це апреля, ну хотя бы в первой половине мая. Вы мече-
тесь по городу, на каждый день составляете план, и в
лучшем случае вам удается выполнить его наполовину.
В конце концов, с грехом пополам отправив оборудова-
ние, вырываетесь из города в начале июня и уже в по-
езде вспоминаете, что не успели оставить бухгалтерии
адрес, по которому вам должны высылать зарплату и по-
левое довольствие.
— Дедушка, давай руку, — говорит Оксанка. — Я
тебе помогу.
Мы начинаем спускаться с насыпи, я опираюсь на
трость, стараюсь не нагружать правую ногу, у меня при-
вычный вывих колена, очень неприятная, доложу я вам,
штука.
Вот мы и одолели спуск.
Дорога пролегает по краю пруда, берегом мы дойдем
до плотины, а потом поднимемся к Царицынскому
дворцу.
Оксанка добросовестно выполняет обязанности моего
проводника. Она то и дело останавливается, высвобож-
дает стрелку компаса, и мы безошибочно определяем
направление нашего дальнейшего движения.
Бродить с Оксанкой я люблю. Наверное, потому, что
перед нею не чувствую себя виноватым.
Да, вот уже третий год я не езжу «в поле».
Кстати, жена всю жизнь считает меня фанатиком гид-
рологии; впрочем, не только она.
165
Должен признаться, это не совсем верно. Видимо, с
таким же успехом я мог стать синоптиком или астроно-
мом. Вы понимаете, что я хочу подчеркнуть? По моему
разумению, гидрология не может быть призванием, как,
скажем, живопись или музыка. Просто я с юности обла-
дал комплексом определенных способностей, которым
можно было придать любое направление. Но одно усвоил
я прекрасно: труд должен составлять основное занятие
мужчины, труд — единственный бесценный капитал, и
всякие способности увядают, если не получают развития,
не подкрепляются повседневной работой. Я знал нема-
ло людей, которые были значительно способнее меня,
но в науке остались чем-то вроде состарившихся под-
ростков.
Мы идем по плотине. Вода скатывается с верхнего
бьефа, прохладно журча, и я вижу пульсирующие сереб-
ристые траектории воздушных пузырьков в тех местах,
где поток завихряется, обтекая препятствие.
Между прочим, гидрологию в молодости я выбрал,
по-видимому, из-за своего пристрастия к рыбалке. Вам
доводилось на заре сидеть с удочкой у воды, когда восток
только начинает розоветь, предвещая восход, когда туман
бесшумно тает над лугом, и вокруг такая тишина, что
заставляет вздрогнуть даже шлепнувшаяся с обрывчика
лягушка? Тогда вы поймете, о чем я говорю.
Да, третий полевой сезон я провожу в Москве, и до-
машние считают, что меня это удручает.
К слову сказать, вы не задумывались, отчего мы так
часто не понимаем друг друга? Думаю, причина одна —
наш неистребимый эгоцентризм. Возможно, я не прав, но
это мое личное мнение, а в моем возрасте самое подходя-
щее занятие — расточать свои мнения.
Так вот, вынужденное затворничество меня в общем-
то почти не огорчает. Последнее время я потерял интерес
к перемещениям в пространстве. Позволю себе привести
сравнение, навеянное далеким детством.
166
В горнице родительского дома стоял, как сейчас по-
мню, зеленый окованный сундук. Он был вместилищем
всех ценностей нашей крестьянской семьи. Вещи, кото-
рые хранились в нем, свято оберегались, и длилось это
так долго, что они потеряли в конце концов всякую
практическую ценность. Но я сейчас о другом. По мере
того как шло время, менялась обстановка в доме; сундук
перекочевал в прихожую, потом в чулан, но содержимое
его, по сути дела, осталось неизменным.
Сейчас я похож чем-то на этот старый сундук. Запас
моих жизненных впечатлений почти не пополняется, я
насытился ими. И если в молодости я обогащал интеллект
путешествиями, то сейчас, когда основные законы жизни
мне ясны, я нахожу удовольствие в том, что перетряхи-
ваю содержимое моего сундука. Согласитесь, мало что
изменится, если я буду делать это не на берегу Цари-
цынского пруда, а где-нибудь в Заполярье.
— Дедушка, — теребит меня за руку Оксанка. —
Ты сегодня совсем неразговорчивый.
— Извините, мадемуазель, — говорю я. — О чем вы
желаете говорить со своим собственным дедом?
— Обо всем, — говорит она. — Направление восток.
Привал сделаем у старой сливы.
Ее уловка мне понятна.
— Согласен, привал у сливы, — говорю я.
Мы поднимаемся по откосу, среди пьяного леса (де-
ревья с искривленными стволами, наглядное свидетель-
ство оползневых процессов). Потом пересекаем ручей
и оказываемся на окраине запущенного фруктового
сада.
— Дедушка, сорви сливку, — заговорщически про-
сит Оксанка и виновато улыбается.
— А что говорит по этому поводу бабушка?
— Что сливы с дерева есть нельзя. Они отравлен-
ные.
Я зацепляю клюкой ветку, пригибаю и срываю не-
167
сколько слив. Одну отправляю себе в рот, другие отдаю
Оксанке.
— Они вовсе не отравленные, — радостно шепчет
внучка. — Они человеческие.
Несколько минут мы сидим на жесткой августовской
траве, наблюдаем, как в небе плывут кучевые облака,
по-латыни они называются кумулюс хумилис и всегда
сопутствуют устойчивой ясной погоде.
— Привал окончен, — командует Оксанка. — На-
правление — Царицынский дворец.
Потом мы поднимаемся по мощенной горбатым булыж-
ником дороге; среди жухловатой зелени лип предстает
перед нами Царицынский дворец с его ажурной кирпич-
ной кладкой, белыми колоннами, изящной завершен-
ностью стрельчатых окон.
