SOTSIOLOGIYA VLASTI
[Sociology of Power]

Vol. 29. № 3 (2017)
ONTOLOGIES OF BODY
AND MEDICAL PRACTICE

Publisher: The Russian Presidential Academy of National Economy
and Public Administration

Российская академия
народного хозяйства
и государственной службы
при Президенте РФ
Выходит четыре раза в год

Том 29 №

Редколлегия журнала:

3

2017

К.соц.н. Вахштайн В. С. (главный редактор), к.соц.н. Смолькин А. А. (зам. главного
редактора), к.соц.н. Эпштейн В. А. (зам. главного редактора), Напреенко И. В. (редактор),
Степанцов П. М. (научный редактор)
Научный совет:
Анкерсмит Ф. Р. (Нидерланды)
Мау В. А. (РАНХ иГС, М осква)
Михель Д. В. (СГТУ, Саратов)
Сафронов П. А. (НИУ ВШЭ, М осква)
Соколов М. М. (Европейский Университет, СП б)
Сперо Э. (Массачусетский технологический институт, США)
Столярова О. Е. (РАНХ иГС, М осква)
Титков А. С. (РАНХ иГС, М осква)
Утехин И. В. (Европейский Университет, СП б)
Филиппов А. Ф. (НИУ ВШЭ, М осква)
Фрумин И. Д. (НИУ ВШЭ, М осква)
Хиггс П. (Университетский Колледж Лондона, Великобритания)
Чалаков И. (Университет Пловдива, Болгария)
Шанин Т. (МВШСЭН, М осква)
Дизайн Трушина Е. В.
Корректура Архипова Н.Л.
Верстка Меерсон А.В.

Адрес редакции:
119545, г. Москва, пр. Вернадского, 84, корпус 9, комн. 2503
http: /  / socofpower.rane.ru /
soc.of.power@gmail.com
Отпечатано в типографии ИД «Дело»
Свидетельство о регистрации СМИ :
ПИ № ФС 77 — 47715 от 23.09.2011
Входит в Перечень ведущих рецензируемых научных изданий
ВАК России
Публикуемые материалы прошли процедуру рецензирования
и экспертного отбора
ISSN 2074-0492

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

About the Journal
Sociology of Power
Vol. 29. #3, 2017
Russian Presidential Academy of National Economy and Public
Administration
Quarterly edition
Editorial board:
Vakhshtayn V. S. (editor-in-chief), Smol'kin A. A. (deputy editor-inchief), Epshtein V. А. (deputy editor-in-chief), Napreenko I . V. (editor),
Stepantsov P. M. (scientific editor)
Academic board:
Ankersmit F. R.
Higgs P. (University College London)
Filippov A. F. (NRU — HSE)
Frumin I . D. (NRU — HSE)
Mau V. А. (R A NEPA )
Mikhel D. V. (SSTU, Saratov)
Safronov P. A. (NRU — HSE)
Shanin Т. (MSSES)
Sokolov М. М. (EU, SP b)
Spero E. (MIT, USA)
Stolyarova О. Е. (R A NEPA )
Tchalakov I. (University of Plovdiv)
Titkov А. S. (R A NEPA )
Utekhin I . V. (EU, SP b)
Design Trushina Е. V.
Proofreading Arkhipova N. L.
Layout Meyerson А. V.
Editorial adress:
119 545, Moscow, pr. Vernadskogo, 84
building 9, office 2503
http: /  / socofpower.rane.ru  /  
soc.of.power@gmail.com
Printed at “Delo” printing house
Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Содержание

Слово редакторов-составителей
8

Радик А. Садыков, Александра С. Курленкова. Онтологии тела
и медицинской практики

Статьи. Теория
23

Сергей В. Соколовский. Антропотехноморфизмы
и антропология техно-корпо-реальности

41

Светлана М. Бардина. Психофармакологическое
конструирование эмоций: Prozac против дуализма
сознания и тела

59

Александр П. Назаренко. Эмоции и тело: возможность
образования единства Мы-отношений

Статьи. Исследования
82

Екатерина А. Бороздина. Логики оказания медицинской
помощи и телесное измерение доверия в медицинских
взаимодействиях

103

Любовь А. Торлопова. Онтологическая сборка инвалидности
в практиках медико-социальной экспертизы

122

Александра С. Курленкова. Работа тела и технологий: анализ
практик чтения и письма в Курском музыкальном колледжеинтернате слепых

144

Сергей Ю. Шевченко. Групповые убеждения о страдании:
казус экспертного выбора препарата от меланомы

163

Константин П. Глазков. Телесное присутствие
в геолокационных играх. Часть 1

197

Елена К. Соколова. Телесное присутствие в геолокационных
играх. Часть 2

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Переводы
221

Ян Хакинг. Наши нео-картезианские тела по частям (перевод
с английского Юрия Шубина)

258

Кристиан Хит. Телесная работа: совместное производство
клинического объекта (перевод с английского Андрея Корбута)

Рецензии

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

286

Анна А. Тёмкина. Создание телесного совершенства:
от пластических операций до пластиковых карт. Рецензия
на книгу: Essig L. (2010) American Plastic: Boob Jobs, Credit Cards,
and Our Quest for Perfection, Boston: Beacon Press

292

Елена С. Богомягкова, Марина В. Ломоносова. «Умереть
дважды»: культурные интерпретации и социальные практики
трансплантации органов. Рецензия на книгу: Lock M. (2002) Twice
Dead: Organ Transplants and the Reinvention of Death, Berkeley;
Los Angeles: University of California Press

304

Татьяна В. Вайзер. Разноликая боль, или Что говорит нам боль
как социокультурный феномен об устройстве нашего сознания.
Рецензия на книгу: Schleifer R. (2014) Pain and Suffering, New York
and London: Routledge

Table of contents

Contributing editor's foreword
8

Radik A. Sadykov, Aleksandra S. Kurlenkova. Ontologies of the
body and medical practices

Articles. Theory
23

Sergei V. Sokolovskiy. Anthropotechnomorphisms and the
Anthropology of Techno-Corpo-Reality

41

Svetlana M. Bardina. Psychopharmacology Сonstructing
Emotions: Prozac versus Mind-Body Dualism

59

Aleksandr P. Nazarenko. Emotions and Body: The Possibility of
Creating of We-Relationship Unity

Articles. Studies
82

Ekaterina A. Borozdina. Logics of Health Care and Embodied
Trust in Medical Encounters

103

Lyubov A. Torlopova. The Ontological Assemblage of Disability in
the Context of Practices of Sociomedical Expertise in Russia

122

Aleksandra S. Kurlenkova. The Work of Body and Technologies:
Analysis of Practices of Reading and Writing in Kursk Musical
College-Boarding House for the Blind

144

Sergey Y. Shevchenko. Group Beliefs Regarding Suffering: The
Case of Expert Choice of Melanoma Drug

163

Konstantin P. Glazkov. The Bodily Presence in Location-Based
Mobile Games. Part 1

197

Elena K. Sokolova. The Bodily Presence in Location-Based Mobile
Games. Part 2
Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Translations
221

Ian Hacking. Our Neo-Cartesian Bodies in Parts (translated by
Yury Shubin)

258

Christian Heath. Body Work: The Collaborative Production of the
Clinical Object (translated by Andrei Korbut)

Book reviews

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

286

Anna A. Temkina. Creating Body Perfection: From Plastic Surgery
to Credit Cards. Rewiew: Essig L. (2010) American Plastic: Boob Jobs,
Credit Cards, and Our Quest for Perfection, Boston: Beacon Press

292

Elena S. Bogomyakova, Marina V. Lomonosova. Dying
Twice: Cultural Interpretations and Social Practices of Organ
Transplantation. Review: Lock M. (2002) Twice Dead: Organ
Transplants and the Reinvention of Death, Berkeley; Los Angeles:
University of California Press

304

Tatiana V. Weiser. Many-Faced Pain, or What Pain as a Social
and Cultural Phenomenon Tells Us on Our Mind Constitution.
Review: Schleifer R. (2014) Pain and Suffering, New York and London:
Routledge

Слово редакторов-составителей
Радик А. Садыков
НИУ «Высшая школа экономики», Москва, Россия

Александра С. Курленкова
Центр медицинской антропологии ИЭА РАН, Москва, Россия

Онтологии тела и медицинской
практики
doi: 10.22394/2074-0492-2017-3-8-22

8

Ч

еловеческое тело долгое время оставалось в тени базовых концептуализаций социальных наук. Ни социология, ни антропология, ни другие смежные дисциплины до сих пор не располагают
ясной теорией тела. Брайан Тернер, один из пионеров исследований
тела, однажды пессимистично заметил, что к концу своей большой
работы по истории и социологии тела все меньше понимает, чем
все-таки тело является [Turner, 2008]. Это звучит несколько стран-

Cадыков Радик Ахмедович — к.соц.н., магистр социологии. Научный
сотрудник в Центре социального предпринимательства и социальных
инноваций НИУ ВШЭ, старший преподаватель кафедры общей социологии факультета социальных наук НИУ ВШЭ. Научные интересы: социология медицины, социология профессий, социальная теория. E-mail:
radik.a.sadykov@gmail.com
Radik A. Sadykov — PhD in sociology, MA in sociology. Researcher at the Center
for Social Entrepreneurship and Social Innovation Studies, National Research
University Higher School of Economics, Senior Lecturer at the Faculty of Social
Sciences, National Research University Higher School of Economics. Research
interests: sociology of medicine, sociology of professions, social theory. E-mail:
radik.a.sadykov@gmail.com
Курленкова Александра Сергеевна — к.и.н., магистр биоэтики, магистр социологии. Научный сотрудник в Центре медицинской антропологии ИЭА
РАН. Научные интересы: социальные исследования тела, инвалидности,
медицины. E-mail: askurlenkova@gmail.com
Aleksandra S. Kurlenkova — PhD in history, MA in bioethics, MA in sociology.
Researcher at the Center for Medical Anthropology, IEA RAS. Research interests:
social studies of medicine and the body, disability studies. E-mail: askurlenkova@gmail.com

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Радик А. Садыков, Александра С. Курленкова

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

но — по-прежнему самоочевидной для нас остается доминирующая медицинская трактовка тела. В ее основе лежит классический
декартовский дуализм: тело-машина является пассивным иррациональным объектом, приводимым в действие сознанием-духом,
благодаря которому оно поддерживается в порядке, насколько это
возможно. Если следовать признанной хронологии, с конца 1980-х
годов социальные ученые начали активно пересматривать медицинскую модель тела.
Сегодня под влиянием технологического развития, в том числе
в медицинской отрасли, а также благодаря новым эвристическим
возможностям, открытым в исследованиях науки и технологий,
проблематика тела стала все больше занимать социальных ученых,
из узкоспециального интереса перерастая в предмет фундаментальной теории. Совершающийся на наших глазах поворот к телу следует рассматривать как часть онтологического поворота, суть которого
в смещении фокуса наблюдения с сущностей объектов на их становление. Теоретики данного поворота постулируют: нет никаких
предзаданных и окончательных сущностей, есть только их становление в конкретных социоматериальных практиках и принципиальная открытость изменениям.
Задача исследователя — описать практические контексты, в которых учреждаются множественные объекты медицинской реальности, а также разобраться в тонко скоординированной работе
акторов, направленной на сведение этой множественности к сингулярности — например, созданию единого атеросклероза [Mol,
2002]. Но не только. Помимо медикализированного тела-объекта,
которым мы «обладаем» (a body-we-have), есть также тело-субъект
(a body-we-are), которое мы знаем/чувствуем/осознаем «изнутри»,
а также тело, которые мы «делаем» (a body-we-do), потребляя пищу,
жидкости, лекарства, дыша, занимаясь спортом и т. д. [Мол, Ло,
2017]. Такова повестка, в разработку которой включается все больше авторов, в том числе те, чьи статьи представлены в данном номере. Но у исследований тела была своя предыстория. Попробуем
окинуть ее взглядом. Итак, почему в социальных науках так долго
отсутствовал интерес к телу?
Причины исключения тела из социологической проблематики
относятся к ранним этапам ее становления на рубеже XIX–XX вв.
Социологизм как эпистемологический базис социологической дисциплины формировался через отрицание психологизма и стоящего за ним биологизма, претендовавших на исчерпывающие объяснения человеческого поведения. Эмиль Дюркгейм отстаивал для
социологии собственный регион реального, и любое мирное соглашение для молодой еще не утвердившейся науки грозило редукционизмом, а значит, и потерей самостоятельности. В социологиче-

