ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ
СОЧИНЕНІЙ
ТОМЪ
№ 4,
КНИГА
[•гзплагноь приложеніе і:ъ-,;НИЗБ“ 1913 гл
1°
□
Изданіе Т-ва А. Ф. МАнНСЪ, СПБ., ул. Гоголя, 22
Идя навстрѣчу возрастающему интересу русскихъ читателей къ скандинавской ли-
тературѣ, Т-во А. Ф. Марксъ, при сотрудничествѣ А. и П. Ганзенъ извѣстныхъ
персводчиковъ-популяризаторовъ сѣверныхъ писателей,—предприняло изданіе ряда
сборниковъ, составлен. изъ произведеній датскихъ, норвежскихъ и шведскихъ
писателей подъ общимъ названіемъ
□I
□
□
□
□
□
□
□
Ежегодно предполагается выпускать по нѣскольку сборниковъ, объемомъ
около 20 листовъ.
ВЫШЛИ ИЗЪ ПЕЧАТИ И ПОСТУПИЛИ ВЪ ПРОДАЖУ:
„НАШЕ ЦАРСТВО»'. Содержаніе:
□
□
□
□
□
□
□
□
□
о
□
□
□
□
□
1)	   _-------------- ----д—Ий
„Наше царство'». Романъ въ 3-хъ ч.
Іогана Бойера. „Дѣвочка4*. Повѣсть
Каринъ Михаэлисъ. „Любовь —все"
(„Атог—оиіпіа“). Пьеса въ 3-хъ д. и 5 кре-
тинахъ Яльмара Сёдербѳрга. 2-»
изданіе.	і \ X ‘
2)	„ЛЕДНИКЪ". СодержініеХ „Мо\
первый успѣхъ". Авто-біогр. диеркъ
Эдварда Грига. „Ледникъ". МЛы о
ледниковомъ періодѣ и первомъ чело-
вѣкѣ Іоганнеса В. Іенсена. „Сила
вѣры". Пьеса въ 5 дѣйствіяхъ Іогана
Бойера. Разсказы Пера Гальстрёма:
„Левъ", „Тайная идиллія»» и „Со-
колъ". 2-е изданіе.
3)	„ДИКІЙ ЛѢСЪ". Содержаніе: „Когда
цвѣтетъ молодое вино". Ком.въЗ-хъ д.
Бьёрнстьернѳ -’Бьёрнсона. „Дикій
лѣсъ". Романъ К. Г. Оссіана Ниль-
сона.
4)	„ЦАРСТВЕННЫЙ ГОСТЬ". Содер-
жаніе: „Царственный гость". Разсказъ
Генрика Понтоппидана. Переводъ съ
датскаго. Изъ „Гиммерландскихъ раз-
сказовъ'» Іоганнеса В. Іенсена. Уомб-
вель, Золотоискатель, Андреасъ Олуфсенъ,
Іенсъ. Переводъ съ датскаго. „Обыва-
тельское благочестіе". Разсказы I. Ан-
кера Ларсена: Мое, Сила, Деревенская
Магдалина, Кандидатъ. Переводъ съ дат-
скаго. „Глазами любви". Пьеса въ 4-хъ
дѣйств. Іогана Бойера. Разрѣшенный
авторомъ перев. съ рукописи, съ норвеж-
скаго.
5)	„НА ВЫСОТАХЪ". Содержаніе: Фру
Марія Сикъ. „На высотахъ". Повѣсть.
Переводъ съ датскаго. Гансъ Э. Кинкъ.
Изъ сборниковъ разсказовъ „Люди и
маски" и „Агонія любви": „Жалоба
плоти", „Аѵѳ Магіа", „Кровь забро-
дила", „Іенсъ Бекъ и три первыхъ
его паціента", „Конекъ", „Бѣленькая
барынька»'. Перев. съ норвежскаго.
Перъ Гальстрёмъ. Разсказы: Вечер-
няя гроза, Молчаливые, Фока. Драма-
легенда „Агасѳеръ". Перев. со швед-
скаго.
6)	„ПРЕДЪ ЛИЦОМЪ СМЕРТИ". Со-
держаніе: „Михаилъ". Драма въ 4-хъ
дѣйств. Тора Гѳдберга. „Фру Марта
Оуліе". Повѣсть Сигридъ Ундсетъ.
„Іпіегтеххо" и „Изъ новыхъ миѳовъ".
Разсказы Іоганнеса В. Іенсена: „До-
лоресъ" и „Исчезнувшіе лѣса", „Ка-
□
Цѣна каждаго сборника 1 р. 25 к., съ перес. 1 р. 50 к.
Цѣна двѣнадцати сборникамъ ..Фіордовъ** 15 р., съ перес. 16 р. 25 н.
нарейка" и „Мистеръ Пинкѳльсъ",—
„Предъ литомъ смерти". Повѣсть
Іоганнеса Иовгенсена.
7)	„ОПАСНЫЙ ВОЗРАСТЪ". Содержа-
ніе; Вернеръ фонъ - Гейденстамъ.
„Георгій Побѣдоносецъ и драконъ".
Разсказы: Георгій Побѣдоносецъ и драконъ.
Братья. Прорицатель. Пришествіе бога. Пе-
реводъ со шведскаго. — Каринъ Миха-
элисъ. „Опасный возрастъ". Письма
и листки изъ дневника. Переводъ съ
датскаго.—Эдгардъ Гойеръ. „Дебютъ
Венеры". Комедія въ четырехъ дѣй-
ствіяхъ. Переводъ съ датскаго.
8)	„НАТЯНУТЫЯ СТРУНЫ". Содержа-
ніе: Людвигъ Нордстрёмъ. „Обыва-
тели". Разсказы. — Свенъ Ланге.
„Эстетъ". „Послѣдняя встрѣча".
Этюды.—Каринъ Михаэлисъ. „Романъ
маленькой женщины". Повѣсть. —
Нильсъ Коллеттъ Фогтъ. „Натяну-
тыя струны". Драма въ 3-хъ дѣйств.
9)	„ДИТЯ ВѢКА". Содержаніе: „Бѣсъ-
баба" (Линделннъ). Комедія-сказка въ 4
дѣйств. Іонаса-Ли. Перев. съ норвеж-
скаго. — „Дитя вѣка". Повѣсть Элина
Вэгнѳра. Перев. со шаедск,—Изъ Гим-
мерландскихъ разсказовъ Іоганнеса
В. Іенсена: 1) Точильщикъ Айесъ.
2. Вооль. 3. Пасторъ Іесперъ. 4. Анѳ и
Буренка. 5. Старая барышня.
10)	„ТОРЖЕСТВО ЖИЗНИ-. Содержа-
ніе: Яковъ Буль. „Торжество жизни"
Романъ.—Гельге Роде. „Два графа".
Драма.
11)	„У МОРЯ". Содержаніе: „У моря".
Романъ Альвильды Прюдцъ. Переводъ
съ норвежскаго—„Трагедія власти".
Драма въ 4 дѣйствіяхъ Каренъ Брам-
сонъ. Переводъ съ датскаго.
12)	„ЖЕЛТАЯ СМЕРТЬ-. Содержаніе:
М. Гольдшмидтъ. „Разсказы изъ быта
датскихъ евреевъ": „Масеръ". „Леви
И Ибальдъ". „Соловэйчикъ". Переводъ
съ датскаго. Гѳльге Роде. „Желтая
смерть". (Морбусъ Теллерманъ). Драма
въ 5 дѣйств. Перев. съ датскаго. Люд-
вигъ Нордстрёмъ. „Господа наслѣд-
ники". Разск. (изъ сборн. „Господа"):
„Канъ барчукъ открылъ холопскую
ненависть", „Молодой хозяинъ Обор-
да", „Одинокій", „Нево", „Кали-
банъ". Переводъ со шведскаго. Эйлертъ
Бьёрке. „Замокъ розъ". Новелла (изъ
сборника „Вольныя ( птицы"). Переводъ
съ норвежскаго.
□
□
□
□
□
□
□
□
□
□
□
□
□
□
□
□
□
□


ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ
В.В.ВЕРЕСАЕВА
СЪ ПОРТРЕТОМЪ АВТОРА /(2/- '/-
\|Ѵ \\А
ТОМ Ь ВТОРОЙ
©
ИЗДАНІЕ Т-вл А. Ф. МАРКСЪ въ С.-ПЕТЕРБУРГЪ. 1913.
Приложеніе къ журналу „Нива* на 1913 г.

ф
Артистическое заведеніе Т-ва А Ф. Марксъ, Измайл. просп, № 29.


2011123826
ВЪ СТЕПИ.
г.
Пассажирскій поѣздъ остановился у маленькой стеяной втанціи.
Солнце жгло, было жарко и душно. Немногочисленные пасса-
жиры вяло переговаривались или дремалщ закутавъ головы
отъ мухъ.
Дали второй звонокъ
Подъ окнами вагоновъ, на сторонѣ, противоположной станціи,
медленно прошли по шпаламъ два загорѣлыхъ мужика. Одинъ
изъ нихъ, съ большою, лохматою головою, несъ за спиною
холщевый узелъ, а на плечѣ держалъ косье съ привязанной
къ нему косой; другой мужикъ, громаднаго роста и широко-
плечій, хромалъ на лѣвую ногу; у него не было ни узла
ни косы, и черезъ плечо былъ перекинутъ только дырявый
зипунъ.
Мужики шли вороватою походкою, исподлобья посматривали
на поѣздъ и словно хоронились отъ кого-то. Вдругъ хромой
мужикъ остановился, быстро оглядѣлся по сторонамъ и полѣзъ
по ступенькамъ на площадку вагона. Слѣдомъ за нимъ хо-
тѣлъ лѣзть и его спутникъ. Онъ уже ухватился за столбъ
перилъ, но въ это время изъ окна вагона выглянулъ кондук-
торъ. Лохматый мужикъ крякнулъ, поправилъ узелъ за плечами
и пошелъ вдоль поЬзда. Кондукторъ слѣдилъ за нимъ при-
стальнымъ взглядомъ.
Мужикъ шелъ но шпаламъ все дальше и уже оставилъ за
собою послѣдній вагонъ. Раздался третій звонокъ, поѣздъ тро-
нулся. Вдругъ мужикъ быстро повернулся, встряхнулъ узломъ
и бросился догонять поѣздъ.
— Я-а тебѣ! Я-а тебѣ!—угрожающе крикнулъ кондукторъ,
высунувшись изъ окна и грозя пальнемъ.
Поѣздъ все прибавляли ходу. Мужикъ, ожесточенно нахму-
1*
— 4 —
рившисьи не глядя на кондуктора, продолжалъ бѣжать, вски-
дывая въ стороны худыя, стянутыя въ онучи ноги. Изъ оконъ
выглядывали пассажиры.
— Ну, ну, землячокъ!.. Ну!.. Эхъ, не догонитъ!—волновался
парень въ сѣрой блузѣ.
— Не догонитъ!
— Куда ужъ догнать! Не догонитъ теперь!
— Догонитъ, ей-Богу, догонитъ!—крикнулъ парень;- Ну, ну,
землякъ! А-а, те-те-те!..
Мужикъ добѣжалъ до задняго вагона и, цѣпляясь за Перила,
вскочилъ на ступеньку; узелъ Потянулъ его назадъ,—мужики
Взмахнулъ рукою и чуть не сорвался, но устоялъ.
Кондукторъ бросился на Площадку. Пассажирамъ не было
его видно. Они видѣли только, какъ мужикъ, стоя на ниж-
ней ступенькѣ, что-то говорилъ, угрюмо глядя внизъ; потомъ
махнулъ рукою й спрыгнулъ обратно съ быстро шедшаго
Поѣзда.
Въ вагонъ вошелъ хромой мужикъ, ускользнувшій отъ глазъ
кондуктора. Онъ высунулся изъ окна и долго смотрѣлъ назадъ,
гдѣ въ пыли, поднятой поѣздомъ, исчезалъ его товарищъ.
— Землякъ, что ли, будетъ тебѣ?—сочувственно спросилъ
парень въ блузѣ.
Мужикъ ничего не отвѣтилъ и сѣлъ.
Въ дыры его грязной холщевой рубахи глядѣло бронзовое
тѣло, лицо было почти черное оіъ загара. Огромный и обо-
рванный, съ обмотанною тряпками ногою, онъ блестѣлъ бѣлками
злыхъ глазъ и исподлобья поглядывалъ вокругъ. Парень под-
сѣлъ къ нему съ разговоромъ. Мужикъ порывисто всталъ и,
не отвѣчая, высунулся изъ окна.
Вошелъ молодой кондукторъ въ бѣломъ кителѣ.
— Господа, кто съ К-ва садился, билеты позвольте!.. Билетъ
твой!—вдругъ быстро обратился онъ къ хромому мужику.
— Нѣту билета.
Кондукторъ молча развелъ руками.
— Ну вотъ, чтб ты тутъ съ ними будешь дѣлать?.. Господа!
Да вѣдь невозможно!—усталымъ, усовѣщивающимъ голосомъ
заговорилъ онъ.—Вѣдь мы подначальные люди, мы не можемъ
даромъ народъ возить! Съ насъ за это взыскиваютъ... Какъ
остановка будетъ, пожалуйста, слѣзай! Честью тебя прошу!
Для поѣздной прислуги стояло тяжелое время. Изъ «Россіи»
нахлынули въ степь безчисленныя массы косарей. Между тѣмъ
солнце выжгло траву, сѣнокосъ на всемъ протяженіи степи
не состоялся. Отощавшіе и обносившіеся косари скитались
по выжженной степи, плелись по безконечнымъ тропинкамъ
вдоль полотна дороги. Одни возвращались назадъ, другіе шли
дальше, на Черноморье и Кубань. Они потеряли всякій страхъ:
стоило кондукторамъ зазѣваться, и въ поѣздѣ немедленно ока-
зывалось нѣсколько десятковъ безбилетныхъ «зайцевъ». Прак-
тика давно уже выработала такой образъ дѣйствій: кондукторы
зорко слѣдятъ на станціяхъ за приближающимся косаремъ и энер-
гично отражаютъ его попытки проникнуть въ поѣздъ; но, разъ
онъ ужъ очутился въ вагонѣ, на него машутъ рукою и, безъ
всякихъ тасканій къ начальству, просто высаживаютъ на слѣ-
дующей станціи: все равно, взятки съ него гладки.
Поѣздъ далъ свистокъ и началъ замедлять ходъ. Хромой
косарь поспѣшно всталъ, захватилъ свой зипунъ и перешелъ
въ сосѣдній вагонъ; тамъ онъ сѣлъ на лавочку за дверью.
Поѣздъ остановился.
Черезъ вагонъ прошелъ кондукторъ и увидѣлъ косаря.
— Ты не сошелъ?!—изумился кондукторъ.
Косарь поднялся.
— Да куда же я пойду? У меня ноги больныя! - ожесто-
ченно воскликнулъ онъ, глядя на кондуктора, какъ затра-
вленный волкъ.
— Ах-хъ ты, Господи!..—Кондукторъ замолчалъ и огляды-
валъ его съ ногъ до головы.—Я тебѣ говорилъ, какъ человѣку,
а теперь чтб же? Я долженъ бить тебя по шеѣ!
— Смилуйтесь, господинъ кондукторъ!
— Ступай ты, ради Бога! Пойми, мы не можемъ даромъ
возить народъ... Вѣдь вотъ человѣкъ!
Онъ взялъ косаря за рукавъ, вывелъ на площадку и заста-
вилъ слѣзть.
Залихватски закатился кондукторскій свистокъ, ему въ
отвѣтъ рявкнулъ паровозъ, далеко впереди пискнулъ рожокъ
сгрѣлочника, поѣздъ дрогнулъ и двинулся.
II.
Па станціи стихло.
Косарь напился изъ кадушки теплой воды и пошелъ въ
степь: около линіи нечего было разсчитывать ни на работу
ни на милостыню. Дорога вилась вдаль слабыми, лѣнивыми
извивами. Кругомъ до самаго горизонта тянулась степь и
степь, — ровная, неподвижная, залитая горячимъ солнцемъ.
Трава была мелкая и рѣдкая, повсюду сѣрѣли большія плѣ-
шины голой, выжженной солнцемъ земли. Вѣтеръ слабо дулъ
съ запада, шелестя травой; съ вѣтромъ несся издалека тонкій,
нѣжный запахъ свѣжаго сѣна, но запахъ шелъ не отъ рядовъ
— 6 —
и копенъ, а отъ травы, на корню сохшей подъ жгучимъ
солнцемъ.
Косарь шелъ, хромая, и тяжело опирался на палку. Солнце .
било въ лицо, во рту пересохло, на зубахъ скрипѣла пыль;
въ груди какъ будто злобно запеклось что-то тяжелое и горячее.
Шелъ часъ, другой, третій... Дорогѣ не было конца, въ сто-
роны тянулась та же сѣрая, безлюдная степь. А на горизонтѣ
слабо зеленѣли густые лѣса, блестѣла вода; дунетъ вѣтеръ,—
призрачные лѣса колеблются и таютъ въ воздухѣ, вода исче-
заетъ.
Около дороги, на рубежѣ, стояла каменная баба. Косарь
сѣлъ къ ея подножію. Въ ушахъ звенѣло и со звономъ про-
ходило по головѣ, въ глазахъ мутилось отъ жары и голода.
Вольная ступня ныла, п тупая боль ползла отъ нея черезъ
колѣно въ пахъ.
Вокругъ было просторно и пусто. Только далеко на дорогѣ
чернѣла фигура идущаго человѣка. Въ блещущей синевѣ неба
парилъ коршунъ, потревоженные овражки перекликались между
собою изъ-подъ земли отрывочнымъ, звенящимъ свистомъ.
Каменная баба въ колпакѣ,—сѣрая, поросшая зеленоватымъ
мохомъ,—сгорбившись, смотрѣла въ степь съ злымъ, какъ
будто живымъ лицомъ; нижняя часть лица была пухлая и
обрюзгшая, руками она держалась за животъ, и казалось, что
она кисло морщилась отъ боли въ пустомъ желудкѣ. Косарь
охватилъ руками колѣни и застылъ, глядя вдаль воспален-
ными, красными глазами.
— Цс-сыкъ! Цс-сыкъ! Цс-сыкъ!—явственно звучало вокругъ,
какъ будто десятки косъ дружно рѣзали густую, сочную траву.
По небу молніей проносились невидапо-громадныя, черныя птицы,
и путникъ съ трудомъ соображалъ, что это—вьющіяся вокругъ
его головы мухи. Надъ горизонтомъ по небу стали протяги-
ваться густо переплетающіяся, движущіяся вѣтви, вдали по-
тянулись гуськомъ косари въ красныхъ рубахахъ; они шли
одинъ за другимъ, съ закинутыми на плечи косами, и имъ
не было конца. Все ѳто былъ обманъ, и путникъ зналъ это:
за время скитаній по степи ему не разъ уже, особенно по
вечерамъ, мерещились странныя вещи. И ему казалось,—ему
стало бы легче, если бы не шли вдали косари, если бы не
мелькали по небу черныя птицы и не звучали невидимыя
косы, рѣжущія невидимую траву...
Косарь вздрогнулъ и поднялъ голову. На дорогѣ стоялъ
невысокій человѣкъ въ нанковомъ подрясникѣ и смотрѣлъ на
него. Добродушное лицо было потно и одутловато, за плечами
лпсѣла на ремняхъ объемистая котомка,
Человѣкъ свернулъ съ дороги къ бабѣ. Онъ молча спу-
стилъ съ плечъ котомку, сѣлъ, вздохнулъ и, снявъ скуфейку,
провелъ рукою по длиннымъ волосамъ.
Косарь мрачно смотрѣлъ и молчалъ. Человѣкъ въ подряс-
никѣ, не торопясь, раскрылъ котомку. Досталъ краюху пше-
ничнаго хлѣба, воблу, бутылку водки.
— И много же тутъ нынче вашего брата-полтавца наби-
лось!—заговорилъ онъ, раздавливая сургучъ бутылки о под-
ножье бабы.—Никогда еще столько не бывало. Что грачей
въ полѣ, такъ всюду вашего брата.
Онъ ударилъ ладонью въ донышко бутылки, пробка вылетѣла,
и водка въ горлышкѣ запѣнилась. Косарь молчалъ и злыми гла-
зами косился на сосѣда. и
— Шли траву прибирать, а травку-то самъ Господь при-
бралъ, для себя!—продолжалъ человѣкъ въ подрясникѣ..—Вотъ
и гуляй теперь по степи безъ дѣла.
Онъ отпилъ изъ горлышка водки и, какъ будто это само
собою разумѣлось, протянулъ бутылку косарю. Косарь дрог-
нулъ, нерѣшительно оглядѣлъ длинноволосаго человѣка. По-
томъ вдругъ на черномъ лицѣ закривилась улыбка, онъ по-
спѣшно протянулъ руку и бережно принялъ бутылку.
Человѣкъ въ подрясникѣ прожевывалъ воблу. Онъ подвинулъ
закуску къ косарю и спросилъ:
— Отколѣ самъ будешь?
— Изъ Тамбовской губерніи.
Косарь отпилъ водки, утеръ усы и осторожно, словно боясь
потревожить рыбину, отколупнулъ кусокъ. На лицѣ его была
теперь напряженно-предупредительная улыбка.
— Давно ходишь?
— Съ Цасхи.
Косарь помолчалъ.
— Шли, шли, милый человѣкъ мой,—заговорилъ онъ, ста-
раясь не глядѣть на закуску:—все думали, дойдемъ до настоя-
щаго мѣста. Обносились, обтрепались, хуже нищихъ сдѣла-
лись,—нѣту работы!., А народъ все, знай, валитъ. И куда
идуть-то? Сами не вѣдаютъ. Другъ у дружки такъ и рвутъ
кусокъ изо рту!
— Косу-то проѣлъ ужъ?
Проѣлъ... Все проѣлъ. Да вотъ ногу еще испортилъ.
— Не родилось ничего, вогь причина. Засуха!.. Да ты ѣшь,
что жъ ты?.. Отхлебни еще разокъ!
~ Не обидно будетъ тебѣ?—спросилъ косарь съ закриви-
вшеюся снова улыбкою и исподлобья взглянулъ на собесѣдника.
— Пу, что ты! Господи помилуй!.. Знай, ѣшь!
— 8 —
Косарь съ наслажденіемъ отхлебнулъ еще водки и принялся
за рыбу.
— Я тебѣ все это дѣло обскажу повнимательнѣе,—загово-
рилъ онъ, жуя.—Говоришь: не родилось ничего. Но въ этомъ
штука. Тутъ штука вотъ какая: время наше прошло. Былъ
тутъ годъ одинъ,—послѣ холеры который, этотъ!.. Трава вб-
какая была, жито—но прожнешь. А народу мало Подошло...
II пошли по экономіямъ косилки, жнейки всякія. Съ той поры,
можно сказать, хорошо и не бывало. Раньше за лѣто пять-
шесть красненькихъ домой принесешь,—ну, теперь этого ужъ
нѣту!
— Ты куда жъ сейчасъ идешь?
— Домой бы добраться, да вотъ нога шибко итти не пу-
щаетъ.
Человѣкъ въ подрясникѣ помолчалъ.
— А то пойдемъ со мною,—сказалъ онъ, глядя въ степь.—
Мое дѣло легкое.
— А ваше какое же дѣло будетъ?—осторожно спросилъ ко-
сарь, переходя на «вы».
— Съ святымъ припасомъ хожу.
— Гм! Странникъ, значитъ, будешь?
— Въ родѣ какъ бы странника.
— Въ Іерусалимѣ былъ?
Странникъ загадочно отвѣтилъ:
— Я гдѣ и не был ь, а все знаю.
Косарь покосился на него.
— Изъ стрѣлковъ, значитъ, будешь?
— «Изъ стрѣлко-овъ»... Поучить бы тебя, дурака!.. Ну, да
жалко мнѣ тебя. Куда ты пойдешь, такой-то! Богъ ужъ съ
тобой, пойдемъ вмѣстѣ. II мнѣ веселѣе будетъ, а то скучно
одному... Тебя какъ звать-то?
— Никитой.
— Ну, Никита, вставай! Будетъ, отдохнули. Вонъ ужъ гдѣ
солнышко. Скоро деревня будетъ.
Странникъ приладилъ къ плечамъ котомку, они встали и
пошли. Странникъ, маленькій и пухлый, шелъ мелкими шаж-
ками, опираясь на камышевую палку, а рядомъ ковылялъ
огромный, оборванный косарь.
— Ты издалека ли сейчасъ идешь?—спросилъ взбодрившійся
отъ водки Никита.
— Да со станціи.
— Долго чтоп-то шелъ!
— Тамъ еще дѣла кой-какія надо было справить,—потор-
говать, чайку попить..
— 9 —
Никита громко расхохотался.
— «Дѣла»!.. Нетто это дѣло? Сказалъ бы—поработать, а
то—«чайку попить»! Это не дѣло! Это значитъ — въ мамонъ
свой закладать, а не дѣло!..
— Буде грохотать, разстегнулъ пасть!—сурово обрѣзалъ его
странникъ.—Вотъ она деревня, видишь?.. Я что ни буду раз-
сказывать, ты все знай—молчи; все равно, какъ будто нѣмой
будешь. На ночевку оставлять станутъ, не оставайся: персно-
чуемь въ степи.
Вдали, въ неглубокой балкѣ, сѣрѣли крыши деревни и зе-
ленѣли вербы. На пригоркѣ маленькія восьмнкрылыя мельницы
лѣниво махали кургузыми крыльями.
III.
Солнце садилось. Красные лучи били по пыльной деревен-
ской улицѣ, ярко-бѣлыя стѣны хатъ казались розовыми, а
окна въ нихъ горѣли кровавымъ огнемъ. Странникъ и Никита
сидѣли на крылечкѣ хаты, окруженные толпою хохловъ—му-
жиковъ и особенно бабъ.
На столѣ странникъ разложилъ весь свой святой припасъ.
Тутъ были раковины «съ Мертваго моря», собранныя на мор-
скомъ берегу въ Одессѣ, были пузырьки съ ижехерувимскими
каплями, восковые огарки изъ-подъ святого огня, картины и
фотографіи.
Онъ держалъ въ рукахъ ярко раскрашенную картину, из-
ображавшую ново-аоонскій Симоно-Кананитскій монастырь; на
горахъ, усѣянныхъ деревьями, похожими на зеленыя бородавки,
бѣлѣли златоглавыя церкви, а въ небѣ стояла Богородица,
простирая ризы надъ монастыремъ.
Странникъ разсказывалъ о святой и тихой жизни въ бла-
гочестивомъ монастырѣ; онъ разсказывалъ пѣвучимъ, высо-
кимъ голосомъ, какимъ читають въ церквахъ Апостола сте-
пенные и толковые дьячки, желающіе читать «съ чувствомъ».
Никита, наѣвшійся вкуснаго борща съ баклажанами, чувство-
валъ блаженное отяжелѣніе въ тѣлѣ. Онъ слушалъ странника
и медленно моргалъ глазами.
- Отстояли мы обѣдню, вышли на волю,—разсказывалъ
странникъ.—Глянули на кумиолъ,—и чтб же, братцы вы мои?
Стоитъ на облачкѣ сама Матушка-Богородица! Все равно,
какъ вотъ на картинѣ тутъ... Сіяніе отъ Нея,—глазамъ больно
смотрѣть, солнцу подобно... Съ нимъ вотъ вмѣстѣ были!—
прибавилъ онъ своимъ обычнымъ голосомъ, кивнулъ на Ни-
киту и Оглядѣлъ его ясными, умиленными глазами.
— 10 —
Никита пошевелился и сталъ густо краснѣть, косясь на
окружающихъ.
— Нѣмой онъ, говорить не можетъ сыздѣтства, — объяснилъ
странникъ.—Ну хорошо, ладно!—продолжалъ онъ прежнимъ
голосомъ.—Увидали мы съ нимъ,—смутились въ сердцѣ своемъ,
пали наземь. И взмолился я къ Владычицѣ Небесной: «Мать
Пресвятая Богородица, утѣшеніе всѣхъ скорбящихъ! Будетъ
ли товарищу моему спасеніе, отверзятся ли ему уста?» И слу-
чилось тутъ знаменіе... Глянула на насъ Матушка, за уго.іы-
текъ ризу взяла Свою и три раза его вотъ благословила,—
разъ! два! и три!—больше ничего.
Онъ вопросительно оглядѣлъ слушателей. Бабы скорбно
вздыхали и качали головами. Старикъ-хохолъ, съ трубкою въ
зубахъ, слушалъ съ чуть замѣтною усмѣшкою, засунувъ руки
въ карманы шароваръ.
— Это чтб значитъ?.. Значить: молись и вѣруй, три года
тебѣ терпѣть, а тамъ будетъ тебѣ по вѣрѣ твоей...
Странникъ замолчалъ. Никита сидѣлъ красный и волкомъ
глядѣлъ вокругъ.
— Вѣруй въ Матушку, и все приложится тебѣ,—снова за-
говорилъ странникъ. — Помни Бога, для Него живи въ мірѣ,
для Него трудися!—Странникъ значительно погрозилъ пухлымъ
пальцемъ. — А мы какъ? Все о себѣ печалуѳмся, — какъ бы
помягче пожить да послаще... Ну, вогь потомъ самъ и пла-
тись!.. Въ кіевскихъ пещурахъ мощи лежатъ братбвь-плотни-
ковъ. Построили они храмъ Успенію Пресвятой Дѣвы Маріи.
Явилась Она имъ, спрашиваетъ: «чего хотите,—сирѣчь злата,
сирѣчь царствія Божія?» Двѣнадцать братовъ запросили цар-
ствія Божія, а тринадцатый на злато прельстился, добра за-
просилъ. Ну, сталъ онъ жить, — хорошо жить сталъ, мягко,
жирно... Прожилъ годъ и сталъ думать въ своей головѣ: «что
я такое исдѣлалъ?» 11 ужахнулся онъ. Пришелъ къ Матушкѣ,
палъ въ ноги: «прости, — говоритъ, — за глупость, не отринь
раба Твоего!» А Она и говоритъ: «Ничего теперь не могу
сдѣлать тебѣ. Видишь, мощи братовъ твоихъ лежать: если
раздвинутся, дадутъ мѣсто,—твое счастье». Взмолился онъ къ
мощамъ: «Братья мои милые, единоутробные! Пожалѣйте грѣш-
ника, дайте промежъ себя мѣстечко!» Сдвинулись братья,
только не хватило для него цѣлаго мѣста, втиснулся онъ про-
межъ нихъ плечомъ. Такъ по сіе время и лежатъ,—двѣ-
надцать къ небу ликомъ, а этотъ промежъ нихъ бокомъ...
— А не кто?—прервалъ его старикъ-хохолъ, разсматрива-
вшій фотографію образа изъ кіевскаго собора св. Владимира.
— Пикита-Столпникъ, святой угодникъ иереславскій,—ско-
— 11 —
роговоркой отвѣтилъ странникъ.—Видишь, на столбѣ стоить?
Тридцать лѣтъ и три года простоялъ...
Онъ передохнулъ, быстра высморкался пальцами и тѣмъ же
пѣвучимъ голосомъ сталъ разсказывать. Разсказывалъ, какъ
въ молодости Никита былъ «суровъ и мятежникъ», какъ оби-
жалъ онъ людей, и какъ явилось ему знаменіе: жена его
варила мясо и увидѣла въ кастрюлѣ кипящую кровь; въ крови
мелькали человѣческія головы, руки и ноги. Позвала она Ни-
киту, онъ посмотрѣлъ и ужаснулся. «Увы мнѣ, много согрѣ-
шихъ!..» Пошелъ къ монастырю, влѣзъ въ болото и три дня
просидѣлъ въ трясинѣ, отдавъ себя на пишу комарамъ и жа-
бамъ. Потомъ явился къ игумену, палъ въ ноги и сталъ молить
указать ему трудъ,—«токмо, отче, спаси душу погибающу!..»
II построилъ онъ себѣ столбъ и сталъ служить Богу. Зиму и
лѣто, день и ночь стоялъ онъ на столбѣ и все молился. Дождь
его мочилъ, снѣгъ засыпалъ, клевали вороны,—онъ все молился;
въ каждой рукѣ онъ держалъ на вѣсу по тяжелому камню,
вериги на тѣлѣ отъ многаго труда сдѣлались блестящими, какъ
золото...
Хорошо разсказывалъ странникъ. Лицо у него стало свѣт-
лое и вдохновенное, голосъ проникалъ въ душу. Кругомъ мол-
чали. Солнце сѣло. Никита смотрѣлъ на лежавшую передъ
нимъ фотографію и не могъ оторвать глазъ: высокій, худой и
изможденный, стоялъ угодникъ на бревенчатомъ срубѣ; вскло-
ченная сѣдая борода спускалась ниже пояса, щеки осуну-
лись, лицо было блѣдное и мертвенное; потухшіе, бѣлесые, какъ
у трупа, глаза смотрѣли въ небо.
И странное что-то творилось съ Никитой. Онъ слушалъ
вдохновеннаго разсказчика и забылъ, что передъ нимъ не
больше, какъ «стрѣлокъ». И все смотрѣлъ на фотографію, и
она оживала подъ его взглядомъ: въ старческомъ, трупномъ
лицѣ угодника, въ его невидящихъ, устремленныхъ въ небо
глазахъ горѣла глубокая, страшная жизнь: казалось, ко всему
земному онъ сталъ совсѣмъ чуждъ и нечувствителенъ, и духъ
его въ безмѣрномъ покаянномъ ужасѣ рвался и не смѣлъ под-
няться вверхъ, къ далекому небу..,
Никита поднялъ голову, подперъ щеку кулакомъ и задум-
чиво смотрѣлъ на затихавшую степь. По згой степи онъ ски-
тался два мѣсяца, злобный отъ голода и униженій, полный
однимъ собою. Все пережитое, вся злоба и страданія казались
ему теперь мелкими, и онъ стыдился ихъ. Стыдился, что муки
эти опъ переносилъ для самого себя, и что онѣ такъ малы и
ничтожны, и что въ нихъ нѣтъ ничего, чтб уносило бы его
вверхъ, прочь отъ земли, какъ этого угодника.
12
IV.
Темнѣло. Странникъ и Никита оставили за собою деревню
и шли по степи. Никита ковылялъ на больныхъ ногахъ и
молча, съ пристальнымъ вниманіемъ, косился на спутника:
лицо странника казалось ему чуждымъ-чуждымъ и страшнымъ
въ своей чуждости. А странникъ шелъ рядомъ, беззаботно
посвистывалъ и дышалъ прохладою.
Далеко на югѣ чернѣли неподвижныя тучи, оттуда шло не-
прерывное, глухое ворчаніе. Кругомъ еще сильнѣе пахло неко-
шенымъ сѣномъ. Вѣтеръ слабо дулъ, шурша сухою травою.
— Ну, поглядимъ, сколько нынче Богъ послалъ! — загово-
рилъ странникъ.—Э-эхъ, коробушка-матушка, вались на тра-
вушку!..
Онъ скинулъ котомку наземь, опустился на траву. Никита
стоялъ и молча глядѣлъ.
Странникъ вытащилъ изъ кармана деньги, сталъ считать:
оказалось семьдесять три копейки; было тутъ и отъ продажи
«святого припасу», были и деньги, данныя бабами на свѣчи
угодникамъ въ Соловкахъ, куда будто бы направлялся стран-
никъ. Потомъ онъ вытащилъ изъ котомки холсты, яйца, бутылку
съ водкой.
— Чтб жъ, Никитушка, давай дѣлиться!—ласково сказалъ
странникъ.
Никитѣ что-то сдавило горло. Онъ стоялъ, разставивъ ноги,
и въ упоръ смотрѣлъ на странника.
— Знаешь, чтб?—проговорилъ онъ срывающимся голосомъ.—
Тебѣ одна дорога, мнѣ другая... Прощай, братъ!—И онъ мах-
нулъ рукою.
Странникъ изумленно вытаращилъ глаза и вскочилъ на ноги.
— Чтб ты?.. Господи помилуй, чего ты? — Онъ оторопѣло
вглядывался въ Никиту.—Ду-ура ты, дура деревенская!—неожи-
данно расхохотался онъ и весело всплеснулъ руками.
Никита исподлобья оглядѣлъ странника—и вдругъ, закусивъ
губу, съ размаху ударилъ его тяжелымъ кулакомъ въ лицо,—-
ударилъ больно, крѣпко, съ дикою радостью ощущая, какъ
хрястнулъ подъ кулакомъ носъ его спутника...
Странникъ, съ залитымъ кровью лицомъ, сидѣлъ на землѣ
и испуганно-плачущимъ голосомъ ругался. А Никита, не огля-
дываясь, шелъ впередъ въ темнѣвшую степь.
1901.
ВАНЬКА.
Разсказъ пріятеля.
Года три назадъ я работалъ монтеромъ на одномъ большомъ
петербургскомъ желѣзодѣлательномъ заводѣ* Какъ-то вечеромъ,
въ воскресенье, я возвращался домой съ Васильевскаго Острова.
Дѣло было въ іюнѣ. Поѣздъ пригородной дороги, пыхтя, мчался
по тракту .вдоль Невы; имперіалъ былъ густо засаженъ наро-
домъ: шелъ громкій, пьяный говоръ*
— А чтб, дяденька, въ Александровское село доѣду я на
этой машинѣ? — обратился ко мнѣ мой сосѣдъ, толстогубый
парень съ крѣпкимъ, загорѣлымъ лицомъ. Онъ былъ въ пень-
ковыхъ лаптяхъ и свѣтло-сѣромъ зипунѣ, на головѣ сидѣла
громадная, облѣзлая мѣховая шапка. Сѣрою деревнею такъ
отъ него и несло. Несло, впрочемъ, и водочкою.
— Доѣдешь,—отвѣтилъ я.
— А тебѣ въ которо мѣсто?—спросилъ его сосѣдъ» по дру^
гую сторону, старикъ-сапожникъ.
— Значить... въ Александровское село!
— Я понимаю, что въ Александровское... Мѣсто-то которое?
Какая улица?
— Не знаю я...
— Эхъ, ты, тетка Матрена!.. Давно ли въ Питерѣ?
— Въ Питерѣ-то?
— Да, въ Питерѣ-то!
— Нонче утромъ пріѣхалъ... Значить, въ селѣ Александров-
скомъ землякъ у меня, у него я присталъ. А сейчасъ къ дядI;
ѣздилъ на шашнадцатую линію,—у господъ кучеряетъ... Винца,
значить, выпили съ нимъ...
— Какъ же ты теперь домой попадешь, дурья ты голова?
Нужно знать, какая улица—разъ, какъ номеръ дому—
два!—поучающе произнесъ старики.
14 —
Онъ думалъ, тутъ деревня ему,—отозвался изъ-за спинкй
скамейки фабричный парень.—Спросилъ: «Гдѣ тутъ, братцы,
Иванъ Потапычъ живетъ?»—а ему всякій: «Вонъ онъ!..» Нѣть,
подожди*—эка ты* братъ, какой!
— Долженъ былъ адресъ спросить!—поучай. старикъ.
— Вѣр-рно!—съ удовольствіемъ согласился парень въ шапкѣ
и тряхнулъ головою.
— Вотъ теперь и иіци земляка Своего!
— Ты какой губерніи-то? «Скопской»?— быстро спросилъ
фабричный.
— Скопской.
— Ну во-отъ!.. Скопской,—Сразу видно!
Кругомъ засмѣялись. На парня сыпались насмѣшки. Онъ
потряхивалъ головою, затягивался цыгаркою, самостоятельно
сплевывалъ и съ большимъ удовольствіемъ повторялъ: «Вѣр-рно!..
Пр-раѣильно!..»
— Вотъ тебѣ село Александровское, пріѣхали. Слѣзай, ищи
земляка!
Парень торопливо всталъ и спустился внизъ. Слегка поша-
тываясь, онъ быстро пошелъ посреди улицы, потряхивая голо-
вою и мягко ступая по мостовой пеньковыми лаптями. На
перекресткѣ неподвижно стоялъ городовой. Парень снялъ
передъ нимъ шапку, съ достоинствомъ тряхнулъ волосами,
надѣлъ шапку и гордо зашагалъ дальше. Вскорѣ онъ исчезъ
въ сумракѣ бѣлой ночи...
Дня черезъ два мнѣ дали на заводѣ новаго подручнаго. Я
тогда работалъ на линіи. Передо мною предсталь мѣшкова-
тый парень, въ огромныхъ сапожищахъ и мѣховой иіапкГ».
Это былъ мой сосѣдъ но конкѣ.
Онъ проработалъ у меня съ недѣлю. Смѣхъ было имѣть съ
нимъ дѣло, а иногда прямо невмоготу.
— Иванъ, подай лѣстницу!
Иванъ, глазѣющій на мою работу, начинаетъ медленно ше-
велиться.
— Лѣстницу?.. Ка-акую?
— Да давай скорѣй лѣстницу, чор-ртъ!! «Какую»!..
Иванъ, не торопясь, беретъ лѣстницу и, ворча, начинаетъ
ее прилаживать къ стѣнѣ.
— Самъ чортъ! на-ка!.. Чего орешь?
Въ немъ совсѣмъ не было замѣтно той предупредительной
готовности принимать насмѣшки и ругательства, какую онъ
проявилъ тогда на. конкѣ. Напротивъ, весь онъ былъ пропи-
танъ какимъ-то милымъ, непоколебимымъ чувствомъ собствен-
наго достоинства, которое совершенно обезоруживало меня.
15 —
Пошлешь его йа станцію
— Сбѣгай, принеси дюжину патроновъ, да поскорѣй, по-
жалуйста!
Иванъ тяжело пробѣжитъ десятокъ шаговъ и идетъ дальше,
солидно и убійственно-медленно шагая своими сапожищами.
Ждешь, ждешь его. Черезъ полчаса является, словно съ про-
гулки.
— Гдѣ ты пропадалъ?
— Гдѣ! А ты куда посылалъ?
— Чортова ты перечница! Пять минутъ сбѣгать, а ты пол-
часа ползешь!.. Квашня!
— Чего орешь-то?—хладнокровно возражаетъ онъ.
Присѣли мы съ нимъ какъ-то покурить.
— Ты бы, Иванъ, долженъ бы меня побольше уважать,—
сказалъ я.—Вѣдь я надъ тобою выше стою.
— Чорта ли мнѣ тебя уважать!.. На-ка!—изумился Иванъ.
II онъ съ любопытствомъ оглядѣлъ меня своими круглыми гла-
зами, словно выискивалъ,—за что же это, собственно, я пре-
тендую па его «уваженіе»?
Необычно было съ нимъ бесѣдовать, — совсѣмъ съ другой
планеты спустился человѣкъ. «Жена моя изь Подгорья къ
намъ приведена...» Словно о коровѣ разсказываетъ. Или со-
общить, что отецъ письмо прислалъ, велитъ къ Ильину дню
выслать пять рублей, а то отдеретъ розгами. Это двадцати-
лѣтняго-то мужика... И обо всемъ разсказываетъ такъ, какъ
будто иначе и не можетъ быть.
Черезъ недѣлю его взяли на станцію. Однажды мой все-
гдашній подручный загулялъ, и мнѣ снова дали на день Ивана.
Опять явился онъ въ своихъ сапожищахъ, медленный и со-
лидный, при взглядѣ на котораго сердце начинаетъ нетерпѣ-
ливо кипѣть.
— Пу, ты, дубовая голова, подбери губы! Давай тали за-
правлять! Живо!
Иванъ молча нагнулся, взялъ веревку и сталь поспѣшно
продѣвать ее въ блоки. Продѣваетъ и все молчитъ. Я поко-
сился на него: чтб это съ нимъ?
— Ты чтб же не ругаешься?—сконфуженно спросилъ я,—
Обругали тебя, ты долженъ отвѣтить.
Иванъ молчалъ.
— Чтб жъ ты молчишь?
Онъ исподлобья взглянулъ на меня и вдругъ самодовольно
ухмыльнулся.
— Нетто я не понимаю? Небось, ты мнѣ старшой! Я про-
тивъ тебя не могу словъ говорить.
— 16 —
И весь день онъ быль со мною смиренъ и испуганно-по-
чтителенъ.
Какъ-то поздно вечеромъ я зашелъ на Нашу электрическую
станцію. Помощникъ машиниста возился около паровой ма-
шины; дежурный у доски, повернувшись къ доскѣ спиною,
Читалъ «Петербургскій Листокъ». Иванъ неподвижно стоялъ
У стѣны и пялилъ сонные глаза на ярко-освѣщенные цифер-
блаты вольтметровъ и амперметровъ;
Слѣдомъ за мною вошелъ нашъ мастеръ. Засунувъ руки въ
карманы кожаной куртки, съ папироскою въ зубахъ, онъ оста-
новился! посвистывая, ѣъ дверяхъ. На лицахъ присутствую-
щихъ мелькнула мимолетная улыбка» всѣ насторожились.
Вдругъ лицо мастера налилось кровью, глаза свирѣпо вы-
катились.
— Ванька, гдѣ мятла?! гаркнулъ онъ.
Иванъ вздрогнулъ и быстро отдѣлился отъ стѣны.
— Мятла... Мятла... — растерянно повторилъ онъ своимъ
псковскимъ говоромъ. Онъ схватилъ стоявшую въ углу метлу
и сталъ быстро мести дощатый полъ.
— Я на тебя, негодяй, десять рублей штрафу запишу!—
оралъ мастеръ, топая ногами, какъ сумасшедшій. — Ты для
чего тутъ приставленъ, дубина стоеросовая?.. Это чтб? Это что?!
II онъ указывалъ рукою на окурокъ, валявшійся около рѣ-
шетки динамо-машины.
— Поднять!.. Чтб за безпорядокъ?! •
Я въ изумленіи смотрѣлъ. Что это тутъ за салонный пар-
кетъ, па которомъ и окурку нельзя валяться? Кругомъ по-
смѣивались.
Оказалось, дѣло было просто. Иванъ и на станціи дер-
жался тѣмъ же деревенскимъ обломомъ, совершенно не пони-
мавшимъ всѣхъ тонкостей почтительности и подчиненія; онъ
и шапку снималъ передъ мастеромъ, и не садился при немъ,
а все-таки во всей его манерѣ держаться сквозило глубокое
и несокрушимое чувство своего достоинства: смѣшно станетъ—
захохочетъ 11 скажетъ, отчего ему смѣшно; обругаютъ—огрыз-
нется. Мастеръ взялся за его муштровку: Иванъ обратился
для него въ предметъ забавы. Какъ только онъ замѣчалъ, что
Ивана» стоитъ безъ дѣла, такъ сейчасъ же дѣлалъ свирѣпое
лицо и оралъ громовымъ голосомъ:
— Ванька, гдѣ мятла?!
Запуганный, сбитый съ толку Иванъ безпомощно и очу-
мѣло метался теперь подъ тучею непрерывныхъ начальствен-
ныхъ окриковъ мастера. Полъ электрической станціи, дѣй-
ствительно, превратился по своей чистотѣ чуть не въ салои-
— 17 —
ный паркетъ, но все-таки на немъ всегда можно было найти
соломинку, спичку пли обрывокъ проволоки, изъ-за которыхъ
снова поднималась исторія.
Однажды, когда мастеръ въ моемъ присутствіи заоралъ на
Ивана, я не выдержалъ.
— Простите, господинъ мастеръ, вы просто издѣваетесь
надъ человѣкомъ! — рѣзко сказалъ я.—Если вы взыскиваете
съ метельщика за каждый окурокъ, такъ потрудились бы за-
претить тутъ курить...
— Чтб такое? Въ чемъ дѣло?—невинно и озабоченно спро-
силъ мастеръ, близко подходя ко мпѣ.
— Въ томъ дѣло, что этотъ парень сюда не въ іпуты на-
нятъ, а вы изъ него потѣху дѣлаете для себя. Чтб ему, все
время безъ перерыву полъ мести, что ли?
— А это до васъ касается?—съ ядовитою почтительностью
отвѣтилъ мастеръ. — Ты чтб жъ стоишь, негодяй?! — злобно
крикнулъ онъ на остановившагося Ивана.—Это чтб?! Видишь,
соръ! Чтобъ сейчасъ же чисто было!
Иванъ испуганно бросился мести. Своимъ вмѣшательствомъ
я только повредилъ ему. Мастеръ, недолюбливавшій меня,
еще свирѣпѣе набросился на Ивана, и чтб противъ него можно
было сдѣлать? Мастеръ слѣдитъ за чистотою станціи,—это его
право и обязанность.
Иванъ весь былъ теперь олицетвореніемъ какого-то очумѣ-
ла го испуга и обратился во всеобщее посмѣшище, даже для
своихъ же товари щей-чернорабочихъ. Ночью, когда онъ спалъ
(спалъ онъ всегда, какъ мертвецъ), какой-нибудь шутникъ
подкрадывался къ нему и во все горло гаркалъ въ ухо:
— Ванька, гдѣ мятла?!
Иванъ вскакивалъ, какъ отъ пружинки.
— Мятла... мятла...—испуганно повторялъ онъ сквозь сонъ
и начиналъ метаться но комнатѣ, отыскивая метлу.
Дружный хохотъ приводилъ его въ себя.
Вскорѣ я уѣхалъ изъ Петербурга въ Луганскъ. Года два
я работалъ на южныхъ заводахъ, потомъ воротился въ Пи-
теръ. Опять тотъ же заводъ на трактѣ, мастерскія, разбро-
санныя по широкому двору, приглядѣвшаяся электрическая
станція...
Однажды вечеромъ, сдавъ дежурство, я вышелъ изъ стан-
ціи. Пошабашившіе рабочіе, съ черными, маслянистыми ли-
цами, въ ожиданіи гудка толпились у выходныхъ воротъ. Сто-
рожа въ кожаныхъ картузахъ неподвижно стояли у барье-
ровъ. Я присоединился къ толпѣ.
Сочиненія В. В. Вересаева. Т. И.	2
— 18 —
Была мятель; широкій заводскій дворъ бѣлѣлъ подъ ярко-
голубымъ свѣтомъ электрическихъ фонарей; отъ станціи не-
слось равномѣрное пыхтѣніе, клубы пара, словно громадныя,
растрепанныя бѣлыя птицы, метались подъ вѣтромъ по двору
и проносились влѣво, за ярко освѣщенную механическую ма-
стерскую.
Толпа прибывала. Старики стояли, устало сгорбившись, мо-
лодые нетерпѣливо переминались и стучали ногою объ ногу.
— Чтб жъ гудка нѣту? Охрипъ, что ли?—сердито сказали
стоявшій передо мною слесарь, ежась и пряча руки въ рукава.
— Чего прешь впередъ?—ворчали сзади. — Видишь, люди
стоятъ.
— Э, дура, боишься, каша дома перепрѣетъ?
— Нѣтъ, ребята, у него Манька нынче заждалась!
— Народу-то сколько, ба-атюшки! II кто ихъ столько на-
рожалъ, чертей?—изумлялся кто-то.
Въ порывахъ мятели носились и обрывались сальныя шутки,
ругательства. Нетерпѣніе росло, увеличивавшаяся толпа на-
пирала сзади, и свободный кругъ передъ воротами суживался.
Отмѣтчики ругались и осаживали народъ назадъ.
Къ калиткѣ прошелъ мастеръ литейной мастерской, толстый,
съ поднятымъ мѣховымъ воротникомъ.
’— Сторонись, ребята, начальство идетъ!—съ ироническою
почтительностью скомандовалъ кто-то.
— Брюхатое!—прибавилъ голосъ изъ толпы.
— Какъ бы, ребята, въ калиткѣ не застрялъ... Сторожъ,
раскрой ворота!
Мастеръ не оборачивался и пряталъ голову въ воротникъ,
чувствуя на себѣ враждебное вниманіе принужденной ждать
толпы.
Рядомъ со мной стоялъ токарь, лѣтъ сорока пяти, съ черно-
сѣдою бородкою. Онъ сонно моргалъ глазами, и его худоща-
вое лицо казалось при электрическомъ свѣтѣ мертвеннымъ;
лицо было умное и хорошее, но глаза смотрѣли вяло, съ глу-
химъ, глубокимъ равнодушіемъ ко всему.
— Больно ужъ ты что-то уморился!—сказалъ я.
— Съ полночи работаю,—коротко отвѣтилъ онъ.
— Чтб такъ?
— Прогулялъ два дня. Четыре рубля штрафу да четыре
заработку, восемь цѣлковыхъ. Нужно наверстывать... До пол-
ночи посплю, а тамъ опять пойду ось точить.
— Все работать... Когда же жить?
Онъ устало махнулъ рукою.
— Наша жизнь ужъ пропита!
— 19 —
— Три дня этакъ проработаешь,—опять запьешь.
— Понятное дѣло...
За станціей, дрожа и покрывая свистъ мятели, оглуши-
тельно загудѣлъ гудокъ. Толпа колыхнулась и устремилась къ
барьерамъ. Ворота распахнулись.
Тѣснясь и спѣша, рабочіе пятью узкими потоками двига-
лись между барьерами къ воротамъ. У конца барьеровъ сто-
рожа обыскивали выходящихъ, быстро проводя у каждаго ру-
кою спереди и сзади. Мы съ сосѣдомъ втиснулись въ барьеръ
и продвинулись къ выходу. Передъ нами плотный и неуклю-
жій сторожъ, тщательно и не торопясь, ощупывалъ высокаго
рабочаго.
— Да ты скоро? — сердито крикнулъ токарь. — Полчаса
ждать тебя тутъ! Вшей, что ли, ты ищешь у него?!
— Поговори у меня!—хладнокровно произнесъ сторожъ.
Онъ пропустилъ обысканнаго рабочаго.
— Чтб стали?—крикнули сзади, напирая.
— Ну, дѣдо, держись!.. Дави, ребята!
— Черти! Кишки выдавили!..
Толпа стремительно наперла сзади п вытолкнула стоявшаго
впереди токаря, такъ что онъ проскочилъ мимо сторожа.
Сторожъ повернулся быстро и неуклюже, какъ медвѣдь, пой-
малъ токаря за рукавъ, а другою рукою сорвалъ съ него
шапку и отбросилъ се далеко въ снѣгъ.
У токаря блеснули глаза.
— Ахъ, ты, негодяй! — крикнулъ онъ.—А если я съ тебя
шапку сорву?!
— Знай порядокъ! Куда прешь?—грубо отвѣтилъ сторожъ.
— Ступай, подыми шапку!—яростно крикнулъ токарь, на-
ступая на него.
Толпа грозно зароптала.
— А въ контору хочешь?—выразительно спросилъ сторожъ.
— Вотъ тебѣ контора!
Токарь сорвалъ со сторожа картузъ съ бляхою и швырнулъ
его навстрѣчу мятели.
Сторожа схватили токаря.
— Веди его въ контору!
— Погодите, любезные, мы всѣ въ контору пойдемъ! —
сказалъ я.—Мы тамъ справимся, смѣете ли вы съ насъ шапки
срывать.
Старшаго отмѣтчика въ проходной конторѣ не было: онъ
какъ разъ ушелъ за чѣмъ-то. Мы остановились въ ожиданіи
его у входа. Сторожъ стоялъ и крѣпко держалъ токаря за
рукавъ.
2*
— 20 —
— Не держи меня, я самъ не уйду!—бѣшено крикнулъ то-
карь, вырывая руку.
— Ты у меня поговори!—пригрозилъ сторожъ и схватилъ
его снова.
Сторожъ былъ теперь безъ шапки. Я вглядѣлся въ него:
крупныя губы, странно знакомое лицо подъ волосами въ скобку...
— Ванька, да это ты?!—съ удивленіемъ воскликнулъ я.
— Вотъ те и Ванька!—грубо отвѣтилъ сторожъ. *
Наши показанія не повели ни къ чему. Токаря уволили съ
завода, а сторожъ остался. Массивный и неуклюжій, онъ
стоитъ у воротъ, застывъ въ тупомъ величіи. Этакого грубаго
скота я еще не встрѣчалъ. Думаю, недолго до того, что какъ-
нибудь въ укромномъ мѣстѣ его изобьютъ до полусмерти.
Да, вотъ тѳ и Ванька!..
1900.
КЪ СПЪХУ.
Однажды вечеромъ я сидѣлъ на крылечкѣ избы моего прі-
ятеля Гаврилы и бесѣдовалъ съ его старухой-матерью Дарьей.
Шелъ покосъ, народъ былъ на лугахъ. Изъ сосѣдняго проулка
выѣхалъ на деревенскую улицу незнакомый лохматый мужикъ.
Онъ оглядѣлся, завидѣлъ пасъ, повернулъ лошадь къ крылечку
и торопливо спрыгнулъ съ телѣги.
Мужикъ былъ босъ, порты болтались на его ногахъ; изъ
разстегнутаго ворота грязной холщевой рубахи глядѣла корич-
невая грудь, густые волосы на головѣ были спутаны и пере-
сыпаны сѣнной трухой.
— Эй, тетка! Гдѣ тутъ у васъ самая рябая дѣвка живетъ?—
съ тою же торопливостью обратился онъ къ Дарьѣ. Вообще
во всѣхъ сго движеніяхъ было что-то торопливое и какъ будто
очумѣлое.
— Чтой-то, Господи помилуй!—медленно произнесла Дарья
и широко раскрыла глаза.—На что тебѣ?
— Самая чтб ни па есть рябая! Сказывали, есть у васъ
такія...
Въ смѣющихъ глазахъ Дарьи промелькнуло что-то: она по-
няла. Но я не понималъ и удивленно смотрѣлъ на мужика,
припоминая въ то же время, что я гдѣ-то ужъ видѣлъ его
раньше.
Дарья протяжно отвѣтила:
— Есть, милый, есть рябенькія!.. А ты самъ откудова?
— Изъ Малахова самъ я... Сорокъ день, какъ жена померла,
дома трое ребятъ, а пора, сама знаешь, горячая. Никакъ не
управиться одному!
— Ты вотъ чтд: иди ты къ Мотькѣ десятсковой. Вотъ она,
десятская изба, рядомъ.
— А какъ скажешь, пойдетъ она за меня?
=- 22 —
— Ты самъ сѳ и спроси... Да вонъ опа отъ колодца съ
ведрами идетъ. Какъ подойдетъ, ты и спроси.
— Илья! Или не призналъ?—обратился я къ мужику.
Онъ быстро уставился на меня своими бѣгающими глазами.
— Л-а, Викентьичъ! — радостно проговорилъ онъ, и въ
углахъ его глазъ запрыгали морщинки. — Будь здоровъ, съ
пріѣздомъ!
Онъ протянулъ мнѣ корявую руку.
— Татьяна твоя померла?—спросилъ я, пораженный.
— Померла, померла!—пробормоталъ онъ.—Вчера сороко-
вины справилъ. Заложило бокъ,—въ недѣлю свернулась, цар-
ствіе ей иебесноо!.. Померла, померла Татьяна!
Въ прошломъ году, позднею осенью, я ночевалъ въ Мала-
ховѣ у Ильи, и мнѣ хорошо помнилась его жена Татьяна.
Рядомъ съ очумѣло-суетливымъ Ильею странно было видѣть
се—неторопливую п спокойную, съ ясными, ласковыми гла-
зами; видно было по всему, что она стояла поверхъ мужа, и
что онъ признавалъ ея опеку, увѣренную и любовную... II
вотъ она умерла. То-то онъ теперь такой грязный и лох-
матый!
Къ сосѣднему двору подошла коренастая, приземистая Мотька
съ двумя ведрами на коромыслѣ. Илья поспѣшно бросилъ
вожжи вт. кузовъ телѣги и рысцою, въ болтающихся портахъ,
подбѣжалъ къ Мотькѣ.
— Дѣвочка, а дѣвочка! Ты самая рябая на деревнѣ?
Мотька поставила ведра па землю, удивленно оглядѣла
Илью, вдругъ густо покраснѣла и потупилась.
Илья дѣловито заговорилъ:
— Слушай, дѣвочка! Холостой тебя не возьметъ, — на что
ты ему такая? А я вдовый, трое ребятъ у меня, хозяйство,
какъ слѣдуетъ быть,—лошадь, корова, ну и все такое... Пой-
дешь замужъ за меня?
Мотька стояла, потупившись, и молчала.
— Чтб жъ ты, дѣвонька, молчишь? Ай обидѣлась? — недо-
умѣвающе спросилъ Илья.
Дарья слушала, покатываясь со смѣху.
— Ступай къ батѣ!—тихо отвѣтила Мотька.
— Ну его, батю! Ты-то пойдешь ли?
— А вотъ батя тебѣ и скажетъ.
Илья ударилъ себя по бедрамъ.
— Заладила одно: батя да батя... Я тебя спрашиваю.
— А ну те къ чорту, параликъ лохматый!—вдругъ сердито
крикнула Мотька, схватила ведра и стремительно ушла въ
ворота.
— 23 —
Илья поднялъ брови, поглядѣлъ ей вслѣдъ и, почесывая въ
спутанныхъ волосахъ, побрелъ къ панъ.
— «Батя» да «батя», больше ничего! — разочарованно
произнесъ онъ. — Сама ряба такъ, что лучше и не надо, а
тоже — «батя»! А того не понимаетъ, что батѣ ея бутылку
водки поставь, да еще пріѣзжай, да еще... а времени гдѣ же
возьмешь! Пора горячая, мнѣ бы поскорѣе!
Онъ высморкался пальцами задумчиво отеръ руку о подолъ
и вдругъ встрепенулся.
— Нѣтъ ли у васъ здѣсь еще кого? Нѣту?.. Ну, коли нѣту,
то, значитъ, до Тайдакова надо доѣхать: тамъ тоже, сказы-
ваютъ, рябенькія есть... Оставайтесь здоровы!
Илья взвалился на телѣгу, захватилъ въ руки вожжи и
повернулъ на дорогу въ Тайдаково. Я съ недобрымъ чувствомъ
смотрѣлъ ему вслѣдъ, и мнѣ вспоминались ласковые, ясные
глаза Татьяны, умершей всего шесть недѣль назадъ.
Мотька появилась въ воротахъ. Съ злымъ, нахмуреннымъ
лицомъ она стояла и глядѣла па золотистое облако пыли, въ
которомъ дребезжала телѣга удалявшагося Ильи.
— Ты чтб же это, дѣвка, жениху-то отказала? — невинно
спросила Дарья.
— «Отказала»!.. Самъ страшный какой, а меня съ перваго
же слова срамить зачалъ: ты, говоритъ... самая рябая на всей
деревнѣ!..
Голосъ Мотьки задрожалъ,—отъ обиды или отъ сожалѣнія?..
Она повернулась и снова ушла во дворъ.
Въ серединѣ іюля я возвращался домой на бѣговыхъ дрож-
кахъ изъ Тулы. Былъ самый разгаръ страды. Солнце садилось,
вся даль къ западу была затянута нѣжно-золотистою пылью,
какъ туманомъ; пахло спѣлою рожью. По безбрежной шпри
полей всюду виднѣлись разсѣянныя въ одиночку рубахи косцовъ
и согнутыя спины жницъ; пыльные, облитые пбтомъ, всѣ ра-
ботали молча и сосредоточенно. Что-то тягучее и тупо-власт-
ное стояло въ знойномъ воздухѣ, и копошившіеся среди ржи
молчаливые люди казались пригнетенными рабами какой-то
огромной, безпощадной силы.
Солнце сѣло, на востокѣ появилась сѣро-лиловая полоса съ
слабо-пурпуровымъ краемъ,—первая тѣнь надвигавшейся ночи.
Золотистый западъ блѣднѣлъ, полоса на востокѣ темнѣла и
росла; а вмѣстѣ съ этимъ вокругъ становилось все тише, и
людей на іюляхъ попадалось все меньше. Дойдя до четверти
неба, надвигавшаяся съ востока тѣнь слилась съ вдругъ по-
темнѣвшимъ небомъ, и на немъ замигали звѣзды.
— 24 —
Дрожки быстро катились по накатанной дорогѣ въ сѣрой
мглѣ вечера. Съ низинъ потянуло влажною прохладою. Во
встрѣчныхъ деревняхъ гасли огни. Истомленное зноемъ и
трудомъ, все вокругъ сладко засыпало.
Была поздняя ночь, когда я проѣзжалъ черезъ Малахово.
Деревня спала мертвымъ сномъ. Вдругъ у крайней избы,
около плетня, я замѣтилъ черную фигуру. Она медленно хо-
дила подъ лозинами взадъ и впередъ, медленно и однообразно
раскачивалась... Неужели это Илья? Изба была его, а недѣлю
назадъ, поздно вечеромъ проѣзжая черезъ Малахово, я видѣлъ
Илью, сидѣвшаго на завалинкѣ и баюкавшаго ребенка. Я
остановилъ лошадь.
— Илья, это ты?—окликнулъ я человѣка.
— Я,—коротко отвѣтилъ онъ изъ темноты.
Я слѣзъ съ дрожекъ п подошелъ къ Ильѣ. На рукахъ, подъ
накинутымъ на плечи зипуномъ, онъ держалъ закутаннаго въ
свивальникъ ребенка. Я спросилъ:
— Чтб, или и до сихъ поръ не нашелъ ты себѣ невѣсты?
— Невѣсты-то?.. Нѣтъ, слава Богу, тогда же дѣло сладилъ
въ Тайдаковѣ. Есть теперь баба: хорошая баба, лихая на
работу,—дай Богъ всякому.
— Чтб же это ты самъ съ ребенкомъ носишься? ;
— Не привыкъ онъ къ ней,—неохотно отвѣтилъ Илья.
Я вглядѣлся въ ребенка.
— Да онъ же спитъ!—воскликнулъ я.
— Пущай спитъ!—пробормоталъ Илья.
— Вотъ чудакъ!—пошелъ бы и самъ спать.—усталъ вѣдь
съ работы! Да и для ребенка лучше, если положишь его.
Илья помолчалъ.
— А можетъ, я это не для него дѣлаю, а для себя?
Я удивленно оглядѣлъ его. Лицо Ильи было грустно и не-
обычно-сосредоточено. И вдругъ я понялъ...
Страдные дни властно отбирали себѣ у Ильи всѣ его по-
мыслы и всю душу. И вотъ короткія ночи онъ, вмѣсто отдыха,
одиноко ходилъ съ ребенкомъ подъ лозинами, отдаваясь на
свободѣ воспоминаніямъ и тоскѣ.
1899.
ЗА ПРАВА
Однажды въ августѣ я ѣхалъ на велосипедѣ по петербург-
скому шоссе, ѣхалъ я съ утра и порядкомъ пріусталъ. Солнце
стояло высоко и пекло; но по мелкимъ и чахлымъ перелѣскамъ,
по болотистымъ луговинамъ ползъ еле видный туманъ, пло-
скій горизонтъ былъ затянутъ дымкой, а въ душно-тепломъ,
сыромъ воздухѣ проползали струйки гнилого холода.
На краю большого торговаго села стоялъ трактиръ. Я под-
катилъ къ нему и вошелъ. Въ просторной, низкой комнатѣ
было прохладно и пусто. Посѣтителей не было, только у окна
сидѣла за чаемъ молодая бабенка съ круглымъ румянымъ
лицомъ; возлѣ нея на стулѣ лежали палка и узелъ. По ком-
натѣ маленькими шажками расхаживалъ содержатель трактира,
низенькій человѣкъ съ короткими ногами, а у стойки, обло-
котившись о выступъ шкапа, сидѣла его пухлая и толстая
жена. Всѣ трое разговаривали, но, когда я вошелъ, замолчали.
Я заказалъ себѣ пару чаю, выпилъ водки и, сѣвъ къ сто-
лику, развернулъ свою сумку съ припасами. Молодая путница
съ дѣтскимъ, пристальнымъ вниманіемъ слѣдила за тѣмъ, какъ
я рѣзалъ икру, какъ намазывалъ ее на хлѣбъ.
— Я, баринъ, не буду говорить, а чтб я думаю! — загово-
рила она, широко улыбаясь.—Какъ увижу я эту самую икру,
такъ у меня слюна и пойдетъ. Знаете, въ лужахъ, гдѣ лягу-
шата водятся, много яичекъ такихъ наложено. Увижу икру,—
сейчасъ мнѣ это и вспомянется, и ужъ такъ-то противно
станетъ.
Лицо у спутницы было наивно-глуповатое, но удивительно
открытое и располагающее; говоря съ ней, невольно хотѣлось
улыбнуться.
— А то попробуйте!—предложилъ я ей.
— Нѣтъ, баринъ милый, нѣтъ! Вотъ выложите вы мнѣ
26 —
сейчасъ двадцать пять рублей, скажите: «Настасья, поѣшь
икры!»—не стану ѣсть, ей-Богу! Сейчасъ лягушки вспомнятся...
А вѣдь есть, которые и лягушекъ ѣдятъ,—обратилась она къ
хозяйкѣ.—Ей-Богу. Вотъ студенты въ Петербургѣ, они тебѣ
какую хочешь лягушку съѣдятъ. Ничего, ничего для нихъ
нѣтъ святого!.. Около конки книжку продавали: «Конецъ свѣта
15 ноября». Чтб же это такое? И кто же это выдумалъ? Не
иначе, какъ эти самые студенты, потому, для нихъ ничего,
какъ есть, пѣтъ: свѣтъ и свѣтъ, а на свѣтѣ—ни грѣховъ и
ничего для нихъ нѣтъ. Блудъ, плотоугожденіе — это тоже
для нихъ по грѣхъ. Да, да!.. Запретили имъ эту книгу про-
давать, сейчасъ же выпустили другую: «Копца свѣту не бу-
детъ!» Вотъ. А теперь все въ календаряхъ пишутъ, что будетъ
всемірная воина... Вѣдь это просто ужасти, что такое!—вздох-
нула путница. — Чтб ни на есть, а придумаютъ, и никакого
намъ спокою не даютъ!
II она съ огорченіемъ оглядѣла насъ своими ясными,1 наив-
ными глазами. Сразу было видно, что душа у нея нараспашку,
и что любому желающему она всегда готова выложить ее во
всей полности.
— Правда ли, нѣтъ ли, а сказываютъ, что и впрямь война
будетъ,—отозвалась хозяйка тонкимъ голоскомъ, странно зву-
чавшимъ изъ ея огромнаго, жирнаго тѣла.—Сказывали, послалъ
царь гонца въ Англію, чтобъ воевать намъ съ ними тридцать
лѣтъ; Тѣ запросили уступки, чтобъ только десять лѣтъ воевать.
II порѣшили на томъ, чтобъ воевать имъ пятнадцать лѣтъ.
— Дура... Вотъ дура!—презрительно произнесъ хозяинъ и,
усмѣхнувшись, взглянулъ на меня.—Такъне воюютъ,—на сроки.
Какъ побѣдятъ непріятеля, то и заключаютъ миръ.
— А чтб, милые мои, какъ войну объявятъ, чай, и запас-
ныхъ солдатовъ погонятъ?—спросила путница.—Богъ дастъ, и
моего тогда хозяина возьмутъ...—Она скорбно задумалась.—
Господь съ нимъ, пускай угоняютъ! Можетъ, легче мнѣ ста-
нетъ. покой будетъ. А то много онъ мнѣ безпокойствъ дѣлаетъ.
— Въ Питерѣ онъ у тебя?
— Въ Питерѣ, голубчикъ, въ Питерѣ... Пду вотъ къ нему
добывать свои права!—торжественно произнесла путница.
— Обижаетъ?
— Ужъ такъ обижаетъ, что и страданій больше нѣтъ на
свѣтѣ!.. Раньше-то мы хорошо жили съ нимъ, въ деревнѣ...
Взяли его въ солдаты, въ кавалерію. Отслужилъ срокъ, во-
ротился домой. И захотѣлось ему въ люди итти. Сказался
отцу. Отецъ ему такъ отвѣтилъ: «кому дома тѣсно жить, тому
ничего не будетъ, пусть съ однимъ крестомъ идетъ»,.. Уѣхали
— 27 —
мы въ Петербургъ, поступилъ онъ въ кучера. Какъ кончился
срокъ паспорту, сталъ онъ меня въ деревню назадъ отсы-
лать.—«Куда асъ я, говорю, поѣду? При чемъ тамъ буду? Вѣдь
отецъ ничего тебѣ не далъ». Никакихъ резоновъ не прини-
маетъ, прямо въ морду. «Уѣзжай, говоритъ, прочь!»—«Какъ
такъ? Нѣтъ, говорю, милый мой, мы съ тобой по закону жи-
вемъ, а не какъ-нибудь. Насъ съ тобой попъ къ вѣчной со-
вмѣстной жизни благословилъ, такъ нельзя!..» А онъ дерзкій
такой, неспокойный; такая колотушка, что Господи Боже!
Бьетъ день и ночь, просто увѣчить меня! Дѣвокъ сталъ къ
себѣ водить, мнѣ ни копеечки не даетъ... Чтб же это такое?..
Ужъ я его срамлю, я его срамлю: «Какъ тебѣ не стыдно
мнѣ, бѣдной женѣ, полсапожекъ не купить? Я тебѣ жена за-
конная, а безъ полусапожекъ хожу!..» Вотъ разъ ушелъ онъ.
Думаю я: чтб мнѣ дѣлать? Ничего онъ мнѣ не покупаетъ.
Ахъ, ты, Господи Боже!.. Отыскала ключъ да и вытащила
десять рублей.
— Чтб же онъ? — спросила хозяйка.
— Чтб жъ, онъ ничего сказать не можетъ. Сказалъ бы,
такъ я бы ему такое показала! «Мало люди, что ли, учены?
Онѣ тебя и не такъ еще обчистятъ, хороводься больше!» —
«Онѣ не обчистятъ, онѣ меня такъ любятъ».—«Та-акъ!.. Ужъ,
пожалуйста, не ври! Это жена можетъ въ союзной жизни не счи-
таться, а чтобы баба всякая... На что ты ей такъ-то нуженъ
будешь?..» Ну, однако сталъ онъ меня послѣ того еще пуіце
бить. Да чтб,—съ ножомъ на меня набѣгалъ! До того извелъ,
что нѣтъ моей мочи... Тутъ люди, которые видѣли мои об-
стоятельства, научили меня лично подать прошеніе въ кан-
целярію Его Императорскаго Величества по семейнымъ дѣ-
ламъ. Вызвали насъ. Вышелъ начальникъ, поспрошалъ и го-
воритъ ему, Семену-то моему:
«— Самое лучшее, чтб я могу вамъ посовѣтовать,—дайте
подписку мирной жизни.
«— Нѣтъ, говоритъ, я такой подписки дать не могу, по-
тому знаю мой характеръ.
«Спрашиваетъ меня:
«— Ну, а вы чего отъ вашего мужа желаете?
«— Я, ваше высочество, желаю отъ моего мужа одного:
совмѣстной жизни. Ну, а если такой невозможно, то дайте
мнѣ, — объ одномъ я буду просить ваше высочество, — дайте
мнѣ... отдѣльный пачпортъ!
«Посмотрѣлъ на мужа, говоритъ:
«— Если вы не согласны дать подписки на мирную жизнь...
Вы люди молодые, могли бы обойтись.
— 28 —
* Семенъ молчитъ.
«— Ну, тогда намъ придется выдать вашей супругѣ отдѣль-
ный видъ, и тогда уже вы до нея некасаемы.
«— Ынѣ, говоритъ, это все равно. А только я ничего не
потерплю отъ своей супруги: ежели чтб замѣчу, я ее изведу.
Самъ въ Сибирь пойду, а ужъ не потерплю... А позвольте,
ваше благородіе,—можно мпѣ черезъ семь лѣтъ жениться?
«— Это, говоритъ, очень важная суть. Есть, правда, такіе
милліонщики, которые этого достигаютъ, но тутъ больше все
отъ вашей жены зависитъ...
«Какъ, значитъ, получила я отдѣльный пачпортъ, не даетъ
мнѣ Семенъ съ собой жить,—зачѣмъ его осрамила. На мѣсто
поступишь,—скандалами изводитъ... Ну, выѣхала я на Чер-
ную рѣчку, сняла чистенькій уголъ и стала па фабрику хо-
дить. А хозяевамъ сказала: «вотъ, хоть и замужняя, а отдѣль-
ный пачпортъ имѣю; если мужъ прійдетъ, вы его до меня не
допускайте». Мѣсяцъ живу, другой. Попіла какъ-то въ мелоч-
ную лавочку, селедки купила, хлѣба, иду назадъ. Смотрю, по
панели онъ бѣжитъ. Весь красный. А я ужъ къ воротамъ
подхожу. У воротъ дворникъ стоитъ, поссрсдъ улицы городо-
вой. Подбѣгаетъ ко мпѣ, а въ рукахъ ножъ острый.
«— Кланяйся, говоритъ, вотъ сейчасъ, здѣсь, мнѣ въ ноги!
«— Я тебѣ поклонюсь, я закопы знаю, но только спрячь,
Хрпста-радп, ножъ.
«Стоитъ, глаза таращитъ. Я ему опять говорю:
«— Спрячь ножъ, а потомъ я тебѣ сдѣлаю все, чтб ты
пожелаешь!
«Опустилъ ножъ въ карманъ, а самъ говоритъ:
«— Кланяйся!
«— Послушай, говорю, пойдемъ ко мнѣ въ комнату, тамъ
я тебѣ поклонюсь. Неужели жъ ты хочешь, чтобы я здѣсь
тебѣ, на улицѣ, кланялась, и чтобы народъ собрался на насъ
смотрѣть?
«Разъ меня по мордѣ! Тутъ городовой, дворникъ подбѣжали.
Я имъ говорю:
«— Возьмите, ради Христа, — у него открытый ножъ
въ рукѣ!
«Сейчасъ у него ножикъ отобрали и въ участокъ... И тутъ
я его пожалѣла. Пожалуйся я, предъяви свой отдѣльный пач-
портъ, его бы въ двадцать четыре часа выслали изъ Петер-
бурга. А я пожалѣла. Ну, тутъ, какъ увидѣлъ онъ это, при-
казалъ мнѣ па утро къ девяти часамъ къ нему ворочаться.
И опять стало мое дѣло — при мужѣ жить... Только вотъ чтб
онъ мнѣ сказалъ:
— 29 —
«— Ну, хорошо! Мы можемъ сойтиться жпть, но если ты
чтб будешь ерундить, то я тутъ же могу тебѣ сказать: «сту-
пай, не хочу!»
«Это значитъ, что какъ ужъ онъ со мной ни поступай, а я
все терпѣть должна. Хорошо. Стали мы жить. И началъ онъ
меня издѣвательствами изводить. Ни копейки опять ни на что
не даетъ, смѣется. «Ты, говоритъ, женщина молодая, въ соку,
съ отдѣльнымъ пачпортомъ,— какъ же тебѣ самой себѣ не
заработать?» А я стала хворать. Двугривеннаго не даетъ на
лѣкарство, а самъ рубли швыряетъ. Вижу, плохи мои дѣла.
Кое-какъ сколотила копейку и уѣхала въ деревню. Живу, по-
правляюсь. II чтб жъ вы думаете? Девять мѣсяцевъ жила, и
ничего онъ мнѣ по шлетъ, не пишетъ,—это мужъ-то, супругъ
законный! А какъ пріѣхала назадъ въ Питеръ, у него ужъ
тутъ всякія-всякія... Не могу я смотрѣть! Такъ обидно, даже
тошно: юбки всякія, кофты понавѣшаны въ квартирѣ! Вотъ онъ
вышелъ, я все забрала, да въ плиту, а чтобы гарью не пахло,
форточку открыла. Хожу, кутаюсь. Приходитъ, я ему говорю:
«— Какъ у васъ скверно пахнетъ!
«— Извѣстно, говоритъ, не одеколономъ. Вокругъ лоша-
дей тремся.
«Увидѣлъ, что платьевъ нѣту...
«— Куды дѣла?
«— Отстань, пожалуйста, я и не видала!
«Туть я и начала, и начала...
«— Ты чтб это, говорю, дѣлаешь? Ты изъ двухъ законовъ
кровь пьешь! Господи ты, Боже! 11 до чего ты человѣка до-
пустилъ! Ничего мнѣ не остается, какъ руки на себя нало-
жить. Повѣшусь, да и все тутъ!
«— За чѣмъ же дѣло стало? Веревокъ много.
«Я плачу, заливаюсь.
«— Господи, и кто же передъ Тобой мои грѣхи за меня
замолитъ?
«— Я, говоритъ, замолю.
«— Ты? Нѣтъ, ты не можешь! Жена за мужа, дѣйстви-
тельно, можетъ, и какой бы грѣхъ ни былъ, стбитъ женѣ по-
желать, и она всегда замолитъ. А ты не можешь... Ну, вотъ
чтб: хочешь (послѣднее пытаю!), — поѣдемъ къ отцу Іоанну
Кронштадтскому? Пусть онъ насъ съ тобой разсудитъ.
«— Чтб жъ, Іоаннъ Кронштадтскій, онъ, дѣйствительно...
Но только мы и безъ него все знаемъ.
«Вотъ! Этимъ самымъ словомъ и отвѣтилъ! — со страхомъ
произнесла путница. — Чтб же это такое? Вѣдь это просто
ужасти, чтб такое!.
— 30 —
«— У тебя, говоритъ, отдѣльный пачпортъ, ты женщина
свободная и до меня некасаемая.
«— Нѣтъ, я говорю, милый, Богъ выше пачпорта, это ты
мнѣ не говори! Насъ съ тобой законно Богъ связалъ. Ты меня
и послѣ пачпорта соблазнялъ къ совмѣстной жизни, у меня
на это свидѣтели есть!.
«Такъ три раза отъ него я въ деревню уѣзжала и опять
набѣгала, думала, — возьметъ его совѣсть, одумается. Только
нѣтъ. Стала я тутъ къ гадалкѣ ходить, хочу узнать, чтб мнѣ
отъ мужа будетъ. Раскрыла она книгу, смотритъ.
«— Вы, говорилъ, замужемъ. Съ мужемъ хорошо живете?
«— Нѣтъ, плохо.
«— Плохо. Онъ дерзкій!.. Водку пьетъ?
«— Пьетъ.
«— Онъ у васъ, какъ левъ...
«И вѣдь это сущая правда!.. Потомъ говоритъ:
«— Онъ не съ одной живетъ. Одна у него въ отъѣздѣ.
«Какъ подумала, такъ и это правда. Я-то сама и была въ
отъѣздѣ, а больше и некому... А тѣмъ я на нее обижаюсь,
что была я у нея два раза, по шестьдесятъ копеекъ денегъ
платила, и вѣдь все ужъ ей досконально извѣстно. Видитъ
она, что я мучаюсь, — почему же она не сказала, есть мнѣ
приступъ къ Семену или нѣтъ?»
Путница подперла руками грудь и скорбно задумалась.
— Вотъ ужъ два года я такъ и живу,—снова заговорила
она.—Жена—не жена, и неизвѣстно, ’ чтб я такое. Повѣ-
рите, тбжъ меня это вотъ тутъ-то мутитъ, что руки бы на
себя наложила, кабы души мнѣ не было жалко. Погибнетъ
она, какъ червякъ. Да чтб, хуже червя! Потому, червякъ по-
гибнетъ, и все тутъ, а за погибшую душу ангелы ея охра-
нители будутъ горько плакать вѣковѣчно... Такъ-то они пѣсни-
стихи поютъ вѣковѣчные, ну, а какъ съ душой чтб приклю-
чится, то и имъ плохо. Скажемъ, къ примѣру,—убійцъ души,
удавицъ, пискунцовъ...
— Чтб это такое—пискунцы?—спросилъ я.
— А пискунцы, это, милый, выкидышныя дѣти, которыя
послѣ шести мѣсяцевъ. Знаете, какъ теперь женщины, осо-
бенно по городамъ: все больше норовятъ выкидывать. Если
выкидышъ, покуда духъ въ ребенка еще не вселился, зна-
читъ, до шести мѣсяцевъ, — это ни по чемъ не считается; а
если послѣ шести мѣсяцевъ, то терпятъ они муки всякія, по-
куда родители не помрутъ и Богу не дадутъ отвѣта. Ну, хо-
рошо, какъ они скоро помрутъ, а вѣдь есть такіе, чтб до ста
лѣтъ живутъ,—и чего только тогда младенецъ ни приметъ!..
— 31
Путница замолчала.
— А только не могу я больше терпѣть, и вотъ чтб я на-
думала: какъ приду въ Питеръ, куплю я кухольный ножъ съ
острымъ концомъ и отправлюсь къ нему. Выжду, когда онъ
уйдетъ, конечно, сторожу на чай дамъ, чтобы ничего не го-
ворилъ... А можно такъ, чтобъ и сторожъ не зналъ... И такіе
ему фундаменты подведу, что только держись! — Путница во-
одушевилась.— Проберусь къ нимъ въ комнату, да залягу
подъ ихнюю постель, и буду до того выжидать, пока они
придутъ, улягутся, и настанутъ тихіе часы... Тутъ я и начну
выбираться. Если и стукну, такъ что жъ! Вѣдь спятъ всѣ.
Выберусь п сдѣлаю настоящее сраженіе! Ее, — ее заколю, а
его оставлю. II потомъ пускай со мной, чтб хотятъ, дѣлаютъ.
Все равно, его обвиноватятъ.
Она замолкла и съ торжествующей улыбкой оглядѣла насъ.
Я спросилъ:
— Зачѣмъ вамъ все это дѣлать? Онъ васъ не любить, вы
воть тоже рады будете, если сго угонятъ въ солдаты, пас-
портъ отдѣльный у васъ есть... Чего жъ вамъ еще нужно?
Пускай живетъ, какъ хочетъ, вамъ-то чтб?
— Нѣтъ, милый, нѣтъ! — съ сожалѣніемъ возразила пут-
ница.—Нѣть, я этого не могу! У меня есть свои права, онъ
долженъ законъ соблюдать. А то чтб такое? Вдова—не вдова,
и всякій можетъ меня обидѣть.
Кабатчикъ съ предубѣжденіемъ оглядывалъ путницу.
— А не иначе, бабочка, что есть въ тебѣ какая-нибудь
порча, коли мужъ тобой брезгуетъ.
— Нѣту, милый,—это я тебѣ, какъ на духу, скажу,—нѣту
никакой порчи! Вотъ вся я тутъ передъ вами; сами ви-
дите,—молодая, тѣлистая, красивая. Кабы брезговалъ, такъ
не бѣгалъ бы за мной съ ножомъ, не высматривалъ... А я
вотъ про что думаю. Въ послѣдній разъ сказалъ онъ мнѣ:
«Я знаю, что ты мнѣ жена, и жену я ни на кого не про-
мѣняю. Я, можетъ, всю эту шушеру къ утру выгоню и жену
приму. А только далъ я зарокъ передъ Богомъ и не отступ-
люсь: три раза ты меня покидала, и рѣшилъ я три года къ
себѣ жену не подпускать. Какъ ты мнѣ жена, то должна была
ты отъ мужа все стерпѣть, а теперь нечего!..» II вотъ я все
думаю: какъ это, вѣдь вѣрно?
Путница пригорюнилась и уставилась въ окно.
1902.
ВЪ СУХОМЪ ТУМАНЪ.
Товаро-пассажирскій поѣздъ медленно ползъ по направленію
къ Москвѣ. Вечерѣло, было очень жарко и душно. Въ вагонѣ
нашемъ царствовала сонная скука и молчаливость; пасса-
жиры,—все больше изъ «сѣрой» публики,—спали на скамей-
кахъ и на пыльномъ, заплеванномъ полу, либо вяло разгова-
ривали, куря махорку. Сидѣвшій противъ меня мѣднолитей-
щикъ изъ Москвы молча крутилъ свою черную бородку и
сумрачно смотрѣлъ въ окно. Онъ ѣздилъ на побывку къ себѣ
въ деревню, и теперь возвращался въ Москву; въ деревнѣ ли
у него было что-нибудь неладно, по характеру ли онъ былъ
такой, или дѣйствовала на него погода, — но все время онъ
смотрѣлъ сурово и обиженно, какъ будто всѣ мы очень доса-
дили ему чѣмъ-то.
Погода была странная. Сѣроватая муть покрывала небо,
солнце свѣтилось сквозь нее блѣднымъ пятномъ; неясный гори-
зонтъ терялся въ густой сѣро-лиловой мглѣ, и трудно было
понять, что это тамъ,—тучи, дымъ или чтб другое. Проноси-
вшіяся мимо поля, рощи, деревни,—все было окутано синева-
тою дымкою, словно туманомъ; но какой туманъ могъ дер-
жаться въ этомъ сухомъ, раскаленномъ воздухѣ, въ которомъ
почти мгновенно таялъ валившій изъ трубы паръ? Пи одна
травинка не шевелилась, надъ полями стояла странная ти-
шина. Что-то непонятное, загадочное было во всей природѣ,
это томило и раздражало.
— Вотъ погода удивительная! — сказалъ я. — Должно-быть,
гдѣ-нибудь лѣса горятъ.
— Это, баринъ, не лѣса горятъ,—возразилъ плотный, при-
земистый плотникъ-рязанецъ. — Это сухой туманъ.
— Какой сухой туманъ?
— Къ жарѣ. Жара, значитъ, туманною мглою идетъ пс
землѣ; гдѣ пройдетъ, все посушитъ на отдѣлку.
— 33 —
— У насъ подъ Чернью трп года назадъ такой туманъ на
поля палъ, — заговорилъ блѣдный старикъ съ болѣзненнымъ
лицомъ, въ рваномъ, заплатанномъ зипунѣ. — Въ одинъ день
весь хлѣбъ посохъ. Сыпется зерно, вязать начнетъ баба, —
свясла въ труху разсыпаются; такая спѣшка пошла, — косцу
по три съ полтиной въ день платили, только коси по-
скорѣй!
— Чтб же такое туманъ этотъ? Пыль, что ли?
— Зачѣмъ пыль? Нѣтъ. Просто сказать,—сухой туманъ!—
объяснилъ плотникъ.
— Значитъ, жара самая и есть, сушь!—прибавилъ старикъ.
Конечно, пылыо это быть не могло. Но чтб же это?.. И на-
чинало казаться, что это, дѣйствительно, зной принялъ до-
ступный глазу видъ и зловѣщимъ синимъ туманомъ стоитъ
надъ сохнущими полями, высасывая изъ нихъ послѣдніе
остатки влаги.
Старикъ вздохнулъ.
— Подержится такъ еще денекъ-другой, — посохнетъ ко-
лосъ! Думали, передохнемъ годокъ этотъ: больно по веснѣ ко-
решокъ хорошъ былъ; анъ Господь-Ватюшка опять прогнѣ-
вался, немилость Свою посылаетъ... А ужъ то-то народъ ото-
щалъ!— сказалъ онъ, помолчавъ.
— Отощалъ, — подтвердилъ плотникъ.
— И-и-и! По роди мать па свѣтъ! Живутъ невѣдомо какъ!
Какъ только зиму продержались! А про скотину и не говори.
Солома у насъ по веснѣ тридцать копеекъ пудъ была! Я ужъ
сколько живу, а такихъ цѣнъ не видывалъ...
Онъ еще разъ вздохнулъ, почесалъ себѣ подъ зипуномъ
плечо и неподвижно сталъ смотрѣть въ окно — па это стран-
ное, мутное и въ то же время безоблачное небо. Поѣздъ по-
шелъ тише. Мимо промелькнули трп расцѣпленныхъ товар-
ныхъ вагона, стрѣлочникъ, водокачка. Поѣздъ подошолъ къ
станціи, дрогнувъ, остановился и замеръ, словно мгновенно
погрузился въ сонъ.
II все кругомъ словно спало. Теперь, когда поѣздъ не шу-
мѣлъ, была еще поразительнѣе мертвая тишина, царившая
надъ землею. По лугамъ и пашнямъ, задернутымъ синеватою
дымкою, молча бродили грачи, разинувъ клювы. Березы и
липы станціоннаго садика не шевелились пи листикомъ. Из-
рѣдка налетитъ вѣтерокъ, вяло закачаетъ ихъ пыльныя
вѣтви, — и сейчасъ же упадетъ, словно изнемогши отъ жары.
Помощникъ начальника станціи, зѣвая, расхаживалъ но плат-
формѣ. У ограды, какъ изваянія, стояли два мужпка-пзвоз-
чпка, поджидавшіе сѣдоковъ; они смотрѣли на поѣздъ, щурясь
Сочиненія В. В. Вересаева. Т. II	3
— 34 —
отъ солнца, и казалось, будто ихъ загорѣлыя лица застыли
въ неподвижной улыбкѣ.
Въ вагонъ вошелъ стройный парень съ картузомъ на за-
тылкѣ, въ желто-коричневой бумазейной блузѣ, испачканной
красками, — видимо, маляръ. Онъ съ быстрою улыбкою огля-
дѣлся іі громко спросилъ:
— Мѣстечко найдется, земляки?.. Ну, вотъ и ладно! — про-
должалъ онъ, увидѣвъ у окна пустую одиночную скамейку.—
Какъ разъ для насъ приготовлена! Доѣдемъ какъ-нибудь!..
Недалеко ѣхать-то, — до Серпухова всего! — объяснилъ онъ
неизвѣстно кому. — Въ три часа, чай, доѣдемъ.
Маляръ сунулъ подъ скамейку свой узелъ, сѣлъ, попра-
вилъ на головѣ картузъ и сейчасъ же опять всталъ.
— А то нетто водочки пойти выпить? — быстро спросилъ
онъ не то себя, по то окружающихъ.
— Давно ужъ буфетчикъ дожидается, — отозвался кто-то
изъ пассажировъ.—Куда это, говоритъ, запропалъ малый?
— То же и я говорю!.. Значить, работу кончилъ, расчетъ
получилъ,—можно и выпить, какъ вы скажете?
— А ты гдѣ работалъ-то?
— А вонъ, за перелѣскомъ, графскій домъ красили. Воро-
шиловъ графъ — извѣстнѣйшій. Сыну къ свадьбѣ домъ гото-
витъ... Нашихъ тамъ артель цѣлая и сейчасъ работаетъ... Эй,
эй, землякъ!—Маляръ тряхнулъ за плечо дремавшаго мужика,
у котораго свалился съ головы картузъ.—Чего шапку на полъ
кидаешь? Уговору не было!—Опъ поднялъ картузъ и бро-
силъ его на колѣни протиравшему глаза мужику.—Ну чтб жъ?
Нужно пойти, царапнуть!
Опъ вышелъ, п сразу въ вагонѣ опять стало тихо. Я схо-
дилъ за кипяткомъ, заварилъ чай и пригласилъ къ нему
своихъ сосѣдей — старика, плотника и угрюмаго литейщика
изъ Москвы. Раздался третій звонокъ и вслѣдъ за нимъ кон-
дукторскій свистокъ. Паровозъ молчалъ. Маляръ воротился и
снова заполнилъ вагонъ своимъ громкимъ, веселымъ говоромъ,
обращеннымъ неизвѣстно къ кому.
Кондукторъ свистнулъ второй, третій разъ. Паровозъ по-
молчалъ еще нѣкоторое время и потомъ вдругъ хрипло и
свирѣпо откликнулся. Маляръ засмѣялся.
— Чего ругаешься? Разоспалась машина-то наша! «Отстань
ты, говоритъ, отъ меня, постылый чортъ! Не тревожь!..»
Поѣздъ все но двигался. Маляръ съ любопытствомъ вы-
сунулся изъ окошка. Кондукторъ свистнулъ еще разъ, Мол-
чаніе. Гдѣ-то далеко раздался сердитый крикъ: «Наддай!»
— Вотъ такъ тйкъ! Не можетъ машина съ мѣста сдви-
— 35 —
иуіъся, кондуктора наддаютъ... Пойдемъ, ребята, подсоблять!—
стремительно обратился маляръ къ окружающимъ.
Пассажиры повысунулись изъ оконъ. Паровозъ еіце разъ
свистнулъ дико и хрипло, словно съ перепою, заворчалъ
и вдругъ сильно дернулъ вагоны. Поѣздъ тронулся.
Мы пили чай и вяло разговаривали, въ тонъ вяло полз-
шему поѣзду и вяло дремавшей природѣ. Маляръ былъ ужъ
на другомъ копцѣ вагона и громко спорилъ о чемъ-то съ
сельскимъ священникомъ съ сѣденькой бородкой и въ пыль-
ной рясѣ. Странно было слышать, среди царившей въ вагонѣ
скуки, этотъ веселый голосъ неугомоннаго и, должно-быть,
очень счастливаго маляра.
Я сталъ разспрашивать литейщика о его поѣздкѣ въ де-
ревню. Онъ сначала отвѣчалъ неохотно, потомъ постепенно
разговорился. Оказалось, у него, дѣйствительно, были не-
пріятности: годъ назадъ въ деревнѣ расхворалась старуха -
мать литейщика, и на помощь отцу ему пришлось отправить
изъ Москвы свою жену. Прошелъ годъ, мать все не попра-
влялась. Литейщикъ съѣздилъ въ деревню на побывку и убѣ-
дился, что мать его вообще ужъ больше не работница.
— Вотъ такъ, значитъ, и пойдетъ дѣло,—раздраженно го-
ворилъ литейщикъ. — Жилъ себѣ въ Москвѣ — благородно,
чисто, все, какъ слѣдуетъ быть. А теперь—я въ Москвѣ живи,
семейство въ деревнѣ... Развѣ это порядокъ?
Старикъ въ зипунѣ спросилъ:
— Сынъ-то ты одинъ у отца?
— Одинъ.
— Ну, невозможно!—подтвердилъ старикъ.—Гдѣ жъ безъ
бабы съ хозяйствомъ управиться!
— О томъ я и говорю. Старуха на печи лежитъ, не схо-
дитъ; до лавки дойдетъ, — дыханіе запираетъ. Съ нея не
спросишь.
Онъ помолчалъ.
— А только я на то ругаюсь, что привыкъ я,—на прежнее
положеніе переходить неохота. Какое я могу имѣть удоволь-
ствіе безъ жены? Ей о томъ и забота, чтобъ мужу прохладно
было, — насчетъ ли харчей, насчетъ ли чего другого. Слава
Богу, пять лѣтъ прожилъ человѣкомъ, на Бога не жалился. А
теперь живи невѣдомо какъ. Веселое это дѣло—съ квартир-
ными хозяйками канителиться! Грязь, безтолочь, порядковъ
никакихъ нѣтъ... Наша работа грязная, а хозяйки квартир-
ныя разъ въ мѣсяцъ стираютъ. Что жъ мнѣ, три дюжины
рубашекъ держать? А жена на то не смотритъ, время ли сти-
рать, нѣтъ ли; видитъ, неаккуратно мужъ ходитъ, и высти-
3*
— 36 —
раетъ. Опять съ ѣдою: обѣдаешь въ трактирахъ, въ закусоч-
ныхъ,—какая же пріятность, скажите, пожалуйста?
— Вамъ, значитъ, теперь такъ всегда и придется жить?—
спросилъ я.
— Такъ и живи.
— Да, тяжело.
— То-то вотъ я и говорю... А потомъ и то сказать: разъ
въ годъ пріѣдешь домой на недѣльку, а вѣдь тоже извините...
Знаете, живой человѣкъ! Тяжело безъ этого самаго... Для
чего жъ я въ законъ вступалъ?.. А какъ вы скажете,—могу
я знать, чтб тамъ безъ меня жена дѣлаетъ, какъ обходится?
Баба она молодая, горячая.
— И ничего ей не скажешь! — вздохнулъ старикъ. — Бабѣ
тоже безъ этого нужда. Горла не перервешь за такое дѣло.
Она скажетъ: а ты зачѣмъ со мною не живешь?
— II вѣрно.
— То ли ужъ не вѣрно!—Старикъ снова вздохнулъ.—Бабы
у насъ въ деревняхъ живутъ все равно, что сироты! Годъ за
годомъ хитрѣе идетъ, жить становится труднѣе; земли мало,
а народу разомножилось, всякій хочетъ жить, какъ пригород-
ный, хочетъ жить легко. Нынче машина увозитъ его на че-
тыре года, и не увидишь сколько времени. Самъ-то онъ тамъ
нетто тихо живетъ? Эхъ, бра-атъ!
II многіе у васъ въ Москвѣ такъ живутъ?—спросилъ я
литейщика. — Въ Петербургѣ заводскіе больше живутъ съ
семьями.
— Нѣтъ, у насъ въ Москвѣ этого мало. Все больше арте-
лями живутъ, а семейство въ деревнѣ... — Онъ помолчалъ. —
У меня товарищъ былъ, мы съ нимъ въ парѣ вмѣстѣ круп-
ную работу работали. Горячъ быль на работу, — не уго-
няешься! Все въ деревню посылалъ, дай, говоритъ, оправлю
хозяйство, сяду на землю, своимъ домомъ заживу. Пріѣзжаетъ
землякъ изъ деревни. «Дядя Ѳедоръ, а вѣдь баба-то твоя гу-
ляетъ!..» Но повѣрилъ: сплетки, говоритъ,—мало ли чтб напле-
тутъ! Другіе пріѣхали, — всѣ тоже разсказываютъ: связалась
съ писаремъ... Ну, поѣхалъ, посмотрѣлъ, — вѣрно! Махнулъ
рукою, воротился, опять у насъ работаетъ. О домѣ думать
пересталъ, сталъ водочкой займаться: пропадай все пропадомъ...
Вотъ-те и оправляй хозяйство! — съ усмѣшкой прибавилъ
онъ.
Вошедшій на послѣдней станціи маляръ уже съ десять ми-
нутъ стоялъ около насъ, облокотившись о спинку скамейки,
и внимательно слушалъ. Вдругъ, съ своею быстрою усмѣшкою,
онъ громко сказалъ:
— 37 —
— Я такъ разсуждаю, что вы неправильно объ этомъ
говорите!
— Это насчетъ чего? — спросилъ литейщикъ.
— Вообще насчетъ вашихъ разговоровъ. Кто жъ виноватъ
въ томъ дѣлѣ, позвольте спросить? Говорите: въ хозяйствѣ
жена нужна. Въ хозяйствѣ? А мпѣ не нужна?
Близкіе пассажиры, привлеченные громкимъ голосомъ ма-
ляра, одинъ за другимъ стали подходить къ нашей скамейкѣ.
Онъ продолжалъ:
— Значитъ, поженился, а тамъ—«прощай. Саша, прощай,
милая»? Ну нѣтъ, извините, пожалуйста!.. Я и самъ жена-
тый, а только поженился—и обязательно взялъ жену съ со-
бою въ Серпуховъ. Позвольте вамъ сказать: она мнѣ самому
надобна!
— Неспособно мнѣ такъ-то поступать,—неохотно отвѣтилъ
литейщикъ.
Маляръ удивился.
— Какъ такъ неспособно? Почему такое? «Неспособно»!
Почему неспособно? — Онъ съ вопросительно-недоумѣвающею
усмѣшкою оглядѣлъ слушателей. — Нѣ-ѣтъ! Поженили меня
этакъ въ деревнѣ, — весело продолжалъ онъ: — отецъ мнѣ и
говоритъ: «ну, Вася, ты, говоритъ, поѣзжай теперь къ своему
дѣлу, а жена пущай у насъ останется». Ну нѣтъ-съ, изви-
ните, папаша... «Какъ?! Чтб?! Ахъ, ты, такой-сякой! Я тебя
для чего женилъ? Чтобъ бабу въ хозяйствѣ имѣть!» Бабу въ
хозяйствѣ? Эко дѣло какое! Какъ же это мы раньше не стол-
ковались? Пу, а я для того женился, чтобъ жену имѣть!
Кругомъ засмѣялись. Какой-то длинный парень въ сѣрой
поддевкѣ быстро поправилъ себѣ на головѣ картузъ и сталъ
энергично чесать въ затылкѣ.
— Если здраво разсуждать, въ здравомъ разсудкѣ... — на-
чалъ онъ, широко раскрывъ глаза, и замолчалъ, справляясь
съ поразившими его словами маляра.
Маляръ быстро обратился къ нему.
— Вы думаете, я неправильно говорю?
— Нѣтъ, я говорю... Если здраво разсуждать...
И парень снова замолчалъ, раскрывая ротъ, чтобъ что-то
сказать, и ничего не говоря.
Мой сосѣдъ-плотникъ, все время молча слушавшій наши
разговоры, теперь вдругъ заволновался, для чего-то поднялся,
опять сѣлъ...
— Погоди, я знаю, чтб тебѣ на это сказать! — обратился
онъ къ маляру, возбужденно водя руками въ воздухѣ.—Вотъ
чтб. Поженили тебя, — почему? Баба нужна, бабы пѣтъ въ
38* —
домѣ... Хорошо,—погоди!.. Бабы нѣтъ. Чтб жъ ты безъ бабы
дѣлать будешь въ хозяйствѣ? Какъ управишься? Какъ безъ
бабы управишься? Голубчикъ, голу-убчикъ!.. Безъ бабы хо-
зяйству зарѣзъ!.. Вотъ чтб я тебѣ сказалъ противъ этого!»—
удовлетворенно произнесъ онъ, переставъ махать руками.
— Въ хозя-айствѣ?—иронически передразнилъ маляръ, но
его прервали, и всѣ сразу заговорили.
— Въ городъ жену свезъ! — рѣзко сказалъ широкоплечій
извозчикъ.—Такъ ты, можетъ, графъ, получаешь тыщи? Ска-
залъ слово! Какъ жить-то будешь въ городѣ съ семействомъ,
подумай ты въ своей башкѣ!
— Понятное дѣло, гдѣ жъ прожить,—отозвался изъ толпы
ламповщикъ съ пригороднаго завода.—Восемь рублей мнѣ жа-
лованья идетъ,—обратился онъ ко мнѣ:—гдѣ жъ тутъ съ се-
мействомъ проживешь, разсудите сами. Дай Богъ на подать
скопить, и то слава те, Господи! Вотъ на мнѣ кафтанъ, а
подъ кафтаномъ, можетъ, нѣтъ ничего!
Маляръ рѣшительно отрѣзалъ:
— Не можешь въ городѣ жить? Не лѣзь не въ свое мѣсто!
Въ деревню ступай, хозяйствуй!
— А съ чего хозяйствовать будешь, дурья ты голова, ко-
зырь!— воскликнулъ извозчикъ. — Насъ вотъ пять братовъ, а
надѣлъ на полторы души. По избѣ построитъ каждый,—и па-
хать нечего. Полоска,—сюда отвалилъ, туда отвалилъ, и нѣтъ
ничего... «Хозяйствуй»!.. II радъ бы хозяйствовать!.. Велика
сладость вѣкъ въ чужихъ людяхъ жить!
— Не проживешь нынче съ хозяйства, нѣтъ! — сказалъ
мой сосѣдъ-старикъ.—Есть податели со стороны,—ну, обер-
нешься какъ-никакъ; а безъ подателей не управишься, гдѣ
тамъ!
— «Хозя-айствуй»! — еще разъ сердито повторилъ извоз-
чикъ. — Тьфу! Глупыя твои слова!..
Онъ махнулъ рукою и отошелъ. Возраженія продолжали
сыпаться одно за другимъ. Маляръ былъ разбитъ по всѣмъ
пунктамъ; онъ не сдавался, но для всѣхъ уже было ясно, что
передъ ними просто чрезвычайно легкомысленный человѣкъ,
который говоритъ, самъ не знаетъ чтб.
Разговоръ разбился на отдѣльныя группы, постепенно за-
хватывая все больше пассажировъ. По всѣмъ концамъ вагона
оживленно и взволнованно обсуждалась и опровергалась ерети-
ческая мысль, высказанная забубеннымъ маляромъ.
Поѣздъ, гремя и колыхаясь, мчался впередъ. Тусклое, кро-
ваво-красное солнце медленно опускалось въ грязно-желтую
мглу запада. Все та же туманная дымка теперь еще гуще
= 39 —
окутывала поля, и все такъ же странно п непонятно глядѣла
природа. На душѣ у меня было смутно.
Да, маляръ судилъ легкомысленно,—это было ему доказано
самыми неопровержимыми доводами, па которые возражать
было нечего. Хозяйствовать въ деревнѣ! Но ужъ одинъ грозный
сухой туманъ, стлавшійся по полямъ, давалъ на это такой вы-
разительный отвѣтъ, что становилось жутко. А предложеніе все
порвать и жить въ городѣ звучало прямо насмѣшкою надъ
многими изъ тѣхъ, къ кому было обращено. И тѣмъ не менѣе...
тѣмъ не менѣе еретическая мысль маляра заключалась вѣдь
не въ чемъ другомъ, какъ въ томъ, — что человѣкъ женится
для того, чтобъ имѣть жену! И сумѣлъ же онъ такъ искусно
поставить вопросъ! Не даромъ всѣ возражавшіе, предъявляя
свои неопровержимые доводы, въ то же время такъ сердились
и раздражались: маляръ былъ легкомысленъ, рубилъ сплеча,—
но какъ хотите, а человѣку полагается жениться именно для
того, чтобъ имѣть жену...
Въ Серпуховѣ съ поѣзда сошелъ маляръ, сошли плотники и
мой сосѣдъ-старикъ. Мы остались съ литейщикомъ. Въ вагонъ
набились новые пассажиры. Поѣздъ пошелъ дальше. Я спро-
силъ литейщика:
—• Ну, а отдохнули вы, по крайней мѣрѣ, въ деревнѣ?
— Въ деревнѣ-то?.. Какъ сказать? Для нашего брата въ
деревнѣ отдыхъ плохой. Скука! Прожилъ двѣ недѣли и не
чаялъ, когда уѣду. Вѣдь тоже, знаете, привычка требуется,
ѣду, скажемъ, взять; деревенская ѣда извѣстная, — тюря да
лукъ; народъ не балованный. А съ отвычки этакъ поживешь,—
животъ подводитъ. Мнѣ чтб изъ того, что говядина у мепя по
двору гуляетъ, мпѣ ее въ чашкѣ надо; а тутъ — нѣтъ! Говя-
дину холь, а ѣшь рѣдьку.
—Вы-то, я вижу, наврядъ ли когда захотите перебраться
въ деревню!
— Гдѣ ужъ тамъ!—Онъ махнулъ рукою.—Я и отъ работы
деревенской отвыкъ. Недавно вотъ покосилъ день на барскомъ
лугу,—мы его помѣщику міромъ убираемъ за выгопъ,—такъ
всѣ руки отмахалъ, посегодня болятъ. Да и то сказать,—чѣмъ
жить будешь въ деревнѣ? ВЬдь въ нынѣшнее время, знаете,
не кормитъ она, деревня. Надѣлы у насъ малые; лѣтомъ отра-
ботался, а зимою заколачивай избу да иди, куда хочешь, ра-
боты искать; на мѣстѣ вотъ какъ платятъ: въ лѣсу колоть-
пилить—двадцать пять копеекъ, съ лошадью—шестьдесятъ. А
одного оброку, если на правленскія считать, на старосту, па
= 38 —
домѣ... Хорошо,—погоди!.. Бабы нѣтъ. Чтб жъ ты безъ бабы
дѣлать будешь въ хозяйствѣ? Какъ управишься? Какъ безъ
бабы управишься? Голубчикъ, голу-убчикъ!.. Безъ бабы хо-
зяйству зарѣзъ!.. Вотъ чтб я тебѣ сказалъ противъ этого! —
удовлетворенно произнесъ онъ, переставъ махать руками.
— Въ хозя-айствѣ?—иронически передразнилъ маляръ, но
его прервали, и всѣ сразу заговорили.
— Въ городъ жену свезъ! — рѣзко сказалъ широкоплечій
извозчикъ.—Такъ ты, можетъ, графъ, получаешь тыщи? Ска-
залъ слово! Какъ жить-то будешь въ городѣ съ семействомъ,
подумай ты въ своей башкѣ!
— Понятное дѣло, гдѣ жъ прожить,—отозвался изъ толпы
ламповщикъ съ пригороднаго завода.—Восемь рублей мнѣ жа-
лованья идетъ,—обратился онъ ко мнѣ:—гдѣ жъ тутъ съ се-
мействомъ проживешь, разсудите сами. Дай Богъ на подать
скопить, и то слава те, Господи! Вотъ на мнѣ кафтанъ, а
подъ кафтаномъ, можетъ, нѣтъ ничего!
Маляръ рѣшительно отрѣзалъ:
— Не можешь въ городѣ жить? Не лѣзь не въ свое мѣсто!
Въ деревню ступай, хозяйствуй!
— А съ чего хозяйствовать будешь, дурья ты голова, ко-
зырь!—воскликнулъ извозчикъ. — Насъ вотъ пять братовъ, а
надѣлъ на полторы души. По избѣ построитъ каждый,—и па-
хать нечего. Полоска,—сюда отвалилъ, туда отвалилъ, и нѣтъ
ничего... «Хозяйствуй»!.. II радъ бы хозяйствовать!.. Велика
сладость вѣкъ въ чужихъ людяхъ жить!
— Не проживешь нынче съ хозяйства, нѣтъ! — сказалъ
мой сосѣдъ-старикъ.—Есть податели со стороны,—ну, обер-
нешься какъ-никакъ; а безъ подателей не управишься, гдѣ
тамъ!
— «Хозя-айствуй»!—еще разъ сердито повторилъ извоз-
чикъ. — Тьфу! Глупыя твои слова!..
Онъ махнулъ рукою и отошелъ. Возраженія продолжали
сыпаться одно за другимъ. Маляръ былъ разбитъ по всѣмъ
пунктамъ; онъ не сдавался, но для всѣхъ уже было ясно, что
передъ ними просто чрезвычайно легкомысленный человѣкъ,
который говоритъ, самъ не знаетъ чтб.
Разговоръ разбился на отдѣльныя группы, постепенно за-
хватывая все больше пассажировъ. По всѣмъ концамъ вагона
оживленно и взволнованно обсуждалась и опровергалась ерети-
ческая мысль, высказанная забубеннымъ маляромъ.
Поѣздъ, гремя и колыхаясь, мчался впередъ. Тусклое, кро-
ваво-красное солнце медленно опускалось въ грязно-желтую
мглу запада. Все та же туманная дымка теперь еще гуще
= 39 —
окутывала поля, и все такъ же страпно п непонятно глядѣла
природа. На душѣ у меня было смутно.
Да, маляръ судилъ легкомысленно,—это было ему доказано
самыми неопровержимыми доводами, па которые возражать
было нечего. Хозяйствовать въ деревнѣ! Но ужъ одинъ грозный
сухой туманъ, стлавшійся по полямъ, давалъ па это такой вы-
разительный отвѣтъ, что становилось жутко. А предложеніе все
порвать и жить въ городѣ звучало прямо насмѣшкою надъ
многими изъ тѣхъ, къ кому было обращено. И тѣмъ не менѣе...
тѣмъ не менѣе еретическая мысль маляра заключалась вѣдь
не въ чемъ другомъ, какъ въ томъ, — что человѣкъ женится
для того, чтобъ имѣть оісену! II сумѣлъ же онъ такъ искусно
поставить вопросъ! Не даромъ всѣ возражавшіе, предъявляя
свои неопровержимые доводы, въ то же время такъ сердились
и раздражались: маляръ былъ легкомысленъ, рубилъ сплеча,—
но какъ хотите, а человѣку полагается жениться именно для
того, чтобъ имѣть жену...
Въ Серпуховѣ съ поѣзда сошелъ маляръ, сошли плотники и
мой сосѣдъ-старикъ. Мы остались съ литейщикомъ. Въ вагонъ
набились новые пассажиры. Поѣздъ пошелъ дальше. Я спро-
силъ литейщика:
— Ну, а отдохнули вы, по крайней мѣрѣ, въ деревнѣ?
— Въ деревнѣ-то?.. Какъ сказать? Для нашего брата въ
деревнѣ отдыхъ плохой. Скука! Прожилъ двѣ недѣли и пе
чаялъ, когда уѣду. Вѣдь тоже, знаете, привычка требуется,
ѣду, скажемъ, взять; деревенская ѣда извѣстная, — тюря да
лукъ; народъ не балованный. А съ отвычки этакъ поживешь,—
животъ подводитъ. Мнѣ чтб изъ того, что говядина у меня по
двору гуляетъ, мнѣ ее въ чашкѣ надо; а тутъ — нѣтъ! Говя-
дину холь, а ѣшь рѣдьку.
— Вы-то, я вижу, наврядъ ли когда захотите перебраться
въ деревню!