Мимо полуразвалившейся галереи проходим во двор,
сквозь проемы в стенах я вижу зияющую нежилую пу-
стоту внутренних покоев дворца, представляю, как тор-
жественно лоснился бы вощеный паркет, как светились
бы дорогими гобеленами стены, если бы в свое время
строительство было доведено до конца.
Я напомню вам эту историю.
В тысяча семьсот семьдесят пятом году Екатерина
Вторая поручила известному архитектору Баженову со-
здать в подмосковном Царицыне дворцовый ансамбль в
готическом стиле. Однако Баженов пытался возродить в
Царицыне традиции русского зодчества и создал ансамбль,
занявший значительное место в истории русской архи-
тектуры. Посетив усадьбу в восемьдесят пятом году,
Екатерина, недовольная зодчим, приказала отстранить
его от работы, дворец, почти уже законченный, сломать
и на его месте выстроить новый. Строительство было по-
ручено ученику Баженова Казакову, но, увы, не было
завершено.
Я смотрю, как наверху, на добротной кладке стен, так
и не подведенных под крышу, кустится бузина, и дворец
168
этот представляется мне печальным памятником женской
взбалмошности.
Прошу простить мне не совсем уместную ассоциацию,
но я лично в жизни не встречал более взбалмошной жен-
щины, чем Марина. Однажды она нагрянула ко мне в
Хибины, со многими приключениями добравшись туда
из Крыма (в тот сезон мы работали в разных экспеди-
циях), только для того, чтобы провести со мной один
день, отметить «нашу дату».
С чего у нас все началось?
Мы работали с нею на Каспии, в устье Самура. Один
из рукавов этой строптивой горной реки был по некото-
рым соображениям перекрыт, и на протяжении несколь-
ких километров начался катастрофический размыв мор-
ского берега. Требовалось определить интенсивность этого
процесса и предложить меры по борьбе с ним.
У нас в отряде был моторный баркас, несколько па-
латок, которые мы поставили под деревьями на береговой
террасе, и разнообразное оборудование, необходимое для
выполнения обширного комплекса наблюдений.
Когда я думаю о Марине, мне вспоминаются ее длин-
ные густые волосы цвета спелой пшеницы, как пишут
лирически настроенные авторы, и карие глаза. Для меня
такое сочетание казалось чем-то вроде загадки, каприза
природы, и это, по-видимому, многое определило. Чего
греха таить, наши симпатии к женщине начинаются с
того, что нам импонирует ее внешность. Если уж гово-
рить о Марининых глазах, то примечательным в них
был, пожалуй, даже и не цвет. Как бы вам это объяс-
нить? Когда Марина смеялась или грустила, они, конеч-
но, менялись, но всегда присутствовало в них нечто не-
объяснимое, глубинное. Долго перёбирая сравнения, я
остановился на «речном омуте». Вы испытывали на себе
действие темной глубины воды? Сознаюсь, что не ориги-
нален и вполне сочувствую нашим беллетристам.
Скажу вам по секрету, в тот период моего расположе-
169
ния добивалась одна весьма настойчивая особа. Марину
бесили эти притязания, она совершала много эксцентри-
ческих поступков, и это еще сильнее тянуло меня к ней.
А вообще-то ничто так не привязывает к женщине, как
беспокойная запретная любовь, постоянный страх поте-
рять возлюбленную.
— Дедушка, — говорит Оксанка. — Мы уже в пар-
ке. Посидим в «Миловиде»?
— Как всегда, — отвечаю я.
Мы идем по английскому парку с его светло-зеленым
ворсом травы, могучими кронами лип, разросшихся на
просторе, и от всего этого веет такой стариной, что я
ничуть не удивился бы, увидев на аллее карету, запря-
женную цугом.
Из белокаменной беседки, стоящей над обрывом, мы
любуемся прудом, лесистым островком и противополож-
ным берегом, уже крапленным желтоватыми тонами
осени.
— Поговори со мной, — просит Оксанка.
Я сажусь на скамейку рядом с внучкой и рассказы-
ваю придуманную тут же сказку про трех ежиков, кото-
рые не слушались маму, заблудились в темном лесу и
чуть не опоздали на самолет, отправляющийся в страну
чудес.
Оксанка слушает затаив дыхание и, когда я заканчи-
ваю рассказ, некоторое время сидит молча, находясь под
впечатлением моей назидательной выдумки.
Со временем мы будем, наверное, рассказывать сказ-
ки о непослушных детишках-роботах и электронных вол-
шебниках, и это грустно, ей-богу.
— Дедушка, я не люблю темный лес, — говорит Ок-
санка. — Мне нравится светлый лес.
Дальше мы идем по липовой аллее, пахнущей пре-
лыми листьями. Оксанка размахивает руками и бойко
шлепает сандалиями по утоптанной дорожке.
Простите, о чем я говорил?
170
Да, о Марине.
Мне вспоминается наше купание в Каспии, черная
бесконечность колеблющегося моря, вкрадчивая игра ноч-
ных бликов; я вспоминаю прерывчатые фосфорические
следы, которые вспыхивали в воде с каждым взмахом
руки, и привкус моря на Марининых губах.
Мне казалось, все началось у нас с того ночного купа-
ния, но это, разумеется, не так.
Теперь я многое уже могу объяснить, но, согласитесь,
это смертельно скучно, когда можешь объяснить, почему
тебя влечет к женщине.
Сколько лет было тогда Марине? Постойте, постойте...
Да, двадцать семь, как сейчас нашей Тане.
— Дедушка, — перебивает мои мысли Оксанка. —
Пора делать большой привал. Я проголодалась.
Мы выходим на светлую полянку, окруженную моло-
дым березняком, я опускаю рюкзак на землю, вешаю
свою соломенную шляпу на сучок, и мы распределяем
обязанности: Оксанка будет заниматься «приготовлени-
ем пищи», а я — костром.