9

Онтологии тела и медицинской практики

10

ской реальности, открытой Э. Дюркгеймом, устанавливался запрет
на объяснение социальных фактов фактами иной природы — биологическим или психическим фактам в ней не было места. Отказ
от биологического детерминизма в пользу социологического повлек
исключение тела из социологической проблематики [Turner, 2008,
p. 34]. Можно сказать, что в этом и состояла негативная часть проекта социологии на начальном этапе ее развития. В дюркгеймовской
традиции индивиды с их телами оказывались нерелевантными;
способность действовать атрибутировалась коллективными субъектам; они и составляли общество.
Другой классик, Макс Вебер, в отличие от Дюркгейма считал, что
именно индивиды должны быть отправной точкой социологического анализа. Однако и в его проекте социологии не нашлось места человеческим телам. Понятый неокантиански веберовский индивид
представлял собой аналог трансцедентального субъекта, т. е. не был
«реальным» индивидом, а лишь идеально-типической конструкцией. По Веберу, индивиды и действия, которые они совершают,
принадлежат не посюстороннему миру, а трансцендентному миру
смыслов и ценностей. Все, что касается проявления человеческих
тел, относится не к действиям, а к поведению, а поведением социология не занимается.
Таким образом, для классиков социологии солидарность и смыслы действий были куда более реальными объектами, чем физические тела. Дальнейшее развитие социологии следовало по проложенному пути. В антропологии благодаря Марселю Моссу телу
уделялось более пристальное внимание, но и здесь его статус как
объекта исследования определялся в связи с организацией общества (cм. например, [Дуглас, 2000]).
Парсонсовская концепция роли больного предполагала, что тело
пациента «принадлежит» врачу, который распоряжается им в границах, допустимых нормативными предписаниями. Врач — единственное компетентное лицо в вопросах здоровья и болезни. Восстанавливая тела, он восстанавливает социальный порядок, ведь болезнь
является девиацией в том смысле, что мешает индивидам следовать
их социально предписанным обязанностям. Следовательно, роль пациента заключалась в том, чтобы принимать на веру все суждения
врача относительно его состояния, во всем следовать его указаниям,
в общем, демонстрировать полное доверие медицине в вопросах тела
и болезней (см. [Parsons, 1950; Парсонс, 2016]). Эта позиция легитимировала ситуацию, в которой любое, кроме медицинского, высказывание о теле автоматически признавалось маргинальным.
Таким образом, если тело и привлекало внимание социальных
ученых, то в основном как дериват социальных отношений: категории социального мира отражаются в (и на) теле и телесных практи-

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Радик А. Садыков, Александра С. Курленкова

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

ках индивидов. Метафора тела как проекционного экрана, вероятно,
остается самой влиятельной социологической концептуализацией
тела. Наиболее значимая ее версия представлена в работах Мишеля Фуко. Фуко рассматривает тело в связи с проблематикой власти
и дискурса, посредством которого она осуществляется. Определяющей чертой современности он считает невиданный ранее подъем
институтов социального контроля — государственной бюрократии,
тюремной системы и медицины.
Причины расширения этих сил контроля лежат в практической
области: с XVIII в. все острее вставали перед правителями проблемы
управления населением из-за стремительного демографического
роста, с одной стороны, и деградации форм традиционного господства, прежде всего ослабления власти суверенов — с другой. В эту
эпоху на смену старым формам господства приходит дисциплина
как средство социального контроля в индустриальном обществе.
Дисциплинарная власть полагалась на микротехники знания/
власти чиновников и профессионалов, способных производить послушные тела. Медицина в этой оптике выступает прежде всего как
дисциплинирующая паноптическая система социального надзора,
использующая методы наблюдения и регистрации болезней. Посредством этой контролирующей функции медицина выступает
как совокупность практик нормализации, в которых конструировались объективные сущности (тела, болезней, здоровья, правильного
поведения и т. д.).
После Фуко стало принятым считать, что «современный “пациент” в определенном смысле есть продукт “медицинского взгляда”»
[Портер, 2008, c. 51]. Этот взгляд эволюционировал, продвигаясь с поверхности человеческого тела глубже под кожу, вглубь организма.
Визуальное обследование и аутопсия признавались основными
источниками клинической истины [Kirmayer, 1988, p. 57]. Данную
тенденцию в формировании оптики современной медицины Фуко
иллюстрирует знаменитым высказыванием анатома Ксавье Биша:
«Вскройте несколько трупов».
Как и Парсонс, Фуко подчеркивает роль медицины в реализации
социального контроля над человеческими телами. Хотя они расходятся в определении значения этого контроля и оценке его последствий, скорее всего им одинаково близко представление тела как
иррационального, аффективного, инертного, неинтенционального.
Поскольку социальный порядок индустриального общества устроен
по рационально-нормативному образцу, тело представляет для него
потенциальную угрозу, оставаясь постоянным источником риска
и девиации.
На примере Парсонса мы видим, что, когда традиционная социологическая оптика встречается с телом индивида, она склонна

11

Онтологии тела и медицинской практики

12

принять его естественно-научное определение, так что ей самой
остается только описывать деструктивные последствия вторжения
тела в упорядоченный мир социальных институтов и отношений.
Социально-конструктивистская оптика, как в случае с подходом
Фуко, делит тело на физическое и социальное/культурное и интересуется исключительно вторым — социальными значениями,
передаваемыми посредством тел, но не самими телами. Переживания индивидами своей телесности, равно как и работа тела,
остаются за рамками рассмотрения, потому что тела не могут обладать никакой собственной социальной природой. Действительно
ли это так?
Именно по этому пункту радикально высказывается феноменологическая социология тела. Сторонники этого направления
сознательно отходят от репрезентативистских концепций тела
и пытаются концептуализировать связь между непосредственным
телесным опытом, социальными структурами и идентичностью.
Например, утрата части тела может иметь серьезные последствия
для самоидентификации.
В отличие от конструктивистов феноменологическая социология
тела рассматривает тело в терминах его интенциональной природы
и неразделенности с человеческим Я. Эта позиция вырастает из критики декартовского дуализма тела и сознания и находит свое наиболее глубокое выражение в работах Мориса Мерло-Понти. В «Феноменологии восприятия» он показывает, что восприятие реальности
обусловлено специфической локацией нашего тела. Это означает,
что когнитивный процесс относится к работе тела, и восприятие
мира, стало быть, является телесным (embodied). При рассмотрении
тела как думающего и чувствующего исчезает необходимость придерживаться декартовского дуализма тела и сознания.
В центре рассмотрения Мерло-Понти «живое тело», помещенное
в повседневный мир социальных взаимодействий. «Живое тело»
(Leib) вводится как противоположность «мертвому», анатомическому телу (Körper), с которым имеет дело медицина. Отсюда следует,
что современная медицина не замечает живого тела, как его трактуют последователи Мерло-Понти. Ее интересуют болезни, больное
тело как сломанный механизм, требующий вмешательства эксперта, а за образец взято мертвое тело, тело трупа. Начавшееся в XVIII в.
развитие анатомо-патологического взгляда в медицине выводило
индивида с его эмоциями, переживаниями собственной телесности за рамки терапевтической теории и практики. Изобретения,
такие как стетоскоп (см. [Лахмунд, 2008]) или анестезия (см. [Мулен,
2016, c. 34–36]), революционизировали медицинскую практику, отодвинув сознательные и телесные реакции пациента на второй план.
Стетоскоп сделал показания пациента как источника информации

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Радик А. Садыков, Александра С. Курленкова

о состоянии организма менее значимыми, а анестезия позволила
убрать последний барьер на пути контроля врача над телом пациента — сопротивление боли.
Феноменологическая социология тела получила развитие в таких направлениях, как, например, воплощенная социология эмоций1 и социология сна (см. [Williams, 2001; Williams, Crossley, 2008]).
Для теоретиков телесной социологии важно, как люди проживают
и специфицируют многообразный опыт собственного тела. В теоретическом плане авторами движет стремление преодолеть разрыв
между телом и социальными/культурными процессами, поместив
их в рамках консистентной теории. В этом проекте предпринимается попытка прояснить отношение между биологическим, которое
категорически отрицали классики социологии, и социальным.
Воспринимающее тело находится во взаимодействии с материальным и социальным окружением, постоянно изменяя свою
«телесную схему». Это означает, что тело — принципиально незаконченная целостность, оно находится в непрерывном становлении, и это очевидно демонстрируют такие примеры, как развитие
навыков в том или ином ремесле (в лечении болезней, в балете или
в силовом спорте). Границы тела не являются навсегда фиксированными, в лучшем случае — условно фиксированы в конкретных
обстоятельствах места и времени.
Влияние телесной идиомы очевидно в работах Пьера Бурдье. Используемое им понятие «габитуса» сродни «телесной схеме» Мерло-Понти. Оба понятия призваны преодолеть дуализмы. В габитусе
сочетается индивидуальное и социальное, субъективное и объективное, природное и культурное. Концепция габитуса позволяет
Бурдье объяснять, как статусные различия оказываются вписанными (инкорпорированными) в тела и как они воспроизводятся
посредством этих тел.
В отличие от Парсонса и Фуко тело в концепции Бурдье рационально, а точнее, практически-рационально; благодаря этому качеству оно актуализирует инкорпорированные социальные категории в соответствии с логиками конкретных социальных полей.
Взаимодействие индивидов внутри полей подобно командной игре.
Игра структурируется правилами, ориентируясь на которые игроки вырабатывают подходящие стратегии. Стратегии не предполагают калькуляции и подсчетов как в теории рационального выбо-

1

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

В данном случае слово «телесная» используется как эквивалент английского «embodied» в таких словосочетаниях, как «embodied sociology», «embodied action» и т. д. В других переводах встречается «воплощенное», «телесно
воплощенное». См. статью Светланы Бардиной в этом номере.

13

Онтологии тела и медицинской практики

14

ра — тут скорее речь о продолжительном владении общей линией
поведения, нежели о продуманном рациональном выборе. Умение
настраиваться на определенный лад во взаимодействии с другими
определяется чувством игры, или практическим чувством, запечатленным в теле в форме устойчивых диспозиций. Совокупность
этих диспозиций и образует габитус.
Наряду с понятием габитуса часто упоминают понятие «техник
тела», с помощью которого антрополог Марсель Мосс обобщил обширные антропологические данные о телесно воплощенных «привычках» [Мосс, 2011, с. 308]. Такими воплощенными привычками
или техниками являются медицинское знание и навыки: аналогично тому, как опытный водитель, выполняя парковку или лавируя в потоке, ощущает габаритные размеры и актуальную скорость
автомобиля, опытный хирург в ходе операции привычно ориентируется в размерах тела, его органов и полостей. Используемые при
этом инструменты почти буквально становятся продолжением его
собственных органов: когда он оперирует, он образует единое целое
со скальпелем, что позволяет ему пользоваться им эффективно.
Обсуждаемые выше концепции формулируют, или имплицитно принимают некоторое представление о том, чем являются тела.
Мы начали с вопроса Брайна Тернера — теперь можно сказать, что
его вопрос вовсе необязателен. В последние годы стала популярна
концепция тела, сторонники которой не задаются вопросом, чем являются тела, но интересуются тем, что тела делают, и особенно, как
они делаются [Blackman, 2010, p. 170]. Предлагаемый подход имеет
разные названия — онтология-в-практике, онтологическая этнография, праксиография, но суть одна: тело понимается как результат
гетерогенных практик, в которых оно реализуется и задействуется
(is enacted) как целое. Открытие данной перспективы связано с онтологическим поворотом — интеллектуальным течением, внутри
которого рождаются, пожалуй, наиболее радикальные философские
интуиции.
Типичные стратегии, которым следуют теоретики онтологического поворота, — историзация и десубстантивизация объекта
и акцент на прагматике становления. Здесь кто-то мог бы спросить:
причем здесь онтология? В каком смысле десубстантивизация, т. е.
отказ от исследования сущностей, сочетается с понятием онтологии? По мнению Серджо Сисмондо, эти вопросы не возникли бы,
если бы мы придавали «онтологии» ее изначальный неискаженный
смысл. Аналогично тому, как слова «физика», «биохимия», «нейробиология» отсылают сегодня к тому, что исследуется, а не к исследованиям как таковым, «онтология» подверглась реификации, превратившись из особого типа исследования в особую вещь, которую
исследуют [Sismondo, 2015, p. 442]. Онтологический поворот (или

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Радик А. Садыков, Александра С. Курленкова