— Гдѣ ужъ тамъ!—Онъ махнулъ рукою.—Я и отъ работы
деревенской отвыкъ. Недавно вотъ покосилъ день на барскомъ
лугу,—мы его помѣщику міромъ убираемъ за выгопъ,—такъ
всѣ руки отмахалъ, посегодня болятъ. Да и то сказать,—чѣмъ
жить будешь въ деревнѣ? Вѣдь въ нынѣшнее время, знаете,
не кормитъ она, деревня. Надѣлы у насъ малые; лѣтомъ отра-
ботался, а зимою заколачивай избу да иди, куда хочешь, ра-
боты искать; па мѣстѣ вотъ какъ платятъ: въ лѣсу колоть-
пилить—двадцать пять копеекъ, съ лошадью—шестьдесятъ. А
одного оброку, если на правленскія считать, на старосту, па
— 40 —
училище,—двадцать пять рублей заплати за двѣ души. Откуда
возьмешь?
— Такъ вѣдь живутъ же у васъ все-таки землею?
— Гдѣ же живутъ? Безъ подателей не проживутъ: сыновья
подаютъ со стороны. Л если одинъ мужикъ въ домѣ, то на
зиму уходитъ на мѣсто, только баба остается.. Вы извольте
сами разсудить: съ чего жить? Сѣна—дай Богъ, чтобъ на свою
скотину хватило, овесъ—двѣ четверти съ двумя мѣрками отдай
въ общественную магазею, остальное своей же лошади скор-
мишь; хлѣба—хорошо, какъ до Филиппова дня самимъ хва-
титъ... А подати, а одѣться? Керосинъ, спички, чай, сахаръ,
мелочь всякая? Какъ крѣпко ни живи, а безъ нихъ не обой-
дешься. Вотъ п разсудите, какъ же тутъ прожить?
— Чтб же вы будете дѣлать, когда ваши старики умрутъ?
— Тогда безъ работника не обойдешься; придется работ-
ника брать на лѣто.
Начиналось что-то непонятное, раздражающее п давящее
своею несообразностью.
— Да какая же вамъ выгода нанимать работника? Чтб вы
имѣете отъ земли? Что она пять мѣсяцевъ въ году даетъ
хлѣбъ вашей семьѣ?.. Вы вотъ въ мѣсяцъ зарабатываете за
пятьдесятъ рублей,—сколько однѣхъ этихъ денегъ вы въ’ землю
всадите! Сами же вы жалуетесь, что вамъ безъ семейства
скучно жить. Отчего вамъ его не взять къ себѣ? Слава Богу,
на пятьдесятъ-то рублей можно прожить въ городѣ и съ се-
мействомъ.
— А за землей кто будетъ ходить?
— Кто! Ну, въ аренду можно ее сдать.
— Какъ же это сдать въ аренду? Въ аренду сдать, все
хозяйство порѣшишь.
— Да на что оно вамъ, хозяйство?
Литейщикъ съ недоумѣніемъ посмотрѣлъ на меня.
— Вы этого, господинъ, не понимаете, — медленно и по-
учающе произнесъ опъ, словно говоря съ малымъ ребенкомъ.—
Какъ на что? Чуть чтб коснись,—скажемъ, работы нѣтъ, ска-
жемъ, заболѣлъ, старъ сталъ,—куда дѣнешься? На улицѣ по-
мирать? А тутъ все-таки свой уголъ; сытъ не будешь, такъ
хоть съ голоду не помрешь.
Я замолчалъ. Литейщикъ тоже молчалъ. Потомъ заговорилъ
опять:
— Наша работа вредная. Мѣдь на грудь садится, все въ
чахоткѣ помираетъ народъ; до сорока лѣтъ мало кто дожи-
ветъ здоровымъ. Куда тогда пойдешь? Въ деревню, больше
некуда.	ф
— 41 —
— Невесѳлая ваша жизнь будетъ въ деревнѣ.
— Съ одной тоски помрешь.
Онъ задумчиво поглядѣлъ въ окно.
На мглистомъ горизонтѣ, ладъ лѣсомъ, алѣли мутно-пур-
пуровыя пятна. Попрежнсму было душно и тихо. По скло-
намъ лощинъ лѣпились убогія деревеньки, въ избахъ кое-гдѣ
засвѣтились огни; окутанныя загадочною сухою мглою, проно-
сились мимо насъ эти деревеньки,—такія тихія, смиренныя и
жалкія...
Отвѣтъ моего собесѣдника не былъ для меня повостыо; ужъ
много-много разъ приходилось мнѣ слышать тотъ же до сте-
реотипности тожественный отвѣтъ: «Какъ порвешь? Чуть чтб
коснись,—заболѣлъ, старъ сталъ или чтб,—куда дѣнешься?»
Что и говорить, это ли не основательная причина! Когда
человѣкъ въ конецъ измотается на работѣ, когда, безсильный
и больной, съ изъѣденными чахоткою легкими, онъ будетъ вы-
брошенъ на мостовую, какъ негодная ветошка,—чтб тогда?
Тогда себя, мой гордый братъ,
Голодной смертью умори ты?
Лучше ужъ медленная агонія въ деревнѣ. Но вѣдь все-таки
же это не больше, какъ агонія! А право на эту агонію при-
ходится покупать цѣною ломки и калѣченія всей жизни...
1899.
ИСПРАВИЛАСЬ.
Я спалъ крѣпко. Сквозь сонъ во мнѣ вдругъ начало под-
ниматься что-то тоскливое и досадливое; чувствовалось, что
гдѣ-то вблизи происходитъ нѣчто, во что необходимо вмѣ-
шаться, и что вмѣшательство это по-всегдашнему окажется
безполезнымъ и безцѣльнымъ.
Сознаніе все больше пробивалось сквозь сонный туманъ. Я
открылъ глаза. Дверь изъ клѣти, гдѣ я спалъ, была открыта,
съ деревенской улицы тянуло въ сѣнцы запахомъ цвѣтущей
черемухи и слабою прохладою вечерѣющаго дня. Кругомъ было
гихо и душно. Въ избѣ слышался однообразный, ноющій плачъ
ребенка. Женскій голосъ повторялъ:
— Ну, замолчи!.. Голоденъ былъ бы, что ли! А то нѣтъ!
Кричитъ,—дай, чтб не надо!.. Молчи, молчи!.. «Бо-ольно»? Не
балуйся!., замолчи! А то еще пойду, прутъ выберу... Каприз-
ный какой, злющій, со зла совсѣмъ пропалъ!.. Замолчи!..
Это былъ голосъ Нелагеи. Я третій день жилъ въ Ненашевѣ
у Липатовыхъ. Ночи я проводилъ па Окѣ съ моимъ пріяте-
лемъ Ѳедькою Липатовымъ, страстнымъ рыболовомъ, а днемъ
отсыпался. Пелагея была жена старшаго Ѳедькина брата,
печника, который вмѣстѣ съ ихъ отцомъ, тоже печникомъ,
почти круглый годъ проводилъ въ Москвѣ. Въ деревнѣ жили
только холостой еще Ѳедька, Пелагея съ ребенкомъ и ста-
руха-мать Ѳедьки, Матрена.
Пелагея производила на меня странное впечатлѣніе. Была
это молодая, красивая баба, удивительно крѣпкая и здоровая;
но въ сѣрыхъ глазахъ пряталось что-то загадочно-чуждое;
когда я разговаривалъ съ нею, мнѣ казалось, ее отгоражи-
ваетъ отъ людей невидимое облако, сквозь которое невозможно
никакое общеніе; сколько я могъ замѣтить, такою же чуждою
и отдаленною оиа являлась и для Ѳедьки и для свекрови. Ея
— 43 —
сынъ, полуторагодовалый Васька, былъ крѣпкій, здоровый
мальчишка, совсѣмъ какъ мать. Пелагея сѣкла его безпре-
станно и безпощадно. Я стыдилъ се, уговаривалъ; Матрена и
Ѳедька — больше, впрочемъ, изъ вѣжливости — поддерживали
меня. Пелагея слушала, глядѣла своимъ чуждымъ взглядомъ,
ничего не возражала и сейчасъ же, какъ будто ничего не было,
продолжала дѣлать свое.
Теперь она была въ избѣ одна.
— Будешь орать ай нѣтъ?—угрожающе шипѣла Пелагея.—
Ну, бай-бай-бай!.. Замолчи! Господи, чтб за безпутина такой!
Замолчать!.. Я съ тобой, съ тобой! — успокоительно говорила
она.—Замолчи... Замолчи-и!—грозно. повысила она голосъ.—
Пу, замолчи, просятъ тебя!
— Ой-ой-ой-ой-ой! — нылъ Васька сиплымъ, протяжнымъ
басомъ.
— Замолчи, а то уйду сейчасъ!.. Ах-хъ, ты!
Раздался тонкій свистъ прута и удары его по голому тѣлу.
— Ай-ай-ай-ай!—заплакалъ Васька быстро и громко, тон-
кимъ голосомъ.
— Замолчи!.. Замолчи!.. Замолчи!.. — отрывисто повторяла
Пелагея, и прутъ хлесталъ по тѣлу.—Замолчать!.. Да замолчи,
Господи!.. Ни ночь ни день покою нѣтъ!.. Замолчи-п!!..
Васька плакалъ все сильнѣе и быстрѣе.
— Ну, замолчи, замолчи! Ну. я тебя подъ березку отнесу!..
Бай-бай-бай!..
Понемногу Васька сталъ, всхлипывая, затихать.
— Больно?.. А-а! Ну, посмѣй орать!.. Больно? А кто тебѣ
велѣлъ орать? Ну, бай-ба-ап, ба-ай!..
Васька слабо, чуть слышно нылъ. Было жарко и душно,
мухи однообразно жужжали въ воздухѣ, пропитанномъ томи-
тельно-сладкимъ запахомъ черемухи.
— Ба-ай, ба-ай, ба-ай!.. — повторяла Пелагея, и въ голосѣ
звучала странная нѣга.
Васька нылъ тягучимъ басомъ все сильнѣе.
— Ты перестанешь орать? Нѣтъ?—вдругъ рѣшительно спро-
сила Пелагея.
— Ай-ай-ай-ай-ай!—закатился Васька.
— Ахъ, ты, орало!—сорвалась Пелагея.—Вотъ тебѣ! Вотъ
тебѣ! Замолчи! Замолчи! Замолчи!.. Э-э!.. Э!.. Э!..
Я вскочилъ. Въ голосѣ Пелагеи, сливавшемся съ хлясканьемъ
прута, ясно звучало острое, безудержное наслажденіе. Я быстро
вошелъ въ избу. Васька, съ завороченной рубашонкой, ле-
жалъ на лавкѣ, его крѣпкія голыя ножонки бились подъ хле-
ставшимъ его гибкимъ прутомъ.
— 44 —
— Брось сейчасъ прутъ!—крикнулъ я Пелагеѣ.—Ахъ. ты,
безстыдница! а?
Она остановилась, подняла на меня замутившіеся глаза и
выронила прутъ.
— Безстыдница ты, безстыдница этакая! — повторялъ я и
въ упоръ глядѣлъ на Пелагею.
Она вдругъ густо покраснѣла, и въ ея глазахъ мелькнулъ
растерянный испугъ.
— Положи мальчика въ зыбку! — командовалъ я. — II по-
смѣй его еще хоть пальцемъ тронуть!
Пелагея, все такая же красная и растерянная, покорно по-
ложила ребенка въ зыбку, медленно подошла къ окну и, на-
двинувъ платокъ на глаза, стала смотрѣть на улицу. Она
стояла ко мнѣ спиною. Отъ крѣпкихъ плечъ подъ тонкими
ситцевыми рукавами, отъ раскраснѣвшихся щекъ, отъ всей
ея фигуры несло животною, темною и раздражающею силою.
Я молча ходила по избѣ. Пелагея, какъ окаменѣлая, стояла
у окна, спиною ко мнѣ, и не шевелилась. Прошло минутъ
пять. Я взялъ фуражку и вышелъ вонъ.
До вечера я пробродилъ по окрестностямъ, по бору, тяну-
щемуся вдоль Оки. Солнце садилось, когда я воротился въ
Ненашево. Былъ Духовъ день, на улицѣ водили хороводъ. Въ
этихъ мѣстахъ хороводы странны и скучны,—ихъ водятъ однѣ
дѣвки и молодыя бабы, парней не видно: вся мужская моло-
дежь почти круглый годъ «мастеряетъ» въ Серпуховѣ и Москвѣ,
дома хозяйствуютъ одни старики. Мой пріятель Ѳедька былъ
единственный парень на всю деревню, да и то парень былъ
неважный,—худой и длинный, какъ хлыстъ, сЪ добрымъ и роб-
кимъ дѣтскимъ лицомъ.
Чудный мѣсяцъ плыветъ надъ рѣкою,
Все спокойно въ ночной тишинѣ,—
неслась голосистая пѣсня, звучащая въ настоящее время по
всей широкой Руси, — въ петербургскихъ портерныхъ и на
волжскихъ плотахъ, въ донскихъ рудникахъ и средь степныхъ
косарей.
Когда я подходилъ къ хороводу, пѣсня начала обрываться
и таять. Голоса одинъ за другимъ отпадали, пѣсня станови-
лась напряженнѣе и обрывистѣе.
Только видѣть тебя безконечно...—
затянулъ уже одинокій голосъ и тоже смолкъ. Всѣ спѣшили
внизъ по улицѣ, оживленно и взволнованно переговариваясь.
У избы Липатовыхъ темнѣла большая толпа.
Ѳедька,—босой, съ оборваннымъ воротомъ рубахи,—стоялъ
— 45 —
у дверей съ жалкимъ, испуганнымъ лицомъ. Его мать Матрена,
сухая и высокая, съ крючковатымъ носомъ, металась передъ
избой и ломала руки.
— Гляди, избу подожжетъ! Ба-атюшки, да чтб же дѣлать
теперь?!—выла она.
Толпа робко заглядывала въ окна и жалась другъ къ другу.
Я спросилъ Ѳедьку:
— Чтб такое случилось?
Ѳедька растерянно отвѣтилъ:
— Опять рехну.іась Пелагея... Сидѣли, пили чай, тебя под-
жидали. Она на печи лежитъ. Вдругъ завопила, забилась, на-
чала кирпичи выворачивать; какъ запульнетъ кирпичомъ, всѣ
чашки перебила!.. Вона, слышишь! Чтб дѣлаетъ!
Изъ избы доносился глухой трескъ и шумъ.
— Какъ же вы ее одну оставили? Нужно къ ней пойти.
— Сунься, — она тебя попотчуетъ! — замѣтилъ кто-то изъ
толпы.—Вонъ какъ Ѳедора саданула!
Къ толпѣ подошелъ работникъ съ барскаго двора Климентій,
отставной драгунъ, въ бѣлой съ желтымъ околышемъ, гряз-
ной фуражкѣ.
— Нужно ее на воздухъ вывести,—сказалъ я.—Климентій,
если чтб—подсоби!
Я вошелъ въ избу. Въ душной полутьмѣ, на нарахъ около
печки, сидѣла Пелагея. Когда дверь отворилась, она быстро
отшатнулась въ уголъ; выпрямившись и опираясь сзади ру-
ками о деревянную настилку, она слѣдила за мною изъ угла
горящими глазами. II сколько же ненависти было въ этихъ
глазахъ!.. Я сдѣлалъ шагъ впередъ. Пелагея быстро взмах-
нула рукою,—и мимо самой моей головы съ силою пролетѣлъ
тяжелый безменъ. Я бросился къ Пелагеѣ и схватилъ ее за
руки. Климентій и Ѳедька поспѣшили на помощь.
Мы понесли ее на рукахъ. Пелагея молча рвалась и изги-
балась, стараясь вцѣпиться зубами въ наши руки. Въ дверяхъ
она ухватилась за косякъ и чуть было не вырвалась. Съ боль-
шимъ трудомъ мы вынесли ее изъ избы и положили на
траву.
— Ну, баба!—Климентій тяжело переводилъ дыханіе. Онъ
провелъ рукою по вспотѣвшему лбу и глядѣлъ на Пелагею съ
смѣшаннымъ чувствомъ страха и удовольствія.
Она продолжала биться и на травѣ. Все ея сильное тѣло
извивалось и корчилось, въ разстегнувшемся сарафанѣ тре-
палась полная, крѣпкая грудь. Толпа стояла въ отдаленіи.
Понемногу Пелагея стала затихать. Прижалась круглою, за-
горѣлою щекою къ травѣ и замерла.
— 46 —
Матрена .осторожно оправляла на ней заворотившуюся юбку
и громко говорила:
— Погоди, погоди!.. Дай вотъ, я бабку приведу! Пусть по-
читаетъ, узнаетъ,—вправду ли ты порчена, али работать не
хочешь?
Толпа окружила лежавшую Пелагею и съ тупымъ страхомъ
глядѣла на нее. Я тихонько сказалъ Матренѣ:
— Будетъ! Нашла время!.. Оставь ее, не говори.
— Какъ такъ—«но говори»?—громко возразила Матрена.—
Пришла пора навозъ возить, вотъ она и задурила! Не впер-
вой это съ нею! II подъ молотьбу то же было, и въ овсяную
пору лѣтошній годъ... Какъ работать, такъ и зачинаетъ... По-
годи, погоди, милая! Вонъ она бабка-то идетъ! Она сейчасъ
все узнаетъ!
Пелагея дрогнула, впилась пальцами въ траву и забилась
снова. Толпа въ испугѣ шарахнулась прочь.
Народу прибывало все больше. Черная, сморщенная ста-
рушка поспѣшно протолкалась сквозь толпу и подошла къ
Пелагеѣ.
— Выпей, касатка, водицы святой!—грубымъ старушечьимъ
голосомъ сказала она, поднимая голову Пелагеи. Положила ей
подъ голову небольшой образокъ п поднесла къ губамъ лампад-
ный стаканчикъ съ водою.
Пелагея, - съ мутными, бѣгающими глазами, отшатнулась,
вскочила на колѣни, вцѣпилась обѣими руками въ образокъ и,
нѣсколько разъ ударивъ ого объ землю, швырнула въ сторону.
Образокъ черною точкою мелькнулъ на розовомъ фонѣ зари и
упалъ въ крапиву.
Въ толпѣ раздался глухой ропотъ. А Пелагея съ размаху
ударилась головою въ землю и начала биться.
— Въ три бы кнута ее хорошенько, все бы прошло! — съ
негодованіемъ сказалъ какой-то старикъ, сердито плюнулъ и
пошелъ прочь.
Смутный, таинственный ужасъ распространялся въ толпѣ.
Пелагея опять замерла, лежа ничкомъ, и быстро, тяжело ды-
шала. Темнѣло.
— Въ сердцѣ, значитъ, волненіе у нея происходитъ!—про-
говорилъ Климентій, съ любопытствомъ глядя на Пелагею.
— Чтб же это,—святой воды но можетъ выпить!—боязливо
вздохнула Донька, стройная дѣвка съ продолговатымъ, задум-
чивымъ лицомъ.
Вдругъ, Пелагея тихо сказала:
— Уйди отъ меня, змѣя!	 !
Всѣ насторожились и подвинулись къ ней.
— 47 —
— Уйди!.. Уйди, косоглазая!..
Матрена наклонилась къ Пелагеѣ и громко спросила:
— Кто такая? Про кого говоришь?
— Уйди, Ганька! — тихо сказала Пелагея, и мнѣ показа-
лось, что по ея щекѣ промелькнула скрытая улыбка.
Бабы зашептались:
— «Ганька»... Слыхали? Ганьку поминаетъ...
— Какая Ганька?—кричала надъ ухомъ Пелагеи Матрена.—
Гаврилова? с
— Ересова,—отвѣтила, Пелагея странно-обычнымъ голосомъ.
— О-о, Господи-Батюшка! Да чтб же это такое?! — вдругъ
взвыла Парашка, дочь Агаѳьи Ересовой. Она закрыла лицо
фартукомъ и, рыдая, поспѣшила домой.
Черезъ минуту прибѣжала Агаѳья Ересова. Задыхаясь, опа
протолкалась сквозь толпу.
— Чтб такое? Гдѣ она?.. Ты чтб такое на меня взводишь, а?
Я тебя испортила? Я тебя испортила?
Пелагея лежала ничкомъ, словно ничего не слыша. Агаѳья
подступала къ ней и въ неистовствѣ кричала:
— Ну, грызи, грызи меня!.. А-а!.. Я испортила?.. Смотрите,
православные, будьте свидѣтели!.. Ну чтб же, пу?.. Грызи,
грызи меня!
Пелагея рванулась и молча забилась.
Ее поднимало кверху и снова ударяло объ землю, и, каза-
лось, кто-то невидимый въ жуткихъ сумеркахъ трепалъ и
билъ ее.
— Не своя сила ею владаетъ!—робко и увѣренно пооизнесла
Донька.
— Но, ступай прочь!—вдругъ свирѣпо гаркнулъ Климентій.
Онъ схватилъ Агаѳью за плечо и оттолкнулъ въ сторону.
Агаѳья крикнула:
— Въ волость пойду жаловаться! У меня двѣ дѣвки невѣсты!
Я присягу приму!
II, воя, пошла къ своей избѣ.
Пелагея наконецъ утихла и заснула. Ей подложили подъ
голову подушку и оставили лежать на волѣ. Народъ сталъ
расходиться. Ѳедька и Матрена остались стеречь спящую.
Заря гасла, стоялъ теплый вечеръ. Отъ густого барскаго
сада несло росистою свѣжестью, запахомъ черемухи и цвѣту-
щихъ яблонь. На Окѣ слышались свистки пароходовъ. Спать
еще не ложились. Дѣвки и бабы стояли кучками и перегова-
ривались.
Донька смотрѣла въ темноту, прижимала руки къ груди и
задумчиво повторяла:
— 48 —
— Чтб же это такое,—святой водицы не смогла испить!
— Какъ она съ печки-то шарахнулась!—разсказывала ши-
роколицая Варька.—Торчмя головой на полъ! Горстями и зу-
бами вонъ какую яму въ полу выгрызла!
У избы Ересовыхъ слышался заунывный вой дѣвокъ, осла-
вленныхъ дочерями колдуньи.
Всю ночь Матрена и Ѳедька провели на воздухѣ около Пе-
лагеи. Она спала спокойно. Утромъ поднялись, стали пить
чай. Пелагея пошла въ клѣть чесаться. Вдругъ, съ распущен-
ными волосами, въ одной рубашкѣ, она быстро вошла въ избу,
взяла изъ божницы большой мѣдный крестъ и выбѣжала вонъ.
Матрена испуганно крикнула:
— Ѳедька, бѣги слѣдомъ!
Ѳедька бросился изъ избы. Мы съ Матреною выбѣжали
также. Пелагея, полунагая, съ бьющимися по вѣтру волосами,
быстро бѣжала росистыми огородами къ рѣкѣ. Она бѣжала,
какъ очумѣлая, зигзагами, по всходамъ картофеля и по коноплѣ.
Блѣдный Ѳедька въ развѣвающейся рубашкѣ мчался низами
ей наперерѣзъ. Пелагея споткнулась о борозду, грохнулась
наземь и снова забилась, какъ подстрѣленная птица.
— Разступись, расколись, сыра земля, возьми ты меня! —
завыла Матрена, упавъ па дорогу.
Прошло мѣсяца три.
Я жилъ въ деревнѣ верстъ за шесть отъ Ненашева. На
поляхъ возили рожь и начинали косить овесъ. Дни были душ-
ные и тихіе, какая-то молочно-бѣлая мгла окутывала небо, и
солнце свѣтило сквозь нее блѣднымъ пятномъ; слегка парило;
мошкара непрерывно и однообразно звенѣла въ липахъ, на
дворахъ напряженно кричали пѣтухи. Къ вечеру по западу
шли черныя облака странныхъ, причудливыхъ очертаній, и
поднимался легкій вѣтеръ. Наступала ночь. Тучи исчезали,
вѣтеръ падалъ, и въ душной, черной темнотѣ устанавливалась
полная тишь. Казалось, ночь, затаивая жизнь, съ жаднымъ
любопытствомъ чутко прислушивается къ чему-то.
Былъ вечеръ. Мнѣ не сидѣлось дома. Что-то томило, и куда-то
тянуло, — тянуло вдаль, въ тихую темь, которая лежала надъ
землею. Я вышелъ бродить. Росы не было, теплый вѣтеръ
дулъ мнѣ въ лицо. Я шелъ по дорогѣ, средь душной тьмы,
наполненной запахомъ спѣлой ржи и полыни, подъ этимъ
страннымъ, загадочно-туманнымъ небомъ, на которомъ непо-
движно стояли тусклыя, немигающія звѣзды. Чего нужно, чего
хочется, — не скажешь. Но чего-то хочется страстно, жадно.
И обидно становится, что у человѣка такъ мало радостей, что
— 49 — Д !- *
много у него запросовъ и стремленій,—смутныхъ, но неодолимо-
властныхъ,—и нѣтъ имъ въ жизни удовлетворенія.
За оврагомъ, у опушки нѳнашевскаго лѣса, темнѣли боль-
шія черныя пятна, слышалось лошадиное фырканье, жеваніе
и унылые переливы дудки. Я перебрался черезъ оврагъ. Лѣсъ
глухо и ровно шумѣлъ подъ вѣтромъ, и шумъ его ни усили-
вался ни ослабѣвалъ. Подъ кустомъ ракитника, на зипунѣ,
сидѣлъ парень, стерегшій ночное. Переливы дудки смолкли,
парень окликнулъ меня по имени. Это былъ Ѳедька Липатовъ.
Я присѣлъ къ нему подъ кустъ на сухую траву.
— Гуляешь?—спросилъ онъ.
— Гуляю.’ Ночь какая хорошая!
— Теплая ночь...
Мы закурили. Я спросилъ:
— Ну чтб, какъ у васъ дѣла дома?
— Ничего, слава Богу, помаленьку, — скороговоркою отвѣ-
тилъ онъ.
— Пелагея чтб?
— Пелагея?—Ѳедька съ широкою улыбкою обратилъ ко мнѣ
свое худое, дѣтское лицо.—Чтб, братъ, такое сдѣлалось съ нею,
я и не пойму. Послѣ того раза, какъ былъ ты, все какъ ру-
кой сняло! Дурить перестала, всю работу тяжелую работаетъ,
не капрпзится, про корчи и думать перестала... Не иначе,
должно-быть, какъ молитва чья-нибудь дошла.
Онъ помолчалъ.
— Два года цѣлыхъ маялись съ нею! Придетъ время, по-
утихнетъ, а тамъ опять зачнетъ дурить. Въ самую горячую
пору вдругъ заартачится, на дыбки, — «не пойду!..» Чтб хо-
чешь дѣлай. Съ дѣвками пойдетъ на поденку, — жалится на
насъ, худо, говорить, жить. «Провалиться бы мнѣ, чортъ бы,
говорить, меня измялъ! Загубила я себя’..» Плачетъ. Со мной
тоже,—ничего не поймешь. То ласковая такая, хоть отбавляй,
то вся вдругъ задрожитъ, затрясется: «Сопливый ты, парши-
вый, не могу я на тебя глядѣть! Я тебя зарѣжу пли удушу!..»
Мѣсяца не пройдетъ, чтобъ чего не натворила.
— А мужъ ея чтб?
— Серега-то? Онъ чтб же,—пріѣдетъ на три дня на Святки,
на Пасху, на Троицу. Съ нимъ она ничего, тиха. А уѣдетъ,—
и начнетъ колобродить... Ну, а теперь тишь у насъ. Съ чего
такое случилось, невозможно понять.
— Лѣчили вы ее?
— Ну, пора тамъ,—«лѣчили»!.. Это отъ порчи было, а не
отъ болѣзни... А помнишь, ты все обижался, зачѣмъ Ваську
бьетъ?—прибавилъ опь съ улыбкою.—Тоже куда тише стала.
Сочішенія В. В. Вересаева. Т. 11.	4
— 50 —
Мы говорили съ четверть часа. Я пошелъ дальше.
Среди скошенныхъ луговъ вилась рѣчка Ненаша. Чистая,
не подернутая туманомъ, она слабо сверкала въ темнотѣ,
впадая въ Оку. На горѣ надъ рѣчкою темнѣлъ густой нена-
шевскій барскій садъ; тропинка сбѣгала по косогору къ до-
щатой купальнѣ. Сѣрыя, мокрыя внизу доски купальни заросли
зеленою плѣсенью, у мостковъ торчала корма лодки. Я сѣлъ
на берегъ, заросшій плакуномъ и мать-мачехою.
Попрежнему томило, было тепло и душно. Гигантская ста-
рая береза глухо шепталась сзади, и ей сбоку мягко отвѣчалъ
шорохъ прибрежныхъ лозинокъ. Я долго сидѣлъ на берегу*
Вѣтеръ стихъ, съ нимъ стихли всѣ шорохи, и ночь опять
замерла—чуткая, какъ будто прислушивающаяся къ чему-то...
На косогорѣ раздались человѣческіе голоса. Сдержанно пере-
говариваясь, къ рѣкѣ спускались двѣ фигуры. Я узналъ го-
лосъ барскаго работника Климентія. Въ заломленной набекрень
бѣлой фуражкѣ, онъ шелъ, обнимая за плечи женщину въ
красномъ платочкѣ; она тѣсно и счастливо прижималась къ
нему всѣмъ тѣломъ. Эти крѣпкія, круглыя плечи подъ кисей-
ными рукавами, круглая щека подъ платочкомъ... Да это Пе-
лагея!
Они сѣли въ лодку. Климентій нѣсколькими сильными взма-
хами вывелъ ее на середину рѣки. Потомъ онъ бросилъ весла
и пересѣлъ на корму къ Пелагеѣ. Она снова порывисто при-
никла къ нему. Лодка, не управляемая веслами, медленно
плыла по теченію. Теплая, темная тишь покрывала рѣку.
1901.
ОБЪ ОДНОМЪ ДОМЪ.
I.
На Гремячемъ колодцѣ.
Мы третій день косили въ Опасовскомъ лѣсу. Былъ вечеръ,
солнце сѣло. Нашъ таборъ расположился на полянкѣ, около
лощины. Старики отбивали косы, костры трещали, и синій
дымъ медленно стлался между кустами. Дальнія полянки ды-
мились легкимъ туманомъ.
Я лежалъ на склонѣ лощины, около Гремячаго колодца.
Передъ ужиномъ мы выпили водки, и тяжелая усталость пре-
вратилась въ пріятную истому. Не хотѣлось шевелиться, сквозь
охватившую глубокую задумчивость медленно проплывали чуть
сознаваемыя мысли; въ просторномъ меркнувшемъ небѣ заго-
рались звѣзды, и, казалось, никогда еще въ немъ не было
столько тихой красоты.
Около меня, на пригоркѣ, сидѣли и разговаривали три дѣвки
изъ нашего табора—Донька Коломенцова, Настька и Аленка.
Внизу билъ Гремячій ключъ, холодный, чистый, какъ слеза;
ручеекъ журчалъ въ осокѣ, впадая въ зацвѣтшую сажалку; на
узкой плотинѣ стояли три старыя ивы, и надъ ними свѣтился
серпъ молодого мѣсяца.
Этотъ ключъ, говорятъ, выбитъ изъ земли молніей и обла-
даетъ цѣлебною силою; на его днѣ, въ чистомъ, бѣломъ пескѣ,
всегда лежитъ масса образковъ и мѣдныхъ крестиковъ. А сей-
часъ отъ Доньки я узналъ, что и сажалка здѣсь тоже особен-
ная: на ея тинистомъ днѣ лежитъ трупъ убитаго прохожимъ
солдатомъ чорта. Дѣло было такъ: въ давнее время шелъ че-
резъ лѣсъ солдатъ; надъ лѣсомъ бушевала буря; солдатъ по-
дошелъ къ пруду и видитъ: съ неба бьетъ громомъ въ прудъ,
вода бурлитъ, а надъ водою мелькаетъ чья-то косматая го-
4*
52
лова; какъ ударитъ громомъ, она въ воду, а потомъ опять вы-
нырнетъ. Солдатъ стоялъ за кустомъ, приложился изъ ружья,—
бацъ! Стонъ прокатился по лѣсу, и голова исчезла подъ водою.
Солдатъ испугался, думалъ.—застрѣлилъ человѣка; а это Илья-
пророкъ съ неба въ чорта билъ, да никакъ попасть не могъ,
а солдатъ ему подсобилъ...
Тайпа этого пруда и ключа настраивала душу на особенный
ладъ. И покосившійся крестъ надъ ключомъ, и черная вода
въ просвѣтахъ зеленой тины, и старыя ивы — все глядѣло
значительно, таинственно и необычно. Ко всему этому странно
подходила и сидѣвшая на пригоркѣ Донька. Стройная, съ про-
долговатымъ, задумчивымъ лицомъ, оиа разсказывала о зага-
дочныхъ «курдушахъ», которые водились въ амбарѣ дерно-
польскаго лавочника Ивана Левонова. Въ лицѣ Донькп было
что-то удивительно одухотворенное, какъ бы прислушивающееся,
и въ то же время болѣзненное; прошлою осенью съ нею было
нѣсколько припадковъ, и она слыла «порченою». Жила она
душою въ какомъ-то совсѣмъ особенномъ мірѣ, полномъ таин-
ственныхъ силъ и существъ, и эти силы въ ея присутствіи
какъ бы оживали и для другихъ людей. Я смотрѣлъ на нее,
и мнѣ казалось, — вотъ, въ сумракѣ лѣтняго вечера, надъ
этимъ прудомъ съ трупомъ чорта, сидитъ задумчивая и серьез-
ная Сказка.
Своимъ медленнымъ, груднымъ голосомъ Донька разска-
зывала:
— Онъ потому и богатъ, что ему курду ши служатъ. Тетка
Матрена сколько разъ видала: какъ ночь,—выйдетъ съ мѣси-
вомъ на крыльцо п кормитъ ихъ.
— Онъ чтб же, колдунъ, значить?—спросилъ я.
— Нѣтъ, онъ-то не колдунъ, а у него отецъ колдунъ былъ;
вотъ, говорятъ, курдугаей этихъ ему и оставилъ.
— Да чтб это такое, курду ши эти?
— А кто жъ ихъ знаетъ! Вѣдь ихъ не увидишь... Одинъ-то
разъ тетка Матрена подглядѣла; пошла она съ Иваномъ Лево-
новымъ въ амбаръ къ нему, мучицы насыпать; отперла дверь,
а изъ закрома какой-то черненькій выскочилъ и — въ нору;
въ родѣ какъ бы кошка, только подлиннѣе, и съ бородкой. Зна-
читъ, схоронился отъ чужого глаза.
— На что же они ему нужны?
— Какъ на что? А они ночью по чужимъ амбарамъ хо-
дятъ, хлѣбъ таскаютъ къ хозяину; какъ въ какомъ амбарѣ
дверь безъ креста, хоть на пяти запорахъ .будь, пролѣзутъ...—
Донька помолчала.—Разъ я ихъ сама слышала, курдушей
этихъ,—проговорила она съ медленной улыбкой.—Иду ночью
— 53 —
черезъ Дернополье, а они у лавочника въ амбарѣ: у-уу! у-уу!..
Воютъ, ѣсть, значитъ, просятъ. Такъ вотъ тоже, бываетъ,
дворные воютъ.
— А дворные развѣ тоже воютъ? — спросилъ я. Дворными
въ нашихъ краяхъ называютъ домовыхъ.
— Дворные? Пу какъ же но воютъ! Это и въ нашей де-
ревнѣ было, у Сергѣя Чумакова. Онъ со всѣмъ семействомъ
ушелъ въ Веневъ, избу заколотилъ. Такъ то-то тамъ по но-
чамъ дворной вылъ! Никто на деревнѣ не спалъ, боялись. Ду-
мали, не собака ли; такъ нѣтъ, не было у него собаки...
Заговорила Настыса, рябая и скуластая.
— Не знаю, какъ Иванъ Левоновъ, а вотъ, дѣвки, Аринка
санинская,—это ужъ вѣрно, что еретица. Ее давно оговари-
вали, а нынче на Святкахъ испытаніе сдѣлали дѣвки. Какъ
жарили яичницу, воткнули ножъ подъ крышку стола, гдѣ
Аринкѣ сидѣть. Сѣли, значитъ, яичницу ѣсть, и Аринка сѣла.
Вдругъ встала,—«тошно!»—говоритъ, и вышла изъ-за стола...
Сколько шуму было! Тутъ же женихъ ея былъ на вечоркѣ,—
«а пу тебя, говоритъ, не стану я съ тобой жениться, мнѣ моя
душа дороже!»
— Ей отецъ велѣлъ отъ себя взять, она тому не виновна,—
понизивъ голосъ, сказала Донька.—Онъ колдунъ былъ, корен-
щикъ; сталъ помирать, а колдовство-то сдать некому; долго
мучился, никакъ не помретъ; наконецъ позвалъ Аринку, ве-
лѣлъ ей принять, ну, послѣ того и померъ.
— Господи, что жъ ей теперь на томъ свѣтѣ за это бу-
детъ!—отъ глубины души вздохнула Пастька.
Донька молчала и задумчиво глядѣла въ темнѣвшую чащу
лѣса.
— Наступитъ часъ, пріѣдетъ за нею тотъ-то...—медленно
заговорила она.—Вотъ какъ лѣтошній годъ за однимъ пена-
шевскимъ мужикомъ пріѣзжалъ, Андреяномъ Лаврентьевымъ.
Заболѣлъ онъ послѣ водки, всѣ сидятъ, не спятъ, молокомъ
его отпаиваютъ. Вдругъ въ полночь слышитъ, по дорогѣ изъ-
за церкви кто-то ѣдетъ на тройкѣ, бубенцы звенятъ. Подъ-
ѣхали къ дому, остановились. Андреянъ испугался, зачуялъ,
значитъ, велѣлъ огонь подъ лавку спрятать. Стучатъ въ дверь,
хозяева не отпираютъ, боятся. Тѣ все стучатъ. Ну, вышла
старуха въ сѣни, спрашиваетъ: «Кто такое тутъ?» —Отпирай!
«Кто такой, кому отпирать?»—Тебѣ говорятъ, отпирай! Мы
за Андреяномъ Лаврентьевымъ пріѣхали. Онъ здѣсь?—«Нѣтъ,
говоритъ, нѣту, онъ на ярмарку уѣхалъ». Духи и говорятъ:—
«ну, коли его нѣіъ, то и дѣла нѣть!» И поѣхали мимо цер-
кви назадъ... А черезъ три дня вышелъ Андреянъ вечеркомъ
— 54 —
на гумно и не воротился. Стали искать, видятъ: лежитъ подъ
ометомъ мертвый, — синій, глаза выпучены... Они вѣдь тоже
хитрые, отъ нихъ не убережешься!
— Слушай, Доня, ну скажи, за что же имъ брать Аринку?—
сказалъ я.—Вѣдь сама же ты говоришь, что она не по своей
волѣ колдовство взяла, что ей отецъ приказалъ.
— Тамъ этого не спросятъ.
— Такъ зачѣмъ она брала у отца? Отказалась бы!
— Какъ откажешься? Кабы онъ ее спросилъ. А то—«возьми»,
говоритъ, больше ничего.
— А она бы ему сказала: «Не хочу! Самъ гръшилъ, самъ и
расплачивайся! За что же мнѣ-то свою душу губить?»... Ну
ты вотъ, если бы у тебя отецъ колдунъ былъ, взяла бы ты
•тъ него колдовство?
Донька покорно отвѣтила:
— Какъ же не возьмешь?
Я замолчалъ. Тутъ былъ какой-то совсѣмъ особенный нрав-
ственный міръ, настолько чуждый и непостижимый, что раз-
говоръ изсякалъ: темныя, слѣпыя силы не отойдутъ отъ
разъ обреченнаго, и самый высокій подвигъ не несетъ въ себѣ
оправданія.
И то, чтб отвѣтила Донька, были не слова: да, она, дѣй-
ствительно, взяла бы на себя вѣчную муку и погубила бы
себя,—и взяла бы не какъ подвигъ, не съ душевнымъ подъ-
емомъ, а покорно и безропотно, какъ неотвратимую бѣду.
Нѣчто подобное ей и предстояло: домъ ихъ былъ очень
бѣдный, мальчиковъ не было; старшихъ сестеръ Доньки по-
видали замужъ, и осталась одна Донька. Чтобъ «сохранить
домъ», нужно было выдать Доньку за парня, который бы со-
гласился нтти въ пріемные зятья; иначе, послѣ смерти ста-
рика-отца, земля, по обычаю, должна была отойти къ «обще-
ству». Но Донька была «порченая», и три жениха подъ-рядъ
отказались отъ нея. О выборѣ нечего было и думать: кто
хочетъ, приди и возьми ее, только спаси домъ. И эта дѣ-
вушка покорно стояла, какъ рабыня на торгу, и ждала пер-
ваго встрѣчнаго, который бы удостоилъ взять ее. А между
тѣмъ она любила одного парня изъ сосѣдней деревни, и онъ
былъ радъ жениться на ней, но не могъ идти въ «зятья».
— Чтб это, сколько страстей наразсказали! Жутко будетъ
спать!—вздохнула Аленка, дѣвочка-подростокъ лѣтъ пятнадцати.
Настька вполголоса пѣла:
Черная чѳрнобылка во полѣ стояла,
Во полѣ стояла, къ землѣ припадала...
Темнѣло. Серпъ мѣсяца сталъ ярче и свѣтилъ теперь сквозь
— 55 —
ивы. Внизу, въ осокѣ, ровно журчалъ ручей, лягушка подо-
зрительно и испытующе квакнула въ сажалкѣ и замолчала.
На берегу, между двумя пеньками, стройная осинка глухо и
ровно шепталась листьями.
Настька пѣла:
Ахъ, ты, мать-сыра-земля!
Ты скажи мнѣ всеё правду,
Что какая зима будетъ,—
Лютые ль морозы, иль глубокіе снѣги?..
Въ тепломъ, темнѣвшемъ небѣ загоралось все больше звѣздъ.
Отъ табора донесся голосъ тетки Соломониды:
— АленкаІ Скоро, что ли, спать придешь? Сидишь тамъ...
со всякими! До свѣту, что ли, сидѣть будешь?
— Сейчасъ!—неохотно отозвалась Аленка.
— Вотъ я тебѣ «сейчасъ»! Иди, что ли! А то вожжой
пригоню!
Аленка еще посидѣла, потомъ лѣниво поднялась и пошла.
Настька улыбнулась.
— «Со всякими»... Тебя, вѣдьма, омекаетъ!
— Что-то не любитъ тебя тетка Соломонида, все приди-
рается,—обратился я къ Донькѣ.—Съ чего это?
— Сердится на меня. Съ осени сердится. И не кланяется.
Какъ помѣшалась я осенью, сама не помню, что творила;
кричу, плачу, всего боюсь. Посадила по одну сторону маму,
по другую батю, сижу подъ образами и молитвы пою... Весною
я въ Ненашевѣ у сестры гостила, тамъ баба одна, Пелагея,
помѣшалась; такъ та образа святые въ крапиву швыряла.
А я все только молитвы пѣла... Сижу, значитъ, пою. А тетка
Соломонида подошла къ окошку, смѣется: «знать, говоритъ,
дядя Аѳанасій, твоему корню конецъ приходитъ!» А я вско-
чила съ лавки, кричу: «Конецъ, да не для васъ! Прахомъ
пойдетъ земля, а вамъ не достанется, колдунамъ!»... Вотъ и
сердится на меня съ той поры, не кланяется. А я чѣмъ ви-
новата? Чтб крикнула, не знаю... Они-то всѣ, конечно, были
рады: не возьметъ меня никто, земля обществу достанется.
А землею у насъ всѣ тужатъ.
— И съ чего это, Донька, случилось съ тобою?—вздохнула
Настька.—Такая здоровая была, а тутъ вдруіъ ий-поди, чтб
случилось!
Донька задумчиво отвѣтила:
— Я вотъ все думаю, кому бы на работѣ было испортить?
Вѣдь я на молотьбѣ тогда была въ барской ригѣ. Некому бы
испортить, а выказывается порча. Пришла меня крестная
провѣдать, въ карманѣ бутылка со святою водицею, камешекъ
— 56 —
іорданскій, песочекъ... Она па порогъ, а я вскочила, за
плечи ее схватила, смотрю въ глаза: «ты чтб въ карманѣ
несешь?»
— Почуяла, значить!
— Да. Не иначе, какъ порча. А кто напустилъ? Развѣ я
Святъ Духъ, могу знать?
И ея глаза съ робкимъ вопросомъ устремились въ темноту.
— И опять же,—отчитали меня. Мама пошла въ Еньково,
къ старухѣ. Съ этой старухой каждый годъ припадкіГбывали;
дала зарокъ молебствовать, — сняло. А какъ годомъ не помо-
лебствуетъ, опять припадки... Вотъ, значитъ, сижу я въ избѣ
на полатяхъ, и словно котята у меня въ животѣ ходятъ, подъ
сердце подкатываются. А какъ пришла пора, значитъ, про-
читала тамъ старуха восемьдесятъ двѣ молитвы, поднялась у
меня рвота; зеленое чтб-это пошло, какъ лягушиныя гнѣзда,
а въ нихъ головки. II стало легче... Должно-быть, порча.—
Донька помолчала.—А можетъ, Господь покаралъ. Только ужъ
не знаю,—любя ли, за грѣхи ли какіе?
И опять ея глаза съ тѣмъ же вопросомъ медленно устави-
лись въ темноту. И мнѣ казалось, я вижу, какъ подъ этимъ
робкимъ взглядомъ въ сумракѣ складываются и волнуются
смутныя, загадочныя силы, цѣпко опутавшія всю жизнь без-
помощнаго человѣка.
— А чтб, Донька, вѣдь не пройдетъ ужъ въ тебѣ эта
порча!—сказала Настька.—-Прежняго цвѣта ужъ не будетъ,—
кто тебя возьметъ?
Донька опустила глаза.
— Ѳедоръ дернопольскій бралъ... Говорить: ничего, что ты
порченая. А только нельзя ему къ намъ въ домъ итти, ему
бабу къ себѣ нужно.
— Ну вотъ, Богъ дастъ, не найдется тебѣ жениха, и пой-
дешь за Ѳедора,—замѣтилъ я.
— Нѣтъ, гдѣ же! Нельзя. Кто меня пуститъ? Мама боль-
ная лежитъ, батѣ одному не управиться. Мнѣ на сторону
итти нельзя...
Серпъ мѣсяца скрылся за лѣсомъ. Было темно. Отъ сажалки
тянуло запахомъ влажной тины. Осинка на берегу робко шу-
мѣла листьями.
Опа была такая же стройная, какъ Донька... Эта осинка
стоитъ тутъ, ее сѣчетъ градомъ, треплетъ вѣтромъ, ребята
обламываютъ на пей вѣтки, а она стоить, робкая и тихая, и
съ неразсуждающе іо покорностью принимаетъ все, чтб на нее
посылаетъ судьба. Придетъ чужой человѣкъ, подрубить топо-
ромъ ея стройный стволъ, п съ тою же покорностью она упа-
— 57 —
детъ на землю, и останется отъ нея только сухой, мертвый
пенекъ...
Я лежалъ на копнѣ. Въ небѣ теплились звѣзды; съ поля,
изъ-за кустовъ, несло широкимъ тепломъ; въ лѣсу стоялъ глу-
хой, сонный шумъ. Тѣло, неподвижное и отяжелѣвшее, какъ
будто стало чужимъ, мысли въ головѣ мѣшались, и мѣшались
представленія. Стройная осинка, стройная Донька, обѣ робко
и покорно смотрящія въ темноту... Милая, милая?.. Сколько
въ ней глубокаго, несознанііаго трагизма, и сколько трагизма
въ этой несознанности!..
II.
Похороны.
Въ концѣ августа въ домѣ Коломейцевыхъ появился новый
человѣкъ.
Это былъ молодой парень, худой и маленькій, съ землисто-
блѣднымъ лицомъ; одѣтъ онъ был^ по-городски, въ пиджакъ
и жилетку. Проѣзжая по деревенской улицѣ, я не разъ ви-
дѣлъ, какъ онъ вмѣстѣ съ Донькою рубилъ около избы хво-
ростъ или молотилъ на току рожь. И странно было смотрѣть
на этого маленькаго, какъ будто недоношеннаго природою
человѣчка, рядомъ со стройною красавицею Донькою, съ ся
тонкими, сильными руками... Неужели это новый женихъ?
Однажды вечеромъ я проходилъ мимо избы Коломенцовыхъ.
Па порогѣ, кутаясь въ тулупъ, сидѣла старуха-мать Доньки,
Мавра, съ желтымъ, мертвенно-сухимъ лицомъ п громаднымъ
леи потомъ. У нея циррозъ печени и порокъ сердца, она ужъ
второй годъ еле двигается и только въ хорошіе дни выползаетъ
на порогъ. Поздоровались.
— Какъ дѣла у васъ?—съ любопытствомъ спросилъ я.
Мавра сдѣлала хитрое и торжествующее лицо.
— Батюшка! Женишокъ новый объявился! — таинственно
сообщила она.
— Это тотъ-то, маленькій?	..
— Да, да, да, да, да... Онъ, видишь, іппитонокъ *), въ
Тулѣ живетъ въ музыкантахъ, — зашептала она. — Значитъ,
прожилъ у пасъ недѣльку, чтобъ и ему присмотрѣться и намъ
его узнать... Нынче утромъ ушелъ въ Тулу... Приглянулась
ему дѣвка-то! Извѣстное дѣло, сейчасъ же добрые люди по-
') Питомецъ воспитательнаго дома.
— 58 —
насказали про нее, ну, а онъ: «пустяки, говоритъ, я этимъ не
антиресуюсь!..» Да ты, батюшка, зайди въ избу!
Вотъ оно, совершилось!.. У мѳня тяжело сжалось сердце.
Мы съ Маврой вошли въ избу. Изба была черная, тѣсная,
какъ клѣтушка, съ грязнымъ землянымъ поломъ. Въ ней
пахло сажею и залежавшимся навозомъ.
Изъ риги воротились съ молотьбы Донька и ея отецъ Аѳа-
насій. Аѳанасій былъ высокій и худой старикъ, съ такимъ же,
какъ у Доньки, продолговатымъ лицомъ; въ его глазахъ было
то спокойно-подчиненное, смиренное выраженіе, какое часто
бываетъ у старыхъ мужиковъ.
— Онъ гдѣ же играетъ въ Тулѣ?—спросилъ я Мавру про
жениха.
— А тамъ въ хору, что ли, въ какомъ. По десять рублей
ему платятъ въ мѣсяцъ... Ученый. Читать можетъ псалтыри
надъ покойниками, все, чтб хочешь. Ростомъ низменный, а
ужъ то-то разумомъ уменъ!
Донька сидѣла на лавкѣ у окна, съ руками на колѣняхъ.
Она медленно улыбнулась и сказала:
— Чудной такой!.. Деревенской работы совсѣмъ не пони-
маетъ, робливый. Скажешь: поди, напои лошадь! — «Она за-
брыкаетъ!»—Пригони корову! — «Она забодаетъ!»
— Плохъ насчетъ нашей работы, — согласилась Мавра: —
мало понимаетъ. «Я, говоритъ, мама, только курочекъ на своемъ
вѣку и видѣлъ...» Разъ послалъ его хозяинъ дровецъ порубить,
а дѣвка изъ сарая въ щелку и подглядѣла: отрубитъ колышекъ,
и къ глазамъ его, — значить, плохъ глазами, опытности у
него въ глазкахъ нѣту... «Вы, говоритъ, мама, не опасайтесь:
я хоть на работу плохъ, а однимъ чтеніемъ на подани зара-
ботаю». Ну, а гдѣ тамъ! Подань у насъ тяжелая!
— Да только ли онъ глазами плохъ? Нѣтъ ли у него еще
какой болѣзни? — спросилъ я, вспоминая подозрительно-земли-
стый цвѣтъ лица парня.
— Господь его знаетъ, батюшка! Нетто мы понимаемъ?
Дѣвка-то вотъ доглядѣла: подъ-мышкой справа у него рубаха въ
желтыхъ пятнахъ, въ родѣ какъ'бы дрянь выступаетъ изъ бока...
Ну, да вѣдь не всякому здоровымъ быть!
— Загублю я себя! — вздохнула Донька, глядя въ темный
уголъ избы.
Аѳанасій поучающе заговорилъ:
— Нужно, батюшка, такъ сказать, что н на томъ спасибо!
Горе такое вышло, испортили дѣвку у насъ, не беретъ никто.
А сыновъ-то нѣту, дома передать некому, — видишь? Пропа-
дать приходится дому.
— 59 —
— А сохранить-то, значитъ, хочется!—объяснила Мавра.—
Присватывался тутъ къ дѣвкѣ женишокъ одинъ, изъ Дерно-
полья, да не можетъ онъ къ намъ въ зятья итти, а мы дѣвку
отдать не можемъ: нѣту сына, надобно зятя добывать.
— Плохъ паренекъ, плохъ, это надо правду сказать! — раз-
думчиво произнесъ Аѳанасій. — Мало пользы отъ него будетъ,
а чтб подѣлаешь? Докуда ждать? Брезгуютъ дѣвкою, сами ви-
димъ — съ изъяномъ.
— Отдали бы вы ее за Ѳедора дернопольскаго. Чтб вы
дѣвку-то губите?—сказалъ я.—Сами говорите: плохъ парень,
а вѣдь ей съ нимъ всю жизнь маяться. Пожалѣли бы дочь!
Мавра скорбно возразила:
— Батюшка, да нешто не жалѣемъ? Ужъ такъ-то жалѣемъ!
Да чтб жъ подѣлаешь? Нельзя намъ ее въ чужой домъ отдать,—
чтб съ хозяйствомъ станется? Дуры-то мы, дуры, силы му-
жичьей у насъ нѣту, а не обойдешься безъ насъ въ хозяй-
ствѣ, нужно, чтобъ баба была. А отъ меня, милый, пользы
никакой нѣту, ужъ второй годъ лежу... Старикъ и то иной
разъ заругается: «когда ты сдохнешь?» Извѣстно, наше дѣло
христьянское, рабочее. Только хлѣбъ задаромъ жуешь.
Доня неподвижно сидѣла на лавкѣ и задумчиво глядѣла въ
уголъ.
Керосинка безъ стекла тускло горѣла на столѣ, дымъ коп-
тящею, шевелящеюся струйкою поднимался къ потолку. По
стѣнамъ тянулись сѣрыя тѣни. За закоптѣлою печкою шеве-
лилась густая темнота. И изъ темноты, казалось мнѣ, при-
стально смотритъ въ избу мрачный, безпощадный духъ дома.
Онъ намѣчаетъ къ смерти ставшую ему ненужною старуху;
какъ огромный паукъ, невидимою паутиною крѣпко опуты-
ваетъ покорно опущенныя плечи дѣвушки...
И мнѣ пришло въ голову: не онъ ли, этотъ закоптѣлый,
прикованный къ печкѣ духъ, такъ возмущающій меня своею
тупою безпощадностью, — не онъ ли одинъ даетъ все-таки
хоть какой-нибудь смыслъ всей этой непонятной для меня
жизни?..
Аѳанасій вздохнулъ.
— А какъ намъ вотъ зятя-то теперь приводить! Нужно
міру ведро вина поставить, чтобъ подписали приговоръ, вет-
чины выложить на закуску... А капиталъ у насъ вотъ какъ
тонокъ! Не вытянемъ.
Въ концѣ августа, въ воскресенье, Аѳанасій обратился на
сходѣ къ міру съ просьбою разрѣшить ему принять въ домъ
зятя. Рѣшеніе вышло ужасное: міръ наотрѣзъ отказалъ. Этого,
— 60 —
собственно, и слѣдовало ожидать: всѣ томились безземельемъ,
земли не хватало своимъ, и безумно было принимать въ об-
щество новыхъ членовъ. Правда, нѣкоторые, соблазняясь пред-
стоящимъ угощеніемъ, заговорили, что слѣдовало бы уважить
старика. Но противъ нихъ рѣшительно и рѣзко возсталъ Ми-
хайла Шестопаловъ, умный, энергичный мужикъ, горячо при-
нимавшій къ сердцу общественные интересы.
— Не принимаемъ! Несогласны!—бунтовалъ онъ. — Не мо-
жемъ мы землю отдавать чужакамъ: своимъ мало!
Аоанасій, блѣдный и смиренный, мялъ въ рукахъ шапку.
— Дозвольте, православные, домъ сохранить!—дрожащимъ
голосомъ просилъ онъ.
— Несогласны! — оралъ Михайла.— Староста! Засвидѣтель-
ствуй: несогласны! Не можемъ мы землю раздавать!.. Трехъ
зятьевъ ужъ приняли, показали дурость свою... Будетъ! До-
вольно!
— Вѣрно! Невозможно отдать! — согласился Арсентій, хро-
мой мужикъ съ умнымъ, тонкимъ лицомъ. Онъ и Михайла
вертѣли старостою и сходомъ и всегда умѣли заставить міръ
принять то, чтб находили нужнымъ.
— Ужъ видно, дядя Аоанасій, но иначе, какъ дому твоему
конецъ нужно сдѣлать, — сочувственно вздыхая, сказалъ
Сергѣй Софронычевъ.
Сходъ расходился. Мавра, несмотря на холодный вѣтеръ,
сидѣла на порогѣ своей избы. Съ побѣлѣвшими губами и мут-
ными глазами, она растерянно качала головою. Около нея
стояла блѣдная Донька, прижимала къ груди руки и неподвижно
смотрѣла на расходившихся по дорогѣ мужиковъ.
Вечеромъ Донька прибѣжала за мною и попросила поскорѣе
прійти: Маврѣ стало очень худо, и ее уже причастили.
Она лежала на полатяхъ и протяжно охала. Я изслѣдовалъ
ее. Дѣло было плохо: сердце переставало работать, появился
отекъ легкихъ.
Въ темномъ углу, около печки, что-то зашевелилось на землѣ.
Это былъ Аоанасій. Босой, въ распоясанной рубахѣ, онъ под-
нялся и, шатаясь, подошелъ ко мнѣ.
— Баринъ! Я чувствую! Вотъ пришелъ ты къ намъ, ста-
руху мою хочешь полѣчить... Дай тебѣ Господь добраго здо-
ровья! Стараешься для насъ!.. — Старикъ покачнулся и огля-
дѣлъ меня пьянымъ взглядомъ. — Извините! — пробормоталъ
онъ. — Извините... Простите меня, грѣшнаго раба, недостой-
наго!
Онъ рухнулъ па колѣни и прижался лицомъ къ моему са-
погу. Донька подошла къ нему.
— 61 —
— Батя, оставь! Лягъ на лавку!
Она подняла его и подвела къ лавкѣ.
— Уйди! — вдругъ сказалъ онъ. Вырвалъ руку и опять
сѣлъ на землю около печки.
Снаружи бушевалъ вѣтеръ; съ шелестящимъ шорохомъ онъ
проносился по соломенной крышѣ и глухо ворчалъ въ трубѣ.
Мавра, покрытая тулупомъ, хрипло стонала, въ груди ея кло-
котало.
Аѳанасій сидѣлъ въ углу на своихъ босыхъ ногахъ и бор-
моталъ:
— Ну, ладно!.. Покорно благодаримъ!.. Чтб жъ, о чемъ
толкъ?.. Помирать намъ всѣмъ нужно... Правильно? Мы всѣ
одного Бога боимся... А съ дѣвки не спросишь. Чтб дѣвка?—
Навозъ! Вывезъ въ поле, и нѣтъ ея. — Старикъ помолчалъ.—
Жена! —вдругъ грозно позвалъ онъ.
Хриплые, долгіе стоны Мавры наполняли избу и мѣшались
съ шумомъ вѣтра. Потомъ вдругъ изъ ея груди вылетѣлъ
ясный, чистый, громкій звукъ и замеръ. На минуту стало тихо.
Аоанасій выразительно повторилъ:
— Жена!
— Охъ! Охъ! Охъ! — быстро захрипѣли снова короткіе,
отрывистые стоны.
— Буде тебѣ, батя! Сиди! — убѣждала отца Донька.
— Уйди! — упрямо произнесъ Аоанасій.
Онъ поднялся и, въ развалку ступая босыми ногами, по-
шелъ къ полатямъ.
— Жена-а!—грозно и протяжно позвалъ онъ снова.
— Ну куда ты? Помираетъ Мавра, отойди! — сказалъ я,
удерживая его.
Старикъ остановился передо мною.
— Баринъ! я понимаю!.. Подсобить хочешь старухѣ, — ну,
дай тебѣ Богъ добраго здоровья!.. А чтб жалко? Я говорю:
«дайте домъ сохранить!» — а они... Вѣдь самъ избу-то сру-
билъ, милый! Любовался на нее, какъ па красное солнышко!..
А хозяйка, знай, все однѣхъ дѣвокъ родитъ... Чтб же это?
Мало я ее училъ за это дѣло?.. Которыя померли, которыя
замужъ повыданы... Вонъ дѣвка одна осталась... Ба-аринъ!..
Онъ всхлипнулъ и забилъ себя въ грудь.
— Конецъ вѣдь моему дому исдѣлалп, чтб жъ я теперь
буду? Мы вѣдь не отказываемся, угощеніе поставимъ по закону;
зачѣмъ мы будемъ противъ міра капризиться?
Съ наръ опять раздался ясный, громкій крикъ, и все
смолкло. Я поспѣшилъ къ Маврѣ. Она агонизировала, грудь
тяжело и неровно вздымалась.
— 62 —
Вѣтеръ ударилъ въ оконце избы, зазвенѣлъ склеенными га-
зетою осколками стеколъ и взмылъ по крышѣ къ трубѣ. Въ
трубѣ опять заворчало, и какъ будто кто-то въ ней зашеве-
лился.
Аѳанасій, взлохмаченный, съ красными глазами, сидѣлъ у
печки, хитро посмѣивался и глядѣлъ на насъ. Вдругъ онъ
устремилъ глаза въ землю, лицо его сдѣлалось свирѣпымъ.
— Аа-й!—ахнулъ онъ и изо всей силы ударилъ кулакомъ
въ земляной полъ.
— Батя, да будетъ тебѣ! — увѣщаваЛа его измученная
Донька.
Старикъ пробормоталъ:
— Ничего!.. О чемъ толкъ? Землю не прошибешь... Не про-
шибешь ее, матушку, она все стерпитъ!..
И съ пьянымъ рыданіемъ онъ припалъ къ полу.
Донька, блѣдная, какъ призракъ, сидѣла на лавкѣ, уронивъ
на колѣни тонкія руки. А вѣтеръ вылъ на дворѣ, и въ трубѣ
какъ будто плакалъ кто-то, — плакалъ старый, закоптѣлый
духъ погибающаго дома... И казалось мнѣ, — смертью и мо-
гильнымъ холодомъ полна уже изба, и двигающіеся, корча-
щіеся призраки хоронятъ что-то, чтб давало имъ всѣмъ жизнь
и смыслъ жизни.
III.
Одинокій.
Года черезъ два, въ началѣ сентября, мнѣ снова пришлось
быть въ этихъ мѣстахъ. Я ѣхалъ въ телѣгѣ съ однимъ дер-
нопольскимъ парнемъ, Николаемъ. Небо было въ тучахъ, на
поляхъ рыли картошку, заросшія полынью межи тянулись че-
резъ бурыя, голыя жнивья. На Берёвской горѣ мы нагнали
высокаго, худого и лохматаго старика. Онъ медленно шелъ
по дорогѣ, опираясь на длинную палку-посохъ. Заслышавъ те-
лѣгу, старикъ посторонился и обратилъ къ намъ свое худое,
продолговатое лицо.
— Дѣдушка Аѳанасій, здравствуй! — сказалъ я.
Онъ съ недоумѣніемъ прищурилъ подслѣповатые глаза, по-
томъ узналъ и оживился.
— Здравствуй, батюшка! Здравствуй!
— Садись къ намъ, подвеземъ!
Старикъ взобрался на телѣгу.
Онъ сильно постарѣлъ и обросъ, коричневая шея была по-
крыта сѣтью морщинистыхъ трещинъ, сѣдая бородка мѣшалась
у висковъ съ нависшими космами мочальныхъ волосъ.
— 63 —
— Донька-то твоя умерла! — сочувственно обратился Я къ
нему. Я ужъ слышалъ, что она неожиданно умерла тою же
осенью, когда я ее видѣлъ въ послѣдній разъ.
Аѳанасій медленно отвѣтилъ:
— Померла. Который мѣсяцъ подъ Покровъ бываетъ, въ
этотъ. Въ три дня испеклась.
— Съ чего же это?
— Кто же ее знаетъ! Значитъ, смерть пришла.
— Какъ же ты теперь живешь? Одинъ?
— Одинъ, милый, одинъ!—Старикъ подумалъ.— Одинъ! —
рѣшительно подтвердилъ онъ.
— Тяжело тебѣ одному управляться!
— Съ чего тяжело? — По тонкимъ губамъ Аоанасія про-
мелькнула юмористическая усмѣшка. — Лежишь на печкѣ:
живъ, — стало-быть, слава Богу! Померъ, — смерть все одна!
Чего жъ мнѣ? Только бы душу сообщить, а помирать все одинъ
будешь. Одинъ, а не вдвоемъ. Помогать никто не станетъ,—
ломирать-то!
— Чтб жъ, ты самъ и печку топишь и обѣдъ варишь?
— Самъ. Кому же еще?.. Все одинъ. Ни навить ни по-
дать некому; навьешь сѣна на телѣгу, — полѣзай, притаптывай;
а потомъ опять—скокъ на землю! — дальше клади... Придешь
домой,—корову подои, ужинъ справь...
Старикъ разсказывалъ, и на губахъ играла та же усмѣшка.
Какъ будто онъ забавлялся впечатлѣніемъ, которое должны
производить его слова.
— А народъ пользуется, — помолчавъ, заговорилъ онъ.—
Въ лѣтошній годъ связать взяли по двадцать пять копеекъ
съ копны: онъ, говорятъ, отдастъ! Ему вязать некому. Раньше
по двадцать пять копеекъ брали сжатъ копну, а теперь, ви-
дишь ты, — связать}.. Хреста нѣту. А не связалъ, — такъ и
ѣдутъ по твоему хлѣбу, нѣть, чтобъ на межу своротить... «А
онъ зачѣмъ, говорятъ, не убираетъ?» Всю рожь въ землю
втопчутъ.
Аѳанасій задумался.
— Намедни па работѣ былъ, прихожу домой: дверь изнутри
на засовъ заперта, окно высадили. Топоръ скрали, недоуздокъ,
хомутъ... Съ кого спросишь? До чужого никому дѣла нѣть. А
самъ нешто доглядишь? Все одинъ. А двадцать-то рублей въ
годъ на по дани отдай. На то не глядять, что борода чалая.
Подъ окошко батожкомъ: стукъ, стукъ! «Дѣдушка Аѳанасій,
неси подань!..»
Онъ молча сталъ глядѣть на далекія, подернутыя дымкою
жнивья, и въ его взглядѣ была смиренная, неразсуждающая
— 64 —
покорность. Мнѣ вспомнилось, — совсѣмъ такимъ взглядомъ
два года назадъ смотрѣла въ лѣтній сумракъ Донька надъ
Гремячимъ колодцемъ.
— Ну, тутъ слѣзать мнѣ, — сказалъ Аоанасій. — Вамъ кру-
гомъ ѣхать, а я напрямикъ пойду, оврагомъ. Спасибо, батюшка,
будь здоровъ!
Онъ слѣзъ и, опираясь на свою длинную палку, пошелъ къ
оврагу, за которымъ сѣрѣла деревпя. Высокій и изсохшій, со
спутанными, отросшими волосами, опъ выглядѣлъ пустынникомъ,
одичавшимъ въ своемъ безлюдьѣ.
Мой возница, Николай, прищур. ;.ь, смотрѣлъ ему вслѣдъ.
— Изъ волости идетъ, въ холодной отсиживалъ, — сказалъ
онъ.
-— За что?
— За что? За подань! Чтб жъ онъ справить можетъ, та-
кой-то? Гдѣ ему землю оправдать?.. Зажился дѣдка, чужой
вѣкъ живетъ! — неодобрительно прибавилъ Николай.
Вечеромъ я вышелъ на крыльцо. Небо было въ густыхъ
тучахъ, въ темнотѣ накрапывалъ теплый дождь. За ручьемъ
мигали рѣдкіе огоньки деревни. Я вглядывался въ нее, ста-
рался различить избу Аѳанасія. Но ничего не было видно.
Только черныя тучи медленно клубились надъ деревней, и ме-
жду ними виднѣлись пятнистые, мутно-блѣдные просвѣты неба.
Этотъ старикъ сидитъ теперь въ своей пустой избѣ. Въ ней
пахнетъ холодною сажею. За нетопленою печкою ежится въ
темнотѣ затравленный, одичавшій духъ дома. А съ улицы на
развалюшку-избу холодно и враждебно смотрятъ другія избы,
крѣпкія сознаніемъ своего права на жизнь.
Черныя тучи клубились и вздымались надъ деревнею. И ка-
залось мнѣ, — огромный темный духъ наклонился надъ избою
Аѳанасія. Тяжелою рукою онъ сдавилъ горло приникшаго за
печкою «дворного» и душитъ его, — медленно, спокойно и без-
пощадно...
1902.
ЛИЗАРЪ.
Солнце садилось за боръ. Телѣжка, звякая бубенчиками,
медленно двигалась по глинистому гребню. Я сидѣлъ и сомни-
тельно поглядывалъ на моего возницу. Направо, прямо изъ-
подъ колесъ телѣжки, бѣжалъ внизъ обрывъ, а подъ нимъ
весело струилась тсмноводая Шелонь; налѣво, также отъ са-
мыхъ колесъ, шелъ оврагъ, на днѣ его тянулась размытая
весенними дождями глинистая дорога. Телѣжка перевалива-
лась съ боку на бокъ, наклонялась то надъ рѣкою, то надъ
оврагомъ. Въ какую сторону предстояло намъ свалиться?..
Мой возница Лизаръ, — молчаливый, низенькій старикъ, —
втягивалъ голову въ плечи, дергалъ локтями и осторожно по-
вторялъ: «тпру!., тпру!..»
— Какъ ты, дѣдка, не боишься? Вѣдь мы свалимся! — не
выдержалъ я наконецъ.
Я готовился услышать въ отвѣтъ классическое: «небось!».
Но Лизаръ неожиданно отвѣтилъ:
— Свалимся, баринъ,—Христосъ-правда, свалимся!.. Какъ
же не бояться? Ужъ то-то боюсь!
— Такъ ты бы на дорогу съѣхалъ.
— На дорогу! Увязнешь на дорогѣ, гораздъ топко. Дожди-
то какіе лили! Погляди на Шелонь,—видишь, вздулась. Вода
въ ней свѣжая, чистая, чтб серебрина, а нынче вонъ какъ
потемнѣла,—всю воду съ болотъ взяла.. «Но боюсь!»—повто-
рилъ онъ, помолчавъ.—Ужъ такъ-то боюсь, ажно вспотѣлъ!
Онъ снялъ облѣзлую шапку и утеръ рукою лобъ.
— А ты вотъ чтб, баринъ любимый! Слѣзай съ телѣжки
да вонъ до того яру черезъ кустики и дойди. А я на дорогу
спущусь, кругомъ объѣду.
Я сошелъ съ телѣжки. Лизаръ оживился, задергалъ вож-
жами и покатилъ по откосу въ оврагъ. Бубенчики закатились
Сочиненія В. В. Вересаева. Т. II.	5
— 66 —
испуганнымъ, прерывистымъ звономъ; телѣжка прыгала по
промоинамъ, Лизаръ прыгалъ на облучкѣ и натягивалъ вожжи.
— Н-но, гамыры!— донеслось со дна оврага, словно изъ
преисподней. Телѣжка, увязая въ глинѣ, потащилась въ гору.
Я перебрался черезъ оврагъ и пошелъ перелѣскомъ. По
ту сторону Шелопи, надъ боромъ, тянулись ярко-золотыя
тучки, и самъ боръ подъ ними казался мрачнымъ и молча-
ливымъ. А кругомъ стоялъ тотъ смутный, непрерывный и ве-
селый шумъ, которымъ п дномъ и ночью полонъ воздухъ въ
началѣ лѣта.
Среди орѣховыхъ и ольховыхъ кустовъ все пѣло, стреко-
тало, жужжало. Въ тепломъ воздухѣ стояли веселые рои ко-
маровъ-толкачиковъ, майскіе жуки съ серьезнымъ видомъ
кружились вокругъ березъ, птички проносились черезъ поляны
волнистымъ, порывистымъ лотомъ. Вдали повсюду звучали дѣ-
вическія пѣсни,—была Троица, по деревнямъ водили хороводы.
Я остановился на опушкѣ, около межи. Когда стоишь такъ
одинъ, не шевелясь, лицомъ къ лицу съ природой, то овла-
дѣваетъ странное чувство: кажется, что она не замѣчаетъ
тебя, и ты, пользуясь этимъ, вотъ-вотъ сейчасъ увидишь п
узнйешь какую-то самую ея сокровенную тайну. И тогда все
окружающее кажется необычнымъ и полнымъ этой тайны.
Подъ зеленѣвшими дубами земля была усыпана темно-бу-
рыми прошлогодними листьями; каждый листъ шуршалъ и
шевелился, какая-то скрытая жизнь таилась подъ ними; чтб
это тамъ, — лѣсные муравьи, прорастающая трава?.. И все
кругомъ слабо шумѣло и шуршало, словно живое, —трава,
цвѣты, кусты. Не замѣчая человѣка, все какъ будто ожило и
зажило свободно, не скрываясь. Вѣтеръ мягко пронесся по
матово-зеленой ржи и перебѣжалъ въ осины. Осины зашепта-
лись, заволновались, съ короткимъ шумомъ вздрагивая листьями;
облако бѣлыхъ пушинокъ сорвалось съ ихъ сережекъ и,
словно сговорившись съ вѣтромъ, весело понеслось въ тем-
нѣющую чащу.
Мнѣ показалось, что справа кто-то смотритъ. Я оглянулся.
Въ десяти шагахъ сидѣли въ травѣ два выскочившіе изъ
ржи зайца. Они сидѣли спокойно и съ юмористическимъ любо-
пытствомъ глядѣли на меня. Какъ будто имъ было смѣшно,
что и я надѣюсь проникнуть въ ту тайну, которую сами они
и всѣ кругомъ прекрасно знаютъ. При моемъ движеніи зайцы
переглянулись и, не спѣша, нѣсколькими большими, мягкими
прыжками, безшумно отбѣжали къ кустамъ ракитника; тамъ
они снова сѣли и, шевеля ушами, продолжали поглядывать
на меня.
— 67 —
— О-го-го-го-го-обб! — глухо донесся изъ-за ржи крикъ
Лизара.
Я откликнулся. Зайцы снялись и стали удаляться пеклюже-
легкими прыжками. Межъ кустовъ долго еще мелькали ихъ
рыжія, горбатыя спины и длинныя уши. Я вышелъ па дорогу.
Мы поѣхали дальше. Солнце сѣло, изъ лощинъ потянуло
влажнымъ холодкомъ.
— Хорошо бы теперь чайку попить, — сказалъ я.
— Ну чтб жъ! Вотъ пріѣдемъ въ Якоревку, и попьешь
чайку, — отвѣтилъ Лизаръ. — Ты, значитъ, чайку попьешь,
отдохнешь, я исходомъ коней покормлю, а тамъ съ холодоч-
комъ и поѣдемъ дальше.
— А далеко до Якоревки?
Лизаръ удивился.
— До Якоревки-то? Да вонъ опа!
Надъ рожью сѣрѣли соломенныя крыши деревни. Лизаръ
встрепенулся и сильнѣе задергалъ вожжами. Мы въѣхали въ
узкую, уже потемнѣвшую улицу, заросшую ветлами. Избы,
какъ вообще въ этихъ краяхъ, были очень высокія, съ окнами
вѣнцовъ на пятнадцать-двадцать отъ земли.
Лизаръ подъѣхалъ къ избѣ. Около нея на сукѣ ивы ви-
сѣли веревочныя качели. На высокомъ крылечкѣ никого по
было, въ окнахъ было темно. Лизаръ остановилъ лошадей,
задумчиво поглядѣлъ на качели и крикнулъ:
— Эй, кума • Агаоья! Нельзя ли на качеляхъ позыбаться
у тебя? Гораздъ качели хороши!
На крыльцо вышла высокая баба, прямая и худая, съ су-
химъ, строгимъ лицомъ.
— Кого говоришь?—спросила она.
— Самоварчикъ барину иадобенъ, проѣзжающему... Будь
здорова!
Баба внимательно оглядѣла меня съ ногъ до головы.
— Здравствуйте... Сейчасъ сами отпили, можно наста-
вить,—медленно отвѣтила она.— Дунька!—позвала она такъ,
какъ будто Дунька стояла рядомъ съ нею.—Подложи шишекъ
въ самоваръ!.. Сейчасъ готовъ будетъ тебѣ.
Изъ сѣней выглянула дѣвушка съ широкимъ лицомъ и бой-
кими глазами подъ черными бровями. Она съ любопытствомъ
оглядѣла меня и исчезла.
Черезъ • десять минутъ на высокомъ крылечкѣ кипѣлъ са-
моваръ. Я заварилъ чай.
Заря догорала. Легкія тучки освѣщались сверху страннымъ
полусвѣтомъ надвигавшейся бѣлой ночи. На улицѣ, окутан-
ной блѣднымъ сумракомъ, были жизнь и движеніе, съ конца
—- 68 —
ея лилась хороводная пѣсня. Громкіе голоса, скрашенные раз-
стояніемъ, звучали задумчиво и нѣжно;
Но на много время жизнь давалася,
За единый часъ миновалася...
Въ барскомъ саду заливался соловей, оттуда тянуло запа-
хомъ сирени и росистою свѣжестью сада. Ночь томила, въ
душѣ поднимались смутныя желанія. Становилось хорошо и
грустно.
Подъ крыльцомъ послышался шопотъ. Мужской голосъ
спрашивалъ:
- Ты чтб жъ гулять не приходишь?
- А тебѣ чтб? — лукаво отвѣтилъ голосъ Дуньки, тоже
вполголоса.
— Чтб, чтб! Всѣ дѣвки въ хороводѣ, а тебя нѣту. На кой
онѣ мнѣ?.. Кто это у васъ?
— Баринъ проѣзжающій чай пьетъ. Самоваръ ему на-
ставляла я.
— Самоваръ? — Мужской голосъ вдругъ перервался. —
Само...варъ?
— Пошелъ ты, дьяволъ!
— Нишкни! Идутъ!
Голоса смолкли. Лизаръ, засыпавшій лошадямъ овесъ, под-
нялся па крылечко. Я досталъ бутылку, налилъ водкою рюмку
и чашку. Предложилъ чашку Лизару. Лизаръ задвигалъ пле-
чами, маленькіе глаза йодъ нависшими бровями блеснули.
— Ну, почеремонимся!—стыдливо усмѣхнулся онъ, быстро
стащилъ съ головы шапку и принялъ чашку.—Здравствуй!
Мы выпили, закусили. Стали пить чай. Лизаръ держалъ
въ корявыхъ рукахъ блюдечко п, жмурясь, дулъ въ него.
Хозяйка снова появилась на порогѣ, прямая и неподвижная.
За ея юбку держались два мальчугана. Засунувъ пальцы въ
ротъ, они исподлобья внимательно смотрѣли на насъ. Изъ
оконца подызбицы тянуло запахомъ прѣлаго картофеля.
Хозяйка тихо спросила:
— Разродилась сноха твоя?
— Разродилась, матушка, разродилась, — поспѣшно отвѣ-
тилъ Лизаръ.
— Мертваго выкинула?
— Зачѣмъ мертваго? Живого.
— Живого?.. А у насъ тутъ баяли, мертваго выброситъ.
Старуха Лафнутова гомонила, — гораздъ тяжко оожаѳтъ, не
разродится.
— Съ чего не разродиться? За дохторомъ спосылали! — Ли-
69 —
заръ улыбнулся длинной, насмѣшливой улыбкой. — Пріѣхалъ,
клешами ребеночка вытащилъ,—живого, вотъ и гляди.
Хозяйка покачала головою.
— Клещами!
— Дѣлаютъ не знамо чтб!—вздохнулъ Лизаръ.
— Какъ не знамо чтб?—возразилъ я. — Живого вѣдь выта-
щили, чего жъ тебѣ? А не помогъ бы докторъ, ребенокъ
бы умеръ.
— «Живого», «живого»,—повторилъ Лизаръ и замолчалъ.—
Такъ они намъ пи къ чему, ребята-то, ни къ чему!.. До-
вольно, значитъ! Будетъ! II такъ полна изба. Чего жъ ба-
луются, дохтора безпокоятъ? Сами хлѣбъ жевали-жевали, а
дохторъ пріѣзжай къ нимъ — глота-атьі.. Избаловался нынѣ
народъ, вотъ чтб! Съ нѣгой стали жить, съ заботой, о Богѣ
не мыслятъ. Вонъ бобушки *) по деревнямъ ходятъ, ребятъ
клюютъ; сейчасъ пріѣдетъ фершалиха, начнетъ ребятъ колоть;
всѣхъ переколетъ, пи одного не оставитъ. Заболѣлъ кто,—
сейчасъ къ дохтору ѣдетъ... Прежде не такъ было...
Лизаръ вздохнулъ.
— Прежде, баринъ мой жадобпый, лучше было. Жили
смирно, Бога помнили, а Господь-Батюшка заботился о лю-
дяхъ, назначалъ всему мѣру. Мѣра была, порядокъ! Война
объявится, а либо голодъ,—и почиститъ народъ, глядишь—
другимъ жить слободнѣе стало; бобушки придутъ, — чтб на-
роду поклюютъ! Знай, домовины готовь! Сокращать Господь
человѣка, жалѣлъ народъ. А таперичка нѣту этого. Ни войны
не слыхать, вездѣ тихо, фершалпхъ наставили. Вотъ и ту-
житъ народъ землею. Чтб сталось-то, и не гляди! Выѣдешь
съ сохою на нивку, а чтб орать, не знаешь. Сосѣдъ кри-
читъ: «эй, дядя Лизаръ, мою полоску зацѣпилъ!» Повернулся,—
съ другого боку: «мою-то зачѣмъ трогаешь?!» Во-отъ какое
стѣсненіе!.. Скажемъ, куму взять. — Лизаръ кивнулъ на хо-
зяйку.—Пять сыновъ у нихъ, видишь? Ребята все малые, чтб
паучки, а вырастутъ,—всѣхъ нужно произвести къ дѣлу... Къ
дѣлу нужно произвести! А земли на одну душу. Вотъ и счи-
тай тымъ разомъ, — много ли на каждаго придется?
— Да, такъ сказать, ничего и не придется, — поучающе
сказала хозяйка.
Лизаръ развелъ руками. .
— Ничего! На кой же они нужны! На сторону намъ хо-
дить некуда, заработки плохіе!.. Ложись да помирай. По на-
шему дѣлу, баринъ мой любимый, столько ребятъ не надобно.
*) Бабушками въ Псковской губерніи называютъ оспу.
— 70 —
Если чей Богъ хорошій, то прибираетъ къ Себѣ, — значитъ,
сокращаетъ семейство. Слыхалъ, какъ говорится? Дай, Го-
споди, скотинку съ прпплодцемъ, а дѣтокъ съ приморцемъ.
Вотъ какъ говорится у насъ!
Хозяйка сочувственно слушала Лизара и ласково гладила
по волосамъ жавшихся къ ней ребятъ.
— Губятъ насъ, можно сказать, пустячныя дѣла,—продол-
жалъ захмелѣвшій Лизаръ. — Безсмертная сила народу наби-
лась, а сунуться некуда, концовъ-выходовъ нѣту. А каждый
па то не смотритъ, старается съ своей бабой... Э-эхъ! Не
глядѣли бы мои глаза, что дѣлается!.. Ужъ наказываешь сы-
намъ своимъ: быдьте, ребятушки, посмирнѣе, — сами видите,
дѣло наше маленькое, пустячное. И понимаютъ, а глядишь,—
то одна сноха неладпвши породитъ, то другая...
— И то сказать: не изъ соломы сплетены, — вздохнула
хозяйка.
— Тяжкое дѣло, тяжкое дѣло!—въ раздумьѣ-произнесъ Ли-
заръ.— А только я такъ домекаюсь, что бабамъ бы тутъ по-
радѣть нужно, вотъ кому. Сходи къ дохтору, поклонись въ
ножки,—они учены, знаютъ дѣло. Поклонишься,—дадутъ тебѣ
капель. Вѣдь за это не то, что яичекъ,—гуся не пожалѣешь.
Какъ скажешь, — есть такія капли? — спросилъ Лизаръ, зна-
чительно и испытующе поглядѣвъ па меня.
Онъ говорилъ долго. А вдали звучали пѣсни, и природа
изнывала отъ избытка жизни. И казалось,—вотъ стоять два
разлагающихся трупа и говорятъ холодныя, дышащія могиль-
ною плѣсенью рѣчи. Я всталъ.
— Пора ѣхать!
— И то пора!
Лизаръ суетливо поднялся и пошелъ къ лошадямъ.
Заря совсѣмъ погасла, когда мы двинулись. Была бЬлая
ночь, облачная и тихая. У околицы еще шелъ хороводъ, но
онъ ужъ сильно порѣдѣлъ и съ каждою минутою таялъ все
больше. А въ блѣдномъ полумракѣ, — на гумнахъ, за плет-
нями, подъ ракитами, — вездѣ слышался мужской шопотъ,
сдержанный дѣвичій смѣхъ...
Изъ проулка навстрѣчу намъ вышла парочка. Молодцева-
тый парень съ русой бородкой и дѣвушка въ красномъ пла-
точкѣ медленію переходили дорогу, тѣсно прижавшись другъ къ
другу. Съ широкаго, миловиднаго лица дѣвушки безъ испуга
глянули на меня глаза изъ-подъ черныхъ бровей. Кажется,
это была Дунька.
За околицей насъ снова охватилъ стоявшій повсюду смут-
ный. непрерывный шумъ весенней жизни. Была ужъ поздняя
— 71 —
ночь, а все кругомъ жило, пѣло и любило. Пахло зацвѣтающею
рожью. Въ прозрачно-сумрачномъ воздухѣ, колыхаясь и обго-
няя другъ друга, неслись вдаль бѣлыя пушинки ивъ и осинъ,—
неслись, неслись безъ конца, словно желая заполонить своими
сѣменами весь міръ.
Отдохнувшія лошади бойко бѣжали по дорогѣ. Свѣтло-жел-
тый песокъ весело шуршалъ подъ колесами. Водка испари-
лась изъ головы Лизара, онъ снова примолкъ. Я съ стран-
нымъ чувствомъ, какъ на что-то чужое тутъ и непонятное,
смотрѣлъ на него... Мы спустились въ лощину.
— Тпру!.. Тпру!.. — вдругъ испуганно произнесъ Лизаръ.
Онъ остановилъ у мостика лошадей, соскочилъ и сталъ торо-
пливо привязывать сорвавшуюся съ валька постромку. Шумъ
телѣжки смолкъ.
Тогда меня еще сильнѣе охватила эта черезъ край бившая
кругомъ жизнь. Отовсюду плыла такая масса звуковъ, что, ка-
залось, имъ было тѣсно въ воздухѣ. Въ лѣсу гулко, переби-
вая другъ друга, заливались соловьи, вверху лощины задум-
чиво трещалъ коростель; кругомъ, во влажной осокѣ, обры-
висто и загадочно стонали жабы, квакали лягушки, изъ-подъ
земли бойко неслось слабое и мелодическое «туррррррр»...
Все жило вольно и безъ удержу, съ непоколебимымъ созна-
ніемъ законности и правоты своего существованія. Хороша
жизнь! Жить, жить,—жить широкою, полною жизнью, не бояться
ея, не ломать и не отрицать себя,—въ этомъ была та вели-
кая тайна, которую такъ радостно и властно раскрывала при-
рода...
II среди этого таинства неудержимо рвущейся въ ширь
жизни—онъ, сжавшійся въ себѣ, съ упорными думами о соб-
ственномъ сокращеніи!.. Царь жизни.
1899.
ДВА КОНЦА,
Повѣсть.
I.
Конецъ Андрея Ивановича.
I.
Былъ вечеръ субботы. Переплетный подмастерье Андрей
Ивановичъ Колосовъ, въ туфляхъ и безъ сюртука, сидѣлъ за
столомъ и быстро шерфовалъ куски краснаго сафьяна. Его
жена, Александра Михайловна, клеила на комодѣ гильзы для
переплетовъ. Андрей Ивановичъ ужъ пять дней не ходилъ въ
мастерскую: у него отекли ноги, появилась одышка, и обыч-
ный кашель сталъ сильнѣе. Всѣ эти дни онъ мрачно лежалъ
въ постели, пилъ дигиталисъ и придирался къ Александрѣ
Михайловнѣ. Сегодня отеки совершенно спали, и Андрей Ива-
новичъ почувствовалъ себя настолько лучше, что принялся за
работу, которую взялъ съ собою изъ мастерской на домъ.
Александра Михайловна съ утра зорко слѣдила за его на-
строеніемъ: ей нужно было имѣть съ нимъ одинъ важный раз-
говоръ, п она выжидала для этого благопріятнаго случая; все
время она была очень предупредительна къ Андрею Ивано-
вичу, старалась предугадать его малѣйшее желаніе.
Въ комнату вошла шестилѣтняя Зина, дочь Колосовыхъ,
въ накинутомъ на голову большомъ материномъ платкѣ. Она
передала матери полубутылку коньяку.
— Хозяинъ велѣлъ сказать, что въ послѣдній разъ даетъ
въ долгъ, — шопотомъ сказала она, робко косясь на спину
Андрея Ивановича.
Александра Михайловна мигнула ей, чтобъ она молчала, и
— 73 —
стала накрывать на столъ. Достала остатки обѣда, подала са-
моваръ и заварила чай.
— Ну, Андрюша, довольно работать! Иди ужинать.
Александра Михайловна подошла къ Андрею Ивановичу и,
поколебавшись, поцѣловала его въ голову: она не была увѣрена,
въ настолько ли хорошемъ расположеніи Андрей Ивановичъ,
чтобъ позволить ей это.
Андрей Ивановичъ терпѣливо снесъ поцѣлуй и пересѣлъ къ
столу. Увидѣвъ коньякъ, онъ просіялъ.
— Вотъ спасибо, Шурочка, что припасла!—съ умиленіемъ
произнесъ онъ.—Недурно коньячку теперь выпить.
Андрей Ивановичъ опрокинулъ въ ротъ рюмку, съ насла-
жденіемъ крякнулъ и взялъ кусокъ солонины.
— Э-эхъ! Ей-Богу, какъ выпьешь рюмочку, то какъ будто
душа въ раю находится... Дай-ка хрѣну!
Они стали ужинать. Зина ѣла молча; когда Андрей Ивано-
вичъ обращался къ ней съ вопросомъ, она вспыхивала и спѣ-
шила отвѣтить, робко и растерянно глядя на отца: вчера
Андрей Ивановичъ жестоко высѣкъ Зину за то, что она до
восьми часовъ вечера бѣгала по двору. Вчера всѣмъ доста-
лось отъ Андрея Ивановича: женѣ онъ швырнулъ въ лицо
сапогомъ, квартирную хозяйку обругалъ: теперь онъ чувство-
валъ себя виноватымъ и былъ особенно мягокъ и ласковъ.
— Чтб же это Ляховъ не идетъ? — спросила Александра
Михайловна. — Обѣщалъ сейчасъ же съ получки деньги за-
нести, а до сихъ поръ нѣтъ.
— Ну, гдѣ же сразу! Раньше въ «Сербію» нужно зайти,
выпить. Ему порядокъ извѣстенъ.
Пришла отъ всенощной квартирная хозяйка. Сосѣдка Коло-
совыхъ, папиросница Елизавета Алексѣевна, воротилась съ
фабрики. Сквозь тонкую дощатую стѣну было слышно, какъ
она переодѣвалась.
— Александра Михайловна, можно у васъ кипятку раздо-
быться?—спросила она сквозь стѣну.
— Пожалуйста, Лизавета Алексѣевна!
Бъ комнату вошла невысокая дѣвушка съ очень блѣднымъ
лицомъ и строгими, неулыбающимися глазами.
Андрей Ивановичъ конфузливо поздоровался. Елизавета
Алексѣевна сурово пожала его руку и, отвернувшись, загово-
рила съ Александрой Михайловной. Андрей Ивановичъ чув-
ствовалъ себя неловко: Елизавета Алексѣевна была вчера
дома, когда онъ бросилъ въ Александру Михайловну сапогомъ.
— Вы бы, Лизавета Алексѣевна, напились чаю съ нами,—
сказалъ онъ.—Чтб вамъ тамъ однѣмъ пить?
— 74 —
— Спасибо. Мнѣ еще къ завтрему сочиненіе нужно писать.
— Ну, чтб сочиненіе! Напьетесь и сядете писать.
— Я вмѣстѣ съ чаемъ буду писать.—Елизавета Алексѣевна
налила въ чайникъ кипятку.—Какъ ваше здоровье?—спросила
она, не глядя на Андрея Ивановича.
— Слава Богу, поправляюсь. Хочу въ мастерскую итти. Въ
понедѣльникъ—Срѣтенье, во вторникъ, значитъ, и пойду. Нора,
а то все лежу... Вонъ п жена всякое уваженіе теряетъ: сей-
часъ въ макушку меня поцѣловала, какъ вамъ это нравится!
— Это я любя тебя, — улыбнулась Александра Михай-
ловна.
• — А я остался недоволенъ. Чтб же это такое, если жена
мужа въ макушку цѣлуетъ? Это значитъ,—жена выше мужа;
ну, а это власть вполнѣ неумѣстная, хе-хе!
Елизавета Алексѣевна ушла. Андрей Ивановичъ потянулся.
— Поработаю еще немножко, пока Ляховъ придетъ. Ты не
убирай самовара.
Онъ сѣлъ къ столу, поточилъ ножъ о литографскій камень
и снова взялся за работу. Александра Михайловна подсѣла
къ столу съ другой стороны п стала рѣзать бумагу для гильзъ.
Помолчавъ, она заговорила:
— Къ Корытовымъ въ уголъ новая жиличка въѣхала. Жена
конторщика. Конторщикъ подъ Новый годъ померъ, она съ
тремя ребятами осталась. То-то бѣдность! Мебель, одежу—
все заложили, ничего не осталось. Ходитъ на водочный за-
водъ бутылки полоскать, сорокъ копеекъ получаетъ за день.
Ребята рваные, голодные, сама отрепанная.
Александра Михайловна украдкою взглянула на Андрея
Ивановича. Андрей Ивановичъ недовольно сдвинулъ брови: по
тону Александры Михайловны онъ сразу замѣтилъ, что у нея
есть какая-то задняя мысль.
Она продолжала:
— Говоритъ мнѣ: то-то дура я была! Замужемъ жила, ни
о чемъ не думала. Ничего я не умѣю, ничему не учена...
Какъ жить теперь? Хорошо бы кройкѣ научиться, — на Воз-
несенскомъ пятнадцать рублей берутъ за обученіе, въ три мѣ-
сяца обучаютъ; съ кройкою всегда деньги заработаешь. А гдѣ
теперь учиться? О томъ только и думаешь, чтобъ съ голоду
не помереть.
Андрей Ивановичъ съ усмѣшкою спросилъ:
— Тебѣ-то какая печаль? Всѣ сплетни въ домахъ знаешь,
кто чтб дѣлаетъ. Настоящая гаванская чиновница! Видно,
самой дѣлать нечего.
— «Какая печаль»... Будетъ печаль, какъ самой придется
— 75 —
итти бутылки полоскать, — сказала Александра Михайловна,
понизивъ голосъ.
Андрей Ивановичъ выдохнулъ воздухъ черезъ ноздри и
взглянулъ на Александру Михайловну.
— Послушай, Саша, опять ты этотъ разговоръ заводишь?—
угрожающе произнесъ онъ.—Я тебѣ ужъ разъ сказалъ, чтобъ
ты не смѣла со мной объ этомъ говорить. Я это запретилъ
тебѣ, понимаешь ты или нѣтъ?
— Андрюша, ну, ты подумай же самъ! Ты вотъ все хво-
раешь,—вѣдь не ровенъ часъ, все можетъ случиться. Куда я
тогда дѣнусь и чтб стану съ ребенкомъ дѣлать?
— Ахъ, оставь ты, пожалуйста, свои глупости! Ты все хо-
чешь доказать, что у меня чахотка. Никакой у меня чахотки
нѣтъ, а просто хроническое воспаленіе легкихъ, мнѣ самъ
докторъ сказалъ. Вотъ придетъ лѣто, поживу въ Лѣсномъ, и
все пройдетъ.
— Такъ почему же мнѣ все-таки не поучиться, пока есть
время?
— Потому что твое дѣло хозяйство. У тебя и такъ все не
въ порядкѣ; посмотри, какой самоваръ грязный, посмотри,
какая пыль вездѣ. Словно въ свиномъ хлѣвѣ живемъ, какъ
мужики! Ты лучше бы вотъ за этимъ смотрѣла!
Александра Михайловна замолчала. Андрей Ивановичъ, сер-
дито нахмурившись, продолжать шерфовать. Его огромная,
всклоченная голова съ впалыми щеками мѣрно двигалась
взадъ и впередъ, лезвее ножа быстро скользило по камню,
ровно спуская края сафьяна.
— Тебѣ же бы отъ этого помощь была,—снова заговорила
Александра Михайловна.—Ты вотъ все меньше зарабатываешь:
раньше семьдесятъ-восемьдесятъ рублей получалъ, а нынче хо-
рошо, какъ сорокъ придется въ мѣсяцъ, да и то, когда не
хвораешь; а теперь и совсѣмъ пустяки приносишь; хозяинъ
вопъ впередъ ужъ и давать пересталъ, а мы и въ лавочку
на книжку задолжали, и за квартиру второй мѣсяцъ не пла-
тимъ; погребщикъ сегодня сказалъ, что больше въ долгъ не
будетъ отпускать... А тогда бы все-таки помощь была тебѣ.
— Саша! Ради Бога, оставь ты говорить о томъ, чего не
понимаешь! — сказалъ Андрей Ивановичъ, стараясь сдер-
жаться.—Я работаю съ утра до вечера, содержу тебя,—могу
же я имѣть хоть то удовольствіе, чтобъ обо мнѣ заботились!
Я хочу, чтобъ у меня дома былъ обѣдъ, чтобъ мнѣ давали
съ собой готовый фрыштикъ. А твои гроши никому не нужны,
я и безъ тебя обойдусь. Ты прежде всего должна быть поря-
дочной женщиной; а если женщина поступаетъ въ работу, то
— 76 —
ей приходится забыть свой стыдъ и стать развратной, иначе
она ничего не заработаетъ. Ты этого не знаешь, а я довольно
насмотрѣлся въ мастерской на дѣвушекъ и очень много по-
нимаю.
— А вотъ Елизавета Алексѣевна вѣдь тоже работаетъ.
— Елизавета Алексѣевна не тебѣ чета.
— Такъ позволь мнѣ хоть въ воскресную школу съ нею
ходить: я еле писать умѣю. Умъ никогда не помѣшаетъ.
— Тебѣ умъ будетъ только мѣшать, — сердито сказалъ
Андрей Ивановичъ.
— Умъ никогда никому не можетъ мѣшать,—упрямо возра-
зила Александра Михайловна.
— Саша, ну, я наконецъ... прошу!—грозно и выразительно
произнесъ Андрей Ивановичъ. — Замолчи, ради Бога! Что-то
ты ужъ и теперь больно умна стала.
Александра Михайловна заволновалась и быстро заговорила:
— А вонъ, прошлое воскресенье ты весь день съ какимъ-то
оборванцемъ пропутался. По всему видно — жуликъ, ночлеж-
никъ, а ты ему пальто отдалъ.
Андрей Ивановичъ съ презрѣніемъ слѣдилъ за логическими
скачками Александры Михайловны.
— «Жуликъ»! Который человѣкъ бѣденъ, тотъ и называется
жуликъ. А пальто мпѣ не нужно, потому что у меня другое
есть, новое.
— Можно было татарину продать; полтора рубля далъ бы,
а то и два. Намъ деньги самимъ нужны.
— Ты все цѣнишь на деньги. Деньги—вздоръ, хламъ! Ты
говоришь о деньгахъ, а я говорю о человѣкѣ, о честности.
Ты одно, а я другое. Онъ — бывшій переплетчикъ, значитъ
мой товарищъ, а товарищу я всегда отдамъ послѣднее.
— Онъ все равпо пропьетъ пальто.
— Это тебѣ неизвѣстно. Мы только съ тобою хорошіе люди,
а всѣ остальные—жулики, дрянь!
— Ты вотъ все разнымъ оборванцамъ отдаешь...
Андрей Ивановичъ грозно крикнулъ:
— Да замолчишь ли ты наконецъ?! Чучело!
— Работать ты мнѣ не позволяешь, а самъ о насъ не за-
ботишься. Смотри, у ребенка совсѣмъ калоши продырявились,
а погода мокрая, таетъ; шубенка вся въ лохмотьяхъ, какъ у
нищей; стыдно на дворъ выпустить дѣвочку.
Андрей Ивановичъ положилъ ножъ, скрестилъ на груди
руки и сталъ слушать Александру Михайловну.
— Тогда бы ты ужъ долженъ больше о насъ заботиться...
На черный день у насъ ничего нѣту. Вонъ, когда ты у Геб-
— 77 —
гарда разбилъ хозяйской кошкѣ голову, сколько ты? — всего
два мѣсяца пробылъ безъ работы, и то чуть мы съ голоду не
перемерли. Заболѣешь ты, помрешь,—чтб мы станемъ дѣлать?
Мнѣ чтб, мнѣ-то все равно, а за что Зинѣ пропадать? Ты
только о своемъ удовольствіи думаешь, а до насъ тебѣ дѣла
нѣтъ. Товарищу ты послѣдній двугривенный отдашь, а мы
хоть по міру иди, тебѣ все равно!
Александра Михайловна вдругъ оборвала себя: Андрей Ива-
новичъ смотрѣлъ тяжелымъ, неподвижнымъ взглядомъ, въ
его зрачкахъ горѣло то дикое бѣшенство, передъ которымъ
Александра Михайловна всегда испытывала прямо суевѣрный
ужасъ.
— Я тебѣ говорю, чтобъ ты мнѣ никогда не смѣла говорить
того, чтб ты мнѣ сейчасъ сказала, — сдавленнымъ голосомъ
произнесъ Андрей Ивановичъ. — Я это запрещаю тебѣ!! —
вдругъ рявкнулъ онъ и бѣшено ударилъ кулакомъ по столу.—
Погань ты этакая! Отъ чьихъ трудовъ ты такая гладкая и
румяная стала? Я для васъ надрываюсь надъ работою, а ты
рѣшаешься сказать, что я о васъ не думаю, что мнѣ все равно?!
Александра Михайловна была блѣдна. Въ ея красивыхъ
глазахъ мелькнуло что-то тупое, упрямое и злобное.
— А зачѣмъ же ты тогда...
— Молчать!!!—гаркнулъ Андрей Ивановичъ и вскочилъ на
ноги. Онъ быстро оглядѣлъ столъ, ища, чѣмъ бы запустить
въ Александру Михайловну.
Въ дверь раздался стукъ. Елизавета Алексѣевна пріотво-
рила дверь.
— Александра Михайловна, можно у васъ еще кипятку взять?
— Пожалуйста, Лизавета Алексѣевна,—обычнымъ голосомъ
отвѣтила Александра Михайловна.
Андрей Ивановичъ загородилъ собою дверь.
— Кипятку нѣть, самоваръ остылъ.
Елизавета Алексѣевна вспыхнула.
— Простите!—И она закрыла дверь.
Андрей Ивановичъ, стиснувъ зубы, молча заходилъ по
комнатѣ.
— Чтб у тебя до сихъ поръ Зина не уложена?—грубо ска-
залъ онъ.—Ужъ одиннадцатый часъ. Убери самоваръ, Ляховъ
не придетъ.
Андрей Ивановичъ сѣлъ къ столу и налилъ себѣ коньяку.
Выпилъ рюмку, потомъ другую. Александра Михайловна ви-
дѣла, что онъ дѣлаетъ это на зло ей, такъ какъ она угова-
ривала его не пить много. Если онъ теперь напьется, ей не
сдобровать.
— 78 —
Она молча уложила Зину, убрала самоваръ. Потомъ тихо,
стараясь не шумѣть, раздѣлась и легла на двуспальную кро-
вать, лицомъ къ стѣнѣ.
Андрей Ивановичъ сидѣлъ у стола, положивъ кудлатую го-
лову на руку и устремивъ блестящіе глаза въ окно. Онъ былъ
пораженъ настойчивостью Александры Михайловны: раньше
опа никогда не посмѣла бы спорить съ нимъ такъ упорно;
она пытается уйти изъ-подъ его власти, и онъ знаетъ, чье
тутъ вліяніе; но это ей не удастся, и онъ сумѣетъ удержать
Александру Михайловну въ повиновеніи. Однако, чтобъ но
давать ей впередъ почвы для попрековъ, Андрей Ивановичъ
рѣшилъ, что съ этого дня постарается какъ можно меньше
тратить на самого себя.
Небольшая лампа съ надтреснутымъ колпакомъ слабо освѣ-
щала коричневую ситцевую занавѣску съ выцвѣтшими разво-
дами; на полу валялись шагреневые и сафьянные обрѣзки.
Въ квартирѣ всѣ спали, только въ комнатѣ Елизаветы Але-
ксѣевны горѣлъ свѣтъ и слышался шелестъ бумаги. Андрей
Ивановичъ раздѣлся и логъ, но заснуть долго не могъ. Онъ
кашлялъ долгимъ, надрывающимъ кашлемъ, и ему казалось,
что съ этимъ кашлемъ вывернутся всѣ его внутренности.
И.
Ляховъ явился па слѣдующій день послѣ обѣда.
Андрей Ивановичъ лежалъ па кровати злой и молчаливый:
Александра Михайловна подала къ обѣду только трп ломтика
вчерашней солонины; когда Андрей Ивановичъ спросилъ еще
чего-нибудь, она вызывающе отвѣтила, что больше ничего
нѣтъ, такъ какъ нигдѣ не вѣрятъ въ долгъ; это была чи-
стѣйшая выдумка, при желаніи всегда можно было достать.
Андрей Ивановичъ ничего не сказалъ, но запомнилъ себѣ
дерзость Александры Михайловны.
Ляховъ пришелъ немного навеселѣ. Это былъ стройный и
сильный парень, съ мускулистымъ затылкомъ и безпечнымъ,
удалымъ взглядомъ. Носъ его былъ залѣпленъ поперекъ ку-
сочкомъ пластыря.
— Василій Васильевичъ, чтб это? Гдѣ вы собѣ носъ
ушибли? — встрѣтила его Александра Михайловна, скрывая
улыбку.
Ляховъ поздоровался и потрогалъ указательнымъ пальцемъ
пластырь.
— Это у меня вчера на Тучковомъ мосту съ одной барышней
ледоразумѣніе вышло.—Онъ поднялъ брови и почесалъ затылокъ.
— 79 —
Оживившійся Андрей Ивановичъ спустилъ ногп и сѣлъ на
кровати.
— «Недоразумѣніе»!..—засмѣялся онъ.
— Дѣйствіемъ! Недоразумѣніѳ дѣйствіемъ, — пояснилъ Ля-
ховъ.— Увязался за нею, сталъ ей комплименты говорить...
А она...
— Ай-ай-ай!—Александра Михайловна смѣялась и качала
головою.—Погодите, вотъ увижу Катерину Андреевну, я ей
разскажу, чтб вы вчера на Тучковомъ» мостѣ дѣлали.
Катерина Андреевна, работница картонажной мастерской,
была сожительница Ляхова.
— Ну чтб, какъ здоровье твое? — обратился Ляховъ къ
Андрею Ивановичу, ставъ серьезнымъ.
— Поправляюсь понемножку. Послѣ Срѣтенья выйду на
работу. Чтб въ мастерской у насъ хорошенькаго?
Ляховъ неохотно отвѣтилъ:
— Чтб хорошенькаго! Все то же!.. Деньги принесъ тебѣ.
Онъ досталъ изъ кошелька четыре рубля пятьдесятъ ко-
пеекъ и подалъ Андрею Ивановичу.
— Ни копейки впередъ не даетъ хозяинъ. Мы ужъ съ
Ермолаевымъ поругались съ нимъ за тебя... Уперся: нѣт$!
Этакій жохъ.
Андрей Ивановичъ пересчиталъ деньги и сумрачно сунулъ
ихъ въ карманъ жилетки. Ляховъ быстро спросилъ:
— Тебѣ, Андрей, деньжатъ не пужно ли? У меня есть.
— Ну вотъ еще! Нѣтъ, мнѣ но нужно,—поспѣшно и без-
заботно отвѣтилъ Андрей Ивановичъ.—Чтб жъ, въ «Сербію»,
что ли, пойдемъ?
Онъ отозвалъ Александру Михайловну въ кухню, отдалъ
ей четыре рубля, а себѣ оставилъ пятьдесятъ копеекъ.
— Андрюша, ты бы лучше но ходилъ, — просительно ска-
зала Александра Михайловна. — Вѣдь тебѣ нельзя пить, док-
торъ запретилъ!
— Это ты меня, что ли, учить будешь, какъ я обязанъ
поступать?—злобно отвѣтилъ Андрей Ивановичъ и воротился
къ Ляхову.
Въ «Сербіи», по случаю праздника, было людно и шумно.
Половые шныряли среди столовъ, изъ «чистаго» отдѣленія
неслись звуки органа, гремѣвшаго маршъ тореадоровъ изъ
«Карменъ»; ярко освѣщенный буфетъ глядѣлъ уютно и при-
вѣтливо.
У Андрея Ивановича сразу стало весело на душѣ. Цѣлую
недѣлю онъ провелъ дома, въ опротивѣвшей обстановкѣ, въ
мелкихъ и злобныхъ дрязгахъ съ Александрой Михайловной.
— 80 —
Теперь отъ шумной веселой толпы, отъ всей любимой, при-
вычной атмосферы «Сербіи» на него пахнуло волею и про-
сторомъ.
Андрей Ивановичъ и Ляховъ прошли въ заднюю комнату,
гдѣ всегда молено было встрѣтить знакомыхъ. Они сѣли къ
столику около камина, украшеннаго большимъ тусклымъ зер-
каломъ въ позолоченной рамѣ, и заказали полдюжины портеру.
Ляховъ разсказывалъ о своемъ вчерашнемъ романѣ на
Тучковомъ мосту. Подошелъ знакомый артельщикъ, Иванъ
Ивановичъ Арсентьевъ, солидный человѣкъ съ цыганскимъ
лицомъ и съ зонтикомъ; Андрей Ивановичъ усадилъ его къ
своему столу.
— Да мнѣ, собственно, ужъ итти пора,—возражалъ Арсентьевъ.
— Ну, ну, пустяки какіе! Выпьете стаканчикъ портеру и
пойдете. За ваше здоровье!
Они чокнулись втроемъ и выпили. Андрей Ивановичъ сей-
часъ же снова налилъ стаканы.
— Чтб это, никакъ у тебя новая палка? — обратился онъ
къ Ляхову.—Съ обновочкой! Покажи-ка!
— Палочка, братъ... сенаторская!—съ гордостью отвѣтилъ
Ляховъ. Онъ поднялъ палку и съ силою махнулъ ею въ воз-
духѣ. Палка была крѣпкая и гладкая, съ массивной головкой,
вся изъ чернаго дерева.
Андрею Ивановичу опа очень понравилась; онъ любилъ хо-
рошія вещи.
— Хороша палочка! Дай, поправлюсь немножко, обяза-
зательно заведу такую... А-а, муравейникъ, здравствуй! —
вдругъ разсмѣялся Андрей Ивановичъ.—Куда бѣжишь? Са-
дись съ нами, выпьемъ,—расходы пополамъ!
«Муравейникъ» — молодой переплетный подмастерье Кар-
тавцовъ — торопливо проходилъ черезъ комнату, держа подъ
мышкой двѣ бутылки пива.
— Но могу, Андрей Ивановичъ, гости дома, — отвѣтилъ
онъ поспѣшно.
Андрей Ивановичъ, смѣясь, оглядывалъ приземистую фи-
гуру Картавцова съ выгнутыми ногами и круглой, стриженой
головой на короткой шеѣ.
— Ну, ну, какіе тамъ гости, все ты врешь! «Гости»!.. Кто
же для гостей двѣ бутылки ставитъ?.. Придетъ онъ домой,—
обратился Андрей Ивановичъ къ Арсентьеву: — запрутся
вдвоемъ съ женою и выпьютъ пиво, вотъ имъ и праздникъ!
— Ей-Богу, Андрей Ивановичъ, тетка изъ Твери прі-
ѣхала, — скороговоркой произнесъ Картавцовъ и поспѣшилъ
къ выходу, переваливаясь на ходу и шевеля лопатками.
81 —
Ляховъ вдогонку крикнулъ:
— Ты бы для тетки-то на третью бутылку раскошелился!
— Ей-Богу, чудачокъ! — засмѣялся Андрей Ивановичъ,
обратившись къ Арсентьеву.—Я его Муравейникомъ называю.
Никогда ни копейки не поставитъ на угощеніе! Работаетъ,
работаетъ, суетится, — въ субботу всю получку домой несетъ.
Жена у него такая же,—коротенькая, крѣпкая, тоже у насъ ра-
ботаетъ въ мастерской... Принесутъ домой деньги,—считаютъ,
разсчитываютъ: это вотъ на керосинъ, это па сахаръ, это въ
сберегательную кассу... Настоящіе нѣмцы! Кто заболѣетъ изъ
товарищей или помретъ,—подойдешь къ ному съ подписнымъ
листомъ... «Я... я потомъ!»... — и убѣжитъ; а потомъ въ са-
момъ концѣ листа мелко-мелко напишетъ: «Григорій Картав-
цовъ — десять копеекъ»... Вотъ Васька, онъ у насъ молод-
чина! — сказалъ Андрей Ивановичъ и хлопнулъ Ляхова по
колѣнкѣ.—Ни надъ чѣмъ для товарища не задумается... Будь
здоровъ, Васька! За товарищество!
Они выпили уже по четыре стакана. У Андрея Ивановича
слегка затуманилось въ головѣ и на душѣ стало тепло. Онъ
съ довольной улыбкой оглядывалъ посѣтителей, и всѣ каза-
лись ему пріятными и симпатичными.
Въ дверяхъ показался невысокій, худощавый человѣкъ съ
испитымъ, развязнымъ лицомъ и рыжеватыми, торчащими
усами; картузъ у него былъ па затылкѣ, пальто въ накидку;
подъ мышкой онъ держалъ цитру въ холщевомъ мѣшкѣ. Во-
шедшій остановился на порогѣ и, посвистывая сквозь зубы,
оглядѣлъ комнату.
— Сенька!—окликнулъ его Андрей Ивановичъ.—Идп ско-
рѣй къ намъ!.. Вотъ намъ кого не хватало! Идп, садись!..
Это, господа, Захаровъ, бывшій переплетчикъ. Онъ намъ та-
кую музыку изобразитъ на цитрѣ! И сыграетъ и споетъ,—
все вмѣстѣ... Голубчикъ, какъ я радъ! Садись! — повторялъ
Андрей Ивановичъ и трясъ руку Захарова.
Захаровъ положилъ мѣшокъ подъ стулъ, сѣлъ и уперся ру-
ками въ колѣни. Ляховъ встрепенулся п щелкнулъ пальцами.
— Эге! На цитрѣ играете? Тащите цитру!
— Да неохота чтой-то играть,—отвѣтилъ Захаровъ и пред-
упредительно принялъ изъ рукъ Андрея Ивановича стаканъ
портера.
— Ну, неохота! Всячески же ты намъ долженъ сыграть...
Пей, пей раньше!