Внучка расстилает на земле прозрачную полиэтиле-
новую пленку, ставит на нее термос, разворачивает бу-
терброды с колбасой, поразительно копируя Танины дви-
жения, а я собираю сушняк и развожу маленький ко-
стерок.
Потом мы «делаем шашлыки» — нанизываем на бе-
резовые прутики ломти колбасы и обжариваем. Они под-
румяниваются, жир, капая, кинжальными вспышками
пронизывает огонь.
Нам с Оксанкой нравится отдающая дымком колбаса,
мы аппетитно едим ее и запиваем душистым чаем. Дол-
жен признать, чай Надя заваривает превосходно.
Надя все еще не может простить меня, ее решение
«проучить мужа» затянулось на годы, и это неумно, уве-
ряю вас, ибо человек, поставивший целью жизни месть,
мучает прежде всего самого себя.
171
Теперь прошу вас ответить на один вопрос.
Можно ли человеку иметь сокровенные, затемненные
уголки души, в которые доступ запрещен абсолютно
всем? Я говорю со всей определенностью: это необходи-
мо. У меня нет еще своей четкой теории (чужие для
меня не существуют, потому что они чужие), но я твер-
до убежден в правильности такого предположения.
К сожалению, этого не понимает моя жена. Когда я
вернулся с фронта, ей захотелось целиком раствориться
во мне, жить каждой моей мыслью, каждым движением,
она начала тайком читать мои дневники, переписку,
предупреждать и контролировать каждый шаг. В конце
концов вся эта история с Мариной всплыла, всплыла в
тот момент, когда наша любовь с нею была уже на из-
лете, когда ливень отгрохотал и скатывался с листвы ти-
хими прозрачными каплями.
Печальный парадокс, хотя он и подтверждает истину:
любой ваш поступок, который хотите скрыть, рано или
поздно становится известен другим.
Поверьте: если вас влекут две женщины, если обе
они вам далеко не безразличны (я не имею в виду лег-
ковесных увлечений) — это несчастье.
Было все: и угрызения совести, и отчаянье, и бессон-
ные ночи в табачном дыму, и душеизлияния в обществе
близкого друга...
Мне следовало делать выбор, но время шло, а я плыл
по течению и вместо того, чтобы принять решение, неза-
метно для себя, преодолевая собственное смятение, на-
чинал приспосабливаться к странному своему поло-
жению.
Вы замечали, что самые веские аргументы приходят
в голову после того, как спор уже закончен?
Теперь все это далеко позади, и я догадываюсь, по-
чему вел себя так. Уже тогда я подсознательно чувство-
вал, что все женщины одинаковы. Вы думаете, подвы-
пивший старик хочет вас эпатировать? Ничуть не бы-
172
вало. Я вполне серьезно утверждаю: все женщины —
блондинки и брюнетки, изящные и полнеющие, темпера-
ментные и холодные, покладистые и строптивые, словом,
все женщины одинаковы, все они созданы по одному
принципу, имеют на земле одно предназначение. Возь-
мите такую тривиальную вещь, как пальто. Вы можете
украсить его черно-бурым воротником или каракулевым,
можете вовсе отрезать воротник, можете удлинить полы
до пят или укоротить выше колена, предельно сузить ру-
кава или, напротив, расширить, вы можете видоизменять
вещь так и эдак, но в любом случае это будет пальто,
предназначенное согревать вас.
В чем изначальное назначение женщины? В продле-
нии человеческого рода и сохранении во имя этого се-
мейного очага. Когда семейный очаг оказывается под
угрозой? Когда мужчина отлучается на продолжитель-
ное время. Поэтому для меня глубоко символична сцен-
ка: мужчина отъезжает от своего дома на лихом коне, а
жена, рыдая, цепляется за стремя. Я не думаю, что муж-
чина отбывает с легким сердцем, но ему в этой ситуации
все же легче, ибо назначение мужчины — быть в седле.
Так вот, друзья мои, со временем я обнаружил, что
Марина при всей своей эксцентричности и независимо-
сти суждений так же, как и Надя, вольно или невольно,
виснет у меня на стремени, идет ли речь о длительных
экспедициях, воскресных занятиях в библиотеке или про-
сто холостяцкой встрече с однокашниками, необходимой
иногда всякому мужчине.
Кстати, хочу заметить, в полевой сезон мне обычно
удавалось написать столько, сколько в домашних усло-
виях не написал бы и за два года.
— Пора в обратный путь, — говорит Оксанка. —
Направление — наш дом.
Щечки ее перемазаны копотью и жиром.
— Увидела бы тебя бабушка, — улыбаюсь я и достаю
носовой платок.
173
Мы тщательно затаптываем костер, собираем бумаж-
ки в целлофановый пакет, чтобы после нас ничего не
осталось на дивной этой полянке, и отправляемся в об-
ратный путь.
Двигаясь через ложбины и гряды, мы пересекаем по-
токи холодного и теплого воздуха, это развлекает Ок-
санку, и она весело выкрикивает:
— Холодно, холодно! Горячо, горячо!
Коньяк совсем выветрился из головы, вернувшись до-
мой, я сразу же засяду за работу. Я ведь уже говорил
вам: труд — основа человеческой жизни. Кстати, имен-
но преданностью своему делу можно завоевать располо-
жение женщины.
За исключением моей жены, разумеется. Ибо она
считает, что лучше всех трудится, лучше всех отдыхает
и лучше всех разбирается в людях.
РЫЖИК
— Все-таки что же мы купим? — спрашиваю я
Таню.
Она щелкает зажигалкой, нервно закуривает, пальцы
ее дрожат.
Я откусываю кусочек мускатного ореха, тщатель-
но жую.
Потом прошу ее прикурить для меня сигарету. Я могу,
разумеется, сделать это сам, но мне приятнее, если при-
курит Таня.