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

повороты), стало быть, следует рассматривать как тип исследования, акцентирующий внимание на множествах практик, формирующих материальный мир. Практики имеют фундаментальный
статус, онтологии производны от них [Ibid., p. 444].
Применительно к телу это означает, что, как и все остальное, оно
конституируется посредством практик, связывающих вместе различные порядки и сущности. А поскольку этих практик множество
и они могут образовывать бесчисленные комбинации, то и задействуемые в них версии тела множественны. Именно такой подход
к телу развивают Аннемари Мол и Джон Ло. В исследовании пациентов с гипогликемией их не интересует, чем могла бы быть гипогликемия в социальном смысле, они исследуют, как она делается
в разных ситуациях. Гипогликемия производится на свет с помощью операций с глюкометром, когда прокалывается кожа, делается
забор крови из пальца, и прибор показывает уровень сахара. Человек
также может чувствовать близость гипогликемии «изнутри»: потеть, испытывать озноб или общее недомогание. В этих ситуациях
он, например, съедает заранее приготовленный снэк и, таким образом, избегает гипогликемии — еще один модус задействования
этого объекта [Мол, Ло, 2017]. Множественность гипогликемии, создаваемая в различных практиках, в которых могут участвовать
другие индивиды, а также нечеловеки, означает, что границы ее
не фиксированы и открыты для изменений.
В других работах Мол [2002; 2015] обсуждает множественность
атеросклероза. Врачам, рассматривающим рентгеновские снимки, графики с данными ангиографии, результаты дуплекса, записанные показания пациента как части одного случая, приходится
иметь дело с разными реалиями одного и того же тела. Не всегда
эти данные согласуются и неизбежно возникает ситуация выбора. Какие из этих показаний следует принять? Иначе говоря, какой
реальности дать ход (to enact)? Мол отвечает, что выбор совершается путем реализации той или иной «онтологической политики».
На примере госпиталя N она показывает, что когда данные разных
диагностических процедур расходятся, приоритет отдается одной
из них. Благодаря этому тело-сборка остается условно стабильной,
хотя напряжение между ее частями не исчезает. Баланс поддерживается благодаря тому, что между элементами сборки устанавливаются более или менее устойчивые иерархии. Описание того, как
происходит координация различных версий одного и того же тела,
является целью предлагаемой Мол праксиографии. Книга «Множественное тело», как говорит сама автор, о том, как медицина вводит
в действие (enacts) объекты, которыми сама занимается.
Концепции «живого тела» и тела-сборки позволяют пересмотреть модели медицинской практики. Современная медицинская

15

Онтологии тела и медицинской практики

16

практика с ее особым взглядом остается приверженной дуализму
сознания и тела [Crossley, 2012, p. 101]. С ростом применения медицинской техники эта приверженность становится всеобщей,
поэтому Ян Хакинг называет наши тела неокартезианскими (см.
перевод статьи Хакинга в данном номере). Технологическая объективация частей тела формирует односторонний взгляд на тело как
что-то «другое», «чужое», скрывая то, что мы не только обладаем
нашими телами, но мы и есть наши тела [Crossley, 2012, p. 96; Мол,
Ло, 2017, с. 234].
Дуализм сознания и тела в медицине определяет терапевтическую практику и взаимоотношения врача и пациента. Поскольку
в центре внимания врачей находятся доступные точному наблюдению факты — больные тела и проявляющиеся в них симптомы,
субъективное, связанное с сознанием, считается нерелевантным
и вытесняется. Таким образом, пациент как мыслящее и чувствующее существо выводится из медицинской практики; «живое тело»
игнорируется — Körper замещает Lieb. Устраняя специфический
опыт переживания людьми собственного тела как нерелевантный,
биомедицина, по замечанию Маргарет Лок, универсализирует тела,
называя любые попытки предложить более релятивистскую альтернативу новым расизмом. В результате современные здравоохранительные системы оказались неспособны учесть биосоциальное разнообразие людей и вести работу с локальными биологиями [Lock,
Nguyen, 2010].
Практические выводы, вытекающие из тезисов Лок, в чем-то перекликаются с позицией Мол и Ло, выступающих за медицинскую
практику, которая бы учитывала различные (локальные) способы
делания тел, болезней, терапевтических отношений. Они отмечают, что важнейший прогресс в медицине случится, если она
осознает, что она не просто манипулирует телами, а вторгается
в жизни людей. Понимание этого могло бы сделать медицинское
вмешательство если не более эффективным, то хотя бы более рефлексивным относительно принимаемых решений и их последствий. Воплощенная социология и социология множественного тела
разными средствами стремятся к одной цели — взгляд медицины
на живое активное тело должен преобразовать медицинскую практику и трансформировать асимметричные взаимоотношения врача
и пациента.
В статьях данного номера эксплицитно или имплицитно просматриваются идеи и интуиции представленных выше авторов
и направлений. В определенном смысле номер можно считать репрезентацией современного поля социальных исследований тела
и медицины. Несмотря на разницу используемых подходов и рассматриваемых проблем, можно сформулировать общий теорети-

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Радик А. Садыков, Александра С. Курленкова

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

ческий фокус, разделяемый авторами номера; он определяется
особым вниманием к структурированию границ тела как объекта
социальных (антропологических, социологических) исследований.
В центре — интуиция тела как динамической сущности.
Номер открывает статья Сергея Соколовского, в которой он пытается заполнить аналитические пробелы в исследованиях биологических (физических) антропологов, сконцентрировавшихся
на влиянии «природной среды» на тело человека, и социальных антропологов, которые, за редким исключением, не видят тело в своих
концептуальных схемах. В отличие от них автор концентрируется на отношениях между телом и техникой, а также вещной средой в целом, которые рассматриваются как набор специфических
«техноморф». Проблематизируя различение «природной» и «искусственной» среды, С. Соколовский предлагает сделать единицей антропологического анализа гибридные системы, сочетающие живое
и косное. Во второй части работы автор сталкивает концепцию техноморфизма с концепцией множественной онтологии А. Мол и ставит важный вопрос о сохранении тождественности тела, исполняемого в разных репертуарах практик.
Статьи Светланы Бардиной и Александра Назаренко решают
проблемы, лежащие в плоскости социологии эмоций. С. Бардина
находит способ говорить об эмоциях как о телесно воплощенном
феномене через обращение к работам Донны Харауэй. Этот шаг
дает ей возможность преодолеть традиционные бинарные оппозиции, определяющие поле социологических исследований эмоций
(внутреннее–внешнее, психика–тело, природа–культура, органическое–неорганическое). В этом ключе автор переописывает явление
«новой депрессии» и всплеск в потреблении антидепрессантов, наблюдавшиеся в последние десятилетия в США, как трансформацию
самих эмоций, воплощенных равным образом в теле человека, в Руководстве по диагностике и статистике психических расстройств,
в рекламе фармкомпаний и работе СМИ. В свою очередь Александр Назаренко обращается к ресурсам феноменологии и «новой
феноменологии» Г. Шмитца, чтобы решить проблему установления
полного единства между Мной и Другим в ситуации взаимодействия. Автор показывает, что это возможно благодаря сильной эмоциональной вовлеченности и диалогической связи между аффектами и телами участников интеракции.
Эмпирическую часть номера открывает статья Екатерины Бороздиной, посвященная различным логикам организации медицинской помощи в российском родовспоможении. Опираясь на работу
А. Мол [2008], автор противопоставляет логике выбора (т. е. модели,
в которой тело роженицы делают немым, неслышимым) логику заботы — модель «естественных» родов, в которых тело активно во-

17

Онтологии тела и медицинской практики

18

влечено в медицинские взаимодействия. Вместе с другими людьми
и вещами тело роженицы «настраивается» на роды, приобретает
необходимые техники, т. е. участвует в родах как активный, спонтанный, живой актор. Участницы родов делают то же, что и пациенты с гипогикемией [Мол, Ло, 2017], — целенаправленно развивают
самоощущения тела.
Статьи Любови Торлоповой и Александры Курленковой обращаются к теме производства «инвалидности» в различных социоматериальных практиках. Анализируя процедуру медико-социальной
экспертизы (МСЭ), Л. Торлопова показывает, что инвалидность производится в хорошо скоординированных взаимодействиях самого
человека, претендующего на статус инвалида, его тела и «жизненной ситуации», экспертной группы, а также компьютера с интернетом, столов, стульев, документов и проч. А. Курленкова обращает
внимание на сборки инвалидности вне стен бюро МСЭ. Инвалидность возникает как результат ситуативного несоответствия между
телесными техниками, технологическими экстенсиями и материальным окружением человека. Так, человек может уметь отлично
ориентироваться в дневное время суток, но становиться слепым
на плохо освещенной улице. Или научиться слушать интернет-ресурсы на высокой скорости через специальную аудиопрограмму,
но «спотыкаться» каждый раз, когда сайт просит его распознать графическое изображение и ввести «коды с картинок».
Сергей Шевченко, привлекая ресурсы аналитической философии
и социологии знания, исследует процессы эпистемического обоснования группового решения по рекомендации препаратов от меланомы. Рассматриваются несколько «слоев» принятия решения:
эксплицитно присутствующие знания, а также имплицитно вовлеченные групповые убеждения и групповые допущения. На основе
анализа эпистемических феноменов автор пытается реконструировать нескольких конкурирующих онтологий тела, присутствующих в обсуждении экспертов, формы их координации и выбор одной из них в качестве приоритетной, приводящий к стабилизации
факта.
Константин Глазков и Елена Соколова раскрывают проблемы телесности через концепт «присутствия», для чего используют целый
ряд теоретических (микросоциология И. Гофмана, постфеноменология Д. Айди) и методологических (аутентичное движение) ресурсов.
На примере анализа практик геолокационных игр (Ingress the Game
и Pokémon Go) авторы показывают, как участники, вовлеченные
в игру посредством различных медиаций (мобильного телефона,
интернета, геопозиционирования, приложения), демонстрируют
(телесную) вовлеченность в ситуации (актуального) публичного
взаимодействия. Ключевой становится тема расщепления игроков

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Радик А. Садыков, Александра С. Курленкова

между актуальной и виртуальной плоскостями происходящего: то,
в какой степени и каких конфигурациях участники «присутствуют» в этих реальностях и переживают их.
Рубрика «Переводы» включает в себя тексты философа науки Яна
Хакинга (перевод Юрия Шубина) и этнометодолога Кристиана Хита
(перевод Андрея Корбута). Взгляд на тело как на текучую, динамичную сущность, широко обсуждаемый в этом номере, сталкивается
в тексте Хакинга с неокартезианской трактовкой тела. Автор утверждает, что за последние два-три десятилетия благодаря развитию
трансплантации органов, генной инженерии, культивированию
стволовых клеток мы возвращаемся к пониманию тела как машины, собранной из замещаемых, восстанавливаемых, подлежащих
ремонту деталей. Медицинские технологии задают нам «инженерное» мышление, заставляя думать о теле как о чем-то отдельном, как
о теле-которое-мы-имеем, подлежащем починке, редактированию,
замене устаревших и приобретению новых функций и частей. Кристиан Хит предлагает подробное этнометодологическое описание
взаимодействия врача и пациента в ситуации осмотра, показывая
тем самым, как тело пациента конституируется в качестве «клинического объекта».
Тело как объект медицинских интервенций обсуждается также
в рецензии Анны Тёмкиной на книгу Лори Эссиг «Американский
пластик: пластиковая грудь, кредитные карты и наше желание
совершенства» (2010). В книге Эссиг тело предстает как своеобразный «проект» своего «хозяина», способ повышения его/ее статуса
на брачном рынке или рынке занятости; тело мобилизуется людьми
для совпадения с существующими видами неравенства. Рецензия
Елены Богомягковой и Марины Ломоносовой на книгу Маргарет
Лок «Дважды мертвый: трансплантация органов и переизобретение
смерти» посвящена рецепции понятия «смерть мозга» и практик
трансплантации в Северной Америке и США. В рецензии Татьяны
Вайзер на работу Рональда Шлайфера «Боль и страдания» обсуждаются представления и способы обращения с болью в контексте дискуссий о сознании, культурном фреймировании боли, репрезентации боли в визуальном искусстве, теологии.

Библиография
Бурдье П. (2001) Практический смысл, СПб.: Алетейя.
Дуглас М. (2000) Чистота и опасность: Анализ представлений об осквернении и табу,
М.: Канон-пресс-Ц; Кучково поле.
Латур Б. (2015) Как говорить о теле? Нормативное измерение исследований науки. И.В. Кузин (ред.). Метаморфозы телесности, СПб.: Издательство РХГА: 250–287.