Андрей Ивановичъ ужасно обрадовался Захарову: это былъ
тотъ самый «оборванецъ», которому Андрей Ивановичъ пода-
рилъ пальто и который, по увѣренію Александры Михайловны,
Сочиненія В. В. Вересаева. Т. П.	6
— 82 —
обязательно долженъ былъ ого пропить: между тѣмъ пальто
было на немъ.
— Чего тамъ—«неохота»!.. Валяй!..
Ляховъ вытаращилъ глаза и, размахивая рукою, запѣлъ басомъ:
Давно готова лодка,
Давно я жду тебя...
Захаровъ отнѣкивался. Только послѣ долгихъ упрашиваній
онъ вынулъ цитру и, разложивъ па столѣ, сталъ настраивать.
Арсентьевъ, солидно опершись на зонтикъ, брезгливо огляды-
валъ его отрепанный пиджачишко и дырявые штиблеты.
Захаровъ взялъ нѣсколько аккордовъ, тряхнулъ волосами,
закинулъ голову п запѣлъ тонкимъ, очень громкимъ фаль-
цетомъ:
Смотря на лучъ пурпурнаго заката,
Стояли мы на берегу Невы...
Взгляды присутствующихъ обратились на него. Захаровъ
пѣлъ съ чувствительнымъ дрожаніемъ и медленно поводилъ
закинутою головою. Подошелъ отставной чиновникъ, худой, съ
жидкою бородкою и красными, мягко смотрящими глазами.
Онъ умиленно сказалъ:
— Какъ ты, милый мой, славно играешь! Ну-ка, вотъ тебѣ
на струны!
Чиновникъ протянулъ пятиалтынный. Захаровъ кивнулъ го-
ловою, сунулъ монету въ жилетный карманъ и залился еще
слаще:
До гроба вы клялись любить поэта...
Страшась людей, боясь людской молвы,
Вы не исполнили священнаго обѣта,
Свою любовь—и ту забыли вы...
Чиновникъ слушалъ и оглядывалъ окружающихъ влажными,
умиленными глазами.
— Самодѣльный инструментъ-то!—обратился онъ къ Андрею
Ивановичу.
Андрей Ивановичъ съ гордостью отвѣтилъ:
— Онъ у насъ на всѣ руки мастеръ... Садитесь, пожалуйста,
къ намъ,—чтб жъ вамъ стоять!
Чиновникъ переставилъ па ихъ столъ бутылку съ пивомъ
и сѣлъ.
— А ну-ка, милый мой, сыграй: «Выйду ль я на рѣ-
ченьку»,—національную!.. Знаешь?—сказалъ онъ Захарову.
— Извините, этой не знаю. «По улицѣ мостовой» могу.
Захаровъ выпилъ стаканъ портеру, рванулъ струны, — онѣ
заныли, зазвенѣли, и задорно-веселая пѣсня полилась. Чи-
— 83 —
новникъ раскачивалъ въ тактъ головою, моргалъ и съ бла-
женной улыбкой оглядывалъ слушателей. Ляховъ поднялся съ
мѣста и, подперевъ бока, притоптывалъ ногами.
Подошла пожилая женщина въ длинной, поношенной тальмѣ
и въ платочкѣ.
— Какая у васъ прелестная музыка! Вы мнѣ позволите
послушать?
У нея было круглое и довольно еще миловидное лицо, но
у угловъ глазъ было много морщинокъ. Она держалась же-
манно и разыгрывала даму. Это была фальцовщица изъ той
же мастерской, гдѣ работали Андрей Ивановичъ и Ляховъ.
Красавица ты моя,
Есть словечко до тебя!
пропѣлъ Ляховъ и схватилъ ее сзади за талію. Онъ сѣлъ къ
столу и посадилъ фальцовщицу къ себѣ на колѣни.
— Тебя Авдотьей Ивановной, что ли, звать? Ну-ка, Авдотья
Ивановна, опрокинемъ по бокальчику!
Авдотья Ивановна, жеманясь, возразила:
— Ахъ, нѣтъ, я не для этого! Я только къ тому, что какая
у васъ прекрасная музыка.
Портеръ однако выпила.
— Конфетка ты моя!.. Зазнобушка! — ломался Ляховъ и
крѣпко прижималъ ее къ себѣ.
Захаровъ вдругъ запѣлъ невѣроятно-циничную пѣсню, отъ
которой покраснѣлъ бы ломовой извозчикъ, съ припѣвомъ:
Амигдонъ! Амигдонъ!
Амигдонъ-мигдонъ-мИгдонъ!
Онъ пѣлъ подъ общій хохотъ, топорщилъ усы п выкаты-
валъ глаза на Авдотью Ивановну. Та слушала съ широкой
улыбкой, неподвижно глядя ему въ глаза, и медленно моргала.
Къ ней подошелъ половой.
— Позвольте деньги за пиво!
— За какое пиво? — растягивая слова, спросила фальцов-
щица.—Чтб ты, дуракъ, пристаешь? Принеси сюда мое пиво.
— Пиво выпито-съ, нужно деньги заплатить.
— Чтб тебѣ надо?—Авдотья Ивановна ждала, чтобъ Ляховъ
взялъ ея пиво на свой счетъ. — Болванъ! Никакого не пони-
маетъ обращенія... На!..
Она встала, достала изъ кармана восемь копеекъ и бро-
сила половому. Когда Авдотья Ивановна снова хотѣла сѣсть,
Ляховъ неожиданно выдернулъ изъ-подъ нея стулъ, и она упала.
— Ну, чтб вы шутите? — проговорила фальцовщица, под-
нимаясь.
6*
— 84 —
Ляховъ схватилъ ее сзади подъ мышки, поднялъ три раза
на воздухъ и повалилъ лицомъ на Арсентьева. Арсентьевъ не-
довольно отстранился. Андрей Ивановичъ съ отвращеніемъ
слѣдилъ за фальцовщицей. Онъ грубо сказалъ:
— Слушай, Васька, можно бы ее убрать отсюда! Ей въ нашей
компаніи совсѣмъ не мѣсто!
— Любовь-то мою убрать?! Какъ же это можно? Я безъ
нея съ тоски изсохну!.. Дунька, садись!
Ляховъ снова посадилъ ее къ себѣ на колѣни.
— Вотъ еще выпьемъ съ тобою по стаканчику, и пойдемъ!
Къ тебѣ, что ль, пойдемъ? Одна живешь?—спрашивалъ онъ,
нисколько не понижая голоса.—Пойдемъ мы съ тобою, дверь
на клю-учъ...
Авдотья Ивановна какъ будто не слышала циничныхъ мер-
зостей, которыя ей говорилъ Ляховъ.
— Какая у васъ прекрасная музыка! Будьте столь любезны,
сыграйте намъ еще что-нибудь хорошенькое!—обратилась она
къ Захарову.
Тотъ отвѣтилъ ей грязною остротою. Андрей Ивановичъ
сидѣлъ темнѣе ночи. Остальные смѣялись.
Захаровъ снова заигралъ на цитрѣ и топкимъ фальцетомъ
запѣлъ «Маргариту».
Мар-га-рита, пой и веселися,	I
Мар-га-рита, смѣйся и рѣзвися,	I
Мар-га-рита, всѣ мои мечты,	I
Чтобы дверь открыла,—рыла, рыла ты!	I
Ляховъ вскочилъ, заложилъ большіе пальцы за жилетку и
началъ перебирать ногами, поводя и подрагивая задомъ.
За сосѣднимъ столомъ сидѣли за водкою два дворника.
Одинъ изъ нихъ, съ рыжею бородою и выпученными глазами,
былъ сильно пьянъ. Заслышавъ музыку, онъ поднялся и сталъ
плясать, подогнувъ колѣни и согнувшись въ дугу. Плясалъ не
въ тактъ, щелкалъ пальцами и припѣвалъ:
Гуляю день, гуляю ночь,
Гуляю всю недѣлюшку,
Ахъ, занимаюсь я гульбой!..
— Садись на мѣсто! Ишь, заплясалъ! — засмѣялся его со-
сѣдъ и насильно усадилъ рыжебородаго дворника на стулъ.—
Не для насъ съ тобою музыка заказана.
Дворникъ злобно таращилъ глаза па канканировавшаго
Ляхова.
— Дуракъ этакій! Плясать взялся! Иешто такъ нужно пля-
сать? Архаровецъ!
Ляховъ крикнулъ:
— 85 —
— Ты чт$, утопленникъ, заговорилъ? Сиди да лакай водку!
Кругомъ захохотали. Дворникъ озлился.
— Утопленникъ? Я тебѣ сейчасъ покажу утопленника!
— Я, братъ, съ живыми людями радъ говорить, а съ уто-
пленникомъ—извини, не могу!
— Залѣпилъ носъ себѣ, сукинъ сынъ! Я тебѣ шейнаго
пластыря наклею!
— Молчи, утопленникъ ладожскій!
Дворникъ рванулся со стула. Ляховъ, блѣдный, съ весело
смѣющимися глазами, стоялъ и ждалъ.-
Сосѣдъ обнялъ дворника за плечи и усадилъ на мѣсто.
Ляховъ воротился къ своимъ. На его стулѣ сидѣла Авдотья
Ивановна и съ своею широкою улыбкою, словно не понимая,
слушала циническія издѣвательства Захарова. Ляховъ вдругъ
увидѣлъ, какое у нея поблекшее, морщинистое лицо, какая
некрасивая, растерянная улыбка... Онъ зашелъ сзади, под-
нялъ на стулѣ фальцовщицу и изо всей сплы швырнулъ ее
вмѣстѣ со стуломъ къ выходной двери. Авдотья Ивановна
ударилась грудью въ спинку стула, на которомъ сидѣлъ рыже-
бородый дворникъ, и оба они, вмѣстѣ со стульями, повалились
въ кучу.
Зазвенѣли и раскатились по полу упавшія бутылки. Вбѣ-
жали половые. Фальцовщица хрипло крикнула:
— Городовой!
Ляховъ, хохоча про себя, поспѣшно сѣлъ къ столу и сталъ
пить пиво.
Дворникъ, путаясь въ юбкахъ Авдотьи Ивановны, въ бѣ-
шенствѣ вскочилъ и бросился ее бить. Его съ трудомъ отта-
щили. Авдотья Ивановна нѣсколько разъ пробовала встать, но
не могла: она наступала на свои юбки и тальму, можетъ-быть,
была пьяна. Половые подняли ее и вытолкали на улицу.
У чиновника покраснѣлъ носъ, онъ жалобно заморгалъ
глазами.
— Женщину!—произнесъ онъ, качая головою.—За что онъ
такъ съ женщиной поступилъ? — обратился онъ къ Андрею
Ивановичу.—Силу показалъ надъ кѣмъ!
— Гр-рязь этакая! Ее давно слѣдовало вышвырнуть вопъ!—
отвѣтилъ Андрей Ивановичъ.
Чиновникъ грустно сказалъ:
— Нѣтъ, это не годится! Я люблю веселость и спокойный
характеръ, а къ чему обижать людей?
— Ей тутъ было не мѣсто! Ну скажите, пожалуйста, развѣ
можетъ порядочная женщина слушать такія пѣсни? Она должна
покраснѣть и уйти, а эта сидитъ, пялитъ глаза,—«ах-хъ, ка-
— 86 —
кая у васъ прекрасная музыка!» Это неприлично для жен-
щины, разъ она не публичная женщина.
—> Пѣтъ, я люблю веселость и спокойный характеръ, —
грустно повторялъ чиновникъ.
— Всячески же ея присутствіе тутъ было неблаговидно,—
поддержалъ Андрея Ивановича Арсентьевъ.
Захаровъ засмѣялся.
— Въ гнилой трубѣ двѣ трубы! Настоящая ассенизація!
— Ну, чортъ съ нею!—сказалъ Андрей Ивановичъ.—Еще
разговаривать объ ней! Плюньте вы на нее!—обратился онъ
къ чиновнику.—Выпьемъ лучше съ вами, а?
Фальцовщица исчезла, и къ Андрею Ивановичу вороти-
лось хорошее расположеніе духа. Опъ заказалъ водки и
селянку.
Ляховъ взялъ руку Захарова и съ размаху хлопнулъ ла-
донью по его ладони.
— Молодчина, Сенька. сй-Богу! Ловко играешь, сукинъ ты
сынъ этакій! Ну-ка, хлопнемъ!
— Будьте здоровы!—отвѣтилъ Захаровъ, чокаясь. Опъ опро-
кинулъ въ ротъ рюмку водки и молодцевато провелъ рукою
по волосамъ.—Вы знаете, какъ сказано въ поэзіи: «лови, лови
часы любви, минуты наслажденья»... Вы пе смотрите, что это
пустяковина: это пе зря сказано... Кинарейку поймай-ка!
Другой ее этакъ, — цопъ! Развѣ можно такъ? Нужно брать
тонко!..
Чиновникъ отошелъ отъ нихъ. Опъ стоялъ у сосѣдняго
стола, качалъ головою и говорилъ сидѣвшимъ за пивомъ тремъ
наборщикамъ:
— Я люблю веселость и спокойный нравъ... А за что же
женщину бить? Развѣ это благородно?
III.
Народу все прибывало. Лампы-молніи съ хрустальными под-
вѣсками тускло освѣщали потныя головы и грязныя, измазан-
ныя горчицею скатерти. Изъ кухни тянуло запахомъ подгорѣ-
лаго масла и жареной рыбы. Въ спертомъ, накуренномъ воз-
духѣ носились пѣсни, гамъ и ругательства.
Андрей Ивановичъ пилъ рюмку за рюмкой. Въ душѣ было
горячо, хотѣлось всѣхъ любить, хотѣлось сплотить всѣхъ во-
кругъ себя и говорить что-нибудь хорошее, сильное и важное.
Полубутылка портера, которую половой, откупоривъ, за-
ткнулъ пробкою, согрѣлась, и пробка съ выстрѣломъ вылетѣла
изъ горлышка; пѣна брызнула въ стороны, пробка ударилась
— 87 —
въ низкій потолокъ и упала па сидѣвшаго за сосѣднимъ сто-
ломъ наборщика.
Наборщикъ,—блѣдный молодой человѣкъ съ очень высокимъ,
узкимъ лбомъ,—сердито оглянулся.
— Послушайте, я васъ попрошу поосторожнѣе!—угрожающе
произнесъ онъ, отирая голову.
Андрей Ивановичъ добродушно отвѣтилъ:
— Мы нечаянно,—чтб тамъ!
— «Поосторожнѣе!» — передразнилъ Ляховъ. — Ты это
портеру говори, а но памъ! Объявился съ претензіями!
Наборщикъ медленно повернулъ къ Ляхову свое блѣдное
лицо и молча смотрѣлъ на него.
— Поглядѣлъ бы раньше, швырялъ ли въ него кто пробкой.
Нѣтъ, сейчасъ въ амбицію вломился,—«поосторожнѣе!»... Про-
хвостъ паршивый!
Андрей Ивановичъ пересѣлъ къ наборщику.
— Ну, чтб тамъ! Сказано, нечаянно... Чего вы?.. Развѣ пе
бываетъ различныхъ несчастныхъ обстоятельствъ? Выпьемъ
лучше вмѣстѣ для знакомства.
Ляховъ, развалясь на стулѣ, говорилъ:
— ЧДб жъ, пойдемъ изъ-за полубутылки къ мировому!
— «Нечаянно!»... Я радъ, — совершенно справедливо!—от-
вѣтилъ наборщикъ Андрею Ивановичу: — но къ чему же ру-
гаться, какъ этотъ господинъ?
Андрей Ивановичъ воскликнулъ:
— Друзья! Выпьемъ!.. Ну неужто мы изъ-за этого ста-
немъ поднимать скандалъ? Позвольте спросить, вы чѣмъ за-
нимаетесь?
— Наборщики.
— Ну, а мы переплетчики! Всѣ мы трудящіе люди, изъ-за
чего жо ради мы будемъ ссориться? Изъ-за полубутылки
портера?.. Друзья, друзья!.. Пойдемъ, Вася, къ нимъ! — Опъ
потащилъ Ляхова къ наборщикамъ. — Ну, помиритесь, поцѣ-
луйтесь!.. Человѣкъ, еще полдюжины портеру!
— Позвольте, почему вы разсердились?—спросилъ Ляховъ,
садясь къ наборщикамъ. — Вы должны были раньше погля-
дѣть, отчего случилось дѣло. А вы сейчасъ же начинаете
ворочать глазами и говорить различныя угрожающія выраженія.
— Совершенно справедливо! А только для чего вы...
— Нѣтъ, позвольте, я вамъ сейчасъ все объясню! Мы си-
димъ, портеръ хлопнулъ, чѣмъ же мы виноваты? Вы къ
бутылкѣ должны были съ своимъ замѣчаніемъ отнестись, а пе
къ намъ...
Андрей Ивановичъ взялъ провинившуюся бутылку портера.
- 38' —
— Ну, яу, дуракъ! — И онъ совалъ бутылку къ губамъ
наборщика. — Мирись сейчасъ же съ бутылкой! Цѣлуйся съ
нею безъ разговоровъ!
— Я радъ-съ! Очень пріятно познакомиться!—Наборщикъ
галантно раскланялся съ бутылкою и три раза поцѣловалъ ее
накрестъ.
— Да онъ съ нею ужъ давно знакомъ! — сказалъ его со-
сѣдъ.—Эка, подумаешь, въ первый разъ знакомится!
Андрей Ивановичъ грозно крикнулъ половому:
— Гаврюшка! Я тебѣ сказалъ, еще полдюжины портеру!
Половой подошелъ.
— Буфетчикъ не отпускаетъ, Андрей Ивановичъ; съ васъ
и то полтора рубля слѣдуетъ. Потрудитесь раньше заплатить.
— Убирайся къ чорту! Скажи буфетчику, пусть запишетъ.
— За вами и то ужъ шесть рублей записано.
Андрей Ивановичъ сунулъ руку въ карманъ жилетки, тамъ
было всего пятьдесятъ копеекъ. Онъ спросилъ Ляхова:
— У тебя много, Вася?
Ляховъ обшарилъ карманы и наоралъ семьдесятъ копеекъ.
Арсентьевъ поднялся и протянулъ руку Андрею Ивановичу.
— До свиданья! Время итти,—сказалъ онъ.
Андрей Ивановичъ придержалъ его руку.
— Слушайте, нѣтъ ли у васъ до завтра двухъ цѣлковыхъ?
Лицо Арсентьева сдѣлалось холоднымъ и скучающимъ.
— Нѣту при себѣ, Андрей Ивановичъ! Съ удовольствіемъ бы.
Андрей Ивановичъ качалъ головою и съ презрѣніемъ смо-
трѣлъ ему въ глаза.
— Ж-жохъ ты этакій! Разъ что мы угощаемъ, такъ развѣ бы
я вамъ завтра не отдалъ? Неохота итти сейчасъ домой за
деньгами, только и всего.
Онъ отвернулся отъ Арсентьева. Взглядъ его упалъ на За-
харова; Андрей Ивановичъ просіялъ; онъ подсѣлъ къ нему
па стулъ и обнялъ Захарова рукою.
— Вотъ чтб, Сенька, слушай! Я сейчасъ напишу женѣ за-
писку, а ты сходи и отнеси. Пусть поглядитъ на тебя, хлындра.
Этакіе грязные взгляды: зачѣмъ, говоритъ, ты ему пальто от-
далъ? Онъ его пропьетъ!.. Пускай посмотритъ, пропилъ ли ты...
Я ей записку напишу, чтобъ прислала съ тобою два рубля.
Ладно, а?
Захаровъ согласился. Андрей Ивановичъ, шлепая калошами,
пошелъ къ буфету, заплатилъ рубль двадцать копеекъ и,
взявъ у буфетчика карандашъ, написалъ на клочкѣ бумаги:
«Саша! Пришли немедленно съ посланнымъ два рубля; очень
необходимо».
*
— —
Захаровъ ушелъ. Подали еще портеру. Андрей Ивановичъ
сидѣлъ съ наборщиками, цѣловался съ ними и ораторствовалъ:
— Вы трудящіе люди и мы трудящіе люди!.. Объ васъ
Некрасовъ сказалъ: «вы всѣ здоровьемъ хлипки, всѣ зелены
лицомъ!» Почему? Потому что вамъ приходится дышать свин-
цовою пылью... Мы—золотообрѣзчики, мы дышимъ бумажною
пылью... И намъ и вамъ въ чахоткѣ помирать!.. Четыре года
назадъ мой названный братъ Фокинъ просилъ меня, чтобъ я
его научилъ дѣлать золотые обрѣзы. Я его сталъ отговари-
вать, что это вредно для груди.—«Ну, говоритъ, тебѣ жалко,
чтобъ я столько же зарабатывалъ, какъ ты». Жалко? О, нѣтъ,
мнѣ не жалко!.. Научилъ его, а теперь онъ ужъ три года,
какъ на Смоленскомъ лежитъ. Романовъ сейчасъ отъ чахотки
помираетъ, у меня хроническое воспаленіе легкихъ, скоро
тоже чахотка будетъ... Вѣрно ли?.. Товарищи! И вы и мы
работаемъ для просвѣщенія! Мы должны дать другъ другу
руки!
— Вѣр-рио! — повторялъ, поникнувъ головою, блѣдный
наборщикъ съ высокимъ лбомъ и стукалъ стаканомъ по
столу.
Ляховъ отсталъ отъ компаніи. Опъ сидѣлъ на другомъ
концѣ комнаты съ нарумяненною дѣвушкою въ шляпѣ съ ши-
рокими полями и пышными перьями. Вскорѣ онъ вмѣстѣ съ
нею исчезъ изъ «Сербіи».
Захаровъ воротился. Онъ встряхивался, словно его сейчасъ
окатили водою, и съ размаху швырнулъ па столъ свою фу-
ражку съ надорваннымъ козырькомъ.
— Ффу-фу-фу-фу-фу* Ну, побывалъ же я въ банькѣ!
Андрей Ивановичъ спросилъ:
— Принесъ?
— Чорта съ два принесъ! Не зналъ, какъ ноги унесть!
— Почему такъ?
— Убирайтесь, говоритъ, вонъ отсюда!.. Жена-то ваша.
Я спрашиваю: какой же будетъ отвѣтъ? — «Никакого отвѣта
не будетъ!»
Андрей Ивановичъ съ блуждающею улыбкою смотрѣлъ на
Захарова. Не вѣря ушамъ, онъ медленно переспросилъ:
— Такъ и сказала?
— А ты какъ думалъ? Такъ, братъ, и отрѣзала! — ирони-
чески подтвердилъ Захаровъ; онъ съ чего-то сталъ говорить
Андрею Ивановичу «ты».
Андрей Ивановичъ выпилъ залпомъ два стакана портера и
вышелъ изъ «Сербіи».
Шелъ дождь, вѣтеръ бурными порывами дулъ съ моря. На
— 90 —
проспектѣ было пустынно, мокрыя панели блестѣли подъ фо-
нарями маслянымъ блескомъ. Андрей Ивановичъ быстро ша-
галъ, распахнувъ пальто навстрѣчу вѣтру.
IV.
Послѣ того, какъ Андрей Ивановичъ и Ляховъ ушли въ
«Сербію», Александра Михайловна перемыла посуду, убрала
столъ и сѣла къ окну рѣшать задачу на именованныя числа.
Ио воскресеньямъ Елизавета Алексѣевна, воротившись изъ
школы, по просьбѣ Александры Михайловны, занималась съ
нею. Правду говоря, большого желанія учиться у Александры
Михайловны не было; но она училась, потому что училась
Елизавета Алексѣевна, и потому что ученіе было для Але-
ксандры Михайловны запретнымъ плодомъ.
Она попробовала рѣшить задачу, заглянувъ предварительно
въ рѣшенія. Ничего не вышло. Александра Михайловна по-
грызла карандашъ, подумала и, отложивъ задачникъ, потя-
нулась.
Было скучно. По окопнымъ стекламъ текли струи воды, въ
квартирѣ стояла тишина; Зины не было,—опа бѣгала по двору.
Александра Михайловна достала изъ комода деньги, которыя
ей оставилъ Андрей Ивановичъ, и стала распредѣлять, па что
ихъ употребить. Два рубля рѣшила отдать хозяйкѣ за квар-
тиру, рубль заплатить по книжкѣ въ мелочную лавочку, осталь-
ное оставила на расходы. Покончивъ расчеты, Александра
Михайловна спрятала деньги, зѣвнула и стала ходить по ком-
натѣ. Изъ всѣхъ угловъ ползла па нее мертвая, томительная
скука, но Александра Михайловна привыкла къ ней и мало
тяготилась сю.
Сняла кофточку, распустила по бѣлымъ, полнымъ плечамъ
свою густую косу и стала причесываться передъ зеркаломъ.
Сдѣлала себѣ китайскую прическу, потомъ греческую, потомъ
начала прикидывать, какъ бы вышло, если бы подрѣзать спе-
реди гривку. Александрѣ Михайловнѣ давно хотѣлось пустить
себѣ на лобъ гривку и завивать ее, но Андрей Ивановичъ
строго запретилъ ей это.
Темнѣло. Александра Михайловна вышла въ кухню, къ
квартирной хозяйкѣ. Старуха-хозяйка, Дарья Семеновна, жила
въ кухнѣ вмѣстѣ съ дочерью Дунькой, глуповатой и румяной
дѣвушкой, которая работала на цементномъ заводѣ. Онѣ пили
кофе. Александра Михайловна подсѣла къ нимъ, по отъ пред-
ложеннаго кофе рѣшительно отказалась.
Стали бесѣдовать о вчерашней дракѣ, разыгравшейся на
— 91 —
лѣстницѣ между живописцемъ вывѣсокъ и пьянымъ приказчи-
комъ. Хозяйка сообщила нѣсколько новыхъ подробностей; опа
узнала ихъ утромъ отъ жены живописца. Но вскорѣ разго-
воръ истощился: вчера онѣ уже часа три говорили объ этой
дракѣ.
Дарья Семеновна послала Дуньку въ лавочку за кероси-
номъ. Александра Михайловна спохватилась, что Зина до сихъ
поръ бѣгаетъ на дворѣ. Она попросила Дуньку на обратномъ
пути разыскать Зину и привести домой, а сама пошла къ себѣ.
Походила по комнатѣ, стала напѣвать шансонетку, которую
слышала лѣтомъ па открытой сценѣ въ Крестовскомъ:
Радость наша,
Докторъ Яша,
Воротился изъ вояжа!..
На дворѣ зажгли фонарь. Тусклый свѣтъ легъ па потолокъ
около шкапа. На проспектѣ звенѣла копка. Александра Ми-
хайловна сѣла въ кресло и задремала.
Воротилась Дунька п привела съ собою Зппу. Александра
Михайловна, зѣвая, зажгла лампу. Зина иззябла, руки у нея
были красныя, ноги мокрыя. Александра Михайловна начала
ее бранить, что она такъ долго по возвращалась домой. Зина
слушала и весело топала ногами; матери она нисколько пе
боялась и была при ней совсѣмъ другою, чѣмъ при отцѣ.
— Ай! Затопи печку, мама!—крикнула опа въ самый раз-
гаръ поученій.
— Чтб ты орешь? — строго замѣтила Александра Михай-
ловна.— Главное — «ай»! Какъ будто въ самомъ дѣлѣ есть
чего!.. Не бѣгала бы по двору до ночи, такъ и пе было бы
холодно. На дворѣ грязь, слякоть, а она бѣгаетъ.
Смѣясь, Зина крикнула еще громче:
— Караулъ! Холодно!
Александра Михайловна дала ей два шлепка. Зппа захныкала.
— Когда тебѣ говорятъ, ты должна слушать, а не смѣяться!
— Да! когда мнѣ холодно!—плаксиво возразила Зина.
— Печка топлена, отъ жары, слава Богу, дѣваться некуда.
Поменьше бы бѣгала по двору, такъ ничего бы и не было.
Вотъ погоди, воротится отецъ, я ему разскажу; ты, должно-
быть, забыла, какъ онъ тебя третьяго-дня отпоролъ.
Въ дверяхъ показалась Елизавета Алексѣевна, воротившаяся
изъ школы.
— Александра Михайловна, хотите заниматься?
— Да, да, сейчасъ!
Она суетливо собрала тетрадки, книги и пошла съ Елиза-
ветой Алексѣевной въ ея комнату.
— 92 —
Комната Елизаветы Алексѣевны была очень маленькая, съ
окномъ, выходившимъ на кирпичную стѣну. На полочкѣ гру-
дою лежали книги, и среди нихъ желтѣли обложки сочиненій
Достоевскаго и Григоровича,—приложеній къ «Нивѣ».
Александра Михайловна сказала:
— Задачи у меня не вышли, Лизавета Алексѣевна; думала-
думала, провѣряла-провѣряла,—пе сходятся съ рѣшеніемъ!—
И она съ недоумѣніемъ пожала полными плечами.
Елизавета Алексѣевна стала рѣшать вмѣстѣ съ нею. Онѣ
занимались около часу. Елизавета Алексѣевна объясняла,
сдвинувъ брови, серьезная и внимательная, съ матово-блѣд-
нымъ лицомъ, въ которомъ, казалось, пе было пи кровинки.
Опа была дочерью прядильщицы; когда Елизавета Алексѣевна
была ребенкомъ, мать, уходя на работу, поила ее настоемъ
маковыхъ головокъ, чтобъ не плакала; ихъ было шестеро
дѣтей, всѣ они перемерли, и выжила одна Елизавета Але-
ксѣевна.
Въ комнатѣ Александры Михайловны Зина громко пѣла въ
пустую кастрюлю, которую держала передъ ртомъ:
Чудный мѣсяцъ плыветъ надъ рѣкою,
Все спокойно въ ночной тишинѣ...
Александра Михайловна рѣшила наконецъ обѣ задачи.
Елизавета Алексѣевна спросила:
— Ну чтб, не соглашается Андрей Ивановичъ пустить васъ
работать?
— Пѣтъ! — вздохнула Александра Михайловна. — Слыхали
вчера? Чуть-было не избилъ, что посмѣла сказать.
— Онъ хочетъ, чтобъ вы его хлѣбъ ѣли,—сказала Елиза
вета Алексѣевна, понизивъ голосъ.
— Да добро бы еще хлѣбъ-то этотъ былъ бы! А то вѣдь
самъ все болѣетъ, ничего не зарабатываетъ; вездѣ въ долгу,
какъ въ шелку, никто ужъ больше вѣрить не хочетъ. А обѣ-
дать ему давай, чтобъ былъ обѣдъ! Гдѣ же я возьму? Самъ
денегъ не даетъ и мнѣ работать не позволяетъ.
— Такъ чего вамъ заботиться? Безъ денегъ нельзя обѣда
приготовить, онъ самъ можетъ это понять.
— Онъ этого не хочетъ понимать; чтобъ былъ обѣдъ, только
и всего! Сегодня подала солонины, — надулся: ты, говоритъ,
не хочешь постараться... Поди-ка самъ, постарайся! Придешь
въ мелочную, лавочникъ тебѣ и пе отвѣчаетъ, словно не
слышитъ; сколько обидъ наглотаешься, чтобъ фунтъ сахару
получить.
— Ни за что бы не стала для него стараться! — восклпк-
— 03 —
нуда Елизавета Алексѣевна. — Хочетъ, чтобъ вы его хлѣбъ
ѣли,—пусть добываетъ денегъ!
— У лого разговоръ коротокъ: давай! А не дашь, опъ себя
покажетъ, каковъ онъ есть король.
Александра Михайловна была рада говорить безъ конца.
Андрей Ивановичъ совершенно подчинилъ себѣ ея волю, и опа
не смѣла при пемъ пикнуть; теперь она начинала чувство-
вать себя полноправнымъ человѣкомъ. И чѣмъ больше она
говорила, тѣмъ яснѣе ей становилось, что она права и стра-
даетъ, а Андрей Ивановичъ тираниченъ и несправедливъ.
Елизавета Алексѣевна прошлась по комнатѣ и нервно по-
вела плечами.
— Никогда замужъ не пойду!.. Словно ребенокъ какой, ни-
чего не смѣй, на все изъ чужихъ рукъ смотри!
— А я рада, что ли, что пошла? Вѣдь они передъ свадь-
бой всегда прикидываются: говорятъ, что и любятъ тебя, и
холить будутъ, и пить-то ничего по пьютъ...
Александра Михайловна помолчала.
— Вы думаете, ему есть до пасъ какая-нибудь забота? Ему
только товарищи и дороги; послѣдній кусокъ онъ отниметъ у
своей дѣвочки, чтобъ отдать товарищу; для товарища онъ ни
надъ чѣмъ не задумается... Пять лѣтъ назадъ его прогнали
отъ Гсбгарда,—за что? Товарищъ его Петровъ поставилъ зо-
лотые обрѣзы просушиваться, а хозяйская кошка чихнула и
испортила обрѣзы. Петровъ передѣлалъ, поставилъ въ книжку
за поправку по шесть копеекъ, — хозяинъ вычеркнулъ и на-
писалъ: «я не виноватъ»... Пу чтб съ хозяиномъ сдѣлаешь?
Всегда такъ было и будетъ. Поругался про себя Петровъ, и
больше ничего. И дѣло-то всего было въ полтинникѣ. А мой
Андрей Ивановичъ взбѣленился: «Это, говоритъ, онъ еще сло-
новъ у насъ тутъ разведетъ, — ходить будутъ по мастерской,
да чихать во всѣ стороны?.. Не виноватъ хозяинъ? Кошка
виновата?..» Поймалъ кошку и разбилъ ей голову о прессъ.
А кошка дорогая была, ангорская, пятнадцать рублей стоила...
Ну и прогнали его. Чтб жъ хорошаго вышло? Два мѣсяца
безъ работы пробылъ, совсѣмъ обнищали...
Хозяйка заглянула въ дверь.
— Михайловна, человѣкъ тебя спрашиваетъ.
Александра Михайловна вышла. Въ кухнѣ стоялъ человѣкъ
съ рыжеватыми, торчащими, какъ щетина, усами и въ знако-
момъ Александрѣ Михайловнѣ пальто. Это былъ Захаровъ.
Онъ галантпо расшаркался.
- Записка къ вамъ отъ вашего супруга!
Александра Михайловна прочла записку. У нея опустились
— 94 —
руки. Часто дыша, она съ негодованіемъ оглядѣла За-
харова.
— Зачѣмъ ему нужно два рубля? 1
— Не знаю-съ! Просто просилъ меня Андрей Ивановичъ
принести, а для чего,—положительно не знаю.
— Какъ вамъ это нравится, Елизавета Алексѣевна?! Пи-
шетъ, чтобъ я ему еще прислала два рубля! Гдѣ я ихъ ому
возьму? Ахъ, ты, Боже мой, Боже мой! а?.. Вы гдѣ съ нимъ
пьянствуете, въ «Сербіи»? На коньякъ денегъ не хватило
вамъ? Зачѣмъ ему деньги?
Захаровъ смущенно переминался.
— Окончательно не могу вамъ этого сказать. А только про-
силъ меня Андрей Ивановичъ принести.
— Да кто вы такой?!
— Я знакомый его.
— Знакомый? Какой такой знакомый?
— Значитъ... познакомились съ нимъ, съ супругомъ вашимъ.
— Хорошъ знакомый, котораго жена въ первый разъ видитъ!
— Удивительно!—сконфуженно произнесъ Захаровъ.
— А вы меня видали?
— ІІ-нѣтъ.
— Такъ чтб же для васъ удивительно?
Захаровъ вздохнулъ.
— Да на что ему депьги-то нужны, отвѣтьте мнѣ!
— Онъ мнѣ но сказалъ, на что. Просто проситъ васъ при-
слать ему два рубля. «Пусть, говоритъ, пришлетъ». Н-ну...
Желаетъ, чтобъ вы прислали ему два рубля. Вотъ вамъ мой
короткій отвѣтъ.
— Да на что, на что емѵ?
— Не знаю.
— Какъ же вы по знаете? Вѣдь вы вмѣстѣ сидите, вмѣстѣ
пьете! На что они ему? Пропить ли, вамъ ли подарить?..
Па что?
— Окончательно отвѣтить вамъ,—не знаю!
— Ну ужъ, пожалуйста, не врите!
Захаровъ безпомощно пожалъ плечами и снова вздохнулъ.
— Я къ вамъ по его порученію пришелъ, какъ посланецъ,
больше ничего! Ничего не знаю, ничего не понимаю.- А вы,
какъ Іоаннъ Грозный,—«въ ногу гонца острый конецъ жезла
своего онъ вонзаетъ».
— Какой Іоаннъ Грозный? Чтб вы глупости говорите?..
Кто вы сами-то такой, — я васъ не знаю! Ступайте вонъ
отсюдова!
Захаровъ заморгалъ глазами.
— 95 —
— Это вы мнѣ намекаете, что я долженъ удалиться? Какой
же прикажете дать отвѣтъ?
— Никакого отвѣта не будетъ!
Александра Михайловна круто повернулась и ушла къ Ели-
заветѣ Алексѣевнѣ.
V.
Глаза Александры Михайловны блестѣли, она задыхалась
отъ волненія и сознанія отчаянной смѣлости своего поступка.
Елизавета Алексѣевна сидѣла блѣдная.
— Какъ вамъ это поправится! — воскликнула Александра
Михайловна.—Дома гроша нѣть, самъ не работаетъ, а пришли
ему два рубля съ этимъ оборванцемъ! Это тотъ самый обо-
рванецъ, которому онъ пальто свое отдалъ,—я сразу поняла.
Мало пальта показалось, еще деньгами хочетъ его наградить,—
богачъ какой! Пускай свой ребенокъ съ голоду помираетъ,—
оборванцы-пьянчужки ему милѣе!
Хозяйка, Зина и Дунька вошли въ комнату. Дарья Семе-
новна жалостливо сказала:
— Ну, Михайловна, убьетъ онъ тебя теперь до смерти!
— Пускай убиваетъ, мнѣ чтб!
— Побѣгу за этимъ усатымъ, посмотрю!—быстро произнесла
Дунька, накинула платокъ и исчезла.
Александра Михайловна гордо и радостно повторила:
— Пускай убиваетъ! Весело мнѣ, что ли, жить? Одни
только тычки да колотушки и видишь, словно ребенокъ малый!..
Живъ былъ отецъ—отецъ тиранилъ, замужъ вышла — мужъ.
Елизавета Алексѣевна молчала, въ волненіи кусая губы.
Зина, быстро дыша, оглядывала присутствующихъ и начинала
плакать. Хозяйка вздыхала.
— Пойти прибрать въ твоей комнатѣ все тяжелое. Пьяный
человѣкъ, неровенъ часъ... Пойдемъ, Михайловна!
Онѣ отобрали два горшка съ геранью, литографскій камень,
вилки, ножи и все отнесли въ кухню. Испугъ окружающихъ
передался Александрѣ Михайловнѣ. Она все больше падала
духомъ.
Вошла Елизавета Алексѣевна и рѣшительно сказала:
— Слушайте, Александра Михайловна, уходите съ Зиной
со двора! Я ему скажу, чтю васъ нѣтъ дома.
— Нѣтъ, чтб ужъ!—апатично отвѣтила Александра Михай-
ловна. — Онъ тогда со злобы все у пасъ перебьетъ, порветъ,
ни одной тряпки не оставитъ. Все равно ужъ!.. А вотъ я
васъ хотѣла просить, Лизавета Алексѣевна, — возьмите Зину
— 96 —
къ себѣ; а то онъ, чтобъ мнѣ на зло сдѣлать, начнетъ ее
сѣчь, изувѣчитъ ребенка.
Въ квартиру, какъ вихрь, влетѣла Дунька.
— Идетъ Андрей Иванычъ! — крикнула она, задыхаясь.—
Пьяный-пьяный! Шатается и подъ носъ себѣ лопочетъ! Ужъ
съ пришпехта повернулъ... Ой, боюсь!
Всѣ засуетились. Зина заплакала.
— Иди, Зина, къ Лизаветѣ Алексѣевнѣ,—поспѣшно сказала
Александра Михайловна.
— Идите вы тоже ко мнѣ!—рѣзко проговорила Елизавета
Алексѣевна.—Онъ ко мнѣ постѣсняется войти.
Александра Михайловна испуганно твердила:
— Нѣтъ, нѣтъ! Ради Вога, голубушка, идите съ Зиной и
не показывайтесь! Увидитъ васъ, еще больше обозлится. Онъ
мнѣ и такъ утромъ говорилъ, что это вы меня подучаете его
не слушаться.
Елизавета Алексѣевна увела Зину къ себѣ. Перепуганная
Дунька пошла вмѣстѣ съ ними.
— Ты-то чего, дура, боишься?—презрительно сказала Ели-
завета Алексѣевна.—Тебя онъ не смѣетъ трогать.
— Голубушка, Лизавета Алексѣевна, боюсь! — повторяла
Дунька, дрожа.
Властно и грозно зазвенѣлъ звонокъ. Хозяйка отперла.
Слышно было, какъ Андрей Ивановичъ . вошелъ къ себѣ въ
комнату и заперъ за собою дверь на задвижку.
— Давай деньги!—хрипло произнесъ онъ.
Въ комодѣ поспѣшно щелкнулъ замбкъ. Александра Михай-
ловна послушно достала деньги и отдала Андрею Ивановичу.
— Еще!—отрывисто сказалъ онъ.—Всѣ деньги давай! Че-
тыре рубля!
Александра Михайловна робко возразила:
— Андрюша, я два рубля ужъ истра...
Раздался звукъ пощечины и вслѣдъ за нимъ короткій, всхли-
пывающій вздохъ Александры Михайловны. Зина сидѣла на
постели Елизаветы Алексѣевны и чутко прислушивалась; она
рванулась и заплакала. Елизавета Алексѣевна, блѣдная, съ
дрожащими губами, удержала ее.
За стѣною слышалась молчаливая возня и сдержанное всхли-
пыванье. Зина, дрожа, смотрѣла блестящими глазами въ окно
и безсознательно стонала.
Вдругъ Александра Михайловнѣ крикнула:
— Андрей, пусти!!.. Я сейчасъ... посмотрю...
За стѣною стало тихо.
— Нашла!—иронически протянулъ Андрей Ивановичъ.
— 97 —
Онъ сталъ пересчитывать деньги. Зина дрожала еще силь-
нѣе, упорно глядѣла въ окно, охала и растирала рукою ко-
лѣни.
— Какъ ноги больно!—тоскливо сказала она.
Елизавета Алексѣевна спросила:
— Отчего у тебя ноги болятъ?
— У меня всегда ноги болятъ, когда папа маму бьетъ, —
отвѣтила Зина съ блуждающею улыбкою, дрожа и прислу-
шиваясь.
— Ну, а теперь я покажу тебѣ, какъ меня передъ людями
позорить!—сказалъ Андрей Ивановичъ.
Александра Михайловна пронзительно вскрикнула. За стѣ-
ною началось что-то дикое. Глухо звучали удары, разбитая
посуда звенѣла, падали стулья, и изъ шума неслись отры-
вистыя, стонущія рыданія Александры Михайловны, похожія
на безумный смѣхъ. Нѣсколько разъ она пыталась выбѣжать,
но дверь была заперта.
— О-о, Господи-Батюшка! — тяжело вздохнула хозяйка на
кухнѣ.
— Ай-ай-ай, Лизавета Алексѣевна, боюсь!—плакала Дунька,
стараясь держаться ближе къ Елизаветѣ Алексѣевнѣ.
Елизавета Алексѣевна бросилась къ запертой двери и стала
стучать въ нее кулакомъ. Напрягая свой слабый голосъ, она
крикнула:
— Андрей Ивановичъ! Отворите сейчасъ же, а то я побѣгу
за дворниками!
— Чтб?!—грозно спросилъ Андрей Ивановичъ, подходя къ
двери.—Убирайся къ...
Раздался вопль Александры Михайловны и шумъ упавшаго
тѣла.
Елизавета Алексѣевна бросилась внизъ по лѣстницѣ къ
дежурному дворнику. Дворникъ, кутаясь въ тулупъ, сидѣлъ на
скамейкѣ у воротъ. Онъ равнодушно отвѣтилъ:
— Я дежурный, не могу отъ воротъ уйти.
Елизавета Алексѣевна побѣжала въ дворницкую. У дверей
стоялъ, щелкая подсолнухи, молодой дворникъ. Узнавъ, въ
чемъ дѣло, онъ усмѣхнулся подъ носъ и моментально исчезъ
гдѣ-то за дровами. Сегодня, но случаю праздника, въ домѣ
всѣ были пьяны, и чуть не изъ каждой квартиры неслись
стоны и крики истязуемыхъ женщинъ и дѣтей. Наивно было
соваться туда.
Елизавета Алексѣевна и сама это понимала. Никого ей не
дозваться. Она въ отчаяніи остановилась посреди двора. Съ
крышъ капало, отъ помойной ямы тянуло кислой вонью; за
Сочиненія В. В. Вересаева. Т. И.	7
----	— 98 —
осклизшей деревянной рѣшеткой палисадника бились подъ
вѣтромъ оголенныя вѣтви чахлыхъ березъ.
Изъ подъѣзда выбѣжалъ Андрей Ивановичъ, съ всклочен-
ными волосами, въ пальто въ накидку; глаза его горѣли. Онъ
быстро прошелъ къ воротамъ, но замѣтивъ Елизаветы Але-
ксѣевны. Она поспѣшила наверхъ.
Александра Михайловна, съ закинутою, мертвенно-неподвиж-
ною головою, лежала на кровати. Волосы спутанными космами
тянулись по подушкѣ, лѣвый глазъ и високъ вздулись громад-
нымъ кровавымъ волдыремъ; сквозь разорванное платье вид-
нѣлось тѣло. Вокругъ суетились хозяйка и Дунька. Зина
сидѣла на сундукѣ, дрожала, глядѣла блестящими глазами въ
окно и попрежнему слабо стонала, растирая рукою колѣни.
Александру Михайловну привели въ чувство. Хозяйка по-
ставила самоваръ, Елизавета Михайловна сбѣгала въ погре-
бокъ и принесла полубутылку рома. Александра Михайловна
напилась горячаго чаю съ ромомъ и осталась лежать.
Она была вяла и апатична. Тупо оглядывая окружающихъ,
она разсказывала, какъ билъ ее Андрей Ивановичъ, какъ онъ
впился ей ногтями въ носъ и рвалъ его, а другою рукою
закручивалъ волосы, чтобъ заставить ее отдать всѣ деньги...
Хозяйка вздыхала и жалостливо качала головою. Елизавета
Алексѣевна, сдвинувъ брови, мрачно смотрѣла въ уголъ. Дунька
слушала жадно, съ блестящими отъ любопытства глазами, словно
ей разсказывали интересную и страшную сказку.
Просидѣли всѣ вмѣстѣ съ часъ. Александру Михайловну
стало познабливать, она рѣшила лечь спать. Елизавета Але-
ксѣевна ушла изъ дому.
Александра Михайловна раздѣлась, уложила Зину, потушила
лампу, но заснуть не могла. Правое бедро, въ которое Андрей
Ивановичъ ударилъ ее каблукомъ, ныло, распухшій носъ го-
рѣлъ. Она лежала на спинѣ, глядѣла въ темноту и думала о
своей жизни. Ей вспоминался мрачный, горѣвшій ненавистью
взглядъ Елизаветы Алексѣевны, съ какимъ она слушала ея
разсказъ,—и въ пей самой разгоралась ненависть. До сихъ
поръ Александра Михайловна несла тяжесть своей семейной
жизни, какъ неизлѣчимую болѣзнь, отъ которой можно только
страдать. Теперь она думала о томъ, что эти страданія глупо
терпѣть и что нужно вырваться изъ нихъ; она думала и о
томъ, что ея жизнь скучна и сѣра, а Елизавета Алексѣевна
живетъ въ какой-то другой жизни, яркой и свѣтлой.
На потолкѣ около шкапа тускло свѣтилось пятно отъ го-
рѣвшаго на дворѣ фонаря; порывистый вѣтеръ хлесталъ
дождемъ въ окно; протянутыя надъ крышей телефонныя про-
— 99 —
волоки гудѣли однообразно и заунывно, словно отдаленный
благовѣстъ. Въ воздухѣ одинъ за другимъ глухо прозвучали
три пушечныхъ выстрѣла: начиналось наводненіе... Зина,
спавшая на сундукѣ, слабо стонала сквозь сонъ.
Въ кухнѣ раздался рѣзкій, громкій звонокъ. Александра
Михайловна быстро сѣла на постели и съ бьющимся сердцемъ
стала вслушиваться. Ее взяло отчаяніе: опять Андрей Ива-
новичъ, опять истязанія...
Но въ кухнѣ послышался женскій голосъ. Дверь открылась,
и голосъ окликнулъ Александру Михайловну.
— Вы спите? Можно къ вамъ?
Александра Михайловна узнала Катерину Андреевну, коро-
бочницу, сожительницу Ляхова.
— Васька-то мой!.. Ахъ, негодяй, негодяй! — заговорила
Катерина Андреевна, задыхаясь.
— Въ чемъ дѣло, Катерина Андреевна? Чтб случилось?
Александра Михайловна встала и зажгла лампу. Катерина
Андреевна быстро ходила по комнатѣ и повторяла:
— Негодяй, негодяй, мерзавецъ подлый!
Катерина Андреевна была стройная дѣвушка, съ красивымъ,
нервнымъ лицомъ и большими темно-синими глазами. На ней
была изящная черпая кофточка и шляпка съ перьями.
— Опять что-нибудь накуролесилъ Ляховъ?—спросила Але-
ксандра Михайловна.
Катерина Андреевна съ негодующею дрожью повела плечами.
— Такую подобную тварь, а?!.. Я давно знала, что онъ хо-
роводится съ различными дѣвками, а тутъ ужъ... Къ намъ на
квартиру привелъ, ко мнѣ! А?!.. Ахъ, прохвостина этакій,
обормотъ!!..
— Къ вамъ привелъ на квартиру? — съ любопытствомъ
спросила Александра Михайловна.
— Самую послѣднюю тварь! Понимаете, — раскрашенную,
которую можно топтать потами!.. У-у-у!.. Ужъ и отхлестала
же я имъ обоимъ ихъ поганыя морды!
Александра Михайловна въ полусвѣтѣ лампы замѣтила, что
и у самой Катерины Андреевны губы въ крови и правый
глазъ распухъ.
— Ахъ, негодяй, негодяй грязный!.. Позволить себѣ такую
подобную мерзость, а?!
— И изъ квартиры выгналъ васъ?
— Самъ еще придетъ ко мнѣ, просить будетъ воротиться,
да посмотримъ, кто надъ кѣмъ покуражится! Два ужъ раза я
ему прощала,—въ ногахъ валялся, ноги мнѣ цѣловалъ... Ну,
теперь посмотримъ!
7*
— 100 —
Александра Михайловна помолчала и заговорила:
— Вамъ-то вотъ хорошо. Вы съ нимъ не связаны, захо-
тѣли—и ушли, онъ вамъ ничего не можетъ сдѣлать. Работу
вы имѣете, и безъ него можете прожить,—вамъ его содержа-
нія не нужно.
Катерина Андреевна разсмѣялась.
— Его содержанія!.. Я его содержала, па свои деньги! Свои
онъ всѣ пропивалъ, до послѣдней копеечки. Посмотримъ теперь,
какъ онъ безъ меня проживетъ!
— А вотъ какъ у меня-то,—вяло продолжала Александра
Михайловна: — живи, какъ крѣпостная, на все изъ чужихъ
рукъ смотри. Мужъ мой самъ денегъ мало зарабатываетъ; чтб
заработаетъ, сейчасъ пропьетъ. Я ого ужъ какъ просила,
чтобъ онъ мнѣ позволилъ работать, — нѣтъ! Хочетъ, чтобъ я
его хлѣбъ ѣла.
Катерина Андреевна остановилась передъ столомъ, глядѣла
блестящими глазами па огонь лампы и злорадно улыбалась.
— Пускай только придетъ теперь, онъ у меня узнйетъ,
можно ли меня оскорблять! — сказала она. — Ахъ, подлецъ,
подлецъ!
— Они сегодня съ мужемъ вмѣстѣ пьянствовали въ «Сер-
біи». Не хватило имъ денегъ на коньякъ, — пришелъ мужъ,
меня избилъ до полусмерти и всѣ, всѣ деньги отобралъ, ни
гроша въ домѣ не оставилъ. А вы вѣдь знаете, какой онъ
теперь больной, много ли и всего-то выработаетъ!.. Чѣмъ же
жить? Сколько разъ я ему говорила, просила,—пусть позволитъ
хоть что-нибудь дѣлать, хоть гдѣ-нибудь работать, все-таки
же лучше,—нѣтъ!
— Поступайте къ намъ въ мастерскую. У пасъ много
можно выработать,—полтора рубля въ день. Научиться скоро
можно.
— Такъ не позволяетъ мнѣ мужъ, я чтб же вамъ говорю?
— Ахъ, мерзавецъ этакій, а?!—Катерина Андреевна пере-
дернула плечами и снова заходила по комнатѣ.—Мнѣ сегодня
и ночевать негдѣ, я къ вамъ пришла,—можно у васъ остаться?
— Съ удовольствіемъ, милости просимъ! Только воротится
мужъ, опять меня бить начнетъ. Вамъ будетъ безпокойно.
— Ничего, я какъ-нибудь...—разсѣянно отвѣтила Катерина
Андреевна.—А они-то теперь тамъ... На моей кровати!.. О, не-
годяй, обормотъ подлый, пускай только покажется мнѣ на глаза!
Въ двѣнадцать часовъ воротилась Елизавета Алексѣевна.
Катерина Андреевна помѣстилась у нея.
Александра Михайловна снова улеглась спать, но заснуть
не могла. Она ворочалась съ боку на бокъ, слышала, какъ про-
— 101 —
било часъ, два, три, четыре. Вездѣ была тишина, только
маятникъ въ кухнѣ мѣрно тикалъ, и попрежнему протяжно и
уныло гудѣли на крышѣ телефонныя проволоки. Дождь стучалъ
въ окна. Андрея Ивановича все не было. На душѣ у Але-
ксандры Михайловны было тоскливо.
VI.
Андрей Ивановичъ воротился домой въ десятомъ часу утра,—
воротился хмурый, смирный и задумчивый. Молча напился
кофе и сейчасъ же легъ спать.
Александра Михайловна сварила молочную рисовую кашу,
накормила Зину, Катерину Андреевну и поѣла сама. Къ
обѣду же приготовила только жиденькій супъ съ крошечнымъ
кускомъ жилистаго мяса.
Къ двумъ часамъ Андрей Ивановичъ проспался и всталъ
веселый, ласковый. Александра Михайловна стала накрывать
на столъ. Она повязала свой синякъ платкомъ, усиленно хро-
мала на ушибленную ногу и держалась, какъ деревянная.
Андрей Ивановичъ ничего словно не замѣчалъ и весело бол-
талъ съ Катериной Андреевной.
Катерина Андреевна вышла въ кухню напиться. Андрей
Ивановичъ поморщился и сказалъ:
— Чтб ты, Саша, фальшивишь? Не такъ ужъ нога у тебя
ушиблена, я сразу понимаю. Ну, пойди сюда, дурочка! Дай,
я тебя поцѣлую.
— Гдѣ ужъ тутъ фальшивить! Поневолѣ захромаешь, какъ
начнутъ тебя ногами топтать, словно рогожу. — Она отвѣтила
угрюмо, по лицо ея, невольно для нея самой, вдругъ проясни-
лось отъ ласки Андрея Ивановича.
— Ну, пойди, пойди сюда! — Андрей Ивановичъ охватилъ
ее за талію и ущипнулъ въ бокъ. — А ты знай впередъ, что
настойчивой быть нельзя. Разъ что мужъ тебѣ что-нибудь при-
казываетъ, то ты должна исполнять, а не разсуждать. Ты всегда
обязана помнить, что мужъ выше тебя.
— А вотъ ты деньги всѣ опять прокутилъ, — на что жить
будемъ? Обѣда даже не па что сварить, сегодня еле-еле кусо-
чекъ мяса выклянчила въ мясной. Вѣдь не о себѣ я стараюсь,
мнѣ чтб!
— Ничего, Шурочка, деньги пустяки! Сегодня нѣтъ, завтра
будутъ. Наживемъ!.. Эка, стбитъ о деньгахъ печалиться!
Послѣ обѣда пришелъ въ гости слесарь электрическаго за-
вода Иванъ Карловичъ Лестманъ; это былъ эстонецъ громад-
наго роста и широкоплечій, съ скуластымъ липомъ и бѣлесою
— 102 —
бородкою, очень застѣнчивый и молчаливый. Онъ благоговѣлъ
передъ Андреемъ Ивановичемъ.
Стали вчетверомъ играть въ стуколку, потомъ сѣли пить
чай. У Александры Михайловны было на душѣ очень хорошо:
Андрей Ивановичъ былъ съ нею нѣженъ и предупредительно-
ласковъ, и она теперь чувствовала себя съ нимъ равноправ-
ною и свободною. Андрей Ивановичъ, опохмелившійся остат-
ками вчерашняго коньяку, тоже былъ въ духѣ. Онъ сказалъ:
— Шурочка, ты бы пошла, позвала къ намъ Елизавету
Алексѣевну. Чтб сй тамъ одной сидѣть? Пускай чайку попьетъ
съ нами.
Странное было его отношеніе къ Елизаветѣ Алексѣевнѣ:
Андрей Ивановичъ видѣлъ яспо, что Александра Михайловна
бунтуетъ противъ него подъ ея вліяніемъ, и часто испыты-
валъ къ Елизаветѣ Алексѣевнѣ неистовую злобу. Тѣмъ не менѣе
его такъ и тянуло къ ея обществу, и онъ бывалъ очень до-
воленъ, когда она заходила къ нимъ.
У Елизаветы Алексѣевны была мигрень. Осунувшаяся, съ
злымъ и страдающимъ лицомъ, она лежала на кровати, сжавъ
руками виски. Лицо ея стало еще блѣднѣе, лобъ былъ холод-
ный и сухой. Александра Михайловна тихонько закрыла дверь;
она ужъ съ перваго взгляда научилась узнавать' объ этихъ
страшныхъ боляхъ, доводившихъ Елизавету Алексѣевну почти
до помѣшательства.
— Опять голова болитъ! — объявила Александра Михай-
ловна.—Раза по три въ недѣлю у нея голова болитъ, чтб же
это такое!
— Эхъ, бѣдняга! — съ соболѣзнованіемъ сказалъ Андрей
Ивановичъ.
Лсстманъ покачалъ головою.
— Все отъ ученія. Такой больной не есть корошо много
учиться; раньше нужно доставать здоровье.
— «Здоровье доставать»... Какъ вы будете здоровье доста-
вать?—возразилъ Андрей Ивановичъ.—Тогда нужно отказаться
отъ знанія, отъ развитія; только па фабрикѣ двѣнадцать ча-
совъ поработать, — и то ужъ здоровья не достанешь... Нѣтъ,
я о такихъ дѣвушкахъ очень высоко понимаю. Въ чемъ душа
держится, кажется, щелчкомъ убьешь,—а какая сила различ-
ныхъ стремленій, какой духъ!
— Ну, а чтб жъ хорошаго готъ этакъ все больной валяться?—
сказала Катерина Андреевна.—II къ чему учиться-то? Не по-
нимаю! Ничего ей за это дороже не станутъ платить.
Андрей Ивановичъ поучающе возразилъ:
— Дѣло не въ деньгахъ, а въ равноправенствѣ. Женщина
— 103 —
должна быть равна мужчинѣ, свободна. Она такой же чело-
вѣкъ, какъ и мужчина. А для этого она должна быть умна,
иначе мужчина никогда не захочетъ смотрѣть на нее, какъ
на товарища. Вотъ у насъ дѣвушки работаютъ въ мастер-
ской,—развѣ я могу признать въ нихъ товарищей, разъ что
у нихъ нѣтъ ни гордости, ни ума, ии стыда? Какъ онѣ мо-
гутъ постоять за свои права? А Лизавету Алексѣевну я всегда
буду уважать, все равно что моего товарища.
Въ кухнѣ раздался звонокъ. Къ комнату вошелъ Ляховъ,
съ котелкомъ на затылкѣ и съ тросточкой. Онъ былъ сильно
пьянъ. Катерина Андреевна поблѣднѣла.
— У васъ Катька? — спросилъ онъ, не здороваясь. — Ты
здѣсь? Иди домой, гдѣ ты пропадаешь?!—крикнулъ онъ на нее.
Катерина Андреевна стояла, нервно сжимая рукою край
стола, и въ упоръ смотрѣла на Ляхова.
— Пошла я съ тобой, какъ же!—отвѣтила она, задыхаясь.—
Ахъ, ты, негодяй, негодяй! Еще домой зоветъ послѣ подобной
мерзости!
— Я тебѣ приказываю, понимаешь ты это?!
— Я тебѣ, слава Богу, не жена! Ты мнѣ пе можешь при-
казывать! Кто ты такой? Я тебя не знаю!.. Ахъ, ты, негодяй
грязный!
— Пойдешь ты или нѣтъ? — Ляховъ грубо схватилъ ее за
руку около плеча.
— Отстань!
Андрей Ивановичъ угрожающе крикнулъ:
— Чтб это, Васька, за безобразіе? Оставь ее!
Ляховъ опустилъ руку и съ усмѣшкой оглядѣлъ Андрея ,
Ивановича.
— Аль тебѣ ея захотѣлось?
— Дѣло не объ этомъ, а о томъ, что не смѣй скандала
дѣлать!
— Она, братъ, ко всякому пойдетъ, къ кому угодно!.. Чтб,
ужъ очень хочется тебѣ? Ну ладно, бери, чортъ съ нею! Эка,
добра какого... Нй!..
Онъ засмѣялся и съ силою толкнулъ Катерину Андреевну
па Андрея Ивановича.
— Да чтб же это такое! Андрей Ивановичъ, пошлите за
дворниками!—воскликнула Катерина Андреевна.
Андрей Ивановичъ стиснулъ зубы и вскочилъ съ мѣста.
— Ты тутъ перестанешь скандалить пли нѣтъ?
— Такъ не хочешь домой итти?—обратился Ляховъ къ Ка-
теринѣ Андреевнѣ.
— Не хочу! И никогда не приду!
— 104 —
Ляховъ усмѣхнулся.
— Ну ладно! Погоди жъ ты, я тебя еще но такъ осрамлю...
Чтобъ ноги твоей у меня больше не было! — крикнулъ онъ и
свирѣпо выкатилъ глаза.—Чтб за юбки такія у меня въ квар-
тирѣ понавѣіпены? Чтобъ этой вонючей гадости у меня не
было... Я этого не позволю!
И, ни съ кѣмъ пе простившись, онъ вышелъ изъ комнаты.
Андрей Ивановичъ съ отвращеніемъ смотрѣлъ ему вслѣдъ.
— Свинья пьяная!.. Вы не подчиняйтесь ему, чтб за
безобразіе! Слава Богу, вы съ нимъ не связаны.
— Ему? подчиниться? Н-никогда!!.. Самъ еще придетъ ко
мнѣ, въ ногахъ будетъ валяться,—да посмотримъ, захочу ли
я его простить!
Лестманъ съ сожалѣніемъ глядѣлъ на Катерину Андреевну.
— Лучше ваши вещи берите отъ него прочь, а то онъ
всѣмъ имъ дѣлаетъ капутъ.
Катерина Андреевна всплеснула руками.
— И вправду! Какъ же я ихъ добуду? Александра Михай-
ловна, дорогая моя, съѣздите, возьмите у него мои вещи!
— Я боюсь: онъ меня еще побьетъ, — нерѣшительно ска-
зала Александра Михайловна.
Андрей Ивановичъ вспыхнулъ.
— Тебя побьетъ? Будь покойна! Пусть только пальцемъ по-
смѣетъ тронуть!
Рѣшили, что Александра Михайловна поѣдетъ за вещами
вмѣстѣ съ Лсстманомъ. Черезъ полчаса они привезли ихъ,—
но, Боже мой, въ какомъ видѣ! Платья и бѣлье были изрѣ-
заны на мелкіе кусочки, отъ посуды остались одни черепки,
у самовара былъ свернутъ кранъ и вдавленъ бокъ.
Катерина Андреевна вспыхнула, закусила губы и разры-
далась.
VII.
Прошло двѣ недѣли. Была суббота. Андрей Ивановичъ воро-
тился послѣ шабаша прямо домой и принесъ Александрѣ Ми-
хайловнѣ весь заработокъ. Ужъ вторую недѣлю онъ приносилъ
домой деньги цѣликомъ до послѣдней копейки.
Поужинали и напились чаю. Андрей Ивановичъ сидѣлъ у
стола и угрюмо смотрѣлъ на огонь лампы. Всегда, когда онъ
переставалъ пить, его въ свободное отъ работы время охваты-
вала тупая, гнетущая тоска. Что-то вздымалось въ душѣ,
куда-то тянуло, но онъ не зналъ—куда» и жизнь казалась глу-
пой и скучной. Александра Михайловна и Зина боялись та-
— 105 —
кого настроенія Андрея Ивановича: въ эти минуты онъ сата-
нѣлъ, и отъ него не было житья.
Андрей Ивановичъ послалъ жену купить «Петербургскій Ли-
стокъ», прочелъ его отъ переднихъ до заднихъ объявленій. Потомъ
сталъ просматривать взятый имъ изъ мастерской сборникъ купле-
товъ «Серебряная струна...» Нѣтъ, все было скучно и плоско...
Пришла Катерина Андреевна.
Она жила теперь на отдѣльной квартирѣ, но Ляховъ не
оставлялъ се въ покоѣ. Онъ поджидалъ ее при выходѣ пзъ
мастерской, подстерегалъ на улицахъ и требовалъ, чтобъ она
снова шла жить къ нему. Однажды онъ даже ворвался пьяный
въ ея квартиру и избилъ бы Катерину Андреевну на смерть,
если бы квартирный хозяинъ не позвалъ дворника и не отпра-
вилъ Ляхова въ участокъ. Катерина Андреевна со страхомъ
покидала свою квартиру и въ мастерскую ходила каждый разъ
по разнымъ улицамъ.
— Вѣдь этакій острожникъ, а?! — негодовала она. — Вотъ
связалась на свою погибель! Это вѣдь такой бѣшеный, ему и
зарѣзать ни почемъ человѣка.
Андрей Ивановичъ мрачно слушалъ, терзаемый тоскою и
скукою.
Раздался звонокъ. Мужской голосъ спросилъ Елизавету
Алексѣевну. Ея не было дома. Гость сказалъ, что подождетъ,
и прошелъ въ ея каморку. Андрей Ивановичъ оживился: ему
вообще нравились знакомые Елизаветы Алексѣевны, а этотъ,
къ тому же, по голосу былъ какъ будто уже знакомъ Андрею
Ивановичу. Онъ прислушался: гость сидѣлъ у стола и, видимо,
читалъ книгу. Андрею Ивановичу не сидѣлось.
— Чтб ему тамъ одному сидѣть?—обратился онъ къ Але-
ксандрѣ Михайловнѣ.—Подогрѣй-ка самоваръ, да сходи, возьми
полубутылку рому. Пускай чайку попьетъ у насъ.
Андрей Ивановичъ пошелъ въ комнату Елизаветы Але-
ксѣевны. Гость оказался, дѣйствительно, знакомымъ. Это былъ
Барсуковъ, токарь по металлу изъ большого пригороднаго за-
вода; Андрей Ивановичъ около полугода назадъ нѣсколько разъ
встрѣчался съ Барсуковымъ у Елизаветы Алексѣевны и по-
долгу бесѣдовалъ съ нимъ.
— Это вы, Дмитрій Семеновичъ!—воскликнулъ Андрей Ива-
новичъ.—То-то я слушаю,—чтб это, какъ-будто голосъ знако-
мый?.. Здравствуйте! Чтб жъ вы тутъ одни сидите? Заходите
къ намъ, выпейте стаканчикъ чаю!
— Да я ужъ, собственно, лилъ, — отвѣтилъ Барсуковъ и
съ усмѣшкою прервалъ себя:—А впрочемъ... хорошо! Чтб жъ
такъ сидѣть?
— 106 —
Онъ пошелъ съ Андреемъ Ивановичемъ въ его комнату.
Андрей Ивановичъ суетливо оправилъ на столѣ скатерть.
— Чтб это, какъ васъ долго не было видно? Садитесь...
Сейчасъ жена ромцу принесетъ, мы съ вами выпьемъ по
рюмочкѣ.
Барсуковъ подошелъ къ Катеринѣ Андреевнѣ, назвалъ себя
и тряхнулъ ея руку, потомъ присѣлъ къ столу.
— Да вы, голубчикъ, оставьте, не суетитесь. Я пить все
равно не буду.
Онъ увидѣлъ лежавшую па столѣ «Серебряную струпу»,
перелисталъ ее и, отложивъ въ сторону, взялъ съ комода
еіце пару книгъ.
Андрей Ивановичъ законфузился.
— О, не смотрите: ерунда? Я ихъ такъ себѣ, отъ скуки,
изъ мастерской взялъ. Глупыя идеи, нечего читать: одна
только критика, для смѣху... Ну, а вотъ оно и подкрѣпленіе
намъ!
Александра Михайловна принесла ромъ.
Андрей Ивановичъ откупорилъ бутылку, отеръ горлышко
краемъ скатерти и налилъ двѣ рюмки.
— Пожалуйте-ка, Дмитрій Семеновичъ!.. За ваше здоровье!
— Нѣтъ, спасибо, я не пыо!
— Ну, ну, пустяки какіе! Но маленькой ничего не значитъ.
— Каждый разъ у насъ съ вами та же канитель повто-
ряется. И ио маленькой не пыо, спасибо!
— Ну во-отъ!..—разочарованно протянулъ Андрей Ивано-
вичъ. — Чтб жъ мнѣ, не одному же пить! Маленькая не вре-
дитъ, — чтб вы? Выпьемъ по одной! Ромъ хорошій, рубле-
вый, —онъ проясняетъ голову.
Барсуковъ съ усмѣшкою пожалъ плечами, поднялся и не-
ловко зашагалъ по комнатѣ.
— Чтб же это такое? Одному п пить какъ-то неохота...
Катерина Андреевна, выпьемте съ вами!
Она засмѣялась и кокетливо покосилась на Барсукова.
— Вотъ еще! Чтб это вы, Андрей Ивановичъ, такъ меня
конфузите!
— Такъ вѣдь я же вамъ не голый ромъ, я вамъ въ чай
подолью.
— Цѣтъ, нѣтъ, ужъ пожалуйста!
— Да вы погодите, я вамъ сдѣлаю жженку. Весь спиртъ
сгоритъ, одинъ только букетъ останется.
Онъ помѣстилъ ложечку надъ чашкою Катерины Апдреевны,
положилъ въ ложечку сахаръ, обильно полилъ его ромомъ и
зажегъ. Синее пламя, шипя, запрыгало по сахару.
— 107 —
— Ну, вотъ попробуйте теперь! — самодовольно сказалъ
Андрей Ивановичъ.—Самый дамскій напитокъ... Будьте здоровы!
Онъ коснулся рюмкою края чашки, выпилъ рюмку и крякнулъ.
— Нѣтъ, Дмитрій Семеновичъ, позвольте вамъ сказать
откровенно: я на этотъ счетъ съ вашими мнѣніями не согла-
сенъ. Какой вредъ отъ того, чтобъ выпить иногда? Мы не маль-
чики, намъ невозможно обойтись безъ этого.
Барсуковъ стоялъ у печки, заложивъ руки за спину.
— Почему?—сдержанно спросилъ онъ.
— Почему? Потому что жизнь такая!-—Андрей Ивановичъ
вздохнулъ, положилъ голову на руку, и лицо его омрачи-
лось.—Какъ вы скажете, отчего люди пьютъ? Отъ разврата?
Это могутъ думать только въ аристократіи, въ высшихъ мас-
сахъ. Люди пьютъ отъ горя, отъ думъ... Работаетъ человѣкъ,
всю недѣлю, потомъ начнетъ думать; хочется всякій вопросъ
разобрать по основнымъ мотивамъ, — чтб? какъ? для чего?..
Куда отъ этихъ думъ дѣться? А выпьешь рюмочку-другую, и
легче станетъ на душѣ.
— Для чего же это бѣжать отъ думъ-то? Не мѣшало бы,
напротивъ, осмыслить всякія явленія, понять ихъ; почему это
должно быть привилегіей интеллигенціи? Виномъ думы зали-
вать, — далеко не уйдешь.
— Я не спорю противъ этого!—поспѣшно сказалъ Андрей
Ивановичъ. — Я самъ всегда это самое говорю, — что нужно
стремиться къ свѣту, къ знанію, къ этому... какъ сказать?—
къ проясненію своего разума. А что только выпить не мѣ-
шаетъ, — изрѣдка, конечно: отъ тоски! Когда ужъ очень на
душѣ рветъ! То-олько!.. А какъ сѣрый народъ у пасъ, осо-
бенно фабричные по трактамъ,—ихъ я самъ строго осуждаю:
напьются такъ, что вмѣсто лицъ одни свиныя рыла видятъ
вездѣ,—знаете, какъ извѣстные гоголевскіе типы, ревизоры...
Къ чему это? Это — безобразіе, стыдъ! Настоящая Азія! Я
очень даже негодую за это на русскаго человѣка.
Барсуковъ помолчалъ.
— Въ нынѣшнее время и по трактамъ, — который народъ
идетъ въ кабакъ, а который въ школу, — возразилъ онъ. —
Азіи-то этой, можетъ-быть, все меньше становится съ каждымъ
годомъ.
Андрей Ивановичъ безнадежно махнулъ рукою.
— Ну, гдѣ тамъ! Довольно этой Азіи у насъ, па тысячу
лѣтъ хватитъ! Вы меня извините за выраженіе, только я о
русскомъ человѣкѣ очень худо понимаю: онъ грубъ, дикъ!
Дай ему только бутылку водки, больше ему ничего не нужно.
О другомъ у него думъ нѣтъ.
— 103 —
Барсуковъ удивленно поднялъ брови.
— Какъ это такъ—нѣтъ? Мало вы, я вижу, знаете. При-
глядѣлись бы, осмотрѣлись бы кругомъ,—можетъ-быть, и уви-
дѣли бы. Вездѣ жизнь начинается, вездѣ начинаютъ шеве-
литься; каждый хочетъ жить своимъ умомъ, хочетъ понимать,
особенно изъ молодыхъ. Стоячая вода всѣмъ надоѣла. Чтб
дѣйствительно, старики это считаютъ излишнимъ, а молодые
ужъ совершенно другихъ убѣжденій.
Андрей Ивановичъ скептически повелъ головою.
— Нѣтъ, не согласенъ! Конечно, я не говорю: механики,
наборщики, ну, тамъ, конторщики, нашъ братъ-пѳреплет-
чикъ,—объ этихъ я не говорю. Это—люди, можно даже ска-
зать, замѣчательные, образованные, со знаніями. Или вотъ,
скажемъ, вы, или Елизавета Алексѣевна. А я говорю о сѣ-
ромъ народѣ, о фабричныхъ, о мужичкахъ. Это ужасно дикій
народъ! Тупой народъ, пьяный!
Барсуковъ слушалъ, крутилъ бородку и посмѣивался.
— Да вы, можетъ, не тамъ смотрите? — насмѣшливо спро-
силъ онъ.—Конечно, если по трактирамъ искать, то трудно
найти, или по кабакамъ... А вы бы въ другомъ какомъ мѣстѣ
поискали, — въ школу бы, скажемъ, сходили, на курсы. Мо-
жетъ-быть, увидѣли бы поучительное... «Дикіе», «тупые»! —
рѣзко произнесъ онъ и пересталъ смѣяться. — Проработаетъ
парень двѣнадцать часовъ на заводѣ, выйдетъ, какъ собака,
усталый, башка трещитъ, а бѣжитъ на курсы, другой разъ и
перекусить не успѣетъ. Это отъ дикости, что ли? Къ ночи
только домой воротится, а утромъ рано вставай, опять на ра-
боту. Отъ дикости это? Отъ дикости онъ па послѣдній грошъ
газетку выписываетъ?
Барсуковъ своею неловкою походкою зашагалъ по комнатѣ.
— То-то, должно-быть, противъ дикости и старики у насъ
бунтуются, — съ усмѣшкою продолжалъ онъ. — Очень недо-
вольны, что ихъ «просвѣщенныхъ» понятій больше не ува-
жаютъ! Начнетъ этакій старикъ поученія читать: вотъ, дескать,
была у насъ въ Торжкѣ дѣвушка, и вселились въ нее черти; от-
везли ее къ какой-то тамъ святой бабушкѣ, продержали
годъ, — какъ рукой сняло; вышла на волю, поѣла скоромнаго
пирожка, и опять въ пее черти вселились.... А молодой
смѣется, спрашиваетъ: пирожокъ-то, значитъ, чертями былъ
начиненъ?.. Старикъ скажетъ: громъ—оттого, что Илья-про-
рокъ по небу катается, а молодой ему: какой-такой Илья-
пророкъ? Это — электричество!.. Какая дикость! «Электриче-
ство!» а? На курсы вздумалъ бѣгать, электричество изучать,
кислороды всякіе! Ужъ подлинно — Азія!
— 109 —
— У васъ какіе же на этихъ курсахъ лекціи препо-
даютъ?-—спросилъ заинтересованный Андрей Ивановичъ.
— Разное преподаютъ, — неохотно отвѣтилъ Барсуковъ. —
Химію, физику, русскій языкъ... алгебру, геометрію...
Онъ сѣлъ къ столу и лѣниво сталъ прихлебывать чай.
— Полезные предметы, — сказалъ Андрей Ивановичъ то-
номъ знатока.
— Предметы необходимые.,. Знаете, сходимте какъ-нибудь
вмѣстѣ на курсы! — предложилъ Барсуковъ и оживился. —
Отбитъ наблюденія. Я курсы кончилъ, а другой разъ нарочно
хожу. Вы мало знаете, потому и говорите... Какіе живые ре-
бята есть, сознательные! Такъ и рвутся до знанія, все хо-
тятъ знать въ корень. Такого куда ни брось, но заржавѣетъ...
И откуда силы беретъ! Днемъ на работѣ, вечеромъ на кур-
сахъ, придетъ домой — отдыха не знаетъ, сейчасъ за книгу,
другой разъ всю ночь просидитъ... Это, батенька, не то, чтб
у интеллигенціи: ходить себѣ мальчонка,—въ гимназію тамъ,
въ университетъ; заботы ни о чемъ нѣтъ у него, все папаша
предоставляетъ. «Ванечка, миленькій, только учись, пожалуй-
ста!» Протащатъ этакъ по всѣмъ паукамъ, а тамъ ужъ и
мѣстечко готово: пожалуйте, получайте жалованье!..
— Чортъ возьми! Ей-Богу, надобно бы сходить посмо-
трѣть! — воодушевился Андрей Ивановичъ.
— Много поучительнаго... Старики ужъ какъ косятся! —
улыбнулся Барсуковъ. — «Ученые!—говорятъ:—курсанты! Въ
студенты, что ли, записались? Ничего этого не нужно; гра-
моту да письмо знаешь,—и довольно». Объяснять имъ, на что
человѣку знаніе нужно? Этого они не поймутъ,—ну, а между
прочимъ сами замѣчаютъ, что въ нынѣшнее время вездѣ на
заводахъ больше цѣнятъ молодого рабочаго, чѣмъ который
двадцать лѣтъ работаетъ, — особенно въ нашемъ машино-
строительномъ дѣлѣ; старикъ, тотъ все только «по навыку»
можетъ; на двухтысячную дюйма больше или меньше понадо-
билось, онъ ужъ и стопъ! А для молодого это пустяки.
Барсуковъ оживился. Онъ разсказывалъ много и долго. Андрей
Ивановичъ слушалъ, и разныя чувства поднимались въ немъ;
онъ и гордился и радовался; и грустно ему было: гдѣ-то въ сто-
ронѣ отъ него шла особая, невѣдомая жизнь; серьезная и труже-
ническая, она не бѣжала сомнѣній и вопросовъ, не топила
ихъ въ пьяномъ угарѣ; она сама шла имъ навстрѣчу и упорно
добивалась разрѣшенія. И чѣмъ больше Андрей Ивановичъ слу-
шалъ Барсукова, тѣмъ шире раздвигались передъ нимъ про-
свѣты, тѣмъ больше вѣрилось въ жизнь и въ будущее,—вѣ-
рилось, что жизнь бодра и сильна, а будущее велико и свѣтло.
— по —
— Нѣтъ, въ нынѣшнее время о многомъ начинаютъ ду-
мать,—сказалъ Барсуковъ.—Никто не хочетъ на чужой вере-
вочкѣ ходить. Хотятъ понять условія своей жизни, ся смыслъ...
Он*ь прошелся по комнатѣ, задумчиво остановился у печки.
— Въ лѣтошнемъ году у насъ на курсахъ одинъ Иванъ
Алексѣевичъ читалъ русскую литературу. Между прочимъ
рѣшалъ вопросъ: какая разница между научной литературой
и художественной? Научная литература, — если, напримѣръ,
изслѣдовать жилище рабочаго: сколько кубическаго воздуха,
какой процентъ дѣтей умираетъ, сколько рабочій въ годъ вы-
пиваетъ водки... А художественная литература то же самое
изображаетъ чувствительно: умираетъ рабочій,—дѣти голод-
ныя, жена плачетъ, грязь кругомъ, сырость, ѣсть нечего. И
онъ думаетъ: для чего онъ всю жизнь трудился, выбивался
изъ силъ, для чего онъ жилъ? — Барсуковъ сурово сдвинулъ
брови. — Онъ жилъ, а жизни не видѣлъ, видѣлъ только ея
призракъ сквозь копоть фабричнаго дыма... Какая же была
цѣль его существованія?
Андрей Ивановичъ порывисто всталъ и быстро зашагалъ
по комнатѣ.
— Нѣтъ, ей-Богу, на курсы ваши поступлю! Дай только
немножко поправлюсь, сейчасъ же запишусь!
Два года назадъ Андрей Ивановичъ однажды ужъ сдѣлалъ
опытъ,—записался въ школу; но, походивъ два воскресенья,
охладѣлъ къ ней; не все тамъ было «чувствительно», — при-
ходилось много и тяжело работать, а къ этому у Андрея
Ивановича сердце не лежало; притомъ его коробило, что опъ
сидитъ за партой, словно мальчишка-школьникъ, что кругомъ
него—«сѣрый народъ»; къ сѣрому же народу Андрей Ивано-
вичъ, какъ всѣ мастеровые аристократическихъ цеховъ, отно-
сился очень свысока. Но теперь Андрею Ивановичу все это
казалось очень привлекательнымъ.
— Совершенно все это въ моемъ духѣ!.. Ей-Богу, вотъ ду-
маешь-думаешь такъ о жизни... Какой смыселъ?.. Зачѣмъ?..
Андрей Ивановичъ подвыпилъ, ему хотѣлось теперь не слу-
шать, а говорить самому. Выпивая рюмку за рюмкой, онъ
сталъ говорить о свѣтѣ знанія, о святости труда, о широкомъ
и дружномъ товариществѣ...
Катерина Андреевна тоже выпила ужъ три чашки крѣп-
кой жженки. Глаза ея блестѣли, па щекахъ выступилъ румя-
нецъ. Она подсѣла ближе къ Барсукову, брала его за ло-
коть, горячимъ взглядомъ смотрѣла въ глаза и спрашивала:
— А вы читали «Макарку-душегуба»? Правда, интересная
книга?
— 111 —
Пробило десять часовъ. Елизавета Алексѣевна не возвра-
щалась. Барсуковъ всталъ уходить. Подвыпившій Андрей Ива-
новичъ цѣловалъ его и жалъ руки.
— Вы заходите, Дмитрій Семеновичъ! Я такъ вамъ радъ!..
•Голубчикъ! Знаете, есть въ груди вопросы, какъ говорится...
(Андрей Ивановичъ повелъ пальцами передъ жилетомъ),—какъ
говорится, — насущные... Накипѣло въ пей отъ жизни, хо-
чется съ кѣмъ-нибудь раздѣлить свои мнѣнія... Да! Вотъ еще!
Я васъ кстати хочу попросить: нѣтъ ли у васъ сейчасъ чего
хорошенькаго почитать? Недосугъ было это время раздобыться.
— Да вотъ, не хотите ли, я Елизаветѣ Алексѣевнѣ Гросса
принесъ «Экономическую систему Карла Маркса»? Полезная
брошюрка. Тогда сй отдадите.
Барсуковъ ушелъ. Катеринѣ Андреевнѣ тоже пора было
домой, но она боялась пгти одна, чтобъ не встрѣтиться съ
Ляховымъ. Александра Михайловна взялась ее проводить, и
онѣ ушли.
Андрей Ивановичъ быстро расхаживалъ по комнатѣ. Онъ
чувствовалъ такой приливъ энергіи и бодрости, какого давно
не испытывалъ. Ему хотѣлось заниматься, думать, хотѣлось
широкихъ, большихъ знаній. Онъ сѣлъ къ столу и началъ
читать брошюру. Въ головѣ кружилось, буквы прыгали передъ
глазами, но онъ усердно читалъ страницу за страницей.
Александра Михайловна проводила Катерину Андреевну до
воротъ ея дома и стала прощаться.
— Ну, куда вы, Александра Михаиловна? Зайдите ко мнѣ
хоть на четверть часика! Посмотрите, какъ я живу. Вѣдь вы
еще но были у меня.
Онѣ прошли черезъ дворъ къ деревянному флигелю и стали
подниматься по крутымъ ступенямъ лѣстницы. Было темно и
пахло котками. На площадкѣ онѣ столкнулись съ квартирною
хозяйкою Катерины Андреевны.
— Это вы, Катерина Андреевна? Идите скорѣй, васъ ужъ
часъ цѣлый женихъ ждетъ. Самоваръ я наставила.
И хозяйка пошла внизъ. Александра Михайловна остано-
вилась и испуганно спросила:
— Ляховъ?
— Н-нѣтъ, — въ замѣшательствѣ отвѣтила Катерина Андрее-
вна.—Писецъ одинъ, изъ больничной конторы. Еліазаровъ.
— Писецъ?
— Да... Онъ сказалъ, что поживетъ со мною такъ три мѣ-
сяца, и если я буду вести се.бя прилично, тр женится на мнѣ.
— Немножко скоро дѣло у васъ дѣлается! — Александра
Михайловна кусала губы, чтобъ не расхохотаться.
-------------------------—112 —
Катерина Андреевна мечтательно смотрѣла своими большими
глазами въ тусклое окно лѣстницы.
— Ляховъ такъ жилъ со мною, а этотъ жениться обѣщаетъ.
Тогда не нужно будетъ на работу ходить, можно будетъ дѣтей
имѣть, свое хозяйство вести... Пойдемте, я васъ познакомлю..
Онъ хорошій!
Онѣ вошли въ квартиру. У стола сидѣлъ человѣкъ съ чер-
ными усиками, двойнымъ подбородкомъ и черными, похожими
на пуговицы, глазами. Держался онъ странно-прямо, какъ будто
вмѣсто спинного хребта у него была палка. На столѣ стояли
бутылка портвейну, виноградъ и кондитерскія пирожныя, на
постели лежала гитара.
Катерина Андреевна быстро подошла и весело заговорила:
— Это ты, Ваня!.. Здравствуй! Вотъ, если бы я знала, кто
у меня сидитъ! Александра Михайловна, это мой женихъ! А
это моя хорошая подруга, Александра Михайловна Колосова.
Еліазаровъ галантно и солидно расшаркался, пожалъ Але-
ксандрѣ Михайловнѣ руку.
— Садитесь! — продолжала Катерина Андреевна. — Какъ
разъ и самоваръ поспѣлъ... Умный мальчикъ, что безъ меня
чаю не пилъ!
Она бросила на Еліазарова смѣющійся, ласкающій взглядъ.
Еліазаровъ покручивалъ большимъ пальцемъ и мизинцемъ
острый копчикъ праваго уса.
— Я одинъ безъ дамъ никогда на это не рѣшусь!—Онъ
обратился къ Александрѣ Михайловнѣ.—Погода сегодня дур-
ная-съ!
— Да, холодно па дворѣ.
— Холодно-съ! Дождь—не дождь, снѣгъ—не снѣгъ идетъ.
Какъ говорится, — непріятная погода... Не угодно ли вино-
градцу? Будьте любезны! Катюша, а ты чтб же?
Александра Михайловна просидѣла съ полчаса. Катерина
Андреевна болтала и смѣялась, не спуская съ Еліазарова
блестящихъ, манящихъ къ себѣ глазъ. Еліазаровъ солидно по-
смѣивался, крутилъ свои усики и говорилъ любезности.
Александра Михайловна ушла въ одиннадцать часовъ. Еліа-
заровъ остался у Катерины Андреевны.
ѴШ.
На первой недѣлѣ Великаго поста, въ четвергъ, были име-
нины Андрея Ивановича. Онъ собрался праздновать ихъ, какъ
всегда, очень широко. Александра Михайловна плакала и
ѵбѣждала его быть на этотъ разъ поэкономнѣе; Андрей Ива-
— 113 —
новичъ началъ доказывать, что и безъ того покупается лишь
самое необходимое, но потерялъ терпѣніе, обругалъ Александру
Михайловну и велѣлъ ей, не разсуждая, итти и купить, чтб
нужно.
Къ восьми часамъ вечера стали собираться гости. Пришли
четыре товарища Андрея Ивановича по мастерской, Лестманъ,
Арсентьевъ, одинъ приказчикъ, нѣсколько замужнихъ жен-
щинъ и модистокъ. Пришла и Катерина Андреевна.
— Я слышалъ, вы помирились съ Ляховымъ? — спросилъ
ее Андрей Ивановичъ.—Мнѣ вчера Ляховъ говорилъ въ ма-
стерской.
— Гдѣ помирилась, Господи! Не знаю, куда спрятаться отъ
него!.. Вчера подстерегъ меня у Мытнинскаго моста, не даетъ
пройти; скажи, говоритъ, что простишь меня!.. Чтб жъ мнѣ
было дѣлать? Когда на меня кричатъ, я могу противиться, а
когда просятъ, — какъ отвѣтить? Обѣщался вечеромъ прійти
ко мнѣ прощенія просить. Я на весь вечеръ ушла къ подругѣ
и ночевать осталась у нея... Ужъ и подумать боюсь, чтб бу-
детъ, когда опять встрѣчу его. Право, онъ меня убьетъ!
Праздникъ былъ въ разгарѣ. Смѣнили ужъ третій самоваръ.
На столѣ то и дѣло появлялись новыя бутылки пива. Това-
рища Андрея Ивановича, переплетнаго подмастерья Генрих-
сена, хорошаго гитариста, упросили сходить домой и принести
гитару. Стали танцовать кадриль.
Танцевальной залой служила кухня. Тучный Генрихсѳнъ
сидѣлъ, отдуваясь, на постели хозяйки, прихлебывалъ пиво .и
игралъ кадриль на мотивы изъ «Прекрасной Елены*. Андрей
Ивановичъ дирижировалъ. Въ свое время онъ былъ большимъ
сердцеѣдомъ и франтомъ, и чувствовалъ себя теперь въ ударѣ.
Граціозно размахивая руками, онъ сѣменящимъ шагомъ
подвигался впередъ рядомъ со своею дамою.
— Сильвупле!—командовалъ онъ.—Ореибуръ!..—При этомъ
всѣ дѣлали шэнъ и вертѣлись съ дамами разъ по десяти. —
Коммансэ!—выкрикивалъ Андрей Ивановичъ.
Каждый танцовалъ, не руководствуясь командою Андрея
Ивановича; да онъ и самъ ея но понималъ. Но всѣмъ было
пріятно танцовать подъ французскіе выкрики. Стоялъ женскій
смѣхъ, ноги сухо шаркали по полу.
Послѣ кадрили стали танцовать польку. Катерина Андреевна
была царицею бала. Стройная и изящная, съ глазами, бле-
стѣвшими отъ оживленія и портвейна, она была обворожительна;
ее приглашали наперерывъ. Андрей Ивановичъ вслѣдствіе
одышки не танцовалъ польки. Онъ любезничалъ съ дамами,
угощалъ ихъ портвейномъ, а когда ихъ уводили танцовать,
Сочиненія В. В. Вересаева. Т. П.	5
— 114 —
онъ, скрывая улыбку, слѣдилъ за Елизаветою Алексѣевной.
Елизавета Алексѣевна все время танцовала, и Андрею Ива-
новичу было смѣшно смотрѣть, какъ въ толпѣ прыгало и
мелькало ея блѣдное лицо, по-всегдашнему серьезное и строгое,
съ сдвинутыми бровями.
Полька кончилась. Потные танцоры, обмахиваясь платками,
пили и закусывали въ комнатѣ Колосовыхъ. Вдругъ въ две-
ряхъ появился Ляховъ.
Всѣ смутились. Большинство знало ооъ его исторіи съ
Катериной Андреевной. Ляховъ вошелъ блѣдный и печальный,
приблизился къ Андрею Ивановичу и поздравилъ его съ анге-
ломъ. Потомъ, словно не замѣчая Катерины Андреевны, молча
сѣлъ въ уголъ.
Катерина Андреевна была блѣдна и дрожала. Она повела
плечами и обратилась къ Александрѣ Михайловнѣ:
— Какъ у васъ отъ окна дуетъ! Дайте мнѣ, пожалуйста,
платокъ: такой холодъ!
Понемногу смущеніе улеглось.
Снова раздались говоръ, смѣхъ, шутки. Пили, чокаясь ста-
канами. Приказчикъ изъ мануфактурнаго магазина Семыкинъ,
молодой человѣкъ съ ярко-краснымъ галстукомъ, тщетно умо-
лялъ выпить хоть рюмку пива двухъ сестеръ-модистокъ Ве-
ресвыхъ. Онѣ смѣялись и отказывались. Семыкинъ выпивалъ
стаканъ пива и возобновлялъ свои мольбы. Ляховъ сидѣлъ,
забившись въ уголъ за комодомъ, и молча пилъ стаканъ за
стаканомъ,
Александра Михайловна попросила сестеръ Вереевыхъ спѣть
что-нибудь. Онѣ закраснѣлись и замахали руками.
— Ахъ, чтб вы, чтб вы, Александра Михайловна! Ни за что!
Ихъ стали упрашивать. Сестры долго отнѣкивались, нако-
нецъ согласились. Сѣли рядомъ и откашлялись.
— А горлышко-то прочистить?—сказалъ Семыкинъ, подсѣвъ
къ нимъ, и подалъ рюмку съ пивомъ.
Сестры засмѣялись, потомъ сдѣлали серьезныя лица, пере-
глянулись и запѣли цыганскую пѣсню. Голоса у нихъ были
слабые, но звучали пріятно; пѣли онѣ въ одинъ голосъ.
Вьются пѣсенки цыганъ,
Прикрывая свой обманъ,
За стаканомъ пьютъ стаканъ,
Въ головѣ—туманъ...
— Туманъ!—басомъ сказалъ Семыкинъ.
Младшая Вереева возразила:
— 115 —
— Конечно, туманъ! Когда пьютъ, тогда въ головѣ стано-
вится туманъ.
— Развѣ это не правда?—спросила старшая.
— Вполнѣ справедливо... Ну-ка, туманцу рюмочку!—И Се-
мыкинъ протянулъ рюмку съ пивомъ. Сестры прыснули.
Въ комнатѣ было жарко и душно. Александра Михаиловна
открыла форточку. Кисейная занавѣска заколебалась, въ ком-
нату подуло сырымъ, туманнымъ холодомъ.
Послѣ веселаго романса сестры спѣли нѣсколько грустныхъ
пѣсенъ. Головы кружились отъ выпитаго пива, и на душѣ у
всѣхъ стало тихо и нѣжно.
Помнишь ли, милая, вѣтви тѣнистыя
Ивы надъ томнымъ прудомъ?
Волны плескались кругомъ серебристыя,
Тамъ мы сидѣли вдвоемъ;
Тамъ поклялись мы при лунномъ сіяніи
Вѣчно другъ друга любить...
Помнишь ли, милая, наши свиданія?
Какъ же ихъ трудно забыть!
Слушатели были задумчивы... Въ раскрытую форточку тя-
нуло гнилою сыростью, въ тѣсной комнатѣ пахло пивомъ и
табакомъ, лица у всѣхъ были малокровныя, истощенныя дол-
гимъ и нездоровымъ трудомъ,—а пѣсня говорила о какой-то
свѣтлой, ясной жизни и о свѣтлой любви среди природы.
Пѣлъ соловей свои пѣсни могучія,
Станъ твой сжималъ я рукой...
Вдругъ всѣ взгляды обратились въ уголъ за комодомъ. Пѣ-
ніе смолкло. Ляховъ, подпсревъ голову руками и впившись
пальцами въ волосы, рыдалъ, низко наклонясь надъ столомъ.
Онъ рыдалъ все сильнѣе, мускулистыя плечи судорожно дро-
жали отъ рыданій.
— Василій Васильевичъ, чтб это съ вами? Успокойтесь!—
сказала испуганная Александра Михайловна.—Выпейте воды
холодной!
Она побѣжала въ кухню и принесла изъ-подъ крана воды.
Ляховъ вышелъ на середину комнаты, — блѣдный, вскло-
ченный, съ распухшими глазами.
— Скажи, Андрей, зачѣмъ ты меня сюда допустилъ? Развѣ
мнѣ тутъ мѣсто?.. У васъ тутъ хорошо и благородно, совѣсть
у всѣхъ спокойна, вы можете пѣсни пѣть, смѣяться... А я—
я вижу, какой я... подлецъ... и грязный негодяй...
Рыданія не дали ему говорить. Ляховъ схватился за лобъ
и оперся о комодъ. Онъ рвалъ на себѣ галстукъ и манишку,
чтобъ дать волю дыханію.
8*
— 116 —
Андрей Ивановичъ положилъ ему руку на плечо и страдаю-
щимъ голосомъ сказалъ:
— Ну, Вася, полно, чтб ты? Успокойся!
— Женщины, женщины!—рыдая, проговорилъ Ляховъ.—
Теперь только я вижу, какъ много онѣ даютъ намъ хорошаго,
и какъ жестоко мы ихъ оскорбляемъ...
Онъ вдругъ бухнулся въ ноги Катеринѣ Андреевнѣ.
— Ай!!!—Опа исторически вскрикнула и отшатнулась.
— Катя! Прости меня! Я поступалъ подло и скверно... Но
я не могу жить безъ тебя... Если ты меня не простишь, я
повѣшусь, либо брошусь въ Неву... Каточка!
Съ торчащими вихрами волосъ, съ разорваннымъ воротомъ,
онъ, рыдая, ползалъ по полу и цѣловалъ подолъ юбки Кате-
рины Андреевны. Взволнованная Катерина Андреевна отодви-
галась отъ него и робко управляла юбку.
— Я для тебя, Катя, хуже разбойника, хуже гадины...
Скажи,—чтб мнѣ дѣлать, чтобъ ты простила? Все сдѣлаю, чтб
велишь. Топчи, плюй на меня... только прости, Катя!
Андрей Ивановичъ, блѣдный и нахмуренный, стоялъ, при-
слонясь спиною къ комоду. Александра Михайловна и млад-
шая Вереева смигивали слезы. Вдругъ Катерина Андреевна,
съ заблестѣвшими глазами, порывисто охватила шею Ляхова
и горячо поцѣловала его.
Ляховъ вскочилъ на ноги, схватилъ ее въ объятья и осы-
палл> поцѣлуями. Кругомъ зашевелились и заговорили.
— Ну, вотъ и слава Богу!—-съ облегченною улыбкою ска-
зала Александра Михайловна, украдкою отирая слезы. —
Давно бы такъ!
Андрей Ивановичъ провозгласилъ:
— Чортъ возьми, нужно выпить для примиренія! Тутъ уже
всѣмъ слѣдуетъ коньячку, иначе нельзя!.. Катерина Андреевна,
позвольте вашу рюмку!
Катерина Андреевна, съ счастливый ь, раскраснѣвшимся
лицомъ, протянула рюмку.
Всѣ стали чокаться съ Катериной Андреевной и Ляховымъ.
Они стали на время главными лицами вечера, словно ново-
брачные на свадьбѣ.
Стали опять танцовать. Опять Катерина Андреевна была
царицею бала. Всѣ приглашали ее наперерывъ, и больше
всѣхъ Ляховъ. И всегда хорошенькая, она теперь, упоенная
счастьемъ, была прекрасна. Послѣ вальса Ляховъ проплясалъ
трепака. Йотомъ всѣ перешли въ комнату и попробовали пѣть
хоромъ; но вышло очень нестройно и безобразно. Упросили
снова пѣть сестеръ Вереевыхъ.
— 117 —
Ляховъ продолжалъ пить стаканъ за стаканомъ, рюмку за
рюмкой; онъ вообще пилъ всегда очень быстрымъ темпомъ.
Лицо его становилось блѣднѣе, глаза блестѣли. Нѣсколько
разъ онъ ужъ оглядѣлъ Катерину Андреевну загадочнымъ
взглядомъ. Сестры кончили пѣть: «Мой костеръ въ туманѣ свѣ-
титъ». Ляховъ вдругъ поднялъ голову и громко сказалъ:
— Катька! Ты у меня кольцо въ два съ полтиной украла...
Отдай назадъ!
Александра Михайловна разсмѣялась и бросилась къ нему.
— Василій Васильевичъ, чтб это?! Вотъ-те разъ! Вы поза-
были: вѣдь вы помирились, помирились,—вспомните-ка!
— Ты мое кольцо стащила, когда отъ меня ушла! Давай
назадъ!!—грубо крикнулъ Ляховъ.
Катерипа Андреевна вспыхнула.
— Господи, да чтб же это такое!
— Стыдно вамъ такъ говорить, Василій Васильевичъ!—
сказала Александра Михайловна.
— Пѣтъ, не стыдно! Вы не знаете, какая она. Она бере-
менная была, когда я ее взялъ.
— Слушай, Васька, намъ это вовсе не интересно знать!—
крикнулъ Андрей Ивановичъ.
— Оиа должна мпѣ быть до гробовой доски благодарна,
что я ее взялъ: я ея грѣхъ покрылъ.
— Какъ же это вы покрыли? Женились, что ли?—спросила
Александра Михайловна.
— Я сказалъ, что ребенокъ мой.
— Эка,—«покрыли»! Все равно въ Воспитательный его отдали!
Ляховъ съ презрѣніемъ и ненавистью оглядывалъ Катерину
Андреевну.
— У нея такихъ, какъ я, столько было, сколько у меня
пальцевъ на рукахъ. Вѣдь она все равно, чтб первая съ
улицы: любой помани, — она сейчасъ пойдетъ къ нему ноче-
вать. Вонъ на Святкахъ, когда мы на Звѣрппской жили...
И онъ безстыдно началъ вывертывать всю подноготную ихъ
совмѣстной жизни. Катерина Андреевна, онѣмѣвъ отъ неожи-
данности и негодованія, сидѣла и кутала лицо въ платокъ.
Елизавета Алексѣевна вскочила съ мѣста.
— Александра Михайловна, да какъ вы ему позволяете?!
— Если вы, Василій Васильевичъ, не перестанете, то
ступайте отсюдова! — сказала Александра Михайловна, по-
блѣднѣвъ.
— Фью-фью-фью-фыо!— Ляховъ засвисталъ и насмѣшливо
оглядѣлъ обѣихъ.—Слышишь, Андрей, какъ твоя жена выго-
няетъ твоего друга?
— 118 —
— Я съ нею вполнѣ согласенъ! Это безобразіе, конфузъ!
Сейчасъ же извиняйся въ своемъ поступкѣ, если хочешь тутъ
оставаться!
— Такъ ты за жену противъ друга?.. Ты долженъ ей >въ
зубы дать за то, что она смѣетъ гнать твоего гостя вонъ.
Андрей Ивановичъ гаркнулъ:
— Ступай вонъ!
— Не пойду!—спокойно отвѣтилъ Ляховъ, плотнѣе усѣлся
па стулѣ и усмѣхнулся.
— II вамъ не стыдно, Ляховъ?! —воскликнула Александра
Михайловна.
— И о стыдно!—хвастливо отвѣтилъ Ляховъ.
— Кигаі (чортъ)! Ты пойдесъ вонъ!—въ бѣшенствѣ крик-
нулъ Лестманъ, поднялся во весь ростъ и стиснулъ кулаки.
Тяжелый, свирѣпый и сосредоточенный хмель чухонца охва-
тилъ его. Остальные мужчины тоже поднялись.
Ляховъ оглядѣлъ всѣхъ, засмѣялся и всталъ со стула.
— Чорта ли мнѣ тутъ съ вами оставаться! Набрали шлюхъ
къ себѣ, смотрю,—что это? Ни одной пѣтъ честной женщины!..
Сволочь уличная, барабанныя шкуры! Наплевать мнѣ на васъ
па всѣхъ!..
И онъ, шатаясь, вышелъ.
IX.
На слѣдующій день Андрей Ивановичъ пришелъ въ ма-
стерскую угрюмый и злой: хоть онъ и опохмелился, но въ
головѣ было тяжело, его тошнило, и одышка стала сильнѣе.
Онъ досталъ изъ своей шалфатки неоконченную работу и вяло
принялся за нее.
Переплетная мастерская Семидалова, гдѣ работалъ Андрей
Ивановичъ, была большимъ заведеніемъ съ прочной репута-
ціей и широкими оборотами; однихъ подмастерьевъ въ ней
было шестнадцать человѣкъ. Семидаловъ велъ дѣла умѣло,
зналъ ходы и всегда былъ заваленъ крупными заказами. Съ
подмастерьями обращался дружески, очень интересовался ихъ
личными дѣлами и вообще старался быть съ ними въ близ-
кихъ отношеніяхъ; но это почему-то никакъ не удавалось ему,
и подмастерья его недолюбливали.
Андрей Ивановичъ лѣниво скоблилъ скребкомъ передокъ за-
жатой въ прессъ псалтири іп-риагіо. Изъ-подъ скребка под-
нималось облако мелкой бумажной пыли, пыль щекотала носъ
и горло. Андрей Ивановичъ старался сдерживаться, но нако-
нецъ прорывался тяжелымъ кашлемъ; онъ кашлялъ- долго, съ
— 119 —
натугою, харкая и отплевываясь, и, откашлявшись, снова при-
нимался скрести. Рядомъ съ нимъ приземистый Картавцовъ,
наклонившись, околачивалъ молоточкомъ фальцы на корешкѣ
толстой «Божественной Комедіи». Въ длинной, низкой мастер-
ской было душно и шумно. Въ углу мѣрно стучалъ газомо-
торъ, подъ потолкомъ вертѣлись колеса, передаточные ремни
слабо и жалобно пѣли; за спиною Андрея Ивановича обрѣз-
ная машина съ шипящимъ шумомъ рѣзала толстыя пачки
книгъ; дальше, у позолотныхъ прессовъ съ мерцавшими си-
ними огоньками, мальчики со стукомъ двигали рычагами.
Полъ былъ усѣянъ обрѣзками бумаги, пахло клейстеромъ и
газомъ.
Генрпхсенъ, съ пачкою книгъ подъ-мышкой, медленно про-
шелъ къ своему мѣсту, положилъ книги на верстакъ и сѣлъ,
бережно подперсвъ голову рукою. Его полное, бритое лицо съ
короткими усами было блѣдно и измято, волосы торчали въ
стороны. Онъ не шевелился, застывъ въ деревянной задумчи-
вости. Андрей Ивановичъ кивнулъ ему головою и вопроси-
тельно щелкнулъ себя по шеѣ. Генрихсенъ нахмурился и сердито
развелъ руками: онъ не опохмеля.тся, и опохмелиться было не
на что. Увы, у самого Андрея Ивановича не было въ кар-
манѣ ни гроша... Генрихсенъ положилъ голову на другую руку
и снова одерсвянѣлъ.
Налѣво отъ Андрея Ивановича, за широкимъ столомъ, два
подмастерья, Ермолаевъ и Новиковъ, подклеивали штрейфенами
большія, въ девять кусковъ, карты Россіи. Они разсматривали
готовую карту. Новиковъ, молодой парень, поджавъ подборо-
докъ и подмигивая, говорилъ что-то, а Ермолаевъ заливался
густымъ, басистымъ хохотомъ.
Андрей Ивановичъ положилъ скребокъ, потянулся и, засу-
нувъ руки въ карманы, подошелъ къ столу.
— Чего это вы?—сумрачно спросилъ онъ.
Новиковъ почтительно посторонился.
— Да вотъ, Андрей Ивановичъ, все о путешественникахъ
тужимъ!—Онъ юмористически-огорченно указалъ на карту. —
Порастерялись у насъ тутъ кой-какіе городки, вотъ мы и
огорчаемся: купитъ путешественникъ карту, а города-то п
нѣтъ, куда ѣхать. Какъ быть?
— Листы-то въ литографіи какіе вдоль печатаны, какіе по-
перекъ,—объяснилъ Ермолаевъ.—Тамъ этого не разбираютъ,
сырыми-то они разными и оказываются... Городъ Луга? Къ
чорту, срѣзать! Кому нужно, тотъ и безъ карты найдетъ!..
Казань? Дѣвалась неизвѣстно куда!.. Вотъ такъ карта,
ха-ха-ха!..
— 120 —
Андрей Ивановичъ молча осмотрѣлъ работу и сквозь зубы
спросилъ:
— По чемъ положилъ хозяинъ?
— Тринадцать копеекъ. Самъ, говоритъ, взялъ по двадцать.
— По двадцать? Вретъ! — увѣренно сказалъ Андрей
Ивановичъ.
Ермолаевъ пересталъ смѣяться и добродушно возразилъ:
— Ну, вретъ! Съ чего ему врать? На копейку клею пой-
детъ, на три коленкору, три копейки барыша; тридцать руб-
лей на заказъ. Чего жъ ему? Довольно!
— Гмъ! Чертодалову-то нашему довольно?.. Ужъ не знаю!—
усмѣхнулся Новиковъ и взглядомъ обратился къ Андрею Ива-
новичу за одобреніемъ.
Подошелъ Генрихсенъ, постоялъ, тупо п сонно глядя на
нихъ, и подвинулся къ усердно работавшему Картавцову.
— Послушьте! Чтб у васъ двадцать копеекъ нѣту до субботы?
Картавцовъ растерянно положилъ молотокъ и сталъ по-
спѣшно шарить по карманамъ.
— Нѣту, Генрихъ Ѳедоровичъ!
Андрей Ивановичъ мрачно слѣдилъ за Картавцовымъ.
— Почему же у тебя нѣтъ? — рѣзко спросилъ онъ. —- Или
ужъ всѣ деньги въ сберегательную снесъ?
Широкое лицо Картавцова стало еще болѣе растеряннымъ
и жалкимъ. Андрей Ивановичъ не выносилъ его скопидомства
и систематически преслѣдовалъ за него Картавцова, то добро-
душно, то злобно, смотря по настроенію.
— Онъ прослышалъ, что вы вчера именинникъ были,—
вмѣшался Новиковъ.—Нѣтъ, говоритъ, поостерегусь, ни гроша
не возьму съ собою: вдругъ кто на похмелье двугривенный
попроситъ! Дашь, а онъ до субботы помретъ... Всего капиталу
рѣшишься, придется по міру итти!
— У тебя, Генрихсенъ, залогу нѣтъ ли? Подъ залогъ онъ
дастъ!—захохоталъ Ермолаевъ.
Всѣ, вслѣдъ за Андреемъ Ивановичемъ, стали по привычкѣ
травить Картавцова. Многіе сами имѣли при собѣ деньги, но
объ этомъ они не помнили.
Картавцовъ густо краснѣлъ и хмурился.
— Да нѣту же у меня, Господи! Ну, ей-Богу, нѣтъ, вотъ!
— Почему же у тебя нѣту? — продолжалъ допрашивать
Андрей Ивановичъ. — Ты денегъ не пропиваешь, значитъ,
должны быть у тебя; а у кого есть деньги, тотъ съ пустымъ
карманомъ но уйдетъ изъ дому, потому что это неловко.
Картавцовъ, страдальчески нахмурившись, молчалъ и съ
преувеличеннымъ стараніемъ околачивалъ на книгѣ фальцы.
— 121 — •
— Това-а-рищъ...—съ презрѣніемъ протянулъ Андрей Ива-
новичъ.— Хоть поиздохни всѣ кругомъ, ему только одна за-
бота,—побольше домой къ себѣ натаскать. Настоящій муравей!
Зато, дай, десять лѣтъ пройдетъ, самъ хозяиномъ, станетъ,
мастерскую откроетъ... «Григорій Антонычъ, будьте милостивы,
нельзя ли работки раздобыться у васъ?..»
Вошелъ мастеръ, Александръ Дмитріевичъ Волковъ, мужчина
съ выхоленными свѣтло-русыми усами и остриженный подъ
гребенку. Всѣ взялись за работу. Онъ спросилъ:
— Ляхова опять нѣтъ? Чортъ знаетъ, чтб такое. Вотъ
субъектъ! Лобшицу въ понедѣльникъ заказъ сдавать, а онъ
тянетъ. Возьмите, Колосовъ, вы его работу, псалтыри потомъ
кончите.
Въ это время вошелъ Ляховъ, съ опухшимъ лицомъ, пьяный.
— Ну, слава Богу, явился наконецъ! — сердито сказалъ
мастеръ.—Кы чтб же, Ляховъ, въ мастерскую только для про-
гулки приходите, для моціону? Когда у васъ заказъ Лобшица
будетъ готовъ?
— Когда срокъ придетъ, тогда и будетъ готовъ! — грубо
отвѣтилъ Ляховъ, вытаскивая изъ шалфатки пачку книгъ.
— Да вы опять пьяны!—воскликнулъ мастеръ.
— Не на ваши ли деньги пилъ?
Мастеръ покраснѣлъ отъ гнѣва и закусилъ усы.
— Ну-пу, посмотримъ! Вамъ, видно, штрафоваться еще не
надоѣло!.. Прекрасно!
И онъ быстро вышелъ въ контору.
Андрей Ивановичъ чистилъ щеточкою выскобленный обрѣзъ.
Ляховъ бросилъ на верстакъ книги и большими шагами подо-
шелъ къ нему.
— Ты у меня сейчасъ будешь лежать подъ верстакомъ! —
объявилъ онъ.
— Чтб такъ? Почему?—спросилъ Андрей Ивановичъ.
— Ты чего не въ свое дѣло суешься? Зачѣмъ ты меня
вчера съ Катькой поссорилъ?
Ляховъ грозно и выжидающе въ упоръ глядѣлъ па Андрея
Ивановича.
— Я тебя поссорилъ?—удивился Андрей Ивановичъ.
Вдругъ Ляховъ со всего размаху ударилъ Андрея Ивано-
вича кулакомъ въ лицо.
Ударъ пришелся прямо въ посъ. Въ головѣ у Андрея Ива-
новича зазвенѣло, изъ глазъ брызнули слезы; онъ отшатнулся
и стиснулъ ладонями лицо. Сильныя руки схватили его за
борты пиджака и швырнули на полъ. Ляховъ бросился па
упавшаго Андрея Ивановича и сталъ бить его по щекамъ.
— 122 —
Ошеломленный неожиданностью и болыо, не въ силахъ под-
няться, Андрей Ивановичъ безпомощно протягивалъ руки и
пытался защититься. Въ глазахъ у него замутилось. Какъ въ
туманѣ, мелькнуло передъ нимъ широкое лицо Картавцова,
отъ его удара голова Ляхова качнулась въ сторону. Андрей
Ивановичъ видѣлъ еще, какъ Ляховъ бѣшено ринулся на
Картавцова и сцѣпился съ нимъ, какъ со всѣхъ сторонъ то-
варищи-подмастерья бросились на Ляхова...
Когда Андрей Ивановичъ пришелъ въ себя, Ляхова въ ма-
стерской ужъ не было; Генрихсенъ и мастеръ брызгали ему
въ лицо холодною водою, хозяинъ взволнованно расхаживалъ
по узкому проходу между верстаками и прессами.
Андрей Ивановичъ сидѣлъ на табуреткѣ, прижавшись голо-
вою къ рукаву поддерживавшаго его Ермолаева, и рыдалъ,
какъ женщина.