Она протягивает мне «Интер» с отпечатком губной
помады на мундштуке.
— Я так сегодня устала от стариков, — вздыхает
она, откидываясь на спинку сиденья. — Всякий раз уез-
жаю от них растерзанная.
— Ты слишком близко принимаешь все к сердцу, —
говорю я. — У меня в отделе тридцать человек, и каж-
дый со своими причудами. Если бы я так переживал за
174
всех — давно бы свихнулся. Представляешь, какой
ущерб для научно-технического прогресса? Надо себя
самовоспитывать.
— Ты забываешь, что это мои родители, — отвечает
она.
— Да посмотри на ситуацию трезво, — убеждаю я.—
Старики, в сущности, нашли для себя своеобразное раз-
влечение. Чего им не хватает? Вполне обеспечены, слава
богу, относительно здоровы, каждый занят любимым де-
лом. Да к тому же еще изводят друг друга, а это верный
признак любви.
— У тебя всегда все просто, — говорит Таня.
— Не просто, а разумно, — уточняю я.
— Останови возле киоска, — просит она. — Купим
Подковырихе цветы.
Я смотрю, как она пересекает тротуар, как с каждым
шагом упруго натягивается на бедрах ее короткая юбка.
Я смотрю, как Таня с озабоченным выражением лица
раскрывает сумочку перед окном киоска, и отчетливо ощу-
щаю, что уже не сержусь на нее за то, что можем опоз-
дать к Подковыровым.
Итак, мы приобрели, кроме букета гвоздик, еще и
коньячный набор, который сильно пошатнул наш семей-
ный бюджет. Мы выезжаем на загородное шоссе, мое
напряжение несколько спадает, все-таки вести машину
после коньяка — немалый риск. Нужно смотреть в оба.
Поэтому, пока я ехал по городу, старался ни о чем не
думать, кроме светофоров и перекрестков; сейчас можно
чуть расслабиться, разумеется, не теряя самоконтроля.
Теперь мне уже ясно, что у Подковыровых мы будем
вовремя.
Еду со скоростью восемьдесят километров в час; чув-
ствую себя спокойно: при такой езде всегда сумею среаги-
ровать на неожиданное препятствие. Я обгоняю обшар-
панные грузовики и развлекаюсь надписями на ку-
зовах: «Не превышай скорость», «Резко не тормози»,
175
«Не уверен — не обгоняй» и тому подобное. Мне прихо-
дит в голову, что все это вполне применимо к нашей
повседневной жизни. По мере того как мы удаляемся от
города, я начинаю испытывать ту взбудораженную при-
поднятость духа, которая всегда предшествует моей
встрече с Анатолием Петровичем.
Я немного тщеславен, как все смертные, и, чего греха
таить, мне лестно, что директор дружит именно со мной,
отдавая предпочтение перед другими сотрудниками. Зи-
мой мы почти каждую субботу выезжаем охотиться в
Калининскую область, да и летом частенько проводим
вместе свободное время.
Дача Подковыровых стоит в старом сосняке, кирпич-
ный коттедж обнесен зеленым заборчиком, сквозь него
виден двор и крохотный огородик, в котором любит ко-
паться директор.
Мы оставляем машину в тени деревьев, я нажимаю
кнопку электрического звонка, и через несколько минут
Анатолий Петрович открывает калитку. Он по-свойски
хлопает меня по плечу крепкой сухощавой рукой, целует
Татьяну, я касаюсь губами полной напудренной щеки
его супруги Аллы и слышу, как Подковыров весело го-
ворит:
— Танюша, вы, как всегда, неотразимы. Хоть на об-
ложку журнала!
Алла Подковырова получает от меня цветы, обни-
мается с Татьяной, обе они радостно охают и ахают,
будто прямо-таки истосковались друг по другу.
По выложенной гравием дорожке мы идем к дому.
Подковыров на ходу достает из кармана джинсов
часы:
— А вы молодцы! Явились с дипломатической точ-
ностью.
— Дал слово — держи, — скромно отвечаю я. —
Слово, как говорится, не воробей.
— Вот именно, — подхватывает Подковыров, легко
176
взбегая по ступеням веранды. — А у нас, бывает, слово
сплошь да рядом считают воробьем!
Он первым начинает заливисто хохотать, и я вижу,
что он искренне радуется нашему приезду.
Анатолий Петрович широким жестом приглашает нас
в дом, и в этот момент я немного завидую: директор
всего на пять лет старше, но фигура у него подтянутая,
и это даже не от спортивных занятий и утренних про-
бежек. Просто в отличие от меня Подковыров не скло-
нен к полноте.
— Может, для начала искупаться? — предлагает
Подковыров. — Я сегодня засиделся над бумагами —
даже на пляже не был.
— Неплохо бы, — соглашаюсь я. — По дороге мы
как раз об этом мечтали с Таней.
В неофициальной обстановке я с Подковыровым на
«ты», но такая форма обращения получается у меня не-
принужденной, когда подвыпью. Поэтому сейчас я строю
фразы, избегая местоимения.
Наши жены скрываются в комнатах.
Они уходят, хихикая и перешептываясь, давая этим
понять, что у них есть свои тайны, недоступные нашему
брату.
Мы с Подковыровым переодеваемся на веранде. Вско-
ре появляются наши дамы. Татьяна в умопомрачитель-
ном «мини-бикини», а Подковырова в закрытом купаль-
нике расцветки пограничного столба.
Мы гуськом шествуем по тропе через сад. Впереди
Татьяна, потом Анатолий Петрович с покрасневшей от
загара спиной, за ним Алла и наконец я. Татьяна шле-
пает резиновыми сланцами, а Подковырова вышагивает
в туфлях на высоком каблуке. Она крупна, пышнотела,
и при ходьбе на бедрах ее проступают ямочки.