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

19

Онтологии тела и медицинской практики

Лахмунд Й. (2008) Изобретение слушающей медицины. К исторической социологии стетоскопии. Ю. Шлюмбом, М. Хагнер, И. Сироткина (ред.). Болезнь и здоровье: новые подходы к истории медицины, СПб.: Алетейя: 104–136.
Мерло-Понти М. (1999) Феноменология восприятия, М.: Наука; Ювента.
Мол А. (2015) Множественное тело. Социология власти, 27 (1): 232–247.
Мол А., Ло Дж. (2017) Воплощенное действие, осуществленные тела: пример гипогликемии. Логос, 27 (2): 233–262.
Мосс М. (2011) Техники тела. М. Мосс. Общества. Обмен. Личность. Труды по социальной антропологии, М.: КДУ.
Мулен А.М. (2016) Тело с точки зрения медицины. А. Корбен, Ж.Ж. Куртин,
Ж. Вигарело (ред.) История тела. Т. 3, М.: Новое литературное обозрение.
Парсонс Т. (2016) Пересматривая роли врача и пациента. Социология власти, 28
(1): 233–235.
Портер Р. (2008) Взгляд пациента. История медицины «снизу». Ю. Шлюмбом,
М. Хагнер, И. Сироткина (ред.). Болезнь и здоровье: новые подходы к истории медицины, СПб.: Алетейя: 41–72.
Blackman L. (2010) Embodying Affect: Voice-hearing, Telepathy, Suggestion and
Modelling the Non-conscious. Body & Society, 16 (1): 163–192.

20

Crossley N. (2012) Merleau-Ponty, medicine and the body. G. Scambler (ed.). Contemporary Theorists for Medical Sociology, London: Routledge.
Ihde D. (2009) Postphenomenology and Technoscience: The Peking University Lectures, Albany: State University of New York Press.
Kirmayer L.J. (1988) Mind and Body as Metaphors: Hidden Values in Biomedicine.
М. Lock, D. Gordon (eds). Biomedicine Examined, Dordrecht: Kluwer.
Lock M., Nguyen V.K. (2010). An Anthropology of Biomedicine, Oxford: John Wiley &
Sons.
Mol A. (2002) The Body Multiple: Ontology in Medical Practice, Durham; London: Duke
University Press.
Mol A. (2008) The Logic of Care: Health and the Problem of Patient Choice, London: Routledge.
Moser I., Law J. (2007) Good Passages, Bad Passages. Asdal K., Brenna B., Moser I.
(eds). Technoscience. The politics of intervention, Unipub Norway: 157–178.
Parsons T. (1950) The Social System, Glencoe, IL: Free Press.
Sismondo S. (2015) Ontological turns, turnoffs and roundabouts. Social Studies of Science, 45 (3): 441–448.
Turner B.S. (2008) Body and Society. Explorations in Social Theory, London: Sage.
Williams S.J. (2001) Emotion and Social Theory: Corporeal Reflections on the (Ir) Rational,
London: Sage.
Williams S.J., Crossley N. (2008) Introduction: Sleeping Bodies. Body & Society, 14 (4):
1–13.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Радик А. Садыков, Александра С. Курленкова

References
Bourdieu P. (2001) Prakticheskii smysl [The logic of practice], St. Petersburg: Aleteiia.
Crossley N. (2012) Merleau-Ponty, medicine and the body. G. Scambler (ed). Contemporary Theorists for Medical Sociology, London: Routledge.
Douglas M. (2000) Chistota i opasnost’: Analiz predstavlenii ob oskvernenii i tabu [Purity
and danger: An analysis of concepts of pollution and taboo], Moscow: Kanon-press-Ts;
Kuchkovo pole.
Ihde D. (2009) Postphenomenology and Technoscience: The Peking University Lectures, Albany: State University of New York Press.
Kirmayer L.J. (1988) Mind and Body as Metaphors: Hidden Values in Biomedicine.
М. Lock, D. Gordon (eds). Biomedicine Examined, Dordrecht: Kluwer.
Lachmund J. (2008) Izobretenie slushaiushchei meditsiny. K istoricheskoi sotsiologii stetoskopii [The invention of listening medicine. To the historical sociology
of stethoscopy]. J. Schluhmbohm, M. Hagner, I. Sirotkina (eds). Bolezn’ i zdorov’e: novye
podkhody k istorii meditsiny [Illness and health: new approaches to the history of medicine],
St. Petersburg: Aleteiia: 104–136.
Latour B. (2015) Kak govorit’ o tele? Normativnoe izmerenie issledovanii nauki [How
to Talk About the Body]. I.V. Kuzin (ed.). Metamorfozy telesnosti [Metamorphosis of corporeality], St. Petersburg: Izdatel’stvo RKhGA: 250–287.
Lock M., Nguyen V.K. (2010) An Anthropology of Biomedicine, Oxford: John Wiley &
Sons.
Mauss M. (2011) Tekhniki tela [Techniques of the body]. Obshchestva. Obmen. Lichnost’.
Trudy po sotsial’noi antropologii [Societies. Exchange. Personality. Works on social anthropology], Moscow: KDU.
Merleau-Ponty M. (1999) Fenomenologiia vospriiatiia [Phenomenology of Perception], Moscow: Nauka; Iuventa.
Mol A. (2002) The Body Multiple: Ontology in Medical Practice, Durham, London: Duke
University Press.
Mol A., Law J. (2017) Voploshchennoe deistvie, osushchestvlennye tela: primer gipoglikemii [Embodied action, enacted bodies: The example of hypoglycaemia]. Logos
[Logos], 27(2): 233–262.
Moser I., Law J. (2007) Good Passages, Bad Passages. Asdal K., Brenna B., Moser I.
(eds). Technoscience. The politics of intervention, Unipub Norway: 157–178.
Moulin A.M. (2016) Telo s tochki zreniia meditsiny [The body from medicine view].
J.J. Courtine (red.) Istoriia tela [The history of the body]. T. 3, M.: Novoe literaturnoe
obozrenie.
Parsons T. (2016) Peresmatrivaia roli vracha i patsienta [The Sick Role and the
Role of the Physician Reconsidered]. Sotsiologiia vlasti [Sociology of Power], 28 (1): 233–
235.
Parsons T. (1950) The Social System, Glencoe, IL: Free Press.

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

21

Онтологии тела и медицинской практики

Porter R. (2008) Vzgliad patsienta. Istoriia meditsiny “snizu” [The patient’s view:
doing medical history from below]. J. Schluhmbohm, M. Hagner, I. Sirotkina (eds).
Bolezn’ i zdorov’e: novye podkhody k istorii meditsiny [Illness and health: new approaches to
the history of medicine], St. Petersburg: Aleteiia: 41–72.
Sismondo S. (2015) Ontological turns, turnoffs and roundabouts. Social Studies of Science, 45 (3): 441–448.
Turner B.S. (2008) Body and Society. Explorations in Social Theory, London: Sage.
Williams S.J. (2001) Emotion and Social Theory: Corporeal Reflections on the (Ir) Rational,
London: Sage.
Williams S.J., Crossley N. (2008) Introduction: Sleeping Bodies. Body & Society, 14 (4):
1–13.
Рекомендация для цитирования/For citations:
Садыков Р.А., Курленкова А.С. (2017) Онтологии тела и медицинской практики.
Социология власти, 29 (3): 8–22.
Sadykov R.A. Kurlenkova A.S. (2017) Ontologies of body and medical practices. Sociology of Power, 29 (3): 8–22.

22

Поступила в редакцию: 15.09.2017; принята в печать: 18.09.2017

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Статьи. Теория
Cергей В. Соколовский
Институт этнологии и антропологии РАН, Москва, Россия

Антропотехноморфизмы
и антропология
техно-корпо-реальности
В статье на основе концепций американских антропологов Эдварда
Холла (влияния экстенсий на темп эволюции вида) и Грегори Бейтсона (фундаментальной единицей эволюции является не отдельный
организм, а организм вместе с его средой) предлагается концепция
ко-эволюции человека и его «экстенсий» (созданной им искусственной
среды, в том числе техники). Техника рассматривается как гибридный объект, изначально захватывающий тело человека (техники тела,
умения) и ко-экстенсивные этим техникам элементы вещной среды.
Вводятся понятия антропотехноморфизма и техно-корпо-реальности,
задающие новую методологическую перспективу, в рамках которой
переосмысляются некоторые проблемы и факты экологической, эволюционной, культурной и биоантропологии, имеющие отношение к концептуализации эволюции человека в эпоху антропоцена. В частности,
отмечается редукционизм версий антропогенеза и сапиентации, преувеличивающих роль природных факторов и преуменьшающих роль
техник тела (умений) и их овеществленного результата (искусственных элементов среды или техносферы). Подчеркивается гибридный
характер эволюционирующих единств, объединяющих органические
тела с биологической и косной средой. Рассматриваются проблемы
границ тела и его тождественности во времени, а также влияние мереологических классификаций экстенсий на внешние и внутренние
в контексте проблемы границ тела.
В заключительной части статьи рассматривается онтоплюралистическая концепция атеросклероза в работе Аннемари Мол «Мно-

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Соколовский Сергей Валерьевич — доктор исторических наук, главный научный сотрудник Института этнологии и антропологии РАН. Научные интересы: теория и методология антропологии, исследования тела, биоэтика,
сенсорная антропология. E-mail: SokolovskiSerg@mail.ru
Sergei V. Sokolovskiy — PhD, principal research associate, Department of Ethnic Ecology, Institute of Ethnology and Anthropology, Rus. Acad. Sci. Research
interests: theory and methodology in anthropology, bio-ethics, human body
studies, sensory anthropology. E-mail: SokolovskiSerg@gmail.com

23

Антропотехноморфизмы и антропология техно-корпо-реальности

жественное тело» в сопоставлении с предлагаемой автором научнореалистической трактовкой атеросклероза как конкретной единицы
нозологической классификации, по-разному конструируемой хирургами, радиологами и гематологами. Предлагается объяснять вариативность «атеросклерозов» как конкретное разнообразие техноморфизмов,
реализуемых в условиях операционной, или гематологической и радиологической лабораторий.
Ключевые слова: Техно-Корпо-Реальность, тело, морфа, антропотехноморфизм, эволюция человека, экстенсия
Sergei V. Sokolovskiy, Institute of Ethnology and Anthropology, Moscow, Russia
Anthropotechnomorphisms and the Anthropology of Techno-Corpo-Reality

24

Edward Hall’s idea of human extensions and Gregory Bateson’s view on the
fundamental evolutionary unit as a combination of the organism and its
milieu are used in treatment of human evolution as co-evolution of Man
and environment, both natural and artificial. The concept of technics is
used as hybrid entity, comprising somatic and extra-somatic elements,
or body technics and their co-extensive non-organic artefacts, or extensions. The author introduces the concepts of anthropotechnomorphism
and Techno-Corpo-Reality, serving as foci for the study of co-evolution
of human body and its technical milieu in anthropology thus suggesting
new research perspective for ecological, evolutionary, cultural, and bioanthropology. The paper suggests a critical view on reductive character
of most current theories of human evolution and somatic differentiation,
which underscore geographical and biological factors by simultaneously
understating the roles of corporeal and extra-corporeal technics and hybrid
nature of the evolving anthropotechnomorphic entities. The problems of
body boundaries and its identity over time are considered within Marshall
McLuhan’s mereological perspective of “innering” and “outering”. It is argued that the perception of certain human extensions or enhancements
as intra- and exosomatic is inherent in the issue of somatic identity persistence. Finally, ontopluralistic metaphysics, suggested by Annemarie
Mol’s treatment of atherosclerosis in her “Body Multiple”, is contrasted with
scientific realist version of a single nosological unit, differently constructed
by radiologists, surgeons, or haematologists as various technomorphic assemblies that all pertain to a single diagnosis.
Keywords: Techno-Corpo-Reality, body, morph, anthropotechnomorphism,
human evolution, human extensions
doi: 10.22394/2074-0492-2017-3- 23-40

В

книге известного американского антрополога и лингвиста, основателя проксемики Эдварда Холла «Beyond Culture» (1976) есть
глава с интригующим названием — «Man as Extension». Для термина «extension» в используемых Холлом словосочетаниях и контекСоциология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Cергей В. Соколовский