— Хамъ этакій, негодяй! — повторялъ Ермолаевъ, зады-
хаясь отъ негодованія.
Картавцовъ, съ блестящими глазами, съ широкою ссадиною
на лѣвой скулѣ, стоялъ, тяжело переводя дыханіе.
— Сейчасъ же на расчетъ его!—сказалъ хозяинъ.—И де-
сять рублей штрафу за буйство!.. Подавайте, Колосовъ, къ
мировому, я самъ буду свидѣтелемъ... Этакій скотъ! Чортъ
знаетъ, чтб такое!.. За что это онъ васъ?
Андрей Ивановичъ, не-отвѣчая, рыдалъ. Товарищи участ-
ливо окружили его и наперерывъ старались услужить. Маль-
чики и чернорабочіе съ любопытствомъ толпились вокругъ, въ
дверь заглядывали сбѣжавшія сверху фальцовщицы.
Хозяинъ сказалъ:
— Вотъ чтб, Колосовъ, поѣзжайте лучше домой, успокой-
тесь. Стоитъ обижаться на этого пьянаго звѣря! Даю вамъ
слово, завтра же его не будетъ у меня въ мастерской.
Ермолаевъ отвезъ Андрея Ивановича домой на извозчикѣ.
X.
Андрей Ивановичъ пролежалъ больной съ недѣлю. Ему за-
ложило грудь, въ лѣвомъ боку появились боли; при кашлѣ
стала выдѣляться кровь. День шелъ за днемъ, а Андрей Ива-
новичъ все не могъ освоиться съ тѣмъ, чтб произошло: его,
Андрея Ивановича, при всей мастерской отхлестали по ще-
камъ, какъ мальчишку,—и кто совершилъ это? Его давнишній
другъ, товарищъ! И этотъ другъ зналъ, что онъ боленъ и не
въ силахъ защититься!.. Андрей Ивановичъ былъ готовъ
биться головою объ стѣну отъ ярости и негодованія на Ляхова.
— 123 —
Но рядомъ съ этимъ ему довелось пережить теперь немало
и очень сладкихъ минутъ. Случай съ Андреемъ Ивановичемъ
вызвалъ въ мастерской всеобщее горячее участіе къ нему.
Хозяинъ прислалъ ему на лѣченіе изъ больничной кассы два-
дцать пять рублей, товарищи всѣ поголовно перебывали у
Андрея Ивановича, приносили ему коньяку, апельсиновъ, ру-
гали Ляхова и желали Андрею Ивановичу поскорѣй попра-
виться. Андрея Ивановича, — отзывчиваго, дѣйствительно
готоваго для товарищей на все, — невыразимо трогало ма-
лѣйшее проявленіе товарищескаго чувства къ нему самому;
въ простомъ словѣ участія къ его горю онъ былъ готовъ видѣть
торжество какого-то великаго, широкаго братства. По уходѣ
гостя онъ долго лежалъ задумавшись, съ застывшею на лицѣ
свѣтлою улыбкою, счастливый и гордый. О Картавцовѣ Андрей
Ивановичъ вспоминалъ не иначе, какъ съ умиленіемъ: этого Кар-
тавцова опъ всегда такъ безпощадно и жестоко преслѣдовалъ,—
а тотъ, забывъ всѣ обиды, первый бросился ему на выручку...
Черезъ недѣлю Андрей Ивановичъ вышелъ на работу.
Онъ вошелъ въ мастерскую, стараясь ни на кого не смо-
трѣть, стыдясь того оскорбленія, которое онъ получилъ. Нача-
тыя имъ псалтыри,—заказъ не спѣшный,—лежали въ его вер-
стакѣ нетронутыми. Андрей Ивановичъ началъ вставлять
книги въ тиски.
— Здравствуй, Колосовъ!—раздался за его спиною голосъ.
Андрей Ивановичъ вздрогнулъ, какъ отъ удара кнутомъ, и
быстро обернулся. Передъ нимъ стоялъ Ляховъ, заискивающе
улыбался и протягивалъ руку. Ляховъ былъ въ своей рабочей
блузѣ, въ лѣвой рукѣ держалъ скребокъ. Андрей Ивановичъ,
блѣдный, неподвижно смотрѣлъ на Ляхова: онъ былъ здѣсь,
онъ попрежнему работалъ въ мастерской!.. Андрей Ивановичъ
повернулся къ нему спиной и медленно пошелъ въ кон-
тору.
Хозяинъ былъ въ конторѣ. Увидавъ Апдрея Ивановича,
онъ смутился.
— А-а, Колосовъ, здравствуйте!—ласково произнесъ онъ.—
Ну, какъ вы себя чувствуете?
Андрей Ивановичъ, тяжело дыша, глядѣлъ на хозяина.
— Ляховъ остается у васъ?—съ трудомъ сказалъ онъ.
— Нѣтъ!—рѣшительно отвѣтилъ Семидаловъ.—Я ему ска-
залъ, что оставлю его лишь въ томъ случаѣ, если вы его
простите. Откровенно говоря, лишиться мнѣ его теперь очень
невыгодно: вы знаете, какой опъ хорошій золотообрѣзчикъ, а
Пасха на носу, заказовъ много... Но, во всякомъ случаѣ, все
дѣло совершенно зависитъ отъ васъ.
— 124 —
— Я его не прощаю!— раздѣльно произнесъ Андрей Ива-
новичъ.
Семидаловъ недовольно пожалъ плечами.
— Ваше дѣло!.. Правду говоря, мнѣ немного странно, что
вы относитесь такъ къ вашему старинному товарищу; вы
должны бы знать, что у него, дѣйствительно, были большія
непріятности; невѣста его бросила, онъ все время пьяный ва-
ляется по угламъ,—со стороны смотрѣть жалко; притомъ онъ
самъ себѣ теперь не можетъ простить, что такъ оскорбилъ
васъ. Все это не мѣшало бы принять въ расчетъ.
— Вамъ тоже не мѣшало бы принять въ расчетъ, что онъ
завтра же можетъ опять избить меня въ вашей мастерской.
А я, Викторъ Николаевичъ, человѣкъ больной.
— Ну, знаете, если объ этомъ говорить, то вѣдь, въ копцѣ
концовъ, онъ можетъ васъ избить и на улицѣ и у васъ на
квартирѣ.—Семидаловъ старался не встрѣтиться съ упорнымъ,
пристальнымъ взглядомъ» Андрея Ивановича.
— На улицѣ противъ этого есть полиція, въ квартирѣ это
будетъ» мое дѣло... Ну, да все равно! Позвольте мнѣ па ра-
счетъ!—сорвавшимся голосомъ произнесъ Андрей Ивановичъ.
Семидаловъ всполошился.'
— Чтб вы, чтб вы, Колосовъ? Полноте! Я отъ своего слова
никогда не отказываюсь. Я вамъ далъ его, и сдержу. Если
вы мнѣ заявите, что не хотите работать съ Ляхввымъ... А-а,
Вильгельмъ Адольфовичъ! — прервалъ онъ себя и всталъ, лю-
безно улыбаясь.
Въ контору вошелъ издатель дѣтскихъ книгъ, Лобшицъ,
постоянный заказчикъ заведенія.
— Вы, Колосовъ, зайдите ко мнѣ въ контору послѣ обѣда,—
скороговоркой сказалъ Семидаловъ.—Мы съ вами еще потол-
куемъ, какъ слѣдуетъ.
Подмастерья и фальцовщицы расходились обѣдать. Андрей
Ивановичъ спустился на улицу. Прошелъ Гребецкую, повер-
нулъ налѣво и вышелъ къ Ждановкѣ. Былъ яркій солнечный
день, въ воздухѣ чуялась весна; за рѣчкой, въ деревьяхъ
Петровскаго парка, кричали галки, рыхлый снѣгъ былъ усы-
панъ сучками; съ крышъ капало.
Андрей Ивановичъ, присѣвъ на низкія деревянныя перила
набережной, неподвижно смотрѣлъ вдаль... Ляхова хозяинъ не
прогонитъ,—это Андрей Ивановичъ понялъ сразу; и его пер-
вымъ рѣшеніемъ было—сейчасъ же уйти самому; теперь но-
вая, мучительная мысль пришла ему въ голову: да вѣдь ею
уходъ для хозяина вовсе не страшенъ, напротивъ, хозяинъ
будетъ очень радъ избавиться отъ него!.. Андрей Ивановичъ
— 125 —
вспомнилъ, какъ недовольно морщился Семидаловъ, когда онъ
просилъ у него впередъ денегъ или пропускалъ по болѣзни
нѣсколько дней; еще двіі недѣли назадъ, когда Андрей Ива-
новичъ попросился уволиться на полдня, чтобъ сходить къ
доктору, хозяинъ съ пренебрежительной усмѣшкой отвѣтилъ:
«можете хоть совсѣмъ уволиться!..» Очень онъ накажетъ Се-
мидалова своимъ уходомъ! Его и такъ держатъ изъ милости...
Гдѣ жъ ему тягаться съ Ляховымъ, у котораго дѣло такъ и
кипитъ въ рукахъ?
И главное, — Андрей Ивановичъ видѣлъ, что ему некуда
уйти отъ Семидалова. Кто возьметъ его {такого, — больного и
слабаго? Придется умереть съ голоду. Само по себѣ это бы
еще не испугало Андрея Ивановича. Но какъ только онъ пред-
ставилъ себѣ, въ какомъ онъ тогда положеніи окажется дома,
Андрей Ивановичъ почувствовалъ, что уйти ему отъ Семида-
лова невозможно; безъ работы, даже безъ надежды получить
ее, какъ сможетъ онъ укрощать Александру Михайловну?
Тогда придется работать сй, а онъ... оиъ будетъ жить на ея
содержаніи? Нѣтъ, лучше чтб угодно, только не это!
Къ тремъ часамъ Андрей Ивановичъ воротился въ мастер-
скую. Хозяинъ, видимо, поджидалъ его и сейчасъ же велѣлъ
позвать къ себѣ. Андрей Ивановичъ, съ накипавшими рыда-
ніями обиды и злобы, вошелъ въ контору.
Семидаловъ торжественно произнесъ:
— Ну, Колосовъ, рѣшайте, оставаться у меня Ляхову или
нѣтъ! Я сейчасъ узналъ отъ него, что онъ помирился съ своою
невѣстою и послѣ Пасхи женится. Неужели даже ради этой
радости вы не согласитесь его простить?
Дверь открылась, и вошелъ Ляховъ. Опустивъ глаза* онъ
медленно сдѣлалъ два шага къ Андрею Ивановичу и тихо
сказалъ;
— Можете ли вы меня, Колосовъ, простить?
Андрей Ивановичъ, тяжело дыша, растерянно оглядывалъ ,
Ляхова.
— Могу ли я... простить?
Ляховъ стоялъ, смиренно опустивъ голову. Но Андрей Ива-
новичъ видѣлъ, какъ насмѣшливо дрогнули его брови, — ви-
дѣлъ, что Ляховъ въ душѣ хохочетъ надъ нимъ и прекрасно
сознаётъ свою полнѣйшую безопасность. Судорога сдавила
Андрею Ивановичу горло. Онъ нѣсколько разъ пытался заго-
ворить, но не могъ.
— Помнишь, Вася,—наконецъ сказалъ онъ:—помнишь, во-
семь лѣтъ назадъ мы съ тобою однажды поссорились? Послѣ
этого мы обѣщались, что всегда будемъ уступать тому, кто изъ
— 126 —
насъ пьянѣе... и никогда не тронемъ другъ друга пальцемъ.
Я это обѣщаніе... сдержалъ...
Андрей Ивановичъ замолчалъ и отвернулся, судорожно всхли-
пывая.
— Какое звѣрство!—продолжалъ онъ, весь дрожа отъ ры-
даній.—Ты, сильный, крѣпкій,—ты рѣшился бить своего боль-
ного товарища... За что?..
Ляховъ быстро заморгалъ глазами и потянулъ въ себя но-
сомъ.
— Ну, Андрей... прости! — Его голосъ дрогнулъ, и губы
жалко запрыгали.
Андрей Ивановичъ услышалъ, какъ дрогнулъ голосъ Ляхова.
Счастливый жаръ обдалъ сердце. Но вдругъ онъ вспомнилъ,
что вѣдь онъ долженъ простить Ляхова, что ему другого вы-
бора нѣтъ... Андрей Ивановичъ стиснулъ зубы.
— Ну чтб же, Колосовъ, прощаете вы своего товарища?—
спросилъ Семидаловъ.—Онъ васъ жестоко обидѣлъ, но вы ви-
дите, какъ онъ раскаивается... Миритесь, миритесь, господа! —
съ улыбкою сказалъ онъ и подошелъ къ нимъ.—Ну, пожмите
другъ другу руки въ знакъ примиренія!
'Онъ соединилъ руки Андрея Ивановича и Ляхова. Они об-
мѣнялись рукопожатіями. Хозяинъ весело воскликнулъ:
— Вотъ и прекрасно! За тѣ дни, которые вы пролежали
по винѣ Ляхова, вы получите плату изъ его заработка... Же-
лаю вамъ всегда жить въ дружбѣ. Вотъ Ляховъ скоро же-
нится на своей Катѣ, — вы у него будете на свадьбѣ ша-
феромъ.
— Женатые шаферами не бываютъ!—отвѣтилъ Андрей Ива-
новичъ, съ ненавистью оглядѣлъ Семидалова и вышелъ изъ
конторы.
XI.
Для Андрея Ивановича начались ужасные дни. «Ты—нищій,
тебя держатъ изъ милости, и ты долженъ все терпѣть»,—эта
мысль грызла его днемъ и ночью. Его могутъ бить, могутъ
обижать,—Семидаловъ за него пе заступится; спасибо ужъ и
на томъ, что позволяютъ оставаться въ мастерской; Семида-
ловъ понимаетъ такъ же хорошо, какъ и онъ самъ, что уйти
ему некуда.
II Андрей Ивановичъ продолжалъ ходить въ мастерскую,
гдѣ бокъ-о-бокъ съ нимъ работалъ его ненаказанный обидчикъ.
Все шло совсѣмъ по-обычному. Товарищи понрежнѳму здоро-
вались, разговаривали и пили съ Ляховымъ, и никто даже
— 127 —
не вспоминалъ о той страшной обидѣ, которую ни за что ни
про что нанесъ Ляховъ ихъ больному товарищу. Андрей Ива-
новичъ сталъ молчаливъ и сосредоточенъ; за весь день работы
онъ никогда не перекидывался ни съ кѣмъ ни словомъ. Ля-
ховъ пытался съ нимъ заговаривать, всячески ухаживалъ за
нимъ, но Андрей Ивановичъ не удостоивалъ его даже взгляда.
Онъ могъ бы простить Ляхова, — о, онъ простилъ бы его
съ радостью, горячо и искренно, — но только, если бы это
было результатомъ его свободнаго выбора. Теперь же самое
желаніе Ляхова получить прощеніе смахивало на милостыню,
которую онъ по доброй волѣ давалъ обиженному Андрею Ива-
новичу. А для Андрея Ивановича ничего не могло быть ужас-
нѣе милостыни.
Здоровье его послѣ побоевъ Ляхова не поправлялось. Съ
каждымъ днемъ ему становилось хуже; по ночамъ Андрей
Ивановичъ лихорадилъ и потѣлъ холоднымъ, липкимъ потомъ;
онъ съ тоскою ложился спать, потому что въ постели онъ каш-
лялъ, не переставая, всю ночь,—до рвоты, до крови; сна совсѣмъ
не было. Во время работы стали появляться мучительныя боли
въ груди и лѣвомъ боку; проработавъ съ часъ, Андрей Ива-
новичъ выходилъ въ коридоръ, ложился на полъ, подложивъ
подъ себя папку, и лежалъ десять-пятнадцать минутъ; отды
шавшись, снова шелъ къ верстаку. И часто онъ съ отчаяніемъ
думалъ о томъ, что его «хроническое воспаленіе легкихъ», по-
видимому, переходитъ въ чахотку.
Вырабатывалъ теперь Андрей Ивановичъ страшно мало.
Даже не пропустивъ за недѣлю ни одного дня,—а это бывало
рѣдко,—онъ приносилъ въ субботу домой пе болѣе четырехъ-
пяти рублей. Настоящая нужда была теперь дома, и Александрѣ
Михайловнѣ не нужно было притворяться, что нельзя достать
въ долгъ,—въ долгъ имъ, дѣйствительно, перестали вѣрить.
Платить за комнату десять рублей было теперь не по сред-
ствамъ; они наняли за пять рублей на концѣ Малой Разночин-
. ной крошечную комнату въ подвальномъ этажѣ; въ двухъ боль-
шихъ комнатахъ подвала жило пятнадцать ломовыхъ извозчи-
ковъ. Воздухъ былъ промозглый, сырой, въ углахъ стояла плѣ-
сень, капитальная стѣна была склизка и холодна на ощупь.
Зина худѣла и жаловалась на ломоту въ ногахъ, Андрей Ива-
новичъ сталъ кашлять еще больше. II все-таки онъ не позво-
лялъ Александрѣ Михайловнѣ искать работы.
Жизнь Александры Михайловны и Зины обратилась въ без-
просвѣтный адъ. Онѣ не знали, какъ стать, какъ сѣсть, чтобъ
не разсердить Андрея Ивановича. Александра Михайловна
постоянно была въ синякахъ, Андрей Ивановичъ билъ ее
— 128 —
всѣмъ, чтб попадалось подъ руку; въ самомъ ея повинномъ за-
мѣчаніи онъ видѣлъ замаскированный упрекъ себѣ, что онъ
не можетъ ихъ содержать. Мысль объ этомъ заставляла Андрея
Ивановича страдать безмѣрно. Но у него еще была одна на-
дежда, и онъ держался за нее, какъ утопающій за обломокъ
доски.
У Александры Михайловны былъ троюродный братъ по ма-
тери, очень богатый водочный заводчикъ Тагоръ; опъ зналъ
ее ребенкомъ. Года три назадъ Александра Михайловна рѣ-
шилась сдѣлать ему родственный визитъ и напомнить о себѣ.
Тагеръ призналъ ее и принялъ очень ласково, разспрашивалъ
о мужѣ, о семьѣ, и на прощаніе просилъ се въ случаѣ нужды
обращаться къ нему. Годъ назадъ Андрей Ивановичъ началъ
кашлять, докторъ совѣтовалъ ему перемѣнить занятіе.у Андрей
Ивановичъ вспомнилъ о Тагерѣ и черезъ Александру Михай-
ловну попросилъ у него мѣста. Тагеръ далъ Александрѣ Ми-
хайловнѣ карточку къ своему пріятелю, владѣльцу многочис-
ленныхъ винныхъ складовъ въ Петербургѣ. Тотъ предложилъ
Андрею Ивановичу мѣсто въ пятьдесятъ рублей, но въ раз-
говорѣ назвалъ его «ты». Андрей Ивановичъ вспыхнулъ.
— Вы, кажется, на видъ какъ будто благородный человѣкъ,
черный сюртукъ носите,—сказалъ онъ.—Къ чему же эта сѣ-
рая мужицкая повадка — «ты» людямъ говорить? Вы не въ
деревнѣ, а въ Петербургѣ.
Разумѣется, дѣло разстроилось. Теперь Андрей Ивановичъ
снова послалъ Александру Михайловну къ Тагеру. На этотъ
разъ Тагеръ встрѣтилъ ее очень холодно и объявилъ, что, къ
сожалѣнію, «соотвѣтственнаго» мѣста не имѣетъ для ея мужа.
Черезъ недѣлю Андрей Ивановичъ послалъ Александру Ми-
хайловну снова. Тагеръ принялъ ее въ передней, не протя-
гивая руки, и сказалъ, что будетъ имѣть ея мужа въ виду и,
если чтб навернется подходящее, извѣстить ее. Александра
Михайловна разсказала Андрею Ивановичу, какъ ее принялъ
Тагеръ. Андрей Ивановичъ выслушалъ, закусивъ губы отъ
негодованія и ненависти... и черезъ три дня снова послалъ
со къ Тагеру.
— Андрюша, да пойми же, ну какъ же я пойду?—со сле-
зами стала возражать Александра Михайловна. — Онъ даже
разговаривать со мною пе хочетъ!
— Должна же ты для мужа хоть немножко постараться,—
сердито сказалъ Андрей Ивановичъ.—Попроси его хорошенько.
— Такъ ты бы самъ лучше пошелъ.
— Чего я самъ пойду? Это твое дѣло. Онъ родственникъ
тебѣ, а не мнѣ.
— 129 —
Опъ таки-заставилъ ее пойти. У Тагора горничная впу-
стила Александру Михайловну въ переднюю, пошла съ докла-
домъ и, воротившись, объявила, что барина нѣть дома.
Андрей Ивановичъ, въ ожиданіи Александры Михайловны,
угрюмо лежалъ на кровати. Опъ ужъ и самъ теперь но на-
дѣялся па успѣхъ. Былъ хмурый мартовскій день, въ комнатѣ
стоялъ полумракъ; по низкому небу непрерывно двигались
мутныя тѣни, и трудно было опредѣлить, тучи ли это или
дымъ. Сырой, тяжелый туманъ, казалось, ползъ въ комнату
сквозь запертое наглухо окно, сквозь стѣны, отовсюду. Опъ
давилъ грудь и мѣшалъ дышать. Было тоскливо.
Андрей Ивановичъ отвернулся къ стѣнѣ и попробовалъ
заснуть. Ио сонъ пе приходилъ; и при закрытыхъ глазахъ
сумракъ давилъ душу, наполнялъ со тоской и раздраженіемъ.
Андрей Ивановичъ лежалъ неподвижно пять минуть, десять.
Вдругъ гдѣ-то очень далеко раздался звонкій, смѣющійся го-
лосъ Зины. Опа весело кричала: «караулъ!»...
Гдѣ она кричитъ?.. Андрей Ивановичъ продолжалъ непо-
движно лежать и старался заснуть. Ио этотъ голосъ, такъ
неподходяще-весело звучавшій среди тоски и тьмы, раздра-
жая?» Андрея Ивановича; ему казалось, опъ именно изъ-за
него не можетъ заснуть.
— Караулъ! Караулъ!—задорно и весело неслись издалека
крики, какъ будто отражаемые какими-то сводами.
Андрей Ивановичъ порывисто всталъ, сунулъ босыя ноги
въ калоши, накинулъ пальто и пошелъ па голосъ. Зина и
кухаркина дочь Полька сидѣли въ сѣняхъ, запрятавшись за
старыя оконныя рамы, держали передъ ртами ладони и кричали:
«караулъ!». Каменные своды подвала гулко отражали крики.
— Чтб это ты тутъ дѣлаешь? Вылѣзай-ка!—отрывисто ска-
залъ Андрей Ивановичъ.
Зина, испачканная пылью и паутиной, торопливо вылѣзла
изъ-за рамъ.
— Почему ты кричала «караулъ»?
— Я нарочно!—отвѣтила Зина побѣлѣвшими губами.
Андрей Ивановичъ широко разкрылъ глаза.
— Какъ это такъ — нарочно? Ты не знаешь, когда люди
кричатъ «караулъ»?
Онъ притащилъ Зину въ комнату и жестоко оттрепалъ.
— Сидѣть па стулѣ и молчать!- яростно крикнулъ опъ.—
Чтобъ я твоего голоса больше пе слышалъ!
Зина, сдерживая всхлипыванія, взобралась па стулъ и за-
мерла. Гнѣвъ нѣсколько облегчилъ Андрея Ивановича. Онъ
снова легъ на кровать, принялъ морфія и задремалъ.
Сочішепія В. В. Воресаеаа. Т. И.	9
— 130 —
Андрей Ивановичъ спалъ около часу. Проснувшись, опъ
вдругъ почувствовалъ, что у него на душѣ стало хорошо и
весело; и все кругомъ выглядѣло почему-то веселѣе и привле-
кательнѣе; Андрей Ивановичъ не сразу сообразилъ, отчего эго.
Зина радостію кричала на кухнѣ:
— Солнышко! Солнышко!
За время сна Андрея Ивановича небо очистилось, и яркіе
лучи лились въ окна. Канфорка самовара и мЕдная ручка
печной дверцы играли жаромъ, кусокъ занавѣси у постели
просвѣчивалъ своими алыми розами, въ столбѣ свѣта носи-
лись золотыя пылинки; чахлые листья герани на окнѣ нали-
лись ярко-зеленымъ свѣтомъ.
Зина, въ своихъ расползшихся башмачопкахъ, стояла въ
кухнѣ передъ окномъ и заливалась смѣхомъ.
— Ахъ, какъ жить на свѣтѣ хорошо, когда солнышко свѣ-
тить!—повторяла она, жмурилась и хлопала въ ладоши.
Андрей Ивановичъ смотрѣлъ на Зину черезъ открытую
дверь; онъ смотрѣлъ па ея отрепанное платье и распадавшіеся
башмаки, на блѣдное, прозрачно-восковое лицо; и думалъ о
томъ, что у нея тоже есть своя маленькая самостоятельная
жизнь, свои радости и горести, независимыя отъ его горя.
Александра Михайловна воротилась отъ Тагера.
— Иу что?—разсѣянно спросилъ Андрей Ивановичъ.
— Не принялъ меня.
Андрей Ивановичъ помолчалъ.
— Чортъ съ нимъ! Отъѣлся, брюхо отпустилъ себѣ, гдѣ жъ
тутъ еще о людяхъ думать!.. Знаешь Шурочка, — поколеба-
вшись, прибавилъ опъ: — пока чтб... Мѣсто подходящее но
сразу найдешь... Придется и тебѣ тоже работы какой поискать
себѣ.
Александра Михайловна просіяла.
— Да какъ же иначе? Господи! О чемъ же я все время
говорила тебѣ! Развѣ такъ можно жить? Все равно, что нпіціо
стали. Гдѣ жъ теперь тебѣ одному управиться!
— Ахъ, оставь, пожалуйста!—раздраженно отвѣтилъ Андрей
Ивановичъ.—Я превосходно могу управиться! Дай, подлѣчусь,
либо подходящее мѣсто получу, тогда твоя помощь будетъ со-
вершенно излишняя. А что, дѣйствительно, сейчасъ я мало
зарабатываю... Вопъ у Зины башмаковъ нѣту, даже на дворъ
выйти не можетъ,—ты бы вотъ на башмаки ей и заработала.
Нужно и тебѣ немножко потрудиться, по все же на готовый
счетъ жить.
Они долго обсуждали, чѣмъ заняться Александрѣ Михай-
ловнѣ. Выборъ былъ не богатый, — Александра Михайловна
— 131 —
толкомъ ничего но умѣла дѣлать; на языкѣ ея нѣсколько разъ
вертѣлся упрекъ, что вотъ теперь бы и пригодилось, если бы
Андрей Ивановичъ вб-время позволилъ ой учиться; по выска-
зать упрекъ она не осмѣлилась. Рѣшили, что Александра Ми-
хайловна поступитъ пачечницей па ту же табачную фабрику,
гдѣ работала Елизавета Алексѣевна.
XII.
Въ мастерской жизнь шла обычнымъ ходомъ. Ляховъ былъ
по-всегдашнему неизмѣнно веселъ; и хозяинъ и товарищи отно-
сились къ нему хорошо; никто не поминалъ объ его безобраз-
номъ поступкѣ съ Андреемъ Ивановичемъ, мало кто даже по-
мнилъ объ этомъ. Ио, чѣмъ больше забывали другіе, тѣмъ
крѣпче помнилъ Андрей Ивановичъ.
Склонившись надъ верстакомъ, опъ угрюмо слушалъ бол-
товню и шутки товарищей съ Ляховымъ. Прошло всего три
недѣли, какъ въ этой самой мастерской Ляховъ звѣрски
избилъ его,—и они ужъ забыли, какъ сами возмущались этимъ,
забыли все... Самихъ ихъ никто вѣдь но дастъ въ обиду,—
они хорошіе работники; а требовать, чтобъ была обезпечена
безопасность Андрея Ивановича,—съ какой стати? За это, по-
жалуй, можно еще поплатиться!
Теперь Андрей Ивановичъ съ презрѣніемъ и насмѣшкою
вспоминалъ о томъ свѣтломъ чувствѣ, какое въ немъ раньше
возбуждала мысль о товариществѣ. Онъ смотрѣлъ въ окно,
какъ по туманному небу тянулся дымъ изъ фабричныхъ трубъ,
и думалъ: вездѣ кругомъ — заводы, фабрики, мастерскія безъ
числа, въ нихъ работаютъ десятки тысячъ людей; и всѣ эти
люди живутъ лишь одною мыслью, одною цѣлью,—побольше
заработать себѣ, и пѣтъ имъ заботы до всѣхъ, кто кругомъ;
робкіе и алчные, неспособные ни па какое смѣлое дѣло, они
вотъ такъ же, какъ сейчасъ вокругъ него, будутъ шутить и
смѣяться, но желая замѣчать творящихся вокругъ обидъ п
несправедливостей. И всегда такъ будетъ.
И ему вдругъ пришла въ голову мысль: онъ, Андрей Ива-
новичъ, болѣетъ, товарищи видятъ, какъ онъ мало зараба-
тываетъ, и однако ни разу не сдѣлали ему подписки. Эти
жалкіе люди даже на такую мелочь неспособны по собствен-
ному побужденію. Андрей Ивановичъ хорошо зналъ, какъ
обыкновенно производятся подобныя подписки: когда онъ, бы-
вало, подходилъ съ подписнымъ листомъ, на которомъ самъ
онъ первый вписывалъ рубль, то лишь двое-троо подписыва-
лись охотно, остальные же мялись и подписывались только
9*
— 132 —
подъ вліяніемъ упрековъ и насмѣшекъ Андрея Ивановича.
А теперь всѣ они очень рады, что пекому ихъ заставить.
Но войдетъ же Андрей Ивановичъ съ подписнымъ листомъ
для себя!.. И онъ съ ненавистью слушалъ басистый, глупый
хохотъ Ермолаева па шутку Ляхова и вспоминалъ, что этому
самому Ермолаеву, когда онъ въ прошломъ году лежалъ въ
больницѣ съ воспаленіемъ легкихъ, онъ, Андрей Ивановичъ,
собралъ по подпискѣ двѣнадцать рублей.
Это разочарованіе въ товарищахъ мучило Андрея Ивано-
вича оніо больше, чѣмъ безсильная ненависть къ Ляхову,
счастливому, здоровому и сильному. Да п въ Ляховѣ онъ нена-
видѣлъ теперь во его самого: въ немъ для Андрея Ивановича
сосредоточилось все товарищество, въ которое Андрей Ивано-
вичъ вѣрилъ, которому былъ готовъ служить и которое такъ
жестоко обмануло его.
Ляховъ продолжалъ усиленно ухаживать за Андреемъ Ива-
новичемъ. По Андрей Ивановичъ упорно и рѣзко отталки-
валъ всѣ его подходы. Ляховъ попробовалъ дѣйствовать че-
резъ Катерину Андреевну. Опа пришла въ воскресенье къ
Колосовымъ, сіяющая, счастливая, и пригласила ихъ па свое
обрученіе.
— Вы таки-выходпте за Ляхова?—спросила Александра Ми-
хайловна.
- Да.
— А какъ же тотъ, черненькій?—вполголоса освѣдомилась
Александра Михайловна.
Катерина Андреевна наморщилась и повела плечами.
— Ну его, — скучный онъ! Вася лучше... Такъ вы ужъ,
Андрей Ивановичъ, не откажите намъ, приходите въ воскре-
сенье. Вася васъ такъ проситъ!
Андрей Ивановичъ сумрачно усмѣхнулся.
— Пускай ждетъ! Только, право, по знаю, дождется ли!
Катерина Андреевна помолчала.
— Простили бы вы ого, Андрей Ивановичъ! Пу что сер-
диться! Можно ли съ пьянаго человѣка взыскивать? Онъ такъ
жалѣетъ, что оскорбилъ васъ! Все, говорятъ, готовъ сдѣлать,
чтобъ опять получить дружбу Андрея Ивановича. Право, по-
мирились бы!
— И пе женщина, Катерина Андреевна!—сурово отвѣтилъ
Андрей Ивановичъ. — Васъ вотъ можно какъ угодно оскор-
бить, а потомъ приласкай васъ,—вы и забудете все. А я по
могу простить, когда попираютъ мои права, потому что я но
рабъ, пе невольникъ! Онъ этого никогда не дождется, такъ и
передайте ему, негодяю!
— 133 —
Въ слѣдующую субботу, послѣ получки, Андрей Ивановичъ
зашелъ въ «Сербію» выпить рюмку коньяку. Въ отрепанномъ
пальто, исхудалый, съ частымъ, хрипящимъ дыханіемъ, опъ
медленно подошелъ къ буфету, не глядя по сторонамъ. Какъ
разъ возлѣ буфета сидѣли за столикомъ Ляховъ, Ермолаевъ
и еще трое подмастерьевъ.
— Андрей Ивановичъ, садись къ намъ,—сказалъ Геприх-
сенъ.—Чтб такъ одному-то пить.
Андрей Ивановичъ угрюмо буркнулъ:
— Мнѣ къ спѣху!
— Гордъ сталъ Колосовъ! — замѣтилъ Ермолаевъ. — Гну-
шается своими товарищами.
Андрей Ивановичъ оглядѣлъ его съ логъ до головы.
— Гордъ? О, нѣтъ, ты ошибаешься, я вовсе пе гордъ...
Ляховъ вдругъ быстро всталъ и подошелъ къ исму.
— Андрей! Ну, будетъ!.. Ради Бога!—умоляюще произнесъ
онъ, протягивая объятья. — Ну, прости меня! Вотъ я передъ
всѣми товарищами прошу тебя: прости!
— Тебѣ и безъ моего прощенія хороню живется, — съ не-
навистью отвѣтилъ Андрей Ивановичъ.
— Ну, ради Бога! Андрюша!.. Тебѣ моя палка нравилась,
позволь мнѣ се подарить тебѣ въ знакъ примиренія! Изъ чер-
наго дерева палка, семь рублей заплачена... На! Прошу тебя,
прими!
Андрей Ивановичъ хотѣлъ повернуться п уйти, но вдругъ
остановился.
— Хорошо, я принимаю!—неожиданно сказалъ онъ и взялъ
палку.—Но помни, Васька, — задыхаясь, онъ постучалъ кон-
цомъ палки по столу:—помни: когда я напьюсь такъ же, какъ
ты въ тотъ день, л всю эту палку обломаю о твою голову!
Въ голосѣ и въ лицѣ Андрея Ивановича было что-то до того
страшное, что Ляховъ поблѣднѣлъ; въ его выпуклыхъ глазахъ
мелькнулъ испугъ. Андрей Ивановичъ, тяжело опираясь па
палку, вышелъ изъ трактира.
Па темной улицѣ было пустынно и тихо. Чуть таяло.
Андрей Ивановичъ задумчиво шелъ. Онъ хорошо замѣтилъ,
какъ Ляховъ испугался его угрозы. И ему было странно, какъ
это ему до сихъ норъ не пришла въ голову мысль о такомъ
исходѣ. Конечно, онъ такъ и поступить: напьется, придетъ
въ мастерскую и па глазахъ у всѣхъ изобьетъ Ляхова до полу-
смерти; когда же хозяинъ вознегодуетъ, то Андрей Ивановичъ
удивленно отвѣтитъ ему: «вѣдь у васъ въ мастерской драться
позволяется!»
Съ этой поры мысль о предстоящей отплатѣ заполнила всю
— 134 —
душу Андрея Ивановича; онъ съ наслажденіемъ сталъ лелѣять
и обдумывать эту мысль, радуясь и недоумѣвая, какъ это опъ
по пришелъ къ пей раньше.
Александра Михайловна, получивъ отъ Андрея Ивановича
разрѣшеніе работать, ревностно взялась за повое, непривыч-
ное дѣло. По природѣ она была довольно лѣнива; но въ домѣ
была такая нужда, что Александра Михайловна для лишней
копейки согласилась бы па какую угодно работу.
Попасть на фабрику ей по удалось, и опа брала работу
изъ фабрики на домъ. Въ этомъ было много неудобнаго: па-
чечницы, работавшія па самой фабрикѣ, могли все время от-
давать работѣ, — между тѣмъ у Александры Михайловны много
времени шло даромъ на ходьбу за матеріаломъ, носку и вы-
грузку товара и т. п. Кромѣ того, приходилось тратиться па
освѣщеніе. Но самое невыгодное было то, что, несмотря па
все это, работавшія на дому получали меньше, чѣмъ рабо-
тавшія на фабрикѣ: вторымъ платили за тысячу пачекъ два-
дцать копеекъ, первымъ же только восемнадцать. Причина
этого была непонятна, но такъ дѣлалось во всѣхъ фабри-
кахъ. Притомъ домашнимъ пачечнпцамъ выдавался п клей
низшаго качества, и бланки, которые хуже клеились. Во-
обще къ нимъ относились въ фабричной конторѣ такъ, какъ
будто онѣ были нищія, приходившія за подаяніемъ.
Работая съ пяти часовъ утра до полуночи, Александра
Михайловна могла сготовить три-четыре тысячи пачекъ. Но
рѣдко представлялась возможность наработать столько. Если
она приносила за день три тысячи пачекъ, конторщикъ сер-
дился: «Чтб это такъ скоро? Па васъ бланковъ не напасешься!
Приходи завтра послѣ обѣда!» Иногда бланковъ не выдавали
по два, по три дня. Зато, когда у набивщиковъ было мало
пачекъ, конторщикъ начиналъ торопить Александру Михай-
ловну: «Ты, милая, поскорѣе работу сготовь; хоть пять тысячъ
принеси, все приму; ужъ ночь не поспи, а постарайся, а то
дѣло станетъ». И Александра Михайловна не спала ночь, го-
товя пачки къ сроку.
Когда подсчитывали недѣльный заработокъ, оказывалось,
что Александрѣ Михайловнѣ слѣдуетъ получить два, два съ
полтиной.
Андрей Ивановичъ но могъ безъ раздраженія смотрѣть па
ея работу; эта суетливая, лихорадочная работа за такіе гроши
возмущала его; онъ требовалъ, чтобъ Александра Михайловна
бросила фабрику и искала другой работы, прямо даже запре-
щалъ сй работать. Происходили ссоры. Андрей Ивановичъ
— 135 —
билъ Александру Михайловну, она плакала... Всѣ поиски за
болѣе выгодной работой не вели ни къ чему.
Александра Михайловна вспомнила, что Катерина Андреевна
какъ-то говорила ей, что у нихъ въ картонажной мастерской
зарабатываютъ полтора рубля въ день. Она тайкомъ отъ
Андрея Ивановича пошла къ Катеринѣ Андреевнѣ. Катерина
Андреевна сильно смутилась и отвѣтила, что сейчасъ всѣ
мѣста у нихъ заняты. Александра Михайловна пошла къ ея
подругѣ, которую раза два встрѣчала у Катерины Андреевны.
Та расхохоталась и объяснила Александрѣ Михайловнѣ, что
мастерицы вырабатываютъ у нихъ тѣ же пятьдесятъ-семьде-
сятъ копеекъ, какъ вездѣ, а Катерина Андреевна, дѣйстви-
тельно, получаетъ полтора рубля; но она ихъ получаетъ отъ
хозяина по только за работу, по и... «за свою красоту»...
XIII.
Было Благовѣщеніе. Андрей Ивановичъ лежалъ па кровати,
смотрѣлъ въ потолокъ и думалъ о Ляховѣ. За перегородкою
пьяные ломовые извозчики ругались и пѣли пѣсни. Александра
Михайловна сидѣла подъ окномъ у стола; передъ нею лежала
распущенная пачка коричневыхъ бланковъ, края ихъ были
смазаны клеемъ. Александра Михайловна брала четырехгран-
ную деревяшку, быстро сгибала и оклеивала па ней бланкъ* и
бросала готовую пачку въ корзину; по другую сторону стола
сидѣла Зина и тоже клеила.
Андрей Ивановичъ весь кипѣлъ раздраженіемъ.
— Долго еще эта капитель будетъ тянуться?—сердито спро-
силъ опъ. — Кажется, сегодня праздникъ, можно бы и ио
работать!
Александра Михайловна робко возразила:
— Какъ же быть, Андрюша? Конторщикъ велѣлъ, чтобъ
непремѣнно къ завтрему было шесть тысячъ.
— «Конторщикъ велѣлъ»... Мало ли чтб тебѣ будетъ при-
казывать конторщикъ!.. Брось, пожалуйста, ты ему не раба.
Заснуть нельзя!.. «Болѣлъ»... А зачѣмъ же онъ цѣлыхъ три
дня всего но тысячі; давалъ тебѣ?
— Тутъ ужъ по приходится разсуждать.
Андрей Ивановичъ широко раскрылъ глаза и поднялся на
постели.
— Какъ это вс приходится разсуждать? Ты не животное,
а человѣкъ, тебѣ дли того и разумъ данъ, чтобъ разсуждать.
Дура!.. Брось, я тебѣ говорю!.. Слышишь ты?—грозно крик-
нулъ онъ.
— 136 —
Александра Михайловна покорно отложила работу. Теперь,
когда Андрей Ивановичъ много бывалъ дома, она совершенно
подчинилась ему и не смѣла слова сказать наперекоръ. Андрей
Ивановичъ лежалъ, злобно нахмуривъ брови. Александра Ми-
хайловна пошла поставить самоваръ, потомъ воротилась и,
молча сѣвъ къ столу, стала читать «Петербургскую Газету».
Каждое движеніе, каждый жестъ Александры Михайловны
возбуждали въ Андреѣ Ивановичѣ неистовую ненависть. Онъ
сдерживался, чтобъ не заорать на нее,—ему было противно,
что у Александры Михайловны толстый животъ, что она смор-
кается громко, и что у нея на правомъ локтѣ заплата.
— Чтб это ты читаешь?
— Вотъ тутъ напечатано: «Мнѣнія женщинъ о мужчинахъ».
— Къ чему это тебѣ знать, скажи, пожалуйста? Для тебя
такое чтеніе совсѣмъ но подходяще, ты п такъ не умна. Дай
сюда газету!
Андрей Ивановичъ вырвалъ у нея газету и сталъ читать.
Черезъ десять минутъ газета опустилась къ нему на грудь.
Онъ задремалъ. По кашель вскорѣ разбудилъ его. Андрей
Ивановичъ кашлялъ долго и никакъ не могъ откашляться; на
лбу вздулись жилы, въ комнатѣ распространился противный,
кисловатый запахъ^ которымъ всегда несетъ отъ чахоточ-
ныхъ.
А чтб жъ, самоваръ у тебя ко второму пришествію по-
спѣетъ?—спросилъ Андрей Ивановичъ, переставъ наконецъ
кашлять.
— Самоваръ готовъ. Я тебя только тревожить по хотѣла,
что ты спалъ.
Александра Михайловна подала самоваръ. Андрей Ивано-
вичъ, въ туфляхъ и въ жилеткѣ,—всклоченный, угрюмый,-т-
пересѣлъ къ столу.
— Сходи, купи водки пеперментовой,—отрывисто сказалъ
опъ.—Выпить охота.
— Андрюша, вѣдь опять у тебя жаръ будетъ, какъ вчера,—
просительно возразила Александра Михайловна.
У Андрея Ивановича загорѣлись глаза.
— Это ты мнѣ намекаешь, что я на твой счетъ пыо?—
спросилъ онъ, стиснувъ зубы.—Дрянь ты паршивая!—закри-
чалъ онъ и яростно затопалъ ногами.—Никогда мнѣ водка
по вредить, она мокроту разбиваетъ! Ты мнѣ хочешь дока-
зать, что я отъ тебя завишу... По надо мнѣ твоей водки,
убирайся къ чорту!
— Мнѣ не жалко, Андрюша, я пойду.
— Не нужно мнѣ твоей водки, понимаешь ты?.. Гадина!
— 137 —
Ничего отъ тебя я но стану принимать! Съ голоду подохну,
а отъ тебя корки хлѣба не приму!
Онъ, задыхаясь, пошелъ къ кровати и легъ. Александра
Михайловна тихонько одѣлась, ушла и принесла пеперменто-
вой водки.
Андрей Ивановичъ лежалъ па постели и глядѣлъ горящими
глазами въ потолокъ. Александра Михайловна сказала:
— Готово, Андрюша! Иди!
— Я тебѣ сказалъ, что мнѣ не нужно твоей водки!—съ
ненавистью отвѣтилъ Андрей Ивановичъ.—Поняла ты это
или нѣтъ?
Онъ быстро всталъ съ постели, одѣлся и вышелъ вопъ.
У него спиралось дыханіе отъ злобы и бѣшенства: ему,
Андрею Ивановичу, какъ нищему, приходится ждать милости
отъ Александры Михайловны! Захотѣлось чего,—покланяйся
раньше, попроси, а она еще подумаетъ, дать ли. Какъ же,
теперь она зарабатываетъ деньги, ей и власть и все... До
чего ему пришлось дожить! И до чего вообще онъ опустился,
въ какой норѣ живетъ, какъ плохо одѣтъ,—настоящій ночлеж-
никъ! А Ляховъ, виновникъ всего этого, счастливъ п веселъ,
и товарищи всѣ счастливы, и никому до него пѣть дѣла.
Андрей Ивановичъ остановился па дамбѣ Тучкова моста.
Куда итти? Итти было не къ кому... Единственнымъ чело-
вѣкомъ, въ привязанности котораго онъ не сомнѣвался, былъ
чухонецъ Лестманъ, но Андрей Ивановичъ не могъ безъ раз-
драженія думать о немъ. Лестманъ за это время нѣсколько
разъ провѣдывалъ Андрея Ивановича. Придетъ, сядетъ—и
молчитъ, и нелѣпо вздыхаетъ, а уходя, предлагаетъ Андрею
Ивановичу взаймы денегъ. Болванъ! Очень ему нужны его
деньги!.. Вечерѣло; алыя пятна зари па западѣ тускнѣли; по
набережной въ синеватой дымкѣ засвѣтилась цѣпь огоньковъ.
Андрей Ивановичъ стоялъ, закусивъ губы, и мрачно смотрѣлъ
па огоньки. Вдругъ онъ вспомнилъ о Барсуковѣ. Не поѣхать
ли къ нему? Андрей Ивановичъ пренебрежительно усмѣхнулся,
воротился къ разъѣзду и сѣлъ въ проходившую конку.
Барсуковъ со’ всѣми его взглядами казался теперь Андрею
Ивановичу удивительно наивнымъ и неумнымъ, ѣхалъ онъ къ
нему вовсе не для того, чтобъ отвести душу,—пѣть, ему хотѣ-
лось высказать Барсукову въ лицо, что опъ—робенокъ и тѣ-
шится собственными фантазіями, что жизнь жестока и без-
смыслена, а люди злы п подлы, и вѣрить ни во что нельзя.
Съ ироническою улыбкою опъ мысленно обращался къ Бар-
сукову:
«Вы желаете знать, отчего происходитъ различное электрп-
— 138 —
честно, и чтб такое чувствительная литература? Все это со-
вершенно излишне, и никакой отъ этого не будетъ пользы».
Поѣздъ пригородной дороги, колыхаясь, мчался но тракту.
Безлюдныя по буднямъ улицы кипѣли пьяною, праздничною
жизнью; надъ трактомъ стоялъ гулъ отъ пѣсенъ, криковъ и
ругательствъ. Здоровенный ломовой извозчикъ, пьяный, какъ
стелька, хватался руками за чугунную ограду церкви и оралъ
во всю глотку: «Го-о-оо!!. Ку-ку!!. Ку-ку!!.» Необъятный го-
лосъ раскатывался по тракту и отдавался за Невою.
— Ванька, зачѣмъ заборъ ломаешь?—зычно крикнулъ кто-
то съ имперіала.
— Пятиалтынный пропилъ?—спросилъ другой.
— Го-го-го-гоо!..—откликнулся ломовикъ, мощно потрясая
ограду.—Ку-ку!!. Ку-ку!!.—снова понеслось надъ трактомъ.
Но улицѣ, среди экипажей, шагали въ ногу трое фабрич-
ныхъ, а четвертый шелъ передъ ними задомъ, размахивалъ
бутылкою и съ серьезнымъ лицомъ командовалъ: «лѣвой! лѣ-
вой! лѣвой!..» У трактира гудѣла и колыхалась толпа, мель-
кали кулаки, кто-то отчаянно кричалъ: «Городово-о-ой!.. Горо-
дово-о-ой!..»
Барсуковъ занималъ отъ хозяйки довольно большую ком-
нату вмѣстѣ съ товарищемъ. Андрей Ивановичъ засталъ обо-
ихъ дома,—они сидѣли за чаемъ и читали газету. Товарищъ
Барсукова, ІЦепотьѳвъ, былъ стройный парень съ энергичнымъ,
суровымъ лицомъ, съ насмѣшливой складкой въ углахъ губъ.
Барсуковъ встрѣтилъ Андрея Ивановича очень радушно.
Онъ усадилъ ого пить чай и съ участіемъ сталъ разспраши-
вать о здоровьѣ. Про его исторію съ Ляховымъ онъ слышалъ
отъ Елизаветы Алексѣевны.
— Здоровье ничего, спасибо!—съ угрюмою усмѣшкою отвѣ-
тилъ Андрей Ивановичъ.—Если до. лѣта доживу, такъ отслужу
благодарственный молебенъ... За друзой! за товарищество! Да
и за хозяина кстати... Какъ же! Вѣдь онъ мнѣ большую ми-
лость оказалъ: меня въ его мастерской избили, а онъ ничего,
пе разсердился на меня, позволилъ остаться...
Андрей Ивановичъ просидѣлъ у Барсукова часа два. Онъ
высказалъ все, чтб собирался высказать. Барсуковъ сталъ ему
возражать; въ споръ вмѣшался и Щѳпотьевъ. ІЦеиотьсвъ былъ
умнѣе и развитѣе Барсукова, говорилъ рѣзко и убѣдительно.
Но Андрей Ивановичъ не сдавался; онъ мало даже слушалъ
возраженія, а съ упорною, сосредоточенною злобою продол-
жалъ доказывать, что всѣ люди подлецы, и все ерунда.
Назадъ онъ ѣхалъ раздраженный и сердитый. Его собствен-
ные доводы убѣдили его еще сильнѣе въ правильности ого
— 139 —
теперешнихъ воззрѣній, и свѣтлый взглядъ его собесѣдниковъ
на жизнь и па будущее раздражалъ его. Какъ они не пони-
маютъ, что это ребячество, какъ могутъ они находить случай
съ нимъ не доказательнымъ! О, для самого Андрея Ивановича
случай былъ очень доказателенъ: никому ни до кого нѣтъ
дѣла, кромѣ какъ до себя... И вдругъ мысль, которою Андрей
Ивановичъ до сихъ поръ тѣшился и успокоивалъ себя, встала
передъ нимъ съ полною опредѣленностью: конечно, онъ изо-
бьетъ Ляхова въ мастерской, и онъ сдѣлаетъ это завтра же!
XIV.
Утромъ Александра Михайловна понесла корзину съ гото-
выми пачками на фабрику. Андрей Ивановичъ выслалъ Зину
въ кухню и ножомъ открылъ замбкъ комода; въ правомъ углу
ящика, подъ тряпками, онъ отыскалъ кошелекъ и изъ полутора
рублей взялъ восемьдесятъ копеекъ; потомъ Андрей Ивановичъ
захватилъ палку, которую ему подарилъ Ляховъ, и выпіелч»
изъ дому.
Онъ зашелъ въ «Сербію», сѣлъ въ уголъ къ столику и
спросилъ коньяку. Андрей Ивановичъ хорошо зналъ, какъ онъ
страшенъ во хмелю, и хотѣлъ раньше напиться. Въ трактирѣ
посѣтителей было мало; стекольщикъ вставлялъ стекло въ раз-
битой стеклянной двери, буфетчикъ сидѣлъ у выручки и
пилъ чай.
Андрей Ивановичъ выпилъ одну рюмку, сейчасъ же за нею
другую, и закусилъ мятной лепешечкой. Въ головѣ слегка за-
шумѣло. Онъ выпилъ третью рюмку. Лицо блѣднѣло, въ головѣ
становилось все туманнѣе. Глядя горящими глазами въ окно,
онъ лихорадочно курилъ папиросу за папиросой и вспоминалъ
о томъ испугѣ, какой охватилъ Ляхова при его угрозѣ. Вы-
пилъ еще двѣ рюмки. Дикое, изступленное бѣшенство росло
въ номъ, вздымалось и охватывало душу. Въ этомъ было
что-то захватывающе-радостное. Горькое сознаніе безпомощ-
ности и одиночества исчезло; Андрей Ивановичъ чувствовалъ
въ себѣ силу, противъ которой ничто не устоитъ и которой
не нужна ничья помощь.
Онъ не помнилъ, какъ допилъ бутылку, какъ прошелъ
улицу. Въ конторѣ хозяинъ разговаривалъ съ двумя заказ-
чиками. Андрей Ивановичъ сорвалъ съ себя въ коридорѣ
пальто, бросилъ его на подоконникъ и, съ палкою въ рукахъ,
вошелъ въ мастерскую.
Ляховъ сидѣлъ у своего верстака, лицомъ къ окну, и, на-
клонившись, рѣзалъ на подушечкѣ золото. Среди ходившихъ
— 140 —
людей, среди двигавшихся машинъ и дрожавшихъ передаточ-
ныхъ ремней Андрей Ивановичъ видѣлъ только наклоненную
вихрастую голову Ляхова и его мускулистый затылокъ надъ
синею блузою. Сжимая въ рукѣ палку, опъ подбѣжалъ къ
Ляхову.
— ІІолучай должокъ! — крикнулъ Андрей Ивановичъ и съ
размаху ударилъ Ляхова по головѣ.
Ляховъ втянулъ голову въ плечи, въ гнѣвѣ вскочилъ п
обернулся. Андрей Ивановичъ, съ всклоченною головою, ст>
горящими на исхудаломъ лицѣ глазами, кинулся на него съ
палкою. Ляховъ поблѣднѣлъ и отшатнулся.
— Карау-у-улъ!!—вдругъ заоралъ онъ па всю мастерскую,
еще глубже втянулъ голову въ плечи п бросился бѣжать.
Тупой, животный ужасъ охватилъ его, — ужасъ, при кото-
ромъ перестаютъ разсуждать. Сталкивая всѣхъ локтями съ
дороги, Ляховъ стрѣлою пробѣжалъ длинную мастерскую, вы-
скочилъ на площадку и помчался по крутой каменной лѣст-
* ницѣ наверхъ, въ брошюровочное отдѣленіе. Андрей Ивано-
вичъ, задыхаясь, бѣжалъ за нимъ.
— Караулъ!.. Караулъ!..—коротко выкрикивалъ Ляховъ па
бѣгу.
Они побѣжали между верстаками, задѣвая за пачки листовъ.
Листы дождемъ сыпались на землю, дѣвушки-фальцовщицы въ
испугѣ и удивленіи кидались въ стороны.
Ляховъ влетѣлъ въ комнату мастера, съ ужасомъ слыша,
что Андрей Ивановичъ не отстаетъ. Другого выхода изъ
комнаты по было. Ляховъ въ отчаяніи повернулся и вдругъ
быстро бросился навстрѣчу Андрею Ивановичу. Они столкну-
лись на порогѣ, Андрей Ивановичъ полетѣлъ навзничь. Въ
томъ же тупомъ, неразсуждающемъ ужасѣ Ляховъ кинулся на
него, вцѣпился рукою въ горло и, схвативъ въ кулакъ валя-
вшійся на полу костяной фальцбѳйпъ, сталъ наносить Андрею
Ивановичу удары по головѣ. Съ третьяго же удара костяжка
сломалась, но обезумѣвшій отъ страха Ляховъ ничего не за-
мѣчалъ и продолжалъ наносить удары обломкомъ.
— Это что такое?!—раздался громовый голосъ хозяина.
Ляховъ очнулся и поднялся на ноги, блѣдный и дрожащій.
Андрей Ивановичъ сидѣлъ, свѣсивъ окровавленную голову,
ерзалъ руками по полу и старался вскочить.
— Опять скандалы тутъ поднимать?! — въ бѣшенствѣ кри-
чалъ хозяинъ.
Ляховъ бросилъ ксстяжку и, ругаясь, пошелъ внизъ.
— Нѣтъ, брать,,, погоди!—хрипѣлъ Андрей Ивановичъ.
Опъ поднялся па ноги и, шатаясь, побѣжалъ вслѣдъ за Ляховымъ.
— 141 —
— Удержать его, чего смотрите? — крикнулъ хозяинъ бро-
піюраптамъ. — Въ участокъ захотѣлось тебѣ, скандалистъ ты
этакій?
Андрей Ивановичъ остановился.
— Въ участокъ?!—заревѣлъ онъ и устремился па Сѳмида-
лова.—Сукинъ ты сынъ, эскулапъ!..
Брошюранты схватили Андрея Ивановича.
Товарищи - подмастерья упросили хозяина пе отправлять
Андрея Ивановича въ участокъ. Онъ плюнулъ и позволилъ
имъ убрать его, куда угодно.
Андрея Ивановича, пьянаго и залитаго кровью, свезли
домой. Опъ ругался и старался вырваться отъ сопровожда-
вшихъ его Ермолаева и Генрихсена. Его привезли и уложили
въ постель, но Андрей Ивановичъ ііе унимался.
— Вы меня пустите пли нѣтъ?—яростно кричалъ опъ,
сверкая глазами.—Всѣхъ васъ, мерзавцевъ, въ одной помой-
ной ямѣ надо утопить,—фараоны вы, мазурики, арапы!.. По-
дать мпѣ сюда Семидалова, — я ему покажу! Това-арищи...
Вы рабы, вы невольники противъ моихъ мнѣній... Тьфу-у!!
Плачущая Александра Михайловна повязала его окрова-
вленную голову полотенцемъ, по Андрей Ивановичъ тотчасъ
же сорвалъ повязку. Опъ бушевалъ долго; по понемногу сталъ
ослабѣвать. Наконецъ, уткнувшись залитымъ кровью лицомъ
въ подушку, примолкъ и вскорѣ заснулъ.
Андрей Ивановичъ проснулся къ вечеру. Опъ хотѣлъ под-
няться п пе могъ: какъ будто его тѣло стало для него чу-
жимъ и онъ потерялъ власть надъ нимъ. Александра Михай-
ловна, взглянувъ на Андрея Ивановича, ахнула: сто худое,
съ ввалившимися щеками лицо было теперь толсто и кругло,
подъ глазами вздулись огромные водяные мѣшки, узкія щели
глазъ еле виднѣлись сквозь отекшее лицо; дышалъ онъ тяжело
и часто.
— Водка псперментовая осталась у тебя? — хрипло спро-
силъ Андрей Ивановичъ.
- Да.
— Дай-ка рюмочку! Да сходи, принеси соленаго огурчика.
Андрей Ивановичъ отеръ мокрымъ полотенцемъ лицо, вы-
пилъ, закусилъ соленымъ огурцомъ и молча повернулся къ
стѣнѣ.
Всю ночь Андрей Ивановичъ не спалъ. Онъ лежалъ и ду-
малъ. Ему вспоминалась, какъ сквозь туманъ, схватка съ
Ляховымъ, и Андрей Ивановичъ не могъ простить себѣ своей
глупости: Ляховъ силенъ, какъ быкъ, опъ одною рукою мо-
жетъ справиться съ нимъ; слѣдовало дѣйствовать совсѣмъ
— 142 —
иначе,—просто, подойти къ Ляхову и всадить ему въ животъ
шерфовальный ножъ. Время еще не ушло. Андрей Ивановичъ
такъ и рѣшилъ поступить. Вспомнилъ онъ безмѣрный ужасъ,
въ какомъ Ляховъ побѣжалъ отъ него, — и сладкая радость
наполнила душу. О, не даромъ Ляховъ боится его,—еіцо бу-
детъ дѣло.
По въ теперешнемъ состояніи Андрей Ивановичъ чувство-
валъ себя ни на что негоднымъ; при малѣйшемъ движеніи
начинала кружиться голова, руки и ноги были словно набиты
ватой, сердце билось въ груди такъ рѣзко, что тяжело было
дышать. Не слѣдуетъ спѣшить; нужно сначала получше
взяться за лѣченіе и подправить себя, чтобъ итти навѣрняка.
На утро Андрей Ивановичъ объявилъ Александрѣ Михай-
ловнѣ, что опъ рѣшилъ лечь въ больницу и лѣчиться, какъ
слѣдуетъ.
XV.
Вылъ десятый часъ утра. Дулъ холодный, сырой вѣтеръ,
тающій снѣгъ съ шорохомъ падалъ на землю. Пріемный по-
кой ѣі-ской больницы былъ биткомъ набитъ больными. Мок-
рые и иззябшіе, они сидѣли на скамейкахъ, стояли у стѣнъ;
въ большомъ каминѣ пылалъ огонь, но было холодно отъ по-
стоянно отворявшихся дверей. Служители въ бѣлыхъ хала-
тахъ подходили къ вновь прибывшимъ больнымъ и совали
имъ подъ мышки градусники.
Александра Михайловна ввела подъ руку Андрея Ивановича;
па скамейкѣ у окна только-что освободилось мѣсто. Андрей
Ивановичъ сѣлъ, Александра Михайловна осталась стоять.
Андрей Ивановичъ былъ въ торжественномъ и рѣшительномъ
настроеніи; онъ былъ готовъ на все, чтобъ только попра-
виться; такъ онъ собирался сказать и доктору: «лѣчите меня,
какъ хотите, чтб угодно дѣлайте со мной, я все исполню, —
только поставьте на ноги!»
Рядомъ съ Андреемъ Ивановичемъ сидѣлъ блѣдный, осуну-
вшійся старикъ въ рваномъ полушубкѣ. Дальніе полулежалъ,
облокотившись о ручку скамейки, мальчикъ лѣтъ двѣнадцати,
съ лихорадочно-горящими, умными и печальными глазами; онъ
былъ въ пеньковыхъ опоркахъ и онучахъ, замотанныхъ бе-
чевками, въ рваной и грязной кацавейкѣ. Возлѣ него стояла
женщина среднихъ лѣтъ съ бойкимъ, чернобровымъ лицомъ.
— Твой паренекъ?—обратился къ ней старикъ.
— Нѣтъ, такъ, изъ жалости привезла его, — быстро отвѣ-
тила женщина, видимо не любившая молчать.—Иду по при-
— 143 —
піпсхту, вижу,—сидитъ мальчонка на тумбѣ и плачетъ. «Чего
ты?» Тряпичникъ онъ, третій день болѣетъ; сталъ хозяину го-
ворить, тотъ его за волосья оттаскалъ и выгналъ на работу.
А гдѣ ему работать? Итти силъ нѣту! Сидитъ и плачетъ; а
па волѣ-то сиверко, снѣгъ идетъ, совсѣмъ закоченѣлъ... Чтб жъ
ему, пропадать, что ли?
Старикъ участливо спросилъ мальчика:
— Давно ли изъ деревни?
— Второй годъ,—сипло отвѣтилъ мальчикъ.
— Матка, чай, въ деревнѣ есть?
— Есть.
Старикъ вздохнулъ.
— Въ другое бы мастерство нужно тебѣ! Въ тряпичникахъ
чему хорошему научишься... Платитъ тебѣ чтб хозяинъ?
— Пятнадцать рублей въ годъ.
Изъ пріемной вынесли иа носилкахъ больного съ повязан-
ной головой. Служитель крикнулъ:
— Ѳедоръ Гавриловъ! Къ доктору!
Женщина засуетилась и пошла съ мальчикомъ въ пріемную.
Наружныя двери то и дѣло хлопали. Входили новые больные.
Старикъ чесалъ подъ полушубкомъ грудь н вздыхалъ.
— И малому плохо и старому плохо,—сказалъ онъ, обра-
щаясь къ Александрѣ Михайловнѣ.—Не дай Богъ болѣть ра-
бочему человѣку!
Александра Михайловна поглядѣла па его корявыя, трясу-
щіяся руки.
— А ты чтб работаешь?
— Я-то? Да вотъ здоровъ былъ, дрова пилилъ въ Смольный
институтъ... А теперь какая работа? Нѣту силъ, ослабъ. Отъ
ѣды совсѣмъ отбило. Два раза въ день укушу хлѣбца, и
ладно. Главное дѣло—ослабъ.
Докторъ въ золотыхъ очкахъ и бѣломъ халатѣ, съ серди-
тымъ лицомъ, прошелъ изъ пріемной къ телефону.
— Тррррр!..—зазвенѣлъ звонокъ телефона.—Александров-
ская больница?—спросилъ докторъ въ телефонъ.—Коллега, но
можете ли вы принять къ себѣ мальчика двѣнадцати лѣтъ съ
неопредѣленною формою тифа? У насъ совершенно нѣть
мѣстъ.
Докторъ замолчалъ, слушая отвѣтъ.
— Пожалуйста, коллега, я васъ прошу!—проговорилъ опъ
раздраженно.—Ребенку рѣшительно некуда дѣться, приходится
выбрасывать на улицу. Можетъ-быть, какъ-нибудь отыщете
мѣстечко!
Оиъ замолчалъ, слушая.
— 144 —
— Трр!.. Трр!..—сердито зазвякалъ телефонъ, требуя разъ-
единенія. Докторъ воротился въ пріемную. Черезъ минуту изъ
нея вышла женщина съ мальчикомъ. Она кричала:
— Куда я его дѣну? Извините, пожалуйста, такихъ прави-
ленъ нѣту! Боленъ человѣкъ,—вы его обязаны принять.
— Ты, матушка, по шуми!—строго сказалъ служитель.
— Какъ же мнѣ но шумѣть, когда вы сурьезно поступаете!
Куда я съ нимъ теперь? И такъ послѣдній двугривенный на
извозчика отдала.
— Въ другую больницу обратись.
— Ну ужъ спасибо! Есть мнѣ время! Дѣлайте съ нпмъ,
чтб хотите!
И она быстро направилась къ дверямъ. Служители броси-
лись за нею и удержали.
— Нѣтъ, матушка, погоди!.. Бери-ка мальчишку!
Женщина плакала, ругалась, грозила градоначальникомъ,
по въ копцѣ концовъ пришлось смириться. Мальчикъ стоялъ и
безучастно глядѣлъ на бушевавшую за окнами мокрую вьюгу.
— У-у, постылый! Связалась на свою погибель!
Женщина сердито взяла его за руку п вышла вонъ.
Старикъ, сосѣдъ Андрея Ивановича, тоже воротился изъ
пріемной. Онъ растерянію подошелъ къ мѣсту, гдѣ лежалъ его
полушубокъ.
— Н-ие знаю...—произнесъ онъ и замолчалъ.
Андрей Ивановичъ мрачно спросилъ:
— Не приняли?
— Говоритъ: можешь па пріемъ ходить. А то въ другую
больницу ступай... Ужъ не знаю...
— «Въ другую больницу»!—рѣзко проговорилъ исхудалый
водопроводчикъ съ темнымъ, желтушнымъ лицомъ. — Вчера
вотъ этакъ посадили насъ въ Барачной больницѣ въ карету,
билетики дали, честь-чсстыо, повезли въ Обуховскую. А тамъ
н глядѣть не стали: вылѣзай изъ карсты, ступай, куда хо-
чешь! Нѣту мѣстовъ!.. Па Троицкій мостъ вопъ большіе мил-
ліоны находятъ денегъ, а рабочій человѣкъ издыхай па улицѣ,
какъ собака! На больницы денегъ нѣтъ у нихъ!
Старикъ задумчиво стоялъ, поводилъ головою и вопроси-
тельно глядѣлъ на свой полушубокъ.
— Главное дѣло—ослабъ, силъ пѣтути. Съ квартиры гонютъ.
Онъ вздохнулъ, надѣлъ полушубокъ п вышелъ вонъ.
А новые больные все прибывали. Заразныхъ сортировали
и давали имъ отказные билетики въ соотвѣтственныя боль-
ницы, очень тяжелыхъ, умиравшихъ принимали, а всѣмъ
остальнымъ отказывали.
— 145 —
Позвали наконецъ Андрея Ивановича. Докторъ, съ уста-
лымъ и раздраженнымъ лицомъ, измученный безсмысленностью
своей работы, выстукалъ его, выслушалъ и взялся за пульсъ.
Андрей Ивановичъ смотрѣлъ на доктора, готовый къ бою: онъ
заставитъ себя принять,—опъ по женщина и не мужикъ, и
знаетъ свои права. Больничный сборъ взыскиваютъ каждый
годъ, а боленъ сталъ,—лѣчись, гдѣ хочешь?
Докторъ долго щупалъ пульсъ Андрея Ивановича и въ ко-
лебаніи глядѣлъ въ окно. Пульсъ былъ очень малый и частый.
Такіе больные съ водянкою опасны: откажешь, а опъ, по до-
ѣхавъ до дому, умретъ па извозчикѣ; газеты поднимутъ шумъ,
и могутъ выйти непріятности. Больница была переполнена,
кровати стояли даже въ коридорахъ, но волей-неволей прихо-
дилось принять Андрея Ивановича. Докторъ написалъ листокъ,
п Андрея Ивановича вывели.
— ІІс приняли?—упавшимъ голосомъ спросила Александра
Михайловна.
Андрей Ивановичъ съ гордостью отвѣтилъ:
— Приняли!
Окружавшіе съ завистью покосились па него.
Андрея Ивановича отвели въ ванную, а оттуда въ палату.
Большая палата была густо заставлена кроватями, и на
всѣхъ лежали больные. Только одна, па которой ночью умеръ
больной, была свободна; на нее и положили Андрея Ивано-
вича. Сестра милосердія, въ бѣломъ халатѣ и бѣлой косынкѣ,
поставила ему подъ мышку градусникъ.
Вскорѣ пришелъ на визитацію палатный докторъ. Опъ вто-
рично выстукалъ п выслушалъ Андрея Ивановича, велѣлъ
оставить его мокроту для микроскопическаго изслѣдованія п
назначилъ лѣченіе. По уходѣ доктора Андрей Ивановичъ вни-
мательно прочелъ свой скорбный листъ.
Вечеромъ Андрею Ивановичу сдѣлали ванну, п опъ почув-
ствовалъ себя немного лучше. Тяжелые больные легковѣрны:
незначительное улучшеніе въ своемъ состояніи они готовы
считать за начало выздоровленія. Андрей Ивановичъ рѣшилъ,
что недѣли черезъ двѣ-три поправится, и горько пожалѣлъ,
что не легъ въ больницу раньше.
Ночь Андрей Ивановичъ провелъ безъ спа и опять думалъ
о Ляховѣ. Ляховъ, конечно, очень скоро узнаетъ, что Андрея
Ивановича свезли въ больницу. То-то онъ обрадуется, то-то
спокойно вздохнетъ! Дескать, попалъ въ больницу, такъ ужъ
пе воротится. Только такъ ли это?.. Послѣ Пасхи Андрей
Ивановичъ выпишется изъ больницы здоровымъ и крѣпкимъ;
онъ войдетъ въ мастерскую, подойдетъ къ Ляхову: «Здрав-
Сочппепіл В. В. Вересаева. Т. П.	* ДО
— 146 —
ствуй, товарищъ!..» Ляховъ, услышавъ его голосъ, вскочптъ
съ тѣмъ же тупымъ ужасомъ, какъ и тогда, но ужъ бѣжать
ему не придется: однимъ взмахомъ Андрей Ивановичъ вса-
дитъ ему въ животъ шерфовальпый ножъ... Стиснувъ зубы,
опъ дѣлалъ подъ одѣяломъ быстрое, короткое движеніе сжа-
тымъ кулакомъ и представлялъ себѣ въ кулакѣ острый, бле-
стящій шерфовальпый ноли».
Въ палатѣ, биткомъ-набитой больными, было душно, и
стояла тяжелая вонь отъ газовъ, выдѣлявшихся у спавшихъ.
Дежурная сидѣлка дремала у окна. Дряхлый старикъ-лакей
съ отекомъ легкихъ стоналъ грубыми, протяжными стонами,
ночники тускло свѣтились, все глядѣло мрачно и уныло. По
па душѣ у Андрея Ивановича было радостно.
XVI.
Назавтра послѣ визитаціи доктора Андрей Ивановичъ взялъ
свой скорбный листъ, чтобы посмотрѣть, чтб въ него вписалъ
докторъ. Онъ прочелъ — и поблѣднѣлъ; прочелъ второй разъ,
третій... Въ листкѣ стояло: «Притупленіе топа и бронхіальное
дыханіе въ верхней долѣ лѣваго легкаго; въ обоихъ легкихъ
масса звучныхъ влажныхъ хриповъ; въ мокротѣ коховскія
палочки».
Андреи Ивановичъ сразу страшно ослабѣлъ; изнутри го-
ловы что-то со звономъ подступило къ глазамъ и ушамъ; опъ
опустилъ листокъ и закрылъ глаза. «Коховскія палочки»...
Андрей Ивановичъ прекрасно зналъ, чтб такое коховскія па-
лочки: это значитъ, что у него — чахотка; значилъ, спасенія
пѣтъ, и впереди смерть.
Принесли обѣдъ. Сидѣлка поставила Андрею Ивановичу
миску съ молочнымъ супомъ.
— Обѣдъ принесенъ, эй! — сказала опа и тронула его за
р\каьъ.
Андрей Ивановичъ нетерпѣливо повелъ головою и продол-
жалъ лежать, закрывъ глаза. Коховскія палочки... Всего два
часа назадъ Андрей Ивановичъ чувствовалъ себя въ водово-
ротѣ жизни, собирался бороться, мстить, радоваться побѣдѣ...
И вдругъ все оборвалось и ушло куда-то далеко, а передъ
глазами было одно — смерть безпощадная и неотвратимая.
Въ два часа пришла па свиданіе Александра Михайловна.
Андрей Ивановичъ равнодушію объявилъ ей, что у него ча-
хотка, и онъ скоро умретъ. Александра Михайловна широко
раскрыла глаза и быстро спросила:
— Какъ? Чтб? Докторъ сказалъ?
— 147 —
Андрей Ивановичъ усмѣхнулся.
— Чтб докторъ! Я и самъ знаю!.. У меня коховскія па-
лочки нашли, — червячковъ такихъ, отъ которыхъ бываетъ
чахотка.
Александра Михайловна заплакала. Андрей Ивановичъ
смотрѣлъ на пее, и ему стало жалко себя, и въ то же время
почему-то вспомнилось равнодушное, усталое лицо палатнаго
доктора и тотъ равнодушный видъ, съ какимъ онъ записы-
валъ въ листокъ его смертный приговоръ.
Съ каждымъ днемъ Андрей Ивановичъ чувствовалъ себя
хуже. Онъ сталъ очень молчаливъ и мраченъ. На разспросы
Александры Михайловны о здоровьѣ Андрей Ивановичъ отвѣ-
чалъ неохотно и спѣшилъ перевести разговоръ на другое.
То, чтб ему разсказывала Александра Михайловна, опъ слу-
шалъ съ плохо скрываемою скукою и раздраженіемъ. И часто
Александра Михайловна замѣчала въ его глазахъ тотъ угрю-
мый, злобный огонекъ, который появлялся у него въ по-
слѣднія недѣли при упоминаніи о Ляховѣ.
Между тѣмъ къ Ляхову Андрей Ивановичъ относился те-
перь безъ прежней злобы. Когда Ермолаевъ пришелъ его про-
вѣдать и сообщилъ, что Ляховъ проситъ позволенія посѣтить
его, то Андрей Ивановичъ только пожалъ брезгливо плечами
и отвѣтилъ, что, если хочеть, пусть приходптъ. Ляховъ при-
шелъ разъ и послѣ этого сталъ ходить каждое воскресенье.
Приходилъ опъ всегда съ кѣмъ-нибудь изъ товарищей и дер-
жался назади, сконфуженно теребя въ рукахъ шапку. Андрей
Ивановичъ, неестественно улыбаясь, разговаривалъ съ нимъ,
и обоимъ было неловко.
Не мысль объ исторіи съ Ляховымъ мучила Андрея Ива-
новича. Вся эта исторія казалась ему теперь безконечно мел-
кою и пошлою, мстить опъ больше не хотѣлъ, и Ляховъ воз-
буждалъ въ немъ только гадливое чувство. Андрей Ивано-
вичъ страдалъ гораздо сильнѣе прежняго, но страдалъ совсѣмъ
отъ другого,—отъ нахлынувшихъ па него трезвыхъ думъ.
О, эти трезвыя думы!.. Андрей Ивановичъ всегда боялся
ихъ. Холодныя, цѣпкія и безпощадныя, онѣ захватывали его
и тащили въ темные закоулки, изъ которыхъ не было вы-
хода. Думать Андрей Ивановичъ любилъ только во хмелю.
Тогда мысли текли легко и плавно, все вокругъ казалось
простымъ, радостнымъ и попятнымъ. Но теперь думъ нельзя
было утопить ни въ винѣ ни въ работѣ; а между тѣмъ эта
смерть, такъ глупо и неожиданно представшая передъ Ан-
дреемъ Ивановичемъ, поставила въ немъ все вверхъ дномъ.
10*
— 148 —
II думы ползли одна за другою, злыя и безотрадныя, и
Андрей Ивановичъ не могъ ихъ отогнать... Прожилъ онъ со-
рокъ лѣтъ и всс безсознательно ждалъ чего-то. Эта чадная,
тошнотная жизнь не могла тянуться вѣчно. Онъ ждалъ, —
вотъ явится что-то, что высоко подниметъ его надъ этою
жизнью, прійдетъ большое счастье, въ которомъ будетъ ки-
пучая жизнь, и борьба, и просторъ. А между тѣмъ всему ко-
пецъ, впереди—одна смерть, а назади — жизнь дикая и пья-
ная, въ которой настоящую радость, настоящее счастье да-
вала только водка. Какъ опъ пилъ! И какъ всѣ они пили!
Когда не хватало денегъ на водку, они пили въ мастерской
спиртный лакъ. Чтобъ уберечь лакъ, хозяинъ прибавлялъ въ
него анилиновой синьки, по они пили и съ синькою, были
готовы пить съ чѣмъ угодно. Они калѣчили и отравляли свое
тѣло, отравляли душу, и все шло къ чорту. А какъ было иначе
жить? Па что было беречь душу? Па то, чтобы ходить на народныя
гулянья, пить тамъ чай и качаться на качеляхъ? Эка радость!..
Андрею Ивановичу вспоминался Барсуковъ и та картина
смерти, о которой опъ разсказывалъ; умираетъ рабочііі и ду-
маетъ: «Для чего опъ всс время трудился, выбивался изъ
силъ, — для чего онъ жилъ? Онъ жилъ, а жизни по видѣлъ...
Какая же была цѣль его существованія?»
И опъ тоже, Андрей Ивановичъ, — онъ жилъ, а жизни не
видѣлъ. А между тЕмъ ему казалось, опъ способенъ былъ бы
жить,—жить широкою, сильною жизнью, полною смысла и ра-
дости; казалось, что для этого у него были и силы душевныя
и огонь. П ему страстно хотѣлось увидѣть Барсукова или
ІЦепотьева, поговорить съ ними долго и серьезно, обсудить
все «до самыхъ основныхъ мотивовъ». Но Щепотьевъ сидѣлъ
въ тюрьмѣ, Барсуковъ былъ высланъ изъ Петербурга.
Александра Михайловна посѣщала Андрея Ивановича каж-
дый день. Она приносила ему вина, фруктовъ, всего, чѣмъ
пытался Андрей Ивановичъ разжечь свой пропавшій аппетитъ.
Занятый своими мыслями, Андрей Ивановичъ не задавался
вопросомъ, какъ она все это достаетъ. Онъ привередничалъ,
сердился, требовалъ до того, то другого. Но однажды, когда
Александра Михайловна, входя въ палату, остановилась у две-
рей и вступила въ разговоръ съ сестрою милосердія, Андрей
Ивановичъ, глядя издали на жену, былъ пораженъ, до чего
она похудѣла и осунулась.
— Ты все еще на фабрикѣ работаешь?—спросилъ Андрей
Ивановичъ, когда опа поставила ему на столъ бутылку елисеев-
скаго лафита. И горячая нѣжность шевельнулась въ его душѣ.
— 149 —
— Пока па фабрикѣ, — устало отвѣтила Александра Ми-
хайловна.—Ужъ не знаю, нужно будетъ чего другого поискать.
Работаешь, а всс безъ толку... Семидаловъ къ себѣ зоветъ,
въ фальцовщицы. Говоритъ, всегда дастъ мнѣ мѣсто за то,
что ты у него въ работѣ потерялъ здоровье. Научиться можно
въ два мѣсяца фальцевать; все-таки больше заработаешь,
чѣмъ па пачкахъ.
Андрей Ивановичъ ужаснулся. Условія жизни и работы
фальцовщицъ были ему слишкомъ хорошо извѣстны. Всо
остальное свиданіе онъ былъ молчаливъ и задумчивъ.
Когда Александра Михайловна пришла на слѣдующій день,
Андрей Ивановичъ долго молчалъ, не въ силахъ заговорить
отъ охватившаго его волненія. Наконецъ сказалъ:
— Знаешь, Шурочка... Я всю ночь про тебя думалъ... Я
много съ тобою поступалъ неправильно... Какъ я тебѣ теперь
помогу? Я но знаю, чтб тебѣ дѣлать. Только одинъ мой
завѣтъ тебѣ,—не поступай къ намъ въ мастерскую: тамъ ги-
бель для женщины...
— Чтб же дѣлать?
Андрей Ивановичъ въ тоскѣ потеръ руки.
— Чтб? Я не знаю...
Въ копцѣ апрѣля Андрей Ивановичъ умеръ. Хоронили его
на Смоленскомъ кладбищѣ. Было воскресенье. Большинство
товарищей присутствовало на похоронахъ, въ ихъ числѣ Ля-
ховъ. Они на рукахъ донесли гробъ Андрея Ивановича до мо-
гилы. Тутъ же, па свѣже-иасыпапной могилѣ, Александра Михай-
ловна поставила четверть водки, п справлены были поминки.
Похоронили Андрея Ивановича на самомъ концѣ кладбища,
въ одномъ изъ послѣднихъ разрядовъ. Былъ хмурый весенній
день. Въ колеяхъ дорогъ стояла вода, по откосамъ бѣлѣлъ
хрящеватый снѣгъ, покрытый грязнымъ налетомъ; деревья
были голы, мертвая буро-желтая трава покрывала склоны мо-
гилъ, въ проходахъ гнили прошлогодніе листья.1
Но не смертью и не уныніемъ дышала природа. Отъ земли
шелъ теплый, мягкій, живой запахъ. Сквозь гніющіе,коричне-
вые листья пробивались ярко-зеленыя стрѣлки, почки на де-
ревьяхъ наливались. Въ чащѣ весело стрекотали дрозды и во-
робьи. Вездѣ кругомъ все двигалось, шуршало, и тихій воз-
духъ былъ полонъ этимъ смутнымъ шорохомъ пробуждавшейся
молодой, бодрой жизни.
1899.
— 150 —
II.
Конецъ Александры Михайлозны.
(Честнымъ путемъ).
I.
Александра Михайловна кончила фальцовать листы «Пе-
тербургскаго Вѣстника». Она сровняла съ боковъ стоику
сфальцованныхъ листовъ и устало облокотилась объ нее.
За сосѣднимъ верстакомъ Грунька Полякова, крупная дѣ-
вушка съ пунцовыми губами и низкимъ лбомъ, шила дефект-
ныя книги. Она, не торопясь, шила и посвистывала сквозь
зубы, какъ будто пе работала, а только старалась чѣмъ-ни-
будь убпть время: за шитье дефектныхъ книгъ платятъ во
сдѣльно, а поденно. Александра Михайловна искоса слѣдила
за Поляковой.
— Чтб это, какая вамъ всегда легкая работа!—пе вытер-
пѣла опа.
Полякова медленно повернула голову и небрежно оглядѣла
Александру Михайловну.
— Я больная, у меня ревматизмъ въ рукахъ.
— Больпая... — Александра Михаиловна помолчала. — Вы,
можетъ-быть, больная, зато вы есть одна. А у другихъ, мо-
жетъ, ребенокъ есть, его надо поить-кормить.
— Какъ кому судьба.
— И вовсе судьба тутъ ни при чемъ. Дѣло тутъ отъ ма-
стера зависитъ, а не отъ судьбы.
— Отъ мастера? Чтб-о вы?.. Отъ какого-такого мастера?
Полякова нарочно повысила голосъ. Мимо какъ разъ прохо-
дилъ мастеръ Василій Матвѣевъ. Онъ услышалъ вопросъ По-
ляковой и внимательно покосился на нихъ. Александра Ми-
хайловна поспѣшно отошла прочь.
На круглыхъ часахъ надъ дверью мастерской пробило че-
тыре. У бокового окна работала за верстакомъ пріятельница
Александры Михайловны, Таня Капитанова. Солнце свѣтило
въ окно, Таня непрерывно наклонялась и выпрямлялась. Когда
опа наклонялась, ея галона съ пушистыми золотыми волосами
попадала въ полосу свѣта и какъ будто вся вспыхивала сія-
ніемъ.
Александра Михайловна подошла и сказала:
— Пора чай нить.
— Сейчасъ кончу!—торопливо отвѣтила Таня.
— 151 —
Устало понурившись, Александра Михайловна съ удоволь-
ствіемъ и завистью смотрѣла па ея работу. Таня была луч-
шею работницею мастерской. Захвативъ со стопки большой
печатный листъ, она сгибала его на папкѣ, съ неуловимою
быстротою взглянувъ на номера, п проводила по сгибу ко-
стяшкою. Листъ какъ будто самъ собою сгибался, какъ только
сго касались тонкіе пальцы Тапи. При второмъ сгибѣ мель-
калъ столбецъ цифръ, при третьемъ—какая-то картинка, сло-
женный листъ летѣлъ влѣво, а въ это время со стопки уже
скользилъ на папку новый.
Таня сбросила съ папки послѣдній сфальцованный листъ.
— Ну, пойдемте!
— Счастливая ты, Таня!—вздохнула Александра Михай-
ловна.
Въ работѣ наступилъ перерывъ. Дѣвушки сидѣли кучками
по четыре-цять человѣкъ и пили чай. Въ раскрытыя окна
несло жаромъ іюньскаго дня, запахомъ известки и масляной
краски.
Александра Михайловна и Таня пили чай вмѣстѣ съ двумя
другими работницами,—вдовою переплетнаго подмастерья Фо-
кіпюю и блѣдною пожилою дѣвушкою Дарьей Петровною.
Александра Михайловна, сгорбившись, сидѣла на табуреткѣ,
испытывая пріятное, ощущеніе отдыха. Опа ужъ третій мѣсяцъ
работала въ мастерской, но все еще при каждомъ перерывѣ
ей хотѣлось отдыхать долго-долго, безъ конца.
— Чтб за исторія такая! — задумчиво сказала она.—Все
мнѣ Васька Матвѣевъ трудную работу даетъ. Напоила сго
кофеемъ, угостила,—думала, легче станетъ. Недѣлю давалъ
шитье въ прорѣзку, фальцовку на уголь, а потомъ опять все
пошло по-старому.
Фокина усмѣхнулась.
— А вы какъ же думали? Вы думали, угостили разъ, и го-
тово дѣло! У него положеніе: поставишь угощеніе,—будетъ
тебѣ хорошая работа на недѣлю.
— Вотъ такъ тйкъ!—Александра Михайловна скорбно за-
думалась.—Чтб же это такое? Четыре человѣка ихъ, масте-
ровъ. Вишневка, кофей, пирожки,—рубль шестьдесять семь
копеекъ мнѣ обошлось. Четверть фунта кофею выпили, два
фунта сахару съѣли; чтб съѣли, чтб по карманамъ себѣ на-
пихали... Неужто мало имъ?
— А вы ихъ одна, что ли, угощаете?—желчно возразила
Фокина.—Разъ-то, другой, всякая угоститъ; кому же они труд-
ную работу будутъ давать?
— Такъ вѣдь, Господи, я не о томъ, что трудная! Пускай
— 152 —
и трудную работу даютъ, а чтобъ только правильно дѣлали,
не обижали людей.
Таня гордо сказала:
— А я вотъ никого пи разу по угощала! II по стану уго-
щать, безъ нихъ справлюсь.
— Ля тебѣ, Танечка, вотъ чтб скажу,—медленно произ-
несла Дарья Петровна: — не гордися! Погордишься, милая,
погордишься, а потомъ пожалѣешь. Разореніе тебѣ какое,
что ли, мастера уважить? Л сила у него большая.
— Какъ жо это мнѣ быть теперь?—въ печальномъ недо-
умѣніи спросила Александра Михайловна:—девять-десять ру-
блей зарабатываешь въ мѣсяцъ, чтб же это? Развѣ па такія
деньги проживешь съ ребенкомъ?
— Вы вотъ чтб: попросите себѣ у Василія Матвѣева при-
клейку,—посовѣтовала Дарья Петровна.—Вы ужъ третій мѣ-
сяцъ работаете, вамъ давно пора приклейку давать. Л это ра-
бота выгодная. Вопъ-онъ Ѳедька идетъ, можетъ, опъ знаетъ;
спросите, есть ли сейчасъ приклейка.
У Дарьи Петровны было смиренное, желто-блѣдное лицо,
и спа съ ненужною угодливостью заглядывала въ глаза тому,
съ кѣмъ говорила.
Александра Михайловна остановила проходившаго броиио-
ранта п ласково спросила:
— По знаешь, Оедя, есть сейчасъ у мастера приклейка?
— Сколько угодно! «Русская поэзія», съ портретами. Де-
сять тысячъ экземпляровъ.
Въ дверь заглянулъ изъ коридора переплетный подмастерье
Ляховъ. Омъ быстро вошелъ въ комнату, схватилъ Ѳедьку за
плечо и грозно спросилъ:
— Тебѣ чего тутъ нужно?
— Чего... А вамъ чего?—съ недоумѣніемъ пробормоталъ
Ѳедька.
Ляховъ поднесь къ его носу свой крѣпкій кулакъ.
— Я тебѣ, негодяй, всѣ зубы твои повыбью!.. Пошелъ
прочь, не смѣть съ Александрой Михайловной разговаривать!!
— Эге!—Ѳедька весело усмѣхнулся и, поднявъ брови, съ
любопытствомъ метнулъ взглядъ на Александру Михайловну.
— Господи, что же это такое!—воскликнула Александра
Михайловна.—Василій Васильевичъ, вы съ ума сошли, что ли?
— Я никакому мужчинѣ не позволю говорить съ Алексан-
дрой Михайловной! Еще разъ увижу тебя,—изувѣчу!—крикнулъ
Ляховъ и свирѣпо выкатилъ глаза.
— Да чтб же это, Господи! Василій Васильевичъ, я къ хо-
зяину пойду! Какъ вы смѣете меня позорить?
— 153 —
— Такъ вотъ, ііомтііі!
Ляховъ сіцо разъ выразительно потрясъ кулакомъ передъ
посолъ пятившагося Ѳедьки и, ио глядя на Александру Ми-
хайловну, вышелъ.
Улыбающійся Ѳедька въ юмористическомъ ужасѣ продол-
жалъ пятиться къ верстакамъ.
Александра Михайловна сидѣла красная и сконфуженная.
— Ну чтб же это такое, скажите, пожалуйста! Вотъ ужъ
второй мѣсяцъ пе даетъ мпѣ покою. Пристаетъ вездѣ, позо-
рить, просто проходу никакого нѣту!.. И чего онъ ко мнѣ
привязался!
— Вездѣ только про васъ и говоритъ, такой безстыдникъ!—
сочувственно-негодующе сказала Дарья Петровна.—Влюбленъ,
говорить, не могу жить безъ пся... Это женатый-то человѣкъ!
Такой стыдъ!
— Намедни пришелъ къ вамъ, — усмѣхнулась Фокина:—
разсказываетъ про свою любовь, плачетъ,—спьяну, конечно.
Если, говоритъ, Александра Михайловна меня не удовлетво-
ритъ, я, говоритъ, какъ только листья осыпятся, повѣшусь
въ Петровскомъ паркѣ. «Чего же,—я говорю,—ждать? Это и
теперь можно».—«Нѣтъ, говоритъ, когда листья осыпятся».
— А еще быль другъ покойнику Андрею Ивановичу!—уко-
ризненно вздохнула Александра Михайловна, и чуть замѣтная
самодовольная улыбка пробѣжала по ея губамъ.
Дѣвушки кончали пить чай и принимались за работу. Въ
огромной живой машинѣ начинали шевелиться ея части, и
вскорѣ опа пошла въ ходъ быстрымъ, ровнымъ темпомъ.
Александра Михайловна вошла въ комнату мастера. Василій
Матвѣевъ, высокій, грузный мужчина съ мясистымъ лицомъ,
наклонясь надъ верстакомъ, накалывалъ листы. Опъ оглядѣлъ
Александру Михайловну своими косящими глазами и молча
продолжалъ работать.
Александра Михайловна сказала:
— Василій Матвѣевъ! Я работу кончила, дай мнѣ приклейку!
Мастеръ продолжалъ молча накалывать.
— Василій Матвѣевъ!
— Да подожди ты, видишь, запять я!—грубо огрызнулся онъ.
Александра Михайловна, стиснувъ зубы, смотрѣла на его
красное, потное лицо. Три недѣли назадъ Василій Матвѣевъ
ущипнулъ ее въ руку около плеча, и она сурово оттолкнула
его. «Ишь, недотрога какая выискалась!»—ядовито замѣтилъ
онъ и съ тѣхъ поръ сталъ во всемъ тѣснить ее. Только ту
недѣлю, когда Александра Михайловна напоила его кофеемъ*
онъ былъ немножко ласковѣе.
— 154 —
Василій Матвѣевъ, не спѣша, продолжалъ работать. Але-
ксандра Михайловна сердито спросила:
— Скоро, что ли? Мні; нѣть время ждать.
— Приклейку,—проворчалъ мастеръ.—Тебѣ рано приклейку,
напортишь.
— Нѣтъ, не рано. Приклейка черезъ полтора мѣсяца по-
лагается, а я ужъ третій мѣсяцъ работаю.
— Приклейку... Мастеру уваженія по доказываешь, а
тоже, приклейку ей давай... Чтб нынче съ Грунькой го-
ворила?
— Да чтб, Василій Матвѣевъ, развѣ но правду я сказала?
Однѣмъ все легкую работу даете, другимъ всс трудную. А
вѣдь жить-то всѣмъ нужно...
— Нѣту сейчасъ приклейки, ступай!—оборвалъ Василій
Матвѣевъ.
Лѣвая щека Александры Михайловны задергалась.
— Пѣтъ, есть приклейка, я знаю: «Русская поэзія»... Я къ
хозяину пойду.
Мастеръ'молчалъ. Александра Михайловна рѣшительно по-
шла къ выходу.
— Тамъ, въ углу,—буркнулъ Василій Матвѣевъ.
Она воротилась.
— Это вотъ?.. Какую картинку взять?
— Пушкина портретъ. Тысячу возьми, не больше.
— На какую страницу приклеивать?
— Да отстань ты, пожалуйста, не мѣшай!.. Пятьдесятъ
шестая страница.
Александра Михайловна вышла. Внутри у нея кипѣло отъ
злобы: десять минутъ ушло на переговоры, а опъ отлично
знаетъ, какъ дорого время при сдѣльной работѣ. Но ей было
пріятно, что она все-таки добилась своего. Александра Ми-
хайловна распустила пачку портретовъ, смазала ихъ клеемъ
и принялась за работу.
Кругомъ стоялъ непрерывный шелестъ отъ сворачиваемыхъ
листовъ. Слышно было, какъ подъ поломъ стучалъ въ пере-
плетномъ отдѣленіи газомоторъ.
— Ишь, вѣдьма-то наша, уѣзжать собирается!—сказала ря-
домъ Манька, бойкая дѣвочка лѣтъ шестнадцати.
Гавриловна, худая старуха въ грязной, отрепанной юбкѣ,
стояла у печки и съ серьезнымъ, сосредоточеннымъ лицомъ
стучала въ нее своею костяжкою.
— Стучитъ, чтобъ помело подавали! — засмѣялась другая
дѣвочка, Дунька.
— Тара-та-тамъ! Тара-та-тамъ!.. Тара-та-та-та-тамъ!
— 155 —
хрипло напѣвала полоумная Гавриловна, нелѣпо изогнувъ руки,
и кружилась около печки на одномъ мѣстѣ.
Манька спросила:
— Ты чего, тетенька, вертишься?
— Я, милая, молода была, много польку танцовала, все въ
одну сторону. Теперь раскручиваюсь... Тара-та-тамъ! Тара-
та-тамъ!..
— Чтд это за безобразіе!—сердито крикнула Фокина.—Ра-
ботать мѣшаетъ... Иди на мѣсто, слышишь ты!
— И вправду, чтб это!—сказала Александра Михайловна.—
Работать нужно, а она развлекаетъ. Вѣдь нельзя же, люди
дѣломъ заняты!
Гавриловна молча стала къ станку, поклонилась въ поясъ
стопкѣ листовъ п принялась фальцовать. Минуты двѣ она
молча работала, потомъ вдругъ повернулась къ Фокиной и
громко крикнула:
— Чортъ тебя зашиби большимъ камнемъ! Бѣлуга астра-
ханская!
Дѣвочки прыснули.
— Провались ты проваломъ, лопни твой животъ! Чтобъ къ
тебѣ ночью домовой па постель влѣзъ!
— Хо-хо-хо!—засмѣялись брошюраиты.
Брошюрантъ Егорка крикнулъ:
— Къ вей самой, братцы, онъ каждую ночь лазаеть!
Гавриловна обрушилась бранью на него. Брошюранты смѣя-
лись и изощрялись въ ругательствахъ, поддразнивая Гаври-
ловну. Па каждую ихъ сальность она отвѣчала еще большею
сальностью. Это было состязаніе, и каждая сторона старалась
превзойти другую. Дѣвочки, радуясь перерыву въ работѣ, слу-
шали и смѣялись.
Къ вечеру Александра Михайловна вклеила картины. Она
сдѣлала работу въ два часа; за тысячу приклеекъ двадцать
копеекъ,—хорошо!.. Довольная, она понесла работу къ мастеру.
Василій Матвѣевъ раскрылъ книжку, посмотрѣлъ и равно-
душію сказалъ:
— Не на то мѣсто приклеила.
Александра Михайловна испуганно глядѣла па него.
— Какъ не на то? Ты же мнѣ самъ сказалъ,—на пятьдесятъ
шестую страницу!
— Куда лицомъ вклеила, видишь? Я тебѣ говорилъ, что ты
этого еще не можешь. «Отъ Пушкина до Некрасова»,—на эту
сторону нужно было, къ заглавію.
И онъ насмѣшливо смотрѣлъ своими косящими глазами, у
которыхъ нельзя было поймать взгляда. И Александрѣ Ми-
— 156 —
хайловнѣ казалось,—онъ потому и можетъ быть такъ жестокъ,
что его душа загорожена отъ людскихъ глазъ.
— Такъ ты бы мнѣ такъ и сказалъ,—къ пятьдесятъ седьмой
страницѣ!—произнесла-она обрывающимся голосомъ.
— Ну, пу, чтб я, глупѣе тебя, что ли? Говорилъ, нельзя
тебѣ еще приклейку давать... Ступай, отклеивай. ’
Александра Михайловна, убитая, воротилась къ верстаку;
хотѣлось схватить, порвать всю работу, душили безсильныя
слезы: полъ-дпя уйдетъ теперь па то, чтобъ аккуратно отклеить
картины и снова вклеить ихъ па мѣсто.
Опа вяло взяла въ руки ножъ и принялась за отклейку.
II.
Пробило восемь часовъ, мастерскую отперли. Александра
Михайловна сунула опостылѣвшую работу подъ верстакъ и
побрела домой.
Зина, ссмилѣтняя дочь Александры Михайловны, дремала па
кровати.
— Вставай! — угрюмо сказала Александра Михайловна.—
Картошку разогрѣла?
— Разогрѣла.
— Принеси.
Зина принесла изъ кухни разогрѣтый жареный картофель,
оставшійся отъ обѣда. Придвинули столикъ къ кровати, стали
ужинать. Поѣли невкуснаго разогрѣтаго картофеля, потомъ
стали пить чай; Зинѣ Александра Михайловна намазывала на
хлѣбъ тонкій слой масла, сама 'ѣла хлѣбъ безъ масла.
— Чтб это? — сурово спросила Александра Михайловна
н взяла Зину за локоть.—Чтб это? Господи! Гдѣ это ты
порвала?
Она дернула Зину къ себѣ. Весь рукавъ ея платыща до
самаго плеча былъ разодранъ.
— Да чтб же это такое! Чтб ты, съ собаками, что ли,
грызлась?
Зина захныкала.
— Это мнѣ Васька хозяйкинъ сдѣлалъ!
— Васька хозяйкинъ? Ты тутъ балуешься, а я всю ночь
сиди, рукавъ тебѣ зашивай?
Она схватила Зину за волосы и дернула. Зина отчаянно
взвизгнула. Александра Михайловна трясла и таскала ее за
волосы, а другою рукою изо всѣхъ силъ била по платью и
съ радостью ощущала, что Зинѣ, правда, больно, что ея тѣло
вздрагиваетъ и изгибается отъ боли.
— 157 —
— Ой! ОЙ!.. Мама!.. Мама!.. Ой!..—испуганно выкрикивала
Зина.
Александра Михайловна еще разъ больно дернула со за
волосы и отпустила. Зина залилась плачемъ.
— Чтб? Будешь теперь помнить?
Въ комнату сходились жильцы. Дѣвушка-папиросница, нани-
мавшая отъ хозяйки кровать пополамъ съ Александрой Ми-
хайловной, присѣла къ столу и хлебала изъ горшечка разо-
грѣтыя щи. Жена тряпичника, худая, съ бѣгающими, горящими
глазами, разстилала на полу войлокъ для ребятъ. Старикъ-
кочегаръ сидѣлъ на своей койкѣ и маслянисто-черными руками
прикладывалъ къ слезящимся глазамъ примочку.
Александра Михайловна злорадно говорила:
— Ты думала, померъ отецъ, такъ на тебя и управы но
будетъ? Мама, дескать, добрая, она пожалѣетъ... Нѣтъ, милая,
я тебя тоже сумѣю укротить, ты у меня будешь знать! Ты
бѣгаешь, балуешься, а мама твоя съ утра до вечера работаетъ;
придетъ домой, хочется отдохнуть, а нѣтъ: сиди, платье тебѣ
чини. Вотъ порви еще разъ, сй-Богу, не стану зашивать! Ходи
голая, пускай всѣ смотрятъ. Чтб это, скажутъ, какая без-
стыдница идетъ!..
Зина ныла и ѣла хлѣбъ съ масломъ.
Поужинали скоро. Всѣ укладывались спать. Изъ сосѣднихъ
комнатъ сквозь тонкія переборки доносился говоръ, слышалось
звяканье посуды, громкая зѣвота. Папиросница раздѣлась за
занавѣскою и легла на постель къ стѣнѣ. Згіпа вытащила изъ
подъ кровати тонкій тюфячокъ, разстелила его у столика и,
свернувшись клубкомъ, заснула. Улеглись и всѣ остальные.
Александра Михайловна угрюмо придвинула лампочку и стала
зашивать разодранный рукавъ Зинина платья.
На душѣ было мрачно. Опа шила и думала, и отъ всего, о
чемъ думала, на душѣ становилось еще мрачнѣе. Шить ей было
трудно: руки одеревяпѣлп отъ работы, глаза болѣли отъ по-
стояннаго вглядыванія въ номера страницъ при фальцовкѣ;
по черному она ничего по видѣла, нитку ей вдѣла Зина. Это
въ двадцать-то шесть лѣтъ! Чтб же будетъ дальше?.. И голова
постоянно кружится, и въ сердцѣ болитъ, по утрамъ тяжелая,
мутная тошнота...
Въ ушахъ все слышался шелестъ сворачиваемыхъ листовъ
п мѣрный стукъ газомотора модъ поломъ. Мысль обраща-
лась на мастерскую, и Александрѣ Михайловнѣ представля-
лось, какъ все тамъ быстро движется, торопится, старается,
а надъ этой суетой тяжело лежитъ что-то холодно-жадное п
равнодушное, и только оно одно имѣетъ пользу отъ этой суеты;
— 158 —
а чтб отъ лея имъ всѣмъ? Стараешься, выбиваешься изъ силъ,
а должаешь все больше, живешь, какъ нищая; совѣстно пройти
мимо мелочной лавки, питаться приходится одною картошкою.
II для чего тогда вся эта работа, всѣ униженія, волненія? А
уйти некуда. II дальше впереди будетъ то же. Попала она въ
темную яму, и нѣтъ изъ нея выхода. Нѣтъ и друзей, которые
бы протянули руку.
Встало передъ Александрой Михайловной конфузливое, бѣ-
лесое лицо эстонца-слесаря Лестмана. Онъ былъ другъ покой-
наго Андрея Ивановича и первое время поддерживалъ ее
деньгами. Но три недѣли назадъ Лестманъ неожиданно сдѣ-
лалъ ей предложеніе выйти за него замужъ; Александра Ми-
хайловна отказала сразу, рѣшительно, съ неожиданною для
нея самой быстротою; какъ будто тѣло ея вдругъ возмутилось
и, но дожидаясь ума, поспѣшно отвѣтило: «нѣтъ! нѣтъ!». До
тѣхъ поръ она словно не замѣчала, что этотъ участливый,
тускло-сѣрый человѣкъ—мужчина, но, когда онъ заговорилъ о
любви, онъ вдругъ сталъ ей противно-чуждъ. Лестманъ пере-
сталъ помогать Александрѣ Михайловнѣ, но каждую недѣлю,
въ субботу или воскресенье, приходилъ къ пей и—скромный,
застѣнчивый—сидѣлъ, пилъ чай и скучно разговаривалъ. Глаза
его какъ будто закрылись, и опъ пересталъ замѣчать ея ни-
щету. И Александрѣ Михайловнѣ было странно, какъ это опа
раньше принимала отъ него деньги и не понимала, что ни съ
того пи съ сего никто не станетъ давать ихъ.
Кругомъ дышали, храпѣли и бормотали во снѣ люди. Ком-
ната медленно наполнялась удушливою, прѣлою вонью. Лам-
почка съ надтреснутымъ стекломъ тускло свѣтила па накло-
ненную голову Александры Михайловны. За послѣдніе мѣсяцы,
послѣ смерти Андрея Ивановича, она сильно похудѣла и по-
хорошѣла: исчезла распиравшая ее полнота, на дѣтски-чистый
лобъ легла дума, лицо стало одухотвореннымъ и серьезнымъ.
Опа шила, и мрачная тоска все тяжелѣе налегала на душу.
Напрасно она старалась найти что-нибудь, отъ чего бы встре-
пенулась душа и съ ожиданіемъ взглянула впередъ. На что ни
наталкивались мысли, все было черно и безнадежно... Завтра
получка. Чтб ей придется получить? Рублей пять за двѣ не-
дѣли. Видно, нѣтъ другого выхода: придется смириться передъ
мастеромъ, пойти на уступки; нужно будетъ почаще угощать
его, чтобъ давалъ работу получше... Негодяй подлый! Она со
злобою вспомнила, какъ онъ насмѣшливо смотрѣлъ на нее
своими косящими глазами, у которыхъ нельзя было поймать
взгляда. Знаетъ свою силу!.. И отъ полученной обиды снова
заныло въ душѣ.
— 159 —
Александра Михайловна стала раздѣваться. Еще сильнѣе
пахло удушливою вопью, отъ нея мутилось въ головѣ. Але-
ксандра Михайловна отвернула одѣяло, осторожно сдвинула къ
стѣнѣ вытянувшуюся логу папиросницы и легла. Она лежала
п съ тоскою чувствовала, что долго пе заснетъ. Отъ папирос-
ницы пахло селедкою и застарѣлымъ, грязнымъ потомъ; по
зудящему тѣлу ползали клопы, и въ смутной полудремотѣ Але-
ксандрѣ Михайловнѣ казалось,—кто-то тяжелый, липкій навали-
вается на нее,и давитъ грудь, и дышитъ въ ротъ спертою вовью.
III.
ІТа слѣдующій день послѣ обѣда Александра Михайловна,
въ накинутомъ на плечи большомъ платкѣ, вошла въ комнату
мастера и приперла за собою дверь. Василій Матвѣевъ, съ
холоднымъ, деревяннымъ лицомъ, молча слѣдилъ за нею.
Александра Михайловна весело и привѣтливо заговорила:
— Вотъ, Василій Матвѣевъ, у меня сегодня большой празд-
никъ, хочу тебя угостить!
Опа достала изъ-подъ платка полубутылку портвейна и за-
вернутыя въ бумагу пять кондитерскихъ пирожныхъ.
Лицо Василія Матвѣева смягчилось.
— Хорошее дѣло, хорошее дѣло! Не забываешь мастера.
Другой разъ и онъ тебѣ можетъ пригодиться.
Опъ всталъ, покосился на припертую дверь и вдругъ быстро
наклонилъ къ Александрѣ Михайловнѣ лицо съ забѣгавшими
глазами.
— Приходи нынче послѣ работы, вмѣстѣ винцо разопьемъ.
И Александра Михайловна почувствовала, какъ его жирная
рука взяла ее йодъ грудь.
— Ахъ, ты, негодяй!—Опа изо всей силы ударила его по
рукѣ.—Подлецъ ты этакій, какъ ты смѣешь?!
Василій Матвѣевъ отшатнулся.
— Чтб такое? Въ чемъ дѣло?—невинно и громко спросилъ
опъ.—Чтб тебѣ нужно?
Звенящимъ отъ слезъ голосомъ Александра Михайловна
кричала:
— Я честная жепіципа, а ты смѣешь меня за передъ
хватать?
Въ косыхъ глазахъ Матвѣева еще бѣгалъ блудливый ого-
некъ, но лицо уже было сурово и холодно.
— Ты чтб, чтб ты тутъ скандалишь?—повысилъ онъ голосъ,
наступая на Александру Михайловну.—Чтб это ты такое при-
несла мпѣ? Ступай вонъ!
— 160 —
— Негодяй! Подлецъ!—Александра Михайловна вышла изъ
комнаты.
Красная, съ блестящими глазами, опа быстро подошла къ
верстаку, спрятала бутылку и остановилась, неподвижно глядя
па свою работу.
— Чтб это у васъ тамъ было? Чего это опъ?—съ жаднымъ
любопытствомъ спрашивала Манька.
— Не твое дѣло!—рѣзко отвѣтила Александра Михайловна,
не поворачивая головы. Опа кусала губы, чтобъ сдѣлать себѣ
больно и не дать прорваться рыданіямъ.
Кругомъ стоялъ непрерывный шорохъ сворачиваемыхъ ли-
стовъ, работа ішпѣла> молчаливая и напряженная. Съ разбро-
санныхъ по верстаку портретовъ смотрѣли курчавые Пушкины,
всѣ въ пледахъ и съ скрещенными руками, цсѣ съ желчными,
безучастными къ происшедшему лицами.
— У-у, милая моя!—раздалось въ сторонѣ.
Гавриловна приплясывала передъ верстакомъ и горячо при-
жимала къ груди только-что сшитую большую веленевую книгу;
котомъ она положила со па четыре другихъ, уже сшитыхъ
книги, отодвинула пачку и низко, въ поясъ поклонилась ей
и что-то бормотала.
Въ мастерскую, въ сопровожденіи Василія Матвѣева, вошелъ
хозяинъ, Викторъ Николаевичъ Семидаловъ. Дѣвушки оста-
вили работу и съ любопытствомъ слѣдили за нимъ: было боль-
шою рѣдкостью, когда хозяинъ заглядывалъ въ брошюровочную.
Оба прошли прямо къ верстаку Александры Михайловны.
Василій Матвѣевъ разводила» руками и говорилъ:
— Невозможно, Викторъ Николаевичъ, углядѣть! Такой па-
родъ, просто наказаніе! Вотъ, извольте сами посмотрѣть!
Онъ полѣзь под'і» верстакъ и вытащилъ вино.
— Ияволито видѣть?
Хозяинъ, мрачный, какъ туча, смотрѣлъ па Александру
Михайловну.
— Скажите, пожалуйста, вы не знали, что спиртные напитки
запрещается вносить сюда? Я принялъ васъ въ память вашего
мужа, помогалъ вамъ, но это вовсе не значитъ, что вы у меня
въ мастерской можете дѣлать, чтб вамъ угодно.
Александра Михайловна, блѣдная, съ сжатыми губами, мол-
чала, опустивъ глаза.
— Я и не зналъ, что вы выпиваете!—съ усмѣшкою при-
бавилъ хозяинъ.—Да еще какіе напитки дорогіе,—портвейнъ!
А я думалъ, вы нуждаетесь... Слушайте: въ первый и послѣдній
разъ я васъ прощаю, но смотрите, если это повторится еще
разъ...
— 161 —
Опъ пренебрежительно оглядѣлъ ее п вышелъ. Прислони-
вшись къ сосѣднему верстаку, стоялъ вихрастый, курносый
мастеръ надъ дѣвушками переплетнаго отдѣленія, Сугробовъ.
— Ты недавно тутъ работаешь?—спросилъ опъ, когда хо-
зяинъ и Матвѣевъ вышли.
— Третій мѣсяцъ,—машинально отвѣтила Александра Ми-
хайловна.
— Ну, пе выдержать тебѣ,—съ состраданіемъ произнесъ
онъ.—Бѣги лучше прочь, погубишь себя!
И онъ пошелъ къ себѣ внизъ. Александра Михайловна
неподвижно стояла передъ верстакомъ. Подошли Дарья Пе-
тровна н Фокина. Дарья Петровна спросила:
— Чтб это опъ па васъ? Вѣдь вино-то вы ему купили? Чтб
такое случилссь?
— Такъ... Все равно...
— Мало, что ли, показалось ему?
Фокина испытующе взглянула на Александру Михайловну
п усмѣхнулась.
— Отъ такой красивенькой дамочки ему но портвейна
нужно!
Дарья Петровна высоко подняла брови и украдкою бросила
па Александру Михайловну быстрый взглядъ.
— Вотъ мерзавецъ!—сочувственно вздохнула опа.
У Александры Михайловны запрыгали губы.
— Уйду я отсюда!
Дарья Петровна помолчала.
— Куда уйти-то? Вы думаете, лучше у другихч>? А я вамъ
скажу, можетъ, еще хуже. Туть хоть хозяинъ добрый, пе го-
нится за этимъ, а вонъ у Копикова,—тамъ прямо иди къ
нему дѣвушка въ кабинетъ.
— Какого Копикова? Конюховъ фамилія его,—поправила
Фокина.—На Пятнадцатой линіи.
— Ай Конюховъ? Ну, Конюховъ, что ли.
Дарья Петровна опять помолчала, взглянула на Александру
Михайловну п еще разъ сочувственно вздохнула.
Александра Михайловна съ страннымъ чувствомъ слушала
пхъ. То, чтб случилось, было песлыхано-возмутительно. Всѣ
глаза должны были загорѣться, всѣ души вспыхнуть негодо-
ваніемъ. Между тѣмъ сочувствіе было вялое, почти дѣланое,
и отъ него было противно.
Она возвращалась домой глубоко-одинокая. Была суббота.
Фальцовщицы и подмастерья, съ получкою въ карманѣ, весело
и торопливо расходились отъ воротъ въ разныя стороны.
Дѣвушекъ поджидали у воротъ кавалеры,—писаря, литографы,
Сочиненія В. В. Вересаева. Т. II.	21
— 162 —
наборщики. У всѣхъ были чуждыя лица, всѣ были заняты
только собою, и Александрѣ Михайловнѣ казалось,—лица эти
такъ же мало способны освѣтиться сочувствіемъ къ чужой
бѣдѣ, какъ безучастныя лица бумажныхъ Пушкиныхъ.
Громко и весело разговаривая, Александру Михайловну обо-
гнала кучка дѣвочекъ-подростковъ. Впереди, съ лихимъ ли-
цомъ, шла Манька. Подъ накинутымъ на плечи платкомъ
гибко колебался ея тонкій, полудѣтскій станъ. У панели,
рядомъ съ ломовыми дрогами, на кучѣ старыхъ рельсовъ спалъ
ломовикъ. Манька громко крикнула:
— Дядя, зачѣмъ спишь?!