Мы спускаемся к озеру, оно в нескольких шагах от
дачи.
Подковыров шумно бросается в воду, барахтается,
177
размашистыми саженками взбивая воду. Таня, как все-
гда, ныряет с головой — что ей прическа, когда речь
идет о купании.
Следом и Подковырова, зайдя до пояса, плавно опу-
скается в воду, вытянув шею.
Я резко отталкиваюсь от обрывчика, как делал это
когда-то в бассейне, тяжеловато лечу над водой и, очу-
тившись в своей стихии, стремительно плыву. В студен-
ческие годы я играл в водное поло за «Буревестник»,
навыки пловца еще остались, и первые пятьдесят метров
я прохожу «кролем» почти с удовольствием. Вдох — выдох,
вдох — выдох, вода шумит в ушах, я плыву и думаю о
том, что Алла наверняка следит за мной.
Ноги и руки у меня работают еще сносно, а дыхание
начинает сдавать. Я намечаю себе проплыть еще два-
дцать пять метров, не сбавляя темпа, и кое-как справ-
ляюсь с этим. Потом перехожу на спокойный брасс и
обнаруживаю, что порядочно отплыл от берега.
Когда я возвращаюсь, Алла уже сидит на пеньке,
кутаясь в широкое махровое полотенце. Моя жена с Под-
ковыровым резвятся на мелководье, брызгаются водой и
хохочут.
Я подплываю вплотную, и Таня шепчет:
— Давай выйдем. Я начинаю замерзать.
Мы возвращаемся на дачу.
Солнце уже совсем низко. На веранде накрыт стол,
и возле него хлопочет сухонькая старушка в белой ко-
сынке — мать Подковырова.
Я чувствую приятную бодрость в теле и прямо-таки
студенческий аппетит.
Шумно рассаживаемся за стол.
Таня готовит бутерброды с икрой — для хозяина и
для меня, а Подковыров тем временем наполняет рюмки.
•— Первый тост, — говорит он, поднимаясь, — за на-
ших милых дам. — И делает легкий поклон в мою сто-
рону: — Надеюсь, что это не только мое мнение.
178
— Горячо одобряю и присоединяюсь, — откликаюсь я.
Прямо передо мной расплывается в улыбке лицо хо-
зяйки.
— И все же позвольте выступить на правах содо-
клада, — говорю я спустя несколько минут. — За хозяй-
ку дома!
— Ах, Костя, Костя... Ну что вы, право, — смущает-
ся Подковырова.
— Не понял, — зычно отзывается Анатолий Петро-
вич. — Не понял, будут ли прения. И если будут — про-
шу слова.
— Говори, Тольчик, — разрешает Подковырова.
— За нашу очаровательную Танюшу, — ласково го-
ворит Подковыров.
У него сильный резковатый баритон, Анатолий Пет-
рович любит выговаривать слова с нажимом, и даже из-
любленное «не понял», произнесенное Подковыровым,
приобретает особый смысл. Порою я невольно повторяю
его интонации. Я вообще замечаю за собой склонность
перенимать чужие интонации.
— Поешь, — тихо говорит Таня и подвигает ко мне
салатницу с крабами.
Она не пьет, лишь делает вид; назад машину при-
дется вести ей, зато я могу теперь выпивать сколько за-
хочу. Иногда это просто необходимо. Для нервной раз-
рядки.
Подковыров, наклонившись к Тане, что-то шепчет ей
на ухо.
— Ай-ай-ай, Анатолий Петрович, — Таня грозит
пальцем и качает головой.
На столе появляется жареная телятина.
Уже наступил вечер, теплый августовский вечер, на
веранде мы сидим при свете торшера, вокруг которого
вьются ночные мотыльки.
— Вы знаете, друзья, что за столом деловых разгово-
ров я не признаю, — говорит Анатолий Петрович. —
179
И все же давайте выпьем за научно-технический про-
гресс, на который мы все работаем.
Я разглядываю бритое, заостренное к подбородку ли-
цо Анатолия Петровича, вспоминаю, каким жестким бы-
вает оно, когда директор отчитывает кого-нибудь за ха-
латность в работе или грубый просчет, и у меня пробуж-
дается робкая уважительность младшего.
Я чувствую, что Подковыров в чем-то значительнее,
выше меня, а уверенный тон директора словно бы под-
черкивает разницу между нами.
Кажется странным и нелепым, что я сижу здесь; со-
стояние мое, столь определенное с утра, начинает двоить-
ся, размываться...
Тем не менее я тоже поддерживаю разговор о науч-
но-техническом прогрессе, а Подковыров в это время под-
носит к Таниной сигарете зажигалку, потом закуривает
сам, поудобнее располагается в кресле и начинает рас-
сказывать об «экономическом чуде» Японии.
Анатолий Петрович побывал даже в Африке и Латин-
ской Америке, но Страна восходящего солнца — излюб-
ленный конек директора.
Он рассказывает об отношении японского рабочего к
своей фирме, о пресловутом чучеле начальника, которое
разрешено бить палками, о скупке иностранных патен-
тов — словом, обо всем, что теперь уже достаточно хо-
рошо всем известно из периодической печати.
Потом Анатолий Петрович уводит меня в свой каби-
нет. При мягком свете настольной лампы мы листаем
привезенные директором из последней поездки красоч-
ные проспекты с описанием японской аппаратуры; начи-
наем разбираться в схемах, поражаясь изяществу техни-
ческих решений, и это поглощает нас целиком, ибо близ-
ко к тем проблемам, которыми занимаемся мы.
По-видимому, мы совсем потеряли представление о
времени, потому что Алла пришла за нами, и лицо ее
было чуточку недовольным.
180
Подковыров вручил мне проспекты, чтобы разобрал-
ся на досуге, и, выходя из кабинета, сказал:
— Информированность — великое дело. В этом пла-
не зарубежные контакты дают многое. Думаю, и ты
вполне созрел для них, Костя.