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

стах, вопреки очевидности и прозрачности его смыслов (удлинение, приставка, расширение, продление и т. п.), трудно подобрать
русское соответствие; впрочем, он сохраняет свою метафоричность
и в английском. Может быть, именно эта метафоричность сыграла свою роль в том, что идея влияния разнообразных «экстенсий»
в эволюции человека до сих воспринимается биоантропологами
с оговорками.
Холл начинает эту главу скрытой цитатой из работы американского орнитолога Э.Т. Джильярда, писавшего, что один из натуралистов XIX в. (Джильярд не называет его имени) противопоставлял шалашников всем прочим птицам точно так же, как зоологи в то время
делили отряд млекопитающих на человека и всех остальных [Gilliard, 1963, p. 38]. В подтверждение значимости противопоставления
шалашников остальным птицам Джильярд приводит мнение другого известного биолога, одного из основателей современной экологии и автора носящей его имя концепции экологической ниши,
Дж.Э. Хатчинсона, писавшего, что «архитектурные, инженерные
и декорационные умения шалашников по их сложности и утонченности остаются в царстве животных, за исключением лишь человека, совершенно уникальными» (цит. по [Gilliard, 1963, p. 38].
Кто такие шалашники и почему особенности их поведения помогают лучше понять некоторые стороны эволюции человеческой
телесности и переосмыслить проблему границ тела? Австралийские и новогвинейские шалашники более всего известны публике
по фильму Дэвида Аттенборо «Искусство обольщения». Орнитологи по разным данным знают 15–18 видов этого семейства, но лишь
12–13 из них строят шалашики — сложные, иногда многокамерные
сооружения из веточек, вход, расчищенный «дворик» и интерьеры
которых искусно украшаются свежими цветами (увядшие подлежат немедленной замене), раковинами, яркими листьями, орехами и желудями, переливающимися надкрыльями жуков и бабочек
и т. п. [Gilliard, 1963; Kusmierski et al., 1993, p. 738].
Холл из разговоров с Джильярдом выяснил, что такое поведение
птиц в десятки раз ускоряет эволюционный процесс, позволяя им
занимать новые экологические ниши или адаптивные зоны [Hall,
1989, p. 26], и обобщил этот принцип в предлагаемом им понятии
«evolution by extension». Ускорение происходит, когда половой отбор
и конкуренция среди самцов смещается с яркости окраски оперения самих птиц на экстракорпоральные «экстенсии» (шалашики
и площадки перед ними), скорость изменения которых оказывается
несопоставимо выше скорости подхватываемых отбором генетических мутаций. Эволюционный процесс сразу обретает новую динамику. Такого рода «овнешнение», или экстериоризация телесных
по происхождению характеристик и проецирование или модели-

25

Антропотехноморфизмы и антропология техно-корпо-реальности

26

рование их в предметах окружающей среды (вещах), действующих
теперь как эффективная замена, или своеобразный протез этих
характеристик, не только предоставляют натуралистам новые возможности для концептуализации полового отбора, но и дают возможность антропологам переосмыслить взгляды на эпохальные
изменения морфологии и габитуса Homo sapiens как вида, находившегося в течение десятков тысяч лет под влиянием изобретаемых
им «экстенсий», т. е. инструментов, умений и приемов действия
или технологий.
Почему же техника и технологии, создающие «вторую природу», которую в силу ее глобальности именуют техносферой, вопреки
популярной марксистской трудовой концепции происхождения
сознания и орудийной деятельности как основы сапиентации,
не стали центральными для построений морфологов-эволюционистов и не вошли в число ключевых факторов морфогенеза? Дело
в том, что антропологи, в особенности так называемые физические
антропологи, в своих эволюционистских и антропогенетических
концепциях до сих пор склонны резко противопоставлять природу
и культуру и противополагать собственно биологическое — неорганическому и техническому. При этом техника трактуется ими
по преимуществу в узком смысле — как совокупность внешних инструментов, аппаратов и устройств, создаваемых человеком чаще
всего из неорганических материалов. Здесь мы сталкиваемся с прототипическим образом техники как «железа», т. е. как физических
объектов, зачастую состоящих из искусственно полученных материалов (металла).
Вопреки существованию известных работ о техниках тела Марселя Мосса [Mauss, 1936] и Андре Леруа-Гурана [Lerou-Gourhan, 1943,
1945], телесные умения, способности, интериоризированные диспозиции и установки обычно не учитываются при рассмотрении
антропогенеза и последующей адаптивной дифференциации человечества, трактуемой как серия морфологических (биологических, генетических или соматических) адаптаций. Краткосрочные изменения под влиянием факторов среды (как природной, так
и искусственной, например, адаптации к климату отапливаемых
помещений) вычеркиваются из числа эволюционных факторов,
списываясь на так называемую норму реакции. Человеческое тело
столь лабильно, а норма его реакции настолько широка, утверждают
морфологи, что тело способно на краткосрочные, не имеющие эволюционного значения адаптации, и, стало быть, искусственная среда, создающаяся чаще всего как защита, т. е. как бы по умолчанию
более комфортная для человеческого организма, чем природная,
вряд ли может рассматриваться в качестве эволюционного фактора.
Такого рода рассуждения позволили фактически вывести техники

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Cергей В. Соколовский

тела из числа легитимных объектов биоантропологических исследований, а узкая трактовка техники как совокупности внешних
устройств из неорганических материалов лишь способствовала
углублению разрыва между телом и техникой, которого при ином
развитии взглядов могло бы и не быть.
Пример шалашников показывает, что между телом-инструментом, техниками тела и способными быстро изменяться (адаптироваться) технологиями есть преемственность и переходы, а разрыв между телом и технологией, между внутренним и внешним,
не столь глубок, как его принято мыслить в стандартных схемах
эволюции. Свою роль в углублении этого разрыва сыграли и различные конкурирующие философские концепции телесности и техники, однако наиболее существенную роль в постулировании этого
разрыва сыграло неверное определение единицы отбора, т. е. фундаментальной единицы эволюционного процесса.
У антропологов других специализаций, именовавшихся в советское время этнографами, роль техносферы в эволюции культуры
и общества не отрицалась, однако техника даже в качестве предельно общего понятия как процесса и результата воплощения целесообразной человеческой деятельности редко становилась объектом
теоретизации. Ее роль выполняло понятие материальной культуры,
а в случае советской этнографии — довольно специфический концепт этнической культуры, членимой для удобства анализа в соответствии с классической триадой пища — жилище — одежда, иногда
дополняемой четвертым элементом — средствами передвижения,
т. е. транспортом. Поскольку телом занимались био- или «физические» антропологи, оно редко привлекало внимание этнографов,
разве что в качестве объекта ритуальных трансформаций ­(татуировка, скарификация, спиливания зубов, деформации мочек ушей,
шеи или ступней и проч.)1.
1

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

В этой связи показателен разговор, который состоялся у меня с корифеем
отечественной этнологии С.А. Арутюновым, наверное, уже четверть века
назад. Случилась эта беседа в Ростове Великом в стенах Митрополичьего
двора, где проходила одна из конференций этнографов, на которой меня
угораздило выступить с резкой критикой доминировавшей тогда теории
этноса в версии Ю.В. Бромлея и его коллег. Основными моими аргументами, насколько я помню, были наблюдения о несовпадении географии
сходств и различий с этническими границами, иными словами — культурно-языковая мозаичность постулируемых этой теорией единиц, что
с моей точки зрения доказывало их типологический (конструктивный),
а не онтологический характер. Из возражений Сергея Александровича мне
запомнилась фраза: «Дело не столько в том, что этническая культура однородна, она, разумеется, неоднородна, поскольку локальных вариаций
никто не отрицает; дело в том, что люди, которые относят себя к конкрет-

27

Антропотехноморфизмы и антропология техно-корпо-реальности

Такой взгляд на эволюцию отнюдь не нов: известный антропологвизионер Грегори Бейтсон, сформулировавший множество идей,
далеко опережавших его время, в том числе и в области экологии,
предлагал считать фундаментальной единицей эволюционного
процесса «организм плюс среду»:

28

… ясно, что дарвиновская теория эволюции содержала очень крупную
ошибку в определении единицы выживания при естественном отборе. Такой единицей, полагавшейся принципиальной, вокруг которой строилась теория, считался либо размножающийся индивидуум,
либо семейная линия, подвид или другое подобное однородное множество особей того же вида (conspecifics). Я утверждаю, что последняя
сотня лет доказала на опыте, если организм или их совокупность сосредоточивается лишь на собственном выживании, полагая, что это
и есть основа для выбора адаптивных шагов, его “прогресс” венчается
разрушением среды, что приводит к гибели самого организма. <…>
Прежняя единица отбора была отчасти скорректирована генетикамипопуляционистами, указавшими на неоднородность популяций. <…>
Иными словами, в единицу отбора уже встроена возможность изменений. <…> Сегодня необходима дальнейшая корректировка: наравне
с гибким организмом мы должны включить в эту единицу гибкую
среду, поскольку, как я уже говорил, организм, разрушая среду, разрушает себя. Единицей выживания является организм-в-его-среде
(organism-in-its-environment) [Bateson, 1972, р. 319–320].

Применительно к человеку этот принцип можно конкретизировать
с помощью вводимых здесь понятий техноморфы и техноморфизма. Выбор этих терминов мотивирован следующими обстоятельствами. Биоантропологи долгое время считали, что с развитием
человечества естественный отбор утрачивает свою формообразующую роль, поскольку факторы среды действуют разнонаправленно, что не способствует появлению заметных изменений на уровне
вида в целом. Исходя из этого в концепциях расообразования де-

ному народу, все делают иначе, чем их соседи, — японцы или корейцы,
например, спят, сидят, едят и даже дышат иначе, чем мы …». Тогда со справедливостью этого наблюдения я согласиться был не готов, в общем, на тех
же основаниях, на которых отвергал существование этносов, поскольку
не верил, что все люди в рамках таких «типологических контейнеров» ведут себя столь уж одинаково. Сегодня, пусть с некоторыми оговорками,
я склонен принять это наблюдение как отражающее реальность, но реальность не столько этнологическую (этничность для меня остается политическим конструктом), сколько экологическую, фундаментом вариативности
габитуса в которой выступает не столько культура, сколько среда в целом,
включая ее природные и искусственные компоненты (т. е. техносфера как
система, включающая техники тела, технологии и производимая ими вещная среда).

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Cергей В. Соколовский

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

лался вывод, что макроэволюция завершена и появления новых рас
ожидать не стоит. Критика расоведения как одной из форм расиализма (концепций, косвенно способствующих распространению
расистских воззрений) привела к отказу большинства антропологов
от понятия расы, однако не отменила потребности в типологизации
наблюдаемой вариативности строения человеческого тела. Даже
если считать, что появление разных типов не может полностью объясняться разнообразием природно-географических факторов, но отражает также случайные события типа мутаций, генетического
дрейфа в относительно изолированных популяциях и зависимости
от пройденного пути (path dependency) и, как правило, не совпадает
с географией брачных контактов (кругов брачных связей), а также
часто с популяционными, языковыми или этническими границами, то все равно само существование таких соматотипов и их групп
не может рассматриваться в качестве статистического артефакта,
т. е. проявления случайности в существующих многочисленных
и различающихся друг от друга классификациях.
Накопленные в медицине, антропологии и генетике знания
о структурах тела, размерах и свойствах его тканей и органов свидетельствуют о наличии сбалансированной системы корреляций
между ними, что и дает помимо сравнительных наблюдений достаточно надежные основания для типологии в таких областях биоантропологии, как соматология и краниология. Выделяемые в них
типы вряд ли можно именовать расами, поскольку в общей биологии термин раса выступает синонимом подвида и всегда имеет ареальную привязку. Однако ничто не мешает нам рассматривать аналогичные типы у человека в качестве морф. Наше тело не различает
влияний природной и искусственной среды, которые хотя и не действуют однонаправленно, но определенно на него влияют, и влияние техносферы оказывается вряд ли меньшим, нежели влияние
био- или геосферных факторов. Человеческие технологии повсюду,
где обитает человек, преобразуют среду его обитания, давно став
глобальным феноменом, конкурирующим с природной средой или
даже затмевающим ее влияние. Возникающие под совокупным
влиянием искусственной и природной среды типы (совокупности
габитусов — комплексов интериоризованных телесных диспозиций, привычек и умений) я предлагаю именовать техноморфами.
Большинство существующих версий антропогенеза и сапиентации оста­ются, с моей точки зрения, редукционистскими, поскольку преувеличивают роль природных и биологических факторов
и соответственно преуменьшают роль созданных усилиями предков техник тела (умений) и их овеществленного результата (искусственных элементов среды или техносферы). Между тем даже повседневный опыт демонстрирует нам и формообразующую мощь