Дѣвочки расхохотались.
Ломовикъ поднялъ взлохмаченную голову, молча поглядѣлъ
дѣвушкѣ вслѣдъ и снова опустилъ голову на рельсы.
— Вотъ бы ему бабу здоровую подложить подъ бокъ, было бы
ему тепло!—говорила Манька, быстро идя дальше.—Аа-чхи!!—
вдругъ громко сдѣлала она, какъ будто чихая, въ лицо двумъ
стоявшимъ у панели парнямъ.
Парни пустили ей вслѣдъ сальную остроту. Дѣвочки со смѣ-
хомъ свернули за уголъ.
«Какая все помойная яма!»—съ тупымъ отвращеніемъ ду-
мала Александра Михайловна. И она вспоминала, какъ хорошо
и чисто жилось ей, когда былъ живъ Андрей Ивановичъ.
Спускались бѣлыя сумерки. У ренсковаго погреба, кого-то
поджидая, стояла Таня, оживленная и веселая, со своими
золотящимися, пушистыми волосами. Изъ погребка вышелъ
красивый, статный гвардейскій матросъ. Таня взяла его
подъ руку.
— Вотъ чтб: килекъ не надо, будетъ селедка. Лучше вино-
граду купимъ.
Морякъ поклонился Александрѣ Михайловнѣ. Это былъ же-
нихъ Тани, Журавлевъ. Они пошли подъ руку черезъ улицу
къ колоніальному магазину. Александра Михайловна смотрѣла
вслѣдъ, смотрѣла, какъ они тѣсно прижимались другъ кь другу,
и еще сильнѣе чувствовала свое одиночество.
IV.
Назавтра, въ воскресенье, Александра Михайловна лежала
подъ вечеръ на кровати. Ей теперь вообще хотѣлось много
лежать, а вчера она къ тому же заснула, когда уже разсвѣло:
въ сосѣдней комнатѣ пьяные водопроводчики подрались съ
сапожникомъ, били его долго и жестоко; залитаго кровью, съ
мотающеюся, безчувственною головою, сапожника свезли въ
— 163 —
больницу, а водопроводчиковъ отвели въ участокъ. Потомъ
воротился домой тряпичникъ, тоже пьяный, и сталъ бить свою
жену; она ругалась и какъ будто нарочно задирала его, а онъ
билъ ее еіце жесточе.
Въ комнатѣ никого но было. Взрослые разошлись, дѣти
играли на дворѣ.
Громкій голосъ спросилъ въ коридорѣ:
— Здѣсь Колосова живетъ, Александра Михайловна?.. Эй,
есть кто тутъ?
Александра Михайловна поспѣшно поднялась съ постели,
застегивая па груди кофточку. Въ комнату вошелъ Ляховъ,
съ тросточкой въ рукѣ.
— Здравствуйте!.. Вотъ такъ квартира,—нигдѣ никого нѣтъ!
Александра Михайловна холодно отвѣтила:
— Здравствуйте!
— Моя жена не у васъ?
— Пѣть тутъ вашей жены.
— Нѣту... Гм!..
Ляховъ сѣлъ па качавшійся стулъ и, пграя тросточкою,
внимательно оглядывалъ обстановку.
— Вашъ покойный мужъ былъ глупъ! — неожиданно ска-
залъ опъ.
Александра Михайловна заволновалась.
— Василій Васильевичъ, если вы по-хорошему пришли, то
такъ, а нѣтъ, то лучше ступайте отсюда!
— Онъ былъ глупъ. Онъ васъ не умѣлъ цѣнить. Если бы
опъ былъ немножко поумнѣе, онъ бы васъ холилъ, па рукахъ
носилъ бы. Онъ бы понималъ, какая у него хорошая жена.
А онъ васъ только обижалъ.
Ляховъ странными, что-то таящими въ себѣ глазами огля-
дывалъ Александру Михайловну, и опа, волнуясь, сама того
пе замѣчая, оправляла юбку и нащупывала пальцами, всѣ ли
пуговицы застегнуты па груди.
— Бросьте мастерскую, приходите ко мнѣ жить, — продол-
жалъ Ляховъ и придвинулся со стуломъ къ кровати.—Я вамъ
буду платить каждый мѣсяцъ тридцать два рубля. Катьку
прогоню, дамъ ей отдѣльный паспортъ. Я безъ васъ не
могу жить.
Александра Михайловна, все больше волнуясь, встала и
подошла къ окну.
— Я не понимаю, Василій Васильевичъ, какъ вамъ не стыдно
это говорить! Вѣдь вы были другъ Андрею Ивановичу, онъ
васъ любилъ...
— Онъ былъ подлецъ, завистникъ! Опъ меня нарочно пе-
11*
— 164 —
редъ смертью женилъ па Катькѣ, по злобѣ, чтобъ вы мнѣ по
достались.
Александра Михайловна засмѣялась.
— Неужели? Скажите, пожалуйста!.. Мы ес, кажется, со-
всѣмъ напротивъ,—отговаривали итти за васъ.
— Я для того только и въ больницу ходилъ къ Колосову,
чтобъ посмотрѣть, скоро ли онъ сдохнетъ,—вызывающе ска-
залъ Ляховъ.
— Василій Васильевичъ, уходите отсюда вонъ. Я васъ не
желаю слушать!
— Зачѣмъ вы къ окну ушли?
Ляховъ тяжело дышалъ, съ тѣмъ же страннымъ, готовящимся
къ чему-то лицомъ. Онъ всталъ и подошелъ. Отъ него пахло
коньякомъ. Александра Михайловна старалась подавить вдругъ
охватившую ее дрожь. Ляховъ, блѣдный и насторожившійся,
съ бѣгающими глазами, стоялъ, загораживая ей дорогу отъ
окна. Задыхаясь, она поспѣшно заговорила:
— Василій Васильевичъ, чтб же это будетъ? Раньше въ
мастерской и на улицѣ не давали мнѣ проходу, а теперь
ужъ ко мнѣ на квартиру приходите? Сами подумайте, развѣ же
такъ можно! •
— Я вамъ сказалъ, что я васъ люблю. А чтб я разъ ска-
залъ, отъ того ужъ никогда не отступлюсь. Все равно, вы мнѣ
достанетесь, покою вамъ не будетъ... Я своего добьюсь...
Ляховъ теперь тоже задыхался. Крѣпкій, съ мускулистымъ
затылкомъ, онъ смотрѣлъ въ лицо Александрѣ Михайловнѣ
замутившимися, тупо-безпощадными, какъ у звѣря, глазами.
И Александра Михаиловна поняла,—отъ этой животной, же-
стокой силы ей не защититься ни убѣжденіями пи мольбами.
Въ дверяхъ показался высокій, широкоплечій Лестманъ.
Онъ снялъ съ головы котелокъ и застѣнчиво приглаживалъ
ладонью бѣлесые волосы.
— Иванъ Карлычъ, здравствуйте! — громко сказала Але-
ксандра Михайловна и съ неестественнымъ оживленіемъ пошла
къ нему навстрѣчу мимо Ляхова.
Ляховъ обернулся. Глаза его насмѣшливо вспыхнули.
— А-а, явленныя мощи! Чтб такъ долго не являлись? Тебя
ужъ тутъ заждались. Съ утра ждутъ,—чтб это милый пе при-
ходитъ?.. Мѣстечко-то, значитъ, занято! Та-акъ!..
Онъ засмѣялся, надѣлъ шляпу и, не прощаясь, вышелъ.
Александра Михайловна радушно говорила:
— Садитесь, Иванъ Карлычъ! Сейчасъ будемъ чай пить!
Опа все еще не могла справиться съ бившею се дрожью.
Лестманъ съ недоумѣніемъ слѣдилъ за нею.
— 165 —
— Такой нахалъ этотъ Ляховъ, просто я по понимаю!—»
сказала она. — Съ самаго того времени, какъ Андрей Ивано-
вичъ померъ, не даетъ мнѣ нигдѣ проходу. Въ мастерской
пристаетъ, на улицѣ, па квартирѣ вотъ... И придумать не
могу, какъ мнѣ отъ пего отдѣлаться!
Лестманъ покачалъ головою.
— Онъ ссгда былъ нахалъ. Это пе было корошо, что вашъ
мужъ ужо давно его не прогонялъ.
Александра Михайловна сходила за кипяткомъ и заварила
чай. Лестманъ молча сталъ пить. Отъ его приглаженныхъ,
словно полинявшихъ волосъ, отъ плоскаго лица съ рѣдкою
бородкою несло безнадежно-трезвою скукою.
— Чтб это у васъ, Иванъ Карлычъ, рука завязана?—спро-
сила Александра Михайловна.
— Это я себѣ руку зарѣзалъ па работѣ... Фельдшеръ по-
сыпалъ какимъ-то пульверомъ, и оіце больше заболѣла. Только
я понялъ, что фельдшеръ неправильно сдѣлаетъ. «Нѣтъ, я
думаю, надо не такъ». Взялъ спермацстной мази, снапса и
вазелина, сдѣлалъ мазь, положилъ па тряпку, и все сдѣлалось
здоровое. Теперь уже можно работать, а раньше эту цѣлую
недѣлю я не работалъ.
— Ау васъ какъ, платятъ, когда заболѣешь?
— Если докторъ записку даетъ, тогда платятъ семьдесятъ
пять копеекъ за каждый день. У насъ докторъ очень добрый,
всѣмъ даетъ, а только я не хотѣлъ брать. Мастеръ сегда
сердится за это. Лучше же я не буду брать, тогда онъ мнѣ
будетъ давать корошую работу.
Александра Михайловна вздохнула.
— Видно, вездѣ мастера обижаютъ рабочаго человѣка!
— А вамъ и теперь всегда даютъ плохую работу? — осто-
рожно спросилъ Лесгманъ.
— Плохую. Такъ тѣснитъ мастеръ, просто я не знаю. Ужъ
думаю, не перейти ли въ другую мастерскую.
Лестманъ медленно мигнулъ, и въ бѣлесыхъ глазахъ про-
ползло что-то. Александра Михайловна прикусила губу и за-
молчала. Ей стало ясно: да, онъ ждетъ, чтобъ она совсѣмъ
запуталась и чтобъ тогда повила къ нему. И ей вдругъ пред-
ставилось: гдѣ-нибудь въ темной глубинѣ моря сидитъ боль-
шая, лупоглазая рыба и разѣваетъ широкій ротъ, и ждетъ,
когда подплыветъ мелкая рыбешка, чтобъ слопать ее...
— Вы сколько же теперь заработаете? — осторожно выпы-
тывалъ Лестманъ.
Александра Михайловна стала врать.
— Да зарабатываю, собственно, ничего. Двадцать рублей,
— 166 —
а когда постараешься,—двадцать пять. Жпть можно, ничего,
а только все-таки обидно, — зачѣмъ они неправильно по-
ступаютъ!
Она пизко наклонилась надъ чашкою, чтобъ Лестмапъ по
видѣлъ ея лица, а сама думала: «всѣмъ, всѣмъ имъ нужно
одного—женскаго мяса: душу чужую по дорогѣ съѣдятъ, только
бы добраться до него»... Опа рѣзко и неохотно стала отвѣчать
на вопросы Лестмана, по опъ этого не замѣчалъ. Помолчитъ,
выпьетъ стаканъ чаю и разскажетъ, какъ опъ въ Тайсѣ со-
биралъ муравьиныя яйца для соловьевъ.
— Нужно взять двѣ ольховыхъ палочки, сдирать съ нихъ
козицу и въ воскресенье утромъ положить крестомъ на мура-
вьиную кучу. Всѣ муравьи уйдутъ. Можно эти яйца продавать,
фунтъ стбитъ восемьдесять пять копеекъ.
И опять молчитъ.
Наконецъ опъ всталъ уходить. Александра Михайловна про-
водила его до выхода, воротилась и сѣла къ окну. Смутныя
мысли тупо шевелились въ мозгу, опа не старалась ихъ пой-
мать и съ угрюмою, бездумною сосредоточенностью смотрѣла
въ окно. Темнѣло. Въ комнату сходились жильцы, за перего-
родкою пьяные водопроводчики играли на гармоникѣ. Але-
ксандра Михайловна надѣла на голову платочекъ и вышла
на улицу.
Въ сумеркахъ по панелямъ проспекта двигалась празднич-
ная толпа, конки, звеня п лязгая, черными громадами кати-
лись къ мосту. Проходили мужчины, — въ картузахъ, фураж-
кахъ, шляпахъ. У всѣхъ были животныя, скрыто-похотливыя
я безпощадныя въ своей похотливости лица. Толпа двигалась,
одни лица смѣнялись другими, и за всѣми ими таилась та же
прячущаяся до случая, не знающая пощады мысль о жен-
скомъ мясѣ.
Александра Михайловна свернула въ боковую улицу. Здѣсь
было тише. Еще сильнѣе, чѣмъ всегда, опа ощущала въ тѣлѣ
что-то тоскливо-сосущее; чего-то хотѣлось, что-то было нужно,
а чтб,—Александра Михайловна не могла опредѣлить. 11 она
думала, отъ чего это постоянное чувство, — отъ голода ли,
оть нс дававшихъ покоя думъ, или оттого, что жпть такъ скучно
и скверно? На углу тускло свѣтилъ фонарь надъ вывѣскою
трактира.
Стыдясь самой себя, Александра Михайловна, подумала:
«Зайти развѣ выпить?»
Она постояла, внимательно оглядѣлась по сторонамъ и ти-
хонько скользнула въ дверь.
Пароду въ трактирчикѣ было немного. За среднимъ столомъ,
— 167 —
подъ лампой-молніей, три парня-штукатура пили чай и водку,
у окна сидѣла за пивомъ пожилая, крупная женщина съ чер-
ными бровями. Александра Михайловна пробралась въ уголъ
и спросила водки.
Молодой штукатуръ, съ пухлымъ лицомъ и большимъ, какъ
у рыбы, ртомъ, обнималъ своего сосѣда и цѣловался съ нимъ.
— Пущай же объ насъ люди говорятъ, что мы худо по-
ступаемъ!.. Пущай. Одинъ истинный Богъ надъ нами! Алешка,
вѣрно я сказалъ?.. Ярославецъ, еще бутылочку!
— Ваня! Будетъ, не надо!
— Пу, «будетъ»!
— Не надо!
— Эй, еще бутылочку!
— Ваня, не разсчитывай!
Чернобровая женщина, держа кружку за ручку, съ враждеб-
нымъ вниманіемъ слушала ихъ.
Половой поставилъ передъ Александрой Михайловной гра-
финчикъ, она налила рюмку и выпила. Водка захватила горло,
обожгла желудокъ и пріятнымъ тепломъ разлилась по жиламъ.
Какъ будто сразу во всемъ тѣлѣ что-то подправилось, понурая
спина выпрямилась, и стало исчезать обычное ощущеніе, что
чего-то пе хватаетъ.
— Нѣтъ, пе буду больше пить! — рѣшительно произнесъ
Алешка. Опъ взялъ съ сосѣдняго стола «Петербургскій Ли-
стокъ», хотѣлъ-было начать читать и положилъ назадъ на
столъ.—Не отбитъ браться!—сказалъ онъ.
Чернобровая женщина, все такъ же враждебно глядя на пего,
громко спросила:
— Почему но отбитъ браться за литературу? Литература
издастся для просвѣщенія! Въ пей пишутъ сотрудники, умные
люди! Какъ же это за нее но отбитъ браться?
Штукатуры оглянулись и продолжали разговарить. Черно-
бровая женщина обратилась къ Александрѣ Михайловнѣ.
— Вотъ какой народъ здѣсь въ Петербургской губерніи!
Самый дикій народъ, самый грубый! Поѣзжайте вы въ Архан-
гельскую губернію или Ярославскую. Вотъ тамъ такъ разви-
той народъ. И чѣмъ дальше, тѣмъ лучше. А въ Смоленской
губерніи!.. Оттуда такое письмо тебѣ пришлютъ, что любо
читать. А здѣсь, конечно, обломы всѣ, только что въ человѣ-
ческой кожѣ. Какъ они говорятъ: «эва! пущай!..»
Черезт» часъ Александра Михайловна вмѣстѣ съ черно-
бровой женщиной выходила изъ трактира. Александра Михай-
ловна рыдала и била себя кулакомъ въ грудь.
— Я честная женщина, я не могу!—твердила опа. - Уйду,
— 168 —
уйду, отъ всѣхъ уйду!.. Жить хочешь, такъ потеряй себя...
Все терпѣть, терпѣть!.. Куда же уйти-то мнѣ, Господи?
Волосы ея выбивались изъ-подъ платка, она качала растре-
панною головою, а чернобровая женщина своимъ громкимъ,
увѣреннымъ голосомъ говорила:
— Это іезуитское правило, — всякій способъ оправдываетъ
свое средство!.. Іезуитское нормальное состояніе...
V.
Въ понедѣльникъ утромъ разсыльный положилъ передъ
Александрой Михайловной двѣ толстыя пачки веленевыхъ
листовъ.
— Подожди, чтб это такое? Почему мнѣ два листа? Всѣмъ
по одному дано.
— Мнѣ какое дѣло, велѣно!—И разсыльный пошелъ дальше.
— Я не возьму, неси назадъ къ мастеру, мнѣ пе надо!
За веленевые листы платятъ почти столько же, сколько за
обыкновенные; между тѣмъ фальцовать веленевую бумагу много
труднѣе: номеровъ страницъ не видно даже на свѣтъ, при-
ходится отгибать углы, чтобъ номеръ пришелся на номеръ;
бумага ломается, при сгибаніи образуются складки.
Александра Михайловна пошла въ контору къ хозяину. Тамъ
былъ,и Василій Матвѣевъ.
— Викторъ Николаевичъ, позвольте узнать, почему мнѣ
дали два листа «Европейской флоры»? Всѣмъ по одному дано
фальцовать, Поляковой ничего, а мнѣ два.
Семидаловъ вопросительно взглянулъ на Василія Матвѣева.
Онъ развелъ руками и суетливо наклонился къ хозяину.
— Такъ пришлось, Викторъ Николаевичъ, ничего но по-
дѣлаешь. Нужно же кому-нибудь дать, поровну на всѣхъ не
подѣлишь.
— Вотъ Поляковой бы ты и далъ, — сказала Александра
Михайловна.
Матвѣевъ покосился на нее.
— У Поляковой другая работа есть.
•— Да-а, другая работа! Шитье въ прорѣзку!
— Это все равно!—поучающе произнесъ хозяинъ.—Такую
трудную работу нужно всѣмъ дѣлить поровну, опа права. Ра-
бота на работу пе приходится, нужно такъ распредѣлять, чтобъ
никому не было обидно. Я вамъ это сколько разъ говорилъ.
Вы знаете, я люблю, чтобы все дѣлалось справедливо.
Александра Михайловна съ торжествомъ воротилась въ
мастерскую. Сліущмъ вошелъ Василій Матвѣевъ. Онъ медленно
— 169 —
обошелъ работавшихъ, потомъ остановился около Александры
Михайловны.
— Ты хозяину жаловаться! Посмотримъ, много ли выга-
даешь. Хочешь выше мастера быть?.. Ладно!
Черезъ два дня шить въ проколку эту же «Флору» доста-
лось опять Александрѣ Михайловнѣ. Раздачею шитья завѣды-
валъ Соколовъ, одинъ изъ помощниковъ Василія Матвѣева.
Александра Михайловна пошла къ нему объясняться. Соко-
ловъ грубо крикнулъ:
— Чтб это тутъ за королева объявилась?.. Шей, чтб даютъ,
и не разсуждай!
— Мнѣ, милый мой, разсуждать нечего, а я къ хозяину
пойду,—спокойно возразила Александра Михайловна и отпра-
вилась въ контору.
Хозяинъ выслушалъ Александру Михайловну и нахмурился.
— Знаете, голубушка, нельзя же все ужъ такъ поровну дѣ-
лить. Работа разная бываетъ, приходится иногда и потяжелѣе
работу сдѣлать.
Съ этихъ поръ, завидѣвъ входящую въ контору Александру
Михайловну, Семидаловъ сталъ уходить. Первое время послѣ
ея поступленія въ мастерскую опъ покровительствовалъ ей «въ
память мужа», передъ которымъ чувствовалъ себя въ душѣ
нѣсколько виноватымъ. И его раздражало, что на этомъ осно-
ваніи она предъявляетъ требованія, какихъ ни одна дѣвушка
не предъявляла, и что къ ней нужно относиться какъ-то осо-
бенно, не такъ, какъ къ другимъ.
Вообще въ конторѣ совсѣмъ иначе относились къ дѣвуш-
камъ, чѣмъ къ переплетнымъ подмастерьямъ. Съ подмастерьями
считались, ихъ требованія принимались во вниманіе. Требо-
ванія же дѣвушекъ вызывали лишь негодующее недоумѣніе, и
онѣ находились въ полной власти Василія Матвѣева съ по-
мощниками. Подмастерья получали расчетъ каждую недѣлю,
дѣвушки—черезъ двѣ недѣли. Подмастерья имѣли законныя
расчетныя книжки, дѣвушкамъ заработокъ вписывался въ
простыя тетрадки. Иногда, просматривая списки съ платою,
хозяинъ находилъ, что такая-то дѣвушка заработала слишкомъ
много, вычеркивалъ девять рублей и вмѣсто нихъ ставилъ восемь.
— Попробовалъ бы онъ съ нами такъ-то, мы бы ему по-
казали!—смѣялись подмастерья, когда дѣвушки разсказывали
имъ про это.
И Александра Михайловна не могла понять, потому ли такъ
покорны дѣвушки, что имъ нѣть управы на контору, или по-
тому и нѣтъ управы, что онѣ такъ покорны. Она саднящими
руками вкалывала иглу въ плотную, какъ кожа, веленевую
— 174 —
На углу Владимирской дѣвушку нагналъ высокій господинъ
въ цилиндрѣ. Онъ близко заглянулъ ей въ лицо и что-то ска-
залъ. Они сѣли вмѣстѣ на извозчика и покатили по Литей-
ному. Александра Михайловна медленно пошла дальше.
«Просто все это дѣлается!—съ негодующею усмѣшкою ду-
мала она. — Оглядѣли, какъ корову, взяли и повезли. И она
спокойно ѣдетъ и позволитъ дѣлать съ собою, чтб угодно.
Тварь безстыдная!..»
Александра Михайловна думала такъ, а сама потихоньку
косилась на свое отраженіе въ зеркальныхъ стеклахъ магази-
новъ: у нея красивое лицо, съ мягкими и густыми русыми
волосами, красивая фигура. Если бы затянуться въ корсетъ,
надѣть изящную розовую кофточку, па нео заглядывались бы
мужчины.
И одновременно два слоя мыслей шли черезъ ея голову,
какъ, бываетъ, по небу идутъ, пе мѣшаясь, два слоя обла-
ковъ. Однѣ мысли—ясныя и малоподвижныя—говорили, какъ
позорно для женщины продавать первому встрѣчному то,
чего никому нельзя продавать. Другія мысли, мутныя и тя-
желыя, быстро шли по пизу, у нихъ не было ясныхъ очерта-
ній, и онѣ говорили, что все это, напротивъ, очень просто: у
женщины есть что-то, чтб тянетъ къ себѣ мужчинъ, за что
они щедрѣе и охотнѣе всего даютъ деньги; и нужно этимъ
пользоваться, глупо терпѣть, — для чего? Отчего не продавать
и этого? И можно тогда бросить мастерскую, гдѣ пахнетъ
пылью и варенымъ клеемъ, гдѣ брош юраиты говорятъ саль-
ности и ходитъ, рыгая, краснорожій Василій Матвѣевъ...
Александра Михайловна съ тайнымъ удовольствіемъ прислу-
шивалась къ этимъ мыслямъ п въ то же время съ гадливымъ
презрѣніемъ вспоминала, какъ спокойно сидѣла въ пролеткѣ
дѣвушка, которую увозившій ее къ себѣ незнакомый человѣкъ
обнималъ за талію.
Темнѣло. Въ воздухѣ томило, съ юга медленно поднимались
тучи. Легкая пыль пробѣгала по широкой и бѣлой Дворцовой
площади, быстро проносилась коляска, упруго прыгая на ши-
пахъ. Александра Михайловна перешла Дворцовый мостъ,
Биржевой. По берегу Малой Невы пошли бульвары. Подъ
густою листвою пахло травою и лѣсомъ, отъ каналовъ тянуло
запахомъ стоячей воды. Въ полутьмѣ слышался сдержанный
смѣхъ, стояли смутные шорохи, чуялись любовь и счастье.
На югѣ вспыхнула синяя, безшумная молнія. Улицы ста-
новились странно-тихими, только бѣлая пыль изрѣдка кружи-
лась. Александра Михайловна присѣла на скамейку. Никогда
раньше такъ страстно не хотѣлось ей счастья — неслыхано-
— 175 —
большого, вольнаго п бурливаго. Гульнуть, развернуться такъ,
чтобъ насквозь прожгло горячимъ огнемъ и душу и тѣло.
Чтобы вихремъ вынесло се изъ этой унизительной, грязной
и скучной жизни. Ей казалось, теперь она начала понимать
тѣ приступы мучительной, рвущейся куда-то тоски, которая
такъ часто охватывала Андрея Ивановича. Раньше она только
недоумѣвала передъ ними: было бы въ домѣ тихо и мирно,
хватало бы на жизнь денегъ,—чего, жъ еще? Его же этотъ тихій
миръ и давилъ. И казалось ей,—теперь и се бы этотъ миръ
не удовлетворилъ. Хотѣлось чего-то другого, чего,—все равно,
но только чтобъ подняться надъ этою жизнью.
Александра Михайловна воротилась домой. Былъ десятый
часъ вечера. Зина спала. Въ душной комнатѣ тускло горѣла
лампа. Жена тряпичника, въ рваной рубашкѣ, сидѣла на по-
стели и ругалась черезъ перегородку съ хозяйкою. Сегодня
праздникъ; скоро воротится тряпичникъ, безмѣрно-пьяный;
опять она начнетъ ругать его, и онъ, какъ собачонку, заго-
нитъ ее подъ кровать и будетъ бить тамъ кочергой; а когда
онъ наконецъ устанетъ и заснетъ, она выползетъ изъ-подъ
кровати и со стономъ будетъ отдирать запекшуюся въ крови
рубашку отъ избитаго тѣла... Уйти бы куда-нибудь! Александра
Михайловна рѣшила пойти къ Танѣ.
Таня жила на томъ же дворѣ, въ другомъ флигелѣ. Опа
выбѣжала на звонокъ,—сіяющая, радостная. И вдругъ глаза
потухли, лицо потемнѣло.
Александра Михайловна сконфуженно спросила:
— Я но во-время?
— Нѣтъ... пожалуйста... — отвѣтила Тапя упавшимъ го-
лосомъ.
Въ маленькой чердачной комнатѣ, съ косымъ потолкомъ п
окошечкомъ сбоку, было чисто и дѣвически-уютно. По карни-
замъ шли красиво-вырѣзапныо фестончики изъ бѣлой бумаги,
на высокой постели лежали двѣ большія, обшитыя кружевами,
несмятыя подушки. Подушки эти клались только на день,
для красоты, а спала Тапя на другой подушкѣ, маленькой и
жесткой.
За столомъ сидѣла пріятельница Тани, портниха Прасковья
Ѳедоровна. Па столѣ ворчалъ потухавшій самоваръ, стояла
бутылка водки, кильки и колбаса.
Таня, въ черной юбкѣ и сѣрой шелковой кофточкѣ, была
неестественно оживлена, говорлива, и глаза ея блестѣли.
— Давайте, выпьемъ!—предложила она.—Для кого приго-
товлено, тотъ не пришелъ,—и не надо! Безъ него обойдемся!
Онѣ выпили по рюмкѣ и стали закусывать.
— 176 —
— Ты Петра Иваныча ждала?—спросила Александра Михай-
ловна.
— Кого ждала, того нѣту! — засмѣялась Таня, выскребая
изъ склизкой кильки коричневыя внутренности.
Потомъ вдругъ перестала смѣяться и замолчала.
— Второй ужъ разъ что-то не приходитъ,—задумчиво ска-
зала она. — И прошлое воскресенье задаромъ прождала. Чтб
это, ужъ пе знаю. Скучно что-то. Думается, — можетъ, онъ
такъ себѣ только, за глупостями гнался! Повозился, свое по-
лучилъ—и прочь...—Таня молчала, размазывая вилкою вну-
тренности петронутой кильки.—Не должно бы этого быть, ему
сто рублей нужны, чтобъ въ артель внести, а въ нынѣшнее
время развѣ легко такую невѣсту найти? А только видѣла я
недавно, шелъ онъ съ одного двора, говоритъ, — тетка боль-
ная, а мнѣ думается, не отъ Ѳсньки ли папиросницы опъ
шелъ?.. Ну, выпьемъ еще!—лихо предложила она и палила по
второй рюмкѣ.
Прасковья Ѳедоровна запротивилась.
— Ну, Танечка, чтб ты! Больно ужъ скоро!
— Ничего, а то съ первой чтой-то закуска въ ротъ по
идетъ. Рюмочки маленькія.
— Вы когда же насчетъ свадьбы думаете?—спросила Пра-
сковья Ѳедоровна
— Думали подъ Филипповки вѣнчаться.
Прасковья Ѳедоровна вздохнула:
— И напга тогда же свадьба будетъ.
— А вы тоже замужъ выходите?—спросила ее Александра
Михайловна.
- Да.
— За кого?
— За портного одного. За кого же портнихѣ выходить! —
засмѣялась она.
— Такой противный! — замѣтила Таня. — Хромой, носъ на
сторону, рожа — вотъ!
Опа смѣшно скосила губы и подперла пальцемъ носъ па
сторону. Всѣ засмѣялись.
— Хорошій человѣкъ?
— По знаю, я его мало видѣла, — равнодушно отвѣтила
Прасковья Ѳедоровна.
Александра Михайловна помолчала.
— Чтб жъ вамъ спѣшить? Погодили бы, приглядѣлись.
Знаете, другой разъ бываетъ: поспѣшишь, а потомъ по-
жалѣешь.
— Работать трудно, — устало произнесла Прасковья Ѳодо-
— 177 —
ровна.—Мастерская у хозяйки темная, все глаза болятъ. Про-
фессоръ Донбсргъ вылѣчилъ, а только сказалъ, чтобъ больше
не •'шить, а то ослѣпнешь.
— А можетъ, и у мужа придется шить?
Прасковья Ѳедоровна оживилась.
— Та работа легкая. Мужское платье всегда выгодно
шить. А дамская работа, вы знаете, какая капризная: чтобъ
платье и отдѣлка подъ тонъ были, чтобъ жанръ соблюсти,
чтобъ фасонъ подходилъ къ лицу. Учительница — опа тре-
буетъ, чтобъ фасонъ былъ серьезный. Душенькѣ какой-ни-
будь— ей шикъ надобенъ.
— Бываетъ такъ: выйдешь пе подумавши, а потомъ дру-
гого полюбишь,—задумчиво проговорила Александра Михай-
ловна.
Прасковья Ѳедоровпа хитро улыбнулась, скользнула взгля-
домъ въ сторону и, покраснѣвъ, искоса взглянула па Але-
ксандру Михайловну.
— Да я и сейчасъ люблю!
II далекій отблескъ глубоко-скрытаго, стыдящагося чувства
слабо освѣтилъ ея лицо.
— Чтб жъ за него пе идете?
— Да опъ меня но любитъ.
— А опъ знаетъ, что вы его любите?
— Можетъ, и по знаетъ... А зачѣмъ къ намъ не ходитъ?
Любилъ бы, такъ ходилъ.
Ея худое лицо съ большими черными глазами продолжало
свѣтиться, на губахъ легла дѣвически-застѣнчпвая улыбка.
— Нѣтъ, мой совѣтъ, подождали бы,—повторила Александра
Михайловна.
— Теперь ужъ нельзя: обручальныя кольца куплены... А
только не дай Богъ, чтобъ тотъ на обрученіе или па свадьбу
ко мнѣ попалъ,—то-то мнѣ будетъ стыдно!
Прасковья Ѳедоровна задумалась. Отблескъ съ ея лица
исчезъ.
— Знаете, какія мнѣ иногда глупости приходятъ въ го-
лову?— медленно проговорила опа.
— Какія?
Прасковья Ѳедоровна помолчала и удивленно раскрыла
глаза.
— Зачѣмъ жить!
— Да чтб вы?
— Ей-Богу! — съ улыбкою подтвердила она.
Таня, засунувъ руки межъ колѣнъ, блестящими отъ хмеля
глазами смотрѣла вдаль.
Сочиненія В. В. Вересаева. Т. П.	12
— 178 —
— Пу, будетъ, чтб тамъ!.. Скучно?—вдругъ сказала она.—
Давайте что-нибудь веселое дѣлать. Эхъ, музыки нѣту, я бы
дотанцовала!
Я на горку шла,
Тяжело несла,
Уморилась, уморилась,
Уморилася!..
Она уперлась рукою въ бокъ и заплясала, веселая п уда-
‘ іая, притопывая каблуками.
— Ну, ну, пойте!—настойчиво приказывала Таня, стараясь
разсѣять налегавшую на всѣхъ тучу тоски.
Уморилась, уморилась,
Уморилася!..
Она кружилась, притопывала ногами и вздергивала плечомъ,
совсѣмъ какъ деревенская дѣвка, и было смѣшно видѣть это
у ней, затянутой въ корсетъ, съ пушистою, изящною приче-
скою. Александра Михайловна и Прасковья Ѳедоровна под-
пѣвали и хлопали въ тактъ ладошами. У Александры Михай-
ловны кружилась голова. Отъ вольныхъ, удалыхъ движеній
Тани становилось на душѣ вольно, и вырастали крылья, и
казалось,—все пустяки, и жить на свѣтѣ вовсе не такъ ужъ
скучно.
— Дернемъ еще!—снова предложила Тапя и быстро палила
рюмки.
Прасковья Ѳедоровпа отказалась.
— Дернемъ! — лихо отвѣтила Александра Михайловна, съ
влажными губами, часто и дробно смѣясь.
Въ головѣ ея закружилось сильнѣе, становилось все веселѣе
и вольнѣе; она подтопывала Танѣ, хлопала въ тактъ ладо-
шами и подпѣвала: «эхъ!., эхъ!..».
Запыхавшаяся Таня опустилась на кровать рядомъ съ
Прасковьей Ѳедоровной и обняла ее.
— Ну, Парашенька, ты намъ теперь спой!
Прасковья Ѳедоровна, задумчиво смотрѣвшая въ окно,
улыбнулась.
— Что-то мнѣ и самой захотѣлось!
Она стала пѣть.
Пѣла она цыганскіе ромапсы и съ цыганскимъ пошибомъ.
Голосъ у нея былъ звучный и сильный, казалось, ему было
тЬсно въ комнатѣ, опъ бился о стѣны, словно стараясь раз-
двинуть ихъ.
Дай упиться
И насладиться
Жизнью земной
Вмѣстѣ съ тобой!..
— 179 —
Александра Михайловна сидѣла у окна. Въ раскрытое окно
рвался вѣтеръ и обвѣвалъ разгорѣвшееся лицо. За березами
палисадника теперь почти непрерывно вспыхивали синія без-
шумныя молніи. Прасковья Ѳедоровна пѣла, задорно обры-
вала одни слова и съ нѣгою растягивала другія.
Предательскій звукъ поцѣлуя
Разы-дался въ ночи-ной тишинѣ...
Пѣсня жгла жаждою страсти и ласкъ. И пѣсня эта, и
шедшіе изъ тьмы шорохи, и разогрѣтая хмелемъ кровь,—все
томило душу, и хотѣлось сладко плакать. Но тяжело лежала
въ душѣ мутная тоска и но давала подняться свѣтлымъ
слезамъ.
— Спой «Пару гнѣдыхъ»,—вдругъ попросила Таня.
Прасковья Ѳедоровна улыбнулась.
— Ну, Таня, чтб ты? Мнѣ плакать не хочется!
— Ну, спой! Параша, спо-ой!..—настойчиво и нетерпѣливо
повторила Таня.
— Вотъ какая... упрямая. Пу, хорошо!
Прасковья Ѳедоровна запѣла. Пѣла она о томъ, какими
раньше хорошими лошадьми были эти гнѣдыя. «Ваша хозяйка
въ старинные годы много имѣла хозяевъ сама... Юный кор-
нетъ и сѣдой генералъ, — каждый искалъ въ пей любви и
забавы...» И вотъ она состарилась и грязною нищенкой)
умираетъ въ углу. И та же пара гнѣдыхъ, теперь тощихъ и
голодныхъ, везетъ ее па кладбище.
Тихо туманное утро въ столицѣ,
По улицѣ медленно дроги ползутъ...
Голосъ пѣвицы вдругъ оборвался, она замолчала. Александра
Михайловна низко опустила голову. Мутная тоска вздымалась
съ душевнаго дна, душила свѣтлыя слезы; и другія слезы,
горькія, какъ полынь, подступали къ горлу.
— Чтб это, слезы выступаютъ! Вотъ смѣшно!—засмѣялась
Прасковья Ѳедоровна, быстро утерла глаза и продолжала:
Въ гробѣ сосновомъ останки блудницы,
Пара гнѣдыхъ еле-еле везутъ...
Кто ясъ провожаетъ ее на кладбище?
Нѣтъ у нея... пи друзей, ни... родныхъ...
И опять голосъ ея оборвался. Александра Михайловна
всхлипнула. Таня наклонилась надъ столомъ, сжавъ руками
виски. И сидѣли онѣ всѣ трое и, уткнувшись въ руки, ревѣли,
не стыдясь другъ друга, и каждая думала о себѣ...
Александра Михайловна воротилась домой поздно, пьяная
п печальная. Въ комнатѣ было еще душнѣе, пьяный тряпич-
12*
— 180 —
пикъ спалъ, раскинувшись па кровати; его жидкая бороденка
уморительно торчала кверху, на лицѣ было смѣшеніе добро-
душія и тупого звѣрства; жена его, какъ тѣнь, сидѣла па
табуреткѣ, растрепанная, почти голая и страшная; лѣвый
глазъ ио былъ виденъ подъ огромнымъ, раздувшимся синякомъ,
а правый горѣлъ, какъ уголь. По крышѣ барабанилъ крупный
дождь.
Александра Михайловна подняла спавшую Зину и цѣловала
ее и плакала.
VII.
Въ этомъ году Семидаловъ праздновалъ на Успеніе двадцати-
пятилѣтіе существованія своего переплетно-брошюровочнаго
заведенія.
Наканунѣ всѣхъ дѣвушекъ заставили съ обѣда мыть, чи-
стить и убирать мастерскія. Онѣ ворчали и возмущались, гово-
рили, что онѣ по полы мыть нанимались, да и поломойки
моютъ полы за деньги, а ихъ заставляютъ работать даромъ.
Однако всѣ мыли, злыя и угрюмыя отъ унизительности работы
и несправедливости.
Торжество началось молебномъ. Впереди стоять вмѣстѣ съ
женою Семидаловъ, во фракѣ, съ привѣтливымъ, готовымъ на
ласку лицомъ. Его окружали конторщики и мастера, а за ними
толпились подмастерья и дѣвушки. Послѣ молебна фотографъ,
присланный по заказу Семидалова изъ газетной редакціи,
снялъ на дворѣ общую группу, съ хозяиномъ и мастерами въ
центрѣ.
Странно было видѣть, какъ вѣжливо и предупредительно
разговаривалъ теперь Семидаловъ съ фальцовщицами,—совсѣмъ
какъ съ дамами своего круга. Онѣ, принаряженныя, пріятно
улыбались и на сго шутки тоже отвѣчали шутками. Александра
Михайловна, съ завитою гривкою на лбу, такъ же пріятно
улыбаясь, разговаривала съ нимъ, какъ съ добрымъ знакомымъ,
и старалась незамѣтно прикрыть рукою заштопанный локоть
на своей парадной кофточкѣ.
— Пу, господа, прошу покорно закусить!—объявилъ Семи-
даловъ.
Одинъ столъ былъ накрытъ въ конторѣ для хозяина, масте-
ровъ и конторщиковъ, другой — внизу для подмастерьевъ,
третій—въ брошюровочной для дѣвушекъ. Фальцовщицы под-
нялись наверхъ и нерѣшительно толклись вокругъ стола.
Среди бутылокъ стояли на большихъ блюдахъ два огромныхъ
нарѣзанныхъ пирога, кругомъ па тарелкахъ пестрѣли закуски.
— 181 —
— Съ чѣмъ ппрогъ-то?
— Съ визигой.
—‘Ишь, на икону всегда только водку и пиво ставятъ, а
сегодня и наливка и вино... И сардинки тоже.
— Эго какъ же, сюда и дѣтей своихъ можно приводить?—
спросила Александра Михайловна Таню.
У стола, неизвѣстно откуда, появились дѣти всѣхъ возра-
стовъ и жались къ своимъ матерямъ.
— Д-да... Пе гонятъ,—отвѣтила Таня.
— Эхъ, Зину я пе привела, не знала! — вздохнула Але-
ксандра Михайловна.
Толпа дѣвушекъ всколыхнулась и подтянулась. Вошелъ Се-
мидаловъ въ сопровожденіи конторщика, Василія Матвѣева и
газетнаго репортера. Матвѣевъ поспѣшно палилъ въ маленькую
рюмку рябиновки и подалъ на тарелкѣ хозяину. Семидаловъ
взялъ рюмку, поднялъ се въ уровень съ плечомъ и обратился
къ дѣвушкамъ съ рѣчью. Василій Матвѣевъ тѣмъ временемъ
наливалъ въ рюмки дѣвушекъ водку и наливку. Хозяинъ го-
ворилъ что-то чувствительное насчетъ ихъ совмѣстной работы
въ теченіе двадцати пяти лѣтъ, насчетъ того, что интересы
ого работницъ всегда были ему такъ же дороги, какъ и его
собственные; просила» и впредь со всякою нуждою прямо и.
откровенно обращаться къ нему. Дѣвушки слушали и безпо-
койно косились па столь, высматривая закуску.
Хозяинъ кончилъ, перечокался съ дѣвушками и вышелъ.
Вдругъ какъ будто вѣтромъ колыхнуло дѣвушекъ и бросило
всѣхъ къ столу. Александра Михайловна получила толчокъ вь
бокъ л посторонилась; столъ скрылся за жадно наклоненвым-н
спинами и быстро двигавшимися локтями. Фокина съ злымъ,
рѣшительнымъ лицомъ проталкивалась изъ толпы, держа въ
рукахъ бутылку портвейна и тарелку съ тремя большими
кусками пирога. Гавриловна хватала бутылку съ англій-
ской горькой, Манька жадно ѣла сардинки изъ большой
жестянки.
— Да полегче же, господа! Чтб эго за безобразіе!—возму-
щались голоса.
Полякова сердито кричала Манькѣ:
— Ты чтб всѣ сардинки забрала? Съѣла пару, и передай
дальше, возьми чего другого!
Александра Михайловна, прислонившись къ верстаку,
изумленно смотрѣла. Въ дверяхъ стоялъ старый конторщикъ и
хохоталъ, глядя на свалку у стола. Снизу, пережевывая за-
куску, поднялись подмастерья, заглядывали въ дверь и по-
смѣивались.
— 182 —
Къ Александрѣ Михайловнѣ подошла Таня съ двумя кусками
пирога на тарелкѣ.
— Вы чтб же по берете ничего?
— Я подожду, когда онѣ возьмутъ, — сдержанно отвѣтила
Александра Михайловна.
Таня улыбнулась.
— Тогда вамъ ничего не достанется. Вотъ вамъ кусокъ,
давайте вмѣстѣ ѣсть.
Столъ опустѣлъ. Фальцовщицы, спиною другъ къ другу,
поѣдали по угламъ добычу и одѣляли ею приведенныхъ дѣтей.
— Это у васъ всегда такъ?—спросила удивленная Александра
Михайловна.
Таня, закусивъ губу, съ презрѣніемъ оглядывала дѣлившихъ
добычу дѣвушекъ и смѣявшихся въ дверяхъ подмастерьевъ.
— Тутъ, у дѣвушекъ, всегда. Въ переплетной, у подма-
стерьевъ, тамъ все честь-честью дѣлается: выпьютъ, закусятъ,
потомъ опять выпьютъ. А здѣсь—только моргни, все расхва-
таютъ. Такія жадины, боятся, какъ бы кому больше пе доста-
лось. Другая тутъ поѣстъ, еще внизъ идетъ, къ подмастерьямъ.
Тѣ ее, конечно, гонятъ прочь: «Чего тебѣ тутъ? Вамъ тамъ
наверху накрыто!..»
Закуски были съѣдены, напитки выпиты. Столы отодвинули
въ сторону, явились подмастерья. Начались танцы. Пожилыя
работницы уходили съ дѣтьми домой.
Александра Михайловна выпила только маленькую рюмку
наливки, и ей не хотѣлось веселиться. Въ большія окна смо-
трѣлъ туманный день и блѣднымъ свѣтомъ отражался на полу.
Александра Михайловна вглядывалась въ давно приглядѣвшіяся
лица дѣвушекъ, и въ тускло-бѣломъ, трезвомъ свѣтѣ дня ихъ
хмельныя лица казались отвратительными. Она видѣла, какъ
подмастерья разговаривали и шутили съ дѣвушками, какъ
обхватывали ихъ и прижимали къ туловищу, когда танцовали:
никогда бы они такъ не держались съ женами и дочерьми
своихъ товарищей... Александра Михайловна вспоминала Андрея
Ивановича, вспоминала исчезнувшую изъ Петербурга Елиза-
вету Алексѣевну и ея знакомыхъ, и казалось ей: и она и всѣ
кругомъ живутъ и двигаются въ какой-то глубокой, темной
ямѣ'; наверху брезжить свѣтъ, яркими огоньками загораются
мысль, честь и гордость, а онѣ копошатся здѣсь внизу, въ
сырой тьмѣ, ко всему равнодушныя, чуждыя свѣту, какъ мокрицы.
II передъ Александрой Михайловной встала гордая голова
Андрея Ивановича. Какъ хорошо было жить тогда, какъ хо-
рошо было чувствовать надъ собою его сильную и увѣренную
въ себѣ волю...
— 183 —
Темнѣло. Переплетный подмастерье Генрихсенъ, толстый и
усатый, отдуваясь, танцовалъ съ Поляковой русскую. Кругомъ
смотрѣли и смѣялись. Снизу поднялся сильно-пьяный Ля-
ховъ. Блѣдный, съ падающими на лобъ волосами, онъ поша-
тывался на мѣстѣ и выглядывалъ кого-то въ толпѣ танцующихъ.
Александра Михайловна поспѣшно подошла къ Танѣ.
— Чтб, Танечка, смотрѣть? Будетъ! Пойдемъ лучше, прой-
демся.
Онѣ вышли на улицу. Туманъ сталъ еще гуще. Какъ будто
громадный, толстый слой сырой паутины спустился на городъ
и опуталъ улицы, дома., рѣку. Огни фонарей свѣтились тускло-
желтыми пятнами, дышать было тяжело и сыро.
— Да, недаромъ покойникъ Андрей Ивановичъ презиралъ
женщинъ, •— задумчиво сказала Александра Михайловна. —
Смотрю я вотъ на нашихъ дѣвушекъ и думаю: вѣрно вѣдь
опъ говорилъ. Пойдетъ дѣвушка на работу,—безстыдная ста-
нетъ, водку пьетъ. Андрей Ивановичъ всегда говорилъ: дѣло
женщины- хозяйство, дѣти... И умиралъ, говорилъ мнѣ: «Одинъ
завѣтъ тебѣ, Шурочка: не иди къ намъ въ мастерскую!» Онъ
зналъ, чтб говорилъ, опъ очень былъ умный человѣкъ...
Онѣ перешли Тучковъ мостъ и свернули на бульваръ Сред-
няго проспекта. Александра Михайловна мечтательно разска-
зывала:
— Бывало, когда живъ былъ, хорошо все это такъ было,
тихо, весело... Въ будни дома сидишь, шьешь на дѣвочку, па
мужа. Въ праздникъ пирогъ спечешь, коньяку купишь; онъ
увидитъ, обрадуется. «Вотъ, скажетъ, Шурочка, молодецъ!
Дай, я тебя поцѣлую!» Коньякъ опъ, можно сказать, обожалъ...
Вечеромъ вмѣстѣ въ Зоологическій, бывало, поѣдемъ... Хорошо
Танечка, замужемъ жпть. О деньгахъ по думаешь, никого но
боишься, одинъ тебѣ хозяинъ—мужъ. Никому въ обиду тебя
по дастъ... Вотъ бы тебѣ поскорѣй выйти!
— Я скоро выйду.
— Да ну? — Александра Михайловна заглянула въ улыба-
вшееся лицо Тапи.—Петра Иваныча видаешь?
— Какъ же! Съ тѣхъ поръ, какъ, помните, вы у меня были,
три раза приходилъ. Дура я такая, Богъ знаетъ чтб тогда
подумала. А у него вправду тетка хворала, больше ничего.
Подавно даже померла, хоронилъ въ воскресенье... Сядемъ
здѣсь!
Оиѣ сѣли па скамейку бульвара около шестой линіи. Окна-
магазиновъ были темны, только въ мелочныхъ лавочкахъ
свѣтились огни. По бульвару двигалась праздничная толпа.
Заморосилъ мелкій дождь. Туманная паутина насѣдала на го-
— 184 —
родъ и становилась всо гуще. Электрическій фонарь на пере-
кресткѣ, сіяя яркимъ огнемъ, шипѣлъ и жужжалъ, какъ будто
громадная голубая муха запуталась въ туманной паутинѣ п
билась, не въ силахъ вырваться.
— Августъ мѣсяцъ теперь, — сказала Таня. — Въ октябрѣ
или ноябрѣ вѣнчаться будемъ, опъ самъ сказалъ. Отбудетъ
службу и сейчасъ же въ артельщики, ему ужъ обѣщали. И
сто рублей къ тому времени будутъ готовы.
— Ну, дай тебѣ Богъ!
Таня оживилась.
— Л правда, Александра Михайловна, красивый онъ? Вся-
кій, кто ни посмотритъ, удивляется. Изъ всей команды его
напередъ ставятъ на смотрахъ. Всѣ дѣвушки на него загля-
дываются. А онъ говоритъ: «Никого мнѣ не надо, только тебя,
говоритъ, одну я люблю...» И, знаете, я вамъ ужъ всю правду
скажу: я беременна огь него. Третій мѣсяцъ... Ребеночекъ
будетъ у насъ. Правда, смѣшно?
Она не стыдилась, гордая своей любовью. Она радостію
улыбалась и разсказывала, разсказывала безъ копца. На пу-
шистыхъ золотыхъ волосахъ осѣли мелкія капельки дождя,
отъ круглаго лица вѣяло счастьемъ. II казалось, сквозь хо-
лодный осенній туманъ свѣтится теплая, счастливая весна.
Александра Михайловна разспрашивала, давала совѣты, и на
душѣ ея тоже становилось тепло и чисто.
Ярко-синій огонь въ фонарѣ шипѣлъ и жужжалъ, п без-
сильно бился, плотно охваченный мутнымъ туманомъ.
— Ну, Танечка, домой пора. Пойдемъ!
Онѣ встали. Мимо со смѣхомъ прошла компанія изъ двухъ
дѣвушекъ и трехъ кавалеровъ. Въ темнотѣ блеснули золотыя
буквы на черно-оранжевомъ околышѣ матросской фуражки.
Таня дрогнула и остановилась.
— Петька! — крикнула опа, быстро повернулась и пошла
догонять компанію.
Александра Михайловна стояла и ждала. Вдали, въ туманѣ,
что-то вдругъ колыхнулось. Темные силуэты заметались, взма-
хивая руками. Александра Михайловна поспѣшно пошла туда.
Таня стояла, прислонясь спиною къ стѣнѣ дома и опустивъ
голову, а высокая дѣвушка въ шляпѣ {съ краснымъ перомъ
била ее по лицу. Компанія стояла въ отдаленіи и смотрѣла.
Дѣвушка лихо повернулась п, гордо неся голову, пошла къ
своимъ.
— Погоди же ты, Петька! — всхлипнула Таня.
— Чтб-о?!
Дѣвушка быстро воротилась къ Танѣ и снова сильно, съ
— 185 —
размаху, стала сверху бить ее по лицу. Прохожій парень
весело гаркнулъ;
— Бе-ей!
Собиралась толпа
•— Баба бабу!.. Вотъ такъ ловко! — смѣялись въ толпѣ.
Дѣвушка громко крикнула:
— Еще просишь? Просишь, что ль, еще?
Таня стояла, закрывъ лицо руками.
— Дово-ольно!—всхлипнула она, втягивая носомъ лившуюся
кровь.
Дѣвушка пошла къ компаніи, и они съ громкимъ смѣхомъ
исчезли въ туманѣ.
VIII.
Въ началѣ сентября работа въ мастерской кипѣла. Насту-
пилъ книжный и учебный сезонъ, въ громадномъ количествѣ
шли партіи учебниковъ. Теперь кончали въ десять часовъ
вечера, мастерскую запирали па ключъ и раньше пикого не
выпускали. Но выпадали вечера, когда дѣлать было нечего, а
дѣвушекъ все-таки держали до десяти: мастера за сверхуроч-
ные часы получали по пятнадцати копеекъ въ часъ, и они
въ это время, тайно отъ хозяина, работали свою частную
работу, — заказъ писчебумажнаго магазина на школьныя те-
тради.
Быль такой вечеръ. Дѣвушки — злыя, раздраженныя—сло-
нялись по мастерской безъ дѣла. Только Грунька Полякова
пе спѣша фальцовала на уголъ объявленія о санатогенѣ, —
работа легкая и выгодная,—да шили книги двѣ дѣвушки, на-
дняхъ угостившія Матвѣева мадерой.
Александра Михайловна забыла оставить дома поужинать
Зинѣ; па душѣ у пея кипѣло: дѣвочка ляжетъ спать не ѣвши,
а опа тутъ, неизвѣстно для чего, сидитъ, сложа руки. Въ ком-
натахъ стоялъ громкій говоръ. За верстаками хихикала
Манька, которую прижалъ къ углу забредшій снизу подма-
стерье Новиковъ. Гавриловна переругивалась съ двумя моло-
дыми брошюрантами; они хохотали на ея безстыдныя фразы
и подзадоривали ее, Гавриловна дѣлала свирѣпое лицо, а въ
морщинистыхъ углахъ черныхъ губъ дрожала самодовольная
улыбка.
Александра Михайловна вошла въ комнату мастера и рѣ-
шительно сказала:
— Василій Матвѣевъ, давай работы! А нѣтъ работы, такъ
отпусти: у меня ребенокъ дома ждетъ.
— 186 —
— Да сейчасъ жо, сейчасъ привезутъ листы, сказано
вамъ!—нетерпѣливо-увѣіцавающимъ голосомъ возразилъ Васи-
лій Матвѣевъ.—Мужикъ ужъ часъ назадъ въ типографію по-
ѣхалъ.
— И вовсе никуда мужикъ пе поѣхалъ! А въ десять ча-
совъ скажешь: «видно, задержали его, идите домой»... Отпусти...
Василій Матвѣевъ!
— Чтой-то ты, Колосова, много разговариваешь!
Опъ удивленно поднялъ на нее свои тусклые, косые глаза.
Было въ нихъ спокойствіе, и увѣренное сознаніе силы, и не-
терпѣливая скука, какъ отъ привязавшейся ничтожной мухи.
II противно и жутко стало Александрѣ Михайловнѣ: сколько
власти надъ ними дано этому человѣку! Закусивъ губу, она
молча вышла вонъ.
У окна сидѣла Таня п, облокотившись о подоконникъ, за-
думчиво смотрѣла сквозь стекла на темную улицу. Александра
Михайловна подсѣла къ ней. Тапя очнулась отъ задумчивости
и привычнымъ движеніемъ оправила свои пушистые волосы.
— А Фокина, вѣдьма, разглядѣла, подлая, что я беременна.
Сейчасъ спрашиваетъ меня: «что это ты, Танечка, словно
полнѣешь въ таліи?» Ужъ по всей мастерской раструбила.
— Э, наплевать!
Тапя гордо встрепенулась.
— Да понятное дѣло, плевать! Очень нужно!..—Опа замол-
чала и опять стала смотрѣть въ окно.—А ко мнѣ вчера Петя
приходилъ, прощенія просилъ.
— Долго собирался! Двѣ недѣли цѣлыхъ!—усмѣхнулась
Александра Михайловна.
— Ему стыдно было, пе смѣлъ... Говоритъ, очень ему тогда
было жалко меня, а только совѣстно было передъ товарищами
заступиться... Это Ѳенька-папиросница была.
— Хорошъ молодецъ! Говоритъ, — любитъ, а совѣстно за-
ступиться!
— Нѣтъ, Александра Михайловна, вы такъ пе говорите.
Опъ хорошій. Зачѣмъ вы объ немъ такъ плохо понимаете?
Конечно, всѣмъ завидно,—всякой лестно такого красавца от-
бить. А онъ этой Ѳспьки-шлюхи больше и видѣть не можетъ.
Только, говоритъ, скопишь сто рублей,—и женимся.
— А знаешь, Танечка, чтб мнѣ думается? Не любить опъ
тебя. Любилъ бы, пе говорилъ бы все про деньги.
Таня тоскливо повела плечами.
— Александра Михайловна, да какъ же вы ио понимаете?
Вѣдь ему, правда, деньги нужны, безъ залога въ артель не
принимаютъ. Какъ жо жить будемъ?.. Хорошо еще, пока за-
— 187 —
логъ берутъ небольшой; а скоро, говорятъ, семьсотъ рублей
будутъ требовать. Очень ужъ много желающихъ...—Она по-
спѣшно прервала себя: — Батюшки, вѣдь сегодня суббота! Л
лампадка не оправлена, не зажжена!..
Тапя взобралась на верстакъ, перекрестилась и стала опра-
влять лампадку. Мимо проходилъ брошюрантъ Егорка. Онъ
протянулъ руку горстью по направленію къ стоявшей на цы-
почкахъ Танѣ, подмигнулъ и сдѣлалъ неприличный жестъ.
Брошюранты засмѣялись. Таня оглянулась и, покраснѣвъ,
быстро протянула руку, чтобы оправить юбку. Рука задѣла
за лампадку, лампадка перекувырнулась и дугою полетѣла на
верстакъ. Зазвенѣло разбившееся стекло, осколки посыпались
па полъ. Таня соскочила съ верстака.
— Ахъ, батюшки!—въ испугѣ воскликнула она.
Зеленое масло, перемѣшанное съ нагаромъ, пролилось па
стопку ярко-раскрашенныхъ обложекъ. Отъ обгорѣлаго фитиля
расплывались пятна на дѣвочку и собаку въ зелени и на
красное заглавіе: «Приключенія Амишкп»; уголъ высокой
стопки медленно впитывалъ въ себя грязное масло.
Василій Матвѣевъ вышелъ изъ своей комнаты.
— Чтб случилось?—Онъ подошелъ къ верстаку, взглянулъ
па залитую стопку и строго нахмурился. — Кто это сдѣлалъ?
Тапя отвѣтила:
— Я.
— Та-акъ... — Василій Матвѣевъ сталъ перебирать стопку
и вздохнулъ.—Придется перепечатывать тебѣ! Вотъ, пятьсотъ
штукъ залила!
Тапя обомлѣла.
— Сколько же это будетъ стоить?
— Въ восемь красокъ печатана. Рублей пятьдесятъ запла-
тишь... Пойти, хозяину показать.
Опъ лѣниво пошелъ назадъ въ свою комнату. Дарья Пе-
тровна испуганно зашептала:
— Пойди поговори съ нимъ! Можетъ, чтб можпо сдѣлать,
хозяинъ не узпйетъ... А скажетъ,—готово дѣло, придется тебѣ
па свой счетъ печатать.
— И вправду идп скорѣй!—сказала Фокина.
Дарья Петровна въ ужасѣ качала головою.
— Пятьдесятъ рублей, — чтб жо это, Господи!
Таня съ испуганнымъ, растерянным ъ лицомъ пошла къ мастеру.
Черезъ двѣ минуты она воротилась. Блѣдная, съ большими,
сразу впавшими глазами, она припала къ верстаку и зарыдала.
— Чтб онъ сказалъ тебѣ? — спрашивала Александра Ми-
хайловна.
— 188 —
— Подлецъ, негодяй грязный!.. Негодяй, негодяй, негодяй!..
— Да чтб опъ сказалъ-то тебѣ?
— Могу, говорить, сдѣлать, что хозяинъ ничего но узнаетъ...
Оо-о!.. Мерзавцы подлые!..
Таня быстро подняла голову, глаза блеснули. Громко и раз-
дѣльно она сказала:
— Поѣдемъ, говорить... въ баню съ тобой!—И, зарыдавъ,
снова припала грудыо къ верстаку.
—• Въ баню, говоритъ, поѣдемъ! — передала Александра
Михайловна окружающимъ. Бѣшеная злоба сдавила ей дыха-
ніе. Хотѣлось, чтобъ кто-нибудь громко, изступленно крикнулъ:
«дѣвушки, да докуда же мы будемъ терпѣть?!»—и чтобъ всѣмъ
вбѣжать къ Матвѣеву, повалить сго и бить, бить эту поганую
тушу ногами, стульями, топтать каблуками... Дарья Петровна
съ сожалѣніемъ смотрѣла па Таню, глаза Фокиной мрачно
горѣли.
Таня рыдала, но глядя па окружающихъ. Гавриловна ци-
нично усмѣхнулась и махнула рукою.
— Э, ступай, чего тамъ! Тоже, подумаешь... Авось, по
лужа, останется и для мужа!
Вошелъ Василій Матвѣевъ, красный, съ злыми глазами.
— Ты чтб тутъ па меня врешь? — злобно обратился опъ
къ Танѣ.
Таня, прижимая руки къ груди, въ упоръ смотрѣла па
Матвѣева.
— Подлецъ ты, подлецъ, Василій Матвѣевъ!
— Вамъ чтб тутъ нужно, чего толчетесь?—крикнулъ Мат-
вѣевъ на дѣвушекъ.—Ступай, берись за работу! Чтб за без-
порядокъ!
Фокина грубо спросила:
— За какую работу-то браться?
— Аль все нѣту еще? Ну, значитъ, пе готовы листы въ
типографіи. Можно шабашить.
Дѣвушки стали расходиться. Таня рыдала, припавъ къ
верстаку. Александра Михайловна положила руку на ея плечо.
— Ну, Таня, будетъ! Чтб ужъ такъ убиваться! Вѣдь при-
бавилъ, небось, мастеръ. Ну, двадцать пять, тридцать рублей
вычтутъ; работаешь ты хорошо, скоро наверстаешь.
Таня въ тоскѣ заломила руки.
— Александра Михайловна, милая! Мнѣ спѣшить нужно!
Еще годъ пройдетъ, — не женится па мні'» Петя. Ребенокъ у
меня будетъ, а онъ легкій сердцемъ, закрутятъ его. Другую
невѣсту найдетъ съ приданымъ, за такого всякая пойдетъ.
Теперь не женится,—бросить...
— 189 —
Она замолчала, широко раскрытыми, красными и опухшими
глазами глядя передъ собою.
— Уу, подлецъ грязный!—съ отвращеніемъ всхлипнула она,
и трепетъ пробѣжалъ по ея тѣлу.
И она продолжала неподвижно смотрѣть передъ собою. И
вдругъ подняла на Александру Михайловну свое распухшее,
жалкое лицо.
— Скучно мнѣ, Александра Михайловна... Милая!.. Такъ
скучно!.. — ломающимся отъ слезъ голосомъ воскликнула она
п схватились за руку Александры Михайловны,—крѣпко, какъ
будто стараясь удержаться за нео.
Задыхаясь, Александра Михайловна заговорила:
— Таня, слушай! По бойся, я тебѣ все устрою!.. Ие бойся,
иди домой, вотъ увидишь, і:со выйдетъ по-хорошему... Я къ
тебѣ нынче же приду, жди меня, слышишь?.. Вотъ увидишь,
какъ все будетъ хорошо... Не бойся!—радостно повторяла она.
Александра Михайловна вышла въ прихожую и поспѣшно
одѣлась. Внизу слышенъ былъ говоръ спускавшихся но лПот-
ницѣ дѣвушекъ. Александра Михайловна догнала ихъ.
— Дѣвушки, слушайте!—одушевленно заговорила она. — Да-
вайте, соберемъ межъ себя деньги и поможемъ Танѣ!
Дарья Петровна растерянно взглянула па нее и смѣшалась.
— Правда, дѣвушки!—убѣждала Александра Михайловна.—
Пу, чтб отбитъ! По рублю, по два всякая можетъ дать. Не
помремъ съ голоду изъ-за рубля. А ей помощь будетъ... Всѣ
надъ Ваською Матвѣевымъ посмѣемся.
Фокина, покручивая головою, молча смотрѣла въ глаза Але-
ксандрѣ Михайловнѣ и вдругъ громко расхохоталась.
— Ловко придумала!.. У меня вотъ пять ребятъ, — нужно
ихъ накормить, ай нѣть?.. Выдумала... Очень нужно!
Другая дѣвушка враждебно возразила:
— Рубль! Для бѣднаго человѣка рубль много значитъ, если
опъ нуженъ.
— Ничего, пускай съѣздитъ въ баньку, попарится съ ма-
стеромъ! За баню не платить, все экономія!—сказала Гаври-
ловна и хрипло засмѣялась.
IX.
Александра Михайловна возвращалась домой съ Дарьей
Петровной. Ее поразило: не только никто пе откликнулся на
ея призывъ, а, напротивъ, послѣ перваго взрыва возмущенія,
явилась даже какъ будто вражда къ Тапѣ. Никто даже не
обрѣзалъ Гавриловну за ея гнусныя слова. За что все это?..
— 190 —
Возбужденіе Александры Михайловны смѣнилось усталостью,
па душѣ было обычное тупое отвращеніе ко всему.
Дарья Петровна угодливо заглядывала Александрѣ Михай-
ловнѣ въ глаза и своимъ смиреннымъ голосомъ говорила:
— Знаете, гдѣ жъ у насъ чтб собрать! Вѣдь сами воѣ въ
родѣ какъ бы нищія живутъ. А у пей вонъ, у Танечки, го-
ворятъ, пе одна ужъ десятка припасена.
Александра Михайловна молчала. Оиѣ проходили по Боль-
шому проспекту мимо трактира.
— Зайдемъ, выпьемъ полбутылочки, — предложила Дарья
Петровна, какъ будто стараясь чѣмъ-нибудь загладить свой
отказъ.
— Нѣтъ, мпѣ домой пора, дѣвочка ждетъ! Она сегодня еще
по ужинавши.
— Вы не стѣсняйтесь! У меня сейчасъ деньги есть, дру-
гой разъ вы меня угостите. А дѣвочка все равно ужъ заснула.
Александра Михайловна колебалась: домой итти,—придется
зайти къ Танѣ. А что она ей теперь скажетъ?.. Александра
Михайловна согласилась.
Онѣ вошли въ трактиръ. Александра Михайловна прошла
въ заднюю комнату, конфузливо опустивъ лицо. Подали водку.
Онѣ выпили по рюмкѣ.
Наверху ухалъ и гудѣлъ органъ. Около окна сидѣлъ строй-
ный студентъ-медикъ и читалъ «Стрекозу». Полная, высокая
дѣвушка въ пышной шляпѣ пила за сосѣднимъ столикомъ
пиво и громко переговаривалась черезъ комнату съ другою
дѣвушкою, сидѣвшею у печки.
Дарья Петровна палила рюмки. Онѣ снова выпили. Але-
ксандра Михайловна вздохнула.
— Эхъ, жалко мнѣ Таню!
Дарья Петровна подняла на пее глаза и улыбнулась мед-
ленною, загадочною улыбкою.
— Ничего-то вы, милая Александра Михайловна, не знаете,
ничего не понимаете! Знаете, я вамъ по секрету скажу: рано,
поздно, все равно не миновать Танечкѣ косоглазаго... Погля-
дите сами, развѣ съ нашей работы можно честно прожить?
Не она первая, пе она послѣдняя.
Александра Михайловна широко раскрыла глаза. Дарья
Петровна продолжала:
— Я вамъ всю правду скажу: всѣ такъ дѣлаютъ. Вѣдь
Василій Матвѣевъ у насъ все равно что хозяинъ, сами
знаете. Хочетъ — дастъ жить, не хочетъ — изморитъ работою,
а получишь грошъ. И вездѣ такъ, вездѣ мастеру надъ дѣвуш-
ками власть дана. А ѣсть-то всякой хочется. Вѣдь человѣкъ
— 191 —
для того и живетъ, чтобъ ему иолегчѳ было. Посту питъ дѣ-
вушка,—ну, сначала, конечно, бодается, пока силъ хватаетъ,
а потомъ и уступитъ. Чтб жъ дѣлать, если свѣтъ нынче сталъ
такой нехорошій?
Дарья Петровна снова наполнила рюмки и выпила свою.
Александра Михайловна, не шевелясь, смотрѣла на нее.
— Хорошо вотъ, вы такая гордая, настойчивая,—льстиво
говорила Дарья Петровна.—А много ли у пасъ такихъ? Грунька
Полякова, сами знаете, и сейчасъ живетъ съ нимъ. Маньку два
раза къ себѣ увозилъ. Съ Гавриловной когда-то годъ цѣлый жилъ.
А Фокина вотъ,—на что ужъ вепоклонная, а сколько разъ къ
нему хаживала, какъ помоложе была... Я вамъ правду скажу: ко-
торая дѣвушка замужняя пли помогу имѣетъ со стороны, ну, та
можетъ куражиться. А нѣтъ помоги, чтб жъ подѣлаешь? Вонъ у
Фокиной пятеро ребятъ, всѣхъ одѣнь-обуй; какъ тутъ куражиться?
— И вы, вы тоже уступали ему?!
— Я... я-то?.. Я-то нѣтъ... Зачѣмъ я ему буду уступать?
— Господи, и какъ но стыдно! — Александра Михайловна
глядѣла ей въ глаза и качала голового.
Дарья Петровна хмелѣ.: і. Въ ея смиренныхъ глазахъ мельк-
нули ненависть и вызовъ.
’ — Чтб жъ—«стыдно»? Со стыдомъ, милая, сыта но будешь!..
Еще поглядимъ, какъ другія-то всякія себя соблюдутъ...
Новое что-то, широкое п страшное, раскрывалось передъ
Александрой Михайловной. Такъ вотъ оно чтб! Вотъ отчего
всѣ были такъ странно равнодушны, когда она сообщала о
приставаніяхъ къ ней мастера, вотъ почему была словно тай-
ная радость, когда Таня попала въ бѣду.
Обѣ замолчали. Александра Михайловна залпомъ выпила
свою рюмку. Въ головѣ шумѣло, передъ глазами было сми-
ренное, желто-блѣдное, ничего не выражавшее лицо Дарьи
Петровны. И жутко было это отсутствіе выраженія послѣ того,
чтб она сейчасъ говорила.
Наверху попрсжпему ухалъ и звенѣлъ оргйпъ. Полная дѣ-
вушка въ пышной шляпѣ переговаривалась съ нарумяненною
дѣвушкою, сидѣвшею у печки.
— Ты вчера именинница была?—спрашивала нарумяненная
дѣвушка.
— Нѣтъ, меня вправду Матреной звать, а не Лизаветой.
А это я студента одного надула, чтобъ подарокъ мнѣ сдѣлалъ.
Я двѣнадцать разъ въ году именинницей бываю, и на Вѣру-
Надежду-Любовь, и на Катерину, и на Зинаиду, и на На-
талью... Вотъ подвязки подарилъ; говоритъ, три рубля отдалъ.
Вретъ, конечно, не больше полутора заплатилъ.
— 192 —
Полная дѣвушка, по стѣсняясь, подняла юбку выше колѣна
и показала новыя ярко-красныя подвязки.
Она говорила громкимъ, немного сиплымъ голосомъ, съ ве-
селою улыбкою, и видно было, что говоритъ она ио для по-
други, а для студента.
Студентъ опустилъ «Стрекозу» и смотрѣлъ па дѣвушку. Она
спросила ого:
— Правда, яркія?
Дарья Петровна зашептала:
— Это Матрешка Групіева, тоже въ нашей мастерской была.
Какъ бы по узнала. Такая безстыдная, нахальная. Загово-
рить при всѣхъ, оконфузить передъ людями.
— Вотъ, студенты-медики! Такой это пародъ, — ничего но
боятся!—сказала полная дѣвушка, обращаясь къ подругѣ.—
Въ воскресенье ночевала я у одного на Введенской улицѣ;
проснулась ночью, хвать,—прямо рукой за стелетъ зацѣпила!
Кости сухія висятъ, щелкаютъ,—такія страсти! II спятъ ссбѣ,
по боятся ничего,. То-то живодеры!.. И шутки тоже любятъ
шутить. Намедни идемъ мы три дѣвки, всѣ пьяныя вдрызгъ,
«мама» сказать но можемъ. Взяли пасъ студенты, повезли
куда-то. Пьяна я была, ничего по помню, пе знаю, что они
съ нами дѣлали, Только проснулась, вижу—холодный кто-то
рядомъ. Зажгла спичку, — мертвецъ!.. Въ анатомическій за-
везли пасъ, подлецы! Кожа содрана, руки скрючены. У меня
гесь хмель соскочилъ. Намъ бы три ступеньки вверхъ под-
няться, они всѣ тамъ были, а мы—внизъ, да поскорѣе домой.
По знаю, какъ добралась, рукавъ весь въ крови испачканъ,
карбовкой пахнетъ.
Она оглядѣла всѣхъ, медленно улыбаясь. Дарья Петровна
поспѣшно наклонилась лицомъ надъ скатертью. Александра
Михайловна слушала съ пристальнымъ, дѣтскимъ любопыт-
ствомъ, стыдясь и удивляясь, какъ она всо это можетъ раз-
сказывать. Дѣвушка подмѣтила выраженіе ея взгляда, увидѣла
бѣдную, отрепанную одежду сосѣдокъ и продолжала, рисуясь
своимъ безстыдствомъ:
— А все-таки люблю студентовъ, — хорошій пародъ, пра-
вильный! Не то, чтб купцы,—тѣ всо жулики. Намедни гуляю
по пришпехту, важный купецъ подошелъ,—въ котелкѣ, пальто
шевіотовое. Пріѣхалъ со мною ко мнѣ, полбутылки коньяку
спросилъ въ два рубля, лимонаду. Ну, думаю, не иначе, какъ
онъ мнѣ двадцать пять рублей за ночь заплатитъ. Легли
спать. Вижу, хорошій человѣкъ, подвалилась ему подъ бочокъ
и заснула. Онъ потихоньку всталъ, одѣлся и удралъ. Слышу,
дверь хлопнула. Вскочила,—какъ бѣжать за нимъ? Я совсѣмь
193 —	л
голая! Люблю, говоритъ, чтобъ дѣвушка со мноіі голая спала...
Такъ и удралъ, ничего не заплативши. II за коньякъ самой
пришлось отдать деньги... Ну, да я ему еще отплачу! Кислоты
на двадцать копеекъ куплю, пойду гулять, встрѣнусь,—я его
сразу узнаю,—да сзади потихоньку все пальто ему п оболью.
Въ пятьдесятъ рублей ему моя ночка встанетъ.
Студентъ положилъ газету на колѣни и слушалъ, слегка
улыбаясь. Онъ былъ красивый и стройный, съ мягкою русою
бородкою.
Дѣвушка оправила пунцовый бантикъ на полной, бѣлой шеѣ
и вздохнула.
— До чего я толстѣю! Запонка не сходится, пришлось на
самый край перешить пуговку... Вотъ Лёлька, та сухая, какъ
кошка; идетъ гулять, за корсетъ полотенце запихиваетъ. А
мнѣ этого не надо, у меня все свое, натуральное...
Дѣвушка медленно взглянула на студента. •
— Вотъ въ кого бы я влюбилась! Какой хорошенькій, -
прелесть!.. Мужчина, пойдемъ со мной! — вполголоса приба-
вила она.
Студентъ сердито нахмурился и молча взялся за журналъ.
Она пересѣла къ его столу и переставила туда же свою
бутылку съ пивомъ. Бутылка студента была уже пуста.
Я только сегодня въ банѣ была, чистенькая! — сказала
дѣвушка и налила изъ своей бутылки пиво въ стаканъ студента.
Студентъ возмутился.
— Пе надо, зачѣмъ вы мнѣ наливаете?
— Это моя бутылка, я плачу, — успокоила его дѣвушка.
Студентъ вылилъ и, чтобъ отплатить, спросилъ еще бутылку.
Дѣву 111ка отказалась.
— Нѣтъ, больше не стану пить! Я ужъ съ семи часовъ
по кабакамъ. Еще много придется, будетъ!.. Ну, цыпочка,
вставай, пойдемъ вмѣстѣ.
— Пе пойду я!- сердито отвѣтилъ студентъ, сконфуженно
косясь по сторонамъ.
Дѣвушка расплатилась и медленною, качающеюся походкою
вышла, сверкнувъ въ дверяхъ яркою шляпкою. Студентъ по-
сидѣлъ, поспѣшно всталъ и тоже вышелъ.
— 111 кура подлая!—съ ненавистью и отвращеніемъ сказала
Дарья Петровна.
Александра Михайловна, пораженная, молчала. Никогда
она раныне не думала, чтобъ все это дѣлалось такъ безстыдно
и открыто. II именно въ этомъ дерзкомъ, вызывающемъ без-
стыдствѣ было что-то странно-привлекательное. Она смотрѣла
на желто-блѣдное, изсохшее въ работѣ лицо Дарьи Петровны
Сочиненія В. В. Вересаева. Т. П.	13
— 194 —
и сравнивала его съ полнымъ, веселымъ лицомъ ушедшей
ді.вушкп. Дарья Петровна презираетъ ее, а за что? Всѣ онѣ
точно такъ же изъ расчета отдаются мужчинамъ, а хотятъ
казаться честными, зато сохнутъ и надрываются въ скучной
мастерской, а та — смѣлая, ничего не боится и не стыдится,
ушла изъ мастерской, и вотъ живетъ въ безшабашно-весе-
ломъ, угарномъ, яркомъ мірѣ, — шикарною, полною, изящно
одѣтою...
Александра Михайловна возвращалась домой. Въ головѣ
шумѣло, и въ этомъ шумѣ подплывали къ сознанію уже зна-
комыя ей, уродливыя, самой ее пугавшія мысли. Можетъ-быть,
потому, что молодой человѣкъ, съ которымъ ушла дѣвушка,
былъ красивъ, и въ Александрѣ Михайловнѣ проснулась жен-
щина, по на душѣ было грустно и одиноко. И она думала:
проходитъ ея молодость, гибнетъ напрасно красота. Кому
польза, что она идетъ честнымъ путемъ?..
II вдругъ смутныя, робко касавшіяся сознанія мысли плав-
нымъ порывомъ ворвались въ сознаніе, слились въ яркую,
смѣлую и радостную отъ своей смѣлости мысль: да! на все
наплевать, глупо быть честною! Для чего это надо дорожить
собою, видѣть въ себѣ что-то важное, особенное, чему словно
п цѣны нѣть? Вѣдь все это такъ просто, такъ удивительно
просто и ясно! Пе видѣть постылой мастерской, жить вольно
и красиво, пить вкусный дорогой коньякъ, давать обнимать
себя красивымъ молодымъ студентамъ. И день весь будетъ
свободный, Зина пе будетъ бѣгать безъ призора и ложиться
спать голодною... Чтб въ этомъ плохого?
Было поздно. По пустынному проспекту изрѣдка проходили
накрашенныя, разодѣтыя женщины. Пхъ темныя фигуры мед-
ленно появлялись изъ мрака. При отблескѣ газовыхъ фонарей
грубыя румяна казались веселымъ румянцемъ, сами женщины
были прекрасны въ своей таинственности и въ смѣломъ пре-
зрѣніи своемъ къ людскому мнѣнію. Александра Михайловна
съ тайнымъ замираніемъ долго ходила по проспекту и широ-
кими, дѣтскп-любопытствующими глазами провожала каждую
женщину: да, онѣ поняли, что все это просто и естественно,
и не побоялись пойти на это. II теперь онѣ казались Але-
ксандрѣ Михайловнѣ близкими и родными.
X.
Въ виду спѣшной работы въ мастерской работали и въ
воскресенье до часу дня. У Александры Михайловны съ по-
хмелья болѣла голова, ее тошнило, и все кругомъ казалось
— 195 —
еще сѣрѣе, еще отвратительнѣе, чѣмъ всегда. Таня не пришла. У
Александры Михайловны щемило на душѣ, что и сегодня утромъ,
до работы, она но провѣдала Таню: проспала, трещала голова,
и нужно было спѣшить въ матерскую, пока не заперли дверей.
Александра Михайловна рѣшила зайти къ Танѣ послѣ обѣда.
Кругомъ стояло обычное шуршаніе сворачиваемыхъ листовъ,
спины дѣвушекъ однообразно сгибались и разгибались. Василій
Матвѣевъ возился около обрѣзной машины, обрѣзывалъ какія-то
яркія обложки и, обрѣзавъ, тщательно осматривалъ каждую. Але-
ксандра Михайловна, вся полная воспоминаніемъ о вчерашнихъ
признаніяхъ Дарьи Петровны, съ необычнымъ чувствомъ, какъ
прозрѣвшая, осматривалась вокругъ. Межъ двигавшихся головъ
дѣвушекъ мелькали жирныя плечи и короткая шея Василія Мат-
вѣева. II у него и у нихъ всѣхъ были такія буднично-спокойныя,
ничего не выражавшія лица!.. Какъ будто вовсе и но лежало
между ними той ужасной, грязной тайны, о которой вчера
узнала Александра Михайловна, или какъ будто эта тайна была
чѣмъ-то совсѣмъ обычнымъ, чтб но можетъ ни давить ни мучить.
Выходя въ часъ изъ мастерской, Александра Михайловна
слышала, какъ хозяинъ кричалъ въ конторѣ на Василія Мат-
вѣева, а тотъ суетился, разводилъ руками и что-то объяснялъ
Сем идалову.
Подъ вечеръ Александра Михайловна сиділа у себя и шила.
Вошла Дарья Петровна.
— А-а... Здравствуйте! — Александра Михайловна привѣт-
ливо поднялась.—Садитесь, пожалуйста!.. Чайку позволите?
— Нѣтъ, нѣтъ, не трудитесь! Я къ вамъ только на одну
минуточку, спросить хотѣла: гдѣ вы бумазею покупали къ той
вонъ кофточкѣ, въ которой на праздникѣ были?
Александра Михайловна сказала.
— Благодарю васъ. Очень ужъ мнѣ рисунокъ приглянулся...
Пу, прощайте! Я спѣшу.—Дарья Петровна помолчала.—А Та-
нечка-то наша, слыхали?—вздохнула ома.
Александра Михайловна встрепенулась.
— Чтб?
— Вѣдь пошла... къ Васькѣ-то Матвѣеву.
— Не мо-ожетъ быть!
У Александры Михайловны опустились руки, и она медленно
сѣла па кровать.
— Вѣрно. Дѣвушки видѣли... И какъ ловко опъ съ облож-
ками обернулся! Какія по краямъ были залиты, обрѣзалъ по-
короче, и стали, какъ новыя; а которыя больше были залиты,
пустилъ въ обрѣзки, а хозяину сказалъ, что изъ типографіи
двухъ сотенъ не дослали. Хозяинъ раскричался: «Какъ же
13*
— 196 —
вы. не сосчитали?» — «Я, говоритъ, считалъ, да вы меня по-
звали; а воротился, — мужикъ типографскій ужъ уѣхалъ»...
Жалко Танечку нашу, правда?
Она вздохнула, а желтое, смиренное лицо свѣтилось тайною
радостью.
— Господи, Господи, чтб же это такое! — сказала • Але-
ксандра Михайловна. — То-то я сегодня утромъ шла, смотрю,
какъ будто на той сторонѣ Таня идетъ; кутаетъ лицо плат-
комъ, отвертывается... Нѣтъ, думаю, не она. А выходить, къ
нему шла... И какой со мною грѣхъ случился! — стала она
оправдываться передъ собою. — Хотѣла къ пей утромъ зайти,
не поспѣла, дѣвочка задержала. А послѣ работы зашла, ужь
не было ея дома...
Дарья Петровна ушла. Александра Михайловна сѣла къ
окну и задумчиво уставилась на темнѣвшій дворъ.
«Жалко Танечку!»—думала она. По жалость была больше въ
мысляхъ. Въ душѣ съ жалостью мѣшалось брезгливое пре-
зрѣніе къ Танѣ. Пѣтъ, она, Александра Михайловна, — она
не пошла бы не только изъ-за пятидесяти рублей, а и съ го-
лоду бы помирала... Гадость какая! Опа—честная, непро-
дажная. II отъ этой мысли у нея было пріятное ощущеніе
чистоты, какъ будто она только-что воротилась изъ бани. Не-
легкое это дѣло остаться честной, а она вотъ сохранила себя
и всегда сохранитъ...
Пришелъ Лестманъ. Онъ пилъ чай и застѣнчиво крутилъ
рѣдкую бородку, а Александра Михайловна, вздыхая, разска-
зывала ему о происшествіи съ Таней. Ругала Василія Мат-
вѣева, жалѣла Таню, и около губъ чуть замѣтно играла
скромно- горда я ул ыб ка.
XI.
— Я... я знаю... Господи, чтб же это?.. Пустите!.. Я знаю,—
задыхаясь, твердила Александра Михайловна п съ смертельно-
блѣднымъ лицомъ проталкивалась сквозь толпу. — Городовой,
это дѣвушка одна... Я знаю!.. О, Господи!..
Она уже минуты три стояла въ толпѣ, тѣснившейся на на-
бережной. За краемъ гранитнаго спуска медленно плескались
длинныя зеленоватыя волны, утреннее солнце глубоко освѣ-
щало ихъ и дѣлало прозрачными, и на этомъ зеленоватомъ,
плещущемъ фонѣ неподвижно рисовалось лежавшее па плитахъ
тѣло дѣвушки. Мокро-тяжелая черная юбка плотно облегала
вытянутыя ноги, острые копцы ботинокъ торчали въ стороны.
Александра Михайловна подалась впередъ, чтобъ разглядѣть
— 197 —
лицо, и съ смутно-жалостливымъ, жаднымъ любопытствомъ
смотрѣла: широкій, чистый лобъ; отъ угла рта по синеватой
щекѣ тянулась струйка пѣнисто-темной жидкости. Вдругъ
сѣрая шелковая кофточка на выступѣ груди показалась странно-
знакомою. Потомъ, вызывая недоумѣніе, стали знакомыми
округлость щеки, намокшіе рыжеватые волосы. И загадочно-
неизвѣстное, чуждое лицо утопленницы вдругъ превратилось
въ знакомое лицо Тани.
— Городовой, я знаю... Господи, Господи!.. — повторяла
Александра Михайловна. — Это дѣвушка одна, Капитанова
фамилія... Татьяна... О, Боже, чтб же это?..
Городовой, вынувъ книжечку, записывалъ имя утопленницы
и адресъ Александры Михайловны, толпа приставала къ Але-
ксандрѣ Михайловнѣ съ разспросами, а она, всхлипывая, по-
вторяла: «Господи, Господи!», и, не отрываясь, смотрѣла на
Таню. Все въ ней было близко знакомо и все — страшно, не-
обычно, скрытно-чуждо. Вся опа была пропитана тайно при-
нятымъ вчера позоромъ и одиночнымъ ужасомъ пошедшей па
самоуничтоженіе жизни.
II она лежала на мостовой, неподвижная, жалкая и зага-
женная. Мокрая юбка плотно облегала раздвинутыя ноги, въ
этомъ было что-то особенно-жалкое и беззащитное. Хотѣлось
наклониться, оправить юбку, скрыть выставленныя подъ чужіе
взгляды ноги. А за гранитнымъ спускомъ все плескались
прозрачно-зеленоватыя, длинныя волны, и отъ нихъ вѣяло
сырымъ запахомъ водорослей.
Трупъ увезли. Александру Михайловну пригласили въ уча-
стокъ, тамъ еще разъ записали все. Она вышла на улицу.
Давно было пора итти въ мастерскую, по Александра Михай-
ловна забыла про нее. Она шла, и въ ея глазахъ плескались
зеленоватыя, пахнувшія водорослями волны, и темно-пѣнистая
струйка тянулась по круглой щекѣ.
Было яркое сентябрьское утро. Солнце золотымъ свѣтомъ
заливало дома, магазины и конки. На тѣневой сторонѣ улицъ,
вдоль высокихъ домовъ, стояла туманно-синяя дымка. Двор-
ники въ фіолетовыхъ фуфайкахъ мели улицы, по панелямъ
шли люди съ равнодушными, но знающими случившагося ли-
цами; они не только не знали о случившемся, они какъ будто
не знали и того, какъ страшна жизнь, и какъ безпомощны
противъ нея люди.
II опять передъ Александрой Михайловной плескались про-
зрачно-зеленоватыя волны, и Таня лежала съ плоскими, слипши-
мися на синеватомъ лбу волосами. Александра Михайловна
вспомнила, какъ мѣсяцъ назадъ на этихъ волосахъ, тогда
— 198 —
живыхъ и пушистыхъ, дрожали капельки осенняго дождя, л
опи золотистымъ сіяніемъ окружали круглое, весенне-счаст-
ливое лицо Тани. Она была горда своею любовью и вызы-
вающею непреклонностью, — пришла жизнь, подстерегла и сло-
мила непреклонность, гнусно загадила любовь, загадила и из-
мяла все. И такъ со всѣми ними,—съ дѣвушками, съ женщи-
нами: за то, чтобъ жить, мало отдавать трудъ и здоровье; у
нихъ есть еще то, до чего жизнь жестоко-жадпа, и опа не
отступитъ, пока не возьмеіъ и этого, пока въ ея пахнущую
кровью мясную лавочку смирившаяся женщина пе принесетъ
и своего мяса. А не смирится, будетъ стараться оставить
своей душѣ ея дорогое и свое, — то пе будетъ ей пощады, и
кругомъ станетъ пустыня, гдѣ медленно умираютъ съ голоду
и крикъ отчаянія замираетъ безъ отвѣта.
Александра Михайловна вдругъ почувствовала, что вѣдь и
сама опа давно уже находится въ такой пустынѣ, что опа
безпомощно бродитъ по ней, а жизнь немигающимъ, злымъ,
какъ у индюшки, глазомъ слѣдитъ за нею и ждетъ. Всталъ
передъ нею Ляховъ съ тупо-безпощаднымъ, жаднымъ до нея
лицомъ, всталъ Лестманъ съ проползающимъ в'ь бѣлесыхъ
глазахъ осторожнымъ ожиданіемъ, Василій Матвѣевъ съ ко-
сящими глазами, у которыхъ нельзя поймать взгляда... Все
это сливалось въ одинъ безпощадно-похотливый глазъ, и мимо
проносились дѣвушки-работницы въ отрепанныхъ юбкахъ, вы-
плывавшія изъ мглы проспекта женщины съ накрашенными
лицами, плачущая надъ пѣсней о гнѣдыхъ Прасковья Ѳедоровна
и Таня съ синеватымъ лицомъ, съ ногами, плотно охваченными
мокрою юбкою... И казалось Александрѣ Михайловнѣ: вотъ-
вотъ подхватитъ и ее, и унесетъ, и замѣшаетъ въ этотъ потокъ
опозоренныхъ, продавшихся за право жизни женскихъ тѣлъ.
Опа вышла къ набережной. Широкая синяя рѣка лѣниво и
равнодушно плескалась подъ солнцемъ, забывъ, чтб сдѣлала
сегодня иочыо. ГІ такъ же равнодушно смотрѣли ряды ка-
менныхъ громадъ, сверкавшіе за рѣкою въ голубомъ туманѣ.
Александра Михайловна сѣла па скамейку. Ею овладѣла смер-
тельная усталость. Сгорбившись, съ опустившимися плечами,
опа тупо смотрѣла вдаль. На что ей надѣяться? Мрачно и пусто
было впереди, и безысходный ужасъ былъ въ этой пустотѣ.
«А зачѣмъ было такъ плохо поминать и Лестмана?»
вдругъ мелькнуло у нея въ головѣ.
Й осторожно, стараясь не натолкнуться въ мысляхъ на
возраженія, Александра Михайловна продолжала думать: «Онъ
пе то, чтб другіе; за нехорошимъ онъ не гонится, все хочетъ
сдѣлать ио-честному...»
— 199 —
XII.
Въ десятыхъ числахъ ноября на Васильевскомъ островѣ,
въ одной изъ квартирокъ огромнаго, грязнаго дома за Ма-
лымъ проспектомъ, шелъ свадебный пиръ. Гармоника играла
кадриль, столъ былъ заставленъ пивными бутылками и бутер-
бродами, въ воздухѣ стоялъ русскій, нѣмецкій и эстонскій го-
воръ. Александра Михайловна, съ завитою гривкою на лбу и
въ корсетѣ, танцовала со своимъ шаферомъ, переплетнымъ
подмастерьемъ Гснрихсѳпомъ. За два мѣсяца, какъ она не
работала въ мастерской, она сильно располнѣла, особенно въ
нижней части лица, синіе глаза смотрѣли спокойно и довольно.
Александра Михайловна говорила Генрпхсену:
— Онъ смирный, трезвый. О дѣвочкѣ моей обѣщаетъ за-
ботиться. А въ мастерской оставаться было невозможно: ма-
стеръ притѣсняетъ, дѣвушки, сами знаете, какія. Житья пѣтъ
женщинѣ, которая честная. Мнѣ еще покойникъ Андрей Ива-
новичъ говорилъ, предупреждалъ, чтобъ не итти туда. И
правда, сама увидѣла я: тамъ работать — значитъ поте-
рять себя.
— Пу, да, ка-апешна! Ну, да!—соглашался толстякъ Ген-
рихсенъ и, ухвативъ Александру Михайловну за талію, устре-
млялся навстрѣчу визави.
Въ головѣ у Александры Михайловны кружилось отъ вы*
питаго пива. Опа смотрѣла, какъ толстый Генрихсенъ, отду-
ваясь, вытанцовывалъ соло, и вспоминала, какъ онъ, такъ же
отдуваясь, танцовалъ на праздникѣ иконы русскую. Вспоми-
нались ей грязь и позоръ мастерской, вспоминались бурливо,
какъ въ самоварѣ, кипѣвшія въ мозгу думы о жизни и по-
рывы къ борьбѣ съ нею. Тихое спокойствіе охватывало душу
и радость, что не нужно больше думъ и борьбы. Вставали
лица дѣвушекъ-подругъ, на сердцѣ шевелилось брезгливое
презрѣніе къ нимъ, и Александра Михайловна съ гордостью
думала: «Кто захочеіъ, у кого есть въ душѣ совѣсть, та всегда
останется честною».
Кадриль кончилась.';,ц‘Александрѣ Михайловнѣ подсѣлъ
Лестманъ, въ бѣломъ і ^Гукѣ и шершавомъ черномъ сюртукѣ.
Громадныя руки торчали изъ короткихъ рукавовъ. Онъ обни-
малъ Александру Михайловну за плечи, заглядывалъ въ лицо.
— Сурочка, какъ я тебя люблю! — въ пьяномъ восторгѣ
твердилъ онъ, и жмурился, и въ сотый разъ лѣзъ цѣловаться.
1903
НА ПОВОРОТЪ.
і.
Токарева встрѣтили на вокзалѣ его сестра Тапи и фельд-
шерица земской больницы, Варвара Васильевна Изворова.
Токаревъ оглядывалъ Таню и въ десятый разъ повторялъ:
— Вотъ ужъ не ждалъ-то, что увижу тебя здѣсь!
Варвара Васильевна сказала:
— А какая досадная вещь вышла!.. Я вамъ писала, ди-
ректоръ банка обѣщалъ мнѣ немедленно дать вамъ мѣсто въ
банкѣ, какъ только пріѣдете. Вчера захожу къ нему,—оказы-
вается, онъ совсѣмъ неожиданно уѣхалъ за границу. Въ
Карлсбадѣ у него опасно заболѣла дочь. Спрашивала я по-
мощника директора, ему онъ ничего не говорилъ объ васъ...
Такая досада! Придется вамъ ждать, нока воротится ди-
ректоръ.
Варвара Васильевна говорила извиняющимся голосомъ, какъ
будто была виновата въ неожиданномъ отъѣздѣ директора.
Токаревъ улыбнулся ея тону.
— Такъ вѣдь пе на годъ же уѣхалъ директоръ?
— Нѣтъ, конечно. На мѣсяцъ, самое большее—на два.
А покамѣстъ, знаете что? Поѣдемте къ намъ въ деревню.
Я съ завтрашняго числа получаю въ больницѣ отпускъ, нынче
или завтра пріѣдутъ изъ деревни лоі" і.
Токаревъ радостно воскликнулъ: *‘и
— Варвара Васильевна, да вѣдь это превосходно! Чего жъ
вы за меня огорчаетесь? Пожить въ деревнѣ, лучшаго я бы
и самъ для себя не придумалъ...
Подошелъ носильщикъ съ вещами.
— Куда прикажете извозчика брать?
Токаревъ, веселый и оживленный, взялъ ремни съ пледомъ.
— Какая у васъ тутъ есть гостиница недорогая?
— 201 —
— Ну вотъ еще, зачѣмъ гостиница?—встрепенулась Таня.—
Остановишься у насъ въ колоніи.
Токаревъ поднялъ брови.
— Въ колоніи?.. Посмотримъ, чтб за колонія!
Они вышли изъ вокзала. Варвара Васильевна сказала:
— Поѣзжайте, господа! А мнѣ нужно еще забѣжать въ
больницу, сдѣлать двѣ перевязки. Я сейчасъ буду у васъ.
Токаревъ и Таня сѣли на извозчика и поѣхали къ городу.
Солнце садилось, надъ шоссе стояла золотистая пыль, и самъ
воздухъ казался отъ нея золотымъ. Токаревъ, улыбаясь, смо-
трѣлъ на Таню.
— Разскажи ты мнѣ толкомъ, какъ ты сюда попала. Въ
февралѣ въ послѣдній разъ написала изъ Петербурга и послѣ
этого какъ въ воду канула.
— Я тебѣ говорила, всю весну мы пробыли тутъ на голодѣ,
въ Артемьевскомъ уѣздѣ. Пу, я тебѣ скажу,—и насмотрѣлись!
Жутко вспомнить. До іюня пробыли тамъ, и все просадили,
у кого какія были деньги; то-есть, понимаешь, ни гроша ни
у кого не осталось! Пу вотъ и пошли въ Томилннскъ.
— Пошли?
— Гдѣ шли, гдѣ на товарномъ поѣздѣ ѣхали... Очень было
весело! Здѣсь раздобыли работы,—кто по статистикѣ, кто уро-
ковъ. Живемъ всѣ вмѣстѣ, — цѣлый, братъ, домъ нанимаемъ!
За три рубля съ мѣсяцъ. Вотъ увидишь, славные подобра-
лись ребята.
— Я кое-что слышалъ о твоей дѣятельности на голодѣ. Въ
вагонѣ я разговорился съ однимъ земскимъ врачомъ, — Раз-
судивъ, кажется, фамилія. Онъ мнѣ много разсказывалъ про тебя.
— Разсудивъ? Чтб, чтб онъ говорилъ? — быстро спросила
Таня и съ любопытствомъ подняла голову. Ея большіе глаза
самолюбиво заблестѣли.
Токаревъ лукаво улыбнулся.
— Однимъ словомъ, одобрялъ. А передавать не стану,—
загордишься... А скажи ты мнѣ лучше вотъ чтб: когда ты
уѣхала на голодъ?
— Въ мартѣ мѣсяцѣ.
— Какъ же ты съ экзаменами устроилась? Перешла па
слѣдующій курсъ?
— Я ужъ зимою вышла съ курсовъ.
— Вы-ышла? протянулъ Токаревъ и замолчалъ. — По-
чему?- коротко спросилъ онъ.
* — На что они мнѣ! Курсы важны только вначалѣ, чтобъ
пріобрѣсти знакомства, попасть въ извѣстную среду. А разъ
это ужъ есть, то чтб въ нихъ?
— 202 —
Токаревъ потемнѣлъ.
— Странно!.. Курсы, во всякомъ случаѣ, даютъ система-
тическое знаніе.
Таня разсмѣялась.
— Систематическое знаніе!.. Дипломъ они даютъ, а не си-
стематическое знаніе. Мнѣ не шестнадцать лѣтъ, я и безъ
профессорской указки сумѣю пріобрѣсти знанія.
— Я не понимаю, вѣдь тебѣ всего одинъ годъ оставался
до окончанія!—раздраженно сказалъ Токаревъ.—Чтб бы тебѣ
помѣшалъ дипломъ? Кто знаетъ, чтб можетъ случиться въ
будущемъ,—почему его не имѣть на всякій случай?
— Господи, какъ это скучно, — о будущемъ думать! Не
боюсь я никакого будущаго, всегда сумѣю прожить и безъ
диплома. Вѣдь тебѣ вотъ тоже оставался всего годъ до ди-
плома,—не получилъ, и чтб жъ? Большая отъ этого бѣда?
Токаревъ нахмурился и молчалъ.
Пролетка переваливалась изъ ямы въ яму по немощеной,
изрытой промоинами улицѣ. Подъ заборами, въ бурьянѣ, ва-
лялись дохлыя кошки и арбузныя корки. Пролетка останови-
лась у покосившихся воротъ небольшого дома. На скамеечкѣ
спдЬлъ подслѣповатый, бритый старикъ въ жилеткѣ и желѣз-
ныхъ очкахъ. Таня крикнула:
— Иванъ Финогснычъ, пожалуйста, откройте намъ ворота!
Старикъ оглядѣлъ пролетку и молча пошелъ отпирать. Они
въѣхали на заросшій муравкою дворъ. Въ его углу, около
садовой калитки, стоялъ крохотный флигелекъ. Па крыльцо
вышли два студента.
Токаревъ и Таня сошли наземь. Таня сказала:
— Знакомьтесь, господа! Это мой братъ, я вамъ о помъ
говорила.
Студенты, немного стѣсняясь, назвали себя и пожали Тока-
реву руку.
— Шеметовъ.
— Борисоглѣбскій.
Шеметовъ, стройный парень въ синей рубашкѣ, испод-
лобья взглянулъ на Токарева.
— Давайте-ка, я вамъ снесу. — Взялъ изъ его рукъ чемо-
данъ и удивился.—У-ухъ, тяжелый какой!
Огромный Борисоглѣбскій крутилъ на подбородкѣ жесткіе
черные волосики. Заикаясь, онъ спросилъ:
— Чай будете пить? Сейчасъ запалимъ самоварчикъ!
Вошли черезъ сѣнцы въ тѣсную комнату съ грязными, полуобо-
рванными обоями. Вездѣ валялись книги. Къ стѣнѣ были пришпи-
лены булавками портреты Маркса, Чернышевскаго и Горькаго.
Шеметовъ ушелъ за булками и закусками. Борисоглѣбскій
возился въ сѣнцахъ съ самоваромъ.
Таня сѣла на кровать.
— Ну, вотъ тебѣ наша колонія!.. Третьяго, Вегнера, еще
нѣту,—ушелъ куда-то...
Она помолчала.
— Ну. разскажи же, чтб ты подѣлывалъ въ Пожарскѣ?
У Токарева еще не совсѣмъ прошло враждебное чувство
къ Тапѣ. Онъ неохотно отвѣтилъ:
— Да нечего разсказывать. Пріѣхалъ туда изъ ссылки,
служилъ въ управленіи желѣзной дороги, ты знаешь. Прослу-
жилъ годъ. штаты сократили, я и остался на мели.
— Ну, а чтб за народъ тамъ?
— Никакого «пароду» нѣтъ, одни лишь обыватели. Скука,
тишь, только книгами и спасался. Совершенно мертвый
городишко.
Воротился изъ булочной Шеметовъ. Въ сѣнцахъ раздался
его ворчливый голосъ:
— Несчастное дитя природы, онъ все тутъ съ самоваромъ
киснетъ!.. Пусти!
— Погоди, углей надо подкинуть, — возразилъ Борнео•
глѣбскій.
— Уйди, постылый! «Углей»! Углей довольно, нужно сапо-
гомъ раздуть... Вотъ такъ! Видалъ? Э, какъ пошла!.. «Угле-ей»!..
Таня слушала, улыбаясь.
— Милый парень этотъ Шеметовъ! Смотритъ исподлобья,
голосъ свирѣпый, а такая мягкая, деликатная душа. На го-
лодѣ Вегнеръ заболѣлъ у пасъ сыпнымъ тифомъ. Посмотрѣлъ бы
ты, какъ онъ за нимъ ухаживалъ: словно мать.
Самоваръ подали. Сѣли пить чай.
Пришла Варвара Васильевна вмѣстѣ съ Вегнеромъ. Невы-
сокій и сутулый, съ впалою грудью, Вегнеръ съ застѣнчивою
улыбкою пожалъ руку Токарева и молча сѣлъ за чай.
Варвара Васильевна съ торжествомъ объявила:
— Сейчасъ спасла Вегнера отъ расторгуевскихъ собакъ!..
Подхожу къ углу, вижу,—собаки его окружили, заливаются, а
онъ стоитъ и собирается примѣнить свой способъ. Еле успѣла
ему помѣшать.
Всѣ засмѣялись. Токаревъ спросилъ:
— А чтб это за способъ?
— У него свой особенный способъ есть отпугивать собакъ,
самый вѣрный. Если бросится собака, нужно только присѣсть
на корточки и грозно взглянуть ей въ глаза, она сейчасъ же
подожметъ хвостъ и убѣжитъ.
— 204 —
— Только никакъ онъ себѣ грознаго взгляда не можетъ
выработать,—замѣтилъ ІПеметовъ.
— Въ этомъ-то сго и горе!.. Недавно, на голодѣ, пошелъ
онъ къ лавочнику покупать соли для своей столовой. Выско-
чила громадная собака; онъ присѣлъ па корточки и грозно
взглянулъ ей въ глаза, а опа какъ цапнетъ сго за носъ! .
Вегнеръ съ улыбкой качалъ головою.
— Какъ все точно! Я только говорилъ вамъ, что слышалъ
на голодѣ отъ одного понамаря о такомъ способѣ. Л вы каж-
дый день разсказываете, какъ будто все это и вправду
было,—даже знаете, чтб именно я шелъ покупать къ какому-
то лавочнику.
— II завтра будетъ разсказано такъ же!—неумолимо ска-
зала Варвара Васильевна.
Темнѣло. Смѣнили второй самоваръ. Въ маленькія окна тя-
нуло изъ сада росистою свѣжестью и запахомъ спѣлыхъ ви-
шенъ. Токаревъ взялъ со стола продолговатую сѣренькую
книжку и сталъ просматривать. Это были протоколы недав-
няго ганноверскаго съѣзда нѣмецкой соціалъ-демократической
партіи.
Таня заглянула, какую онъ взялъ книжку.
— Вотъ! Правда, характерно? Весь съѣздъ цѣликомъ быль
посвяшепъ книжонкѣ Бернштейна!.. Нечего было больше
дѣлать!
Токаревъ перевертывалъ страницы книжки и сдержанно
возразилъ:
— По-моему, Бернштейнъ надъ очень многимъ заставляетъ
задуматься.
Таня изумилась.
— Господи, Володя! Пу надъ чѣмъ опъ можетъ заставить
задуматься! Вѣдь это просто банкротъ, успокоившійся, при-
смирѣвшій и трусливый! И вѣдь до чего онъ гадспько-трус-
ливъ: у него даже не хватаетъ мужества прямо отречься отъ
прежнихъ «мечтаніи»...
— Пе вижу у него трусости. Напротивъ, нужно было боль-
шое мужество, чтобъ выступить съ такою книгою. И ни отъ
какихъ мечтаній онъ не отказывается, онъ возстаетъ только
противъ трескучихъ фразъ.
Вегнеръ слегка покраснѣлъ и, пощипывая бородку, спросилъ:
— Но этого-то вы не будете отрицать, что онъ филистеръ
до мозга костей?
— Я этого не отрицаю,—поспѣшно сказалъ Токаревъ.—Но
это нисколько не мѣшаетъ быть его книгѣ но существу глу-
боко-вѣрною. Филистерство остается при авторѣ, а въ книгѣ
— 20" —
его все-таки больше настоящаго, реалистическаго марксизма,
чѣмъ въ правовѣрномъ марксизмѣ.
Таня насмѣшливо улыбнулась.
— Удивительное дѣло! 'Гы согласенъ, что онъ насквозь про-
питанъ филистерствомъ: кань же это филистерство можетъ не
отражаться на самой сути его построеній? Какъ будто фили-
стерство— это такъ себѣ, маленькій придатокъ, который пе
стоить ни въ какой связи съ остальнымъ!
‘Споръ разгорѣлся жестокій. Смѣшались другіе, и было столько
мнѣній, сколько спорящихъ. Таня спорила рѣзко, насмѣшливо,
не брезгала софизмами и переиначиваніемъ словъ противни-
ковъ. Ея большіе глаза съ суровою враждою смотрѣли на
Токарева и па всѣхъ, кто хоть сколько-нибудь высказывался
за ненавистнаго ей Бернштейна. Было ужъ за полночь, въ
комнатѣ стоялъ душный табачный дымъ, а въ окна тянуло
свѣжею и глубокою тишиною спавшей ночи.
Варвара Васильевна взглянула на часы и всполошилась.
— Господи, миѣ ужъ давно пора въ больницуі Съ двѣ-
надцати часовъ начинается мое дежурство, а теперь ужъ два-
дцать минутъ перваго. Прощайте, господа!
Она поспѣшно надѣла шляпу, протянула руку Токареву.
— Приходите завтра, я съ двѣнадцати часовъ буду сво-
бодна.—И быстро ушла.
— Ну, пора бы ужъ и спать, сказалъ Токаревъ.—Правду
говоря, голова трещитъ съ дороін.
Онъ безпомощно оглядѣлся: гдѣ его могутъ тутъ положить?
— Мы вамъ сейчасъ устроимъ постель! — сказалъ Шеме-
тов ь и всталъ.
Таня опять стала милою и радушною. Она воскликнула:
— Нѣтъ, нѣть, пе надо! У васъ тутъ клоповъ много. Онъ
у меня наверху будетъ спать, а я пойду ночевать къ Варѣ...
Пойдемъ, Володя!
По крутой лѣсенкѣ изъ сѣнсцъ они поднялись наверхъ. Въ
крохотной комнаткѣ было жарко отъ желѣзной крыши и душно,
какъ въ банѣ. Книги и статистическіе листки валялись на
полу, на стульяхъ, на кровати. Па столѣ лежала черная юбка.
Таня и оспѣ ш но повѣсила ее на гвоздь.
— Ну, вотъ тебѣ комната!.. Тебѣ не будетъ жестко спать?—
спросила Таня и пощупала рукою свою кровать.
Токаревъ былъ пріятно возбужденъ споромъ и общей атмо-
сферой, отъ которой ужъ сталь отвыкать. Онъ разсѣянно
отвѣтилъ:
— Нѣтъ, ничего’
Ну, спи!.. Прощай!
— 206 —
Тапя пошла къ двери. Вспомнила что-то и остановилась.
— Да, вотъ чтб! Не возьмешься ли ты обдѣлать тутъ одно
дѣльце?
Токаревъ насторожіілея.
— Чтб такое?
— Видишь ли... Какое впечатлѣніе произвела па тебя Вар-
вара Васильевна?
Право, не могу сказать: я со слишкомъ мало видѣлъ.
— Она очень живой человѣкъ и дѣльный. Между тѣмъ
вотъ ужъ третій годъ киснетъ тутъ въ Томилинскѣ, въ боль-
ницѣ,— отслуживаетъ земскую стипендію. Ей положительно
невозможно здѣсь оставаться, необходимо перетащить се въ
Петербургъ.
— Ну да... Но чтб же я тутъ могу сдѣлать?
— Видишь ли, мнѣ говорила Варя, ты зналъ въ Петер-
бургѣ ея двоюродную сестру Засѣцкую; она кончила на фельд-
шерскихъ курсахъ двумя годами раньше Вари. Такъ вотъ,
эта Засѣцкая теперь замужемъ здѣсь за членомъ управы Буди-
новскимъ,— либеральный земецъ, вліятельный человѣкъ. По-
знакомься съ ними, они какъ-разъ третьяго-дня пріѣхали на
недѣлю изъ деревни. Ты человѣкъ солидный. Подѣйствуй на
Будпновскаго, уговори его, чтобъ Варѣ сократили срокъ службы
въ земствѣ.
— Она чтб же, сама хочетъ этого?
— Ей ничего объ этомъ и говорить не нужно! Она такая
щепетильная, ни за что не согласится.
— Вотъ странно! Какое же мы имѣемъ право безъ ея раз-
рѣшенія хлопотать за нее?
— Ахъ, ты, Господи! — Таня досадливо передернула пле-
чами и быстро прошлась ио комнатѣ.—Ну, я пе знаю,—какъ
хочешь, а здѣсь ей невозможно оставаться. Я прямо не могу
съ этимъ примириться!
— Провѣдать Засѣцкую я не прочь, мнѣ интересно пови-
дать ее. Но хлопотать за Варвару Васильевну безъ ея раз-
рѣшенія,—это, по-моему, безцеремонно прежде всего по отно-
шенію къ ней же самой... А скажи, пожалуйста, я и пе зналъ,
что Варвара Васильевна получала стипендію; вѣдь ея роди-
тели—богатые люди, имѣютъ имѣніе подъ Томилинскомъ.
— Да, только оно все въ долгахъ, усадьба разваливается,
отецъ сильно въ карты играетъ. Они только наружно богаты...
Пу, однако прощай! Спи!.. Такъ завтра мы все-таки пойдемъ
къ Будиновскимъ.
Таня ушла. Токаревъ сѣлъ на окно, закурилъ папиросу.
Росистый садъ, облитый луннымъ свѣтомъ, словно замеръ.
— 207 --
Было очень тихо. Только изрѣдка полно и увѣсисто шлепа-
лось о землю упавшее съ дерева яблоко. Вдали кричали
пѣтухи.
Варвара Васильевна произвела на Токарева довольно блѣд-
ное и расхолаживающее впечатлѣніе. А между тѣмъ въ По-
жарскѣ и раньше—въ Вятской губерніи — онъ думалъ о неіі
съ сладкимъ и захватывающимъ чувствомъ. Въ Петербургѣ
они были хорошо знакомы. Время стояло горячее, волна обще-
ственнаго настроенія начинала подниматься все выше; они
не замѣтили, какъ сближеніе ихъ стало чѣмъ-то бблыпимъ,
чѣмъ дружба. Однажды вечеромъ вдругъ, въ неожиданномъ
порывѣ, Токарева. высказалъ Варварѣ Васильевнѣ то, что онъ
къ ней чувствовалъ; Варвара Васильевна рѣзко и испуганно
отшатнулась и съ этого времени стала все больше замы-
каться и отдаляться отъ Токарева. А между тѣмъ онъ чув-
ствовалъ, что и она любитъ его... Вскорѣ Токарева арестовали,
потомъ сослали въ Вятскую губернію. Они все время пере-
писывались, и въ этой перепискѣ образъ Варвары Васильевны
дѣлался для него все свѣтлѣе, чище и дороже. Теперь, уви-
дѣвъ ее, онъ почувствовалъ разочарованіе. Идеальный образъ,
увеличенный разстояніемъ, одѣлся плотью и превратился въ
обыкновенную дѣвушку,—къ тому же блѣдную, похудѣвшую и
постарѣвшую; только лицо ея, строгое и красивое, немножко
подходило къ прежней мечтѣ.
Токаревъ началъ раздѣваться. Сѣлъ на кровать, чтобъ снять
штиблеты, уперся въ нео руками—и остановился.