Я благодарно пожимаю его локоть.
Остаток вечера мы проводим в гостиной, где на низ-
ком столике стоят бутылки с пестрыми этикетками, си-
фон с водой и крохотные бутербродики на лакированном
палехском подносе.
Подковыров включает магнитофон. Чистый и глубо-
кий звук наполняет комнату, начинает клокотать шейк.
Татьяна разувается и вытаскивает меня на середину ков-
ра, чертенок.
Потом мы все четверо танцуем, выпиваем и перебрасы-
ваемся веселыми малозначительными фразами.
Время как бы остановилось, я перестал замечать его,
чувствую только, что плыву с Аллой в блюзе сквозь по-
лумрак гостйной, и ковер мягко подминается под ногами.
Мне приходит мысль, как бы Подковыров чего не поду-
мал, я даже чуть отстраняюсь от Аллы.
Наконец музыка обрывается. Я целую Подковыровой
ручку, и мы выходим на веранду проветриться.
Таня и Подковыров стоят, облокотившись на перила,
и курят. В сумраке мерцают огоньки сигарет.
— Салют, камарадос! — говорю я. — Будем пить и
смеяться как дети!
— Нам пора, Анатолий Петрович, — говорит Татья-
на. — Оксанка оставлена у соседей.
Я ничего не понимаю.
— Разве она не у родителей? — спрашивает Подко-
вырова.
— Родители уехали в Загорск. Я страшно волнуюсь.
Это какая-то чертовщина. Я пытаюсь возразить жене,
но чувствую, что ничего не выходит. Татьяна почти под-
талкивает меня к машине. Да, характер у нее мамочкин,
181
ничего не скажешь! Я начинаю злиться, но тем не менее
дружески обнимаюсь с Анатолием, желаю доброй ночи
Алле, целую ее в щеку чуть дольше обычного, благодарю
хозяев за вечер, выражаю надежду, что он не последний,
и так далее, но на Татьяну я зол.
Машина резко берет с места, и мы мчимся по темной
аллее. Я закуриваю, неожиданно вспоминаю о намеке
Подковырова о моей заграничной поездке, и у меня не
возникает сомнений, что директор включил меня в со-
став институтской зарубежной делегации.
— Зачем ты устроила эту комедию? — спрашиваю
я Татьяну.
Она молчит.
ТАНЯ
Я не хочу отвечать, потому что он толстокожий слон,
ничего не понимает, потому что Рыжик пьян, а в таком
случае разговаривать с ним бессмысленно.
Я раздражена, веду машину рискованно, надо успо-
коиться и сбавить скорость. Открываю боковое стекло до
отказа, ветер вихрится и треплет мои волосы.
Вот и перекресток. Останавливаюсь, пропускаю огром-
ный серебристый рефрижератор. Ну и носятся эти «даль-
нобойщики». На трассе с ними лучше не встречаться.
Впрочем, их можно понять. Они спешат, а когда человек
спешит, ему все нипочем.
Рыжик, внезапно угомонившись, мурлычет блюз, горе
луковое. Пиджак его расстегнут, ослабленный галстук
съехал на сторону.
Надо вам сказать, Рыжик вообще-то всегда опрятеп,
но повышенного интереса к одежде у него нет, и это мне
нравится. Я не доверяю мужчинам, которые уделяют
чрезмерное внимание своей внешности.
Взять хотя бы Подковырова.
Знаете, как он был одет, когда открывал нам калит-
182
ку? Джинсы фирмы «Луи» с изображением ковбоя на
кожаной нашивке, голубые вельветовые туфли и голубая
японская сорочка с белой прострочкой. Ворот сорочки
был расстегнут, джинсы держались на бедрах, и во всем
этом была такая нарочитость, что я сразу подумала:
Подковыров, наверное, перед зеркалом «отрабатывал»
пикантную небрежность своего наряда.
Едва мы зашли во двор, Подковыров окружил меня
вниманием, не отходил ни на шаг, был сплошная любез-
ность. А когда шли к особняку, ловко щелкнул крышкой
золотых часов и сказал про нашу дипломатическую точ-
ность, но, уверяю вас, для него главным был сам
жест.
Подковыриха, как всегда, разыгрывала роль радушной
хозяйки и беспощадно эксплуатировала свою улыбку.
Да что там говорить, вечер был просто ужасный, не
знаю, как я выдержала.
Настроение испортилось у меня после купания, а вер-
нее, во время купания.
Вообще-то воду я очень люблю, не представляю, что
за удовольствие купаться как Подковыриха. Мне нра-
вится нырять, особенно в жаркую погоду, когда прогре-
тая на поверхности вода почти не освежает; у дна зна-
чительно прохладнее, иногда удается даже ощутить зно-
бящий холод родника, это очень бодрит, и хорошо бы-
вает всплывать наверх, в тепло. Я люблю, когда Рыжик
рядом, люблю играть с ним в воде, люблю, когда он но-
сит меня на руках и целует в мокрые губы. Он очень
ласковый, мой Рыжик.
Но на этот раз он оставил меня, уплыл на середину
озера, и произошло то, чего я опасалась: Подковыриха
вскоре вышла на берег, а ее разбитной супруг начал уви-
ваться возле меня. Сперва он просто плыл рядом, посте-
пенно приближаясь, потом словно бы невзначай дотро-
нулся рукой. Мне было противно, однако, согласитесь,
резко поступить я не могла, к тому же и Подковыриха
183
сидела неподалеку. Тогда я прикинулась дурочкой, стала
брызгать в директора, крича:
— Анатолий Петрович! Не ныряйте, ради бога!
Я ужасно боюсь!
Откровенно говоря, я могла бы просто утопить его,
потому что я женщина сильная, а Подковыров моз-
гляк. Слава богу, вернулся Рыжик, и мы вышли на
берег.