29

Антропотехноморфизмы и антропология техно-корпо-реальности

30

этой среды, и комплексную биосоциотехническую природу продолжающего изменяться под ее влиянием человека. Мы действительно
способны не только по одежде, но и по походке и манере держать
себя более или менее уверенно определять социальную страту, к которой принадлежит человек, а часто и его профессию, привычки
и склонности.
В Японии люди действительно едят, спят и сидят иначе, чем
в России, поскольку их телесные техники и вещная среда, отличаясь от наших, создает своеобычные техноморфы. Чтобы не быть
голословным и продемонстрировать, насколько деятельность и среда формирует тело человека, а его профессия или спортивная специализация осуществляет отбор морфологически пригодных тел,
сравним тела, например, борца сумо и каратиста, кисти пианиста
и работающего с отбойником проходчика, ноги балерины и футболиста, технику гребли двумя руками — с распространенной в ЮгоВосточной Азии греблей ногой, стили плавания у разных народов
до введения современных, техники йоги и тайцзицюань … Однако техноморфизмы, отражая накопленные в ходе жизни умения
и приспособления, не обязательно выстраивают тела под определенные цели и задачи. Вещная среда и привычные способы взаимодействия с ней оказывают ежедневное, но часто незаметное влияние:
мы интериоризуем отсутствовавшие у нас изначально способности
сбегать по лестнице, ездить на велосипеде или автомобиле, переходить дорогу по сигналу светофора, печатать слепым методом, чистить зубы и мыть руки.
Но все эти вошедшие в габитус привычки и умения оказываются
под угрозой, стоит нам попасть в незнакомую нам вещную среду,
отличающуюся, пусть только в мелочах, способами взаимодействия
тел с конкретными вещами: москвичи разбивают лбы о стеклянные двери питерских вагонов метро при выходе из вагона, потому
что в Москве отсутствует система двойных дверей; гости столиц
теряют равновесие на эскалаторах и трэвелаторах; россияне ломают
американские краны, пытаясь добыть воду; а англичане с отвращением глядят на раковины, в которые ее невозможно налить, чтобы умыться; незнакомая раскладка клавиатуры способна сорвать
подготовку документа и т. д. В чуждой техносреде все идет наперекосяк, и многократно выручавшие нас дома и усвоенные с детства
телесные техники и навыки вдруг становятся ловушками. Правда,
в отличие от эволюции по дарвиновской модели неадаптированные
к конкретной среде морфы не вымирают, не оставляя потомства.
Они просто вытесняются в другие ниши, в которых чувствуют себя
комфортнее, выбирают иной стиль жизни и иную среду, либо изначально не допускаются в те ниши, допуск в которые согласуется
с особыми критериями, особенно очевидно работающими в спорте

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Cергей В. Соколовский

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

высоких достижений или профессиональной подготовке к опасным
для самого человека или других людей или же требующим особых
навыков профессиям (хирурги, телохранители, музыканты, артисты балета и т. д.).
Физическая антропология как дисциплина по преимуществу
морфологическая долгое время была сосредоточена на изучении
вариативности так называемого антропологического покрова при
учете зональной (биотической и абиотической) вариативности
физико-географических факторов. Мозаичность техносферы, вариативность ее формообразующих влияний исследована явно недостаточно, главным образом потому, что биоантропологи, располагающие методами изучения соматологических, генетических
и физиологических изменений, включая изменения иммунологического статуса, не изучали телесных техник и вариативности
факторов искусственной или вещной среды. Последние изучались
в социологии, культурной антропологии и археологии. Отказ от характерного для биоантропологов рассмотрения человека как существа лишь биологического и взгляд на него как на создание сущностно социобиотехническое, десятки тысяч лет эволюционировавшее
под влиянием создаваемой им среды и меняющее собственное тело
в результате овладения новыми умениями, техниками, привычками и диспозициями, заставляет перейти от редукционистских
моделей к холистским и синтетическим и отказаться от узкодисциплинарных подходов.
Однако имеют ли социальные и гуманитарные дисциплины в целом достаточные средства для изучения техноморфизмов во всем
их многообразии? Человечеством накоплен огромный опыт в детальной разработке, фиксации, техниках записи (это, впрочем, тоже
телесные техники) и обучения техникам тела или видам движения.
Существуют балетные школы и консерватории, профучилища и военная подготовка, школы боевых искусств и олимпийского резерва,
врачебные интернатуры и занятия пилатес. Поддается ли все это
многообразие хотя бы простому классификационному упорядочению, не говоря уже о теоретизации? О попытках такой классификации уже упоминалось выше в связи с работами М. Мосса и А. ЛеруаГурана [Leroi-Gourhan, 1945; Mauss, 1936].
Что касается теорий, то на сегодняшний день мы располагаем
множеством подходов к концептуализации телесности, включая
феноменологические, неотомистские, структуралистские, экзистенциалистские, неофрейдистские и проч., обзор которых не входит в задачи этой статьи, а также конкурирующими концепциями
техники [Heidegger, 1954; Mumford, 1934; Ellul, 1954; Lemonnier, 1992;
Stiegler, 1994, 1996; Rapp, 1987] и серией теоретических моделей габитуса, умений и привычек [Mauss, 1936; Bourdieu, 1979; Wacquant,

31

Антропотехноморфизмы и антропология техно-корпо-реальности

2011]. Антропологи и религиоведы добавят к этой литературе собственные концепции обычая, ритуала и ритуализации как механизмов объективации или овеществления повторяющихся комплексов действий [Sparrow, Hutchinson, 2013].
Весь это теоретический багаж становится актуальным при изучении стремительного развития технических инноваций и интенсивности взаимодействия человеческого тела и техники, разворачивающихся в условиях сближения и стирания границ между
этими лишь по видимости автономными «царствами». Встречное
движение киборгизации человека и андроидизации технических
устройств, разворачивающееся на основе нейропрограммирования
и успехов в области искусственного интеллекта, с одной стороны,
и биотехнологий и генной инженерии, с другой, и обнаруживающее все новые арены для состязаний киборгов с андроидами, творит
и принципиально новую реальность, которую я и предлагаю именовать Техно-Корпо-Реальностью. Некоторые из характеристик этой
реальности будут рассмотрены ниже.

32

Техно-Корпо-Реальность и Человек 2.0
В конце 1970-х годов в одном из реферативных журналов была упомянута статья об асимметрии полушарий мозга Маршалла Маклюэна
[McLuhan, 1978]. Одним из вопросов, который тогда меня заинтересовал, оказалась проблема границ тела в связи с вводимыми Маклюэном понятиями овнешнения, или экстериоризации (outering),
и овнутрения, или интериоризации (innering). Маклюэн описывал
устную речь как технику экстериоризации или, по заимствованному им у Холла термину (Холл и Маклюэн в период с 1962 по 1976 г. обменялись более чем 130 письмами [Rogers, 2000]), о котором уже шла
речь выше, — одной из человеческих экстенсий. Эти термины задавали новый ракурс рассмотрения взаимовлияний тела и техники,
диалектики внутреннего и внешнего и границ тела, актуализируя
онтологическую проблематику существования тел.
Из рассуждений Маклюэна вытекают по меньшей мере два вопроса, связанных с пониманием границ тела: 1) можем ли мы рассматривать человеческое тело как вещь, имеющую четкие границы, т. е. как картезианскую res extensa, подчиняющуюся постулату,
в соответствии с которым два разных тела одного класса не могут
занимать одни и те же пространственно-временные координаты,
и 2) можем ли мы говорить о сохранении тождественности тела,
обретающего новые способности (техники тела), или экстенсии,
и если можем, то на каких основаниях? Можно сформулировать эти
вопросы проще. Ограничено ли тело кожей? С одним или разными
телами мы имеем дело, если речь идет об обретении новых уме-

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Cергей В. Соколовский

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

ний, включая соматические и экстрасоматические «дополнения»
и «приставки»? Возникает и еще один вопрос, звучащий в данном
контексте несколько схоластически, но сохраняющий смысл в дискуссии о границах тела — где кончается тело и начинается техника
и создаваемая ею техносреда?
Холл и Маклюэн трактовали культуру в целом, социальные институты и медиа как сложные экстенсии того, что прежде было
телесным и/или внутренним, указывая также на автономизацию «приставок», их объективизацию в наших представлениях
и их способность к незапланированным и неожиданным влияниям на человека, его разум и тело (ср.: [Hall, 1989, p. 36–37]). Здесь мы
сталкиваемся с другой проблемой метафизического, или, точнее,
мереологического характера — проблемой соотношения части и целого, их влияния на идентичность и преемственность (сохранение
идентичности во времени). В обыденном сознании некоторые виды
экстенсий (которые, поскольку они локализуются внутри тела,
было бы точнее именовать интрузиями — кардиостимуляторы, искусственные суставы и сосуды) рассматриваются как части тела,
интимно связанные с его функционированием и, стало быть, существованием. В то же время другие классы экстенсий, даже из группы протезов (очки, например, или контактные линзы), оставаясь
персональными и в этом смысле интимными, во многих ситуациях не рассматриваются как части тела, и их изменения не трактуются как телесные, хотя они могут самым непосредственным
образом сказываться на поведении и самочувствии индивида.
Иными словами, в каждом конкретном случае, относя компенсацию соматического дефекта или некоторое телесное «усовершенствование» (здесь эта проблематика смыкается с огромной литературой по human enhancement, т. е. различным компенсаторным или
максимизирующим человеческие способности приборам и протезам) к внешним или внутренним, классифицируя их то как части
тела, то как экстрасоматические дополнения, мы не только заново
определяем границы тела, но и принимаем решение относительно того, какие перемены будут считаться изменениями телесной
идентичности, а какие сбрасываться со счета как отдельные, автономные, не имеющие прямого отношения к телесной тождественности. Похожая ситуация наблюдается и в отношении «натуральных»
частей тела. М. Мерло-Понти, рассуждая о схеме тела, напоминает
нам о феномене фантомных болей и изменениях схемы тела, переживаемом как отсутствие конечности, при обычном затекании
руки [Merleau-Ponty, 1945, p. 90–91].
Несмотря на, казалось бы, далекий от практики метафизический
характер такого рода концептуализаций, они имеют очевидные
практические и политические измерения. Примером может слу-

33

Антропотехноморфизмы и антропология техно-корпо-реальности

34

жить допинг-скандал с российскими спортсменами. Дискуссия
о применении мельдония может рассматриваться как частный случай установления границ между «естественными» способностями
тела спортсмена и «искусственными» фармацевтическими их экстенсиями, между нормализованным телом атлета — и телом, «дополненным» медицинскими технологиями (здесь возникает особая
версия «дополненной реальности» — «дополненное тело»), коротко
говоря, между телом и техникой. В то же время в соревнованиях
паралимпийцев техническое, в том числе медицинское и фармакологическое (в разрешенных антидопинговым агентством формах)
«дооснащение» тел оказывается приемлемым. Если честность здесь
увязывается с «чистотой», трактуемой как «природные данные»
плюс (природные же) воля и характер спортсмена, т. е. как попытка
провести четкое разделение между техниками тела и техникой как
совокупностью технологических экстенсий, то такие построенные
на метафизике здравого смысла подпорки для этики обречены —
сомневающиеся в справедливости применяемых здесь критериев
найдутся всегда.
Французский врач и философ Ж. Кангийем в книге «Знание жизни» сближал отношение между организмом и его средой с отношением между органами и телом:
С биологической точки зрения необходимо понимать, что связь между
организмом и средой является такой же, как и связь между частями
и целым данного организма. Индивидуальность живого не замыкается его эктодермическими границами, точно так же, как она не начинается на уровне клетки. Биологическая связь между организмом
и его средой является связью функциональной и, следовательно, мобильной; ее составляющие могут последовательно меняться ролями.
Клетка является средой по отношению к внутриклеточным элементам; она сама живет во внутренней среде, составляющей либо орган,
либо организм в целом; сам организм живет в среде, которая определенным образом является для этого организма тем же, чем организм
является по отношению к его частям [Canguilhem [1952], 2008, р. 111].