— Одна-ако!.. — Опъ поднялъ одѣяло и простыни. На со-
сновыхъ подставкахъ лежали три неоструганныхъ доски, по-
крытыя тонкимъ солдатскимъ сукномъ,—и больше ничего; это
была вся постель.
Токаревъ расхохотался. Онъ вспомнилъ, какъ Таня спра-
шивала: «не жестко будетъ тебѣ?»
— Да, «не жестко»!—громко сказалъ онъ, щупая ладонью
твердыя доски. Охватило горячее умиленіе къ Танѣ; видимо,
ей самой это, дѣйствительно, не жестко; она заботилась, чтобъ
ему было поудобнѣе, онъ сказалъ: «не будеть жестко»,—и она
успокоилась.
Токаревъ развязалъ свои ремни, уложилъ на доски пальто,
подушки, пледъ, все, чтб было въ комнатѣ изъ Таниной одежды,
и кое-какъ устроилъ сносную постель. Все улыбаясь, онъ
потушилъ свѣчу и леіъ.
Прошелъ часъ, другой, — Токарева» но могъ заснуть. Было
душно, кусали комары и мошки, жесткія Танины простыни
терли тѣло. Наложенныя вмѣсто тюфяка вещи образовали въ
— 208 —
постели бугры, и никакъ нельзя было удобно улечься. Хотѣ-
лось пить, а воды не было. Токаревъ лежалъ, потный, угрю-
мый и злой, и вспомин аль свою уютную квартиру въ Пожарскѣ.
Опять онъ бездоменъ, будущее темно и невѣрно, и чтб хоро-
шаго можетъ онъ ждать оть этого будущаго?..
Пе
Въ широкомъ коридорѣ больницы пахло валеріанкой и мя-
той. Таня постучала въ небольшую бѣлую дверь. Отвѣта не
было. Она отворила дверь. Комната была пуста.
Пу, такъ я и думала! Вари еще пѣть! А ужъ второй
часъ. Навѣрное, помогаетъ кому-нибудь управляться. Я поло-
жительно не видывала, чтобъ человѣка когда-нибудь такъ
работалъ. Съ утра до ночи возится съ больными, всѣ служа-
щіе выѣзжаютъ на ней и сваливаютъ на нее всю работу, а
она и въ усъ себѣ не дуеть.
Комната была большая и чистая, два окна выходили въ
больничный садъ.
Токаревъ сѣлъ въ кресло и закурилъ папиросу. Таня про-
шлась по комнатѣ, остановилась передъ этажеркою и стала
пересматривать книги. За дверью тонкій женскій голосъ
спросилъ;
— Варенька, вы у себя?
Таня поморщилась.
— Ея нѣтъ здѣсь!
Въ комнату, съ книжкою въ рукахъ, вошла молодая дѣ-
вушка въ сѣромъ платьѣ, — блѣдная, съ круглыми, странно-
свѣтлыми голубыми глазами. Токаревъ поднялся съ кресла.
— Здравствуйте, Татьяна Николаевна! Варенька скоро
придетъ?
— Не знаю я,—хмуро отвѣтила Таня.
Дѣвушка растерянно поглядывала на Токарева. Таня про-
бурчала:
— Мой братъ! Ольга Петровна Тсмперамептова!
Темпе]іамснтова почтительно пожала руку Токарева.
— Я очень рада, мнѣ Варенька столько разсказывала про
васъ! Она ужасно рада, что вы перебираетесь изъ Пожарска
въ Томи.іинскъ... Я эти дни какъ разъ вспоминала объ васъ:
я вотъ читаю Варѳнькину книжку, Энгельса, «О происхожде-
ніи семьи», съ вашею надписью ей... Какая книжка, просто
замѣчательно! Такъ глубоко, такъ ясно все изложено!.. Какъ
неопровержимо доказывается правильность экономическаго мате-
ріализма!..
=— 209 —
Слова сыпались, какъ мелкія горошипы,—ровныя, круглыя
и сухія. Па душѣ сразу стало сухо и пусто. Токаревъ слу-
шалъ, стараясь изобразить на лицѣ вниманіе, Таня сѣла къ
окну и стала питать. А Ольга Петровна, со своими расте-
рянными, странно-голубыми глазами, продолжала высыпать
свое восхищеніе отъ книжки.
Пришла наконецъ Варвара Васильевна. Она свяла боль-
ничный халатъ, поспѣшно вышла и воротилась съ горячимъ
кофейникомъ. Сидѣлка внесла подносъ съ чашками.
— Пу, слава ВогуІ Свободна!—облегченно вздохнула Вар-
вара Васильевна и сѣла на кровать.
— Долгонько вы «освобождались»!—съ улыбкою замѣтилъ
Токаревъ.
Темпераментова влюбленными глазами слѣдила за Варварой
Васильевной.
— Вѣдь вы но знаете, Варенька такая добросовѣстпая!
Всѣмъ ей пужпо помочь, за всѣмъ присмотрѣть. Главный
докторъ прямо говорить, что ею держится вся больница...
— Варя, пойдемте сейчасъ къ Будиновскимъ! — прервала
Таня.—Володя хотѣлъ бы повидать Марью Михайловну.
— Отлично! Сейчасъ послѣ кофе и пойдемъ!
Сѣли пить кофе. Ольга Петровна сыпала своимъ пустымъ
разговоромъ, время шло томительно и угнетающе. Всѣ поспѣ-
шили кончить.
Вышли па улицу. Таня шла, нахмуренная и злая.
— По-моему, это прямо профанація Энгельса—давать его
читать такимъ госпожамъ! Не понимаю, чего вы возитесь съ
нею! Вѣдь пять минутъ пробыть съ нею—это каторга!
— Скучновата она, вѣрно, — согласилась Варвара Василь-
евна.—Да и навязчива немножко. Л все-таки опа очень хоро-
шій человѣкъ... и несчастный. Съ утра до ночи бѣгаетъ по
урокамъ, па ея рукахъ больной отецъ и цѣлая куча сестре-
нокъ; изъ-за этого не пошла на курсы...
На тихой Старо-Дворянской улицѣ сѣрѣлъ широкій домъ съ
большими окнами. Густые ясени черезъ заборъ сада раски-
нули надъ тротуаромъ темный навѣсъ. Варвара Васильевна
позвонила. Вошли въ прихожую. Въ дверяхъ залы появилась
молодая дама въ свѣтлой блузѣ,—бѣлая и полная, съ краси-
выми синими глазами.
— А-а, Варенька! Рѣдкій гость! — Она радостно поцѣлова-
лась съ Варварой Васильевной. Потомъ съ недоумѣвающею
улыбкою прищурила близорукіе глаза па Токарева.
— Не узнаёте, Марья Михайловна?—улыбнулся Токаревъ.
— Ахъ, Господи, да это Владимиръ Николаевичъ! Я слы-
Сочппепія В. В. Вересаева. Т. И«
піала отъ Вареньки, что вы перебираетесь въ Томили искъ,.
Какъ же вы измѣнились! Пу, здравствуйте, здравствуйте!—
Опа крѣпко, нѣсколько разъ пожала руку Токарева. — Пой-
демте, господа, въ кабинетъ... Боря, иди сюда! Къ намъ гости!
Мягко ступая легкими лѣтними башмаками, изъ кабинета
медленно вышелъ высокій, плотный господинъ съ русою бо-
родкою, остриженною клинышкомъ. Марья Михайловна пере-
знакомила всѣхъ. Вошли въ просторный, прохладный кабинетъ.
— Это Токаревъ, Владимиръ Николаевича»... Я тебѣ часто
разсказывала про него. Пріятелями были въ Петербургѣ.
Па дубовомъ письменномъ столѣ въ порядкѣ лежали книги
и бумаги. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь жалюзи, весело
играли на зеленомъ сукнѣ стола и на яркой бронзѣ письмен-
ныхъ принадлежностей. У оконъ величественныя латаніи,
нѣжпыя ареки и кенціи переплетали узоры своихъ листьевъ.
Въ кабинетѣ было комфортно и уютно.
— Я слышалъ, вы переселяетесь къ намъ въ Томили пекъ? —
медленно спросилъ Вудиновскій, глядя на Токарева спокой-
ными, серьезными глазами.
Онъ сталъ разспрашивать Токарева о сго прежней жизни,
слушалъ и сочувственно кивалъ головою. Токаревъ разсказы-
валъ, а самъ приглядывался къ Марьѣ Михайловнѣ. Въ Пе-
тербургѣ, курсисткой, она была топенькая и худенькая, съ
большими, чудесными глазами, полными безпокойства и вопроса.
Теперь глаза смотрѣли мягко и удовлетворенно. Красивое,
полное тѣло подъ легкою блузою дышало тихимъ покоемъ.
— Да, Варвара Васильевна, я вамъ хотѣлъ сообщить, —
вспомнилъ Вудиновскій.—Вы простите меня, по я вашего за-
явленія до свѣдѣнія управы не довелъ.
Варвара Васильевна нахмурилась и холодно сказала: *
— Очень жаль! Въ такомъ случаѣ я сама напишу предсѣ-
дателю.
— Вотъ, Владимиръ Николаевичъ, подѣйствуйте хоть вы па
Варвару Васильевну,—съ улыбкою обратился Вудиновскій къ
Токареву.—Весною на земскомъ собраніи мы единогласно по-
становили выразить Варварѣ Васильевнѣ благодарность за ея
сердечное и добросовѣстное отношеніе къ больнымъ въ нашей
больницѣ. Послали ей соотвѣтственную бумагу, а опа въ
отвѣть подала мнѣ заявленіе, что но нуждается въ нашей
благодарности... Ну какъ можно это дѣлать?
— А какъ можно благодарить человѣка за то, что онъ
исполняетъ взятыя на себя обязанности? — рѣзко возразила
Варвара Васильевна. — Благодарятъ за самое обыкновенное
исполненіе своихъ обязанностей! Да вѣдь это дико! Этакъ
— т —
скоро дождешься еще благодарности за то, что но обворовы-
ваешь больныхъ и не берешь съ нихъ взятокъ!
Вудиновскій улыбался, забавляясь ея негодованіемъ.
— Мы благодарили васъ именно за особенное отношеніе
къ своимъ обязанностямъ, а но за обычное, формальное: отзво-
нилъ, и съ колокольни долой!
— Пу, не стоитъ объ этомъ говорить! Дѣло само но себѣ
слишкомъ ясно. Я работаю вовсе но для вашего земскаго со-
бранія, и мнѣ рѣшительно все равно, одобряетъ оно меня или
порицаетъ.
Въ ея голосѣ зазвенѣли слезы обиды. Она быстро прошлась
по кабинету и, закусивъ губу, остановилась у окна. Будипов-
скій посмѣивался, Токареву тоже было немножко смѣшно.
Таня слушала, внимательно насторожившись, глаза ся бле-
стѣли; у нея создавался новый планъ.
Вошла горничная и доложила, что подано кѵшать. Марья
Михайловна встала.
— Господа, пойдемте обѣдать!
Направились въ столовую. Таня отстала отъ другихъ и
остановила Будиновскаго.
— Борисъ Александровичъ, мнѣ нужно съ вами поговорить.
Вудиновскій съ удивленіемъ посмотрѣлъ на Таню и любезно
сказалъ:
— Пожалуйста! Въ чомт» дѣло?
— Видите ли... Вы сейчасъ разсказывали, какъ довольна
управа службою Варвары Васильевны. Ей еще годъ нужно
отслуживать стипендію... Нельзя ли, во вниманіе къ ея вы-
дающейся дѣятельности, устроить такъ, чтобъ простить ей
этотъ годъ?
Вудиновскій, наклонивъ голову, внимательно слушалъ*
— Я не совсѣмъ васъ понимаю... Зачѣмъ ей это нужно?
— Затѣмъ, что тогда она можетъ уѣхать отсюда,—въ Пе-
тербургъ, напримѣръ. Ее только отслѵживаніе стипендіи и
удерживаетъ здѣсь.
— Я этого не зналъ.
Вудиновскій въ замѣшательствѣ погладилъ рукою бороду п
медленно прошелся по кабинету.
— Откровенно говоря, мнѣ сдѣлать это чрезвычайно не-
удобно. Вы знаете, Варвара Васильевна—двоюродная сестра
моей жены. На меня и такъ всѣ косятся за мой послѣдній
докладъ о недостаткахъ постановки народнаго образованія въ
нашей губерніи; если же я предложу сдѣлать, чтб вы желаете,
то всѣ скажутъ, что я «радѣю родному человѣку».
— Господи, стбитъ па это обращать вниманіе!
и*
- Очень даже стбитт»,—серьезно возразилъ Будниовскій.
— Чтб же теперь дѣлать?—Таня задумалась.—Вотъ чтб:
тогда познакомьте меня съ какимъ-нибудь другимъ вліятель-
нымъ членомъ управы.
«Вотъ неугомонная!»—подумалъ Будниовскій и неохотно от-
вѣтилъ:
— Сейчасъ всѣ разъѣхались изъ города. Раньше осени, все
равно, ничего нельзя сдѣлать.
— Господа! Идите же обѣдать! — крикнула изъ столовой
Марья Михайловна.
Таня быстро сказала:
— Только, пожалуйста, не говорите Варѣ о нашемъ раз-
говорѣ.
Они пошли въ столовую. По тарелкамъ ужч> была разлита
ботвинья съ розовыми ломтиками лососины и прозрачными
кусочками льда. На концѣ стола сидѣлъ рядомъ съ бонной
шестилѣтій сынъ Вудиновскихъ, въ матроскѣ, съ мягкими,
длинными и кудрявыми волосами. Онъ съ любопытствомъ гля-
дѣлъ па Токарева и вдругъ спросилъ:
— Зачѣмъ у тебя синія очки?
— Ахъ, Кока, ну чтб тебѣ за дѣло?—разсмѣялась Марья
Михайловна.—У дяди глазки болятъ.
— Глазки болятъ... Тогда нужно компрессы,—увѣренно ска-
залъ Кока.
— Какой опытный окулистъ! — улыбнулся Будниовскій То-
кареву.
Марья Михайловна вздохнула.
— Да, тутъ станешь опытнымъ!.. Всю эту зиму опъ у пасъ
прохворалъ глазами; должно-быть, простудился прошлымъ лѣ-
томъ, когда мы ѣздили по Волгѣ. Пришлось къ профессорамъ
возить его въ Москву... Такой комичный мальчугашка! — Она
засмѣялась.—Представьте себѣ: ѣдемъ мы по Волгѣ на паро-
ходѣ, стоимъ па палубѣ. Я говорю: «Ну, Кока, я сейчасъ
возьму папу за ноги и брошу въ Волгу!..» А онъ отвѣчаетъ:
«Ахъ, мама, пожалуйста, не дѣлай этого! Я ужасно но люблю,
когда папу берутъ за ноги и бросаютъ въ Волгу!..»
Всѣ разсмѣялись. Кока, ухмыляясь, оглядывалъ смѣющихся.
Въ передней раздался звонокъ. Вошелъ красивый студентъ
въ сѣрой тужуркѣ, съ нимъ молодая дѣвушка, — розовая, съ
длинною косою. Это пріѣхали за Варварой Васильевной изъ
деревни ея братъ Сергѣй и сестра Катя.
Сергѣй, только-что вошелъ, быстро спросилъ:
— Получила отпускъ?
— Получила!
— 213 —
— Чудесно! Значитъ, ѣдемъ!
— Сережа, Катя! Садитесь скорѣй, ѣшьте ботвинью!—ска-
зала Марья Михайловна.
Пришедшіе поздоровались. Сергѣй крѣпко и радостно по-
жалъ руку Токареву,—видимо, опъ ужъ слышалъ о немъ
отъ сестры.
— А мы съ Катей пріѣхали, сунулись къ тебѣ,—обратился
Сергѣй къ Варварѣ Васильевнѣ.—Тебя нѣту, сидитъ только
дѣвица эта... Какъ се? Съ психологической такой фамиліей.
Сказала, что вы сюда пошли... Ну, а ты, шишъ, какъ пожи-
ваешь?—спросилъ онъ Коку.—Дифтеритомъ не заразился еще?
Пора бы, братъ, пора бы тебѣ схватить хорошій дифтери-
тикъ!
— Ахъ, Сережа, ну что это такое?! — воскликнула Марья
Михайловна.
— Пѣтъ, сй-Богу, слѣдовало бы ому заразиться! Живутъ
въ деревнѣ, мать—по образованію фельдшерица, и по позво-
ляетъ бабамъ приносить къ себѣ больныхъ ребятъ,—заразятъ
ея Коку!
Марья Михайловна заволновалась.
— Пу, Сережа, мы лучше объ этомъ пс будемъ говорить!
Я пс могу заниматься общественными дѣлами. Женщина,
имѣя дѣтей, должна жить для нихъ, — это мое глубокое убѣ-
жденіе.
Сергѣй изумленно вытаращилъ глаза.
— Какое же это общественное дѣло—каломелю или хинину
дать ребенку?
— Мы дѣлаемъ для народа все, чтб можемъ. Благодаря
Борису, въ пашемъ уѣздѣ прибавлено восемь новыхъ фельд-
шерскихъ пунктовъ, увеличена сумма, отпускаемая на лѣкар-
ства... Мы за это имѣемъ право не подвергать опасности Коку.
Я могу жертвовать собою, а пе ребенкомъ... Владимиръ Ни-
колаевичъ, чтб жъ вы себѣ лафиту не наливаете? Боря, на-
лей Владимиру Николаевичу... Нѣтъ, право, эта молодежь —
такая всегда прямолинейная!—обратилась она къ Токареву.—
Недавно продали мы наше мцснскос имѣніе, — только одни
расходы съ нимъ. Сережа смѣется: будете, говоритъ, теперь
стричь купоны?.. Я рѣшительно не понимаю,—чтб жъ дурного
въ томъ, чтобъ купоны стричь? Почему это хуже, чѣмъ хозяй-
ничать въ имѣніи?
— Я ничего противъ купоновъ не имѣю,—возразилъ Сергѣй
съ легкой улыбкою. — Но Борису Александровичу не восемь-
десятъ лѣтъ, чтобъ сидѣть на ворохѣ бумагъ и рѣзать ку-
поны.
— 214 —
— Это все равно. Мы но имѣемъ права рисковать капи-
таломъ.
— Почему такъ?
Марья Михайловна поправила кольца па бѣлыхъ, мягкихъ
пальцахъ.
— Деньги отъ мцепскаго имѣнія цѣликомъ должны остаться
для Коки.
Послѣ цыплятъ подали мороженое, потомъ кофе. Сергѣй
перешептывался съ Таней. Будиновскій курилъ сигару и сво-
имъ медленнымъ, слегка меланхоличнымъ голосомъ разсказы-
валъ Токареву объ учрежденномъ имъ въ Томилинскѣ обще-
ствѣ трезвости.
— А какую прекрасную публичную лекцію въ пользу этого
общества прочелъ у пасъ недавно Осьмориковъ, Алексѣй Кузь-
мичъ!—обратилась Марья Михайловна къ Токареву.—О рент-
геновскихъ лучахъ... Это учитель гимназіи нашей, — такой
талантливый человѣкъ, удивительно! И какъ его дѣти любятъ!
Вотъ, если бы у насъ все такіе учителя были, я бы не боя-
лась отдать Коку въ гимназію.
— Дѣйствительно, удивительно дѣти его любятъ!—сказала
Варвара Васильевна. — Весною встрѣтилась я съ нимъ на
улицѣ, идетъ въ цѣлой толпѣ гимназистиковъ. Разговариваю
съ нимъ, а мальчуганъ сзади стоитъ и тихо, любовно гладитъ
сто рукою по рукаву... Такъ жалко его, бѣднягу,—въ злѣйшей
чахоткѣ человѣкъ.
— Только ужасно долго онъ лекцію эту читалъ, — улыбну-
лась Марья Михайловна —Два часа безъ перерыву! Хоть и
демонстраціи были, а все-таки утомительно слушать два часа
подъ рядъ.
— Да, у насъ вообще не привыкли долго слушать,—сказалъ
Токаревъ. — Вотъ въ Германіи, тамъ простой рабочій слу-
шаетъ рѣчь или лекцію три-четыре часа подъ рядъ, и ничего,
не устаетъ.
— Такъ это почему? Опн сидятъ себѣ, пьютъ пиво п слу- •
шаютъ; женщины вяжутъ чулки... Когда чѣмъ-нибудь зани-
маешься, всегда легче слушать. Да вотъ, напр., мы иногда съ
Борисомъ читаемъ по вечерамъ «Русское Богатство». Я чи-
таю, а онъ слушаетъ и рисуетъ лошадиныя головки. Это очень
помогаетъ слушать.
Сергѣй расхохотался.
— Ч-чортъ знаетъ чтб такое!.. Лошадиныя головки... А
вѣдь остроумно вы это придумали!
Онъ смѣялся самымъ искреннимъ, веселымъ смѣхомъ. Бу-
дпновскій сконфузился и нахмурился.
— 215 —
— Ну, Маша, чтб ты такое разсказываешь? Просто, я вожу
машинально карандашомъ но листу, а по твоему разсказу
выходитъ такъ, что безъ лошадиныхъ головокъ я и слушать
не могу.
Марья Михайловна стала оправдываться.
— Нѣтъ, я только говорю, что это все-таки помогаетъ со-
средоточиваться. Вѣдь правда, какъ-то легче слушать!
’ Сергѣй нѣсколько разъ замолкалъ п опять прорывался смѣ-
хомъ. Таня скучала. Варвара Васильевна перевела разговоръ
на другое.
Опять раздался звонокъ. Вошелъ господинъ невысокаго
роста и худой, съ большого, остриженною подъ гребешокъ го-
ловою и оттопыренными ушами; лицо у него было коричневаго,
нездороваго цвѣта, лѣтній пиджакъ болтался па костлявыхъ
плечахъ, какъ на вѣшалкѣ.
— А-а, Алексѣй Кузьмичъ!—привѣтливо протянула Марья
Михайловна.—Вотъ легокъ на поминѣ! А мы только-что го-
ворили о вашей лекціи. Всѣ огь нея положительно въ вос-
торгѣ.
— Угу! — пробурчалъ Осьмериковъ и подошелъ поздоро-
ваться,—подошелъ, втянувъ наклоненную голову въ поднятыя
плечи, какъ будто ждалъ, что Марья Михайловна сейчасъ
ударитъ его по головѣ палкою.
— Ну, здравствуйте! — сказалъ опъ сиплымъ голосомъ, сѣлъ
и нервно провелъ рукой по стриженой головѣ.—А я слышалъ
отъ Викентія Францевича, что вы пріѣхали, вотъ забѣжалъ
къ вамъ... Да, вотъ чтб! Кстати!—Осьмериковъ тусклыми гла-
зами уставился па Сергѣя.—Скажите, вы не знаете, Коломеи-
цевъ Александръ кончаетъ въ этомъ году?
— Ужъ кончилъ, кажется,—небрежно отвѣтилъ Сергѣй.—
Даже при университетѣ оставленъ.
— А-а! — хрипло произнесъ Осьмериковъ.—Дай Богъ, дай
Богъ!
— Пу, не знаю, чего тутъ «дай Богъ». Вѣдь это полнѣй-
шая бездарность!
Осьмериковъ своимъ сиплымъ, срывающимся голосомъ воз-
разилъ:
— Зато работникъ! Это гораздо важнѣе! Для жизни нужны
работники, а не одаренные люди... Охъ, ужъ эти мнѣ одарен-
ные люди! Вы мнѣ, пожалуйста, пе говорите про нихъ! Я
имъ ничего не довѣрю, никакого дѣла,—вашимъ «одареннымъ
людямъ».
— Одн-нако! — удивился Сергѣй. — Ужъ чтб-чтб другое, а
бездарность-профессоръ—это нѣчто прямо невозможное.
-------	— 216 —
— Да вѣдь свѣточсй-то среди нихъ—всего два-три процента,
по больше!—воскликнулъ Осьмериковъ.—А остальные... Вотъ
л недавно былъ въ Москвѣ на физико-математическомъ съѣздѣ.
Ужасъ, ужасъ!.. У-ужасъ!—Онъ поднялся съ мѣста и быстро
оглядѣлся по сторонамъ.—Гдѣ люди? Нѣту ихъ! Профессоръ
математики, ученый человѣкъ, европейская величина, а заставь
его поговорить съ ребенкомъ,—онъ пе можетъ! Слишкомъ самъ
опъ большая величина. Ребенокъ для него—логариѳмъ! Воіъ
этакая коробочка, въ которую нужно запихивать знанія,—пи-
хай! Извольте видѣть? Во-отъ-съ!.. А я вамъ скажу: умный
человѣкъ но тотъ, кто умѣетъ логически мыслить, а тотъ, кто
понимаетъ чужую логику и умѣетъ въ нее войти!.. Вотъ иной
разъ у меня же въ классѣ. Толкуешь, толкуешь мальчишкѣ,—
никакъ не возьметъ въ толкъ. Кто виноватъ? Я! Я но пой-
малъ его логики!.. Вызовешь другого мальца: ты понялъ? —
Понялъ!—IIу ступай съ нимъ за доску, объясни ему тамъ...
И объяснитъ! А я вотъ, старый дуракъ, но сумѣлъ!
Опъ снова быстро сѣлъ на стулъ и придвинулся съ нимъ
къ столу. Сергѣй неохотно возразилъ:
— Такъ вотъ, вѣдь вы, именно, и доказываете, что педа-
гогомъ можетъ быть только одаренный человѣкъ.
— Пѣтъ-съ, нѣтъ-еъ, я этого по доказываю! Нужно быть
только добросовѣстнымъ работникомъ, не смотрѣть па жизнь
свысока, не презирать ея! По презирать чужой души, но пре-
зирать чужой логики!
Осьмериковъ говорилъ быстро, нервпо и глядѣлъ на Сергѣя
тусклыми, какъ будто безцвѣтными, и въ то же время прони-
цательными глазами.
— Бездарный работникъ именно на это-то и но способенъ,—
сказалъ Сергѣй.
— Потому нѣтъ? Почему нѣтъ?
— Потому что онъ слишкомъ преклоняется породъ...
— Почему нѣтъ?
— ...передъ собственной логикой. Она для него—все.
— Намъ нужны «большія дѣла», на малыя мы плюемъ...
Почему нѣтъ?
Осьмериковъ снова порывисто всталъ и началъ огляды-
ваться, какъ будто собирался немедленно уйти, потомъ омять
сѣлъ.
— «Одаренные люди»!.. О, Господи! Избави нашу жизнь
отъ одаренныхъ людей! Опи-то всо и баламутя гъ, они-то и
мѣшаютъ нормальному теченію жизни!.. Вотъ, я вамъ прямо
скажу: вы — одаренный человѣкъ. Я всо время видѣлъ это,
когда вы были моимъ ученикомъ. И тогда же я сказалъ себѣ:
— 217 —
для жизни отъ васъ проку но будетъ!.. Васъ вотъ въ про-
шломъ году исключили изъ московскаго университета, черезъ
годъ исключатъ п изъ юрьевскаго. И кончите вы жизнь мел-
кимъ чипу шей въ акцизѣ или сопьетесь съ кругу. Почему?
Потому что намъ нужно «большое дѣло», обыденный, буднич-
ный трудъ для насъ скученъ и пошлъ, къ «пай-мальчикамъ»
мы питаемъ органическое отвращеніе!
— Вѣрно! Прямо органическое отвращеніе питаю!
Осьмериковъ обрадовался.
— Ну во-отъ! Но правда, чтб?.. Сѣрые, обыденные люди для
васъ.не существуютъ, опи для васъ—вотъ тутъ, подъ дпвапомъ!..
Милый мой, дорогой! Жизнь жива сѣрыми, тусклыми людьми,
ся большое дѣло творится изъ малаго, скучнаго и ничтожнаго!
Таня встала.
— Мнѣ пора итти!—сказала опа.—Нужно еще поспѣть въ
статистическій комитетъ.
— Господа! Пойдемте, намъ вѣдь тоже ужъ давно пора!—•
обратился Сергѣй къ остальнымъ.
III.
Они вышли. Вечерѣло. Вдали еще шумѣлъ городъ, но уже
чувствовалась наступающая тишина. По бокамъ широкой и
пустынной Старо-Дворянской улицы тянулись домики, тону-
вшіе въ садахъ. Отъ широкой улицы они казались странно-
маленькими и низенькими.
— Кто этотъ грибъ?—спросила Таня.
Сергѣй усмѣхнулся.
— Осьмсриковъ-то?.. «Чистая душа»!.. Вѣдь, дѣйствительно,
вся душа свѣтится! По сколько онъ народу среди учениковъ
перепортилъ своею чистою душою!
— Какъ душно съ ними!—Таня быстро повела плечами.—
И какое все кругомъ маленькое, низенькое, смирное! Совсѣмъ
вотъ, какъ эти домики... И ариѳметика и чувства—все какое-
то особенное: малое больше большого, сѣрое ярче краснаго.
— А какъ вы нашли Марью Михайловну?—обратилась
Варвара Васильевна къ Токареву.
— Какая она стала... мягкая и бѣлая!—улыбнулся Токаревъ.
— Страшно! Страшно, какъ человѣкъ мѣняется!—задумчиво
сказала Варвара Васильевна.—Вѣдь одно лишь имя осталось
отъ прежняго. Чтб значитъ семья и дѣти!..
— Да,—вздохнулъ Сергѣй:—много я видалъ семейныхъ
счастій, и нахожу, что на свѣтѣ ничего нѣтъ тухлѣе семей-
наго счастья.
— 218 —
— И это положительно что-то роковое лежитъ въ женщинѣ,—
продолжала Варвара Васильевна;—ребенокъ заслоняетъ оть
нея весь большой міръ... Нѣтъ, страшно, страшно!.. Никогда
бы не пошла замужъ!
Таня съ неопредѣленною улыбкою возразила:
— Я не знаю,—отчего? Все зависитъ отъ самого же чело-
вѣка. Я бы вышла, если бы захотѣла.
— Совершенно съ вами согласенъ!—рѣшительно сказалъ
Сергѣй.—Люди устраиваютъ себѣ тухлятину. Виноваты въ
этомъ только опи сами. Почему отсюда слѣдуетъ, что нужно
давить себя, связывать, взваливать на себя какія-то аске-
тическія ограниченія? Разъ это—потребность, то она свята,
и бѣжать отъ нея стыдно п смѣшно... Эхъ, ночь какая бу-
детъ! Господа, чуете? Давайте, выѣдемъ сегодня же! Лошади
отдохнули, а ночи теперь лунныя, свѣтлыя... Заберемъ всю
колонію съ собою п поѣдемъ!
У Тани разгорѣлись глаза.
— Вотъ это славно!.. Имъ всѣмъ полезно будетъ отдох-
нуть: въ Питерѣ жили чортъ знаетъ какъ, на голодѣ сами
голодали, а тутъ ужъ совсѣмъ пооблѣзлн... Превосходно! Всѣ
и поѣдемъ!
Когда они пришли въ колонію, тамъ всѣ сидѣли за работой.
Сергѣй объявилъ:
— .Пу, ребята, одѣвайтесь! ѣдемъ въ деревню!
— Да иу-у?—просіялъ Борисоглѣбскій.—Вотъ такъ здорово!..
Серьезно?
Сергѣй молча оглядѣлъ его и сдѣлалъ сконфуженную рожу.
— Прости, братъ Митрычъ! Я пошутилъ!
Таня оживленно говорила:
— Статистику заберемъ съ собою, п тамъ можно будетъ
работать. А деревня, говорятъ, чудесная! Славно недѣльку
проживемъ!
Митрычъ слабо свистнулъ и съ торжествующимъ видомъ
запрыгалъ по комнатѣ, неуклюже поднимая ножищи въ боль-
шихъ сапогахъ.
— Чай, и простокваша есть у васъ тамъ?.. Собирайся,
ребята!
— Ишь, зачуялъ простоквашу, взыгралъ!.. Ну, забирайте
вашу статистику, одѣвайтесь. А я пойду на постоялый, велю
закладывать лошадей.—Сергій ушелъ.
Варвара Васильевна сказала:
— Только, господа, еще одно: нужно будетъ и Ольгу Пе-
тровну взять съ собою, Темперамептову.
Таня скорбно уронила руки и застонала.
— 219 —
— Ну, Таня, ну чтб же дѣлать? Пускай и она немного
отдохнетъ. Вѣдь совсѣмъ, бѣдная, заработалась за зиму!
— Отрава!—вздохнулъ Митрычъ.—Аппетита къ жизни ли-
шаетъ человѣка! А что оно, конечно, того... Нужно же и
дѣвчонкѣ отдохнуть, вто вѣрно!
Въ девятомъ часу вечера изъ города выѣхалъ запряженный
тройкою тарантасъ, биткомъ набитый народомъ. Сидѣли на
козлахъ, на приступочкахъ, вездѣ. Сергѣй правилъ.
— Селедки, селедки моченыя!—тонкимъ голосомъ кричалъ
Шемотовъ, когда навстрѣчу попадались проѣзжіе мужики.
Тарантасъ выкатилъ на мягкую дорогу. Заря догорѣла,
взошла лупа. Лошади бѣжали бойко, Сергѣй ухалъ и свисталъ,
въ тарантасѣ спорили, пѣли, смѣялись.
Была глухая ночь, когда гости пріѣхали въ Изворовку.
Ихъ не ждали. Встала хозяйка, Конкордія Сергѣевна Изво-
рова, суетливая, радушная старушка. Подали молока, просто-
кваши, холодной баранины. Сонныя дѣвки натаскали въ го-
стиную свѣжаго сѣна и постелили гостямъ постели. Ужъ свѣ-
тало, когда всѣ,—оживленные, веселые и смертельно-усталые.—
залегли спать и заснули мертвецки.
IV.
Изворовка была старинная барская усадьба,—большая и когда-
то роскошная, но теперь все въ ней разрушалось. Па огром-
номъ домѣ крыша проржавѣла, штукатурка облупилась, службы
разваливались. Великолѣпенъ былъ только садъ,—тѣнистый и
заросшій, съ кирпичными развалинами оранжерей и бань. Самъ
Изворовъ, Василій Васильевичъ, съ утра до вечера пропадалъ
въ полѣ. Онъ былъ работникъ, хозяйничалъ усердно, но все,
чтб вырабатывалъ съ имѣнія, проигрывалъ въ карты.
Жизнь для гостей текла привольная. Вставали поздно, ку-
пались. Потомъ пили чай и расходились по саду заниматься.
На скамейкахъ аллей, въ бесѣдкахъ, па землѣ подъ кустами,
вездѣ сидѣли и читали,—въ одиночку или вмѣстѣ. Послѣ
завтрака играли въ крокетъ или въ городки, слушали Катину
игру на рояли. Вечеромъ уходили гулять и возвращались поздно
ночыо. Токаревъ чувствовалъ себя очень хорошо въ молодой
компаніи и наслаждался жизнью.
Прошла недѣля. Завтра «колонія» должна была уѣзжать. На
прощаніе рѣшили итти куда-нибудь подальше и прогулять всю
ночь. Вылъ шестой часъ вечера. Токаревъ и студенты сидѣли съ
простынями подъ «ближними елками» и ждали, когда выкупаются
барышни. День былъ очень жаркій и тихій, въ воздухѣ парило.
— 220 —
Сергѣй крикнулъ:
— Эй, дѣвицы! Скорѣй! Прохлаждаются себѣ ужъ два часа,
а тутъ кисни... Эй, барышни! Потопли вы тамъ, что ли?
Отъ террасы быстро прошла по дорожкѣ Таня съ простынею
па плечѣ и книгою подъ-мышкой.
— Тэ-тэ-тэ!.. Татьяна Николаевна! Это чтб же, вы только
еще идете купаться?
Таня быстро отвѣтила:
— Я въ одну минуту буду готова, только одинъ разъ
окунусь.
— Слушай, Таня, вѣдь это невозможно!—раздраженно ска-
залъ Токаревъ.—Вѣдь кричали тебѣ купаться,—пѣтъ, сидѣла
и читала, а знаешь, что люди ждутъ. А когда кончаютъ, те-
перь идешь. Еще полчаса ждать!
— Ну, вотъ увидишь, я съ ними въ одно время ворочусь.—
II Таня прошла.
Токаревъ прикусилъ губу, стараясь не показать своего раз-
драженія. Какъ разъ вчера утромъ онъ проспалъ и шелъ ку-
паться, когда тамъ уже купались, а Таня сидѣла подъ елками
и ждала. Она энергично воспротивилась и пе пустила его,—
«но одиночкѣ будете ходить, такъ цѣлый день придется тутъ
ждать!..» А сегодня сама дѣлаетъ то же самое...
Шеметовъ сидѣлъ па столѣ и лѣниво раскачивалъ ногами.
— Чортъ возьми, голова трещитъ! Обломъ этотъ Митпычъ
въ восемь часовъ сегодня поднялъ... Слушай, Сережка, убери
ты его, пожалуйста, отъ насъ въ другую комнату, я съ нимъ,
съ подлецомъ, не могу спать.
Митрычъ, осклабивъ лицо, посмѣивался.
— Ты же самъ вчера просилъ разбудить тебя.
— А сегодня утромъ я тебя просилъ не будить... Чортъ
знаетъ, какъ восемь часовъ,—хватаетъ и стаскиваетъ съ по-
стели. Этакая свинья!
— А ужъ вашка-то тутъ взвивается!—засмѣялся Вегнеръ.—
«Осторожнѣе, ты меня запуталъ!..» «Ой, Митрычъ, оставь, я
очень похудѣлъ!..» Богъ знаетъ, чтб говоритъ, и самымъ серьез-
нымъ, озабоченнымъ топомъ.
— ПотЬха у насъ... того... бываетъ съ ними по утрамъ!—
обратился Митрычъ къ Токареву.—Вечеромъ просятъ будить:
это, говорятъ, развратъ,—спать до полудня. Ну, я и стараюсь.
Значитъ, стащишь Сашку съ постели, онъ ругается, а потомъ
вдругъ вскочитъ и бросится нѣмца стаскивать.
Шеметовъ сердито говорилъ:
— Нѣтъ, я, главное, не понимаю, для чего будить! Невы-
спавшійся человѣкъ не въ состояніи работать; чтб же опъ?
— 221 —
Будетъ только сидѣть надъ книгой и клевать носомъ. Это всо
равно, пто пустымъ ведромъ воду черпать!
— Гм...—Сергѣй задумался.—А ты полагаешь, что обыкно-
венно воду черпаютъ полнымъ ведромъ?
— Полнымъ, пустымъ,—мнѣ все равно! Я вашихъ глупыхъ
пословицъ вовсе но желаю знать!
— Опъ вообще насчетъ пословицъ и цитатъ любитель,—за-
мѣтилъ Вегнеръ.—Вчера вдругъ провозглашаетъ:
На свѣтѣ много есть, мой другъ Гораціо,
Чего нехитрому уму но выдумать и ввѣкъ!
Увѣряетъ, что это Шекспиръ сказалъ...
Сергѣй заоралъ:
— Эй, вы, дѣвицы! Скоро вы?!
Отъ пруда донесся голосъ Тапи:
— Сей ч а-асъ!
Но тамъ всо слышались плескъ воды п смѣхъ.
Токаревъ кипѣлъ. Чтб за безцеремонность! Она даже и не
считаетъ нужнымъ поторопиться!.. Вообще за эту недѣлю у
Токарева много накопилось противъ Тани. Пріѣхавшая съ
ними изъ Томилипска Темнѳраментова была, дѣйствительно,
невыносимо скучна, но такъ третировать человѣка, какъ тре-
тировала ее Таня, было положительно невозможно. Больше же
всего Токарева возмущало въ Танѣ ея невыносимое «разгиль-
дяйство»: опа пріѣхала сюда, не взявъ съ собою изъ одежды
рѣшительно ничего,—«по стоитъ возиться», а тутъ безъ цере-
моніи носила бѣлье п платья Варвары Васильевны и Кати.
Такъ ліо она относилась п къ чужимъ деньгамъ: Токаревъ
изъ своего скуднаго заработка въ Пожарскѣ высылалъ ей въ
Петербургъ денегъ, чтобъ дать возможность кончить курсы;
ни разу опа не отказалась отъ денегъ, хотя могли же быть
у нея хоть иногда кой-какіе заработки; этою весною опа вы-
шла съ курсовъ, ничего ому даже не написала, а деньги отъ
него продолжала получать.
Наконецъ со стороны пруда раздалось:
— Идите!.. Можно!
Барышни поднимались по тропинкѣ. Таня сказала То-
кареву:
— Пу, видишь, въ одно время кончила со всѣми!
Онъ ничего не отвѣтилъ и прошелъ мимо.
Горячее солнце играло на глади большого пруда, старыя ивы
па плотинѣ свѣшивали вѣтви къ водѣ. Отъ берега шли мостки
къ купальнѣ, обтянутой ветхою, посѣрѣвшею парусиною, но всѣ
раздѣвались на берегу, на лавочкахъ подъ большою березою.
Шемстовъ и Сергѣй лѣниво раздѣлись и остались сидѣть на
скамейкѣ. Вегнеръ ужъ давно былъ въ водѣ. Маленькій и
юркій, онъ, какъ рыба, нырялъ и плескался посрединѣ пруда.
Шеметовъ спросилъ:
— Слушай, нѣмецъ, вода теплая?
— «Пріятная»!—значительно крикнулъ Вегнеръ.
— Гм...—Щеметовъ взошелъ на мостки и попробовалъ ногою
воду.—Да-а, «‘пріятная»!..
Борисоглѣбскій стоялъ на берегу,—огромный, мускулистый
п голый, обросшій жесткими черными волосами, съ странпо-
іцурившимися безъ очковъ глазами. Протянувъ руку впередъ,
онъ пѣлъ своею глубокою, рычащею октавою:
Проклятый міръ!
Презрѣнный міръ!
Несчастный,
Ненавистный мнѣ...
Ой, чортъ!..
Шемстовъ съ мостковъ брызнулъ въ него водою. Борисо-
глебскій серьезно сказалъ:
— Ну, чтб за свинья! Вѣдь холодная опа, вода-то1—Онъ
потеръ себѣ бокъ и продолжалъ:
Несчастный,
Ненавистный мнѣ міръ!..
Сергѣй перемигнулся съ Шеметовымъ и Вегпсромъ, съ не-
виннымъ видомъ вошелъ въ воду,—и па Мптрыча полился
цѣлый дождь брызгъ.
— Чѳр-ртиІ!—зарычалъ Митрычъ и ринулся на нихъ. Вег-
неръ и Сергѣй, какъ лягушки, бросились въ воду, Шеметовъ
передъ носомъ Митрыча захлопнулъ дверь купальни и заперся
па крючокъ. Митрычъ, сильный, какъ медвѣдь, плавалъ плохо
и въ водѣ чувствовалъ себя неувѣренно
— Погодите вы, черти! Выйдете па берегъ, я васъ каждаго
заставлю «Проклятый міръ» спѣть!
Шеметовъ изъ купальни крикнулъ:
— Ребята! Заключимъ противъ него общій морской союзъ?
— Идетъ!—отозвался съ середины пруда Сергѣй.—Лѣзь въ
воду, Сашка!
— Да вода, братъ, холодная!
Борисоглѣбскій на берегу пѣлъ:
Сражался я, искалъ я смерти,
Но остался живъ...
Сергѣй и Вегнеръ тихо, стараясь не шумѣть, подплывали
къ купальнѣ.
— 223 —
— Ой, подлецы!.. Карау-улъ!!—завопилъ вдругъ въ запертой
купальнѣ Шеметовъ, подъ хохотъ другихъ голосовъ. Сергѣй
л Вегнеръ нырнули въ купальню и обрызгали Шеметова.
— ОЙ!.. Погодите, мпѣ вамъ что-то нужно сказать!—кри-
чалъ Шеметовъ, а вода бурлила въ купальнѣ, и брызги взле-
тали высоко вверхъ.
Дверь хлопнула, и Шеметовъ бомбою вылетѣлъ на берегъ.
И будешь ты царицей мі-і-іра,
Подруга первая моя...—
рявкнулъ Борисоглѣбскій и, широко разставивъ руки, обла
пилъ Шемстова.
Шеметовъ серьезнымъ, озабоченнымъ тономъ говорилъ:
— Ой, Митрычъ, погоди! Чтб мнѣ тебѣ нужно сказать!..
Поосторожнѣе, пожалуйста, я запутался!
— Онъ запутался! — смѣялись въ купальнѣ.
 Лой: «Проклятый міръ!»
— Убирайся хъ чорту!.. Ахъ, ты, кутья песчастная!
Шемотовт» ловко дернулся п обхватилъ Борисоглѣбскаго.
Началась борьба. Шеметовъ, ловкій и стройный, искусно
увертывался отъ попытокъ Митрыча сломить ему спину. Тѣла
переплелись, напрягшіяся крѣпкія мышцы оставляли на кожѣ
красные слѣды. Митрычъ съ силою налегъ на Шеметова, тотъ
увернулся и брякнулъ Митрыча наземь, но Митрычъ ужъ на
землѣ подмялъ его подъ себя.
Задыхаясь, опъ навалился на Шеметова.
— А-а, братъ!.. Ну, пой: «Проклятый міръ!»
И запустилъ ему свой толстый большой палецъ подъ ребра
— Бо-ольно, Митрошка!
— Пой: «Проклятый міръ!»
— Ой-ой!.. Кишки выдавишь, свинья!
— Пой,—сейчасъ пущу!.. «Прокля-атый міръ!..»
Шеметовъ неистово завопилъ:
— «Проклятый міръ!»
— «Прѳзрѣ-ѣнный міръ!.. Несчастный!..»—подсказывалъ
Борисоглѣбскій и ворочалъ пальцемъ подъ ребрами ПІеметова.
— «Презрѣнный міръ!..» Ой, Митрофанъ проклятый, сав-
расъ безъ узды!..
Митрычъ мрачно п сосредоточенно подсказывалъ:
— «Несча-астпый!.
— «Несча-астиый!..»
— Морской союзъ идетъ на континентъ,—крикнулъ Сергѣй.
Онъ и Вегнеръ выскочили изъ воды и вцѣпились въ
Митрыча.
224 —
Четыре тѣла слились въ общую кучу. Они возились и ба-
рахтались па травѣ. Мелькало красное, напряженное лицо
Митрыча и его огромныя мускулистыя руки, охватывавшія сразу
двоихъ, а то и всѣхъ троихъ. Токаревъ сидѣлъ па скамейкѣ,
смѣялся и смотрѣлъ на борьбу. Ему бросилось въ глаза
злобно-нахмуренное лицо Сергѣя, придавленнаго къ землѣ
локтемъ Митрыча. Наконецъ Борисоглѣбскаго подмяли поді>
визъ, и всѣ трое навалились на него.
Все еще со злымъ лицомъ, Сергѣй запустилъ ому палецъ
въ животъ и крикнулъ:
— Пой: «Проклятый міръ!»
— «Прокля-атый міръ!» — покорно заоралъ Мптрычъ,—
такъ дико, что галки на ивахъ всполыхнулись и съ крикомъ
полетѣли прочь.
— Дальше.
— «Презрѣ-ѣнный міръ!.. Несчастный!.. Ненавистный мнѣ
міръ!..»
Его выпустили. Всѣ поднялись, — красные, взлохмаченные,
задыхающіеся. Шемѳтовъ поглаживалъ ладонью бока и воз-
мущался.
— Этакая гнусная привычка! Чуть чтб, сейчасъ палецъ
подъ девятое ребро,—радъ, что анатомію зпаетъ,—и пой ему:
«Проклятый міръ!..» Да, можетъ-быть, я въ этотъ моментъ
совсѣмъ не расположенъ пѣть?
— Скоты этакіе! Самому мнѣ всо брюхо разворочали! —
сказалъ Мптрычъ.
— Ну, ребята, довольно возиться!—объявилъ Шѳметовъ.—
Нужно купаться. Чуръ, но брызгаться... — Опъ вздохпулъ. —
Только у меня что-то ужъ и охота прошла въ воду лѣзть!
— А раньше бо-ольшая охота была!—засмѣялся Вегнеръ.
— Молчи ты, плюгашъ паршивый! Предатель! Я съ тобою
и разговаривать но хочу... Владимиръ Николаевичъ! — обра-
тился опъ къ Токареву.—Пойдемте въ купальню, какъ пола-
гается приличнымъ людямъ.
Онъ взялъ Токарева подъ руку и важно прошелъ съ нимъ
въ купалыпо.
— Ишь, всю купальню замочили! Порядочному человѣку и
выкупаться нельзя!
— Ну, вправду, робята, чуръ но брызгаться! Будетъ! —
сказалъ Борисоглѣбскій.
Вегнеръ и Сергѣй поплыли на ту сторону пруда. Мптрычъ
три раза окунулся въ купальнѣ и вылѣзъ въ прудъ.
— У-у, песъ твою голову отверти! Хорошо!
Онъ въ восторгѣ гоготалъ, подпрыгивалъ п окупался до
— 225 —
плечъ. Токаревъ тоже влѣзъ въ воду. Только Шеметрвъ стоялъ,
опираясь о перекладину купальни, и болталъ ногою въ водѣ.
Онъ ворчливо говорилъ:
— Ключи у васъ здѣсь какіе-то бьютъ на днѣ, что ли?
Вода какая холодная!
— Лѣзь, Сашка, а то опять обрызгаю!—крикнулъ съ того
берега Сергѣй.’
— Я тс «обрызгаю»! — погрозился Шеметовъ и вздох-
нулъ.—Пѣтъ, сй-Богу, я нахожу это прямо безнравственнымъ:
зачѣмъ я буду насиловать свое тѣло? Я и безъ того прозябъ,
инстинктъ тянетъ меня согрѣться, а какой-то нелѣпый долгъ
повелѣваетъ лѣзть въ холодную воду.
Митрычъ стоялъ по грудь въ водѣ и мылилъ себѣ голову.
Шеметовъ встрепенулся, тихонько соскользнулъ въ купальню
и исчезъ подъ водою.
— У-у-уй!!!—завопилъ Митрычъ и шарахнулся къ берегу.
Изъ воды вынырнуло смѣющееся лицо Шсметова.
— Ну, братъ, напугалъ ты меня! Я думалъ — ракъ!
— «Ра-акъ»... Будешь ты впередъ «Проклятый міръ» за-
ставлять меня пѣть?
Сергѣй крикнулъ:
— Ну, ребята, одѣвайся! Скорѣй! А то поздно будетъ!
Они одѣлись и пошли къ дому.
На широкой каменной террасѣ, заросшей дикимъ плющомъ,
кипѣлъ самоваръ. Всѣ ужъ пили чай. Конкордія Сергѣевна
растирала деревянною ложкою горчицу въ глиняной мискѣ.
Катя выставила изъ-за самовара свое розовое, молодое лицо
н лукаво спросила:
— Какую это вы, Шеметовъ, пѣсню пѣли на берегу?
Шеметовъ вздохнулъ:
— Это мы съ Мптрычомъ спѣвались. Дуэтъ изъ «Демона».
Опъ Демона пѣлъ, а я Тамару,—томно сказалъ онъ.—А чтб,
хорошо? Производитъ эстетическое впечатлѣніе?
— Прелестно! Производитъ.
— То-то!—проворчалъ Шеметовъ.—А вы думали, что только
вы способны доставлять эстетическое наслажденіе, разыгрывая
своихъ IIIопоигауэровъ?
Катя расхохоталась и въ восторгѣ забила въ ладоши. Вар-
вара Васильевна повинно спросила:
— А это хорошій композиторъ — Шопенгауэръ?
— Онъ Шопена хотѣлъ сказать! — засмѣялась Катя.
И всѣ засмѣялись. Шеметовъ презрительно оглядывалъ ихъ.
— Смѣются!.. Какъ будто композиторы бываютъ только въ
области музыки!
Сочиненія В. В. Вересаева. Т. II.	15
— А гдѣ жъ они ещо бываютъ? — спросилъ Вегнеръ.
-- Гдѣ! Да хоть въ философіи. Среди твоихъ нѣмцевъ,
есть цѣлый рядъ философовъ-композиторовъ. — напримѣръ,
тотъ же Шопенгауэръ, Ницше... Платонъ...
— Да Платонъ вовсе не нѣмецъ.
— Поэтому я объ немъ и но говорю. Вотъ ещо—Фихте...
— Ну, пу, припомни, какихъ ты еще философовъ слы-
шалъ,— засмѣялся Сергѣй. — Вали: Гегель, Лейбницъ, Шел-
лингъ, Кантъ...
Шеметовъ сердито отвѣтилъ:
— Пѣтъ, они были сухими раціоналистами. Въ нихъ пе
было этого... порыва, экстаза, чдр ли...
— Какой нахалъ! — вздоЗД^ГЬ Вегнеръ.
— А какимъ голосомъ говоритъ свирѣпымъ, какъ будто
хочетъ смертоубійство совершить!—воскликнула Варвара Ва-
сильевна.
— Я самымъ обыкновеннымъ голосомъ говорю.
— Да, обыкновеннымъ! — сказала Катя. — Мама, смотри,
онъ тебѣ голову скуситъ! Налей ему поскорѣе чаю, умило-
стивь его!
— А, чтобъ васъ Богъ любилъ!—смѣялась Конкордія Сер-
гѣевна, разливая въ стаканы чай.
Всѣ усердно ѣли н пили. Пришелъ Василій Васильевичъ, за-
горѣлый старикъ въ большихъ сапогахъ и парусиновомъ пи-
джакѣ. Конкордія Сергѣевна налила ому чай въ большую фар-
форовую кружку съ золотыми иниціалами. Василій Васильевичъ
сталъ пить, не выпуская изъ рукъ черешневаго мундштука
съ дымящеюся папиросою. Онъ молча слушалъ разговоры, и
подъ его сѣдыми усами пробѣгала легкая, скрытая усмѣшка.
Таня встала.
— Ну, господа, напились? Пойдемте!
— Идемъ!
V.
Быстрымъ шагомъ они шли по дорогѣ среди ржи. Солнце
садилось въ багровыя тучи. Небо было покрыто тяжелыми,
лохматыми облаками, на югѣ стояла синеватая муть. Без-
вѣтреный, неподвижный воздухъ какъ будто замеръ въ мо-
гильной тишинѣ.
Сергѣй, съ страннымъ, нервнымъ блескомъ въ глазахъ,
радостно потеръ руки.
— Гроза будетъ! Чуется въ воздухѣ!
— Господа, пойдемте подальше!—оживленно сказала Таня.—
Ведите, Сергѣй Васильевичъ!.. Да поскорѣе, господа, чтб такъ
медленно?
Катя засмѣялась:
— Медленно! И такъ почти бѣжимъ!
— Правда, гроза будетъ? — встрепенулась Темперамсп-
това.—Такъ тогда лѵчше воротиться, захватить калоши; а то
всѣ утонемъ.
Шеметовъ проворчалъ!
— Отъ утопленія калоши пе могутъ спасти.
Ольга Петровна радостно засмѣялась и поправилась:
— Пе отъ утопленія, а чтобъ ноги не промочить.
Митрычъ неуклюже шагалъ по пыли своими большими са-
погами. Слегка заикаясь, онъ заговорилъ:
— Не только не спасутъ калоши, а въ нихъ и топиться
ходятъ. У насъ въ селѣ, гдѣ мой батька псаломщикомъ слу-
жилъ, былъ попъ, у него сынъ, въ семинаріи учился со мною.
Смирный былъ мальчишка, того... Скромный. Ну, ладно. Вотъ
разъ попалъ онъ въ компаніи на ярмарку,—то, другое, и на-
пился вдрызгъ, до ризъ положенія; пе знаетъ, какъ домой
попалъ. Утромъ проснулся, — голова трещитъ, лохматый; ле-
житъ и стонетъ: «Олёна, а Олёна! Подай мои колоши!..» У
пасъ тамъ, въ Олонецкой губерніи, на б говорятъ. Вышелъ
на дворъ, вцѣпился въ волосы... «О, позоръ, позоръ!.. Гдѣ
мои колоши? Пойду, утоплюся!..»
Катя вдругъ воскликнула:
— Господа, посмотрите, чтб наверху дѣлается!
Тучи, — низкія, причудливо - лохматыя, — горѣли по всему
небу яркими красками. Надъ головою тянулось большое, рас-
плывающееся по краямъ облако ярко-краснаго цвѣта, далеко
на востокѣ нѣжно розовѣли круглыя облачка, а ихъ перерѣ-
зывала черно-лиловая гряда тучъ. Облако надъ головою все
краснѣло, какъ будто наливалось кроваво-краснымъ свѣтомъ.
Небо, покрытое странными, клубящимися тучами, выглядѣло
необычно и грозно.
— Смотрите, господа, смотрите, какое у Мптрыча красное
лицо,—засмѣялась Катя.
— Да у васъ еще краснѣе, — возразилъ Шеметовъ.
— У всѣхъ, у всѣхъ! Господа, посмотрите другъ па друга!
II дорога и всс!
Лица были алыя, дорога и рожь казались облитыми кровью,
а зелень пырея на межахъ выглядѣла еще зеленѣе и ярче.
На югѣ темнѣло, по ржи изрѣдка проносилась быстрая нерв-
ная рябь. Потянуло прохладою, груди бодро дышали.
— Впередъ, господа, впередъ! —торопила Таня.—Эхъ, славно!
15*
Они шли какъ разъ навстрѣчу надвигавшимся съ юга ту-
чамъ. Тамъ поблескивала молнія, и слышалось глухое ворча-
ніе грома. Облако надъ головою сузилось, вытянулось и стало
лиловымъ. Всѣ облака наверху стали темнѣть.
Варвара Васильевна сказала:
— А тамъ-то какая идиллія, посмотрите!
На сѣверѣ, на бирюзово-синемъ небѣ, бѣлѣли легкія облачка,
все тамъ было такъ тихо, мирно и спокойно...
— Туда посмотрѣть и потомъ сразу обернуться сюда, —
совсѣмъ два различныхт» міра.
Далеко на дорогѣ взвилось большое облако пыли и окутало
сѣрѣвшія надъ рожью крыши деревни. Видно было, какъ па
горѣ вдругъ забилась старая лозина. Вѣтеръ рванулъ, по
ржи побѣжали большія, раскатистыя волны. И опять все стихло.
Только слышалось мирное чириканье птичекъ. Вдали про-
тяжно свистнула иволга.
— Господа, но присядемъ ли мы здѣсь на минутку?—ска-
зала Ольга Петровна.
У перекрестка дороги шелъ угломъ невысокій валъ, отго-
раживавшій мужицкіе коноплянкики. По ту сторону дороги вы-
сился запущенный садъ, сквозь плетень виднѣлись заросшія
дорожки и куртины.
Таня враждебно оглядѣла Темпсрамептову.
— Ну вотъ еще!.. Дальше, господа, дальше пойдемъ!
Токаревъ рѣшительно сказалъ:
— Нѣтъ, я тоже усталъ, присядемъ!
— Ну чтб жъ, присядемъ, — согласилась Варвара Ва-
сильевна.
Ольга Петровна, Катя и Вегнеръ устало опустились на валъ.
— Погодите! Давайте тогда большинствомъ голосовъ рѣ-
шимъ,—предложила Таня.
Токаревъ возмутился:
— Я рѣшительно не понимаю, какъ такія вещи можно рѣшать
большинствомъ голосовъ! Я удивляюсь, у тебя нѣтъ самаго
элементарнаго чувства товарищества! Многіе устали, но мо-
гутъ итти, а ты хочешь большинствомъ голосовъ заставить
ихъ тащиться за собою!
— Да о чемъ тутъ говорить? Отдохнемъ немного, того...
покуримъ, и пойдемъ дальше,—примирительно произнесъ Ми-
трычъ и сѣлъ.
И всѣ сѣли. Тани презрительно повела головою.
— Эхъ, вы. ползучіе люди!
Она продолжала стоять и жадно глядѣла въ надвигавшіяся
тучи
?— 229 —
Черно-синія, тяжелыя, онѣ медленно нарастали, поблескивая
молніями. Громъ доносился ужъ совсѣмъ явственно. За пол-
версты, на склонѣ горы, вдругъ бѣшено забилась и зашумѣла
роща, и этотъ шумъ было странно слышать рядомъ съ непо-
движнымъ, молчащимъ садомъ. Вскорѣ заревѣлъ и онъ; де-
ревья заметались, сверкая изнанкою листьевъ.
Сергѣй продекламировалъ:
Ночь будетъ страшная, и буря будетъ злая,
Сольются въ мракъ и гулъ и небо, и земля...
Токаревъ удивился.
— Сергѣй Васильевичъ, вы знаете Фета?
Удивился и Сергѣй.
— А почему бы мнѣ его пе знать? Очень даже его люблю!
— Сережа, прочти все стихотвореніе, — коротко сказала
Варвара Васильевна, подперевъ подбородокъ и глядя вдаль.
Таня стояла и жадно дышала бодрымъ, прохладнымъ вѣт-
ромъ.
— Господи, я положительно этого пе могу понять!.. Тугъ
настоящая, живая гроза идетъ, а они сидятъ и стихи читаютъ
про грозу!.. А ну васъ! Лісметовъ, пойдемте впередъ! Мы
воротимся.
— Идемъ!—Шеметовъ вскочилъ.
— А, чортъ! Я тоже съ вами! Чего тутъ киснуть?—Сергѣй
тоже вскочилъ.
Они втроемъ пошли но дорогѣ навстрѣчу вѣтру. На югѣ
сверкали яркіе зигзаги молній/ громъ доносился громко, но
довольно долго спустя послѣ молній. Далеко па дорогѣ, на
свинцовомъ фонѣ неба, бился подъ вѣтромъ легкій свѣтло-
желтый шарфъ на головѣ Тани и ярко пестрѣли красная
и синяя рубашки Сергѣя и Шеметова.
Митрычъ лежалъ на животѣ и жевалъ сухую былинку.
— А гроза-то замѣшкается!—лѣниво сказалъ онъ.
Тучи, дѣйствительно, какъ будто остановились, вѣтеръ упалъ.
Наверху вяло двигались клочковатыя облака,—сѣрыя, безсиль-
ныя. Наступила тишина,—природа словно подозрительно при-
слушивалась. Потомъ вдругъ все оживилось. Птицы беззаботно
зачирикали.
Варвара Васильевна глядѣла на неподвижныя тучи.
— Господи, да. вѣдь онѣ вправду остановились!
— А тѣ-то, несчастные! — засмѣялась Катя. — Смотрите:
стоятъ и ждутъ!
Митрычъ зычно крикнулъ:
— Эй-эй, ребята! Спектакль отложенъ, ворочайтесь!
=- 230 —
Прошло пять минутъ, десять. Воздухъ и небо были не-
подвижны. Таня, Сергѣй и Шеметовъ повернули назадъ.
— А чтб, хорошая гроза?—спросила Катя.
Шеметовъ повалился на траву.
— О, позоръ, позоръ! Гдѣ мои колоши? Пойду, утоплюся!
— Ну, свалился!—возмутилась Таня.—Вставайте же, господа,
пойдемте наконецъ! Неужели еще не отдохнули?
Встали и пошли дальше. Темнѣло. Тучи на югѣ висѣли не-
подвижно, помигивая молніями. Дорога, обогнувъ овсы, шла
въ густой Давыдовскій лѣсъ.
Варвара Васильевна заговорила:
— Эхъ, славная вещь гроза! Люблю ее! Странное она про-
изводитъ впечатлѣніе; она такъ поднимаетъ, въ ней есть что-то
такое увѣренное, несомнѣнное и творческое... Кажется,—здѣсь,
йодъ грозой, не можетъ быть никакихъ раздумій и колебаній;
все, чтб будешь дѣлать, будетъ хорошо, нужно, и будетъ какъ
разъ то, чтб и слѣдовало дѣлать. А какъ это хорошо,—дѣйство-
вать, но раздумывая, когда тебя подхватитъ и понесетъ впе-
редъ большая, могучая сила!..
— Оно такъ теперь и есть,—сказала Таня.
Варвара Васильевна помолчала.
— Гдѣ жъ оно есть? Такъ, на минуту, намъ показалось-
было, что что-то есть. По это оказалось миражемъ. Опять все
замутилось, опять темно; все по-обычному мелко, вяло и слабо.
И пѣтъ, нѣтъ того прилива, который бы подхватилъ людей
цѣликомъ, нѣтъ бодрящаго воздуха, въ которомъ бы и слабые
крѣпли, и падали бы сомнѣнія, и росъ бы духъ. Дорога была
найдена, по она оказалась книжною.
Таня воскликнула:
— Господи, «книжною»!.. Варя, вы, значитъ, совсѣмъ слѣпы,
вы ничего пе видите кругомъ!
— Я все, мнѣ кажется, вижу. Робкіе, слабые намеки па
что-то... Помнится, Достоевскій говоритъ о вѣчномъ русскомъ
«скитальцѣ»-интеллигентѣ и его драмѣ. Недавно казалось, что
вопросъ наконецъ рѣшенъ, скиталецъ перестаетъ быть ски-
тальцемъ, съ низовъ навстрѣчу ему поднимается огромная
стихія. Но развѣ это такъ? Конечно, сравнительно съ преж-
нимъ есть разница, но разница очень небольшая: мы попреж-
нему остаемся царями въ области идеаловъ и безпріютными
скитальцами въ жизни.
Сергѣй раздраженно пожалъ плечами.
— Чтб ты такое городишь? Я рѣшительно ничего но по-
нимаю!— Лицо его, съ тѣхъ поръ, какъ они съ Таней и
Шемстовымъ воротились къ перекрестку, было злое п сѣрое.
— 231 —
— Я говорю, что у насъ все хорошо и стройно только въ
теоріи. Вотъ мы идемъ вмѣстѣ и разговариваемъ,—люди все
благомыслящіе и единомыслящіе. Наши идеалы велики и свѣтлы,
мы горды собою и своимъ міросозерцаніемъ. Но столкнешься
съ жизнью,—и все это тускнѣетъ, и все становится такимъ
маленькимъ и жалкимъ по своей безпочвенности... И жизнь
говоритъ: «Ты горда собою, и горда по праву, и какъ ты
можешь поступаться всею полнотою и правдою твоихъ идеа-
ловъ? Но вмѣстѣ съ этимъ,—а можетъ-быть, какъ разъ вслѣд-
ствіе этого,—ты слѣпа и неумѣла, и жизнь тебя отметаетъ»...
Иногда мнѣ почти кажется, что я слышу прежнее страшное:
«не суйся!..»
Таня хотѣла возразить, по Варвара Васильевна продолжала:
— II вотъ возникаютъ вопросы: итти на два или на десять
шаговъ впереди стихійнаго движенія? Сами эти вопросы подлы,
подлы до самой сути, они оскорбительны для меня и ставить
меня въ фальшивое положеніе: я не могу отрекаться отъ
самой себя. Но то,—могучее, стихійное,—оно меня но при-
знаётъ, а во мпѣ нѣтъ силы, я—ничто, если не захочу при-
знать этого стихійнаго и его стихійности.
— Чортъ знаетъ, чтб такое! — возмутилась Таня. — Вотъ
такъ вопросы! На два, па десять шаговъ впередъ! Чтб мнѣ
за дѣло до этого? Я хочу итти полнымъ шагомъ, и плевать
мнѣ на все и на всѣхъ! Кто отстанетъ, — догоняй, а этакъ,
какъ начнутъ всѣ одпнь къ другому приноравливаться, то
всѣ и будутъ топтаться па мѣстѣ!
Сергѣй въ восторгѣ воскликнулъ:
— Право, Татьяна Николаевна! Вотъ! Вотъ это самое и
есть! Все стихійность, стихійность... Еще новый богъ какой-то,
передъ которымъ извольте преклоняться! Па себя нужно раз-
считывать, а не на стихійность! Стану я себя отрицать, какъ
же! Чорта съ два!.. Смѣлѣе нужно быть, нужно итти на свой
собственный рискъ и полагаться на собственныя силы, —
только! Вудь она проклята, эта стихійность!
— Вѣрно, вѣрно!-—согласился и Борисоглѣбскій.—Чтб она
мнѣ за указъ, стихійность эта? Злость у меня тутъ есть здо-
ровенная (онъ ударилъ себя кулакомъ въ грудь),—ну, и ладно.
Больше мнѣ ничего не нужно!
Шеметовъ ворчливо возразилъ:
— Ну, и тѣшьтесь въ такомъ случаѣ бирюльками, гарцуйте
со своею злостью въ безвоздушномъ пространствѣ! А я ио
понимаю и не признаю, чтб подлаго въ тѣхъ вопросахъ, о
которыхъ говоритъ Варвара Васильевна. Да, весь вопросъ
именно въ томъ,—на два или на десять шаговъ впередъ? Для
--------------------- 232 —
меня стихійность только и дорога, самый важный, самый
главный вопросъ,—какъ къ ней примкнуть. А вы—кучка гар-
цующихъ, и будете себѣ гарцовать, пока, совершенно неза-
висимо отъ васъ, къ вамъ подойдутъ низы... Вы сколько ужъ
времени,—тридцать, сорокъ лѣтъ гарцуете?..
Они шли теперь по лѣсной иолянѣ, среди лѣса. Вокругъ
поляны тѣснились темные, кудрявые дубы, отъ нихъ поляна
имѣла спокойный и серьезный видъ. Тучи на югѣ всс росли
и темнѣли, но вѣтру но было, и стояла глухая тишина.
Токаревъ молча шелъ и задумчиво слушалъ. На душѣ было
тяжело: всѣ спорили горячо и страстно, вопросы спора, видимо,
имѣли для нихъ жизненный, кровный интересъ. Онъ старался
и себя настроить па такой ладъ, но мысль оставалась холодною,
и онъ чувствовалъ себя чуждымъ и постороннимъ.
Подошелъ СсргЬй и сказалъ:
— Люблю я эти споры! Мысль жива,—работаетъ и ищетъ...
А какъ нѣсколько-то лѣтъ назадъ: всѣ вопросы рѣшены, все
распредѣлено по ящичкамъ, на ящички наклеены марксистскіе
ярлыки. Сиди да любуйся. Вѣдь это — гибель для ученія,
смерть!.. Только и оставалось, что спорить съ народниками;
другъ съ другомъ не о чемъ было и говорить...
— А чтб, господа, кобылка тутъ по пробѣгала?
— Фу, чортъ!..—Сергѣй нервно отскочилъ въ сторону.
Въ сумеркахъ стоялъ сгорбленный мужикъ съ растеряннымъ
лицомъ, въ накинутомъ на плечи зипунѣ.
— Вотъ пспугалъ-то!—Сергѣй улыбнулся, стыдясь за свой
испугъ.—Какая кобылка?
— Пѣгая кобылка, сбѣгла съ ночного, — чтб съ нею по-
дѣялось!.. Не иначе, какъ по этой дорогѣ побѣгла... Горе
какое!
— Пѣть, тутъ по видно было,—сказала Варвара Василь-
евна.
— Э-эхъ!—Старикъ почесалъ въ волосахъ.—Главное дѣло,
копь-то молодой, дороги домой но знаетъ, только на Казан-
скую купленъ...
Шеметовъ сердито говорилъ:
— Возмутительнѣе всего эти инсинуаціи, па которыхъ вы
выѣзжаете! Споръ тутъ вовсе но о принципѣ, а только о фактѣ.
Какъ обстоитъ дѣло? По-вашему? Пашъ рабочій классъ, дѣй-
ствительно, горитъ яркимъ, сознательнымъ революціоннымъ
огнемъ? IIу, и слава Вогу, это — самое лучшее, чего и мы
хотимъ. По только суть-то въ томъ, что вы ошибаетесь.
Они пошли дальше. Варвара Васильевна осталась стоять
съ мужикомъ. Таня возражала:

-- 233 —
— Тутъ «ось вопросъ именно въ принципѣ. Вопросъ въ
этомъ оппортунизмѣ, «практичности», довольствѣ малымъ...
— Кто проповѣдуетъ ваше довольство? — грубо спросилъ
Шеметовъ и вдругъ остановился. Онъ поднялъ брови и, словно
чтб вспомнивъ, оглянулся назадъ.—Чтб это онъ про кобылку-то
говорилъ?.. Чортъ знаетъ чтб такое! Идутъ девять здоровен-
ныхъ молодцовъ, судьбы отечества рѣшаютъ... Пойдемте, по-
можемъ ему!
— Пойдемте, господа!—убѣждающе сказала Варвара Ва-
сильевна.
Сергѣй встряхнулся.
— Идемъ!.. Эй, дядя! Какая, говоришь, кобылка твоя?
Пѣгая?
— Пѣгая, батюшка, пѣгая... Я чего боюсь-то? Ночь подхо-
дитъ, непогода, а въ лѣсу у пасъ тутъ волки,—задерутъ ло-
шадь.
— Говоришь, въ эту сторону побѣжала?
— Въ эту, въ эту!
— Пу, ладно. Ты самъ откуда,—дерпопольскій? Такъ сту-
пай, мы тебѣ приведемъ кобылку твою.
— Самоувѣренно!—засмѣялась Варвара Васильевна.
Мужикъ обрадовался.
— Подсобить хотите? Пу, дай вамъ Богъ... Пойдемте! Ужъ
больно трудно одному-то!
— Пойдемъ, ребята, большимъ кругомъ въ эту сторону,—
сказалъ Сергѣй.—Чуръ, перекликаться! Сходиться у мостика
въ лощинкѣ, передъ сторожкой.
Всѣ разбрелись по лѣсу. Лѣсъ зазвенѣлъ смѣхомъ и кри-
ками. IIа западѣ было еще свѣтло, но кругомъ становилось
всс темнѣе. Средь полной тишины, тучи па юіѣ росли ме-
дленно и увѣренно.
Токаревъ продирался сквозь чащу орѣшника, оступаясь о
пеньки и буреломъ. Слѣва раздались крики и смѣхъ Шеые-
това и Митрыча.
— Нашли-и-и...—донесся справа голосъ Сергѣя.
— Нашли?—крикнулъ слѣва Шеметовъ.
— Нашли вы?
— Мы-то не нашли, а ты нашелъ?
— Пѣтъ, пе нашелъ.
— Чего же ты кричишь: «нашли»?
— Я васъ спрашивалъ!
— Дуракъ!..
Лѣсъ вдали глухо зашумѣлъ. По вершинамъ деревьевъ
бурнымъ порывомъ пронесся вѣтеръ. Токаревъ шелъ впередъ
-----	— 234 —
и старался по сбиться съ направленія. Сначала онъ усердно
глядѣлъ по сторонамъ, потомъ пересталъ и шелъ лѣниво, по-
стукивая тросточкою ио стволамъ. Крики и ауканья стано-
вились все отдаленнѣе.
Токаревъ подумалъ: «еще заблудишься тутъ!..». Лѣсъ вылъ
и шумѣлъ подъ налетѣвшимъ вихремъ. Желтые листья и сучки
падали на землю. Вдали глухо рокоталъ громъ.
Чаща стала свѣтлѣть. Токаревъ вышелъ на край какой-то
лощинки. Внизу вился болотистый ручей, заросшій осокою.
Квакали лягушки. По косогору шла дорога, и виднѣлся мо-
стикъ. Этотъ, что ли?..
По дорогѣ усталою походкою спускались Варвара Василь-
евна и Ольга Петровна. Токаревъ направился къ нимъ.
— Не нашли?
— Нѣть. Нужно будетъ дальше итти. Только подождемъ,
чтобъ всѣ собрались... Ау-уу!!...
Вдали откликнулись. Вѣтеръ буйно вылъ по лѣсу, глухой
шумъ деревьевъ то росъ, то ослабѣвалъ, и по глухому
шуму струями проносилось рѣзкое шипѣніе ближнихъ де-
ревьевъ. Подошли еще Вегнеръ и Катя, потомъ Борисо-
глѣбскій.
Вдругъ ярко блеснула молнія, небо какъ будто растреска-
лось и съ оглушительнымъ грохотомъ посыпалось на землю.
Изъ кустовъ неслышно вышелъ Шеметовъ. Онъ кивнулъ на
небо и сказалъ:
— «Отецъ, слышишь, рубитъ, а я отвожу!»
— Но нашли лошадь?
— Чортъ ее найдетъ! — проворчалъ Шеметовъ и сѣлъ па
мостикъ.
Молніи ярко-бѣлыми стрѣлами сыпались на лѣсъ, громъ
яростно катался по небу изъ конца въ конецъ, лѣсъ ревѣлъ
и бился. Па югѣ было жутко-темно. Ольга Петровна стояла
съ блѣдною улыбкою и старалась побороть страхъ.
Па косогорѣ, среди дубовыхъ кустовъ, появился Сергѣй.
Молнія ярко освѣтила его кумачную рубашку. Въ бѣшеномъ
восторгѣ онъ кричалъ:
— Го-го-го-го!.. Слышите, ребята? Вонъ какъ громитъ?..
Варька, слышишь?!..
Вѣтеръ рвалъ на немъ рубашку, лицо было безумное и
восторженное
— Позоръ всѣмъ слабымъ и малодушнымъ! Позоръ тѣмъ,
кто передъ лицомъ грозы отрицаетъ идущую грозу!.. Идетъ
она, идетъ! Видите вы ее теперь,—вы, робкіе, сомнѣвающіеся?..
Пришла жизнь, пришла борьба и просторъ! Слава бурѣ!..
— 235 —
•— Го-го-го-го!—раздался изъ чащи голосъ Тани.
— Татьяна Николаевна, сюда! Наша взяла! Пришла гроза!..
Слава борцамъ, слава всѣмъ друзьямъ грозы...
Таня, въ развѣвающѳйся юбкѣ, быстро спустилась къ мо-
стику. Она упоенно дышала вѣтромъ, глаза блестѣли. По-
спѣшно она спросила:
— Ну, чтб, но нашли?
— Нѣтъ.
— Такъ чего жъ вы сидите? Пойдемте дальше!.. Правда, какъ
хорошо?—съ счастливою улыбкою обратилась она къ Токареву.
Токаревъ молча кивнулъ головою, хотя находилъ, что кру-
гомъ становится довольно-таки неуютно.
— Ну, идемъ, господа! Вставайте! — торопила Таня.
Шемстовъ проворчалъ:
— Экая неугомонная! Куда вставать-то? Очевидно, лошадь
украли и увели. Станетъ васъ конокрадъ ждать!
— Ну, все-таки, поищемъ еще!—сказала Варвара Василь-
евна.—Очень ужъ мужика жалко.
— Навѣрное, кобыла сама ужъ домой пришла, — замѣтилъ
Борисоглѣбскій.
— Л что- найти-то, конечно, ужъ пе найдемъ теперь,—со-
гласился Сергѣй.
— «Позоръ всѣмъ сомнѣвающимся и малодушнымъ!»—иро-
нически повторила его слова Варвара Васильевна.
— Э, чорті! Вѣрно, пойдемъ дальше!.. Чтб за позоръ! Бабы
пасъ ведутъ впередъ.
По дорогѣ забили первыя крупныя'* капли дождя. Варвара
Васильевна украдкой внимательно посмотрѣла на Токарева и
сказала:
— Только вотъ чтб: зачѣмъ всѣмъ итги? Многіе устали.
Тутъ сейчасъ за бугромъ сторожка, можно зайти отдохнуть;
тѣмъ болѣе, дождь начинается.
— Господа, да зайдемте всѣ! — заговорилъ Токаревъ.—Ну
что за охота мокнуть подъ дождемъ! Пройдетъ дождь, тогда
и пойдемъ опять искать.
Таня ядовито возразила:
— А тогда ты скажешь, что мокро, ноги промочишь.
Токаревъ нахмурился н замолчалъ.
— Пойдемте, я вась проведу въ сторожку, — предложила
Варвара Васильевна.
— Ну, господа, а мы пойдемъ дальше,—сказала Таня.
— Го-го-го! На выносъ возьмемъ гору!—крикнулъ Сергѣй.
Онъ, Шеметовъ и Митрычъ вмѣстѣ съ Танею быстро взбѣ-
жали на косогоръ.
— 236 —
Вегнеръ съ завистью глядѣлъ вслѣдъ убѣгавшимъ.
— Нѣтъ, я отдохну, усталъ.
Варвара Васильевна провела Токарева, Катю, Вегнера
и Ольгу Петровну къ лѣсной сторожкѣ. Къ нимъ навстрѣчу
вышелъ лѣсникъ, — худощавый, съ краснымъ носомъ, въ
пиджакѣ. Варвара Васильевна сказала:
— Ну, прощайте пока!
— Варвара Васильевна, да передохните же и вы!—возму-
тился Токаревъ. — Вы блѣдны, какъ полотно, — видимо, вы
страшно устали!
— Э, пустяки! Это такъ кажется!
Она исчезла въ темнотѣ. Токаревъ обратился къ лѣснику.
— Л чтб, любезный, хорошо бы самоварчикъ поставить;
найдется у васъ?
— Найдется, помилуйте!.. Сейчасъ поставимъ. А мы за то
винца потомъ выпьемъ за ваше здоровье.
Рѣзко блеснула молнія. Какъ пушечный залпъ, прокатился
громъ. Дождь хлынулъ. Онъ шуршалъ по соломенной крышѣ,
журчащими ручьями сбѣгалъ на землю. Изъ чернаго лѣса
широко потянуло свѣжею, сырою прохладою.
Въ сторожку постучались. Вошелъ мужикъ, у котораго убѣ-
жала лошадь. Вода струилась по его шапкѣ, лицу и зипуну.
Катя спросила:
— Не нашли?
— Нѣтъ, барышня! Ужъ и въ деревню сбЬгалъ, не воро-
тилась ли... Нѣту!
Онъ устало опустился на лавку. Подали самоваръ, стали
пить чай. Тараканы бѣгали по стѣнамъ, въ щели трещалъ
сверчокъ, на печи ровно дышали спящіе ребята. Громъ гре-
мѣлъ теперь глуше, молніи вспыхивали синимъ свѣтомъ, дождь
продолжалъ лить.
Пришли Сергѣй и Шеметовъ. Съ обоихъ вода лила ручь-
ями, на сапогахъ налипли кучи грязи, оба были злы. Сергѣй
сказалъ:
— Пѣтъ, Татьяна Николаевна — это, положительно, ненор-
мальный человѣкъ! Ужъ Варя, и та созналась, что невоз-
можно найти; а она: «а я все-таки найду!».
Шеметовъ сердито засмѣялся.
— Нѣтъ, вѣдь правда, нелѣпо! Въ двухъ шагахъ ничего
пе видно, — по этакому лѣсищу ищи лошадь ощупью!.. И
Митрыча несчастнаго запрягла, кряхтитъ, а вретъ за нею
слѣдомъ.
Пришла и Варвара Васильевна. Было уже двѣнадцать ча-
совъ. Молча пили чай, разговоръ не вязался. Всѣ были вялы
и думали о томъ, что по грязи, мокротѣ и холоду придется
тащиться домой верстъ восемь. Варвара Васильевна, блѣдная,
бодрилась и старалась скрыть прохватывавшую ее дрожь. Сер-
гѣй и Шеметовъ сидѣли въ облипшихъ рубашкахъ, взлохма-
ченные и хмурые, какъ мокрые пѣтухи.
За темными окнами могуче загудѣлъ басъ Митрыча.
— Эй, ребята! Вы здѣсь?.. Выходите встрѣчать, нашли!
Всѣ бросились къ выходу. Въ темнотѣ бѣлѣла лошадь, Мп-
трычъ держалъ ее за оборотъ. Таня, бодрая, оживленная, вбѣ-
жала въ сѣни.
— А что? Нашла?—торжествующе обратилась она къ Сер-
гѣю и Шеметову.—Я говорила, что найду!
Сергѣй развелъ руками и низко склонилъ голову.
— Преклоняюсь!
Тапя сіяла дѣтскою, смѣшною гордостью.
— Ну и молодецъ же вы, Тапя! — радостно воскликнула
Варвара Васильевна.
Мужикъ кланялся.
— Ужъ вотъ, барышня, спасибо вамъ! Вѣкъ за васъ буду
Бога молить! Пошли вамъ Господь добраго здоровья!
— И вѣдь какъ все вышло!—разсказывала Таня.—Идемъ,—
что-то въ сторонѣ бѣлѣетъ. Митрычъ говоритъ: рѣка!.. Все-
таки свернули. А это опа! Стоитъ на полянкѣ и щиплетъ
траву.
Мужикъ взялъ изъ рукъ Митрыча оборотъ и радостно по-
вторялъ:
— Нашли, нашли!
Таня и Мптрычъ выпили остывшаго чаю. Токаревъ распла-
тился съ лѣсникомъ. Двинулись въ обратный путь.
Усталые и продрогшіе, всѣ вяло тащились по разсклизшсй,
грязной дорогѣ. Па сѣверѣ громоздились уходившія тучи и
глухо грохоталъ громъ. Надъ лѣсомъ, среди прозрачно-бѣлыхъ
тучекъ, плылъ убывавшій мѣсяцъ. Было сыро и холодно, вос-
токъ свѣтлѣлъ.
Лѣсъ остался назади. Митрычъ и Шеметовъ стали напѣ-
вать маршъ. Пошли ровнымъ шагомъ, въ ногу. Такъ итти
оказалось легче. Отъ ходьбы постепенно размялись, опять
раздались шутки, смѣхъ.
Когда они пришли въ Изворовку, солнце уже встало. Сер-
гѣй и Катя обыскали буфетъ, нашли холодныя яйца въ смятку
п полкувшина молока. Всѣ жадно принялись ѣсть. Въ свѣтѣ
солнечнаго утра лица выглядѣли сѣрыми и помятыми, глаза
странно блестѣли.
Варвара Васильевна, уходившая къ себѣ въ комнату, воро-
— 238 —
тилась радостная и оживленная, съ распечатаннымъ пись-
момъ въ рукѣ.
— Владимиръ Николаевичъ, вы помните по Петербургу
Тимоѳея Балуева?
— Какъ же!—отвѣтилъ Токаревъ.
— Онъ пишетъ, что изъ ссылки ѣдетъ въ Екатеринославъ
и по дорогѣ, отъ поѣзда до поѣзда, заѣдетъ ко мнѣ въ Томн-
линскъ. Шестого августа, на Преображеніе. Хотите его видѣть?
— Конечно!
Таня спросила
— Кто это?
— Рабочій, слесарь. Замѣчательно хорошій человѣкъ, —
сказала Варвара Васильевна.
У Тани загорѣлись глаза.
— Я тоже хочу его увидѣть.
— Да всѣмъ, всѣмъ нужно его повидать, — рѣшилъ Сер-
гѣй.—Хоть у Вари всѣ люди—замѣчательно-хорошіе люди, а
все-таки интересно.
— Ну, а теперь спать!—объявила Варвара Васильевна.—
Еле на ногахъ стою.
VI.
Назавтра Шеметовъ, Борисоглѣбскій, Вегнеръ и Ольга Пе-
тровна уѣхали въ Томилинскъ. Таня осталась погостить еще.
Жизнь теперь потекла болѣе спокойная. Токаревъ попреж-
пему наслаждался погодой и деревенскимъ привольемъ.
Отношенія его съ Варварой Васильевной были какъ будто
очень дружественныя. Но, когда они разговаривали наединѣ,
имъ было неловко смотрѣть другъ другу въ глаза. То давниш-
нее, петербургское, чтб раздѣлило ихъ, стЬною стояло между
ними, они не могли перешагнуть черезъ эту стѣну и сдѣлать
отношенія простыми. А между тѣмъ Варвара Васильевна ста-
новилась Токареву опять все милѣе.
Дни шли. Варвара Васильевна съ утра до вечера пропа-
дала въ окрестныхъ деревняхъ, лѣчила мужиковъ, принимала
ихъ на дому съ чернаго хода. Сергѣй ушелъ въ книги. Таня
тоже много читала, по начинала скучать.
Токареву она правилась все меньше. Его поражало, до чего
она узка и одностороння. Съ нею можно было говорить только
объ опредѣленныхъ вещахъ и вопросахъ, всс остальное ей
было скучно, чуждо и представлялось пустяками. Поведеніе
Тани, ея манера держаться также возмущали Токарева. Она
совершенно не считалась съ окружающими; Конкордія Сер-
— 239 —
гѣовна, напримѣръ, съ трудомъ могла скрывать свою антипа-
тію къ пей, а Таня на это не обращала никакого вниманія.
Вообще, какъ замѣтилъ Токаревъ, Таня возбуждала къ себѣ
въ людяхъ либо рѣзко-враждебное, либо ужъ горячо-сочув-
ственное, почти восторженное отношеніе; и опъ сравнивалъ
ее съ Варварой Васильевной, которая всѣмъ, даже самымъ
чуждымъ ей по складу людямъ, умѣла внушить къ себѣ мяг-
кую любовь и уваженіе.
Пятаго августа Варвара Васильевна, Токаревъ, Таня, Сер-
гѣй и Катя отправились въ Томилинскъ, чтобъ повидать про-
ѣзжаго гостя Варвары Васильевны. .
Опи сѣли въ поѣздъ. Дали третій звонокъ. Поѣздъ свист-
нулъ и сталъ двигаться. Начальникъ станціи, съ толстымъ,
бородатымъ лицомъ, что-то сердито кричалъ сторожу и ука-
зывалъ пальцемъ на конецъ платформы. Тамъ сидѣли и ле-
жали среди узловъ человѣкъ десять мужиковъ, въ лаптяхъ и
пыльныхъ зипунахъ. Сторожъ, съ злымъ лицомъ, подбѣжалъ
къ нимъ, что-то крикнулъ и вдругъ, размахнувъ ногою, сильно
ударилъ сапогомъ лежавшаго на узлѣ старика. Мужики испу-
ганно вскочили и стали поспѣшно собирать узлы.
— Господи, да чтб же это такое?!—воскликнула Таня.
Поѣздъ уходилъ. Таня и Токаревъ высунулись изъ окна.
Мужики сбѣгали съ платформы. Сторожъ, размахнувшись, уда-
рилъ одного изъ нихъ кулакомъ по шеѣ. Мужикъ втянулъ
голову въ плечи и побѣжалъ быстрѣе. Изогнувшійся дугою
поѣздъ закрылъ станцію.
Подошла Варвара Васильевна, блѣдная, съ трясущимися
губами.
— За что это? Чтб тамъ случилось.
Токаревъ, тоже блѣдный и возмущенный, отвѣтилъ:
— Но знаю.
Сидѣвшій рядомъ мастеровой объяснилъ:
— «Чтб случилось»!.. Значитъ, улеглись мужички па не-
указанное мѣсто. Ну, ихъ покорнѣйше и попросили посторо-
ниться.
Варвара Васильевна, прикусивъ губу, ушла на свое мѣсто.
Таня стояла, злобно нахмурившись, и молча смотрѣла въ окно.
Токаревъ вздохнулъ.
— Да, легко все это у насъ дѣлается!
— И подѣломъ имъ, сами виноваты! Господи, ихъ быотъ,
а они только подставляютъ шеи и бѣгутъ... О, эти мужики!..
Въ глазахъ Тапи была такая ненависть, такое безпощадное
презрѣніе къ этимъ избитымъ людямъ, что она стала противна
Токареву. Онъ отвернулся; въ душѣ шевельнулась глухая
— 240 —
вражда, почти страхъ къ чему-то дико-стихій ному и чуждому,
чтб насквозь проникало все существо Тани.
— Ну, чортъ съ ними, стдитъ еще объ нихъ говорить! —
Таня передернула плечами и снова стала смотрѣть въ окно.
Заря догорала. Поѣздъ гремѣлъ и колыхался. Въ душномъ,
накуренномъ вагонѣ было темно, стоялъ громкій говоръ, смѣхъ
и пѣсни.
Таня сказала:
— Да, Володя, вотъ чтб! Какъ хочешь, а нужно будетъ въ
ТомилинскЬ предпринять еще что-нибудь, чтобъ Варя уѣхала
отсюда.
Токаревъ махнулъ рукою.
— Ну, иошлб’.. Я не понимаю, чего ты берешь па себя
какую-то опеку надъ Варварой Васильевной.
— Да неужели же ты по видишь, чтб съ нею дѣлается?
Вѣдь положительно живьемъ разрушается человѣкъ: какое-то
колебаніе, сомнѣніе во всемъ, полное невѣріе въ себя... Оче-
видно, ея дѣятельность се не удовлетворяетъ.
Токаревъ пожалъ плечами.
— Откуда это очевидно? Я не говорю про Варвару Ва-
сильевну, я ее слишкомъ мало знаю,—но, вообще говоря,"чело-
вѣкъ можетъ не вѣрить въ себя совсѣмъ по другимъ причи-
намъ. Онъ можетъ признавать данную дѣятельность самою
высокою и нужною, и все-таки но вѣрить въ себя... Ну, хотя
бы просто потому, что чувствуетъ себя но въ силахъ отдаться
этой дѣятельности,—произнесъ опъ съ усиліемъ.
Таня удивилась.
— Какъ это такъ? Дѣятельность самая высокая и нужная,—
и не можешь ей отдаться! Очевидно, значить, есть другая дѣя-
тельность, болѣе высокая и болѣе нужная.
— Таня, меня прямо поражаетъ, до чего ты узко смотришь!
Возьмемъ какую угодно дѣятельность. Пусть она будетъ самая
высокая, самая нужная, — все, чтб хочешь. Да только нѣтъ
у меня силъ отдаться ей!
— Очевидно, значитъ, ты но совсѣмъ вѣришь въ нее.
— Пу, слушай, Таня! Поставимъ вопросъ грубо, карика-
турно. Скажемъ, я страстно люблю шампанское, устрицы.
Умомъ я вполнѣ понимаю, что есть дѣла несравненно выше
уничтоженія устрицъ и шампанскаго, да меня-то больше тя-
нетъ къ устрицамъ и шампанскому.
— Тогда нечего и ломать себя: пей шампанское и ѣшь
устрицы.
Подошелъ Сергѣй и молча сѣлъ около нихъ па ручку ска-
мейки. Токаревъ спросилъ:
— 241 —
— Такъ что, если бы тебя больше всего тянуло къ такой
«дѣятельности», то ты съ спокойною душою и отдалась бы ей?
— По-моему, это ужасно скучно; но если бы тянуло, —•
конечно, отдалась бы.
— Господи, до чего все это эгоистично! — возмутился То-
каревъ. — Ну гдѣ же, гдѣ же у тебя хоть какой-нибудь нрав-
ственный регуляторъ, хоть какой-нибудь критерій? Сегодня
скучно жить для себя, завтра станетъ скучно жить для другихъ.
Неужели ты не понимаешь, сколько въ этомъ эгоизма? Чтб хочется,,
то и дѣлай!.. Тебѣ даже совершенно непонятно, что могутъ
быть люди, которые считаютъ своимъ долгомъ дѣлать не то,
чтб хочется, а чтб признаютъ полезнымъ, нужнымъ для жизни.
Вмѣшался Сергѣй:
— Но вопросъ въ томъ, — насколько имъ это удается? Я
по понимаю, почему вы такъ возмущаетесь эгоизмомъ. Дай
намъ Богъ только одного, — побольше именно эгоизма, — здо-
роваго, сильнаго, жаднаго до жизни. Это гораздо важнѣе,
чѣмъ всякаго рода «долгъ», который человѣкъ взваливаетъ
себѣ па плечи; взвалитъ — и идетъ, кряхтя и шатаясь. Пу-
скай бы люди начали дѣйствовать изъ себя, свободно и безъ
надсада, не ломая и не насилуя своихъ склонностей. Тогда
настала бы настоящая жизнь.
— Воображаю, какая бы настала жизнь!—сдержанно усмѣх-
нулся Токаревъ.
— Хорошая бы жизнь настала! И погибъ бы безвозвратно
ея главный врагъ — скука. Потому что вотъ съ чѣмъ эгоизмъ
никогда но захочетъ примириться, — со скукою!
Токаревъ съ улыбкою поднялъ брови:
— Скука... Вы серьезно думаете, что главный врагъ жизни—
это, дѣйствительно, скука?
— Безусловно! Скука отбить всякихъ лишеній, униженій,
длинныхъ рабочихъ дней и тому подобнаго... «Скучно»! Вѣдь
отъ этого «скучно» люди сходятъ съ ума и кончаютъ съ со-
бою, это «скучно» накладываетъ свою изсушающую печать на
цѣлыя историческія эпохи. Вырваться изъ жизненной скуки,—
вотъ самая главная задача современности. И суть не въ томъ,
чтобъ человѣкъ вырвался изъ этой скуки, а чтобъ люди вы-
рвались изъ нея. А для этого чтб нужно? Нужно, чтобъ во-
кругъ ключомъ била живая общественность, чтобъ жизнь цѣ-
ликомъ захватывала душу, чтобъ эта жизнь была велика и
сильна, полна борьбы и свѣта... Вотъ чтб нужно, чтобъ ощу-
щалъ человѣкъ, а но необходимость какого-то «долга»... Долгъ!
Въ сосѣдствѣ съ долгомъ самъ воздухъ начинаетъ скисаться
и пахнуть плѣсенью.
Сочиненія В. В. Вересаева. Т. II.
— 242 —
Таня слушала съ разгорѣвшимися глазами.
— Всо это очень легко говорить... — началъ Токаревъ, по
въ это время въ вагонѣ поднялся шумъ и крикъ.
Толстый господппъ, въ грязномъ парусиновомъ пиджакѣ и
сѣромъ картузикѣ съ блестящимъ козырькомъ, оралъ:
— Сволочь ты, негодяй!!. Я отставной поручикъ Пыльскаго
гренадерскаго полка, а ты мнѣ смѣешь «ты» говорить?.. Подлецъ!
Мастеровой въ чуйкѣ, съ блѣднымъ, зеленоватымъ лицомъ,
мирно-было заговорившій съ сердитымъ господиномъ, въ
первую минуту опѣшилъ.
— Я тебя, мерзавца, сейчасъ велю высадить изъ поѣзда?..
Подлецъ, пьяница?..
Мастеровой медленно и громко протянулъ:
— Я думалъ, это пушки, анъ это — лягушки!
Кругомъ засмѣялись.
— Молчать!!! — гаркнулъ толстый господинъ. — Дуракъ!
— Не бывалъ, братъ, ты умнымъ человѣкомъ, коли я ду-
ракъ. Ишь ты какой! Ясный козырекъ нацѣпилъ себѣ и ду-
маетъ,—хозяинъ! Мпѣ на твой ясный козырекъ наплевать!
— Ах-хъ, ты, мер-рзавецъ! — возмутился про себя госпо-
динъ и высунулся изъ окна, какъ бы высматривая, скоро ли
остановится поѣздъ, чтобъ позвать жандарма.
— Плюю я на твой ясный козырекъ, вотъ такъ: тьфу!
Мастеровой плюнулъ на полъ. — Плюю и попираю ногами!
Рядомъ сидѣлъ подгородный мужикъ. Онъ съ усмѣшкою
сказалъ:
- Буде вамъ! Чѣмъ все ругаться, лучше прямо подраться!
— Вѣрно! Мпѣ ндравится ваше слово! Я васъ уважаю!..
А сказать что-нибудь противъ меня ясному козырьку энтому,—
не позволю! Не желаю молчать!.. Извините меня, пожалуйста!
Прошу извиненія!
Мужикъ зѣвнулъ.
— Тутъ колокольцовъ нѣту, звенѣть не на чемъ.
Толстый господинъ подергивалъ головою и продолжалъ вы-
глядывать въ окно.
— Не желаю молчать! — волновался мастеровой. — Онъ
меня растревожилъ, а я его не безпокоилъ!.. Слышь ты, ко-
зырекъ! Я сознаюсь, что ты — дуракъ! Понялъ ты это слово?
Поѣздъ остановплся у полустанка. Толстый господинъ по-
спѣшно вышелъ, черезъ минуту воротился съ жандармомъ.
Указалъ на мастерового и коротко сказалъ:
— Вотъ! Убери его!
Жандармъ подошелъ къ мастеровому и рѣшительно взялъ
его за рукавъ.
— 243
’— Вставай!
Мастеровой оторопѣло глядѣлъ:
— Чтб такое? Въ чемъ дѣло?
— Но, по, вставай! Нечего!
— Да чтб вы? За что вы меня?
Тапя вскипѣла»
— Послушайте, жандармъ, за что вы его высаживаете? Онъ
на чего не дѣлалъ!
— Мы всѣ можемъ быть свидѣтелями, — прибавилъ Іока-
ревъ. — Этотъ господинъ самъ же первый началъ. Па весь
вагонъ сталъ кричать и ругать его.
Грозно и выразительно толстый господинъ сказалъ жандарму:
— Я тебѣ заявляю, что онъ мнѣ нанесъ оскорбленіе!
Токаревъ спокойно возразилъ:
— Всѣ въ вагонѣ слышали, что вы первый стали наносить
ому оскорбленія.
Токаревъ былъ одѣтъ чисто и прилично, гораздо приличнѣе
толстаго господина. Жандармъ въ нерѣшительности оста*
повился.
— Жандармъ! Я тебѣ повторяю: возьми его?.. Опъ пьянъ!
— Пѣтъ, я но пьянъ! Вы меня оскорбили, а я васъ по
тревожилъ!
Жандармъ шепнулъ Токареву:
— Вы не извольто безпокоиться! Я его только въ другой
вагонъ переведу.
Въ пріятномъ п спокойномъ ощущеніи силы, которую да-
валъ ему его приличный костюмъ, Токаревъ громко возразилъ:
— Да съ какой стати? Мы вамъ всѣ заявляемъ, что этотъ
господинъ самъ началъ первый скандалить. Почему вы его
не переводите?
— А то, можетъ, вапго благородіе, вы сами перейдете? —
почтительно-увѣщавающимъ голосомъ обратился жандармъ къ
толстому господину.
Господинъ грозно крикнулъ:
’ — Я тебѣ въ послѣдній разъ повторяю: убери его!
Жандармъ растерянно пожалъ плечами:
— Да вѣдь вотъ... Всѣ свидѣтельствуютъ, что вы же сами
начали.
— Ахъ, та-акъ!.. — зловѣще протянулъ господинъ. — Ну,
хорошо, ступай!.. Хорошо, хорошо! Можешь итти!.. Мы это
еще увидимъ! Ступай, нечего!
Жандармъ съ извиняющимся лицомъ мялся па мѣстѣ. Ва-
гоны двинулись. Онъ соскочилъ на платформу.
— Тутъ еще скоро, пожалуй, изобьютъ тебя! — возмущенно
16*
— 244 —
сказалъ толстый господинъ, взялъ свой чемЪдапъ и пошелъ
въ другой вагонъ.
Торжествующій мастеровой стоялъ, пошатываясь, и смотрѣла,
ему вслѣдъ.
— Фыо-у! — слабо свистнулъ онъ и махнулъ рукою вдо-
гонку. — Нѣтъ, ей-Богу, чудачокъ! — обратился онъ къ Танѣ
и лихо покрутилъ головою. — Молчи, говоритъ, дуракъ!.. А?
Почему такое? Пе желаю молчать!.. Благороднаго человѣка я
уважаю всегда! А коли со мною поступаютъ сурьезпо, — но
могу терпѣть! Такой ужъ карахтеръ у меня... строгій! На-
медни мастеръ говорить намъ: «Вотъ чтб, ребята! Послѣ Спаса
за каждый приборъ на двѣ копейки меньше будемъ платить»...
Какъ такъ? Нѣтъ, я говорю, я не желаю!.. Мнѣ не копейка
нужна. Чтб копейка? Я на нео плюю! — Онъ досталъ зата-
сканный кошелекъ, вынулъ пятиалтынный и бросилъ его на-
земь.— Вотъ! Не нужно мнѣ, пускай тутъ лежитъ! А зачѣмъ
онъ неправильно поступаеть? Не желаю, говорю, уйду отъ
васъ, больше ничего!
— А вы гдѣ работаете?
— Мы-то? А вонъ за бугромъ зданіе пыхтитъ... Мы — то-
кари по металлу. Мѣдь, свинецъ, желѣзо, — это у насъ назы-
вается металлъ... По-нашему, по-мастеровому!
Поѣздъ гремѣлъ и колыхался. Въ вагонахъ зажгли фонари.
Таня сидѣла въ уголкѣ съ мастеровымъ и оживленно бесѣдо-
вала. Мастеровой конфиденціально говорилъ:
— Я, милая моя барышня, желаю жить, чтобъ было по-
справедливому, чтобъ обидьГПнѣ но было! Я этого не желаю
терпѣть—никогда! А за деньгами я не гонюсь... Я вотъ вы-
пилъ, — и больше ничего!
Паровозъ оглушительно и протяжно засвистѣлъ. Въ темнотѣ
замелькали огни томилинскихъ пригородовъ. Всѣ поднялись п
стали собираться.
Поѣздъ остановился. Затиснутые въ сплошной толпѣ, Тока-
ревъ, Сергѣй, Варвара Васильевна и Катя вышли на подъѣздъ.
— А гдѣ же Таня? — спохватилась Варвара Васильевна.
Сергѣй посмѣивался:
— Она съ мастеровымъ пошла.
— Да не можетъ быть! — воскликнулъ Токаревъ.
— Вѣрно! Я видѣлъ: опъ себѣ взвалилъ узелокъ па плечи,
она рядомъ съ нимъ. Прямо съ платформы сошли, мимо
вокзала.
У Токарева опустились руки.
— Чортъ знаетъ, чтб такое!
Онъ въ колебаніи остановился посреди улицы. Въ стороны
— 245 —
тянулись боковыя улицы, заселенныя мастеровщиною,—черныя,
зловѣщія, безъ единаго огонька.
— Нужно ее отыскать! Это положительно ненормальный че-
ловѣкъ: дѣвушка, ночью, одна, идетъ съ пьянымъ, незнако-
мымъ человѣкомъ, сама не знаетъ, куда!
Сергѣй засмѣялся:
— Ищи вѣтра въ полі)! Ей-Богу, молодчина Татьяна Ни-
колаевна!
Они пришли къ Варварѣ Васильевнѣ. Подали самоваръ
сѣли пить чай. Сергѣй говорилъ:
— Пѣтъ, сй-Богу, люблю Татьяну Николаевну! Это проле-
тарій до мозга костей! Никакія условности для нея не пи-
саны, ничѣмъ она не связана, ничего сй по нужно...
Токаревъ угрюмо возразилъ:
— По-моему, ото не пролетарій, а психически-больной че-
ловѣкъ, и ей необходимо лѣчиться.
Таня пришла къ двѣнадцати часамъ ночи, — оживленная,
радостная, съ блестящими глазами. Токаревъ былъ такъ воз-
мущенъ, что даже по сталъ сй ничего говорить, и сидѣлъ
молча, насупившійся и грустный. Таня не обращала на него
вниманія.
VII.
Назавтра, къ тремъ часамъ, Токаревъ и студенты пришли
къ Варварѣ Васильевнѣ. Тимоѳей Балуевъ ужъ сидѣлъ у нея.
Тани не было: опа въ одиннадцать часовъ ушла къ своему
вчерашнему знакомцу и еще не возвращалась.
Валуевъ, въ черной блузѣ, съ застегнутыми у кистей ру-
кавами, сидѣлъ за столомъ, держалъ па разставленныхъ паль-
цахъ блюдечко и пилъ чай въ прикуску. Токаревъ радостно
подошелъ.
— Ну, Тпмоосй Степанычъ, здравствуйте! — Они обнялись
п крѣпко поцѣловались три раза накрестъ.
— Не думалъ я, что и васъ тутъ увижу! — сказалъ Ба-
луевъ п въ замѣшательствѣ провелъ большою рукою по гу-
стымъ волосамъ.
Сергѣй, Шеметовъ, Борисоглѣбскій и Вегнеръ назвали себя
и почтительно пожали его руку. Токаревъ глядѣлъ на заго-
рѣлое, обросшее лицо Балуева.
— Какъ вы измѣнились! Встрѣтилъ бы васъ па улицѣ, пе
узналъ бы.
— Да... Да и я бы васъ не призналъ.
— Чтб же, постарѣлъ?
— 246
— Пооблиняли какъ-то... На видъ!
Варвара Васильевна сказала:
— Ну, садитесь* господа! Пейте чай, закусывайте!
Сѣли къ стелу» Токаревъ спросилъ:
— Вы куда жо теперь направляетесь?
— Въ Екатеринославъ ѣду. Тамъ товарищи посулились на
заводъ пристроить. Тутъ, значитъ, нужно было Варвару Ва-
сильевну повидать. А между прочимъ вотъ и васъ встрѣтилъ...
Ну, а вы какъ?
Онъ говорилъ но спѣша, поднявъ брови, и внимательно
глядѣть на Токарева своими маленькими глазами» Студенты
и Катя украдкою приглядывались къ Балуеву»
Разговоръ, какъ обыкновенно, вначалѣ вязался плохо. По-
немногу сталъ оживляться. Рѣчь зашла объ одномъ изъ во-
просовъ, горячо обсуждавшихся въ послѣднее время въ круж-
кахъ и дѣлившихъ едипомысленныхъ недавно людей на два
рѣзко-враждебныхъ лагеря. Токаревъ опросилъ Балуева, слы-
шалъ ли онъ объ этомъ вопросѣ и какъ къ нему относился.
— Какъ же, слышалъ. Книжки тоже кой-какія читалъ объ
этомъ... — Балуевъ помолчалъ. — Думается мнѣ, но съ того
конца вы подходите къ дѣлу. Оно гладко пишется въ книж-
кахъ, логически, а только книжка, знаете, она больше по
верхамъ крутится, больно много сразу захватить хочетъ. Оно
то, да но то выходитъ. Смотришь въ книжку,—вотъ какіе во-
просы, И въ волосы изъ-за нихъ вцѣпиться радъ всякому.
А кругомъ поглядишь, — чтб такое? И вопросы другіе, и со-
всѣмъ изъ-за другого ссориться надо.
Необычно-тихимъ и смирнымъ голосомъ Сергѣй возразилъ:
Но позвольте,, вѣдь книжки основываются на той жо
жцзии, на тѣхъ же жизненныхъ фактахъ.
—* Вѣрно! «Факты»... Чтб такое факты? Я вотъ гляжу въ
окошко, вижу, лошадь упала, и говорю: «тутъ дорога склиз-
кая,— пожалуйста, не спорьте со мною; самъ видалъ, какъ
лошадь упала». А на дорогѣ этой, можетъ, пыли но щиколку,
а лошадь потому упала, что нога подвернулась. Оно, видите
ли, коли на факты въ окошко смотрѣть, то и факты-то ока-
зываются фальшивыми. А изъ этихъ фактовъ здоровеннѣй-
шій гвоздь сдѣлаютъ да въ голову его тебѣ и вгоняютъ... На-
медни былъ я нелегально въ Нигерѣ, встрѣтился съ однимъ
пріятелемъ старымъ.—«Ты, спрашиваетъ, кто?»—«Я? (Подъ гу-
стыми усами Балуева мелькнула улыбка). Али не узналъ?
Слесарь Тимоѳей!»—«Пѣ-ѣтъ, я не о томъ. Ты человѣкъ какихъ
взглядовъ?»—«Я, говорю... рабочій!»
Всѣ поспѣшили громко и дружно разсмѣяться.
— 247 —
— Вотъ и ходитъ человѣкъ съ гвоздемъ въ головѣ. И вѣдь
не въ окошко самъ глядитъ, все кругомъ видитъ глазами, —
а нѣтъ! Гвоздь въ головѣ сидитъ крѣпко.
Поднялся общій споръ. Приводились «факты»» соображенія.
Балуевъ, положивъ на столъ руку ладонью внизъ, медленно
и спокойно возражалъ. II шестеро спорившихъ были слабы
передъ нимъ, какъ будто они стояли въ колеблющемся и
уходящемъ изъ-подъ ногъ болотѣ, а онъ среди нихъ — на
твердой кочкѣ.
— А о книжкѣ я только чтб говорю»? Словъ нѣтъ, она вещь
полезная, необходимая, — кто жъ станетъ сморить? А только
вѣдь нужно и ее съ толкомъ читать, — одно взялъ» другое
бросилъ. А у насъ какъ? Сшилъ себѣ человѣкъ кафтанъ изъ
взглядовъ и надѣваетъ. А кафтанъ-то ему, можетъ, совсѣмъ
и не впору. Вотъ намедни одинъ товарищъ мой пишетъ изъ
Москвы брату своему, мальчонкѣ: Вася, говорятъ учись, ду-
май, читай книжки, чтобъ ты могъ стать «борщамъ за стра-
дающихъ и угнетенныхъ»... Во-отъ! Я думаю, больно ужъ
много книжекъ самъ онъ начитался, мозги обмозолилъ себѣ.
Сергѣй въ восторгѣ воскликнулъ:
— Великолѣпно!
Вскочилъ и быстро заходилъ по комнатѣ. Митрычъ до-
вольно ухмылялся. Остальные недоумѣвали. Токаревъ осторожно
спросилъ:
— Чтб жъ вы тутъ находите смѣшного? По-моему.’ письмо
эіо, напротивъ, чрезвычайно трогательно.
— Пѣтъ, чтб жъ смѣшного... Очень даже благородно!
А только... За себя будь борцомъ, и то ладно. А то: мпѣ
самому, дескать, ничего не надо, я вотъ только насчетъ «стра-
дающихъ»... Недавно мнѣ тоже одинъ человѣкъ совсѣмъ это
самое говоритъ..
Токаревъ пожалъ плечами:
— Я все-таки васъ не понимаю!
— ...одииъ человѣкъ, — образованный, интеллигентный.
И притомъ состоятельный: чай пьетъ съ булками. Говоритъ:
мнѣ ничего не нужно, мнѣ самому хорошо;, я,, говоритъ, если
готовъ работать, то готовь работать для другихъ.. По моимъ
взглядамъ, это ужъ не интеллигентный человѣкъ
— Но почему же, почему? — настойчиво спросилъ Тока-
ревъ-—Дѣятельность эгоистическая, т.-е. только для себя, по
необходимости будетъ всегда узкою и темнотой Высшая нрав-
ственность, напротивъ, заключается именно въ самопожертво-
ваніи, когда человѣкъ но видитъ, отъ. этрго выгоды для самого
себя. Самопожертвованіе! Какъ я могу жертвовать собою для
— 248 —
самого себя? Напротивъ, чѣмъ меньше мои собственные инте-
ресы направляютъ мою дѣятельность, тѣмъ опа будетъ чпіцо,
выше, свѣтлѣе. Вѣдь это совершенно ясно!
Балуевъ, поднявъ брови, слушалъ. Въ глазахъ ого появи-
лось что-то напряженное и растерянное. Онъ началъ возра-
жать. Споръ становился все отвлеченнѣе. И чѣмъ отвлеченнѣе
онъ становился, тѣмъ все болѣе книжными и шаблонными
становились выраженія Балуева. Повѣяло сѣрою скукою и
теоретическою «неинтересностыо». Токаревъ и Варвара Ва-
сильевна возражали все бережнѣе и осторожнѣе, стараясь но
припирать его къ стѣнкѣ. Балуевъ всталъ. Быстро теребя бо-
. роду, онъ заходилъ по комнатѣ и запинающимся, неувѣрен-
нымъ голосомъ приводилъ свои, бившія мимо цѣли, воз-
раженія.
Сергѣй своимъ твердымъ, самоувѣреннымъ голосомъ вмѣ-
шался въ споръ и сталъ защищать высказанный Балуевымъ
взглядъ. Споръ сразу оживился, сдѣлался глубже, ярче и
интереснѣе; и по мѣрѣ того, какъ онъ отрывался отъ осяза-
тельной дѣйствительности, онъ становился все ярче и жизненнѣе.
Балуевъ же, столь сильный своею неотрывностью отъ жизни,
былъ теперь тусклъ и сѣръ. Онъ почти пересталъ возражать.
Горячо и внимательно слушая Сергѣя, онъ только сочувственно
кивалъ головою па его возраженія.
Споръ началъ падать. Всѣмъ еще милѣе и симпатичнѣе
сталъ Балуевъ, съ его серьезнымъ, напряжепно-вдумываю-
щимся лицомъ, какое у него было во время спора. Варвара
Васильевна сказала:
— Тимоѳей Степанычъ, вашъ чай совсѣмъ остылъ. Дайте,
я вамъ налью свѣжаго.