Когда мы вернулись на дачу, Подковыриха минут
тридцать занималась косметикой, а я лишь подсушила во-
лосы и накрасила ресницы.
Хозяйка дома для пущего эффекта нацепила сережки
с бриллиантиками и облачилась в желтый кримпленовый
костюм, в общем изобразила из себя «ясное солнышко».
Она люби г светлые тона, не понимая, что это ее еще
больше полнит.
Подковыриха закончила институт торговли, работает
то ли в тресте, то ли в управлении, во всяком случае,
дома не переводится икра и красная рыба. В такой си-
туации трудно соблюдать фигуру, хотя и устраиваются
разгрузочные дни.
Ужинали на свежем воздухе, и, должна признаться,
веранда у Подковыровых мне очень нравится. Она не
застеклена, увита зеленью — не то хмелем, не то диким
виноградом, видно озеро, проблескивающее под обрывом,
и явственно пахнет хвоей.
Мужчины галантно «ухаживали» за нами. Но когда
Подковыров шепнул мне: «Для вас, Танечка, готов соб-
ственное сердце положить на тарелочку», — я, откро-
венно говоря, просто опешила, не знала, как себя вести.
И потом я была слишком стеснена обстановкой, чтобы
отбрить его. Но твердо решила для себя: этот мой визит
к Подковыровым — последний.
Потом Анатолий Петрович стал говорить о научно-
техническом прогрессе своим уверенным директорским
тоном, красовался перед нами независимостью своих суж-
184
дений, и мне смешно было смотреть, как он разыгрывает
из себя «руководителя нового типа».
Рыжик, поддерживая директора, разразился несколь-
кими тирадами, и в голосе его проскальзывали подковы-
ровские нотки, и сам себе он казался деловым до умиле-
ния. Мой толстокожий слон. Я-то прекрасно знаю, вовсе
он не деловой. Рыжик добряк и чувствительный человек,
просто в обществе Подковырова настраивает себя на опре-
деленный лад.
Когда Анатолий Петрович рассказывал о Японии,
Рыжик успел уже изрядно «нагрузиться». Кажется, Под-
ковыров тоже понял это и вскоре утащил его к себе в
кабинет.
Я немного развеселилась, когда танцевала с Рыжи-
ком шейк, танцевать босиком очень здорово, и в этом есть
что-то первобытное.
Потом меня пригласил Анатолий Петрович, магнито-
фонная пленка, как назло, не кончалась, блюзы тянулись,
как резиновые, и я просто изнывала в подковыровских
объятиях.
Он увлек меня на веранду, в гостиной ему, видите ли,
душно. На свежем воздухе действительно было прохлад-
нее, но мне-то от этого не легче, согласитесь. Анатолий
Петрович вел себя не навязчиво, но в нашем уединении
было все же что-то нехорошее. Танцуя, я держала спину
напряженно и злилась на Рыжика, который как ни в
чем не бывало развлекал Подковыриху.
Пленка, слава богу, кончилась.
Подковыров поспешно, нервно закурил, и я тоже за-
курила, чтобы разрядить обстановку.
Мы стояли, облокотившись о перила веранды, и я
чувствовала, что сейчас Анатолий Петрович начнет свои
признания, они уже висели в воздухе, я лихорадочно со-
ображала, как все это предотвратить, и тут — о ра-
дость! — мой толстокожий слон появляется в сопровож-
дении Подковырихи.
185
Рыжик начал молоть какую-то чепуху, он был уже
«хорош», а в таких случаях церемониться с ним нечего.
Я на ходу придумала историю про Оксанку и, не дав
опомниться хозяевам, затолкала Рыжика в машину.
Теперь вы знаете, в чем дело.
Я притормаживаю возле нашего дома, ставлю машину
во дворе на обычном месте, и мы с мужем поднимаемся
в лифте на пятый этаж.
В прихожей Рыжик сразу стаскивает с себя костюм,
швыряет как попало на вешалку, потом умывается и ва-
лится в постель.
У меня одно желание — поскорее принять душ. Я то-
ропливо раздеваюсь и становлюсь под тугие, приятно ще-
кочущие струи горячей воды.
Потом чищу зубы, события сегодняшнего дня все еще
не выветрились из головы, и вот неожиданно, в тот мо-
мент, когда я укладываю зубную щетку в футляр, меня,
как бы это точнее выразиться, пронизывает, пронизывает
насквозь, как яркая вспышка, мысль, от которой я хо-
лодею.
Мне начинает казаться, что Рыжик умышленно по-
зволяет Подковырову ухаживать за мной. Я принимаюсь
анализировать поступки мужа с этой позиции и, к ужасу
своему, обнаруживаю, что они укладываются в мою вер-
сию, как кирпичи в сгену.
Становится жутко, горло сжимается, нечем дышать,
я накидываю халат и бегу в спальню.
Рыжик дремлет при свете ночника. Я бросаюсь к не-
му, рыдаю, жалкая и обманутая, тормошу Рыжика и умо-
ляю сквозь слезы, которые душат меня:
— Рыжик, миленький мой, хороший... Не предавай
меня... Прошу... заклинаю, никогда не предавай меня...
слышишь?..
Он недоуменно хлопает глазами, и я вижу, что ошиб-
лась, он не смог бы пойти на такое никогда-никогда в
жизни. И я чувствую себя счастливой.
186
ОКСАНКА
Бабушка не разрешает мне уходить далеко от дома,
потому что там пустырь и растет бурьян, а бабушка лю-
бит, когда везде чисто и гиеги... гиегинично. Она так го-
ворит, моя бабушка. Я всегда стараюсь ее слушаться,
и дедушку, и папу с мамой. И когда я их слушаюсь,
они меня любят и покупают красивые игрушки. Разных
куколок и что я захочу.