Ссылаясь на работы Я. фон Икскюля, предлагавшего различать Umwelt (среду, производимую самим организмом), Umgebung (географическую среду) и Welt (мир в целом, исследуемый наукой), Кангийем
подчеркивал особый характер производства Umwelt’a, отмечая, что
живое существо «не является машиной, отвечающей на раздражители реакциями», скорее уж оно является «машинистом, отвечающим операциями на сигналы» [Ibid., р. 111–112]. Важно то, что
такой организм реагирует только на определенные раздражители
или сигналы, а не на потенциально бесконечное число имеющихся
в Umgebung раздражителей. Результаты такого отбора и отражаютСоциология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Cергей В. Соколовский

ся в конституировании «близкой среды» (Umwelt’a) организма. Макроэкологические эксперименты с ре-интродукцией утраченных
в дикой природе видов смыкаются здесь с микроэкологическими
технологиями восстановления нормы внутренней среды человеческого тела; иными словами, манипуляции с экобиомой влияют
в том числе и на биому человеческого организма.
Рассмотрение тем границ тела и условий сохранения его тождественности заставляет относиться к словам серьезнее, чем мы
привыкли. Меняется ли тело под воздействием впечатления? Если,
как утверждают психологи-когни­ти­­ви­сты, мы мыслим не только
мозгом, но и всем телом, и если, как свидетельствуют детские психологи и теоретики обучения, жест онтогенетически предшествует речи, то провести грань между психическим и соматическим
становится затруднительно, и, стало быть, действует и обратное:
не только механическая скарификация оставляет шрамы на теле,
столь же неукоснительно меняют его и психические травмы.
Проблемы соотношения целого и части, тела и его границ многократно усложняются благодаря развитию биотехнологий, стирающих персональные границы и порождающих сложные биоэтические и правовые проблемы. Генная инженерия, донорство органов,
экстракорпоральное оплодотворение, банки спермы, яйцеклеток
и эмбрионов, искусственные ткани и органы, эксперименты с подселением генно-модифицированной пробиоты в организм человека, вживление чипов, создание все более мощных моделей нейронных сетей и попытки синтеза органических и неорганических
элементов в компьютерах нового поколения — вот неполный перечень конкретных реализаций биополитики и биовласти, ведущих
к созданию Человека 2.0.
До сих пор внимание исследователей и инженеров было приковано к оптимизации техники под потребности человека, включая
его телесные потребности. Следовало бы уделить внимание и параллельно развертывающемуся процессу «оптимизации» тел, прилаживающихся под локальные особенности технических сред,
приспосабливающихся к тем процессам, которые лежат в основе реальности, обозначенной выше как Техно-Корпо-Реальность. Смысл
этого нового понятия — в подчеркивании единства и сопряженности изменений тела и его среды, что отражается на концептуализации отдельных человеческих тел как социобиотехнических сущностей или техноморф.
Введение понятий техноморфы и техноморфизма требует демонстрации их операциональности и качественных отличий от конкурирующих понятий. Различение техноморфы от морфы, как она
трактуется в биогеографии и экологии, не представляет особой
Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

35

Антропотехноморфизмы и антропология техно-корпо-реальности

36

сложности, если мы будем проводить отличия не по факторам
влияния (не слишком последовательно и убедительно разделяемым
на природные, с одной стороны, и искусственные, т. е. культурные
или технические — с другой), а по происхождению элементов, участвующих в ассамбляжах, или сборках соответственно морф и техноморф. Здесь работает старое аристотелевское различение между
вещами, имеющими причину развития внутри себя, характерными для живого, и вещами и элементами, имеющими свои причины
вовне, что свойственно косной материи, в том числе и артефактам.
Техноморфы в отличие от морф — это гибридные системы, совмещающие живое и косное.
Однако способы такого совмещения могут различаться в зависимости от того, оказываются ли элементы техносреды внедренными
в тело интрузиями или дополняющими его экстенсиями. Чтобы
продемонстрировать, как эти различения работают в исследовательских практиках биомедицины и антропологии, возьмем конкретный пример из практик врачей и их интерпретаций второго
и третьего порядка, что позволит уточнить существующие онтоплюралистические интерпретации этих практик, а заодно и отличие
техноморфы от техноморфизма.

Онтоплюрализм и научный реализм
Поскольку работы Аннемари Мол хорошо знакомы читателям журнала (ср. перевод предисловия ее книги, опубликованный в № 1
за 2015 г.), удобнее всего взять одну из них в качестве примера. Название ее наиболее известной работы «The Body Multiple» [Mol, 2002]
не поддается прямому переводу на русский, и, как мне представляется, встречающиеся в рецензиях трактовки «множественности»
не всегда отдают должное сложности описываемой в этой книге
онтологии. Что оказывается множественным у Мол? Тела, атеросклерозы, практики врачей, реальности, их интерпретации? Что
думают сами врачи об этой постулируемой аналитиком «множественности»?
Потенциальные применения (enactments) любой вещи бесконечно
множественны. Одна и та же игла в руках хирурга и инквизитора реализуется как разные инструменты, так же, как и один и тот
же молоток в руках плотника — столярный инструмент, в руках
убийцы — орудие преступления. В предлагаемой здесь терминологии эти инструменты скорее выступают в качестве различных
техноморфизмов, в структуру которых входят не только люди и инструменты, но еще человеческие цели и аффекты, а также, не будем
забывать, — и различные техники тел акторов, эти инструменты
использующих. Однако означает ли множественность этих потенци-

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Cергей В. Соколовский

альных реализаций (affordances) то, что мы сталкиваемся здесь с разными иглами и молотками? Скорее, мы обнаруживаем разные сборки (ассамбляжи), в состав или композицию которых входит один
и тот же подчиняющийся Лейбницеву закону тождественности молоток или та же самая игла. От них не требуется ни коренного изменения их свойств, ни структурной перестройки, ни радикального
изменения формы. «Множественность» в данном случае не захватывает сами эти предметы, но лишь ансамбли вещей, людей и отношений, в которые данные предметы оказываются включенными.
Разумеется, если мы станем на точку зрения актуализма с его миром вечного становления, где определение объекта зависит от сети
отношений, в которую этот объект включен в данный момент, то мы
обнаружим разные молотки и иглы, поскольку в этом случае они
выступают как участники разных сетей1.
Суждения о множественности тел и множественности атеросклерозов взаимно не эквивалентны в отношении онтологических характеристик этих объектов. Не будем забывать, что в первом случае
речь идет о (воспользуюсь здесь старой терминологией британского
логика Дж. Венна [Venn, 1866, p. 245 ff.]; близкие ее аналоги обнаруживаются еще у Аристотеля и Гоббса) natural kind — автономной
вещи, партикулярности, единичности или индивидуума, самостоятельность и отдельность которой подтверждается во множестве
разных контекстов как перцептивно, так и прагматически (а также
феноменологически). В то время как атеросклероз остается диагнозом или заболеванием, т. е. врачебной интерпретацией состояния организма пациента, его атрибутивной характеристикой, о которой
неуместно говорить как о целостности или отдельности. Хирург
производит операцию на сосуде, а не «удаляет атеросклероз», как
иногда выражаются в быту. Гематолог создает средство для борьбы
с атеросклеротическим бляшками, или «плохим холестерином»,
не имея в виду какую-то самостоятельную и отличную от атеросклероза нозологию. Атеросклероз как диагноз уже является интерпретацией, врачебной репрезентацией некоторой симптоматики,
и если гематологи и хирурги опираются в своих диагнозах на разные симптомы, то корректнее вести речь о плюралистической симптоматике, а не об онтологической множественности, связываемой
с этими симптомами нозологии. Отсюда следует, что утверждение
1

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Актуализм как элемент различных популярных версий спекулятивного
реализма испытывает, однако, серьезные трудности при концептуализации пред- и ретросказаний и расходится как с научными представлениями об истории и эволюции, так и со взглядами, обусловленными повседневным опытом и здравым смыслом, опирающимися в своем повседневном
развертывании на тождественность и устойчивые структуры и формы.

37

Антропотехноморфизмы и антропология техно-корпо-реальности

о вариативности синдромов не может логически обосновывать суждение о множественности атеросклерозов и, тем более, множественности тела пациента. Врачи не только говорят об атеросклерозе, но и в своей практике опираются на представление о конкретной
единице в нозологической классификации, хотя и характеризуемой
множественностью локализаций, проявлений и форм. Также и аналитики, исследующие практики лечения и диагностики, высказываются значительно осторожнее их последующих интерпретаторов.
Та же Аннемари Мол открывает заключительную главу (Ch. 6. Doing
theory) своей книги следующими словами:
Это можно сделать. Написать этнографию болезни возможно. Эта книга демонстрирует, что это так. В ней представляется лоскутный образ (a
patchwork image) атеросклероза артерий ног: единого заболевания (a single
disease), которое в практике обнаруживается (appears) как большее чем
единица — без фрагментирования на многие [Mol, 2002, p. 151] (курсив
мой — С.С.).

38

То обстоятельство, что сторонница перформативной множественности, демонстрировавшая на протяжении всей книги различия
в практиках конструирования заболевания у врачей разных специальностей, в итоге переходит от онтологической риторики к терминологии репрезентационизма (термину «образ», отсылающему
не к самой реальности, а к ее воображению; использованию глагола appears вместо онтологического оператора is), свидетельствует,
на мой взгляд, что Мол, опираясь в своей исследовательской практике на одну из версий спекулятивного реализма и реляционной
онтологии, помнит об их спекулятивном характере. Иными словами,
хотя ее исследование и вступает в дискуссию с идеологией модерна и постулатами научного реализма, избираемые автором формулировки свидетельствуют лишь о полемической и критической
направленности этого подхода, позитивные основания которого
остаются предварительными, или, если угодно, провокативно экспериментальными.
Возможна ли транспозиция онтологических утверждений Мол
в привычную онтологию научного реализма? Что изменится, если
обнаруживаемые ею в практико-ориентированном исследовании
сборки атеросклеротических изменений, сцепленных с антуражем радиологической или гематологической лабораторий, хирургической операционной и морга, будут описываться в терминах
привычной онтологии единой реальности, например, как различающиеся антропотехноморфизмы одного и того же тела, и одного
и того же его поражения, последовательно перемещающихся и оказывающихся в разных прагматических конфигурациях и сцепках?
Разумеется, уйдет полемическая радикальность, присутствующая

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Cергей В. Соколовский

в онтоплюралистических версиях реальности, а с нею, возможно, —
интрига, заставляющая читателя следить за аргументацией автора.
Коллеги Мол из Ланкастерского университета Джон Ло и Вики
Синглтон, комментируя книгу вскоре после ее выхода в свет,
писали:
Она следует реляционному подходу STS, в соответствии с которым
отчеты о реальности и реальности, которые в них описываются, производятся одновременно. Соответственно, она рекомендует понимать
различия [в клинических картинах у представителей разных медицинских специальностей] онтологически. Это означает, что различие
уже не является следствием разных перспектив рассмотрения одного
объекта, но реализацией (enactment) различных объектов в различных
наборах отношений и контекстах практики. Название книги Мол «The
Body Multiple» отражает импликации этого поворота к онтологии.
Тело, обычно воображаемое как единичность (a single entity), является также множественным (is also multiple), поскольку оно реализуется
во множественных практиках [Law, Singleton, 2003, p. 8] (Выделено
мною. — С.С.).

Я специально выделил союз «также», как бы размещающий привычную онтологию научного реализма и реляционную онтологию STS
на одной плоскости, где они оказываются не столько конкурирующими, сколько дополняющими другу друга. Можно примириться
с беспроблемно сосуществующими онтологиями (ведь как-то же
сосуществуют, например, христиане и мусульмане, или буддисты
и индуисты), но остается вопрос, в каком пространстве мы разместим объемлющую эти научные онтологии эпистемологию. Или
мы, совершив вместе с ANT полный круг от фуколдианского скептицизма к конструктивизму, а затем к его критике и эмпирическим
исследованиям производства знаний, должны будем окончательно
распрощаться с универсальными регулятивами научного знания,
в том числе и истиной как идеалом научного поиска?

Библиография/References
Bateson G. (1987 [1972]) Steps to Ecology of Mind, London: Jason Aronson Inc.
Bourdieu P. (1979) La Distinction: critique sociale du jugement, Paris: Minuit.
Canguilhem G. (2008 [1952]) Knowledge of Life, N.Y.: Fordham Univ. Press.
Ellul J. (1954) La Technique ou l’enjeu du siècle, Paris: Armand Colin.
Gilliard T.E. (1963) The Evolution of Bowerbirds. Scientific American, 209: 38–46
Hall E.T. (1989 [1976]) Beyond Culture, N.Y.: Anchor Books.
Heidegger M. (1954) Die Frage nach der Technik. Die Künste im technischer Zeitalter,
München: 70–108.

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

39

Антропотехноморфизмы и антропология техно-корпо-реальности

Kusmierski R., Borgia G., Crazier R.H., Chan B.H.Y. (1993) Molecular information on
bowerbird phylogeny and the evolution of exaggerated male characteristics. Journal
of Evolutionary Biology, 6: 737–752.
Law J., Singleton V. (2003) Object Lessons, Lancaster: Lancaster University (http://
www.comp.lancs.ac.uk/sociology/papers/Law-Singleton-Object-Lessons.pdf).
Lemonnier P. (1992) Elements for an Anthropology of Technology, Ann Arbor: Univ. of
Michigan.
Leroi-Gourhan A. (1943) Evolution et techniques. Vol. I. L’Homme et la matière, Paris.
Leroi-Gourhan A. (1945) Evolution et techniques. Vol. II. Milieu et techniques, Paris.
Mauss M. (1936 [1934]) Les techniques du corps. Journal de Psychologie, XXXII (3–4)
(http://classiques.uqac.ca/classiques/mauss_marcel/socio_et_anthropo/ 6_Techniques_corps/techniques_corps.pdf).
McLuhan M. (1978) The Brain and the Media: the Western Hemisphere. Journal of
Communication, 28: 54–60.
Merleau-Ponty M. (1945) Phénoménologie de la Perception, Paris : Gallimard.
Mol A. (2002) The Body Multiple: Ontology in Medical Practice, Durham: Duke Univ. Press.
Mumford L. (1934) Technics and Civilization, London: Routledge & Kegan Paul.