— Л вотъ сейчасъ! Я этотъ допью! — Балуевъ поспѣшно
допилъ чай п протянулъ стаканъ Варварѣ Васильевнѣ. Сергѣй
предупредительно взялъ стаканъ и передалъ сестрѣ.
— Скажите, Тимоѳей Степанычъ,—спросилъ онъ:—какъ вы
стали вотъ такимъ? Вы учились въ какой-нибудь школѣ?
— До двадцати лѣтъ я и грамотѣ не зналъ. Пріѣхалъ въ
Питеръ обломъ-обломомъ. Потомъ ужъ самоучкой выучился.
— А чтб васъ заставило научиться?
Балуевъ улыбнулся.
— Хотѣлъ самъ французскіе рбманы читать. Очень ужъ
они меня заинтересовали. На квартирѣ у насъ, какъ воро-
тимся съ работы, одинъ парнишка громко намъ «Молодость
Генриха Четвертаго» читалъ: всю бы ночь слушалъ. Вы-
учился я, значитъ, сталъ читать. Много прочелъ француз-
скихъ романовъ, тоже вотъ фельетонами зачитывался въ «Пс-
249 —
тербургской Газетѣ» и «Петербургскомъ Листкѣ». Даже на-
рочно для нихъ въ Публичную Библіотеку ходилъ. Пу, а по-
томъ поступилъ я въ вечернюю трехклассную школу, кончилъ
тамъ, — послѣ этого, конечно, получилъ довольно широкій
умственный горизонтъ.
Слушатели украдкою переглянулись. Выраженіе у всѣхъ
вызвало умиленіе.
— И вѣдь вотъ штука какая любопытная!—улыбнулся Ба-
луевъ.—Помню, читалъ я «Рокамболя»; два тома прочелъ, а
дальше не могъ достать; ужъ такая меня взяла досада! Чтб
съ нимъ дальше, съ этимъ Рокамболемъ, случится? Хоть иди
па деньги покупай книжку, ей-Богу!.. Ну, ладно. Прошло года
четыре. Ужъ Добролюбова прочелъ, Шелгунова, Глѣба Успен-
скаго. Вдругъ попадается мнѣ продолженіе... Желанный! За-
бралъ я книжку домой, думаю,—ужі> ночь не посплю, а прочту.
Сталъ читать,—пятьдесятъ страницъ прочелъ и бросилъ. Та-
кая глупость, такая скучища!.. А все-таки добромъ я со по-
мяну всегда, она меня читать пріучила. Эти Рокамболи, вы
знаете,—они большое дѣло дѣлаютъ!.. Пу, а часъ-то который
сейчасъ?—обратился онъ къ Варварѣ Васильевнѣ.
Варвара Васильевна вздохнула:
— Пора итти, а то па поѣздъ опоздаете! А можетъ-быть,
останетесь до завтра?
— Пѣтъ, нельзя, нужно спѣшить! Спасибо на угощеніи.
Прощайте!
Въ своей черной блузѣ, въ пыльныхъ, отрепанныхъ
сапогахъ, онъ обошелъ столъ, протягивая всѣмъ широкую
руку. Катя робко поднялась и—розовая, съ внимательными,
почтительными глазами—ждала. Балуевъ протянулъ ей руку.
Она вложила въ эту грубую, мозолистую руку свою бѣлую,
узкую руку и крѣпко пожала ее. Глаза засвѣтились умиле-
ніемъ и радостнымъ смущеніемъ.
Балуевъ взялъ со стула свой узелокъ и вышелъ въ сопро-
вожденіи Варвары Васильевны.
Всѣ сидѣли молча. Варвара Васильевна воротилась.
— Какъ онъ однако измѣнился!—задумчиво произнесъ То-
каревъ.—И. какой онъ крѣпкій, цѣльный,—прямо, кряжистый
какой-то!
— Да. Ничего нѣтъ похожаго на прежнее, — сказала Вар-
вара Васильевна. — Помните, раньше? Горячій, пылкій, — но
совсѣмъ, какъ желторотый галчонокъ; разинулъ клювъ, и пихай
въ него, чтб хочешь. Ну, а теперь...
Вегнеръ печально спросилъ:
— А теперь?.. По-моему, это положительно ужасно! Такое
— 350 —
отрицаніе теоріи—гибель и смерть, рѣшитель» всему. Мкк аю
поймемъ, но поймемъ слишкомъ поздно,.
— Да, печальная штука? — согласился Сергѣй. — Но еще
печальнѣе, что покоряетъ это», пригнетаетъ какъ-то... Сила чуется.
Дверь быстро раскрылась. Вошла Таня, — запыхавшаяся,
раскраснѣвшаяся. Оглядѣла комнату.
— Уѣхалъ уже?
— Уѣхалъ, конечно.
— Ахъ, ты, Господи! Ну, чтб это!.. Чт^ чтб овъ разска-
зывалъ?- — жадно обратилась она къ Варварѣ Васильевнѣ и
Сергію.
— Любопытный парень!.. — Съ медленною улыбкою Сергѣй
неподвижно глядѣлъ въ окно.—Какъ это онъ ловко выразился
насчетъ ѳбмозоленныхъ книжкою мозговъ! Чортъ его знаетъ,
какой-то совсѣмъ особенный душевный строй!
Таня быстро прошлась по комнатѣ и рѣшительно сказала:
— Слушайте, Митрычъ! Теперь пять минутъ шестого, по>
ѣздъ отходитъ безъ, четверти шесть. Поѣдомъ. на извоз’ыысѣ
на вокзалъ. Вы меня познакомите съ мимъ..
— Чтб жъ, поѣдемъ!
Опи оба вышли.
VIII.
Въ дверь раздался стукъ.
— Войдите!
Вошелъ больничный фельдшеръ Аптонъ Антонычъ, въ бѣ-
ломъ халатѣ и розовомъ крахмальномъ воротничкѣ. Былъ онъ
блѣденъ, на вспотѣвшій лобъ падала съ. головы жирная и
мокрая прядь волосъ.
— Варвара Васильевна, Никанора привезти:, взбѣсился!
— Да чтб вы?!. Никаноръ? Взбѣсился-таки?
— Въ телѣгѣ привезли изъ деревни,, связаннаго... Я, изво-
лите видѣть, дежурный, а доктора нѣтъ. Ужъ. не знаю, сни-
мать ли его съ телѣги, и;ш доктора подождать. Больно ужъ
бьется, страшно подойти... За. докторомъ*™ я послалъ.
Варвара Васильевна быстро надѣвала бѣлый халатъ.
— Ну вотъ еще,—ждать! Что жъ ему, такъ связаннымъ, и
лежать?.. Пойдемте!.
Они поспѣшно вышли.
Оставшіеся вяло молчали. Было очень жарко. Сергѣй си-
дѣлъ у окна и читалъ «Русскія Вѣдомости».
— Духота какая!.. Давайте, господа,, на лодкѣ покагаемся!—
иредло жидъ Шс мето въ.
— 251 —
— Чтб жъ, поѣдемъ.
— Только, господа, подождемтѳ Татьяну Николаевну,—ска-
зала Катя.
Сергѣй сердито возразилъ:
— Ну вотъ еще! Ждать ее!.. Она, можетъ-быть, только къ
ночи воротится!
Лицо его было теперь нервное и раздраженное, Токаревъ
усмѣхнулся.
— Я готовъ пари держать, что опа съ цпмъ сѣла въ ва-
гонъ, чтобъ проѣхать пару станцій!
Гдѣ-то съ силою хлопнула дверь. Въ больничномъ коридорѣ
тяжело затопали ноги. Кто-то хрипло выкрикивалъ безсвязныя
слова п хохоталъ. Слышался громкій и спокойный голосъ
Варвары Васильевны, отдававшей приказанія. Шумъ замеръ
па другомъ концѣ коридора.
Варвара Васильевна вошла въ комнату. Катя со страхомъ
спросила:
— Чтб это такое? Правда, бѣшеный человѣкъ?
— Да. Ужасно жалко его! Такой славный былъ мужикъ,—•
мягкій, деликатный* просто удивительно! Ы жена ого, Душіша,
такая же... Его три мѣсяца назадъ укусила бѣшеная собака.
Лежалъ въ больницѣ, потомъ его отправили въ Москву, для
прививокъ. И вотъ, все-таки взбѣсился! Буянить, бьется, —
пришлось помѣстить въ арестантскую.
Сергѣй всталъ.
— Ну, господа, идемъ. Будетъ ждать! Варя, хочешь съ
нами? Мы ѣдемъ на лодкѣ.
— Отлично! Идемте.
Они вышли на улицу. У Токарева всо еще стоялъ въ ушахъ
дикій хохотъ больного. Онъ поморщился.
— А должно-быть^ тяжелое впечатлѣніе производятъ такіе
больные.
Варвара Васильевна опустила глаза п глухо отвѣтила;
— Не знаю, на меня онн рѣшительно никакого впечатлѣ-
нія но производятъ. Вотъ, ушла оттуда, и на душѣ ничего но
осталось. Какъ будто его совсѣмъ и но было.
Въ городскомъ саду, гдѣ отдавались лодки, по случаю празд-
ника происходило гулянье. По пыльнымъ дорожкамъ двигались
нарядныя толпы, оркестръ въ будкѣ игралъ вальсъ <Невоз-
вратное время». Токаревъ сторговалъ лодку, онн сѣли и по-
плыли вверхъ по теченію.
Городской садъ остался назади, но берегамъ тянулись ма-
ленькіе домики предмѣстья. Потомъ н онн скрылись. Но обѣ
стороны рѣки стѣною стояла густая, высокая осока, и за нею
252 —
но было ничего видно. Солнце сѣло, западъ горѣлъ алымъ
свѣтомъ.
Шеметовъ, какъ столбъ, стоялъ па скамейкѣ и смотрѣлъ
вдоль рѣки. Катя сказала:
— Сережа, Вегнеръ! Столкните, пожалуйста, Шометова въ
воду: опъ мнѣ заслоняетъ видъ.
Сергѣй, молчаливый и нахмуренный, сидѣлъ на кормѣ и не
пошевелился. Вегнеръ сдѣлалъ движеніе, какъ будто собирался
толкнуть Шемѳтова. Шеметовъ исподлобья выразительно взгля-
нулъ на него и грозно засучилъ рукавъ.
— Посмотрю, кто на это рѣшится!
Но родилась та рука заколдованная
Ни въ боярскомъ роду ни въ купеческомъ!..
Онъ стоялъ въ ожиданіи, сжимая кулаки. Потомъ сѣлъ и
самодовольно сказалъ:
— Вотъ чтб значитъ вб-вреыя привести подходящій стихъ!
Пикто по осмѣлился!
Токаревъ гребъ и задумчиво глядѣлъ себѣ въ ноги. Балуевъ
произвелъ па него сильное впечатлѣніе. Опъ испытывалъ смут-
ный стыдъ за себя и пренебреженіе къ окружающимъ. Въ
головѣ проносились воспоминанія изъ студенческаго времени.
Потомъ припомнилась сцена изъ ибсеновскаго «Гинта». За-
дорный Перъ Гинтъ схватывается въ темнотѣ съ невидимымъ
существомъ и спрашиваетъ его: «кто ты?» И голосъ Великой
Кривой отвѣчаетъ: «Я — я сама! Можешь ли и ты это ска-
зать про себя?...»
Шеметовъ острилъ и шутливо пикировался съ Катей. Вар-
вара Васильевна и Вегнеръ смѣялись. Сергѣй молчалъ и съ
скучающимъ, брезгливымъ видомъ смотрѣлъ па нихъ.
— А Сережа сидитъ, какъ будто уксусу съ горчицей на-
ѣлся! — засмѣялась Катя.
Сергѣй сумрачно отвѣтилъ:
•— Но вижу, чему смѣяться. Ваши остроты нахожу ужасно
неостроумными.
Вдругъ Катя насторожилась:
— Чтб это?
Далеко въ осокѣ отрывисто и грустно ухала выпь, — стран-
ными, гулкими звуками, какъ будто въ пустую кадушку.
— Выпь, — коротко сказалъ Сергѣй.
•— Какіе оригинальные у нея звуки! Что-то такое зага-
дочное.'
Шеметовъ невинно спросилъ Сергѣя:
— А чтб такое выпь... рыба или птица?
— 253 —
Сергѣй молча отвернулся, наклонился съ кормы и опустилъ
руку въ воду.
— Это онъ выпь хочетъ выловить, показать намъ! — дога-
дался Шеметовъ.
— Нѣть, братъ, выпь ловить я тебя самого въ воду
спущу!—злобно отвѣтилъ Сергѣй.
Варвара Васильевна засмѣялась:
— Нѣть, Сережѣ положительно нужно дать валерьянки! Его
сегодня какая-то блоха укусила.
Сергѣй обратился къ Токареву:
— Владимиръ Николаевичъ, дайте мнѣ погрести!
Онъ сѣлъ па весла и яро принялся грести. Лодка пошла
быстрѣе. Сергѣй работалъ, склонивъ голову и напрягаясь,
весла трещали въ его рукахъ. Онъ гребъ минутъ съ десять.
Потомъ остановился, отеръ нотъ съ раскраснѣвшагося лба и
вдругъ съ сконфуженною улыбкою сказалъ:
— Однако какой изъ меня со временемъ выйдетъ поскудный
старичишка!
Всѣ засмѣялись.
— Чортъ знаетъ, чтб такое!.. — Сергѣй помолчалъ и за-
думчиво заговорилъ: — Ужасно гнусное впечатлѣніе оставила
во мнѣ сегодняшняя встрѣча! Можетъ ли быть что-нибудь
противнѣе? Сидитъ онъ,—спокойный, увѣренный въ себѣ. А
мы вокругъ него, — млѣющіе, умиленные, лебезящіе. И какое
характерное съ нашей стороны отношеніе: мягкая снисходи-
тельность съ высоты своего теоретическаго величія и въ то же
время чисто-холопское пресмыканіе передъ пимъ. Какъ же!
Вѣдь опъ — «носитель»! А мы—чтб мы такое? Пустота, ко-
торая стыдится себя и тоскуетъ по немъ, «носителѣ». Жизнь,
дескать, только тамъ, а тамъ ты чужой, органически не свя-
занъ... Какая гадость! Почему онъ такъ гордо несетъ свою
голову, живетъ самъ собою, а я только вздыхаю и поглядываю
па него? Въ концѣ концовъ, я самъ по себѣ историческій
фактъ. Я — интеллигентъ. Чтб жъ изъ того? Я но желаю сты-
диться этого, я желаю признать себя. Онъ хорошъ, не спорю.
Я вѣрю въ него и уважаю его. Но прежде всего хочу вѣрить
въ себя.
— А этой вѣры нѣтъ и но можетъ быть, — грустно возра
зила Варвара Васильевна.
Сергѣй вызывающе спросилъ:
— Почему это? Чѣмъ я хуже его? Какая между нами
разница?
— Та разница, что ты вотъ и теперь уже сталъ поскуд-
нымъ старичишкой, — ворчливо сказалъ Шеметовъ.
— 254 —
Сергѣй хотѣлъ что-то возразить, ио нахмурился и замол-
чалъ. Онъ снова взялся за весла и сталъ усиленно грести.
Было уже совсѣмъ темно, когда опм воротились къ при-
стани. Въ городскомъ саду народу стало еще больше. Въ пыль-
номъ мракѣ, среди вѣтвей, блестѣли разноцвѣтные фонарики,
музыка гремѣла.
Па улицахъ было пустынно и тихо. Стояла томительная ду-
хота, пахло известковою пылью и масляною краской. Сергѣй
все время молчалъ. Вдругъ опъ сказалъ:
— Прощайте, господа, я пойду па вокзалъ. Поѣду съ ноч-
нымъ поѣздомъ: но стдитъ ждать до завтра!
— Сережа, можно, и я съ тобой? — спросила Катя.
Сергѣй хмуро отвѣтилъ:
— Какъ хочешь.
Они простились и пошли къ вокзалу.
IX.
Шеметовъ и Вегнеръ повернули къ себѣ. Токаревъ пошелъ
съ Варварой Васильевной проводить ее до больницы. Звѣзды
ярко мерцали, гдѣ-то далеко стучала трещетка ночного сто-
рожа. Варвара Васильевна и Токаревъ шли по тихой улицѣ,
и шаги звонко отдавались за домами.
Оба задумчиво молчали. Сегодняшняя встрѣча пробудила въ
ппхъ давнишнія воспоминанія, они пе перекинулись ни сло-
вомъ, по оба знали и чувствовали, что думаютъ объ одномъ
и томъ жо.
Вдругъ Варвара Васильевна остановилась:
— Стойте, чтб такое?
Па той сторонѣ улицы п.зъ раскрытыхъ оконъ неслись
звуки скрипки и рояля. Играли «Легенду» Венявскаго.
У Токарева забилось сердце. «Легенда»... Пять лѣтъ на-
задъ онъ сидѣлъ однажды вечеромъ у Варвары Васильевны,
въ ся убогой комнатѣ на Пескахъ; за тонкою стѣною студентъ
консерваторіи игралъ ату жо «Легенду». Па душѣ сладко ще-
мило, охватывало поэзіей, страстно хотѣлось любви и свѣтлаго
счастья. И какъ это тогда случилось, Токаревъ самъ по
зналъ, — онъ схватилъ Варвару Васильевну за руку; зады-
хаясь отъ волненія и счастья, высказалъ ей все,— высказалъ,
какъ она безконечно дорога ему, и какъ онъ ее любитъ.
Изъ оконъ широко лились пѣвучіе, жалующіеся звуки «Ле-
генды». Токаревъ взглянулъ на Варвару Васильевну. Она
стояла не шевелясь, съ блестящими глазами, и жадно слушала.
Гдѣ-то вдали съ грохотомъ прокатились дрожки, потомъ за-
— 255 —
стучала трещетка ночного сторожа. Варвара Васильевна не-
терпѣливо прошептала:
— Господи, какъ мѣшаютъ!
Вдали смолкло, и опять по тихой улицѣ поплыли широкіе,
царственные звуки. Лицо у Варвары Васильевны стало мо-
лодое и прекрасное, глаза свѣтились. И Токаревъ почувство-
валъ, — ото по музыка приковала ее. Въ этой музыкѣ опъ,
Токаревъ, изъ далекаго прошлаго говорилъ ей о любви и
счастьѣ, ея душа тянулась къ нему, и его сердце горячо би-
лось въ отвѣтъ.
Музыка прекратплась. Варвара Васильевна быстро двину-
лась дальше.
— Пойдемте! Другого но нужно слушать!
И опять за тихими домами отдавались шаги, п звѣзды мер •
цали въ темномъ небѣ.
— Помните, Варвара Васильевна?.. — началъ Токаревъ.
Оживленная и счастливая, опа поспѣшно прервала его:
— Да, да... Только не нужно объ этомъ говорить... Какъ
хорошо кругомъ, какъ звѣзды блестятъ!..
Они подошли къ воротамъ больницы.
— Зайдите. Напьемся чаю.
Въ ея комнатѣ было темно. Токаревъ зажегъ лампу.
— Посидите, я сейчасъ схожу въ кухню за кипяткомъ...—
Варвара Васильевна что-то вспомнила и въ колебаніи помол-
чала. — Или вотъ чтб, — заговорила она извиняющимся голо-
сомъ: — подождите минутъ пять, я только схожу, провѣдаю
сегодняшняго больного.
- Варвара Васильевна, да это же невозможно! Ну, пожа-
луйста, я васъ прошу. — Опъ сжалъ ея руку въ своихъ ру-
кахъ.— Пожалуйста, оставьте па сегодня всѣхъ больныхъ!
Вѣдь вы въ отпускѣ, тамъ у васъ есть дежурные фельдшера.
— Я въ одну минуту сбѣгаю. Видите, сегодня дежурный
Антонъ Антонычъ: онъ съ десяти часовъ заляжетъ спать и но
встанетъ до утра. А больной тяжелый, ему, можетъ-быть, что-
нибудь нужно... Я сейчасъ ворочусь!
•— Пу, а можно мнѣ съ вами пойти?
— Отлично! Пойдемте!
Они пошли по коридору. Варвара Васильевна тихо открыла
дверь въ арестантскую. Въ задней ея половинѣ, за рѣшеткою,
сидѣлъ на полу больной. По эту сторону стоялъ больничный
служитель Иванъ, — блѣдный, съ широко открытыми глазами.
Маленькая лампочка горѣла на стѣнѣ. Варвара Васильевна
шопотомъ спросила служителя;
— Ну, чтб Никаноръ?
— 256 —
•— Послѣ обѣда ничего былъ. Докторъ ему лѣкарство далъ,
онъ заснулъ... А теперь вотъ сидитъ, глазами ворочаетъ, да
вдругъ какъ начнетъ головою биться объ рѣшетку!.. Всо пить
просить.
— А лѣкарство вечеромъ давали ему?
— Н-нѣтъ...
Варвара Васильевна и Токаревъ подошли къ рѣшеткѣ.
Въ полумракѣ сидѣлъ на полу огромный человѣкъ. Онъ си-
дѣлъ сгорбившись, съ свѣсившимися на лобъ волосами, и
раскачивалъ головою. Варвара Васильевна мягко сказала:
— Здравствуйте, Никаноръ! Какъ поживаете?
Больной медленно поднялъ голову и пристально оглядѣлъ
Варвару Васильевну. На темной бородѣ клочьями висѣла под-
сыхавшая пѣна. Онъ хрипло отвѣтилъ:
— А какъ!.. Видно, не больно хорошо!
— Вы меня знаете?
— Ну, а какъ же по знаю!
— Кто же я?
— Вы-то? Барышня паша. — Онъ помолчалъ и задумчиво
потеръ ладонью край лба. — Скажите вы мнѣ, Бога ради,—
какъ я сюда попалъ?
— Вы въ больницѣ. Вамъ было худо, и потому васъ нрп-
вѳзли сюда!
— Худо?—Больной задумался.—Да, да, я что-то сильно
безобразилъ. Но чтб я дѣлалъ, — не знаю.
— Ничего вы не безобразили. Просто у васъ сильно бо-
лѣла голова, такъ сильно, что вы были безъ памяти. Ну, ко-
нечно, когда человѣкъ безъ памяти, то и мечется... Хотите
пить? Я вамъ сейчасъ дамъ.
— А рѣшетка зачѣмъ?... Нѣтъ, видно, сильно я безобра-
зилъ, коли за рѣшетку посадили меня, какъ звѣря.
Онъ уныло опустилъ голову. Лицо стало грустное и хорошее.
— Посадили васъ за рѣшетку, чтобъ вы но убѣжали, если
опять будете безъ памяти, — только для того. Поправитесь, и
пойдете себѣ домой.
Больной вдругъ спросилъ:
— А гдѣ моя жена?
— Дома.
— А скажите... Она жива?
— Конечно, жива и здорова.
— А ребята?
— И ребята тоже.
— Гм...—Больной нахмурился и понурилъ голову. — Да
скажите жо вы мнѣ, — чтб такое со мною было?—Онъ на-
257 —
пиналъ волноваться. — Я помню, я что-то сильно безобразилъ.
Вотъ вы говорите, жена моя Дуняіиа здорова... Отчего же ея
тутъ нѣту?
— Никаноръ, какой вы, право, странный! Вѣдь вы же
знаете, у нея въ деревнѣ хозяйство, дѣти, скотина. Не мо-
жетъ же она все бросить и итти къ вамъ. Ну, справитъ дѣла,
утромъ и придетъ васъ провѣдать.
— Утромъ... Нѣтъ, это вы меня обманываете!.. Чтб съ же-
ной? — вдругъ коротко и рѣшительно спросилъ онъ. — Я ей
что-нибудь сдѣлалъ? Убилъ ее? Не обманывайте вы меня,
Бога ради!
— Ну, Никаноръ, если вы мнѣ не вѣрите, то я уйду. Мнѣ,
наконецъ, обидно: я никогда не лгу, а вы вотъ мнѣ не вѣрите.
Больной внимательно слушалъ:
— Нѣтъ, нѣтъ, не уходите, я вѣрю... Ну, а васъ, барышня,
я пс обидѣлъ? Помнится, я вамъ что-то худое сдѣлалъ.
— Да нѣтъ же, голубчикъ, ничего вы мнѣ не сдѣлали!..
Будетъ разговаривать, вамъ это вредно... Иванъ, сходите къ
смотрителю и принесите бутылку пива.
Иванъ вышелъ. Больной сидѣлъ на тюфякѣ, свѣсивъ го-
лову. Лицо его поблѣднѣло, онъ дышалъ часто и поверхностно.
— Эхъ, вотъ тутъ больно, — сказалъ онъ и показалъ подъ
ложечку: —дыхать не даетъ. А пить охота...
— Вотъ сейчасъ принесутъ пиво, вы выпьете, и вамъ ста-
нетъ легче.
Срывающимся голосомъ онъ вдругъ спросилъ:
— Скажите, барышня, я... бѣшеный?
Варвара Васильевна разсмѣялась.
— Ну, чтб за глупости! Какой же вы бѣшеный? У васъ
просто горячка, больше ничего. Я сейчасъ пойду поить васъ,—
развѣ бы я пошла, если бы вы были бѣшеный?
Больной замолчалъ. Мутные глаза смотрѣли изъ полумрака
на Варвару Васильевну. Вдругъ онъ сказалъ:
і— Я сейчасъ во всю силу буду стучать въ дверь!
— Зачѣмъ?
Онъ вызывающе отвѣтилъ:
— А чтобъ Дуняша пришла!
— Я же вамъ говорила, сейчасъ ей некогда. Она придетъ
завтра утромъ, а если чтб задержитъ,—въ полдни ужъ не-
премѣнно.
— «Въ по-олдни»... Ну, теперь я вижу, все вы врете. Го-
ворили, — утромъ, а теперь ужъ на полдни перешли!.. Нѣтъ,
видно, ея и въ живыхъ-то нѣту... Пустите меня, я къ ней
пойду! — крикнулъ онъ, всталъ и подошелъ къ рѣшеткѣ.
Сочиненія В. В. Вересаева. Т. 11.
— 258 —
— Ну, Никаноръ, если такъ, то прощайте! Я вамъ пере-
даю ея же слова, а вы не вѣрите. Если не вѣрите, то нечего
и толковать.
— Нѣтъ, постойте, не уходите. Вы скажите только,—при-
детъ она?
— Придетъ.
— Ей-Богу?
— Ей-Богу.
— Ну, ладно, буду ждать. А только... Коли она не придетъ,
буду такъ безобразить, что... II васъ не послушаю, никого!—
Больной помолчалъ.—Коли не придетъ, увидите, чтб будетъ!
Я попрошу васъ къ себѣ сюда...—зловѣще протянулъ онъ.
— Зачѣмъ?
— А тогда узнаешь, зачѣмъ!.. Значитъ, вы только утѣшали
меня, обманывали!..
Больной волновался все больше. Въ тоскѣ онъ потеръ рукою
подъ ребрами.
— Эхъ, какъ больно тутъ!.. Дайте мнѣ пить! Я пить хочу.
Въ арестантскую на цыпочкахъ вошелъ служитель Иванъ
съ бутылкою пива.
— Вотъ, извольте!.. — Въ смутномъ ужасѣ онъ покосился
на больного и зашепталъ:—Только я, барышня, ни за что не
пойду съ вами! Хоть сейчасъ съ мѣста сгоните!
Варвара Васильевна спросила:
— Антонъ Антонычъ у себя?
Она вышла съ Токаревымъ въ .коридоръ. Токаревъ ощущалъ
въ спинѣ быструю, мелкую дрожь. Онъ спросилъ:
— Но вѣдь бѣшеные, кажется, пе могутъ пить?
— Нѣтъ, пиво имъ иногда удается проглотить.
Но коридору шелъ заспанный Антонъ Антоновичъ, въ
своихъ розовыхъ воротничкахъ и пиджакѣ.
— Антонъ Антонычъ, Никаноръ пить проситъ. Не поможете ли
вы мнѣ его напоить?
Фельдшеръ остановился, поднялъ брови и забѣгалъ глазами
по потолку.
— Мм-м... Знаете, чтб? Подождемтѳ лучше доктора, онъ
вѣдь скоро придетъ.
— Какое же «скоро»? Онъ приходитъ въ девять утра, а
теперь только часъ ночи.
— Нѣтъ, знаете... Онъ сегодня раньше придетъ.
— Ну, Антонъ Антонычъ, это вы сочиняете! Почему онъ
сегодня раньше придетъ?.. Скажите, поможете вы мнѣ или
нѣтъ? '
Антонъ Антонычъ замялся.
— 259 —
— Знаете... я боюсь! А ну, какъ онъ меня укуситъ! Съ
докторомъ хоть въ огонь пойду, а безъ него я... извините, боюсь!
— Какъ хотите!.. Дѣло только въ томъ, что одной трудно
его напоить.
Варвара Васильевна бѣглымъ взглядомъ скользнула по лицу
Токарева. Токаревъ внимательно смотрѣлъ на фельдшера и съ
невиннымъ видомъ игралъ ключикомъ отъ часовъ.
Фельдшеръ помолчалъ и спросилъ:
— Ну, а если я не пойду, то что будетъ?
— Чтб будетъ! Ничего особеннаго. Пойду одна.
Фельдшеръ съ изумленіемъ оглядѣлъ се.
— Ну, Варвара Васильевна... Какъ это — одна? Это не-
возможно!
— А чтб же я буду дѣлать? Больной проситъ пить, а я
стану уговаривать его ждать до утра?
Варвара Васильевна пошла назадъ. Фельдшеръ шелъ за
нею слѣдомъ.
— Барышня, вы подумайте, вѣдь это невозможно! Да и на
что пить ему? Онъ все равно но выздоровѣетъ, помретъ къ
завтраму,—съ пивомъ ли, безъ пива ли...
Варвара Васильевна, не слушая, говорила:
— Нужно будетъ морфія всыпать въ пиво.
Она вошла въ арестантскую. Фельдшеръ, странно сопя но-
сомъ, въ волненіи прошелся по коридору. Подошелъ къ То-
кареву, развелъ дрожащими руками:
— Я, знаете... не могу этого... У меня жена молодая, ре-
бенокъ маленькій...
И, быстро повернувшись, снова пошелъ по коридору. Тока-
ревъ видѣлъ, какъ опъ бормоталъ что-то подъ носъ и разма-
хивалъ руками.
Варвара Васильевна высыпала въ жестяную кружку поро-
шокъ и налила пиво. За рѣшеткою темнѣла въ полумракѣ
огромная, лохматая фигура больного. Опъ сидѣлъ сгорбившись
и-въ забытьѣ качалъ головою. Служители и сидѣлки толпи-
лись въ первой комнатѣ, изрѣдка слышался глухой вздохъ.
Токаревъ, прислонясь къ косяку коридорной двери, крѣпко
стискивалъ зубы, потому что челюсти дрожали.
Варвара Васильевна подошла къ рѣшеткѣ.
— Никаноръ, вы хотѣли пить. Я войду, напою васъ.
Хорошо?
Онъ пробормоталъ:
— Хорошо.
— Ну, а можно мнѣ къ вамъ одной войти, вы не обидите
меня?
17*
— 260 —
Больной съ удивленіемъ поднялъ глаза.
— Чтб вы, барышня? Вы меня поить будете, а я обижать!.
Нѣтъ, вы не опасайтесь!
— Ну, хорошо... Иванъ, отоприте замокъ!
Иванъ снова зашепталъ:
— Только я, барышня, ни за что не пойду съ вами! Да и
вы бы тоже, барышня... Вѣдь„въ его душу не влѣзешь!
Варвара Васильевна нетерпѣливо повторила:
— Да отпирайте же!
Стало тихо. Иванъ дрожащими руками совалъ ключъ, но
не могъ попасть въ замбкъ. Больной неподвижно сидѣлъ на
тюфякѣ и съ загадочнымъ любопытствомъ смотрѣлъ на толпу
за рѣшеткой.
Въ дверяхъ коридора появился фельдшеръ. Съ широко откры-
тыми, страдающими глазами, онъ остановился на порогѣ, крѣпко
вцѣпившись пальцами въ локти. Иванъ продолжалъ лязгать
ключомъ по замку. Варвара Васильевна, блѣдная и спокойная,
съ сдвинутыми тонкими бровями, ждала съ кружкою въ рукахъ.
Фельдшеръ пробормоталъ:
— Нѣтъ... Нѣтъ... Господи!... Простите меня, я не могу!...
Онъ странно-молитвенно поднялъ кверху руки, повернулся
и съ поднятыми руками пошелъ по коридору прочь.
Замбкъ два раза звонко щелкнулъ. Рѣшетчатая дверь откры-
лась. Всѣ замерли. Варвара Васильевна вошла къ больному.
Вдругъ словно сила какая подхватила Токарева. Онъ протол-
кался сквозь толпу и тоже вошелъ за рѣшетку.
Варвара Васильевна сказала:
— Ну, Никаноръ, давайте пить!
Больной зашевелился и поспѣшно отеръ ладонью усы.
— Дайте мнѣ руку, держите меня!
Токаревъ вполголоса сказалъ Варварѣ Васильевнѣ:
— Позвольте, я подержу.
Она быстро взглянула на него. Блѣдное лицо вспыхнуло
радостью, и засвѣтившіеся глаза съ горячею ласкою остано-
вились на Токаревѣ. Больной говорилъ:
— За обѣ руки держите! А то я боюсь, не зашибить бы
барышню... Эй, вы! — обратился онъ къ толпѣ. — Подержите
кто-нибудь?
Иванъ на цыпочкахъ вошелъ въ дверь и, широко улыбаясь,
взялъ больного за руку. Токаревъ держалъ другую руку.
Держалъ и смотрѣлъ на подсохшіе клочья пѣны, висѣвшіе въ
спутанной, темной бородѣ больного.
Больной жадно поглядѣлъ на кружку съ холоднымъ пивомъ
и вздохнулъ.
— 261 —
— Эхъ, выпить-то я не смогу!.. Я воду въ ротъ, а меня
какъ будто кто за горло схватитъ.
Варвара Васильевна сказала:
— Да это не вода, это пиво. Вы не бойтесь, пиво всякій
всегда можетъ выпить, оно совсѣмъ легко идетъ въ горло...
Ну, откройте ротъ!
Больной неувѣренно раскрылъ ротъ. Варвара Васильевна
влила въ него ложку пива.
— Ну, вотъ! Отлично! Глотайте, вы непремѣнно прогло-
тите!—спокойно и увѣренно твердила Варвара Васильевна.
Больной закрылъ глаза, постарался проглотить, но судорога
сдавила ему горло. Въ мучительныхъ усиліяхъ побороть ее,
онъ весь изогнулся назадъ, выкатывалъ глаза, рвался изъ
рукъ державшихъ. Потомъ вдругъ сѣлъ и облегченно вздох-
нулъ: онъ проглотилъ.
— Не ушибъ ли я васъ? — спросилъ онъ, передохнувъ.—
Кажись, руками я шибко махалъ; не задѣлъ ли кого?
Варвара Васильевна радостно отвѣтила:
— Нѣтъ, нѣть, успокойся, милый, никого ты не задѣлъ!
Вотъ теперь ты самъ видишь, что можешь пить... Ну, еще
ложку!
— Дай вамъ Богъ добраго здоровья!.. Ну, Господи, бла-
гослови!
Больной, хотя съ значительными усиліями, но выпилъ еще
двѣ ложки. Облегченный и успокоенный, онъ сказалъ:
— Теперь, Богъ дастъ, засну.
Всѣ вышли отъ него. Въ коридорѣ къ Варварѣ Васильевнѣ
подошелъ фельдшеръ. Онъ виновато и подобострастно загля-
нулъ ей въ глаза.
— Я, право, Варвара Васильевна, не могъ пойти! Вѣдь я
не одинъ, вы знаете; у меня жена молодая, ребенокъ... Знаете,
хотѣлъ-было пойти, и вдругъ — какъ видѣніе встало передъ
глазами: Дашенька, а на рукахъ ея младенецъ! II голосъ го-
воритъ: «не ходи!..» Не ходи, не хо^р!.. Какая-то сила неви-
димая дѳржить и не пускаетъ!
Варвара Васильевна добродушно засмѣялась.
— Ну, чтб объ этомъ говорить теперь! Видите, кое-какъ
сладилось дѣло. Покойной ночи!
Она и Токаревъ' вошли въ ея комнату. Па подносѣ стоялъ
большой жестяной чайникъ съ кипяткомъ, и чай былъ уже
заваренъ. Токаревъ со смѣхомъ говорилъ:
— Боже мой, какой чудакъ этотъ вашъ Антонъ Антонычъ!..
Посмотрѣли бы вы на его физіономію, когда Иванъ отпиралъ
замбкъ!.. Да, Варвара Васильевна, кстати: отчего вы прямо
— 262 —
не обратились ко мнѣ, чтобъ я вамъ помогъ? Я сначала не
рѣшался предложить свои услуги, думалъ, для этого нуженъ
спеціалистъ. Ну, а вижу, «спеціалисты» всѣ мнутся...
Варвара Васильевна съ счастливою улыбкою наклонилась
надъ чайникомъ, слегка поднимая и опуская его крышечку.
— Я въ душѣ была убѣждена, что вы пойдете... Хотя на
одну секунду усомнилась.
Токаревъ улыбнулся.
— Это тогда, когда вы говорили въ коридоръ съ фельд-
шеромъ?
— Д-да...
— Такъ, Господи, я же вамъ говорю: я не зналъ, гожусь ли
я. Вижу, вы ко мнѣ не обращаетесь,—думаю: очевидно, тутъ
нужны спеціальныя знанія...
Они долго просидѣли за чаемъ. Не хотѣлось расходиться.
Случилось что-то особенное. Вдругъ они стали близки-близки
другъ другу. Каждую фразу, каждое слово одного другой при-
нималъ съ горячимъ, любовнымъ вниманіемъ. II глаза встрѣ-
чались теперь свободно.
Уже свѣтало, когда Токаревъ вышелъ изъ больницы. Онъ
шелъ улыбаясь, высоко поднявъ голову, и жадно дышалъ
утренней прохладой. Какъ будто каждый мускулъ, каждый
нервъ обновились въ немъ, какъ будто и сама душа стала
совсѣмъ другая. Онъ чувствовалъ себя молодымъ и смѣлымъ,
слегка презирающимъ трусливаго Антона Антоныча. И передъ
нимъ стояла Варвара Васильевна, какъ она входила въ комнату
бѣшенаго, — блѣдная, съ сдвинутыми бровями и спокойнымъ
лицомъ.-—и какъ это лицо вдругъ освѣтилось горячею ласкою
къ нему.
X.
Варвара Васильевна и Токаревъ воротились въ Изворовку.
Тапя заявила, что ужъ отдохнула въ деревнѣ и останется въ
Томилинскѣ.
Жизнь въ Изворовкѣ текла тихая, каждый жилъ самъ по
себѣ. Токаревъ купался, ѣлъ за двоихъ, катался верхомъ.
Варвара Васильевна опять съ утра до вечера возилась съ
больными, Сергѣй сидѣлъ за книгами. Общія прогулки пред-
принимались рѣдко.
Варвара Васильевна какъ будто жалѣла о порывѣ, охва-
тившемъ ее подъ вліяніемъ неожиданно услышанной «Легенды».
< /на замкнулась въ себѣ и старалась отдалиться отъ Токарева-
Токаревъ мучился, нѣсколько разъ пытался заговорить. Въ ея
-- 263 —
глазахъ появлялась тогда растерянность. И, прося у Токарева
взглядомъ прощенія, она переводила разговоръ на другое. Ему
все больше начинало казаться, что Варвара Васильевна, та-
кая на видъ спокойная и ровная, давно уже переживаетъ въ
душѣ что-то очень тяжелое. Иногда, случайно увидѣвъ ее
одну, онъ поражался, какое у нея было глубоко-грустное лицо.
Съ Сергѣемъ отношенія у него совсѣмъ не ладились. Вна-
чалѣ Сергѣй относился къ Токареву съ любовною почтитель-
ностью, горячо интересовался его мнѣніями обо всемъ. Но
чтб дальше, то больше въ его разговорахъ съ Токаревымъ
стала проскальзывать ироническая нотка. И Сергѣй становился
Токареву все непріятнѣе.
Вообще Сергѣй производилъ па Токарева странное впе-
чатлѣніе. Оба они жили наверху, въ двухъ просторныхъ ком-
натахъ мезонина. Сергѣй то бывалъ буйно-веселъ, то цѣлыми
днями угрюмо молчалъ и не спалъ ночей. Иногда Токаревъ
слышалъ сквозь сонъ, какъ онъ вставалъ, одѣвался и на всю
ночь уходилъ изъ дому. Отъ Варвары Васильевны Токаревъ
узналъ, что Сергѣй страдаетъ чѣмъ-то въ родѣ истеріи, что
у него бываютъ нервные припадки.
Прошла недѣля. Тринадцатаго августа, въ воскресенье, были
именины Конкордіи Сергѣевны. Съѣхалось много гостей.
Большой столъ былъ парадно убранъ и поверхъ обычной
черной клеенки былъ покрытъ бѣлоснѣжною скатертью. Въ
окна сквозь зелень кленовъ весело свѣтило солнце. Конкордія
Сергѣевна, вставшая со свѣтомъ, измученная кухонною суетою
и волненіями за пирогъ, сѣла за столъ и стала разливать
супъ.
Сергѣй съ усмѣшкою шепнулъ Токареву:
— Мученица своего ангела! И Варя несчастная тоже за-
пряглась. Съ утра на кухнѣ торчитъ.
Василій Васильевичъ былъ очень оживленъ и говорливъ.
Онъ наливалъ въ рюмки зубровку.
— Ну, господа, господа! За здоровье именинницы!
Выпили по рюмкѣ, нѣкоторые по второй. Закусивъ, при-
нялись за бульонъ съ пирогомъ.
Юрасовъ, акцизный ревизоръ съ Анною на шеѣ, съ лю-
.безною улыбкою говорилъ Конкордіи Сергѣевнѣ:
— А пріятно этакъ, знаете, на лонѣ природы жить!.. Ка-
кой у васъ тутъ воздухъ прелестный!
Конкордія Сергѣевна махнула рукою:
— Эхъ, милый Алексѣй Павловичъ, не говорите! Мы этого
воздуха и не замѣчаемъ. Столько хлопотъ, суеты, — гдѣ ужъ
тутъ о воздухѣ думать!
— 264' —
— Нѣтъ, знаете... Чтб жъ суета? Суета вездѣ есть, безъ
нея не обойдешься.
— Вотъ только для дѣтей, конечно. Для нихъ, для здо-
ровья ихъ,—вотъ правда, много пользы отъ воздуха.
— Ну да, и для дѣтей... — Юрасовъ взглянулъ на Сер-
гѣя.— Сергѣй Васильевичъ гдѣ теперь, въ юрьевскомъ уни-
верситетѣ?
Конкордія Сергѣевна сдѣлала скорбное лицо.
— Въ юрьевскомъ, Алексѣй Павловичъ, въ юрьевскомъ...
Дай Богъ, чтобъ ужъ тамъ какъ-нибудь кончилъ, объ одномъ
только я Богу молю.
— Ну, кончитъ, Богъ дастъ... Молодость, знаете: кровь
кипитъ, въ головѣ бродитъ!..—Юрасовъ повелъ сухими паль-
цами передъ лбомъ.—Этимъ огорчаться не слѣдуетъ; перебро-
дитъ, взгляды установятся, и все будетъ хорошо. Вотъ увидите.
Прикусывая улыбку на красивыхъ губахъ, Сергѣй молча
смотрѣлъ на благодушно-снисходительное лицо Юрасова съ
отлогимъ лбомъ и глазами безъ блеска.
Юрасовъ продолжалъ:
— И все-таки, чтб вы тамъ ни говорите, а я отъ души
радъ за Василія Васильевича, что онъ бросилъ нашу лямку.
Чтб ему теперь? Ни отъ кого пе зависитъ, самъ себѣ хо-
зяинъ, дѣлаетъ, чтб хочетъ.
Василій Васильевичъ юмористически поднялъ брови и
крякнулъ:
— Гм... Я бы съ большимъ удовольствіемъ предоставилъ
это удовольствіе вамъ... Пѣтъ, Алексѣй Павловичъ, раньше
было лучше. Бывало, придетъ двадцатое число, — расписы-
вайся у казначея и получай жалованье, ни о чемъ не ду-
май. А теперь,—дождь, солнце, морозъ, отъ всего зависишь.
А главная наша боль,—народу пѣтъ. Нѣтъ народу!
— Нѣту, нѣту!—вздохнулъ помѣщикъ Пантелѣевъ, плотный,
съ маленькимъ лбомъ и жесткими стрижеными волосами. —
Положительно невозможно дѣла дѣлать!
— Хоть самъ коси и паши! Всѣ бѣгутъ въ городъ; тамъ
хоть за три рубля готовы жпть, а тутъ и за пять не хотятъ.
А ужъ который остается, такъ такая' шваль, что лучше и пе
связывайся.
— Грубый народъ, пьяный! Воръ-нарсдъ! — поддержалъ
Пантелѣевъ.—Вы повѣрите, сейчасъ августъ мѣсяцъ, а у меня
еще два скирда необмолоченныхъ стоитъ прошлогодней ржи,—
ей-Богу! Нѣтъ рукъ!
Своимъ медленнымъ и спокойнымъ голосомъ заговорилъ
Будиновскій:
— 265 —
— Я думаю, господа, вы сами въ этомъ виноваты. Хоро-
шихъ рабочихъ всегда можно достать, если имъ хорошо пла-
тить и сносно содержать.
Пантелѣевъ почтительно и съ скрытою враждою исподлобья
взглянулъ на него:
— Да, Борисъ Александровичъ, вамъ это легко говорить!
Мы бы, можетъ, съ вашими капиталами тоже не жаловались.
А то капиталовъ-то у насъ нѣту, а дѣтей семь человѣкъ; всѣхъ
обуй-одѣнь, накорми-напои. Вы-то платите отъ излишковъ, а
цѣну набиваете. А жить-то, Борисъ Александровичъ, всѣмъ
надо-съ,—всѣмъ надо жить!
Горячо заспорили.
Марья Михайловна Будиновская сидѣла рядомъ съ Тока-
ревымъ. Она вполголоса сказала ему:
— Ужасно помѣщики на пасъ злобятся! Не могутъ про-
стить, что мы платимъ рабочимъ высокую цѣну. Этотъ са-
мый Пантелѣевъ на земскомъ собраніи такую филиппику про-
изнесъ противъ Бориса... И вообще, я вамъ скажу, типы
тутъ! Одинъ допотопнѣе другого! Вотъ Алексѣй Ивановичъ
много можетъ вамъ разсказать про нихъ.—Она взглянула на
сидѣвшаго рядомъ земскаго врача Голицынскаго.
Загорѣлый, съ угрюмымъ и интеллигентнымъ лицомъ, Го-
лицынскій лѣниво спросилъ:
— Это насчетъ чего?
— Я говорю, что вамъ приходится наблюдать нашихъ
дѣятелей въ довольно-таки непривлекательномъ свѣтѣ.
— А-а!..—Голицынскій помолчалъ. — Да вотъ вамъ случай
съ коллегой моимъ, врачомъ сосѣдняго участка, — заговорилъ
онъ неохотно, какъ будто его заставляли говорить противъ
воли.—Зоветъ его въ свой пріютъ для сиротъ земскій началь-
никъ, гласный. У мальчика оказывается гнойный плевритъ.
«Пожалуйста, будьте добры сдѣлать дезинфекцію». — «Дезин-
фекція не нужна, болѣзнь не заразительная».—«А я требую!»
Врачъ пожалъ плечами и уѣхалъ. Земскій пишетъ въ управу
бумагу: въ пріютѣ, дескать, открылась заразная болѣзнь, а
земскій врачъ отказывается сдѣлать дезинфекцію. Изъ управы
запросъ къ врачу,—почему?—«Потому что не было никакихъ
основаній исполнять невѣжественныя требованія г. земскаго
начальника». Назначается разслѣдованіе,—и результатъ: врача
«для улучшенія мѣстныхъ отношеній» переводятъ въ другой
участокъ.
Сергѣй съ. любопытствомъ спросилъ:
— Ну, а вы что же?
— То-есть чтб же я?
— 266 —
— Такъ и оставили это? И всѣ врачи уѣзда не вышли-въ
отставку?
Марья Михайловна воскликнула:
— Ахъ, Господи, Сережа!.. Какой онъ прямолинейный! Обо
всемъ судить со своей студенческой точки зрѣнія!.. Ну что
хорошаго было бы, если бы Алексѣй Ивановичъ ушелъ? Од-
нимъ дѣльнымъ человѣкомъ стало бы у насъ меньше, больше
ничего!
Докторъ, наклонившись надъ тарелкой, ворошилъ вилкою
оглоданное крыло утки.
— Нѣтъ, дѣло не въ этомъ, — грубовато возразилъ онъ.—
Дѣло, изволите видѣть, въ томъ, что куска хлѣба лишишься.
А на другее мѣсто пойдешь, будетъ не лучше. Вотъ, — при-
чина простая.
Марья Михайловна, прищурившись, смотрѣла вдаль, какъ
будто не слышала признанія доктора. Сергѣй протянулъ:
— Да, это чтб спорить! Просто!
— Оно, знаете, въ нашей жизни человѣкъ подлѣетъ ужасно
быстро, ужа-асно!.. Совсѣмъ особенная философія нужна для
нея: надѣпь наглазники, по сторонамъ не оглядывайся и иди
съ лямкой по своей колеѣ. А то выскочишь изъ колеи, пой-
детъ прахомъ равновѣсіе и... жить не станетъ силы. Изво-
лите видѣть? Не стапеть силы жить!
Сергѣй изумился.
— И вы миритесь съ этой философіей!.. Кругомъ—жизнь,
такая яркая, живая и интересная, а вы сознательно надѣ*
ваеТе наглазники и боитесь даже взглянуть на нее!
Докторъ неохотно спросилъ:
— Гдѣ она, яркая-то жизнь? Все сѣро кругомъ, душно и
пусто... «Яркая»...
— Да, если такъ дрожать передъ нею и покоряться ей...
— Я не знаю, мнѣ кажется, вы совершенно пе возражаете
Алексѣю Ивановичу, — заговорилъ Токаревъ, обращаясь къ
Сергѣю.—Мысль доктора вполнѣ ясна: въ теоріи непримири-
мость хороша и даже необходима, но условія жизни таковы,
что человѣку волею-неволею приходится съеживаться и стано-
виться въ узкую колею. И мнѣ кажется, это совершенно
вѣрно. Какая, спрашивается, польза, чтобы вмѣсто Алексѣя
Ивановича у насъ оказался врачъ, который бы лѣчилъ му-
жиковъ оптомъ: «Эй, у кого животы болятъ? Выходи впередъ.
Вотъ вамъ касторка. У кого жаръ? Вотъ вамъ хининъ!»
Сергѣй, поднявъ брови, внимательно смотрѣлъ на Токарева.
— Это въ вашихъ устахъ звучитъ ново!,. Я думалъ, вы
согласитесь съ тѣмъ, что непримиримость нужна прежде всего
— 267 —
именно въ жизни, что честные люди должны словомъ и дѣ-
ломъ доказывать, что подлость есть подлость, такъ же увѣ-
ренно и смѣло, какъ нечестные люди доказываютъ, что под-
лость есть самая благородная вещь.
Марья Михайловна, обрадованная поддержкою Токарева,
возразила:
— Да, только тогда нельзя будетъ жить! И всѣ честные
люди будутъ погибать.
Сергѣй усмѣхнулся:
— Будутъ погибать, вѣрно! А вотъ это-то какъ разъ для
насъ ужасно непріятно!..
— Ну, Сережа, я тебя не слушаю! — Марья Михайловна
засмѣялась и заткнула уши бѣлыми пальцами въ кольцахъ.
Обѣдъ кончился. Перешли въ гостиную. Одни сидѣли,
другіе расхаживали по комнатѣ и разсматривали бездѣлушки
въ неуклюжихъ стекляныхъ горкахъ. Подали кофе. Передъ
домомъ, въ густой липовой аллеѣ, разставляли карточные столы.
Конкордія Сергѣевна сидѣла на диванѣ между женами
Юрасова и Пантелѣева, размѣшивала ложечкою кофе и раз-
сказывала:
— У Картамышевыхъ говорить мнѣ; «попробуйте жже-
наго кофею взять, у насъ особеннымъ образомъ жгутъ, всѣ
покупатели одобряютъ». Взяла,—гадость ужасная! Просто, ко-
фейная настойка, безъ всякаго вкуса. А я люблю, чтобъ
у кофе былъ букетъ...
Съ террасы, потирая руки, вошелъ въ гостиную Василій
Васильевичъ:
— Ну, господа, господа! Пора за дѣло! Пожалуйте, столы
готовы!
Мужчины и многія дамы поднялись. Василій Васильевичъ
спросилъ Токарева:
— А вы въ винтъ не играете?
— Я... мм... играю немножко...
— А-а!.. — Василій Васильевичъ съ уваженіемъ оглядѣлъ
его. — Великолѣпно!.. Вотъ вамъ, значитъ, четвертый парт-
неръ!—обратился онъ къ Марьѣ Михайловнѣ.
Марья Михайловна просіяла и съ ласкою взглянула на
Токарева.
— Какъ я рада!
Она сначала какъ будто удивилась, что онъ играетъ.
Спустились съ террасы. Столы въ аллеѣ весело зеленѣли
яркимъ сукномъ. Партнерами Марьи Михайловны и Тока-
рева были Пантелѣевъ и акцизный чиновникъ Елкинъ. Усѣ-
лись, вытянули карты. Марьѣ Михайловнѣ вышло сдавать.
— 268 —
Елкинъ, живой старичокъ съ круглыми глазами, говорилъ:
— Ну, я сегодня въ выигрышѣ! Какъ съ дамами играю,
всегда выигрываю.—Онъ взялъ карты.—Такъ и есть! Тузъ...
другой... третій... четвертый... пятый...
Марья Михайловна засмѣялась. Елкинъ сказалъ:
— Вы чтб смѣетесь? Давайте пари, что выиграю!
— Давайте!
Вечеръ былъ чудесный, — теплый и тихій. Солнце свѣтило
сбоку въ аллею. Нижнія вѣтви липъ просвѣчивали яркою зе-
ленью. Въ полосахъ солнечнаго свѣта золотыми точками пла-
вали мухи. Варвара Васильевна расхаживала по аллеѣ съ
женами Елкина и Пантелѣева и занимала ихъ.
Марья Михайловна въ колебаніи смотрѣла въ свои карты:
— Погодите немножко... Гм...—Она помолчала.—Ну... безъ
козыря!
— Если говорятъ съ руки: «ну... безъ козыря!»—это зна-
читъ, что всего два туза,—объяснилъ Елкинъ Токареву и рѣ-
шительно сказалъ:—Три безъ козыря!
Марья Михайловна лукаво погрозила пальцемъ:
— Иванъ Яковлевичъ, не зарывайтесь!.
— Я вамъ съ начала игры сказалъ, что у меня пять ту-
зовъ... Владимиръ Николаевичъ, карты поближе къ орденамъ,—
все вижу.
— Четыре черви!—сказалъ Токаревъ, игравшій съ Марьей
Михайловной.
Елкинъ почтительно протянулъ:
— Па-асъ, па-асъ!.. Прикажете раскрыть прикупъ?
Марья Михайловна заволновалась:
— Нѣтъ, нѣтъ, подождите!.. Четыре безъ козыря! Я беру!
Она раскрыла прикупъ, задумалась. Нерѣшительно пере-
дала Токареву четыре карты и сказала:
— Ну, посмотрю, поймете ли вы.
Пантелѣевъ ворчливо замѣтилъ:
— Марья Михайловна, такъ нельзя!
— Да я... я ничего не сказала!
— А я вотъ понялъ, чтб вы сказали!—вызывающе произ-
несъ Елкинъ.—На ренонсахъ хотите играть!
— Малый въ червяхъ, — объявилъ Токаревъ.
Они сыграли назначенное. Марья Михайловна забрала по-
слѣднюю взятку и радостно заговорила:
— Вы мнѣ говорите «черви», а у меня тузъ и пять фо-
сокъ! Я все-таки колебалась поднимать на пять червей, но
думаю: вы сразу сказали четыре черви, значитъ, у васъ
масть хорошая... Ну, записывайте, Владимиръ Николаевичъ!
— 269 —
Ея красивое лицо горѣло оживленіемъ. За сосѣднимъ сто-
ломъ царило гробовое молчаніе. Тамъ играли Василій Ва-
сильевичъ, Будиновскій, докторъ Голицынскій и ревизоръ
Юрасовъ съ Анною на шеѣ. Они сидѣли молча, неподвижные
и строгіе, и только изрѣдка раздавалось короткое: «пасъ!»,
«три черви!», «четыре трефы!». Елкинъ почтительно сказалъ:
— Вотъ играютъ! Какъ цари!
Игра шла, веселая и оживленная. Сыграли уйсе шесть ро-
беровъ. Темнѣло, подали свѣчи и чай.
Токаревъ, увлеченный труднымъ разыгрываніемъ большого
шлема съ Елкинымъ, случайно поднялъ глаза. За сосѣднимъ
столомъ, лицомъ къ нему, сидѣлъ Василій Васильевичъ, глядя
въ карты. Свѣчи освѣщали его лицо, — серьезное и строгое,
съ сдвинутыми тонкими бровями... У Токарева прошло по
душѣ странное чувство. Чтб такое? Гдѣ онъ недавно видѣлъ
такое же лицо? Ахъ, да!.. Совсѣмъ съ такимъ лицомъ Вар-
вара Васильевна стояла недавно передъ рѣшеткою, въ ожи-
даніи, когда служитель откроетъ дверь къ бѣшеному...
По аллеѣ прошли въ глубь сада Сергѣй и поблѣднѣвшая
Варвара Васильевна. Сергѣй иронически сказалъ:
— Ишь, Владимиръ-то Николаевичъ нашъ! Совсѣмъ аккли-
матизировался среди «большихъ»!
Токаревъ дрогнулъ и нахмурился.
«Какое скучное ребячество!»—съ тоскою подумалъ онъ.
Въ одиннадцать часовъ подали ужинать. Всѣ шумно сѣли
за столъ, веселые и проголодавшіеся. Токаревъ опять сидѣлъ
рядомъ съ Марьей Михайловной. Они теперь чувствовали
себя совсѣмъ друзьями, шутили, смѣялись. Василій Василье-
вичъ разлилъ ио бокаламъ донское игристое. Стали говорить
шутливые тосты, чокаться. Послѣ ужина гости начали разъ-
ѣзжаться.
Марья Михайловна, въ верхней кофточкѣ цвѣта ея юбки и
въ шляпкѣ, сдѣлавшей ея лицо еще красивѣе, крѣпко пожи-
мала руку Токарева и взяла съ него слово, что онъ пріѣдетъ
къ нимъ въ деревню. Подали коляску Будпновскихъ. Краси-
выя сѣрыя лошади, фыркая, косились на свѣтъ и звякали
бубенчиками. Кучеръ въ бархатной безрукавкѣ неподвижно си-
дѣлъ на козлахъ.
Будііновскіе сѣли, и коляска, звеня бубенчиками, мягко по-
катилась въ темноту.
Токаревъ вышелъ на террасу. Было тепло и тихо, легкія
облака закрывали мѣсяцъ. Изъ темнаго сада тянуло запахомъ
настурцій, левкоевъ. Въ головѣ Токарева слегка шумѣло, пе-
редъ нимъ стояла Марья Михайловна,—красивая, оживленная,
— 270 —
съ нѣжной бѣлой шеей надъ кружевомъ изящной кофточки.
И ему представилось, какъ въ этой теплой ночи катится по
дорогѣ коляска Будияовскихъ. Будиновскій сидитъ, обнявъ
жену за талію. Сквозь шелкъ и корсетъ ощущается теплота
молодого, красиваго женскаго тѣла...
Хорошо бы такъ жпть! Вотъ такая жена,—красивая, бѣлая
и изящная. Лѣтомъ усадьба съ развѣсистыми липами, бѣлою
скатертью на обѣденномъ столѣ и гостями, уѣзжающими въ
тарантасахъ въ темноту. Зимою — уютный кабинетъ съ лата-
ніями, мягкимъ турецкимъ диваномъ и большимъ письменнымъ
столомъ. II чтобъ всс это покрывалось широкимъ обществен-
нымъ дѣломъ, чтобъ дѣло это захватывало цѣликомъ, оправды-
вало жизнь и не требовало слишкомъ большихъ жертвъ...
XI.
Съ утра пошелъ дождь. Низкія черныя тучи бѣжали по
небу, дулъ сильный вѣтеръ. Садъ вылъ и шумѣлъ, въ воздухѣ
кружились мокрые желтые листья, въ аллеяхъ стояли лужи.
Глянуло непривѣтливою осенью. На ступенькахъ крыльца
чернѣла грязь отъ очищаемыхъ ногъ, всѣ были въ теплой
одеждѣ.
Насталъ вечеръ. Отужинали. Непогода усиливалась. Въ саду
стоялъ глухой, могучій гулъ. Въ печныхъ трубахъ свистѣло.
На крышѣ сарая полуоторванный желѣзный листъ звякалъ и
трепался подъ вѣтромъ. Конкордія Сергѣевна, въ поношенной
блузѣ и съ косынкою на рѣдкихъ волосахъ, укладывала въ
спальнѣ бѣлье въ чемоданы и корзины: на-дняхъ Катя уѣзжала
въ гимназію. Горничная Дашка, зѣвая и почесывая лохматую
голову, подавала Конкордіи Сергѣевнѣ изъ бѣльевой корзины
выглаженныя женскія рубашки, юбки и простыни.
Варвара Васильевна, Токаревъ, Сергѣй и Катя сидѣли въ
столовой. Горѣла лампа. Скатерть, съ непрпбрапной послѣ
ужина посудой, была усѣяна хлѣбными корками и крошками.
Сергѣй, съ какимъ-то особеннымъ блескомъ въ глазахъ, си-
дѣлъ на окнѣ, засунувъ руки межъ колѣнъ, и хмуро смотрѣлъ
въ уголъ.
— Ахъ, ты, гадость какая!—съ отвращеніемъ сказалъ онъ,
всталъ и зашагалъ по комнатѣ. — Какъ поскудно на душѣ!
Ну и компанія же была у насъ вчера!.. У-у, эти взрослые
июди!..
Онъ остановился передъ столомъ.
— Взрослые, «почтенные»... Всю жизнь корпятъ, «трудятся»,
и даже не спросятъ себя, кому и на что нуженъ ихъ трудъ.
271 —
Важно только одно, — чтобъ «заработать» побольше, чтобъ
можно было со своею семьею житъ... А для чего жить?.. А
вечеромъ съѣдутся и съ тѣмъ же важнымъ, почтеннымъ ви-
домъ цѣлыми часами бросаютъ на столъ раскрашенныя кар-
тонки. И вѣдь всѣ ужасно уважаютъ себя,.— какое сознаніе
собственнаго достоинства, какая увѣренность въ своемъ правѣ
на жизнь! Въ головѣ—пара дрянненькихъ идеекъ, высохшихъ,
какъ залежавшійся лимонъ, и это—«установившіеся взгляды».
Зачѣмъ думать, искать? Вѣдь это положительно собраніе ка-
кихъ-то животныхъ,—тупыхъ, самодовольныхъ, ни надъ чѣмъ
не задумывающихся. И среди этихъ животныхъ — «люди»:
докторъ, покорно преклоняющійся передъ всякою подлостью,
хотя и понимаетъ, что это подлость, Будиновскій съ его ве-
ликолѣпнымъ либерализмомъ... Я его себѣ иначе теперь не
могу представить: жена сидитъ, читаетъ ему умную книжку,
а онъ слушаетъ и... рисуетъ лошадиныя головки. Вѣдь въ этихъ
лошадиныхъ головкахъ онъ весь цѣликомъ, со всею силою
своихъ идеаловъ и умственныхъ запросовъ... Вррр!..
Сергѣй передернулъ плечами и медленно зашагалъ по сто-
ловой. Токаревъ стоялъ у печки и крутилъ бородку. Въ душѣ
росло глухое раздраженіе. Онъ заговорилъ:
— Меня, Сергѣй Васильевичъ, удивляетъ одно. Вы пре-
исполнены ужаснымъ презрѣніемъ къ бывшимъ у насъ вчера
взрослымъ людямъ. Онн не удовлетворяютъ вашему предста-
вленію о человѣкѣ—страстно ищущемъ, смѣломъ, не дрожа-
щемъ за себя и свое благополучіе. Вы въ этомъ совершенно
правы, но только... Развѣ у насъ вчера были какіе-нибудь
особенные «взрослые люди», а не самые обыкновенные? Въ
общемъ, взрослые люди всѣ таковы, и надъ этимъ стбитъ за-
думаться. Возьмите хоть такую вещь: среди вашихъ сверстни-
ковъ вы, навѣрное, уважаете множество лицъ, среди же «взро-
слыхъ» людей лишь трехъ-четырехъ, и то вы ихъ уважаете
условно. Вѣдь правда?
— Совершенно вѣрно.
— Ну, вотъ. У меня тоже было много сверстниковъ, за-
служивавшихъ глубокаго уваженія, а теперь... теперь они ува-
женія не заслуживаютъ. Какая этому причина? Та, что два-
дцать лѣтъ есть по тридцать и пе сорокъ, больше ничего.
Вамъ двадцать два года. Эко чудо, что у васъ кровь кипитъ,
что вамъ хочется подвиговъ, «грозы», самоотверженной дѣя-
тельности, что вы жадно ищете знаній! Въ вашъ возрастъ все
это вполнѣ естественно. Но это вовсе не даетъ вамъ права
такъ презирать другихъ людей и такъ уважать себя. Вотъ
останьтесь такимъ до сорока лѣтъ,—тогда уважайте себя!
— 272 —
Сергѣй сдержанно возразилъ:
— Мнѣ кажется, изъ вашихъ словъ вытекаетъ не этотъ
выводъ. Когда я перестану быть «такимъ», то я и долженъ
перестать уважать себя.
— Нѣтъ, не то! Я говорю, что нужно имѣть право предъ-
являть извѣстныя требованія, хотя бы и самыя законныя, а
вы такого права пе имѣете. Если десятилѣтній мальчикъ ста-
нетъ проповѣдывать взрослому человѣку идеи «Крейцеровой
сонаты», мнѣ будетъ только смѣшно, хотя я могу вполнѣ со-
чувствовать его проповѣди. Какъ можетъ онъ упрекать людей,
если физіологически не способенъ понять, чтб такое страсть?
Я буду слушать его и думать: погоди, братъ, доживи до два-
дцати лѣтъ, и тогда мы тебя послушаемъ. То же самое и
относительно васъ: я думаю, вамъ съ вашимъ презрѣніемъ
слѣдовало бы подождать лѣтъ пятнадцать-двадцать.
Сергѣй, сгорбившись, сидѣлъ на окнѣ, 'раскачивалъ ногами
и съ любопытствомъ смотрѣлъ на Токарева. Токаревъ взвол-
нованно говорилъ:
— Жизнь человѣка, его душа—это страшная и таинствен-
ная вещь! За маленькимъ, узкимъ сознаніемъ человѣка стоятъ
смутныя, громадныя и непреоборимыя силы. Эти-то постоянно
мѣняющіяся силы и формируютъ сознаніе. А человѣкъ вообра-
жаетъ, что онъ своимъ сознаніемъ формируетъ и способенъ
формировать эти силы... ‘Въ чемъ другомъ, но въ этомъ, мнѣ
кажется, невозможно сомнѣваться, и съ фактомъ этимъ при-
ходится мириться. И я лично, напротивъ, глубоко преклоняюсь
передъ людьми, которыхъ вы такъ презираете: у нихъ чувство
долга, по крайней мѣрѣ, хоть до извѣстной степени регули-
руетъ и направляетъ эти темныя силы. II тутъ нельзя гово-
рить: «либо все, либо ничего», а нужно быть глубоко благо-
дарнымъ просто за «что-нибудь».
Сергѣй качалъ головою и смотрѣлъ взглядомъ, отъ котораго
Токареву было неловко.
— Какъ легко и уютно жить съ такою моралью,—я вамъ
положительно завидую! II другихъ можно «глубоко уважать»
за ломаный грошъ, да и... самому весь свой основной капи-
талъ можно ограничить такимъ же грошомъ.
Токаревъ рѣшительно и быстро сказалъ:
— Ну, Сергѣй Васильевичъ, на личности, я думаю, можно
бы и не переходить!
— То-ѳсть, позвольте! Вы же сами все время доказываете,
что мнѣ всего двадцать лѣтъ. Въ правѣ же и я сказать, что
вамъ... перевалило за тридцать! — съ усмѣшкою возразилъ
Сергѣй.
— 273 —
— Да, мнѣ перевалило за тридцать. Но чтб же изъ этого
слѣдуетъ? Къ себѣ я могу и даже обязанъ предъявлять самыя
высокія требованія, всю жизнь свою я могу оковать долгомъ.
Но это не освобождаетъ меня отъ обязанности относиться къ
другимъ терпимо и снисходительно. Я понимаю, что жить по-
рядочнымъ человѣкомъ не такъ легко, какъ птицѣ пѣть пѣсни.
Кто съ собою борется, кто старается не потерять изъ глазъ
идеала, заслуживаетъ уваженія, а не презрѣнія. Я даже больше
скажу: наша прямолинейная требовательность, наша ненависть
къ компромиссамъ тяжелымъ проклятіемъ лежитъ па всей
исторіи нашей интеллигенціи. Это—спеціально-русская черта,
европейцу она совершенно непонятна. Лежитъ куча кирпичей.
Европеецъ беретъ изъ нея, сколько въ силахъ поднять, и
спокойно несетъ къ мѣсту постройки. Русскій слѣдитъ за нимъ
съ презрительной усмѣшкой: «смотрите, какой филистеръ, —
несетъ всего дюжину кирпичей!» Подходитъ русскій богатырь
и взваливаетъ на плечи всю кучу. Еле идетъ, ноги подгибаются,
и онъ наконецъ падаетъ, — надорвавшійся, па смерть разда-
вленный нечеловѣческою тяжестью. Вотъ это герой!.. Подхо-
дитъ другой, пробуетъ поднять ношу, и опять-таки, конечно,
всю цѣликомъ. По у него но хватаетъ силъ. Чтб дѣлать? Опъ
въ отчаяніи стоитъ надъ тяжелою грудою: опъ—не работникъ,
онъ—лишній человѣкъ,—и пускаетъ себѣ въ лобъ пулю. Вѣдь
такое отношеніе къ дѣлу мы видимъ у пасъ во всемъ. У каж-
даго надъ головою виситъ альтернатива: «либо горой, либо
подлецъ», середины между этимъ для насъ нѣтъ.
— Ну, теперь мнѣ все совершенно ясно!.. О, да! Удобнѣе
всего, конечно, помѣститься въ центрѣ вашей альтернативы.
Дескать, ни герой ни подлецъ. Заполучить тепленькое мѣ-
стечко въ надежномъ учрежденіи и дѣлать «посильное дѣло»,—
ну, тамъ, жертвовать въ народную библіотеку старые жур-
налы...—Сергѣй поднялъ на Токарева тяжелый взглядъ.—Но
неужели вы, Владимиръ Николаевичъ, не замѣчаете, что вы
полный банкротъ?
Варвара Васильевна въ негодованіи воскликнула:
— Сережа, это наконецъ гадко! Для чего ты постоянно
сейчасъ же сворачиваешь на личности?
— Чортъ возьми, да мнѣ вовсе не интересенъ теоретическій
разговоръ! Всѣ любящіе пацаши говорятъ то же самое! Меня
все время интересуетъ лишь самъ Владимиръ Николаевичъ,
о которомъ я раньше имѣлъ совершенно другое представленіе
Токаревъ сдержанно сказалъ:
— Ну, знаете, въ такомъ случаѣ мы лучше поекратимъ
разговоръ.—И онъ молча заходилъ по комнатѣ.
Сочиненія В. В. Вересаева. Т. И.
— 274 —
Варвара Васильевна, потемнѣвъ, смотрѣла на Сергѣя и ста-
ралась остановить его взглядомъ. Сергѣй спокойно заговорилъ,
какъ будто ничего не произошло:
— Разныя бываютъ историческія эпохи. Бываютъ времена,
когда дѣла улитокъ и муравьевъ не могутъ быть оправданы
ничѣмъ. Что подѣлаешь? Такъ складывается жизнь: либо без-
боязненность полная, либо—банкротъ, и иди на смарку.
Токаревъ, напѣвая подъ носъ, ходилъ по комнатѣ. Онъ по-
казывалъ, что не слушаетъ Сергѣя и считаетъ разговоръ
конченнымъ. Остальные тоже молчали и съ осужденіемъ гля-
дѣли на Сергѣя. Сергѣй зѣвнулъ, заложилъ руки за голову и
потянулся.
Катя сказала:
— Сережа, осторожнѣе! Продавишь локтемъ стекло.
Сергѣй помолчалъ. Глаза заблестѣли странно и весело. Онъ
высоко поднялъ брови, и лицо отъ этого стало совсѣмъ дѣтскимъ:
— А чтб, вышибу я сейчасъ стекло или нѣтъ?
— Ну, * братъ, пожалуйста! Чего добраго, ты и вправду вы-
шибешь!—сказала Варвара Васильевна.
Сергѣй, все такъ же поднявъ брови, съ выжидающею усмѣш-
кою глядѣлъ на Варвару Васильевну—и вдругъ быстро дви-
нулъ локтемъ. Осколки стекла со звономъ посыпались за окно.
Сырой вѣтеръ бѣшено ворвался въ комнату. Пламя лампы
мигнуло и длиннымъ, коптящимъ языкомъ забилось въ стеклѣ.
— Господи, Сережа, вѣдь это же невозможно! — Варвара
Васильевна поспѣшно схватила, лампу и отодвинула въ уголъ.
Токаревъ остановился, съ недоумѣніемъ оглядѣлъ Сергѣя и,
пожавъ плечами, снова заходилъ по комнатѣ. Сергѣй съ скон-
фуженною улыбкою почесалъ въ затылкѣ.
— Чортъ знаетъ что такое! Для чего я это сдѣлалъ?.. Ну,
ничего, Варварка, не огорчайся! Мы сейчасъ все это дѣло по-
правимъ!
Онъ быстро выбросилъ въ садъ осколки стекла, взялъ съ
дивана порыжѣлую кожаную подушку и заставилъ окно.
— Видишь, еще лучше: все-таки хоть немножко вентиляція
будетъ происходить!
Вошла Конкордія Сергѣевна и недовольно спросила:
— Чтб это у васъ тутъ за война?
— Войны, мама, никакой пс было. Это я хотѣлъ испытать,
крѣпки ли у насъ стекла въ окнахъ. Оказывается, никуда не
годятся, представь себѣ!
— Окошко разбилъ? Господи ты мой Боже! Ну чтб это!—
Конкордія Сергѣевна, ворча, подошла къ разбитому окну.—
Словно мальчикъ какой маленькій! Разыгрался!
— 275 —
Сергѣй обнялъ ее.
— Ничего, мама, завтра покрѣпче стекло вставимъ... А чтб,
дашь ты намъ попробовать пастилы, которую сегодня варила?
— Ишь, увивается!—засмѣялась Катя.
Конкордія Сергѣевна съ сердитою улыбкою отвѣтила:
— Не будетъ тебѣ пастилы, не стбишь!.. Вы, дѣтки, сту-
пайте изъ столовой; вонъ какъ въ окно дуетъ, еіце простуди-
тесь!.. II какъ это такъ можно? Вѣдь стекло денегъ отбитъ!
Не маленькій, могъ бы понять. Тридцать-сорокъ копеекъ надо
отдать... Пастила еще не остыла, на холодъ поставлена.
Она ушла. Сергѣй молча постоялъ и тоже вышелъ. Тока-
ревъ пожалъ плечами.
— Чтб за странный человѣкъ!
Катя съ безпокойствомъ взглянула на Варвару Васильевну
и грустно сказала:
— Ему что-то сегодня не по себѣ. Я боюсь,—чтб если съ
нимъ сегодня опять что-нибудь случится?
— Ужасно онъ нервный!.. Какъ бы вправду чего не слу-
чилось съ нимъ! А тутъ еще вѣтеръ такъ фантастически
гудитъ...
XII.
Сергѣй вышелъ изъ столовой и медленно прошелъ черезъ
большую, темную залу въ гостиную. Въ ней тоже было темно.
Онъ постоялъ, подошелъ къ столу и сѣлъ въ неудобное старин-
ное кресло съ выгнутою спинкою.
Съ самаго утра имъ сегодня владѣла тупая, мутная тоска.
Была противна погода, были противны вчерашніе гости.
Всего же противнѣе было то, что онъ не можетъ стряхнуть
съ себя этой тоски. Раздражительная и злобная, она росла,
вздымалась и охватывала, словно душныя испаренія. Съ
отвращеніемъ онъ наблюдалъ, какъ въ душѣ шевелилась и
дрожала темная, нервная муть, надъ которою онъ былъ не-
властенъ. Токаревъ сейчасъ тоже говорилъ о «смутныхъ, не-
подвластныхъ человѣку силахъ, которыя формируютъ созна-
ніе»... О, этотъ человѣкъ съ отрастающимъ животикомъ и на-
чинающеюся лысиною,—онъ все сумѣетъ повернуть на оправ-
даніе своей заплывающей жиромъ души... II Сергѣй гадливо
морщился, что у него можетъ быть хоть что-нибудь общее съ
этимъ человѣкомъ.
Въ большой, высокой гостиной было темно. Только свѣт-
лѣли огромныя окна. Вѣтеръ гудѣлъ не переставая, тучи
быстро бѣжали надъ садомъ. Черныя вершины деревьевъ би-
18*
— 276 —
лись и метались подъ вѣтромъ. Стеклянная дверь террасы
звякнула, ей въ отвѣтъ слабо, болѣзненно зазвенѣла струна въ
роялѣ.
Сергѣй вздрогнулъ и оглянулся. Онъ услышалъ этотъ не-
молчный, глухой гулъ вѣтра. Гулъ былъ тамъ, снаружи, а
кругомъ притаилась тишина. Только стѣнные часы въ залѣ
какъ-то особенно громко тикали. Но въ этой тишинѣ все какъ
будто жило и таинственно двигалось,.. Опять звякнуло стекло,
что-то невидимое со вздохомъ пронеслось въ темнотѣ черезъ
комнату и исчезло за шкапомъ. Дверь въ залу слабо скрип-
нула и зашевелилась. За окномъ, на фонѣ блѣднаго ночного
неба, какъ живая, испуганно билась вѣтка. Стало жутко. Сер-
гѣй всталъ и вышелъ изъ гостиной, боясь оглянуться.
Въ столовой еще горѣлъ огонь. У стола, тихо разговари-
вая, сидѣли Токаревъ и Варвара Васильевна. Сергѣй про-
шелъ ио коридору въ комнату матери. Конкордія Сергѣевна
рѣзала на блюдѣ свѣже-сварепную яблочную пастилу и укла-
дывала ее въ банки. У окна, заставленнаго бутылями съ на-
ливкою и ягоднымъ уксусомъ, стояла Катя.
Конкордія Сергѣевна сказала:
— Ну вотъ, теперь вамъ всѣмъ до самыхъ святокъ при-
пасовъ хватитъ!.. Посмотри, Сереженька, какая пастила,—
какъ янтарь! Попробуй-ка!
Сергѣй молча взялъ кусокъ и съѣлъ. Чтобъ что-нибудь ска-
зать, онъ спросилъ:
— А ветчину дашь?
— Какъ же! Сегодня утромъ четыре окорока отослала коп-
тить въ городъ... Ну, слава Богу, все уложила!
Она стала увязывать банки. Катя съ робкимъ безпокойствомъ
украдкою слѣдила за Сергѣемъ. Конкордія Сергѣевна говорила:
— Какъ вѣтеръ-то гудитъ!.. А рамы всѣ въ щеляхъ, ни
одпа плотно не закрывается. На стеклахъ всю замазку галки
оклевали... Да! Вотъ еще чтб, дѣтки: колбасы я вамъ положу
двухъ сортовъ, — польскія и просто жареныя. Жареныя вы
ѣшьте раньше, онѣ скоро портятся. Ихъ можно ѣсть холод-
ными, но если разогрѣть, то, конечно, будетъ вкуснѣе, ѣшьте
съ горчицей, это будетъ здоровѣе для желудка.
Сергѣй, съ неподвижными глазами, постоялъ еще немного и
молча вышелъ. Катя спросила:
— Сережа, ты куда идешь9
— Наверхъ къ себѣ.
— Можно съ тобой?
Сергѣй замѣтилъ ея любящій, полный безпокойства взглядъ
и рѣзко сказалъ:
— 277 —
— Чтб тебѣ тамъ надо?
Катя замолчала.
Сергѣй вышелъ изъ комнаты, прошелъ темный коридоръ, пе-
реднюю, п по узкой, высокой лѣстницѣ поднялся въ мезонинъ.
Наверху было темно. Но въ этой темнотѣ такъ же, какъ
въ гостиной, все жило и двигалось. Вѣтеръ въ саду гудѣлъ
глухо и непрерывно, то усиливаясь, то ослабѣвая. На дворѣ
отрывисто лаяла собака, словно прислушивалась къ собствен-
ному лаю, и заканчивала протяжнымъ воемъ. Полуоторванный
желѣзный листъ звякалъ на крышѣ сарая. Сергѣй остановился
посреди комнаты. Онъ медленно дышалъ и пристально вгля-
дывался въ темноту.
Снаружи что-то невидимое зашуршало по стѣнѣ и быстро
пронеслось передъ окнами. Въ углу у окна раздалось слабое,
жалобное гудѣніе. Это гудѣніе постепенно становилось все
громче. Снова что-то съ шумомъ пронеслось за окнами,
вѣтеръ яростно налетѣлъ изъ сада на домъ. Стѣна затре-
щала. А въ углу ныло все сильнѣе, отчаяннѣе. Теперь тамъ
ясно слышались живые, какъ будто человѣческіе стоны. Сер-
гѣй осторожно вглядывался въ уголъ и вдругъ замѣтилъ, что
въ правомъ окнѣ створки какъ-то странно стучатъ, — слабо,
порывисто и неправильно. Какъ будто кто-то подлетѣлъ сна-
ружи и старался тткрыть окно, нетерпѣливо ерзая по пере-
плету. Сергѣй широко открытыми глазами вглядывался въ
окно, — и вдругъ, вздрогнувъ, отскочилъ назадъ: въ щелку
рамы раздался злобный, шипящій свистъ...
Задыхаясь, Сергѣй успокаивалъ себя:
— Это вѣтеръ!
А снаружи бѣшено выло и свистало, стѣна колебалась... И
вдругъ, сразу, все оборвалось и замолчало. Только далеко
гудѣлъ садъ, — глухо, утомленно.
Стало тихо. Смутный ужасъ все сильнѣе охватывалъ Сер-
гѣя. Средь мертвой тишины сзади, въ темномъ углу, кто-то
невидимый спокойно сплюнулъ. Сергѣй быстро обернулся: это
капнула па полъ капля изъ рукомойника, подъ который забыли
подставить тазъ. Опять что-то легкое пронеслось за окнами, и
опять слабо, чуть слышно заныло въ углу. Гулъ сада росъ,
усиливался, становился ближе. Какъ будто могучая сила не-
слась изъ сада на домъ. Со всѣхъ сторонъ поплыли странные,
неясные звуки, и Сергѣй ужъ не успѣвалъ ихъ объяснять.
Окружающее принимало необычный, сверхъестественный ха-
рактеръ. У окна слабо шевелилось что-то сѣрое, волнующееся.
Сзади кто-то тяжело дышалъ. Въ темнотѣ быстро проноси-
лись синеватыя искры.
— 278 —
Тѣснило грудь, не хватало дыханія. Ужасъ — безумный,
перазсуждающій и тянущій къ себѣ—оковалъ Сергѣя. И ка-
залось ему, — стоитъ шевельнуться, и случится что-то неслы-
ханос, и онъ, потерявъ разумъ, полетитъ въ темную, крутя-
щуюся бездну.
XIII.
Токаревъ и Варвара Васильевна сидѣли вдвоемъ въ столо-
вой. Лампа освѣщала скатерть и неприбранныя тарелки съ
объѣдками. Въ саду бушевалъ вѣтеръ. Въ разбитое окно, за-
ставленное подушкою, дуло сырымъ холодомъ. Варвара Ва-
сильевна говорила:
— Вы сказали тогда, что за маленькою душою человѣка
стоятъ смутныя и громадныя силы, которыя дѣлаютъ съ
нами, чтб хотятъ. Это такъ страшно и, кажется... такая
правда!
Она помолчала и, пересиливая себя, заговорила опять:
— Я ужъ нѣсколько лѣтъ замѣчаю это на самой себѣ. Чтб
такое дѣлается? Во мнѣ все словно сохнетъ, какъ сохнетъ
вѣтка дерева. Ея форма, весь наружный видъ, — все какъ
будто остается прежнимъ, но въ ней нѣтъ гибкости, нѣтъ
жизни, она мертва до самой сердцевины. Вотъ такъ и со
мною. Какъ будто ничего не измѣнилось. Взгляды, цѣли,
стремленія—все прежнее, но отъ нихъ все больше отлетаетъ
духъ...
Токаревъ медленно расхаживалъ по комнатѣ и съ удивле-
ніемъ слушалъ. Онъ никакъ не ожидалъ, чтобъ Варвара Ва-
сильевна переживала что-нибудь подобное. Отъ ея признаній
ему становилось легко и радостно, и Варвара Васильевна дѣ-
лалась ближе.
— II что дѣлать, чтобъ удержать прежнее? Я бы ни пе-
редъ чѣмъ не остановилась. Но оно прошло, и его не воро-
тишь. Нѣтъ желанія отдать себя всю, цѣликомъ, хотя вовсе
собою не дорожишь. Нѣтъ ничего, чтб дѣйствительно, серьезно
бы захватывало, во что готова бы вложить всю душу. Я знаю,
въ этомъ рѣшеніе всѣхъ вопросовъ, счастье и жизнь, но
только во мнѣ этого нѣтъ, и я... я нс люблю людей, и ничего
не люблю!—Она со страхомъ взглянула на Токарева.
Токаревъ, широко раскрывъ глаза, молча ходилъ. Онъ
ждалъ, чтобъ Варвара Васильевна продолжала,—такъ странно
было слышать отъ нея это признаніе. Но, опустивъ голову,
она молчала.
Токаревъ остановился передъ нею п медленно заговорилъ:
— 270 —
— Вы не любите людей... Я не знаю, кто же тогда мо-
жетъ сказать, что любитъ? Мнѣ кажется, вы предъявляете
къ себѣ ужъ слишкомъ преувеличенныя требованія. Вы хо-
тите каждаго, перваго встрѣчнаго человѣка любить горячо,
такъ сказать, «конкретно», какъ близкаго,—это прямо невоз-
можно. Возьмите такой случай. Я иду ночью по глухой улицѣ
и слышу крики: «караулъ!». Если я знаю, что это кричитъ,
положимъ, любимая мною дѣвушка, я все забуду и брошусь
на помощь. Если же это такъ, неизвѣстно, кто кричитъ, то
пойду я очень неохотно, можетъ-быть, даже постараюсь пройти
въ сторонкѣ незамѣченнымъ...
Варвара Васильевна удивленно взглянула на Токарева. Онъ
какъ будто не замѣтилъ ея удивленія и постарался осторожно
сгладить впечатлѣніе отъ своего признанія.
— Допустимъ для ясности, что я даже на это способенъ,—
допустимъ, что я прошелъ бы мимо. Все .таки это еще ни-
чего не доказываетъ; на страданія чужого человѣка невоз-
можно отзываться такъ же горячо, какъ на страданія близ-
каго. Но значить ли это, что я не люблю людей? Мнѣ до-
рого все хорошее, я горячо радуюсь тому, чтб приноситъ
людямъ пользу и счастье, негодую на то, чтб ихъ давитъ и
дѣлаетъ несчастными; при устройствѣ моей личной судьбы я
руководствуюсь не собственными выгодами, а тѣмъ, чтобъ мое
дѣло было по возможности полезно для людей. Развѣ бы все
это было возможно, если бы мпѣ до другихъ не было дѣла?
Варвара Васильевна молчала. Токаревъ прошелся по
комнатѣ.
— И главное, — вамъ, вамъ обвинять себя въ равнодушіи
къ людямъ!.. Эхъ, Варвара Васильевна! Ну, отвѣтьте ио со-
вѣсти: если бы нужно было умереть за какое-нибудь хорошее
дѣло, — вы-то не пошли бы? Да я голову даю на отсѣченіе,
что оказались бы въ первыхъ рядахъ.
Съ блѣдною улыбкою Варвара Васильевна отвѣтила:
— Нѣтъ, я пошла бы... Именно потому, что требовалось бы
умереть.
Токаревъ опустилъ голову. Жуткое прошло у него по
душѣ,—жуткое и отъ смысла ея словъ и что опа въ этомъ
признавалась. Опъ почувствовалъ, что дальше въ ихъ раз-
говорѣ не будетъ лжи, что и онъ будетъ говорить всю правду,
какова бы она ни была. Вѣтеръ бѣшенымъ порывомъ нале-
тѣлъ изъ сада и зазвенѣлъ въ стеклахъ оконъ.
Токаревъ съ усиліемъ сказалъ:
— А что такая холодная любовь, о которой я говорю, не
можетъ наполнить жизни,—это, конечно, вѣрно. Говоря правду,
— 280 —
со мною происходитъ то же, чтб съ вами, только еще въ
большей мѣрѣ. Вы вотъ сейчасъ, кажется, удивились, когда
я сказалъ, что, слыша крики о помощи, я, можетъ-быть, про-
шелъ бы мимо. А я чувствую себя даже на это способнымъ.
Помните, вы тогда въ больницѣ пошли ночыо напоить бѣше-
наго мужика? Я неправду сказалъ, что не зналъ, гожусь ли
я вамъ въ помощники,—я просто боялся пойти...
Варвара Васильевна смущенно и растерянно подняла глаза
и сочувственно закивала головою, какъ бы боясь, чтобъ То-
каревъ не подумалъ, что она осуждаетъ его. Радуясь воз-
можности говорить все, не встрѣчая осужденія, онъ продолжалъ:
— Мнѣ вообще тяжело и заглядывать въ себя. Я вижу, во
мнѣ исчезаетъ что-то, исчезаетъ страшно нужное, безъ чего
нельзя жить. Гаснетъ непосредственное чувство, и его не за-
мѣнить ничѣмъ. Я начинаю все равнодушнѣе относиться къ
природѣ. Между людьми и мною все выше растетъ глухая
стѣна. Хочется жить для одного себя... Я вотъ теперь много
думаю и читаю по этикѣ, стараюсь философски обосновать мо-
раль, конструирую себѣ разныя «категоріи долга». Но въ
душѣ я горько смѣюсь надъ собою: почему раньше мнѣ ни-
чего такого не было нужно? Замѣтили ли вы, что вообще у
людей дѣйствующихъ мораль поразительно скудна и убога? А
вотъ, когда человѣкъ остываетъ, тутъ-то и начинаются у него
настойчивыя мысли о морали, о долгѣ. И чѣмъ больше
онъ остываетъ, тѣмъ возвышеннѣе становится его мораль и
ея обосновка. Долгъ, долгъ!.. Всегда, когда я говорю или ду-
маю о немъ, у меня въ глубинѣ души начинаетъ безпокойно
копошиться стыдъ. Какъ будто я собираюсь начать игру съ
фальшивою колодою картъ. Долгъ тащитъ человѣка туда, куда
онъ не хочетъ итти самъ. По человѣкъ куда хитрѣе стоящаго
надъ нимъ долга и въ концѣ концовъ заставляетъ его та-
щить себя какъ разъ туда, куда ему хочется. Пройдетъ де-
сять лѣтъ,—я буду видѣть долгъ въ томъ, чтобъ не ссориться
съ женою, чтобъ пожертвовать десять рублей на народную
библіотеку, или отказаться отъ третьяго блюда въ пользу го-
лодающихъ. Пройдетъ еще десять лѣтъ, начнетъ старѣть
тѣло, — и я создамъ собѣ долгъ изъ того, чтобъ отказаться
отъ табаку, отъ вина, стать вегетаріанцемъ... II вѣдь ужасно
тб,—я знаю, это такъ и будетъ! II я буду искренно уважать
себя за то, что по мѣрѣ силъ исполняю возложенный на себя
долгъ.
Варвара Васильевна, сдвинувъ брови, задумчиво собирала
ножомъ хлѣбныя крошки. Токаревъ тихо говорилъ:
— Я изъ всего этого не вижу никакого выхода. Умерло
— 281 —
непосредственное чувство,—умерло все. Его нельзя замѣнить
никакимъ божествомъ, никакими философскими категоріями и
нормами, никакимъ «я понялъ». Разъ же это такъ, то, ко-
нечно, вы въ сущности правы: для чего оставаться жить? Не
для того же, въ самомъ дѣлѣ, чтобъ бичевать себя и множить
число «лишнихъ людей»...
— Да. И хорошо тѣмъ, о комъ некому печалиться.
Они становились все ближе другъ къ другу. Съ отдаю-
щимся довѣріемъ сообщницы Варвара Васильевна взглянула
на Токарева и сказала:
— И удивительная у меня организація! Никакая болѣзнь
ко мнѣ не пристаетъ. Какъ-то разъ на вскрытіи Алексѣй
Михайловичъ, докторъ нашъ, говоригь мнѣ: «Осторожнѣе вскры-
вайте трупъ, больной умеръ отъ гнилокровія». А я порѣза-
лась...—Она показала большой красный рубецъ на лѣвой ла-
дони.—И хоть бы чтб! Черезъ двѣ недѣли все зажило. Дру-
гой разъ смазывала я зѣвъ дифтеритному ребенку; дифтеритъ
былъ очень тяжелый, гангренозный; ребенокъ закашлялся и
брызнулъ мнѣ слюною въ глаза; на этотъ разъ, конечно, все
вышло нечаянно. Я сейчасъ же не успѣла промыть глазъ,—
и все-таки ничего!
Высоко поднявъ брови, Токаревъ неподвижно глядѣлъ на
Варвару Васильевну. «На этотъ разъ, конечно, нечаянно»...
Значитъ, въ первый разъ было не нечаянно?.. Такъ вотъ па
что способна она, всегда такая ровная и веселая! Стало
страшно отъ мыслей, которыя онъ только-что высказывалъ съ
такимъ легкимъ сердцемъ. Сидѣвшая передъ нимъ дѣвушка
вдругъ стала ему чуждой, чуждой...
Онъ нѣсколько разъ прошелся по комнатѣ. Потомъ остано-
вился передъ Варварой Васильевной и измѣнившимся голо-
сомъ заговорилъ:
— Все-таки мнѣ кажется, что вы меньше всѣхъ другихъ
имѣете право такъ поступать. Вамъ жить тяжело, это я те-
перь вижу. Но я слышалъ, какъ восторженно отзываются объ
васъ всѣ, съ кѣмъ вы сталкиваетесь, вижу, какимъ свѣтлымъ
лучомъ вы вездѣ являетесь... Какое вы имѣете право уходить
изъ жизни только потому, что вамъ самой тяжело? Неужели
это не самый грубый эгоизмъ?
Варвара Васильевна пугливо взглянула на него и опустила
глаза, жалѣя, что проговорилась. А онъ смотрѣлъ на ея кра-
сивый, благородный лобъ, на мягкіе и густые русые волосы,—
и рыданья забились въ груди.
Въ столовую вошла Катя.
— Варя, пойдемъ спать! Ужъ первый часъ.
— 282 —
Варвара Васильевна быстро встала.
— Вѣрно, пора! Пойдемъ!
— Какъ этотъ вѣтеръ непріятно дѣйствуетъ на нервы!—
Катя нервно повела плечами.—Мнѣ просто жутко итти спать
одной. Послушайте-ка, какъ гудитъ!
Непрерывный гулъ стоялъ надъ садомъ,—странный, зловѣ-
щій и сухой, какъ только осенью деревья шумятъ. Вѣтеръ
порывами проносился за темными окнами, стволы липъ скри-
пѣли; въ печной трубѣ слышался шорохъ.
Вдругъ наверху, надъ потолкомъ, раздался глухой стукъ,
какъ отъ паденія человѣческаго тѣла. Потомъ застучали ноги
объ полъ, и упало еще что-то тяжелое.
Катя быстро подняла голову и нервно вскрикнула:
— Чтб это тамъ?!
Опять что-то глухо стукнуло надъ потолкомъ, и послыша-
лись странные звуки, — не то смѣхъ, не то плачъ. Вѣтеръ
сильнѣе завылъ за окномъ. Катя вдругъ разрыдалась.
— Варя, голубушка, это что-то съ Сережей наверху! Онъ
съ утра былъ странный... Скорѣе, пойдемте!.. Господи, чтб съ
нимъ такое?!.
Варвара Васильевна вздрогнула.
— Да ну, Катя, чтб это?.. Чтб съ нимъ можетъ случиться!
Катя заливалась слезами и твердила:
— Нѣтъ, нѣть, пойдемте скорѣе!.. Владимиръ Николаевичъ,
подите, посмотрите, чтб съ нимъ такое!..
Всѣ вышли въ переднюю.
XIV.
Токаревъ и Варвара Васильевна стали подниматься по
крутой, скрипучей лѣстницѣ. Было темно. Токаревъ зажегъ
спичку. Вдругъ дверь наверху быстро распахнулась, и на по-
рогѣ появилась бѣлая фигура Сергѣя въ нижнемъ бѣльѣ.
Волосы были всклочены, глаза горѣли дикимъ, безумнымъ
ужасомъ.
— О-о-о-о-о-о-о!!.—кричалъ онъ непрерывнымъ, рыдающимъ
воемъ.—Чтб теб ѣ тутъ нужно? Во-онъ!! Черти!..
Варвара Васильевна громко сказала:
— Сережа, чтб съ тобою? Стыдись!
Сергѣй, согнувшись, держался руками за косякъ двери, гля-
дѣлъ пристальнымъ, безумнымъ взглядомъ въ глаза Токареву
и безсмысленно вылъ.
— Да ну, успокойтесь же, СергЬй Васильевичъ! Чтб это въ
самомъ дѣлѣ! Какъ вамъ не стыдно?—Токаревъ шагнулъ впередъ.
— 283 —
Сергѣй вздрогнулъ, какъ будто наступилъ на змѣю.
— Вонъ!!!—завопилъ онъ и судорожно затопалъ ногами.
Спичка погасла въ рукахъ Токарева
— Сереженька!—услышалъ опъ за собою робкій, плачущій
голосъ Конкордіи Сергѣевны.—Охъ, Владимиръ Николаевичъ,
голубчикъ мой, чтб это съ нимъ?
Дверь наверху захлопнулась.
— Помогите мнѣ взойти!.. Охъ!.. Но видно ничего, темно!..
Чтб это съ нимъ такое?.. Варенька, ты это? Чтб съ нимъ?
Конкордія Сергѣевна поднималась по лѣстницѣ, оступаясь
въ темнотѣ. У Токарева спичекъ въ коробкѣ больше не было.
Варвара Васильевна сказала:
— Принесите скорѣе свѣчку!
Токаревъ поспѣшно спустился внизъ. Въ передней горѣла
лампа. Катя, схватившись за голову и склонясь надъ столомъ,
истерически рыдала.
— Ну, чтб Сережа?
— Добудьте скорѣе свѣчку!—Токаревъ былъ блѣденъ, ниж-
няя челюсть его дрожала.
— Да вотъ, возьмите лампу, опа здѣсь не нужна.
— Лампу страшно: вышибетъ изъ рукъ,—еще пожару на-
дѣлаетъ.
Катя побѣжала за свѣчой. Токаревъ остановился у стола.
Вѣтеръ вылъ на дворѣ. Въ черномъ окнѣ отражался свѣтъ
лампы. На газетномъ листѣ желтѣлъ сушившійся хмель. Пру-
сакъ пробѣжалъ по столу, достигъ газетнаго листа, — задум-
чиво пошевелилъ усиками и побѣжалъ вдоль листа къ стѣнѣ.
Катя принесла свѣчу. Токаревъ поднялся наверхъ. Сергѣй
лежалъ на кровати, закутавшись въ одѣяло и повернувшись
лицомъ къ стѣнѣ. Надъ нимъ склонилась Конкордія Сергѣевна,
плакала и утирала глаза платкомъ.
— Сереженька, родной мой! Скажи мнѣ, чтб съ тобою?
Сергѣй, не поворачивая головы, отрывисто отвѣтилъ обыч-
нымъ своимъ голосомъ:
— Да пустяки, ничего не было!
— Варенька, милая, дай ему какихъ-нибудь успокоитель-
ныхъ капель!.. Это ты себѣ нервы разстроилъ. Говорила я тебѣ:
не занимайся такъ много. Сидишь по ночамъ, вотъ и досидѣлся...
Конкордія Сергѣевна, всхлипывая, подошла къ заваленному
книгами столу. Варвара Васильевна шепнула:
— Сережа, выпей чего-нибудь, чтобъ успокоить маму. Я
тебѣ принесу.
Сергѣй молча кивнулъ головою. Варвара Васильевна пошла
внизъ.
— 284 —.
— Вонъ сколько книгъ... Господи! Да вѣдь это совсѣмъ го
лову себѣ испортишь! Ну, почиталъ немножко, — и довольно,
отдохни. А то вѣдь день и ночь, все книги и книги...
Сергѣй, не шевелясь, лежалъ на постели. Вошла Варвара
Васильевна съ растворомъ бромистаго калія. Она весело сказала:
— Ну, вотъ тебѣ и успокоительныя капли!.. Сережа, пей!
— Ты бы еще, Сереженька, ледъ себѣ на голову поло-
жилъ, — говорила Конкордія Сергѣевна. — Я сейчасъ велю
Дашкѣ наколоть.
Токаревъ разсмѣялся.
— Да полноте, Конкордія Сергѣевна! Какой тамъ ледъ!
Оставьте его спать!
— Ну, спи, голубчикъ! Господь съ тобою!
Она неувѣренно подошла къ Сергѣю, перекрестила его и
поцѣловала. Сергѣй поморщился и закутался въ одѣяло.
Конкордія Сергѣевна и Варвара Васильевна ушли. Тока-
ревъ перешелъ со свѣчою во вторую, свою комнату. Онъ по-
чувствовалъ себя одинокимъ, стало немного страшно. Взялъ
книгу и сѣлъ къ столу такъ, чтобъ дверь въ сосѣднюю ком-
нату была на глазахъ.
Онъ скользилъ взглядомъ по строкамъ, но ничего не пони-
малъ. Сергѣй въ сосѣдней комнатѣ заворочался на постели.
— Однакоже и дозу закатила мнѣ Варька!.. Чтб это, бромъ?
— Да. Ничего, что много. Лучше подѣйствуетъ.
Стало не такъ страшно.
— Соленый какой! Теперь, я знаю, на нѣсколько дней рас-
киснешь. Помню, разъ пришлось принять, — три дня послѣ
этого голова какъ будто тряпками была набита... — Сергѣй
помолчалъ и сконфуженно усмѣхнулся.—Чортъ знаетъ, чтб я
такое выкинулъ!
Токаревъ вошелъ въ его комнату.
— Какъ вы себя теперь чувствуете?
— Ничего, — неохотно отвѣтилъ Сергѣй и замолчалъ. — А
хорошо, что вы тогда на лѣстницѣ еще одного шагу не сдѣ-
лали. Я бы васъ, ѳй-Богу, задушилъ!
— Ну ужъ, задушили бы! — улыбнулся Токаревъ и почув-
ствовалъ, что блѣднѣетъ.
Въ глазахъ Сергѣя мелькнулъ насмѣшливый огонекъ, и То-
каревъ замѣтилъ это.
Внизу, па лѣстницѣ, раздался шорохъ и тихій скрипъ сту-
пеней. Сергѣй вздрогнулъ и быстро поднялся на постели.
— Чтб тамъ еще такое?! — Глаза его снова странно за-
горѣлись.
Очевидно, Конкордія Сергѣевна или Катя подслушивали,
— 285 —
чтб дѣлается съ Сергѣемъ. Токаревъ взялъ свѣчу и пошелъ,
чтобъ попросить ихъ уйти. Но только онъ ступилъ на лѣст-
ницу, какъ Сергѣй неслышно вскочилъ съ постели и скольз-
нулъ въ комнату Токарева. Токаревъ повернулъ назадъ. На
порогѣ онъ столкнулся со спѣшившимъ обратно Сергѣемъ.
Взгляды ихъ встрѣтились. Сергѣй быстро отвернулъ лицо и
снова легъ въ постель. Съ сильно бьющимся сердцемъ Тока-
ревъ вошелъ въ свою комнату и подозрительно оглядѣлся. Чтб
тутъ нужно было Сергѣю? Чтб онъ взялъ?
Стало безмѣрно страшно. Захотѣлось убѣжать, спрятаться
куда-нибудь. Онъ сѣлъ къ столу и не спускалъ глазъ съ чернаго че-
тыреугольника двери. Въ сосѣдней комнатѣ было тпхо. За окномъ
гудѣлъ садъ, рамы стучали отъ вѣтра... Сергѣй, можетъ-быть,
взялъ здѣсь ножъ. Все это, Богъ вѣсть, чѣмъ можетъ кончиться!
Хорошо еще, что бромъ онъ принялъ: бромъ—сильное успо-
каивающее. Черезъ полчаса ужъ не будетъ никакой опасности.
Сергѣй заворочался на постели, деревянная кровать подъ
нимъ заскрипѣла. Токаревъ насторожился. Снова все стихло.
Токаревъ курилъ и думалъ, — какъ ему поступить, если Сер-
гѣй бросится на него: покорно ли, съ кроткою улыбкою, от-
даться въ его руки, или грозно крикнуть на него, обуздать
его силою психическаго вліянія?
Часы шли. Токаревъ непрерывно курилъ. Иногда ему ка-
залось, что Сергѣй заснулъ: изъ сосѣдней комнаты доносилось
мѣрное, спокойное дыханіе. Но вскорѣ Сергѣй опять начи-
налъ ворочаться, и кровать подъ нимъ скрипѣла. Токарева
сильно клонило ко сну. Голова опустилась, мысли стали мѣ-
шаться. Вдругъ онъ вздрогнулъ и быстро поднялъ голову: онъ
ясно какъ будто почувствовалъ на себѣ чей-то пристальный
взглядъ... Кругомъ все было попрежнему. Изъ сосѣдней ком-
наты доносилось храпѣніе Сергѣя. На дворѣ свѣтало.
Токаревъ облегченно вздохнулъ и поднялся. Въ комнатѣ
было сильно накурено. Онъ осторожно открылъ окно на дворъ.
Вѣтеръ утихъ, но блѣдному небу плыли разорванныя, темныя
облака. Дворъ былъ мокрый, черный, съ крышъ капало, и было
очень тихо. Но тропинкѣ къ людской неслышно и медленно прошла
черная фигура скотницы. Подулъ вѣтерокъ, охватилъ тѣло
сырымъ холодомъ. Токаревъ тихонько закрылъ окно и легъ спать.
XV.
Утромъ Сергѣй, какъ ни въ чемъ не бывало, засѣлъ за
книги. За завтракомъ онъ былъ молчаливъ и сконфуженно
смотрѣлъ въ тарелку. На него внимательно поглядывали украд-
кою, но никто не говорилъ о случившемся.
— 286 —
Токаревъ послѣ всего вчерашняго чувствовалъ себя, какъ
въ похмельѣ. Чтб это произошло? И разговоры Сергѣя, и при-
знанія Варвары Васильевны, и припадокъ Сергѣя,—все сплошь
представлялось невѣроятно-дикимъ и больнымъ кошмаромъ. И
собственныя его откровенности съ Варварой Васильевной,—
онъ какъ будто высказалъ ихъ въ какомъ-то опьянѣніи, и
было стыдно. Чтб могло его такъ опьянить? Неожиданная
откровенность Варвары Васильевны? Этотъ странный гулъ
сада, который напрягалъ нервы и располагалъ къ чему-то
необычному, особенному?
Между нимъ и Варварой Васильевной легло что-то, и они
не смотрѣли другъ другу въ глаза. Вечеромъ, передъ ужи-
номъ, 'Вокаревъ пошелъ къ себѣ наверхъ за папиросами. Онъ
поднимался по скрипучей лѣстницѣ. Сквозь маленькое оконце
падалъ лунный свѣтъ на крутыя, пыльныя ступеньки.
II вдругъ вспомнилось, какъ вчера быстро распахнулась на-
верху дверь, какъ на порогѣ съ дикимъ воплемъ заметалась
страшная фигура Сергѣя. Вспомнился его горящій ужасомъ
взглядъ, судорожный топотъ... Сердце непріятно сжалось, и,
стараясь не вспоминать о вчерашнемъ, Токаревъ взошелъ
наверхъ.
Но, разъ вспомнивъ, опъ уже не могъ отогнать воспоми-
наній. Смутный, неясный страхъ вился вокругъ и незамѣтно
охватывалъ его. Все окружающее становилось необычнымъ.
Мѣсяцъ свѣтилъ въ окна, мертвенный свѣтъ двумя косыми
четыреугольниками ложился на полъ. Въ полумракѣ комнаты
пряталась странная, пристальная тишина. Токаревъ непо-
движно остановился посреди комнаты. Онъ чувствовалъ: раз-
дайся сейчасъ неожиданно громкій крикъ пли стукъ,—и съ
нимъ произойдетъ то же, чтб вчера было съ Сергѣемъ. Онъ
такъ же затопаетъ, съ тѣмъ же дикимъ воплемъ бросится
куда-то...
Въ углу около шкапа что-то смутно забѣлѣло. Дыханіе стѣ-
снилось, Токаревъ сталъ пристально вглядываться. Онъ сразу
понялъ, что это виситъ полотенце на ручкѣ кресла. Но его
тянуло вздрогнуть, тянуло испугаться. II Токаревъ стоялъ
и неподвижно вглядывался въ бѣлѣвшее пятно, словно ждалъ,
чтобъ что-нибудь дало толчокъ его испугу.
«Чтб это со мною?» — вдругъ подумалъ онъ, громко раз-
смѣялся, подошелъ къ креслу и сдсрпулъ полотенце.
Страхъ исчезъ. Но оставаться наверху все-таки было не-
пріятно, и онъ вышелъ вонъ.
Въ полутемной передней сидѣла деревенская баба въ зи-
пунѣ. Варвара Васильевна, весело разговаривая, перевязывала
— 287 —
ей на рукѣ вскрытый нарывъ. Пахло карболкою и іодофор-
номъ. Токаревъ прошелъ черезъ залу, гдѣ Дашка накрывала
столъ къ ужину, и въ темной гостиной сѣлъ къ роялю.
Онъ сидѣлъ, бралъ одною рукою медленные, тихіе аккорды
и задумчиво смотрѣлъ въ темноту.
Какое у Варвары Васильевны было сейчасъ спокойное, весе-
лое лицо... Да ужъ не сонъ ли то, чтб онъ слышалъ отъ нея
вчера, въ этотъ страшный вечеръ? И всегда она такая, какъ
теперь,—ровная, спокойная, какъ будто вся на туго натяну-
тыхъ вожжахъ. Токареву становилось страшно,—страшно отъ
глубины и безбоязненности той тайной драмы, которую такъ
невидно переживала въ душѣ Варвара Васильевна...
Черезъ пять дней срокъ отпуска Варвары Васильевны кон-
чился. Она уѣхала въ Томилинскъ. Съ нею вмѣстѣ уѣхала въ
гимназію Катя. Сергѣй рѣшилъ остаться въ деревнѣ до поло-
вины сентября, чтобъ получше поправиться отъ нервовъ. Онъ
каждое утро купался, пе глядя на погоду, старался побольше
ѣсть, рубилъ дрова и копалъ въ саду ямы для насадокъ но-
выхъ яблонь.
Прошла недѣля. Токаревъ поѣхалъ въ гости къ Будпнов-
скимъ. Они встрѣтили сто очень радушно, отправили лошадей
обратно и продержали его у себя три дня. 30-го августа, на
Александра Невскаго, Токаревъ, въ легкой пролеткѣ Будинов-
скаго, возвращался обратно въ Изворовку. Былъ ясный осен-
ній день. Пролетка быстро и мягко катилась по накатанной
дорогѣ. Токаревъ откинулся на спинку сидѣнья и дышалъ чи-
стымъ, бодрящимъ воздухомъ осени. Па душѣ было легко, въ
головѣ пріятно шумѣло отъ выпитаго за завтракомъ рейнвейна.
И съ улыбкою онъ вспоминалъ милыя упрашиванія Марьи
Михайловны пить побольше.
— Ну, Владимиръ Николаевичъ, выпейте еще стаканчикъ!
Вѣдь это вино совсѣмъ слабенькое! Вы знаете, какъ объ немъ
говорятъ нѣмцы: «Рейну много, веііну мало»...
Вспоминалъ онъ свои обсужденія съ Будиновскимъ его проекта
открытія въ Томилинскѣ общественной библіотеки-читальни.
Вспоминалъ комфортабельную, чистую обстановку Будинов-
скихъ... Какая у нихъ здоровая, уютная и радостная жизнь!..
Токаревъ былъ доволенъ, что у него въ Томилинскѣ будутъ
такіе милые, симпатичные знакомые, и думалъ о томъ, что
вліятельный Будиновскій можетъ оказаться очень ему полез-
нымъ.
По чистому, глубоко-синему небу плыли бѣлыя облака. Надъ
сжатыми полями большими стаями носились грачи и особенно
громко, не по-лѣтнему, кричали. Пролетка взъѣхала на гору.
— 288 —
Вдали, на концѣ равнины, среди густого сада сѣрѣлъ не-
уклюжій фасадъ изворовскаго дома съ зеленовато-рыжею, за-
ржавѣвшею крышею. Съ страннымъ чувствомъ, какъ на что-
то новое, Токаревъ смотрѣлъ па него.
Тамъ, подъ этою крышею, растутъ тяжелыя, мучительныя
душевныя драмы. Съ апломбомъ предъявляются къ людямъ
ребячески-прямолинейныя требованія, гдѣ каждый человѣкъ
долженъ быть сверхъестественнымъ героемъ. То и другое пе-
реплетается во что-то безмѣрно-болѣзненное и уродливое, жизнь
становится трудно-переносимою. А между тѣмъ вѣдь вотъ
живутъ же люди легко и счастливо, безъ томительнаго над-
сада. И это не мѣшаетъ имъ, по мѣрѣ возможности, работать
на пользу другихъ... Но у насъ, русскихъ, такая посильная
работа увѣнчивается только презрѣніемъ. Если ты, какъ древ-
ній мученикъ, не отдаешь себя на растерзаніе звѣрямъ, если
не питаешься чернымъ хлѣбомъ и не ходишь въ рубищѣ, то
ты паразитъ и не имѣешь права на жизнь.
Кучеръ, въ синей рубахѣ и бархатной безрукавкѣ, подка-
тилъ къ крыльцу. Токаревъ слѣзъ, далъ ему рубль на чай и
вошелъ въ домъ. Въ передней накидокъ и шляпокъ на вѣ-
шалкѣ было больше обычнаго. Дашка сообщила, что на два
дня праздника пріѣхала изъ Томллинска Катя, а съ нею—
Таня и Шеметовъ.
Токаревъ прошелъ къ себѣ наверхъ умыться и переодѣться.
Онъ не былъ радъ пріѣзду гостей. Опять повѣетъ этимъ ду-
хомъ молодого задора и безпечной прямолинейности,—духомъ,
который былъ ему теперь прямо непріятенъ.
Онъ напился кофе, поговорилъ съ Конкордіей Сергѣевной
и пошелъ въ садъ. Солнце клонилось къ западу, лужайки
ярко зеленѣли; отъ каждой кочки, отъ каждаго выступа падала
длинная тѣнь. Во фруктовомъ саду, около соломеннаго шалаша,
сторожа варили кашу, синій дымокъ вился отъ костра и стлался
между деревьями.
Сергѣй притащилъ къ пруду въ подолѣ рубашки яблокъ и
грушъ. Компанія расположилась на берегу и уписывала фрукты.