Но мне очень хочется пойти туда, где растет бурьян,
я поглядываю на бабушкины окна и тихонько-тихонько,
на цыпочках ухожу со двора, я ухожу на пустырь, чтобы
навестить своих кракунчиков. Я никогда их не видела,
но знаю, они зелененькие, малюсенькие и очень добрые.
Они прячутся в траве, их не разглядеть, но они там пря-
чутся, потому что как только я подхожу — начинают
скрипеть на своих скрипочках: «кра-кра-кра...» Их легко
вспугнуть и обидеть, поэтому я не захожу в бурьян, я
стою с краешку и слушаю, как играют добрые кракун-
чики.
Солнышко уже садится, оно красное, наступает ве-
чер, меня будут укладывать спать, а мне иногда вовсе
не хочется спать, и тогда я очень жалею, что я малень-
кая и все мне приказывают. Мне надоело быть малень-
кой, хочу быть как мама.
Кракунчики играют для меня, это они прощаются,
ведь скоро будет совсем уже ночь.
— Оксанка! — кричит бабушка с лоджии. — Марш
домой!
Я вздрагиваю и быстро-быстро бегу во двор, а на-
встречу мне бежит моя мама, потому что они с папой
уже приехали за мной на машине.
Я прыгаю к мамочке на руки, она целует меня, и от
нее вкусно пахнет, от моей мамочки, и я очень по ней
соскучилась.
Потом мы едем домой, уже совсем темно, фонари го-
187
рят, и я сижу у мамы на коленях, а папа ведет машину.
Он лучше всех водит машину и знает каждую-каждую
улицу в Москве.
Я очень люблю ездить на машине, и мне нравится си-
деть у мамы на коленях.
— Мама, — говорю я. — Когда я вырасту, то подарю
вам с папой кракунчика. И бабушке с дедушкой. И всем-
всем...
Мама вздыхает и гладит меня по голове.
СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие. Григорий Бакланов................ 3
РАССКАЗЫ
В степи ...................................... 7
Сеньор ди Вижейро............................ 20
Яша-дурачок.................................. 30
Синьков и Файзуханов ........................ 39
Свадьба...................................... 45
Розовый фламинго............................  52
Браконьеры................................... 58
В санатории.................................. 65
Один......................................... 73
Рассказ Цуцыка............................... 87
ПОВЕСТИ
Внезапный солнца луч........................ 109
Монологи....................................141
Просецкий Э. П.
П82 Первое преодоление. Рассказы и повести. М.,
«Молодая гвардия», 1975.
192 с.
Герои рассказов и повестей Э. Просецкого — изыскате-
ли, рыбаки, представители рабочего класса и интеллиген-
ции. Большинство из них молоды, находятся в самом нача-
ле самостоятельного пути, когда особенно важное значение
имеют нравственные ориентиры, понятие о долге, осознание
своего места в обществе.
Произведения Э. Просецкого осуждают карьеризм, душев-
ную черствость и стяжательство, защищают высокую мораль
советского человека — строителя нового общества.
Р2
70302—246
П 078(02)-75 Б3 62 010 75
Эдуард Павлович Просецкий
ПЕРВОЕ ПРЕОДОЛЕНИЕ. Рассказы и повести
Редактор Н. Лагранж
Художник А. Куликов
Художественный редактор Н. Печникова
Технический редактор И. Соленов
Корректоры: В. Назарова, 3. Федорова
Сдано в набор 22/V 1975 г. Подписано к печати 9/IX 1975 г.
А08227. Формат 70X108V32. Бумага № 1. Печ. л. 6 (усл. 8,4).
Уч.-изд. л. 8,4. Тираж 65 000 экз. Цена 28 коп. Б. 3. 1975 г.
№ 62 п. 010. Заказ 911.
Типография издательства ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия».
Адрес издательства и типографии: 103030, Москва, К-30, Су-
щевская, 21,
В редакции современной советской прозы изда-
тельства «Молодая гвардия» по серии «Молодые пи-
сатели» в 1974—1975 гг. вышли книги:
Виктор Белоусов. Почта дальних дней, 384 стр.,
цена 53 коп.
Юрий Баранов. Глубинная вахта, 160 стр., цена
23 коп.
Юрий Бородкин. Кологривский волок, 304 стр.,
цена 44 коп.
Алексей Гогу а. Вкус воды, 272 стр., цена
38 коп.
Дукенбай Досжанов. Трудный шаг, 336 стр.,
цена 47 коп.
Леонид Дядюченко. Скарабей, 160 стр., цена
23 коп.
Тиркиш Джумагельдиев. Земля помнит все,
336 стр., цена 45 коп.
Максуд Ибрагимбеков. Незнакомая песня,
272 стр., цена 40 коп.
Абиш Кекильбаев. Баллады степей, 272 стр., це-
на 36 коп.
Владимир Кривцов. Шумят, шумят дубы...
288 стр., цена 56 коп.
Вениамин Колы халов. У подножия солнца,
304 стр., цена 57 коп.
Анатолий Колисниченко. Далекий голос ку-
кушки, 256 стр., цена 34 коп.
Грант Матевосян. Хлеб и слово, 336 стр., цена
74 коп.
19!
Ходжанепес Меляев. Пламя, 192 стр., цена
27 коп.
Владимир Портнов. Дорога к себе, 224 стр.,
цена 32 коп.
Николай Рыжих. Ванька Проскурин, 224 стр., це-
на 52 коп.
Станислав Романовский. Вятские — люди
хватские, 272 стр., цена 52 коп.
Сатимжан Санбаев. Дорога только одна,
432 стр., цена 72 коп.
«Молодые о молодых». Сборник, 352 стр., цена 66 коп.
«КамАЗ». Сборник, 168 стр., цена 54 коп.
Алексей Чупров. Сергей Сметанин, 304 стр., цена
44 коп.
28 коп.