Токаревъ подошелъ, поздоровался. Таня быстро встала и отвела
его въ сторону,—оживленная, радостная.
— А знаешь, Володя, я таки-устроила Варино дѣло!
— Да ну?
— Помнишь, мы тогда у Будиновскихъ встрѣтились съ
Осьмериковымъ. Учитель гимназіи, ушастый такой, — еще
ужасно ненавидитъ одаренныхъ людей. Пошла къ нему въ
гости и убѣдила, что Варя совершенно удовлетворяетъ его
идеалу труженика, что нельзя ей позволить оставаться фельд-
— 289 —
шерпцсй. А онъ хорошъ съ предсѣдателемъ управы. Словомъ,
Варю отправляютъ на земскій счетъ въ Петербургъ въ жен-
скій медицинскій институтъ! Понимаешь? Пять лѣтъ въ Пе-
тербургѣ!
— Ну... преклоняюсь передъ тобою! Это, дѣйствительно,
очень хорошо!
— Вотъ ты все преклоняешься и преклоняешься, а самъ
ничего не хотѣлъ сдѣлать. Все — «неловко», да «съ какой
стати»... Ужасно вообще ты сталъ какой-то... неподвижный.
А ужъ ты бы, со своею солидною фигурою, могъ гораздо
скорѣе добиться всего. Па меня какъ взглянетъ солидный
человѣкъ, такъ сразу почувствуетъ ненависть... Вообще я сво-
имъ пребываніемъ въ Томили пекѣ очень, очень довольна. И
люди есть и все. Отбитъ только поискать... Если бы не нужно
было ѣхать въ Питеръ, обязательно бы осталась здѣсь...
Сергѣй стоялъ на колѣняхъ передъ грудою фруктовъ. Онъ
крикнулъ:
— Владимиръ Николаевичъ, возьмите грушъ! Смотрите, ка-
кія,—чтб твой дюшесъ!
Токаревъ и Таня подошли къ остальнымъ. Таня сказала:
— Да, Володя, вотъ чтб! Ты все-таки поговори объ этомъ
дѣлѣ съ Будиновскимъ, чтобъ и онъ со своей стороны посо-
дѣйствовалъ. Ты съ нимъ, кажется, хорошъ...
— Пріятелями стали!—съ легкою улыбкою замѣтилъ Сергѣй.
Токаревъ холодно отвѣтилъ:
— Не вижу ничего позорнаго быть его пріятелемъ. По-
моему, онъ очень дѣльный и симпатичный человѣкъ.
— Я противъ этого не спорю. Но только, при всей своей
симпатичности, онъ всегда какъ-то... умѣетъ прекрасно устраи-
ваться. И жить со всѣми въ ладу. Мнѣ это но нравится.
Токаревъ началъ раздражаться.
— Скажите, пожалуйста, чтб же въ этомъ плохого? Почему
дѣльный человѣкъ непремѣнно долженъ жить въ грязной со-
бачьей конурѣ и хватать зубами за ноги каждаго проходящаго?
Сергѣй лѣниво потянулся.
— Совсѣмъ этого по нужно. А вотъ это дѣйствительно
нужно,—чтобъ для дѣльнаго человѣка дѣло было его жизнью,
а но десертомъ къ сытному обѣду. Для Будиповскаго же
жизнь—въ уютѣ и комфортѣ, а дѣло — это такъ себѣ, лишь
пріятное украшеніе жизни. Скажите, пожалуйста, чѣмъ этотъ
тепленькій человѣкъ пожертвуетъ для своего «дѣла»? За это
я, по крайней мѣрѣ, ручаюсь, что пи одной изъ своихъ вели-
колѣпныхъ латаній онъ за него не отдастъ. А мотивъ, ко-
нечно, будетъ очень благородный: «на меня и такъ всѣ ко-
Сочиненія В. В. Вересаева. Т. II.	дд
— 290 —
сятся»... Только поэтому онъ и не хочетъ,—но хочетъ дѣлу
повредить, а то бы радъ всею душою... И подумаешь, — кто
на него косится!.. Вѣдь какое вообще характерное явленіе
для нашей жизни такіе люди! Чуть чтб,—сейчасъ: «ахъ, Боже
мой, поосторожнѣе! вы намъ помѣшаете!..» Брр! Лучше мер-
завцы, чѣмъ всѣ эти смирные и благонамѣренные либеральные
господа!..
— Это, разумѣется, дѣло вкуса, — иронически процѣдилъ
Токаревъ. — Я же лично думаю, что именно эти смирные и
неблестящіе «господа» вынесли и выносятъ на своихъ пле-
чахъ всю великую культурную работу, которою жива страна.
И далеко до нихъ не только мерзавцамъ, а и всякаго рода
«героямъ», которые больше занимаются лишь пусканіемъ
въ воздухъ блестящихъ фейерверковъ, — рѣзко закончилъ
Токаревъ.
Таня, поднявъ брови, съ удивленіемъ приглядывалась къ
брату. ІПеметовъ всталъ. Опъ пренебрежительно отвернулся
отъ Токарева и ворчливо сказалъ:
— Будетъ, Сережка, спорить! Можно найти дѣло поинте-
реснѣе!
— Вѣрно!..—Сергѣй вскочилъ на ноги.—Давайте, господа,
покатаемся на лодкѣ.
Къ мосткамъ была привязана большая, старая, насквозь
прогнившая лодка, вполовину залитая водой. У Тани весело
загорѣлись глаза.
— Давайте!
Токаревъ возмутился.
— Ну, Таня, посмотри же, какая лодка! Вѣдь она совсѣмъ
гнилая!
— Чтб жъ такое? Еще пріятнѣе... Сашка, Катюха, ѣдемъ!—
крикнулъ Сергѣй и прыгнулъ въ лодку.
Лодка тяжело закачалась, на ея днѣ съ шумомъ забѣгала
вода.
Таня и ІПеметовъ со смѣхомъ сошли въ лодку. Катя, вол-
нуясь и стараясь побороть страхъ, спустилась за ними.
Сергѣй съ насмѣшливымъ ожиданіемъ глядѣлъ на Токарева:
— Владимиръ Николаевичъ, ѣдемъ!
— Благодарю покорно, мнѣ купаться не хочется! —съ усмѣш-
кою отвѣтилъ Токаревъ.
Стоя на почернѣвшихъ, склизкихъ перекладинахъ, они
оттолкнулись отъ берега. Лодка накренялась то вправо, то
влѣво, вода въ ной плескалась. Сергѣй вложилъ въ уключины
мокрыя, гнилыя весла и началъ грести.
Іодка выплыла на середину пруда. Солнце садилось, багро-
— 291 —
выя облака отражались въ водѣ краснымъ огнемъ. ІПеметовъ,
стоя на кормѣ, запѣлъ вполголоса:
Изъ-за острова на стрежень,
На просторъ рѣчной волны,
Выплываютъ расписные,
Острогрудые челны.
На переднемъ Стенька Разинъ...
— Чтб же это лодка не тонетъ?—съ любопытствомъ спросилъ
онъ.—Странно! Должна бы знать, что по законамъ физики ей
давно слѣдуетъ пойти ко дну... Ну, ты, шалава! — крикнулъ
онъ и качнулъ лодку.
Катя, придерживая рукою юбку, засмѣялась, стараясь не
показать, что ей страшно.
Токаревъ сидѣлъ на берегу, возмущенный и негодующій.
Какая глупость! Прудъ очень глубокъ, вода холодна. Если
лодка затонетъ, то выплыть на берегъ одѣтымъ вовсе не про-
сто, и легко можетъ случиться песчастіе. Это какая-то совсѣмъ
особенная психологія, — безъ всякой нужды, просто для удо-
вольствія, играть съ опасностью! Ну, ѣхали бы сами, а то
еще берутъ съ собою этого ребенка Катю...
Па прудѣ раздались крики и смѣхъ. У Сергѣя сломалось
весло. Сильный и ловкій, въ заломленной на затылокъ студен-
ческой фуражкѣ, онъ стоялъ среди лодки и гребъ однимъ ве-
сломъ. Лодка съ каждымъ ударомъ наклонялась въ стороны и
почти достигала бортами уровня воды.
И они плыли впередъ, веселые и смѣющіеся. Токаревъ съ
глухою враждою слѣдилъ за ними. II вдругъ ему пришла въ
голову мысль: все, все различно у него и у нихъ; души со-
всѣмъ разныя,—такія разныя, что одна и та же жизнь должна
откликаться въ нихъ совсѣмъ иначе. И такъ во всемъ,—и въ
мелочахъ и въ самой сути. II какъ можно здѣсь столковаться
хоть въ чемъ-нибудь, здѣсь, гдѣ различіе — не во взглядахъ,
не въ логикѣ, а въ самомъ строѣ души?
Горничная Дашка появилась на горѣ и крикнула:
— Сергѣй Васильевичъ! Барыня зовутъ!.. Поскорѣй! По-
скорѣе всѣ идите!
— Чтд тамъ такое?
— Телеграмма изъ города пришла... Поскорѣе, барыня зо-
вутъ! Идите, я въ ригу побѣгу за бариномъ!..
Конкордія СергЬевна, блѣдная, съ замершимъ отъ горя ли-
цомъ, сидѣла въ спальнѣ и неподвижно глядѣла на распеча-
танную телеграмму. Въ телеграммѣ стояло:
«Пріѣзжайте поскорѣе. Варенька опасно больна.
«Темпераментова».
19’*
— 292 —
XVI.
Въ тотъ же вечеръ всѣ пріѣхали въ Томилинскъ. Докторъ,
взволнованный и огорченный, сообщилъ, что Варвара Ва-
сильевна, ухаживая за больнымъ, заразилась сапомъ.
— Сапомъ?..—Конкордія Сергѣевна растерянно глядѣла на
доктора остановившимися глазами.—Это... это опасно?
Докторъ грустно отвѣтилъ:
— Очень опасно.
Варвара Васильевна лежала въ отдѣльной палатѣ. На окнѣ
горѣлъ ночникъ, заставленный зеленою ширмочкою, въ ком-
натѣ стоялъ зеленоватый полумракъ. Варвара Васильевна,
блѣдная, съ сдвинутыми бровями, лежала на спинѣ и въ бреду
что-то тихо говорила. Лицо было покрыто странными пры-
щами, они казались въ темнотѣ большими и черными. У изго-
ловья сидѣла Темпѳраментова, истомленная двумя безсонными
ночами. Докторъ шопотомъ сказалъ:
— Побудьте, господа, немного и уходите. Не нужно долго
оставаться.
Жалкимъ, покорно-молящимъ голосомъ Конкордія Сергѣевна
возразила:
— Милый докторъ, я... я не уйду отсюда... хоть казните
меня... — Глаза ея были большіѳ-большіе и свѣтлые.
Докторъ вышелъ. Токаревъ нагналъ его.
— Скажите, докторъ, есть какая-нибудь надежда?
Докторъ хотѣлъ отвѣтить, но вдругъ лицо его дернулось и
губы запрыгали. Онъ глухо всхлипнулъ, быстро махнулъ рукою
и молча пошелъ по коридору.
Утромъ Варвара Васильевна пришла въ себя, весело раз-
говаривала съ матерью, потомъ заснула. Послѣ обѣда позвала
къ себѣ Токарева и попросила всѣхъ остальныхъ выйти.
Токаревъ сѣлъ въ кресло около постели. Варвара Васильевна,
съ желтовато-сѣрымъ, спавшимся лицомъ, усѣяннымъ зло-
вѣщими прыщами, поднялась на локоть въ своей бѣлой ночной
кофточкѣ.
— Владимиръ Николаевичъ, я вамъ хотѣла сказать... Я
третьяго-дня написала директору банка и напомнила ему его
слово, что онъ приметъ васъ на службу... Онъ ко мнѣ хорошо
относится, я была при его дочери, когда она была больна диф-
теритомъ... Онъ сдѣлаетъ...
Токаревъ страдальчески поморщился.
— Варвара Васильевна, ради Бога, оставьте вы объ этомъ!
— Да... II потомъ еще вотъ чтб... — Она подняла мутные
— 293 —
глаза, и въ нихъ было усиліе отогнать отъ мозга туманъ
бреда. — Да... Чтб я еще хотѣла сказать?..
Варвара Васильевна нетерпѣливо потерла руки и забѣгала
взглядомъ по комнатѣ.
— Вотъ чтб! — Она помолчала и въ колебаніи взглянула
на Токарева. — Дайте мнѣ честное слово, что вы никому не
станете разсказывать о нашемъ разговорѣ, — помните, тогда
вечеромъ, въ Изворовкѣ, когда съ Сережей сдѣлался при-
падокъ?
Токаревъ вздрогнулъ и сталъ блѣднѣть. Варвара Васильевна
волновалась все больше. Она повторяла въ тоскѣ:
— Слышите, Владимиръ Николаевичъ, — честное слово,
никому!..
Токаревъ сидѣлъ, смертельно-блѣдный, съ остановившимся
дыханіемъ.
— Хорошо, — медленно сказалъ онъ и замолчалъ. II про-
должалъ сидѣть, — блѣдный, съ широко открытыми глазами.
И голова его тряслась.
— Видите, мамѣ этого... Чтб я хотѣла сказать? Да!.. Надо
выписать сто граммовъ хлороформу, пожалуйста, не забудьте,—
съ эѳиромъ... Антонъ Антонычъ поѣдетъ. А я завтра сама
развѣшу, не будите провизора...
Варвара Васильевна начала бредить. Токаревъ шатающеюся
походкою пошелъ вонъ.
Онъ вышелъ изъ больницы и побрелъ по улицѣ къ полю. Въ
сѣромъ туманѣ моросилъ мелкій, холодный дождь, было грязно.
Городъ остался назади Одинокая ива у дороги темнѣла смут-
нымъ силуэтомъ, дальше вездѣ былъ сырой туманъ. Надъ
мокрыми жнпвьями пролетали галки.
Токаревъ шелъ, безсознательно кивалъ головою и бормоталъ
что-то подъ носъ. Это не сонъ? — иногда приходило въ го-
лову. И опъ гналъ отъ себя мысли, боялся думать о томъ,
чтб узналъ, боялся шевельнуть застывшій въ душѣ тупой ужасъ.
Воротился онъ въ больницу, когда уже стемнѣло. Изъ во-
ротъ выходили Сергѣй и Таня, — оба блѣдные и серьезные.
— Варя умерла! — коротко сказалъ Сергій, прикусилъ губу
и прошелъ мимо.
Черезъ два дня Варвару Васильевну хоронили.
Похороны вышли величественныя. Никто не думалъ, чтобъ
Варвара Васильевна пользовалась такою популярностью, какъ
оказалось. Громадная толпа парода провожала гробъ, слыша-
лись рыданія. Надъ могилою произнесли рѣчи главный врачъ
больницы, предсѣдатель управы, Будниовскій. Опи говорили о
самоотверженной дѣятельности скромной труженицы, о томъ,
— 294' —
что вся жизнь ея была однимъ сплошнымъ подвигомъ, что
она, какъ воинъ на полѣ брани, славпо погибла на своемъ
посту. Токаревъ — угрюмый, замершій въ ужасѣ — слушалъ
рѣчи, и онѣ казались ему пошлыми и ничтожными передъ
тою страшною загадкою, которая вытекала изъ этой смерти.
Хотѣлось рыдать отъ безумной жалости къ Варварѣ Васильевнѣ
и къ тому, чтб опа надъ собою сдѣлала.
Въ тотъ же день вечеромъ уѣхали въ Петербургъ оба еще
остававшіеся въ Томилпнскѣ члена «колоніи»—Таня и Шеме-
товъ. Токаревъ, Сергѣй и Катя проводили ихъ на вокзалъ.
Таня не могла опомниться отъ неожиданной смерти Варвары
Васильевны.
Она стояла у своего вагона, возмущенная, негодующая.
— Я положительно съ этимъ не могу примириться! Смерть!..
Жить, дѣйствовать, стремиться, дышать воздухомъ, — и вдругъ,
ни съ того ни съ сего, все это обрывается, когда жизнь кру-
гомъ такъ хороша и интересна!..
Назадъ Токаревъ возвращался одинъ. Таня уѣхала, — чтб
ждетъ ее впереди? Теперь, послѣ прощанія, она была Тока-
реву дорога и близка. Передъ нимъ стояло ея лицо, подвижное,
энергичное, съ большими и смѣлыми, почти дерзкими глазами...
Странно! Онъ прекрасно зналъ, — но благополучіе ждетъ ее
въ будущемъ, и не сносить ей головы. А между тѣмъ не
было за нее никакого страха, и ему казалось — и жалости
никогда не будетъ. Напротивъ, была только жгучая зависть
къ Танѣ за ея жадную любовь къ жизни и за безстрашіе пе-
редъ этою жизнью. И тотъ тяжелый вопросъ, который возни-
калъ изъ смерти Варвары Васильевны, при мысли о Танѣ
тускнѣлъ, становился страннымъ и непонятнымъ.
XVII.
Токаревъ вмѣстѣ съ Изворовыми воротился въ деревню.
Пообѣдали. Всѣ были печальны и молчаливы. Темнѣло. То-
каревъ вышелъ въ садъ. Вечеръ былъ безвѣтреный и холод-
ный, заря гасла. Сквозь порѣдѣвшую листву аллей свѣтился
серпъ молодого мѣсяца. Пахло вялыми листьями. Было про-
сторно и тихо. Токаревъ медленно шелъ по аллеѣ, и листья
шуршали йодъ его ногами.
Жизнь вдругъ стала для него страшна. Зашевелились въ
ней тяжелые, жуткіе вопросы... Въ послѣднее время онъ съ
каждымъ годомъ относился къ ней все легче. Обходилъ ея
противорѣчія, закрывалъ глаза на глубины. Еще немного, —
и жизнь стала бы простою и ровною, какъ лѣтняя накатанная
— 295' —
дорога.. II вотъ вдругъ эта смерть Варвары Васильевны...
Вмѣстѣ съ ея тѣнью передъ нимъ встали полузабытыя тѣни
прошлаго. Встали близкія, молодыя лица. Гордые и суровые,
всѣ они погибли такъ или иначе, — не отступили передъ
жизнью, пе примирились съ нею.
Токаревъ вышелъ къ пруду. Ивы склонялись надъ плотиною
и неподвижно отражались въ черной водѣ. На вѣтвяхъ тем-
нѣли грачи, слышалось ихъ сонное карканье и трепыханье.
Близъ берега выдавался изъ воды бортъ затонувшей лодки, и
плавалъ обломокъ весла. Токаревъ остановился. Вотъ въ этой
лодкѣ три дня назадъ катались люди, — молодо-смѣлые, бодрые
и веселые; для нихъ радость была въ ихъ смѣлости. Л онъ,
Токаревъ, съ глухою враждою смотрѣлъ съ берега.
И все прошлое и эти люди были для него теперь страшно-
чужды. Что-то свершилось въ душѣ, что-то надломилось, и
возврата пѣтъ. Исчезло презрѣніе къ опасностямъ, исчезло
недуманье о завтрашнемъ днѣ. Впереди было пусто, холодно
и мутно. Вспомнились недавнія мечты объ усадьбѣ, объ уютной
жизни, и охватило отвращеніе. Для чего?.. Жпть, какъ всѣ
живутъ, — безъ захватывающей цѣли впереди, безъ всего, чтб
наполняетъ жизнь, чтб даетъ ей смыслъ и цѣну. И всс яснѣе
для него становилось одно: невозможно жить безъ цѣли и безъ
смысла, а кто хочетъ смысла въ жизни, тотъ, — каковъ бы
этотъ смыслъ ни былъ, — прежде всего долженъ быть готовъ
отдать за него все. Кто же съ вопросомъ о смыслѣ и цѣляхъ
жизни сплетаетъ вопросы своего бюджета и карьеры, пусть
лучше не думаетъ о смыслѣ и цѣляхъ жизни... И Токареву
стало стыдно за себя.
Но когда онъ почувствовалъ стыдъ, онъ возмутился. Чего
стыдиться? Чтб онъ сдѣлалъ плохого, и какъ же ему жить?
Вѣдь все, чтб случилось съ Варварой Васильевной, до безоб-
разія болѣзненно п ненормально. Люди остаются людьми, и
нужно примириться съ этимъ. Онъ — обыкновенный сѣренькій
человѣчекъ и, въ качествѣ такового, все-таки имѣетъ право
на жизнь, на счастье и на маленькую, неопасную работу.
Вспомнились жесткія слова Сергѣя:
«Чтб подѣлаешь? Такъ складывается жизнь: либо безбояз-
ненность полная, либо банкротъ, и иди па смарку».
Эта мысль тоже возмутила его, и онъ опять почувствовалъ
ужасъ передъ тѣмъ непонятнымъ ему теперь и чуждымъ, чтб
сдѣлало возможнымъ смерть Вари. Токаревъ отталкивалъ и не
хотѣлъ признать этого непонятнаго, но оно властно стояло
передъ нимъ и предъявляло требованія, которымъ удовлетво-
рить онъ былъ не въ силахъ.
— 296 —
Токаревъ поднялъ голову, оглядѣлся. Его удивило, какая
кругомъ мертвая тишина. Мѣсяцъ спустился къ ивамъ и отра-
жался въ неподвижной, черной глубинѣ пруда. Неподвиженъ
былъ воздухъ, деревья не шевелились ни листикомъ. Какъ
будто сейчасъ случилось что-то, чего Токаревъ за своими раз-
мышленіями не замѣтилъ, — и все вокругъ, замерши, испу-
ганно прислушивалось. Ныла та же странная тишина, какъ
тогда, послѣ припадка Сергѣя, на пыльной лѣстницѣ. И такъ же
странно-неподвижно свѣтилъ мѣсяцъ. II все вокругъ стано-
вилось необычнымъ. Съ березы сорвался желтый листокъ; онъ
неслышно и робко мелькнулъ въ воздухѣ, словно боясь при-
влечь къ себѣ чье-то грозное вниманіе, и поспѣшно юркнулъ
въ траву. II опять все замерло.
Смутный страхъ охватилъ Токарева. Онъ повернулся и по-
шелъ домой.
XVIII.
Прошла недѣля. Токаревъ сильно похудѣлъ и осунулся, въ
глазахъ появился странный нервный блескъ. Взмутившіяся въ
мозгу мысли не осѣдали. Токаревъ все думалъ, думалъ объ
одномъ и томъ же. Иногда ему казалось, онъ сходитъ съ ума.
И страстно хотѣлось друга, чтобъ высказать все, чтобъ облег-
чить душу и получить право признать себя такимъ, каковъ
онъ есть. Варварѣ Васильевнѣ онъ способенъ былъ бы все
сказать. И она поняла бы, что долженъ же быть для него
какой-нибудь выходъ.
Но передъ нимъ былъ только Сергѣй. Сергѣй же чуждался
его, и они не имѣли теперь ничего общаго. А между тѣмъ
многое въ Сергѣѣ поразительно напоминало Варю: тотъ же
тонкій, строгій профиль, тѣ же глаза, та же привычка сдви-
гать брови. Какъ будто Варя ожила въ Сергѣѣ. Но не мягкая
и прощающая, а жесткая, презирающая и безпощадная.
Въ Сергѣѣ, въ его пренебреженіи п презрѣніи, какъ бы
олицетворялось для Токарева все, изъ-за чего онъ мучился.
II все больше онъ начиналъ ненавидѣть Сергѣя. Кромѣ того,
съ той ночи, какъ съ Сергѣемъ случился припадокъ, онъ вну-
шалъ Токареву смутный, почти суевѣрный страхъ. Но рядомъ
съ этимъ Токарева странно тянуло къ Сергѣю. Ему давно уже
слѣдовало уѣхать изъ ІІзворовки, но онъ не уѣзжалъ. Онъ но
могъ такъ уѣхать, ему необходимо было раньше объясниться
о чемъ-то съ Сергѣемъ. Но о чемъ объясниться, для чего,—
Токаревъ не могъ бы ясно сказать.
Стояла середина сентября. День былъ тихій, облачный и
— 297 —
жаркій. На горизонтѣ со всѣхъ сторонъ неподвижно синѣли
тучи, въ воздухѣ томило. Сергѣй съ утра выглядѣлъ страннымъ.
Въ глазахъ былъ необычный, уже знакомый Токареву блескъ,
онъ дышалъ тяжело, смотрѣлъ угрюмо и съ отвращеніемъ.
Въ одиннадцать часовъ вечера поужинали. Василія Ва-
сильевича, по обыкновенію, не было, — онъ теперь всѣ ве-
чера проводилъ у сосѣдей, играя въ карты.
Конкордія Сергѣевна сказала:
— А какъ барометръ упалъ!.. Кончаются ясные денечки;
теперь пойдутъ дожди, холодъ, грязь...
— Упалъ барометръ? — съ любопытствомъ спросилъ Сергѣй
и замолчалъ.
Они взошли съ Токаревымъ къ себѣ наверхъ. Токаревъ
участливо спросилъ:
— Вы себя сегодня плохо чувствуете?
Сергѣй усмѣхнулся.
— Слыхали, барометръ упалъ! Ну, вотъ!.. Такое дрянцо
люди, — каждое колебаніе барометра отражается на душѣ!
Онъ молча зажегъ лампу и сѣлъ за «Критику чистаго
разума». Въ послѣднее время онъ усердно читалъ ее.
Токаревъ, не зажигая свѣта, ходилъ по своей комнатѣ. Онъ
видѣлъ, какъ все въ Сергѣѣ нервно кипѣло. Это заражало его,
и нервы натягивались. Охватывалъ неопредѣленный страхъ...
Токаревъ остановился у печки.
Сергѣй сидѣлъ въ своей комнатѣ, склонясь надъ книгой.
Лампа освѣщала красивое лицо. Токаревъ смотрѣлъ изъ
темноты.
Вонъ онъ спокойно сидитъ, этотъ мальчишка. А онъ, То-
каревъ, испытываетъ къ нему страхъ и стыдится его пре-
зрѣнія... Сколько въ немъ мальчишеской увѣренности въ себѣ,
сколько сознанія непогрѣшимости своихъ взглядовъ! Для него
все рѣшено, все ясно... А интересно, чтд бы сказалъ онъ,
если бы узналъ истинную причину Вариной смерти? При-
зналъ бы, что это такъ и должно было случиться? Пли и онъ
ужаснулся бы того, къ чему ведетъ молодая прямолинейность
и чрезмѣрныя требованія отъ людей?
Токаревъ зажегъ лампу и открылъ книгу. Но не читалось.
Онъ думалъ о томъ, что съ Сергѣемъ опять можетъ сегодня
случиться припадокъ. Чтб тогда въ состояніи будетъ сдѣлать
съ нимъ Токаревъ, одинъ въ пустомъ домѣ? И вспоминалось
ему, какъ Сергѣй сознался, что чуть его тогда не задушилъ,
и какъ насмѣшливо улыбнулся, когда Токаревъ поблѣднѣлъ
при этомъ признаніи... Ко всему остальному, Сергѣй теперь
знаетъ, что Токаревъ его боится.
— 298 —
Токаревъ всталъ и вышелъ изъ комнаты. Спустился внизъ.
Въ большихъ пустынныхъ комнатахъ было темно и тихо.
Въ передней на коникѣ храпѣла горничная Дашка, пахло
пбтомъ. Въ коридорѣ скребли крысы. Было тоскливо и грустно.
Токаревъ вошелъ в'ь гостиную. Тамъ, при свѣтѣ одинокой
свѣчи, Конкордія Сергѣевна пришивала оборвавшіяся на кре-
слахъ бахромки. Онъ удивился.
— Вы еще но спите, Конкордія Сергѣевна?
Конкордія Сергѣевна подняла на него свое осунувшееся лицо.
— Да вотъ засидѣлась тутъ съ креслами: срамъ взглянуть,
совсѣмъ оборвались бахромки.
Токаревъ помолчалъ.
— А какая тутъ должна быть тоска зимою! Всѣ разъѣдутся,
вы останетесь вдвоемъ съ Василіемъ Васильевичемъ. Мнѣ ка-
жется, я бы и недѣли не выдержалъ.
Конкордія Сергѣевна медленно перекусила нитку и стала
вдѣвать въ иголку.
— Голубчикъ мой, привыкла я. Чтб ужъ тамъ— «скучно»...
Мнѣ за весельемъ не гнаться. Сколько ужъ лѣтъ такъ живу.
Было бы дѣткамъ хорошо, а мнѣ чтб... Ну, а вѣдь кромѣ того
все-таки ждешь: вотъ опять лѣто придетъ, опять... опять всѣ...
съѣдутся...
Голосъ ея оборвался. Она наклонилась къ креслу. И такою
одинокою показалась она Токареву, съ ея скрытою, невыска-
зываемою печалью.
Онъ поговорилъ съ нею, потомъ вышелъ па крыльцо.
Ночь была тихая и теплая. Тяжелыя тучи, какъ крышка
гроба, низко нависли надъ землею, было очень темно. На де-
ревнѣ слабо мерцалъ огонекъ, гдѣ-то далеко громыхала телѣга.
Эти низкія, неподвижныя тучи, эта глухая тишина давили
душу. За лѣсомъ тускло блеснула зарница.
Изъ-подъ крыльца, виляя хвостомъ, вылѣзъ лягавый ще-
нокъ Сбогаръ. Худой, на длинныхъ, большихъ лапахъ, онъ
подошелъ къ Токареву, слабо повизгивалъ и тоскливо гля-
дѣлъ молодыми, добрыми глазами. Токаревъ погладилъ его по
головѣ. Сбогаръ быстрѣе замахалъ хвостомъ п продолжалъ
жалобно повизгивать.
За лѣсомъ снова блеснула зарница и блѣднымъ, перебѣгаю-
щимъ свѣтомъ нѣсколько разъ освѣтила неподвижныя тучи.
Стало еще темнѣе. У Токарева вдругъ мелькнула мысль, —
какъ удивительно подходятъ эта ночь и нынѣшнее состояніе
Сергѣя къ тому, чтб Токаревъ ужъ нѣсколько дней собирался
сдѣлать: да, Сергѣй долженъ узнать настоящую причину смерти
сестры! Пусть это открытіе ударитъ его по сердцу, наполнить
— 299 —
тоскою и ужасомъ, исковеркаетъ его прямые, песгибающіеся
взгляды па жизнь и ея требованія... О, онъ увидитъ, что дѣло
вовсе не такъ просто, какъ ему кажется! — съ злораднымъ
торжествомъ подумалъ Токаревъ.
Быстрая, нервная дрожь охватила тѣло. Онъ подождалъ,
чтобъ опа прошла, и поднялся наверхъ.
Сергѣй медленно расхаживалъ по комнатѣ, устало понуривъ
голову.
— Сергѣй Васильевичъ, сидите вы здѣсь все надъ кни-
гами. А посмотрите, какая ночь чудесная: тихая, теплая...
Пойдемте, пройдемся.
Сергѣй потеръ рукою лобъ и встряхнулся.
— Пойдемте, пожалуй! Все равно ничего въ голову не лѣзетъ.
Они вышли изъ дому и черезъ калитку вошли въ садъ. И
на просторѣ было темно, а здѣсь, подъ липами аллеи, не видно
было ничего за шагъ. Они шли словно въ подземельѣ. Не
видѣли другъ друга, пе видѣли земли подъ ногами, ступали,
какъ въ бездну. Пахло сухими листьями, полуголыя вершины
деревьевъ глухо шумѣли. Иногда сквозь вѣтви слабо вспыхи-
вала зарница, и все кругомъ словно вздрагивало ей въ отвѣтъ.
Сергѣй молчалъ.
Они дошли до конца сада и остановились у изгороди. За
канавой, заросшей крапивою, тянулось сжатое поле. Надъ
нимъ неподвижно висѣли низкія тучи. Изъ черной дали дулъ
теплый, сухой вѣтеръ и тихо шуршалъ въ волосахъ. Токаревъ
нагнулся и провелъ рукою по травѣ.
— Удивительно, какъ сухо! Росы совсѣмъ нѣтъ!
Сергѣй коротко отозвался:
— Дождь завтра будетъ.
— Ну, Сергѣй Васильевичъ, идемъ дальше! Воздухъ такой
славный!.. Пойдемте къ Зыбникѣ, па Живые Ключи. Такъ
прямо, черезъ поле, мы скоро дойдемъ.
Онъ перелѣзъ черезъ плетень и перепрыгнулъ канаву. Сер-
гѣй неохотно послѣдовалъ за нимъ. Пошли наискось по ко-
лючему жнивью. Вѣтеръ ровно дулъ въ лицо, полынь на ме-
жахъ слабо шевелилась. На темномъ горизонтѣ непрерывно
вспыхивали зарницы,—то яркія, освѣщавшія все вокругъ, то
тусклыя, печальныя и зловѣщія.
Сзади, въ смутномъ сумракѣ, раздался мягкій, частый, бы-
стро приближавшійся топотъ.
— Чтб это тамъ?!—Сергѣй вздрогнулъ и быстро обернулся.
Токаревъ разсмѣялся.
— Ну, Сергѣй Васильевичъ, вѣдь это непозволительно! Чтб
это можетъ быть? Вѣроятно, Сбогаръ насъ догоняетъ!
— 300 —
Сбогаръ подбѣжалъ и, радостно виляя хвостомъ, сталъ ла-
ститься къ Токареву и Сергѣю. Сергѣй старался улыбнуться.
— Ишь, негодяй! Такъ неожиданно налетѣлъ, невольно
вздрогнешь!
Двинулись дальше. Сергѣй медленно и тяжело дышалъ,
украдкою вглядывался въ темноту странно блестѣвшими гла-
зами. Вѣтеръ упалъ. Стало тихо. Они вышли на дорогу.
Далеко па церковной колокольнѣ глухо ударилъ колоколъ.
Дрожащій звукъ, полный смутной тайны, тихо пронесся надъ
темными полями. Потомъ раздался второй ударъ, третій,—
пробило двѣнадцать.
Токаревъ взялъ Сергѣя подъ руку.
— Полночь!.. Мужики говорятъ: церковный сторожъ погналъ
мертвецовъ на водопой...—Онъ помолчалъ.—Странно на меня
дѣйствуютъ такія ночи. Вамъ не кажется невѣроятнымъ,
чтобъ въ этомъ мракѣ не было ничего таинственнаго? Мнѣ
это часто кажется. Кругомъ необходимо должна быть своя
жизнь, но только она ускользаетъ отъ нашихъ глазъ. Нужно
совсѣмъ неожиданно оглянуться, чтобъ уловить изъ нея хоть
что-нибудь. На меня, напр., добрая половина картинъ Бёк-
лина производитъ такое впечатлѣніе, какъ будто онъ именно
«неожиданно оглянулся». Вотъ мы идемъ съ вами, — и не- *
ужели мы тутъ только двое во всемъ этомъ просторѣ, а кру-
гомъ насъ—лишь дрожаніе разныхъ молекулъ, колебаніе свѣ-
тового эоира п т. п.? Почему же въ такомъ случаѣ такъ
ясно и такъ жутко душа ощущаетъ невидимое присутствіе
кого-то,—какихъ-то смутныхъ, безформенныхъ существъ, пе-
редъ которыми мы такъ слабы и безпомощны?
Сергѣй шелъ, молча понуривъ голову. Они свернули на
тропинку, прошли мимо заброшенной каменоломни и спусти-
лись въ Зыбпнскую лощину. Въ ней было очень тихо. Смутно
рисовались черные кусты ракитника, и казалось, будто они
медленно двигаются.
Пошли по заросшей дорогѣ,—она тянулась по косогору къ
верховью лощины. Сбогаръ, слабо повизгивая, оглядывался по
сторонамъ п жался къ ихъ ногамъ. Какъ разъ надъ лощиною
низко стояло большое, черное облако съ расходившимися въ
стороны отрогами. Какъ будто гигантское, странное насѣко-
мое повисло въ воздухѣ и пристально, побѣдно слѣдило за
шедшими по лощинѣ. Угрюмыя и молчаливыя зарницы вспы-
хивали въ темнотѣ.
Незамѣтная внутренняя дрожь все сильнѣе охватывала То-
карева. Па душѣ было смутно и необычно. Только умъ ра-
боталъ съ полною ясностью.
— 301 —
— Помните вы «Ногіа» Мопассана? Это очень болѣзненная,
по удивительно умная и глубокая вещь. Мопассанъ говоритъ,
что люди сыздавна населяли міръ разными таинственными,
страшными и неопредѣленными существами. И что это не
могло быть иначе: человѣкъ всегда чувствовалъ, какъ самъ
онъ безпомощенъ, какъ надъ нимъ стоятъ какія-то силы, пе-
редъ которыми онъ рабъ... Чтб это за силы, чтб за суще-
ства? Они должны быть невидимы, но страшны и могучи. Въ
чемъ бы они ни проявлялись, но они всегда показываютъ
свою власть надъ человѣкомъ, и человѣкъ передъ ними такъ
безсиленъ, такъ жалко-безпомощенъ!
Сергѣй съ удивленіемъ поднялъ голову.
— Неужели вы все это серьезно говорите? Вѣдь это поло-
жительно какой-то бредъ, и притомъ довольно смѣшной...
Только я бы васъ попросилъ, Владимиръ Николаевичъ,—
оставьте говорить объ этомъ. Я сегодня чувствую себя ужасно
нервно.
— Хорошо. Да въ сущности я, конечно, не говорю серьезно
о разныхъ тамъ мертвецахъ или привидѣніяхъ, не говорю и
о мопассановскихъ невидимкахъ Орля. Я только говорю о
мопассаповской «глубокой тайпѣ невидимаго». Вѣдь именно
ее только Мопассанъ и символизируетъ въ образѣ «Ногіа».
Согласитесь, что эта тайна, дѣйствительно, глубока и страшна.
Мопассанъ говоритъ: «Все, чтб насъ окружаетъ, все, чтб мы
замѣчаемъ не глядя, все, чтб задѣваемъ, сами того но созна-
вая, трогаемъ не ощупывая, — все это имѣетъ надъ нами,
надъ нашими органами, а черезъ нихъ и надъ нашими мы-
слями, надъ самымъ вашимъ сердцемъ — быстрое, изумитель-
ное и необъяснимое дѣйствіе»... Развѣ это не страшно, и
развѣ это не правда?—взволнованно спросилъ Токаревъ.—Че-
ловѣкъ былъ еще свободенъ, когда онъ эти силы олицетво-
рялъ въ существахъ, стоящихъ внѣ его,—съ ними, по край-
ней мѣрѣ, можно было бороться, противъ нихъ стояла сво-
бодная, самоопредѣляющаяся душа человѣка. А теперь всѣ
эти существа переселились внутрь его, въ его мозгъ, въ
сердце и кровь... И<ртб теперь ждетъ человѣка? Вы помните
этотъ страшный вопль Мопассана: «Царство человѣка кончи-
лось!.. Горе намъ! Горе людямъ! Пришелъ онъ... какъ его
зовутъ? Мнѣ кажется, опъ выкрикиваетъ мнѣ свое имя, но я
не слышу его... О, да, онъ явился!.. Ястребъ съѣлъ голубку,
левъ пожралъ буйвола съ острыми рогами... Всему конецъ!..
Онъ во мнѣ, онъ становгітся моею душою!.. Чтб дѣлать? Горе
намъ!..»
Токаревъ дрожалъ мелкою дрожью, въ голосѣ звучалъ ужасъ,
— 30’2 —
какъ будто, дѣйствительно, это таинственное «невидимое»
стояло здѣсь въ темнотѣ... Но и въ ужасѣ своемъ Токаревъ
чувствовалъ, какъ Сергѣй нервно вздрагивалъ. И становилось
на душѣ злобно-радостно.
Сергѣй рѣзко возразилъ:
— По-моему, все это только очень характерно для самого
Мопассана. Да, пожалуй, и для васъ... Чтб спорить, «тайна
невидимаго» глубока. Но трусъ и жалкая тряпка тотъ, кто
поддается этому невидимому.
— Сядемъ здѣсь!—коротко и рѣшительно сказалъ Токаревъ
и опустился на косогоръ йодъ молодою лозинкою.
Онъ сказалъ увѣреннымъ, властнымъ голосомъ, и Сергѣй по-
слушался. Токаревъ пріобрѣлъ надъ нимъ странную власть.
Горизонтъ, прежде рѣзко очерченный, затянулся на югѣ
мутною мглою и сталъ сливаться съ небомъ. Потянуло влаж-
ною прохладою. Токаревъ въ волненіи поглядѣлъ вдаль: прой-
детъ полчаса, — и жуткое очарованіе ночи исчезнетъ. Небо
покроется мутными облаками, лѣниво засѣетъ окладной дождь.
Онъ медленно заговорилъ:
— Вы сказали: тотъ, кто поддастся «невидимому»,—трусъ
и жалкая тряпка. Удивительное дѣло! Передъ вами стоитъ
громадный вопросъ, а вы хотите рѣшить его парою презри-
тельныхъ ругательствъ... Нѣтъ, Сергѣй Васильевичъ, такіе
вопросы такъ не рѣшаются! Вопросъ въ томъ, чтб же дѣлать,
если это невидимое безповоротно покоряетъ тебя. Ну, хо-
рошо, — трусъ, жалкая тряпка... Вѣдь это сказать легко.
А когда въ жизни встаетъ такой вопросъ, то можно съ ума
сойти отъ ужаса... Вы знаете, отчего умерла Варвара Ва-
сильевна?— Онъ задыхался и медленно перевелъ духъ.—Она
заразилась сапомъ... Но она не нечаянно заразилась, а на-
рочно... Она но остановилась передъ такого рода смертью,
чтобъ окружающіе близкіе думали, будто это—несчастная слу-
чайность. А убила она себя именно потому, что чувствовала
приближающуюся побѣду «невидимаго».
Даже сквозь темноту Токаревъ видѣлъ, какъ на него смотрѣло
смертельно-блѣдное лицо Сергѣя съ остановившимися глазами.
Вдругъ Сергѣй рѣшительно сказалъ:
— Это не можетъ быть!.. Она могла бы это сдѣлать, она
на это способна. По никогда ни вамъ, никому она не созна-
лась бы въ этомъ!
— Да. Видите, оно такъ и есть. По однажды, — помните,
въ тотъ вечеръ, когда съ вами произошелъ припадокъ,—она
созналась мнѣ, что чувствуетъ приближеніе и побѣду «неви-
димаго». Чтобъ не покориться ему, она видѣла только одно
— 303 —
средство — смерть. Но чтобъ эта смерть поменьше доставила
горя близкимъ. Разговоръ былъ чисто-отвлеченный... IIу, а
передъ самою смертью, почти уже въ бреду, она взяла съ
меня слово никому не разсказывать о нашемъ разговорѣ...
Какъ вы думаете, можно изъ этого что-нибудь заключить?
— Ччо-ортъ, ччо-ортъ!.. — простоналъ Сергѣй и стиснулъ
голову руками. Онъ поставилъ локти на колѣни и сидѣлъ, всо
такъ же стиснувъ голову.
Строгимъ, безпощаднымъ и проникающимъ голосомъ Тока-
ревъ говорилъ:
— Ну, и чтб же? Она поступила правильно? Въ этомъ на-
стоящій выходъ?.. Нѣтъ, это ужасно и до безумія ненормально!
А между.тѣмъ именно ваши взгляды, ваша прямолинейная
требовательность и дѣлаютъ возможными подобные ужасы.
Этого отрицать вы не можете. И не можете также отрицать,
что вы запираете для живого человѣка всѣ выходы. Необхо-
димо серьезно и пристально приглядѣться къ «невидимому».
II только тогда, признавъ всю его силу и неизбѣжность, воз-
можно прійти къ какому-пибудь выходу.
Сергѣй вскочилъ на ноги. Сверкнувъ глазами, онъ крикнулъ:
— Къ чему вы все это говорите?! Вы Вариною смертью
хотите оправдать себя! Да неужели вы не чувствуете, какая
разница между нею и вами? Изъ ея смерти возникаетъ гро-
мадный вопросъ,—да, громадный и ужасный по своей серьез-
ности. По вы къ этому вопросу и бокомъ не прикасаетесь!
Токаревъ замолчалъ, сбитый съ позиціи, не злая, чтб воз-
разить. Упавшимъ голосомъ онъ заговорилъ:
— Хорошо! Скажемъ, вы правы. Я не хуже васъ вижу
разницу между нею и собою. По вдумайтесь немного въ то,
что я вамъ скажу. Слушайте. Я — обыкновенный, маленькій
человѣкъ. Мнѣ судьбою предназначено одно: жить смирно и
тихо, никуда не суясь, не имѣя никакихъ серьезныхъ жиз-
ненныхъ задачъ,—жить, какъ живутъ всѣ кругомъ: такъ или
иначе зарабатывать деньги, клясть трудъ, которымъ я живу,
плодить дѣтей и играть по вечерамъ въ винтъ. Но, видите ли,
въ жизни каждой, самой болотной души бываетъ возрасть,
когда эта душа преображается: у нея вырастаютъ крылья.
Если окружающія обстоятельства благопріятствуютъ, то ея
смутные, неопредѣленные порывы оформливаются въ стремле-
ніе къ яснымъ идеаламъ. И человѣкъ идетъ за нихъ на
борьбу, на гибель, и не можетъ попять, какъ можно жить, но
ища въ жизни смысла, не имѣя всезахватывающей жизненной
задачи. Проходитъ нѣсколько лѣтъ. Крылья высыхаютъ и от-
валиваются, и самъ человѣкъ ссыхается. Все недавнее стано-
— 304 —
вится для него совершенно чуждымъ и мертвымъ. И вотъ я
теперь нахожусь какъ разъ въ такомъ положеніи. Но суть въ
томъ, что это прошлое уже отравило меня: я ужасаюсь пу-
стоты, въ которую иду, я не могу жить безъ смысла и безъ
цѣли. А крыльевъ нѣтъ, которыя подняли бы надъ болотомъ...
Слава вѣрѣ, насъ сгубившей,
Слава юности погибшей,
Незапятнанной позоромъ...
Да, я съ горячимъ, страстнымъ чувствомъ вспомппаю ее,
эту честную юность. Но слава ея схоронена, потому что схо-
ронена сама юность, и ея не воскресить... Гдѣ же найти
основаніе, на которое я могъ бы теперь оиереться? Чтб мо-
жетъ мпѣ дать силу жить человѣкомъ? Философія? Религія?
Изъ меня выкатывается душа, понимаете вы это? Душа вы-
катывается!.. Какъ ее удержать? Нѣтъ такихъ силъ въ жизни,
пѣть такихъ силъ въ идеяхъ и религіи... Вся сила лишь въ
чувствѣ. Разъ же оно исчезло, то вздоръ всѣ клятвы и обѣты,
все самопрезрѣніе и тоска... Чтб же мнѣ дѣлать?
Сергѣй брезгливо отвѣтилъ:
— Это ваше дѣло! Къ сожалѣнію, я вамъ помочь ни въ
чемъ не могу.
— О, Сергѣй Васильевичъ! Не относитесь къ этому такъ
презрительно! Увѣряю васъ, все это очень близко касается и
васъ самого! Еще сегодня вы говорили о томъ, какъ всякое
колебаніе барометра отражается на вашей душѣ. Неужели вы
думаете, что только одинъ барометръ обладаетъ такою удиви-
тельною силою?.. Нѣтъ, Сергѣй Васильевичъ, вы такъ же,
какъ я, ужъ цѣликомъ находитесь во власти могучаго «не-
видимаго». Вы вотъ настойчиво проповѣдуете радость жизни
и силу духа, а сами живете въ темномъ мірѣ нервной тоски
и безволія. Вы утверждаете, что человѣкъ долженъ дѣйство-
вать изъ себя, что въ такомъ случаѣ онъ откроетъ въ себѣ
громадныя богатства души, а все ваше богатство заключается
лишь въ поразительной черствости, самоувѣренности и само-
влюбленности. Только покамѣстъ все это скрашивается моло-
достью. А пройдетъ молодость,—чтб отъ васъ останется? Мы
съ вами одинаковые банкроты, мы одинаково слишкомъ бѣдны
и больны душою, чтобъ расплатиться съ громадными требо-
ваніями нашего разума... Есть другіе люди, здоровые и силь-
ные, люди нутра. Ихъ можно убить, но невозможно расколоть
надвое. Для нихъ мысль, тѣмъ самымъ, что она—мысль, есть
въ то же время и дѣйствіе... Вотъ вамъ тотъ человѣкъ, ко-
тораго мы видѣли тогда у Варвары Васильевны. Мнѣ кажется,
такова и Таня. Ничего что она такъ неразвита п узка,—въ
— 305 —
этомъ-то и есть ея сила!., А наше съ вами дѣло проиграно.
Я это ужъ сознаю, вы еще не сознаёте. Но недалеко время,
когда передъ вами встанетъ тотъ же вопросъ... И надъ тру-
помъ Варвары Васильевны нужно этотъ вопросъ рѣшить
честно и серьезно.
Сергѣй злобно и болѣзненно усмѣхнулся.
— Охъ, какъ вамъ хочется этого «честнаго» рѣшенія!..
Извольте, вотъ оно, по-моему: примиритесь съ вашимъ «не-
видимымъ», полѣзайте назадъ въ болото и благоденствуйте на
здоровье. Вамъ вѣдь ужасно хочется этого рѣшенія. Но меня
оставьте въ покоѣ. Будьте увѣрены, живымъ я въ болото ни-
когда не попаду!
Токаревъ молча махнулъ рукою. Онъ сидѣлъ на пригоркѣ,
охвативъ колѣни руками, и смотрѣлъ вдаль. Глухая, неисто-
вая ненависть къ Сергѣю охватила его: Сергѣй насмѣшливо
и злобно подчеркнулъ то, чего именно и хотѣлось Токареву.
Ну да, онъ именно и хотѣлъ, чтобъ за пимъ было признано
право жить такимъ, каковъ онъ есть, — гдѣ же другой вы-
ходъ? Сергѣй этого выхода не хочетъ признать... Хорошо! —
подумалъ Токаревъ, охваченный тоскою и дрожью.
Онъ хрипло сказалъ:
— Господи, какая ночь тяжелая!.. Сергѣй Васильевичъ,
сдѣлайте одолженіе, принесите мнѣ воды изъ ключа. У меня
такъ кружится голова,—мнѣ кажется, я сейчасъ упаду... Она
здѣсь недалеко, за бугромъ... Хоть въ фуражку мою зачерпните,
она суконная, не прольется... Ради Бога!..
Сергѣй внимательно взглянулъ на Токарева и медленно
отвѣтилъ:
— Давайте фуражку.
Онъ исчезъ за бугромъ. Токаревъ быстро вскочилъ и огля-
дѣлся. Сырая, сѣрая стѣна дождя безшумно надвигалась въ
темнотѣ и какъ будто начинала ужо колебаться. Кругомъ
была глухая тишь, у рѣчки неподвижно чернѣли странныя
очертанія кустовъ. Молодая лозинка надъ головою тихо шур-
шала сухими листьями. Безумная радость охватила Токарева.
Онъ подумалъ:
«Ну, получай свое рѣшеніе!»—П сталъ поспѣшно распоя-
сываться. Онъ былъ подпоясанъ вдвое длиннымъ и крѣпкимъ
шелковымъ шнуркомъ.
Волнуясь и спѣша, Токаревъ Дрожащими руками сдѣлалъ
на шнуркѣ петлю и дернулъ ее, испытывая крѣпость. Петля
была крѣпка. Онъ радостно улыбнулся, поднялся на цыпочки
и сталъ привязывать петлю къ суку лозины.
— Получайте ваше рѣшеніе, Сергѣй Васильевичъ!
Сочиненія В. В. Вересаева. Т. ІЬ	20
— 306 —
И онъ представлялъ себѣ воротившагося Сергѣя передъ его
трупомъ на лозинѣ.
Вдали раздался шорохъ, какъ будто шаги. Токаревъ вздрог-
нулъ, отскочилъ отъ дерева и сталъ вглядываться. Нѣтъ, все
было тихо. Сергѣй такъ скоро не могъ вернуться. Это, должно-
быть, пробѣжалъ внизу Сбогаръ.
Медленно раскрывались какіе-то внутренніе глаза. Вдругъ
сверкнула мысль:
— Чтб я такое дѣлаю?!.
Токаревъ остановился и глядѣлъ на черную лозину, какъ
будто толысо-что проснулся отъ дикаго кошмара. Съ потре-
воженной лозины медленно и безшумно падали на землю жел-
тые листья. Все было необычно и ужасно: и лозина съ
безшумно падающими листьями, и недавній разговоръ, и его
намѣреніе.
Опъ отбросилъ шнурокъ и быстро пошелъ вонъ изъ лощины.
Отъ тучи подуло сильнымъ, влажнымъ вѣтромъ. По землѣ
зашуршалп первыя капли дождя. Распоясанный, въ развѣваю-
щейся рубашкѣ, Токаревъ шагалъ по колючему жнивью черезъ
межи и шелъ въ темноту, не зная куда.
1901.
г
1
ВСТРЪЧА.
Пароходъ шелъ полнымъ ходомъ. Земскій статистикъ Вя-
зовъ сидѣлъ на кормовой части верхней палубы и читалъ
«Статистику и обществовѣдѣніе» Майра. Онъ сидѣлъ сгорби-
вшись, весь ушелъ въ чтеніе и не глядѣлъ но сторонамъ. А
пароходъ подходилъ къ сліянію Волги съ Камой и заворачи-
валъ на югъ. Солнце садилось, па волжскихъ горахъ лежала
тишина.
Вдали забѣлѣлъ встрѣчный пароходъ. Чуть слышно донесся
свистокъ. Въ отвѣтъ ему надъ крышею палубы раздался мо-
гучій, протяжный ревъ и коротко оборвался. Всрега вдругъ
ожили, тишина всколыхнулась. Ожили горы, ожило все за го-
рами, берега гулко и весело, перебивая другъ друга, стали
перекликаться надъ молчащею рѣкою. Вязовъ поглядѣлъ по
сторонамъ. Поглядѣлъ разъ, другой, — сунулъ Майра въ кар-
манъ пальто и подошелъ къ периламъ.
Отзвуки замолкали. Тишина медленно поднималась отъ рѣки
и захватывала берега. Надъ горами горѣла нѣжно-золотистая
заря; сзади Кама вливала свою темную струю въ буро-желтую
Волгу. А впереди открывался широкій водный просторъ, —
широкій и вольный, далеко въ голубую дымку раздвинувшій
чуть видные берега. Въ слабомъ вѣтрѣ слышался запахъ цвѣ-
тущихъ луговъ. Вязовъ стоялъ, облокотившись о перила. Хо-
тѣлось такъ глубоко вздохнуть, чтобъ сразу вобрать въ грудь
весь воздухъ. Хотѣлось вытянуть руки и медленно опуститься
на колѣни, преклониться передъ великимъ, тихимъ просторомъ
и благодарить его за то, что онъ есть. И странно было, что
сзади, на пароходѣ, разговаривали и смѣялись, что за пес-
чаною отмелью, подъ темнѣвшею горою, двѣ лошади спокойно
и лѣниво щипали траву, махая хвостами...
Къ периламъ, оживленно разговаривая и смѣясь, подошли
двѣ дамы и господинъ. Всѣ были одѣты изящно, — видима-
го*
— 308 —
изъ публики І-го класса. Одна дама была пожилая п пол-
ная, другая, барышня — тонкая и стройная, съ бойкими гла-
зами. Господинъ держался со спутницами особенно почти-
тельно и предупредительно, — должно-быть, они только тутъ,
на пароходѣ, познакомились. На номъ былъ легкій лѣтній
костюмъ, вмѣсто жилетки — широкій поясъ; на головѣ спортс-
менская шапочка.
Весело улыбаясь, господинъ разсказывалъ:
— Пріѣхалъ я въ Баку, выхожу изъ вокзала. Извозчиковъ
не' видно, только стоитъ нѣсколько амбаловъ... А амбалы—
это персы-носилыцики; забитый народъ, жалкій; за нѣ-
сколько копеекъ дѣлаютъ работу такую, что смотрѣть жутко.
Идетъ, напримѣръ, по улицѣ и несетъ па спинѣ — рояль!
Одинъ несетъ. Это вьючные люди, и на нихъ всѣ смотрятъ,
какъ на животныхъ... Такъ вотъ, стоить нѣсколько амбаловъ.
Одинъ говоритъ мнѣ: «Гаспадынъ, дай, понэсу!..» Извозчиковъ
нѣту.— «Чтб жъ, говорю, неси!» Взобрался ему на плечи, за-
курилъ папироску и поѣхалъ. Пріѣхалъ къ знакомымъ. То,
другое. Между прочимъ, говорю имъ: «Я къ вамъ пріѣхалъ
по восточному обычаю». — «По какому восточному обычаю?» —
«Верхомъ на амбалѣ»... Хохотъ! Никакого, оказывается, та-
кого обычая нѣтъ... То-то, думаю, всѣ на меня на улицахъ
оборачивались съ такимъ удивленіемъ!
Дамы разсмѣялись. Молодая сказала:
— Господи, какъ бы я хотѣла увидѣть васъ въ такомъ
видѣ!.. Зачѣмъ же онъ предложилъ понести васъ?
— У меня, видите ли, былъ въ рукахъ маленькій сверто-
чекъ. А если прохожій хоть пару апельсиновъ въ рукахъ дер-
житъ, они пристаютъ: «дай, понесу!».
— Ахъ, хороши вы были верхомъ!
— Да... Проѣхался—«по восточному обычаю»...
Вязовъ, насупившись, стоялъ у перилъ и смотрѣлъ вдаль.
Въ голосѣ и въ манерахъ разсказчика что-то казалось ему
знакомымъ.
Барышня устала смѣяться и вздохнула.
— Какой вы веселый человѣкъ! Должно-быть, вамъ очень
легко и пріятно жить на свѣтѣ... Скажите, пожалуйста, какъ
васъ зовутъ?
Господинъ поднялъ брови и вздохнулъ.
— «Чтб въ имени тебѣ моемъ?» Я — испанскій грандъ,
путешествующій инкогнито.
— Ого!
— Да-съ...
Вязовъ встрѣтился съ нимъ взглядомъ. Въ глазахъ госпо-
— 309 —
дина мелькнуло что-то, какъ будто и Вязовъ показался ему
знакомымъ.
Барышня сказала:
— Ну, синьоръ, пойдемте на носъ: тутъ отъ трубы песетъ
дымомъ.
И они ушли.
Вязовъ медленно прохаживался по палубѣ. Онъ вспомнилъ,
кто этотъ господинъ. Студентами, въ Москвѣ, лѣтъ тринадцать
назадъ, они жили въ общежитіи въ сосѣднихъ комнатахъ. Со-
сѣдъ былъ математикъ, звали его—Алексѣй Смирницкій. Онъ
усердно зубрилъ лекціи, во любилъ также бывать въ обществѣ
и очень увлекался оперой.
За горою догорала заря, спускались сумерки. Навстрѣчу
Вязову отъ носовой части палубы поспѣшно шелъ Смирницкій.
Онъ шелъ своею характерною походкою, по которой Вязовъ
сразу узналъ бы его,—мелкими шажками, ступая носками въ
стороны и слегка размахивая назадъ руками.
Улыбаясь, опъ остановился передъ Вязовымъ и сказалъ:
— Николай Петровичъ, вѣдь это, братъ, ты!
— Я, Алексѣй Алексѣевичъ!
— Вотъ встрѣча! Голубчикъ! Ну, здравствуй, здравствуй.
Смирницкій поспѣшно обнялъ Вязова, они три раза поцѣ-
ловались накрестъ.
— Вотъ, братъ, не ожидалъ!—заговорилъ Смирницкій.—Ну,
какъ ты, чтб? Куда ѣдешь?.. Погоди-ка, не выпьемъ ли мы съ
тобою вина?.. Ты чтб пьешь,—вино, пиво?.. Человѣкъ!
Они сѣли за столикъ на палубѣ. Смирницкій заказалъ бу-
тылку бордо.
— Да, вотъ и встрѣтились!—сказалъ онъ, потирая руки и
улыбаясь.—Ну, чтб ты, какъ? Разсказывай!
— Да чтб разсказывать? Работаю по статистикѣ...
— А помнишь наше первое знакомство?—прервалъ Смир-
ницкій.—Въ кухмистерской, на Драчевкѣ? Подали намъ бульонъ:
тепленькая водица, а по ней—кружочки жира. Ты катарромъ
желудка, что ли, страдалъ,—сидишь и уныло снимаешь ложкою
жиръ. Я тсбѣ и говорю: «вы уподобляетесь тому ловеласу, ко-
торый вздумалъ бы смывать румяна съ уличной красавицы,—
что отъ нея тогда останется?» Ты разсмѣялся, и мы разгово-
рились... Помнишь?
— Да, да... Припоминаю.
— «Какъ ловеласъ, который вздумалъ бы смывать румяна
съ уличной красавицы»,—повторилъ Смирницкій и засмѣялся.
— Собачья была ѣда... Ну, разскажи, а ты чтб подѣлываешь?
Куда ѣдешь?
— 810 —
— Служу я учителемъ математики въ Москвѣ, въ гимназіи,
а ѣду... Ужъ прости, братъ, не смѣйся,—въ Персію!
— Въ Персію?
— Въ Персію, братъ, въ Персію!—подтвердилъ Смирнпцкій,
какъ будто разсказывалъ смѣшной анекдотъ.—II еще весь
букетъ-то въ томъ, что и дѣла-то у меня тамъ никакого нѣту,
а такъ себѣ ѣду..
Человѣкъ принесъ вино. Смирнпцкій налилъ его въ ста-
канчики.
— Будь здоровъ!—сказалъ онъ, чокаясь.—Ну, а ты куда
ѣдешь?..
— Въ Самару. Сейчасъ, братъ, я человѣкъ свободный,—съ
легкой улыбкой заговорилъ Вязовъ. Онъ собирался разсказать,
какъ они всѣмъ составомъ вышли изъ бюро Х-скаго земства.
Но Смпрницкій опять прервалъ его.
— Разъ въ Москвѣ, когда я еще студентомъ былъ, прі-
ѣхалъ ко мнѣ погостить изъ Курской губерніи дядюшка, лѣс-
ничій. Лѣтъ ему было за пятьдесятъ, любилъ выпить и поку-
шать. Повезъ я его къ Яру, возвращаемся оттуда въ два
часа ночи, съ нами еще одинъ студентъ-землякъ. Проѣзжаемъ
мимо Большого Московскаго,—электрическіе фонари у подъѣзда...
Дядюшка посмотрѣлъ, мигаетъ намъ на трактиръ: «Господа!
Молодости свойственно увлекаться... Давайте, увлечемся!..» И
воротились мы домой только въ пять часовъ утра... Вотъ такъ
и мы съ тобой,—давай-ка, увлечемся!
Смирнпцкій снова палилъ стаканчики. Въ сумеркахъ впно
казалось чернымъ, какъ чернила.
— Ну, я все болтаю... Разсказывай же, голубчикъ,—какъ
ты поживаешь? Служишь, значитъ, въ статистикѣ?
— Да,—неохотно отвѣтилъ Вязовъ. Онъ увидѣлъ, что Смир-
ницкій весь полонъ только собою,—Вязовъ обидѣлся, п у него
пропала охота говорить.
— Мм...—Смирнпцкій запнулся.—Женатъ?
— Женатъ.
— И дѣти есть?
— Трое.
Смпрницкій крякнулъ. Онъ снялъ картузикъ и провелъ рукою
по лысѣющей, коротко остриженной головѣ. Вязову бросился
въ глаза его лобъ,—очень большой, широкій и странно-
плоскій.
— А ты вотъ въ третьемъ классѣ ѣдешь,—пробормоталъ
Смпрницкій и замолчалъ.—Скажи... тебѣ не страшно?—вдругъ
спросилъ онъ. украдкою испытующе вглядываясь въ Вязова.
— Чего это?
— 311 —
— Пе страшно было жениться, по страшно жить теперь,
женатымъ?
Вязовъ удивленно усмѣхнулся.
— Чтд такое?
— Вотъ! Ты смѣешься...—про себя сказалъ Смирнпцкій,
досталъ папироску и сталъ закуривать.—А я, братъ, до сихъ
поръ еще не женатъ...—Онъ помолчалъ.—Чортъ возьми, ужасно
это тяжелая штука... Меня больше всего въ жизни тянетъ къ
себѣ семейный уютъ; какъ представлю себѣ,—близкая, дорогая
женщина, дѣтишки,—такъ въ горлѣ и защиплетъ. Но скажи,
пожалуйста,—какъ нашему брату жениться? Вотъ объяснить!
мнѣ это,—какъ? И главное,—для чего? Смотрю я на своихъ
женатыхъ товарищей и постоянно спрашиваю себя: для чего
они женились? Днемъ пять-шесть часовъ въ гимназіи; придетъ,
пообѣдаетъ, ляжетъ отдохнуть; потомъ бѣгаетъ до поздняго ве-
чера но частнымъ урокамъ. Это—водовозная кляча, у которой
только одна цѣль,—выработать побольше денегъ для какой-то
семьи, которой она совсѣмъ не знаетъ и даже никогда не ви-
дитъ. Квартирка тѣсная, кухонный чадъ,—ребята орутъ, въ
гостиной на смятомъ коврѣ—лошадки и обрывки бумаги, жена
въ отрепанной блузѣ. Вѣдь смыслъ тутъ только одинъ,—дать
и возрастить государству нѣсколько новыхъ членовъ, больше
я никакого смысла не вижу. Ты пойми, какая это чепуха!
Человѣкъ ищетъ счастья, уюта, женится, вдругъ—трахъ! Ре-
зультатъ: запрягайся въ тяжелую бочку, надрывайся, забудь
жизнь, и все лишь съ одною цѣлью,—чтобъ увеличить на нѣ-
сколько человѣкъ народонаселеніе россійской имперіи!..
Смпрницкій густою струею выпустилъ изо рта дымъ и при-
тушилъ на пепельницѣ папиросу.
— А между тѣмъ ужасно хочется этого счастья, ужасно!—
задумчиво сказалъ онъ.—Для меня все въ жизни концентри-
руется въ этихъ мечтахъ Мнѣ представляется чѣмъ-то та-
кимъ значительнымъ и таинственнымъ это тѣсное единеніе
твое съ женщиной. Ты, братъ, прости ужъ, не смѣйся; мнѣ
тридцать пять лѣтъ, а въ душѣ у меня отношеніе къ женщинѣ,
какъ у шестнадцати лѣтняго мальчика. Каждое молодое жен-
ское лицо, каждый женскій голосъ вызываетъ во мнѣ поло-
жительно волненіе: передъ тобою что-то такое необычное, такое
милое, поэтическое, и въ то же время чуждое. Шорохъ длинныхъ
юбокъ, округлость груди, овалъ щекъ, этотъ голосъ, высокій
и нѣжный... Какъ все далеко и не похоже на насъ! Эта мед-
ленность движеній, мягкіе контуры тѣла, узкая рука съ длин-
ными пальцами... Ты любишь балетъ?—неожиданно спро-
силъ онъ.
— 312 —
— Балетъ?—переспросилъ Вязовъ, сдерживая улыбку.
— Ну да, ты, конечно, скажешь: зрѣлище для мышиныхъ
жеребчиковъ. Нѣтъ, братъ, ей-Богу, это напрасно! Это—чрез-
вычайно чистое наслажденіе, и «вольтерьянцы напрасно про-
повѣдуютъ». Въ балетѣ какъ-то удивительно проявляется самое
существо женщины,—ея грація, что-то гибкое и мягко ла-
скающее, наивно-кокетливое, чистое... Ну, да Богъ съ нимъ,
съ балетомъ!.. А вотъ еще потомъ это взять,—самую тайну
зарожденія новаго существа; этотъ ребенокъ, который есть
самъ по себѣ, и въ то же время но чтб иное, какъ частица
тѣла моего и ея... Ты пойми, сколько во всемъ этомъ поэзіи
и прелести, и какъ эта поэзія сразу должна протухнуть въ
тѣсной квартиренкѣ, пропитанной запахомъ керосина и под-
горѣлаго масла... Я, братъ, страшный трусъ! Меня ужасаетъ
это,—ужасаетъ, что придется вестп счетъ каждой копейкѣ,
что нужно будетъ стараться занять въ конкѣ мѣсто въ четыре ко-
пейки, что какая-нибудь случайность, потеря заработка,—и
наступитъ нищета. Не чистая и легкая холостая нищета, а
нищета семейная, похожая на вонючую помойную яму... И вотъ,
когда встрѣтишься съ хорошею дѣвушкою и въ сердцѣ на-
чинаетъ что-то загораться,—вдругъ всс это встаетъ передо
мною, и я бѣгу,—бѣгу, братъ, бѣгу позорно, какъ цыпленокъ отъ
ястреба... «А впрочемъ, выпьемъ!»—какъ говоритъ мой дядюшка.
Смирницкій чокнулся и поднесъ стаканъ къ губамъ.
— Да даже не одно это. Вѣдь въ сущности, вообще этотъ
семейный уютъ н любовь—только фантазія. Почему даже па
улицѣ сразу можно узнать, что идутъ мужъ и жена? Лица
скучныя, смотрятъ другъ отъ друга въ стороны... Ну, все
равно!—вдругъ рѣшительно произнесъ Смирницкій, и по его
губамъ пробѣжала юмористическая улыбка. Опъ оживился.—
Разскажу я тебѣ анекдотъ, который случился со мною въ про-
шломъ году. Курьезная штука... Познакомился я въ Москвѣ съ
семьею одного помѣщика, Брянцева. Славные старички, у нихъ
сыпъ-студентъ и... и дочь, Вѣра... Замѣчай: завязка! «Дѣй-
ствіе начинаетъ опредѣляться!..» Нужно тебѣ сказать, что я
вообще въ обществѣ желанный гость; шучу, смѣюсь, дурачусь;
при моемъ появленіи общество сразу, какъ говорится, «ожи-
вляется». У Брянцевыхъ меня полюбили. Весною уѣзжаютъ,
пригласили провѣдать ихъ въ деревнѣ... Вотъ въ началѣ іюня
собрался я къ нимъ въ Орловскую губернію, пріѣхалъ. Гоститъ у
нихъ и старшій ихъ сынъ, археологъ, профессоръ одного провин-
ціальнаго университета. Педантъ сверхъестественный, гово-
ритъ, какъ лекцію читаетъ, разговорнаго языка совсѣмъ нѣтъ,
а только научно-литературный. Сумѣлъ внушить и брату-сту-
— 313 —
денту и Вѣрѣ, что археологія «есть вещь, а прочее все—
гиль». И вотъ въ домѣ царитъ эта археологія: всѣ читаютъ
его печатные доклады о раскопкахъ, «Отчеты Археологической
Комиссіи», ѣздятъ съ нимъ на раскопки кургановъ. Скучища
отчаянная, всѣ зѣваютъ, но полны почтеніемъ къ наукѣ. На-
чалъ я понемножку разрушать это почтеніе. Спрашиваетъ меня
старушка Брянцева: «вы съ чѣмъ любите утку, съ капустою
или съ яблоками?» Я многозначительно мигну бровями, устремлю
взглядъ въ пространство и отвѣчаю:
«— Видите ли, на этотъ счетъ въ наукѣ существуетъ два
мнѣнія: старая школа, нѣмецкая, признаетъ утку съ капустою,
новая, французская,—съ яблоками, гряресііѵе со сливами.
Взвѣсивъ всѣ аргументы рго и сопіга, необходимо признать,
что нѣмецкая школа безусловно основательнѣе. Если употре-
блять антоновскія яблоки, то за этимъ можно еще признать
хоть какой-нибудь гаіяоп (Гёіге, но утка со сладкими ябло-
ками или со сливами-—это нѣчто ужъ совершенно ненаучное.
Это—сопігайісНо іп афесіо!
«Профессоръ снисходительно улыбается, а молодежь кусаетъ
губы, потому что говорю я совершенно тономъ ихъ брата.
«Вотъ разъ собрался профессоръ на раскопку кургана, всѣ
въ домѣ только объ этомъ и говорятъ. Мы съ Вѣрою и сту-
дентомъ Колей гуляемъ по саду. Я имъ разсказалъ «Въ обще-
ствѣ поощренія скуки» Пальеропа, какъ подающій надежды
юноша-археологъ полюбилъ дѣвушку, спѣшитъ къ ней на сви-
даніе; мать останавливаетъ его: «куда ты, вѣдь сегодня твой
докладъ о курганахъ!» А опъ: «какіе тамъ курганы!»—и убѣ-
гаетъ... Сознались оба, что, дѣйствительно, эти курганы скуч-
новаты. Рѣшили мы вмѣсто раскопокъ устроить пикникъ. На
слѣдующій день профессоръ уѣхалъ на раскопки одинъ, а мы
закатились въ лѣсъ. Захватили съ собою и стариковъ, чудесно
провели время: пѣли, дурачились, собирали ландыши,—въ родѣ
какъ бы освобожденіе праздновали отъ вавилонскаго плѣненія.
Вечеромъ собрались домой. Я ѣхалъ въ шарабанѣ съ Вѣрою.
Тутъ мы уже не смѣялись, стали говорить по душѣ. Солнце
садилось, изъ-подъ дубовыхъ кустовъ смотрѣли незабудки.
Подъ соломенной шляпой съ бѣлою лентою Вѣра щурилась
отъ солнца, на щекахъ золотился нѣжный пушокъ, и во всей
ея фигурѣ было что-то такое милое, дѣтски-покорное, при-
слушивающееся. Съ такимъ лицомъ она раныпе слушала лекціи
брата-профессора. А изъ лѣса, другъ ты мой, тянетъ арома-
тами, соловьи щелкаютъ.
И въ воздухѣ за пѣснью соловьиной
Разносятся тревога и любовь...
— 314 —
«И что-то тутъ случилось невидимое. Что-то незамѣтное,
скрытое вдругъ распахнулось... Когда мы въ сумеркахъ прі-
ѣхали домой, я ей протянулъ руку, чтобъ помочь слѣзть съ
шарабана, она взглянула на меня... И стала она мнѣ близкой-
близкой, и по душѣ пронеслась весна...
«Сѣли мы за вечерній чай. Профессоръ уже пріѣхалъ съ
раскопокъ, сидитъ — молчаливый, сердитый — и ѣстъ. Съѣлъ
яйца въ смятку, котлету, простокваши, выпилъ стаканъ чаю.
Наконецъ за вторымъ спрашиваетъ:
«— Ну, какъ вашъ пикникъ? Удался? Гдѣ были?
«Все ему разсказали. Я спрашиваю:
«— А какъ ваши раскопки?
«— Очень удачно! Сняли съ кургана пластъ въ полъ-
аршина, . нашли пепелъ.
«— Пе-пелъ?
«— Да.
«Я помолчалъ, — кусаю губы, чтобъ не расхохотаться. Не-
винно поднялъ брови:
«— А въ пеплѣ чтб?
«— Въ пеплѣ... ничего.
«Нахмурился и отвернулся. Моя взбунтованная молодежь
душитъ смѣхъ.
«— Смѣрили глубину слоя пепла, пространство, имъ зани-
маемое, — заговорилъ профессоръ, но обращается ужъ не ко
мнѣ, а къ брату-студенту. — Это значитъ, что былъ костеръ.
Завтра пойдемъ дальше, вѣроятно, найдемъ костякъ... Ты,
Коля, поѣдешь завтра?
«Студентъ мнется.
«— Да вѣдь я ужъ видѣлъ раскопки.
«— Костяка ты еще не видѣлъ.
«— Я же его увижу, когда ты достанешь.
«— Интересно увидѣть іп віін.
«Я наклонился къ Вѣрѣ, шепчу ей па ухо: «какіе тамъ
курганы!..»
«Просидѣли мы зачаемъ долго. Я чувствовалъ себя удивительно,
словно волна какая-то взмыла во мнѣ,—такъ и сыпалъ анекдо-
тами, остротами. Смѣхъ стоялъ непрерывный. Даже профессоръ
наконецъ началъ улыбаться... Послѣ чаю я упросилъ Вѣру пѣть.
Перешли въ гостиную. Она сѣла за рояль, перебираетъ ноты.
«— Чтб вамъ спѣть?
«Мы были въ гостиной одни. Я говорю вполголоса:
«— Что-нибудь, мнѣ все равно! Въ вашемъ голосѣ «Чи-
жикъ» для меня будетъ звучать Годаромъ. Вы чувствуете, что
я не комплиментъ .говорю?
— 315 —
«Вѣра слабо покраснѣла, улыбнулась и раскрыла йоты.
Свѣчи ярко освѣщали ее. Она заиграла; лицо съ поднятыми
бровями стало робкимъ и внимательнымъ; подъ прическою, на
тонкомъ затылкѣ, вились нѣжные, золотистые завитки...
Знаешь ты романсъ Тости «Ыіноп»?.. Н-ну, бра-атъ!.. За-
пѣла она:
Кіпоп, Ыіпоп, циѳ Гаіз Іи (1е Іа ѵіе?
Ь’Ьеиге з’епіиіі, 1е риг зиссёсіе- аи ]оиг... * **)) ।
«Своимъ дѣтски-робкимъ, прислушивающимся взглядомъ опа
смотрѣла въ ноты, и палевый шелкъ отливался на покатыхъ
плечахъ.
Сотшѳпі ѵіз іи, Іоі диі п’аз раз й’атоиг? ♦*)
«А изъ сада въ раскрытыя окна несло запахомъ сирени,
душистаго тополя... Ахъ, разбойница! Вѣдь выбрала же пѣсню!
Чтб она, знала, что ли, чтб у меня въ душѣ дѣлается? Такъ
своимъ голосомъ у меня въ душѣ и шарила!.. Слушаю я ее
и не понимаю, изумляюсь,—какъ, какъ, дѣйствительно, можно
жить безъ любви? Вѣдь это безумнѣйшая нелѣпость—не отдать
за нее всего на свѣтѣ!.. Закончила она, аккомпанируя сла-
быми, чуть слышными аккордами:
Кіпоп, Хіпоп, дие Гаіз іи де Іа ѵіе?
Сотшеиі ѵіз іи, іоі диі п’аз раз д’атоиг?..
«Кончила и съ тихимъ удивленіемъ продолжала смотрѣть въ
ноты. А я почувствовалъ, что мнѣ теперь крышка!..
«Она много еще пѣла, больше цыганскіе романсы, и все это
было удивительно...
Ахъ, улетѣли волшебные дни,
Не возвратить намъ умчавшихся лѣтъ!
Впрочемъ... Быть-можетъ, вернутся они..
Хочешь ли ты? Хочешь иль нѣтъ?
«Знаешь,—чистые, дѣвическіе глаза, дѣвическія плечи, все
дѣвственное, а въ голосѣ—эта обжигающая цыганская страсть.
Чрезвычайно странное и оригинальное впечатлѣніе произво-
дитъ... И покоряющее.
«Потомъ мы еще долго болтали около рояля, наконецъ разо-
шлись. Вошелъ я къ себѣ въ комнату. Окна раскрыты, за тополями
свѣтитъ мѣсяцъ, цвѣтущія вишни кажутся окутанными сере-
бристымъ туманомъ, въ комнатѣ сумракъ и запахъ росистой
ночи. И вспомнилось мнѣ:
Кпюп, Кіпоп, цис Гаіз іи сіе Іа ѵіе?
Сопітепі ѵіз іи, іоі диі п’аз раз сГатоиг?
*) «Нинонъ, Нинонъ, что дѣлаешь ты съ своею жизнью? Часы бѣгутъ
день уходитъ за днемъ...»
**) «Какъ можешь ты жить,—ты. не знающая любви?»
— 316 —
«И меня вдругъ такая радость охватила, такое блажен-
ство—бѣшеное, безумное. Я поднялъ руки къ небу, этакъ въ
позѣ Савонаролы, благословляющаго народъ, и захотѣлось
мнѣ завопить такъ, чтобъ прокатилось по всему большому,
тихому саду...»
Смирнпцкій дрожащею рукою взялъ стаканчикъ, отхлебнулъ
и взволнованно поставилъ па столъ.
— Ну, а дальше... Понимай, братъ, какъ хочешь... Вдругъ
я испугался этого блаженства... Ты не поймешь, это трудно
объяснить. Не какихъ-нибудь будущихъ такъ обязательствъ
я испугался, нѣтъ! Я просто струсилъ передъ охватившею
меня безумною радостью жизни. Чтб она несетъ с^> собою?
Какъ возможно для человѣка такое блаженство? Я не могу
тебѣ объяснить... Ну, какъ море,—тихое, ясное, ты ѣдешь на
лодкѣ, и вдругъ издалека, отъ горизонта, ты видишь, мчится
на тебя огромный, темный валъ. И я... я поспѣшно началъ
укладываться. Ужъ свѣтало, всходило солнце. Я съ чемода-
номъ ушелъ на деревню, нанялъ лошадей и уѣхалъ...
Онъ помолчалъ.
— II се бысть мое послѣднее бѣгство. Это случилось въ
прошломъ году. /V нынѣшнею весною Вѣра вышла замужъ. II
вотъ, когда я это узналъ, я понялъ, что лучшей жены себѣ я
не могъ и желать, что я — дуракъ, дуракъ!..
Голосъ его оборвался, тусклые глаза смотрѣли съ жалкимъ
отчаяніемъ. Потомъ по губамъ сго промелькнула обычная юмо-
ристическая улыбка.
— И вотъ я, неизвѣстно для чего, въ костюмѣ предводи-
теля филиппинскихъ инсургентовъ, мчусь теперь... въ Персію!
Нѣтъ, ты подумай: ну чтб мнѣ тамъ нужно? На кой мнѣ
чортъ эта Персія?.. Ты только пойми всю эту чепуху!
Смирнпцкій засмѣялся, и около глазъ его что-то судорожно
дергалось. Вязовъ изумленно оглядывалъ его.
— Да-а, братъ, чепухи непочатый уголъ!—согласился онъ.
Смирнпцкій лихорадочно курилъ. Лицо его непрерывно оку-
тывалось дымомъ; огонекъ папиросы вспыхивалъ въ сумракѣ,
двигался зигзагами отъ рта къ пепельницѣ и отъ пепельницы
ко рту; вдругъ, словно наскучивъ этою безтолочью, взвивался
на воздухъ и летѣлъ черезъ перила за бортъ, а передъ ртомъ
Смирницкаго загорался новый огонекъ.
— Любишь ты Чехова? — вдругъ спросилъ Смирнпцкій.
— Чехова?.. Д-да... Это художникъ большой.
— «Д-да»... Эхъ, ты! — Смирнпцкій съ упрекомъ качнулъ
головою.—Какая, братъ, силища! Вѣдь это положительно геній
въ изображеніи жизненой чепухи!.. Помнишь ты его разсказъ
— 317 —
«Страхъ»? «Вы понимаете что-нибудь въ этой жизни? Въ та-
комъ случаѣ поздравляю васъ... Я ничего въ пей не пони-
маю!..» Ну, и я тоже... Я тоже ничего по понимаю!
Онъ втянулъ голову въ плечи и развелъ руками. Вязовъ
съ усмѣшкою сказалъ:
— Во всякомъ случаѣ, боишься ты ея изрядно!
,— Воюсь!.. Боюсь, боюсь!—Смирнпцкій растеряннымъ взгля-
домъ забѣгалъ по периламъ палубы и по рѣкѣ. — И какъ же,
братъ, не бояться? Вѣдь все кругомъ до безумія страшно! Не
знаешь, чтб тебя ждетъ завтра, кругомъ—столько зловѣщихъ
возможностей. Утромъ, когда только-что проснешься, мысль о
нихъ наполняетъ меня такимъ мутнымъ, безпросвѣтнымъ ужа-
сомъ, что лучше бы ужъ прямо умереть; вдругъ заболѣешь и
станешь неспособнымъ къ труду, вдругъ какая-нибудь случай-
ная встрѣча, недоразумѣніе,—и улетишь на край свѣта... Въ
прошломъ году, у этихъ самыхъ Брянцевыхъ, шелъ я разъ
по саду. Садъ глухой, заросшій. Па самомъ краю запущенной
дорожки, у ствола березы, вижу,—на землѣ гнѣздо, а въ немъ си-
дитъ птичка,—кажется, жаворонокъ. Она была совсѣмъ подъ
цвѣтъ бурѣвшимъ въ травѣ прошлогоднимъ листьямъ, я бы и
не замѣтилъ, если бы не ея глаза,—черные, блестящіе, какъ
бисеръ. Я остановился за шагъ,—птичка не снималась. Она
сидѣла на яйцахъ. Замерла отъ ужаса, растопырила крылья
и неподвижно глядитъ... Тою же ночью мнѣ не спалось, я вы-
шелъ бродить по саду и забрелъ на эту дорожку. Мѣсяцъ
свѣтилъ сквозь дымчатыя облака, было тихо, а по землѣ шелъ
повсюду непрерывный шорохъ. Въ травѣ, подъ кустами, въ
упавшихъ съ деревьевъ сучкахъ, — вездѣ что-то тихо двига-
лось, ползало, шуршало. Чувствовалось что-то таящееся и пре-
дательское. И я вспомнилъ о моей птицѣ: эта пичуга сидитъ
тутъ на землѣ,—безсильная, беззащитная,—а кругомъ шны-
ряетъ столько сильныхъ, хищныхъ существъ... И такъ мнѣ
стало страшно жизни: вотъ она! Вѣдь это совершенно вѣрное
ея воплощеніе. Какъ же тутъ возможно не сойти съ ума отъ
ужаса?!
Вязовъ, прикусивъ улыбающіяся губы, смотрѣлъ на смут-
ный силуэтъ Смирницкаго. Онъ вспоминалъ пережитыя имъ
въ жизни передряги и думалъ о томъ, насколько онѣ все-таки
легче въ жизни, чѣмъ въ ожиданіи.
Смирнпцкій продолжалъ курить. Его сѣрое въ сумеркахъ
лицо непрерывно окутывалось дымомъ. Дрожащій огонекъ па-
пиросы бѣгалъ отъ рта къ пепельницѣ и, взвившись, летѣлъ
черезъ перила за бортъ. И Вязову начинало казаться, что пе-
редъ нимъ не Смирнпцкій сидитъ, а какое-то призрачное, сѣ-
— 318 —
роѳ и •безформенное существо корчится на стулѣ въ схват-
кахъ стихійнаго ужаса. Вотъ сейчасъ это существо вскочить,
съежится, взовьется на воздухъ и, стрѣлою перелетѣвъ рѣку,
юркнетъ гдѣ-нибудь на берегу въ норку...
Вязовъ медленно заговорилъ:
— Знаешь, чтб я тебѣ посовѣтую? Ты человѣкъ одинокій,
жалованье получаешь солидное. Отчего бы тебѣ не прика-
пливать себѣ на черный день? Все-таки спокойнѣе бы себя
чувствовалъ.
Смирницкій расхохотался.
— Ч-чортъ знаетъ, чтб такое! Ну, братъ... Да, впрочемъ,
ты шутишь... А если серьезно говорить,—чѣмъ же я въ та-
комъ случаѣ спасаться буду? Какъ наступитъ весна, кончатся
экзамены, я встряхиваюсь и мчусь вдаль... Ты только спроси,
гдѣ я не былъ. Съ Россіей, Европой, Америкой и Египтомъ
покончилъ, теперь принимаюсь за Азію... Это для меня един-
ственное спасеніе: ѣхать, ѣхать непрерывно, купаться, въ про-
сторѣ и въ новыхъ впечатлѣніяхъ... Нужно, чтобъ въ жизни
было хоть что-нибудь, чтб заполняло бы ее. Суррогатомъ та-
кого заполненія мнѣ и служитъ эта скачка по всему міру. А
въ остальномъ, чтб такое моя жизнь? Пиѳагорова теорема, за-
конъ Маріотта, «объемъ параллелепипеда равняется произведе-
нію его основанія на высоту».. И такъ изо дня въ день,
изъ года въ годъ. II главное — жизнь по звонку... О, этотъ
звонокъ!
Смирницкій тоскливо поморщился. Становилось нестерпимо-
скучно.
— Чувствуется, что что-то въ жизни пропущено, — вяло
проговорилъ онъ.—Пустота въ душѣ какая-то. Время съ каж-
дымъ годомъ идетъ все быстрѣе. Отношеніе къ людямъ, — въ
каждомъ видишь подлеца, Раньше былъ этотъ... идеализмъ,
или, точнѣе... фантазія, что ли? А.теперь осталась одна сля-
коть. Часто вечеромъ, зимою, начнешь ходить по комнатѣ,—
часъ ходишь, другой, третій... Ни о чемъ не думаешь! Спо-
хватишься': о чемъ я думалъ? Такъ, проходилъ все время, какъ
маятникъ!.. Вѣдь это признакъ душевной старости?
Онъ вопросительно и съ безпокойствомъ взглянулъ на Вя-
зова. Вязовъ молчалъ.	2
— И ко всему прочему идетъ, братъ, на меня еще новая
бѣда!.. Директоръ относится ко мнѣ хорошо, какимъ-то обра-
зомъ засчиталъ мнѣ четыре года, перескочилъ я черезъ чинъ
и вскорѣ получу... статскаго совѣтника! Понимаешь ты это?
Стат-ска-го со-вѣт-ни-ка!—въ юмористическомъ ужасѣ повто-
рилъ Смирницкій.—Вѣдь это... это... это чо-ортъ знаетъ чтб
- 319 —
такое! Какая дѣвушка можетъ полюбить статскаго совѣтника,
скажи, пожалуйста!
Вязовъ съ любопытствомъ приглядывался къ Смирнпцкому:
да, повидимому, онъ все-таки еще собирался быть счастли-
вымъ, и не считалъ всего упущеннымъ, и ждалъ, что впереди
у него еще можетъ быть жизнь!..
Оба молчали. Между ними висѣла тупая, мутная скука. Вы-
сказавшійся Смирницкій чувствовалъ въ душѣ пустоту и глу-
хую непріязнь къ Вязову. Онъ всталъ.
— Ну, братъ, спать пора!.. Прости, что тоску такую на-
гналъ.
Онъ крѣпко пожалъ руку Вязова и пошелъ къ себѣ въ пер-
вый классъ.
Вязовъ остался на палубѣ. Онъ раза два прошелся изъ
конца въ конецъ, остановился на носу. Совсѣмъ стемнѣло,
западъ погасъ. Кругомъ, въ теплой мглѣ, тянулась необъят-
ная гладь Волги, только слѣва на горизонтѣ смутно чернѣла
полоска берега. Тумана не было, съ лугового берега тянуло
запахомъ сѣна. Надъ черною, кривою осокорью поднимался
багровый мѣсяцъ.
Въ этой теплой мглѣ, напоенной лѣтними запахами, но
этой необъятной глади, громадный пароходъ вольно и без-
шумно мчался впередъ. Вязовъ стоялъ, дышалъ полною грудью,
и ему представлялось: тамъ, на берегахъ, внизъ головою за-
бились въ темныя норки сѣрыя, жалкія существа и трепе-
щутъ,—трепещутъ, боясь всего, даже радости жизни. А паро-
ходъ такъ смѣло и свободно несется среди простора въ не-
проглядную темноту. У Вязова поднимался изъ глубины груди
смѣхъ, и онъ испытывалъ гордое, эгоистическое удовлетворе-
ніе отъ мысли, какъ чуждъ самъ онъ тѣмъ съежившимся
существамъ: онъ и окружающій просторъ были одно, опъ
быль въ просторѣ и просторъ въ немъ. Все сливалось въ
одну здоровую, грубую и общую жизнь.. II главное, это дѣла-
лось такъ легко, само собою, безъ всякаго усилія, — п въ
этомъ была особенная радость.
1902.
Оглавленіе
II тома.
Разсказы.
•	СТР.
у Въ степи..............................................  3
у Ванька. Разсказъ пріятеля............................. 13
ѵ Къ спѣху.............................................. 21
ѵ За права.............................................. 25
Въ сухомъ туманѣ...................................... 32
— Исправилась........................................... 42
ѵ объ одномъ домѣ. .	.	•................................ 51
Лизаръ...................•............................ 65
- Два конца. Повѣсть.
I.	Конецъ	Андрея Ивановича...................... 72
II.	Конецъ Александры Михайловны (Честнымъ путемъ). . . 150
ѵ	На поворотѣ..................................200
у	Встрѣча..............................................307



= Контора „Нивы" считаетъ долгомъ обратить вниманіе гг. подписчиковъ на то, что
на изготовленныхъ нашею переплетною крышкахъ къ соч. Н. Г. Помяловскаго, А. И. Куп-
рина. А. А. Фета и Оск. Уайльда вытиснены: надпись ,,Заявленъ Отдѣлу Промышленности14
и утвержденная марка Товарищества, и что нашего изготовленія являются только переплеты съ
указанной надписью и маркой и только того рисунка, который изображенъ на помѣщенныхъ здѣсь
снимкахъ. Съ своей стороны, Контора будетъ преслѣдовать законнымъ порядкомъ всякую поддѣлку
Кнм 	   ИЖ «А- П1?ІТЛО>КЕ1МІК
РЫШКИ Нивы" 1912 г..
изготовленныя изъ лучшаго англійскаго коленкора,
съ красивыми тисненіями золотомъ и красками по
рисунк. художника Я. И. Бельзена и др.
И. Г. ІОИЛОВСІИГО
Цѣна: 25 к., съ перес. 40 к.
А. И. КУПРИНА
(по одной крышкѣ на каждыя 5—6 книгъ).
Цѣна: 4 крышк. I р., съ перес. I р 25 к.
2 нрышни на пол-	_
ное собраніе стихо* А. А. ФЕТА
твореніи (въ 6 кн). **	* 1 2
(по одной крышкѣ на каждыя 3 книги).
Цѣна: 2 крышк. 50 к., съ перес. 75 к.
2 нрышни на полн. Лрц ѴДЙЛк/ІД
собр. сочиненій (въ 8 кн). ѵЬл. УАПЛОДА
(по одной крышкѣ на каждыя 4 книги).
Цѣна: 2 крышк. 50 к., съ перес. 75 к. Крышки имѣются
на соч. Помяловскаго: зеленаго, синяго и орѣхов.
цвѣта; на соч. Куприна: зеленаго, краснаго и сѣраго
цвѣта: на соч. Фета: краснаго, кремъ, коричн. и св.-си-
няго цвѣта: на соч. Уайльда: бордо, коричн. и зеленаго цвѣта. При выпискѣ крышекъ просимъ
обозначать 2—3 желательныхъ цвѣта на случай замѣны распроданнаго цвѣта другимъ.
чФ
1	НА
КРЫШКИ ПА 113 КНИГЪ
журналъ „НИВА“ 1912 г. „Литературныхъ Приложеній" за 1912г.
Цѣна этой крышкѣ на полн. томъ жури, за (по 1 крышкѣ на 4 книги). Цѣна 3 крышкамъ
весь годъ—75 съ перес. въ Европ. Россіи 1р.	75 в., съ перес. 1 р.
Выписывающіе одноііременно крышки на соч. Помяловскаго, Куприна. Фета и Уайльда,
на „Ниву“ и „Литер. Прилож." платятъ за совмѣстную перес. въ Европ. Россіи лишь 1 р.
КРЫШКИ НА „НИВУ" И ПРИЛОЖЕНІЯ прошлыхъ лѣтъ:
Соч. ГАРШИНА. Ц. 1 крышкѣ на полн. собр. соч.
25 і... съ перес. 40 к. Соч. МЕЯ, ГОРБУНОВА,
и. 2 крышк. на соч. каждаго автора 50 к., съ перес.
75 к. Соч. ГАУПТМАНА, ЖУКОВСКАГО. Ц. 3 крышк.
на соч. каждаго автора 75 к., съ перес. 1 р.
Соч. гр. А. ТОЛСТОГО, ГЕНР. ИБСЕНА. Ц. 4 крышк.
на полн собр. соч. кажд. автора і р., съ перес.
і р. 25 к. Соч. ГАМСУНА. Ц. 5 крышк. на полн. собр.
соч. 1 р. 25 к., съ перес. 1 р. 50 к. Соч. УСПЕН-
СКАГО, ГЕЙНЕ, ГОГОЛЯ, ГРИГОРОВИЧА, БОБОРЫ-
КИНА. Цѣна 6 крышкамъ на полн. собр. сочикен.
каждаго изъ означенныхъ 5 авторовъ 1 р. 50 к.,
съ перес. 2 руб. Соч. МЕЛЬНИКОВА-ПЕЧЕРСКАГО,
ДАНИЛЕВСКАГО, ГОНЧАРОВА, ТУРГЕНЕВА. Цѣна
7 крышк. для полн. собр. соч. каждаго изъ
означенныхъ 4-хъ авторовъ 1 р. 75 к., съ пе-
рес. 2 р. 25 к. Соч. ПИСЕМСКАГО. Цѣна 8 крыш-
камъ на полн. собр. сочиненій 2 руб., съ
перес. 2 р. 50 к. Соч. САЛТЫКОВА-ЩЕДРИНА, СТА-
НЮКОВИЧА, ЛЫКОВА, ДОСТОЕВСКАГО. Цѣна 12
крышк. на полн. собр. соч. каждаго изъ этихъ
4-хъ авторовъ 3 руб., съ перес. 3 р. 50 к. Соч.
ШЕЛЛЕРА-МИХАЙЛОВА. Цѣна 16 крышкамъ на
полн. собр. соч. 4 руб., сь перес. 4 р. 75 к.
Соч. АНТ. П. ЧЕХОВА. Ц 9 кр. на полн. собр.
соч.—2 р. 25 к., съ перес. 2 р 75 к. (Ц. 6 крыші
2 р. Ц. 3 кр. на дополн. 12 кн. (
Цѣна 1 крышки на полный томъ жури. „Нина" за каждый изъ прошлыхъ годовъ —
75 к., съ перес. въ Европ. Россіи—1 руб. Цѣна одному комплекту крышекъ на 12 книгъ
Ежем Литер. Приложеній за каждый изъ прошлыхъ годовъ—75 коп., съ перес.—1 руб.
Требованія адресовать въ Контору журнала „НИВА“, СПБ., ул. Гоголя, 22,
МП
мыло „Конекъ" ~
изъ* молока лиліи
фабр.Бергманнъ иКо.,І’адебейль-Дрезденъ
такъ какъ оно придаетъ лицу розовый,
юный видъ, бархатную кожу ослѣпи-
тельной бѣлизны.
Кусокъ 50 коп. — Можно получать вездѣ,
Требуйте только красную упаковку.
Главный складъ для Россійской Имперіи;
Контора хпмпческ. препаратовъ,
С.-Петербургъ, Малая Коиюшснноя № 10.
Изданія Т-ва А. Ф. МАРКСЪ, СПБ., ул. Гоголя, 22. Т
3 В ЬЗ Д Н Ы Й	А Т ЛАСЪ Г
для всеобщаго ознакомленія съ небомъ н систематическихъ наблюденій.
13 картъ, 2 таблицы и 15 сѣтокъ. Съ объяснительнымъ текстомъ и 5-ю рисунками-
изображеніями созвѣздій.	7*
К, 7Т, ПОКРОВСКАГО, астронома-наблюдателя Императ. Юрьев- |
Си	іі 		скаго Университета.
2 ое изданіе.
Цѣль „Атласа" — служить пособіемъ, съ одной стороны, для общаго и болѣе
подробнаго изученія неба, а съ другой —для организаціи систематическихъ наблюденій
астрономическихъ явленій,—наблюденій, доступныхъ каждому любителю. Къ картамъ
приложены отдѣльно сѣтки, настолько частыя, что на нихъ возможно дѣлать отчеты
до долей градуса. Въ „Атласъ" включены спеціальныя карты для наблюденій Пер-
есиль и нѣкоторыхъ перемѣнныхъ звѣздъ, а также сѣтки для вычисленія радіантовъ
падающихъ звѣздъ.
Изящное изданіе, на превосходной бумагѣ.
ЦѢНА атласа въ прочной папкѣ 3 р. 30 к., съ перес. 4 руб.
ПУТЕВОДИТЕЛЬ ПО НЕБУ !•
ПРАКТИЧЕСКОЕ РУКОВОДСТВО
къ астрономическимъ наблюденіямъ невооруженнымъ глазомъ и малой трубой.	'*
Соч. К. Д. ПОКРОВСКАГО, астронома-наблюдателя Юрьевск. Универс.
Новое, 3-е изданіе. Съ 5 картами звѣзднаго неба, картой луны, хромолито- **
графіями (карта Марса и полное лунное затменіе) и но рисунками.
„Для общаго знакомства съ безчисленными чудесами неба,—какъ говоритъ ав-	і|і
торъ въ предисловіи, — нѣтъ нужды въ огромныхъ, могущественныхъ телескопахъ.	Ш
Небольшой, сравнительно, обыкновенной любительской трубы совершенно доста-
точно, чтобы получить высокое эстетическое наслажденіе*... „Можно съ пользой по-
работать и для науки. Астрономія не оазъ пользовалась услугами любителей*... Въ Ц.,
приложеніи къ книгѣ помѣщены 7 т; блицъ и два алфавитныхъ указателя: русскій
и латинскій.
Учен. Ком. М. Н. П. первое изда ііе рекомендовано для библіотекъ основныхъ и |
ученич., старшаго возраста, всѣхъ срецн. учебн. завед., а также для подарковъ уче-
никамъ. — За второе изданіе автору присуждены: ПРЕМІЯ ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА	'И
НИКОЛАЯ АЛЕКСАНДРОВИЧА отъ Русскаго Астрономическаго Общества н малая	'Ъ
ПРЕМІЯ ИМПЕРАТОРА ПЕТРА ВЕЛИКАГО.
Книга издана очень изящно, на іревосх. бумагѣ въ 8 д. л., 314 страницъ.
і ЦѢНА 2 р., съ перес. 2 р. 50 к.; въ коленкор. перспл. 2 р. 75 к., съ перес. 3 в. 25 к. ж
мжаіуу^'оааівййівж	ж *
Э<“ При каждомъ Мі „НИВЫ*4 подписчики КО мымг-м
получатъ по одной книгѣ, всего въ годъ —--
ПРОДОЛЖАЕТСЯ ПОДПИСКА _ — — —
ПА 1913 годъ I I I Л П А
 
еженедѣльный иллюстриро-	НѵК	Я
ПгіОМ
со многими приложеніями
Гг. подписчики „НИВЫ“ получатъ въ теченіе одного 1913 года?
№№ ежонѳдѣльн. художеств.-литер. журн. „НИВА : романы, новѣсти и разсказы,
критич. и популярно-научн. очерки, біографіи, обзоры дѣятельности Госуд. Думы и политич.
обозрѣнія; рис. въ краск., снимки съ картинъ, рисунки, фотоэтюды и иллюстраціи соврем. •
событій. Рядъ очерковъ и рисунковъ будетъ посвященъ 300-лѣтію Дома Романовыхъ.
Т-Г Т Т ТЯ Т4 Т/Г отпечатанныя убористымъ четкимъ шрифтомъ, въ со-
а	1Т х± 1 гі । ставъ которыхъ войдетъ:
о КНИГЪ ЕЖЕМЫЛЧНАГО журнала ..ЛНТЕРДПРНЫЯ н ПОПУЛЯРНО-НАУЧНЫЯ ПРИЛОЖЕНІЯ":
I романы, повѣсти, разсказы, популярно-научн. и критич. статьи современныхъ авторовъ
•А. гш съ иллюстраціями и отдѣлы библіографіи, смѣси, шахматъ и шашекъ, задачъ и игръ.
40 книгъ „СБОРНИКА НИВЫ" 40 книгъ,
содержащихъ ЧЕТЫРЕ ПОЛНЫХЪ СОБРАНІЯ СОЧИНЕНІЙ
(стдящія въ отдѣльн. продажѣ свыше 35 оуб. безъ пересылки),
которыя подписчики получатъ полностью въ теченіе одного 1913 года:
СОЧИНЕНІЙ	О. И. ТЮТЧЕВА.
СОЧИНЕНІЙ	Леонида АНДРЕЕВА.
(будетъ дополнено новыми произведеніями, не вошедшими въ томы собранія его сочиненій).
СОЧИНЕНІЙ	В. ВЕРЕСАЕВА.
СОЧИНЕНІЙ	МОЛЬЕРА. І
„НОВѢЙШИХЪ МОДЪ".
 >9 До 200 столбцовъ текста и 300 мод-
I	ныхъ гравюръ. Съ почтовымъ ящи-
-ж	комъ.
X „ОТРЫВНОЙ ЕЖЕМѢСЯЧНЫЙ КАЛЕНДАРЬ * на 1913 годъ, отпечатанный красками.
ПОДПИСНАЯ ЦѢНА „НИВЫ“ со всѣми приложеніями на годъ:
въ С.-Пе-\ безъ доставки — 6 р. 50 и. I г.. прпасмимліл «л
тербургѣ:/съ доставкой — 7 р. 50 к. I	пеР®СЫЛКОЮ ВО
Безъ доставки; 1) въ Москвѣ, въ конторѣ всѣ мѣста Россіи.
Н. Нечковской — 7 р. 25 к.; 2) въ Одессѣ, въ 1
книжн. магаз. „Образованіе*4—7 р. 50 к. | гРаняцУ ~ 12 р.
Допускается разсрочка платежа.
Для гг. служащихъ какъ въ казенныхъ, такъ и въ частныхъ учрежденіяхъ, при коллективной
подпискѣ за поручительствомъ гг. казначеевъ и управляющихъ, допускается
разсрочка платежа на самыхъ льготныхъ условіяхъ.
ЛИСТОВЪ: до ЗСО рукодѣльныхъ
и вылнльныхъ работъ и для выжиганія
и до 300 чертежей выкроекъ.
Адресъ: С.-Петербургъ, въ Контору журнала „НИВА“, улица Гоголя, № 22.

о
□
□
Изданія Т-ва А. Ф. МАРКСЪ, СПБ., ул. Гоголя, 22
□I
□
□
□
□
□
□
□
п. Н. ПОДЕВОГО.
Съ 24 эстампами на мѣди и внпьетк. К. В. ЛЕБЕДЕВА.
Въ этой книгѣ собраны лучшіе изъ историческихъ разсказовъ и повѣстей П. Н.
Полевого, рисунки же К. В. Лебедева ярко воспроизводятъ нравы, обычаи и семейную
жизнь нашихъ предковъ.
Роскошно изданная книга, отпечатанная на хорошей бумагѣ, красив. шрифтомъ,
472 стр., въ большую 8 д. л.
Ученымъ Комит. М. Н. П. допущено въ ученическія, старш. возр., библ. среди, учеб-
ныхъ завед., мужск. и женск., въ беэплатн. народныя читальни и библіотеки.
Цѣна 5 р., съ перес. 5 р. 50 к.; въ перепл. 6 р., съ перес. 6 р. 50 к.
□
□
□
□
□
□
□
□
□
„60 ІИігііѴ
собственноручно травленныхъ на мѣди
проф. Ив. Ив. ШИШКИНЫМЪ.
Съ предисловіемъ издателя, оглавленіемъ на
русскомъ и французскомъ языкахъ и съ при-
ложеніемъ портрета Ив. Ив. Шишкина.
Предлагаемый альбомъ (ІпГоІіо) являет-
ся у насъ единственнымъ въ своемъ родѣ
изданіемъ, особенно въ виду того, что въ
немъ собранъ трудъ всей жизни масти-
таго художника.
Цѣна альбома въ роскошной папкѣ:
1) на эстампной бумагѣ — 25 р., 2) на ки-
тайской бумагѣ — 50 р. и 3) на японской
бум.—100 р. За перес. въ Евооп. Россію—
1 р., а въ Аз. Россію —за 15 ф. (вмѣстѣ
съ ящик.) по почтовой таксѣ.
„СКАЗКИ",
СОБРАННЫЯ БРАТЬЯМИ
Я. и В. ГРИММАМИ.
Переводъ подъ редакціею П. II. ПОЛЕВОГО.
Второе изданіе.
Со множествомъ иллюстрацій II. ГРОТЪ-
ІОГАННА и Р. ЛЕЙНВЕБЕРА.
Изящно изданный томъ, въ Ѳ-ю д. л.,
на превосходной бумагѣ, болѣе 500 стр.
около 40 высоко-художеств. рисунковъ
и виньетокъ.	г
Немногія книги пользовались всюду
такимъ громаднымъ и постояннымъ успѣ-
хомъ, какъ этотъ классическій сборникъ
произведеній народнаго творчества. Глу-
боко-обдуманныя же художеств. иллю-
страціи Гротъ-Іоганна и Лейнвебера еще
болѣе возвысили значеніе классическихъ
сборниковъ бр. Гриммовъ.
ЦѢНА ИЗДАНІЯ въ красивомъ коленк. пе-
реплетѣ, съ тисненіями золотомъ и 7-ю
красками 4 руб., съ перес. 4 р. 60 к.
□
□
□
□
□
□
□
□
□
□
□
□
□
□
□
□
□
□
□
□
□
□
ИСТОРІЯ ПИСЬМЕНЪ.
Составилъ Я. Б. ШНИЦЕРЪ.
Съ 155-ю рисунками и 19-ю отдѣльными таблицами, печатанными золотомъ, красками
и воспроизведенными другими техническ. способами. Исторія письменъ есть первая
глава всеобщей исторіи культуры, и безъ знакомства съ нею совершенно непонятна
вся грандіозная картина всемірнаго прогресса и цивилизаціи. Въ своемъ капиталь-
номъ трудѣ авторъ показываетъ воочію, что письмена, какъ и языки, не выдумыва-
лись и не изобрѣтались отдѣльными личностями, какъ это предполагаютъ многіе,
а вырабатывались постепенно одно изъ другого.
Гл. Упр. военно-учебныхъ заведеній рекомендовано для фунд. библ. военно-учебныхъ
заведеній.
Изящно изданная, отпечатай, на веленевой бумагѣ, книга въ большую 8-ю д. л.
ЦѢНА 4 руб., съ перес. 4 р. 50 к.; въ переплетѣ 4 р. 50 к., съ перес. 5 р.
□
□
□
□
□
□
□
о
с
3 6ТУЭ---------------------------------------------------503
Изданія Т-на А. Ф. МА Р КСЪ, ВЪ С.-ПбТербургѢ.
РРРПРПІІЙ ГЕОГРАФИЧЕСКІЙ н
ОЬЫІЬЩІГІ СТАТИСТИЧЕСКІЙ6
КАРМАННЫЙ АТЛАСЪ
проф. А. Л. ГИКЛ1АНА и А. Ф. МАРКСА, со-
стоящій изъ 68 табл. съ карт. и діагр. и
изъ 74 стр. объасиит. текста. СПБ. 1908.
3-е изданіе, значительно исправленное и до-
полненное.
Графическія таблицы атласа наглядно и
ясно указываютъ сразу, путемъ разныхъ
красокъ и разной величины линій, квадра-
товъ и круговъ,—размѣры искомыхъ дан-
ныхъ и ихъ соотношенія, объяснительный
же текстъ, какъ нельзя лучше, содѣй-
ствуетъ систематическому усвоенію со-
держанія картъ и діагр. Атласъ допущенъ
М. Нар. Пр., Учебн. Кои. Мин. Фин. и реко-
мендованъ Гл. Упр. Военно-учебн. заведеній.
ЦѢНА атласа въ изящномъ коленкоровомъ
переплетѣ 2 руб., съ перес. 2 р. 30 к.
УЧЕБНИКЪ ГЕОГРАФІИ
для народныхъ шнолъ.
2-е издані
Родиновѣдѣніе. Краткій обзоръ зем-
ного шара, частей свѣта и Россіи. —
Приложеніе: Картины русской при-
роды и жизни людей. Курсъ млад-
шаго возраста.
Составилъ Я. И. РУДНЕВЪ,
Директоръ Гатчинской учит. семинаріи
имени Императ. Александра II. Съ картами
и многими рис. въ текстѣ. Въ 1-мь изд.
уч допущенъ: 1) Уч. Ком. М И. П. въ ка-
чествѣ классн. пособія для начальн.
школъ. 2) Учил. Сов. при Св. Синодѣ въ
библ. цсрковн. школъ.
Цѣна 50 к., съ перес. 70 к.
УЧЕБНЫЕ ИСТОРИЧЕСКІЕ
АТЛАСЫ
Барона Н. Н. Т О Р Н А У.
1) Учебный историческій атласъ
(по Всеобщей Исторіи), въ 3-хъ отдѣльн.
частяхъ: Ч. 1. ДРЕВНЯЯ ИСТОРІЯ. 25 картъ съ
текстомъ и указ. 12 изд. Ц. въ папкѣ 60 к.
Ч. II. СРЕДНЯЯ ИСТОРІЯ. 29 картъ съ тек-
стомъ и указ. 10 изд. Ц. въ папкѣ 60 к.
Ч. Ш. НОВАЯ ИСТОРІЯ. 23 карты съ тек-
стомъ и указ. 8 изд. Цѣна въ папкѣ 55 к.
2) Учебный атласъ
картъ. Десятое изд. Цѣна въ папкѣ 75 коп.
Выписывающіе отдѣльные атласы прила-
гаютъ за пересылку заказною бандер.:
1 экз. 15 коп., за 2 экз. 25 коп., за 3 экз.
35 коп. и за 4 экз. 40 к.
Требованія и деньги просимъ адресовать въ Нонтору изданій Т-ва А. 4». МАРКСЪ,
С-Петербургъ, ул. Гоголя, № 22. Изданія эти имѣются также въ конторѣ Н. Н.
Печковской въ Москвѣ (Петровскія линіи), въ нн. магазинѣ „Образованіе'1 въ Одессѣ
(Ришельевская, 12) и во всѣхъ больш. книжн. магазинахъ.
НШСЛаСиІ/ПсІЛі А4< Ои ІЭѴ. РЛ о ѴѴЛОШі ППН/ПП. ГК<1 (ЛЭПГІІлЛОі
'рррррреоэррррррелъ9рррррреоэааааррп»<
сюэ-----------------------------------еоэсла
А. Ф. МАРКСЪ.
ГеографическіниСтатипнчЕскій
КАРМАННЫЙ
АТЛАСЪ РОССІИ.
17 географич. картъ, 20 діаграммъ, въ нѣ-
сколько красокъ, и множество статистиче-
скихъ таблицъ на 172 страницахъ. Уч. Ком.
М. И. Пр. изданіе это внесено въ списокъ
сочиненій, заслуживающихъ вниманія при
пополненіи безплатныхъ народныхъ чи-
таленъ и библіотекъ.
Цѣна атласа въ изящномъ коленк.
переплетѣ 2 руб., съ перес. 2 р. 30 к.
А. М. ЛОВЯГИНЪ.
:::: ОБОЗРѢНІЕ ::::
РОССІЙСКОЙ ИМПЕРІИ
сравнительно съ важнѣйшими государ-
ствами, по программѣ V класса гимназій
и реальныхъ училищъ. Съ приложеніемъ
на 11 таблицахъ 34 картъ и картограммъ
и 6 діаграммъ, составленныхъ барономъ
Н. Н. Торнау.
Уч. Ком. М. Н. П. допущенъ въ качествѣ
учебнаго руководства для V класса гим-
назій и реальныхъ училищъ.
Цѣна I руб., съ перес. 1 руб. 25 коп.
ШТКШМРНШСТОРІЯ
3. А. РАГОЗИНОЙ.
2-е изданіе.
Вып. 1 съ 100 рис. н 1 карт. 140 стр. іп 8°.
ДРЕВНѢЙШІЕ НАРОДЫ.
Вып. Іі съ 100 рис. и 1 карт. 128 стр. іо 8°.
ДРЕВНѢЙШІЙ ЕГИПЕТЪ.
Настоящая всемірная исторія не для
спеціалистовъ, а для широкой массы, для
всѣхъ—будь то ребенокъ или взрослый.
Выпуски снабжены указателями и отпе-
чатаны на превосходной бумагѣ.
Оба выпуска допущены: Уч. Ком. М. Н. Пр.,
Учен. Ком. М. Ф., Учен. Ком. М. 3. и Г. И. и
рекомендованы Гл. Упр. В.-уч. заведеніи.
Цѣна каждому выпуску въ прочной
палкѣ 60 К., съ пересылкой 75 К.
/Я^
рррррреддрррррреддрр □ еоэ □□□□□□ еоэ □□□ еоэ □□□□□ □ гм □□□□□ □