40

Rapp F. (1987) Perspektiven einer Philosophie der Technik. Revue International de Philosophie, 41: 171–183.
Rogers E.M. (2000) The Extensions of Men: The Correspondence of Marshall McLuhan and Edward T. Hall. Mass Communication & Society, 3 (1): 117–135.
Sparrow T., Hutchinson A. (eds) (2013) A History of Habit from Aristotle to Bourdieu,
Lanham: Lexington Books.
Stiegler B. (1994, 1996) La Technique et le temps. Vol. 1–2, Paris: Editions Galilée.
Venn J. (1866) The Logic of Chance, London: Macmillan.
Wacquant L. (2011) Habitus as Topic and Tool: Reflections on Becoming a Prize-fighter. Qualitative Research in Psychology, 8: 81–92.
Рекомендация для цитирования/For citations:
Соколовский С.В. Антропотехноморфизмы и антропология техно-корпореальности. Социология власти, 29 (3): 23–40.
Sokolovskiy S.V. (2017) Anthropotechnomorphisms and the Anthropology of TechnoCorpo-Reality. Sociology of Power, 29 (3): 23–40.
Поступила в редакцию: 14.03.2017; принята в печать: 28.04.2017

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Светлана М. Бардина
МВШСЭН, РАНХиГС, Москва, Россия

Психофармакологическое
конструирование эмоций: Prozac
против дуализма сознания и тела
В статье рассматривается проблема, сформулированная в «новой социологии эмоций», — какие концептуальные модели тела могут быть
использованы в социологическом исследовании эмоций? Традиционные исследования эмоций распадаются на две большие области, которые могут быть охарактеризованы как позитивистский и конструкционистский подход. Теории, относящиеся к первой области, не могут
объяснить социальное измерение эмоций; конструкционистские модели работают с социальным, но игнорируют специфику эмоций как
телесно воплощенного (embodied) феномена. В «новой социологии эмоций» высказывается предположение, что обращение к альтернативным, не-позитивистским концептуализациям телесности позволит
разрешить эту дилемму. Чаще всего в исследованиях используются
феноменологические и интеракционистские модели тела.
Предпринимается попытка предложить еще одну альтернативную
модель — концептуализацию тела Харауэй — и применить ее для анализа трансформации грусти в конце XX в. в контексте «новой депрессии». При попытке описания медикализации грусти позитивистский
и конструкционистский подход сталкиваются с парадоксами (которые
вызваны тем, что в этих моделях сохраняются оппозиции внешнее/
внутреннее, естественное/искусственное, материальное/виртуальное).
Модель Харауэй позволяет обойти эти парадоксы и описать медикализацию грусти, учитывая, с одной стороны, воплощенную природу
эмоции, а с другой — социальные аспекты происходящих изменений.
В то же время применимость этой концепции к конкретному кейсу
не означает, что она имеет универсальное значение для социологии
эмоций. В статье показано, что эта модель наилучшим образом объясняет именно «аномальные» случаи, связанные со сложной трансформацией эмоций.

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Бардина Светлана Михайловна — кандидат философских наук, старший
научный сотрудник Международного центра современной социальной
теории МВШСЭН, старший научный сотрудник Центра социологических
исследований РАНХиГС. Научные интересы: социология психиатрии, философия психиатрии, философия обыденного языка. E-mail: neology@bk.ru
Svetlana M. Bardina — PhD (Candidate of Science in Philosophy), senior research
fellow of the International Center for Contemporary Social Theory, MSSES, senior research fellow of the Center for Sociological Research, RANEPA. Research
interests: sociology of psychiatry, philosophy of psychiatry, ordinary language
philosophy. E-mail: neology@bk.ru

41

Психофармакологическое конструирование эмоций…

Ключевые слова: социология эмоций, Харауэй, дуализм, депрессия, антидепрессанты, медикализация
Svetlana M. Bardina, MSSES, RANEPA, Moscow, Russia
Psychopharmacology constructing emotions: Prozac versus mind-body dualism
The paper deals with the problem which was first raised by theorists of the
“new sociology of emotions” — namely, the use of different conceptions
of body in the sociology of emotions. The study of emotions is divided
into two main areas: positivism and constructionism. Positivist theories
marginalize social aspects of emotions, whereas constructionist theories
dismiss the fact that emotional experience is embodied. Therefore, proponents of the “new sociology of emotions” assert that the new study of
emotions should be based on a non-positivist concept of body, so that we
could examine emotions both as a social and as an embodied phenomenon. Phenomenological and interactionist concepts of body are often
used in these studies. This paper suggests that Haraway’s conception of
body can also be used for studying emotions. Particularly, in this paper
it is used for the analysis of the medicalization of sadness in the end of
the 20th century during the raise of “new depression”. Haraway’s model
allows to describe this phenomenon focusing both on the embodiment
of sadness and on its social aspects. Nevertheless, Haraway’s conception
is not ubiquitous. It is stated that this model is best suited for explaining
“anomalous” cases, such as complex transformation of the emotion via
medicalization.

42

Keywords: sociology of emotions, Haraway, dualism, depression, antidepressants, medicalization
doi: 10.22394/2074-0492-2017-3- 41-58

Проект «телесно воплощенной» (embodied) социологии
эмоций: преодоление оппозиций и поиск новой
концептуализации тела

Э

«

моции, как и тело, <…> были вытеснены на обочину социологической мысли и долгое время оставались в тени», — утверждают Уильямс и Бенделоу во введении к книге «Эмоции в социальной жизни» [Bendelow, Williams, 2005, p. xii]. Конец прошлого
века ознаменовался «поворотом к телу» [Shilling, 2007], а в последние два десятилетия исследователи стали высказывать идеи о начале «аффективного поворота» в социальной теории [Bendelow,
Williams, 2005; Clough, 2007; Greco, Stenner, 2008]. Речь идет об амбициозном проекте создания нового языка описания эмоций, который сможет повлиять на базовые социологические определения
и демаркации.
Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Светлана М. Бардина

Авторы, выдвигающие идеи необходимости создания «новой социологии эмоций», считают, что современное поле социологического исследования эмоций ограничено рядом жестких бинарных оппозиций, таких как культура/природа, психика/тело, внутреннее/
внешнее, биологическое/социальное, рациональное/иррациональное, естественное/искусственное, частное/публичное [Shilling, 1997,
p. 196]. Существование этих дихотомий видится причиной того, что
эмоции долгое время оставались на периферии дисциплины. Модели описания и исследования эмоций распадаются на два больших
направления, основанных на противоположных предпосылках.
«Перевод» и взаимный диалог между этими моделями затруднен
вследствие принципиально разной аксиоматики, на которую опираются представители каждой из них.
В основе этого разрыва лежит выбор одной из двух альтернативных концептуализаций: либо эмоции — явление биологическое
(или физиологическое), принадлежащее области телесного, иррационального, частного, либо это социальный феномен, который мы
должны относить к сфере культуры, публичного, рационального.
Первую модель можно условно назвать позитивистской, вторую —
конструкционистской [Francis, 2006, p. 602].
«Позитивистский», или «биологический» подход, берущий свое
начало в классических работах Ч. Дарвина, З. Фрейда, У. Джеймса,
доминирует в психологии [Gross, 1998], психоэволюционной теории
[Plutchik, 1980] и когнитивных науках [Lazarus, 1982]. Исследования,
выполненные в этой рамке, объясняют эмоции как сложные психофизиологические реакции [Bendelow, Williams, 2005, p. 45].
Социология эмоций как отдельная исследовательская область
формируется как ответ на доминирующий «биологический» подход и противопоставляет ему «конструкционистский» взгляд,
согласно которому эмоции «социально и культурно обусловлены и управляются нормативными ожиданиями» [Francis, 2006,
p. 602]. Полемизируя с позитивистским представлением об эмоциях, социологи проводят различие между эмоциями и ощущениями: ощущения телесно локализованы и потому могут рассматриваться как физиологическое явление, но эмоции — это в первую
очередь то, что проявляется публично [Crossley, 2005, p. 18]. Физиологические реакции, сопровождающие эмоции, не могут быть
конечным объяснением этого явления; эмоции зависят от социальных, культурных и исторических обстоятельств, в которых
они проявляются. В рамках этой модели эмоции производятся
и поддерживаются внутри сообщества; поэтому они не могут быть
сведены к телесным реакциям отдельного человека [Franks, McCarthy, 1989].
Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

43

Психофармакологическое конструирование эмоций…

44

Крайняя версия такой позиции состоит в том, что эмоции
не просто зависят от культурных рамок, в которых они проявляются, но сводятся к моделям публичного эмоционального поведения:
в действительности «нет никаких “эмоций”, только различные способы эмоционального поведения» [Harré, 1986]. С этой точки зрения,
эмоции — это то, что может быть опознано другими в качестве эмоции,
например грусть или возмущение. Если принять этот тезис, эмоции — это в первую очередь «элементы коммуникации», которые
выполняют во взаимодействии людей приблизительно те же функции, что и суждения [Sabini, Silver, 1998, p. 24].
В результате этого разрыва любая попытка создать социальную теорию эмоций сталкивается с дилеммой. Позитивистская
модель объясняет эмоции не-социально, как биологический или
физиологический факт. Конструкционистская модель позволяет
увидеть социальное измерение эмоций, однако в попытках избавиться от «натуралистического» взгляда на эмоции социология
эмоций теряет возможность описывать их специфику как телесно
воплощенного (embodied) явления. «Конструкционистская» социология эмоций переворачивает, таким образом, оппозицию биологическое/социальное, утверждая, что эмоции относятся не к первой, а ко второй ее части; однако сама оппозиция сохраняется
и поддерживается.
Решение этой дилеммы, по мнению авторов, которые отстаивают
необходимость создания новой социологии эмоции, состоит в том,
чтобы признать эмоции в качестве телесного феномена, но при этом
отказаться от позитивистской концептуализации тела. В поисках
новой модели телесности авторы обращаются к различным теоретическим языкам. С точки зрения Бенделоу, продуктивным основанием для новой социологии эмоций может стать феноменологический концепт lived body [Bendelow, Williams, 1994, p. 48]1. Фрэнсис,
напротив, полагает, что эта задача может быть решена посредством
обращения к интеракционистской концепции тела [Francis, 2003,
p. 130].
Таким способом, новая концептуализация тела призвана преодолеть основные оппозиции, которые на данный момент определяют контуры дисциплины. «Телесно воплощенная (embodied)
социология эмоций, в которой эмоции будут связующим звеном
между биологическим и социальным» [Francis, 2006, p. 598], представляется решением, которое позволит отказаться от существую-

1

Lived body, или Leib, представляет собой непосредственный процесс жизни, «поток переживаемых ощущений», в отличие от «объективного» тела,
Körper.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Светлана М. Бардина

щих дихотомий. «Аффективный поворот» видится логическим
продолжением «поворота к телу» в социальных науках, что позволит окончательно «вернуть тело в социологию» [Freund, 1990], распространив новые модели телесности на область эмоциональной
жизни.

«Гибридное» тело в концепции Харауэй

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Далее будет предпринята попытка предложить альтернативную
модель для решения ключевой проблемы «новой социологии эмоций»: говорить об эмоциях как о телесно воплощенном феномене,
но не использовать словарь «натуралистических» моделей. Для достижения этой цели будет использована концептуализация тела
Харауэй.
Харауэй, как и теоретики «новой социологии эмоции», пишет
о базовых оппозициях западной мысли: это противостояние между
природой и культурой, человеком и животным, организмом и машиной, истиной и иллюзией, мужчиной и женщиной, реальностью
и видимостью, Богом и человеком [Haraway, 1991, p. 177]. Эти противоположности находятся в состоянии войны, поглощения или
порабощения. Однако концепция Харауэй имеет одно принципиальное отличие. Она не просто постулирует наличие бинарных оппозиций, которые требуется снять, но утверждает, что эти жесткие
границы уже подорваны.
Харауэй считает, что к концу XX в. мы можем зафиксировать как
минимум три ключевых слома границ (boundary breakdowns) [Ibid.,
p. 151]. Во-первых, в конце прошлого столетия сократился разрыв между людьми и животными (который возник вследствие существования дихотомии психика/тело [Haraway, 2008, p. 71]). Меняются
практики взаимодействия людей и животных: их взаимоотношения начинают осмысляться как симметричная связь двух живых
существ; ставится вопрос о правах животных; животные становятся
полноценными агентами социальных практик, например, семейных празднований. Само различие между человеком и животным
становится менее жестким внутри биологической науки. Во-вторых, в последние десятилетия преодолевается более фундаментальное различение — разрыв между организмом и машиной. Один
из аспектов, который разделял живые организмы и машины, — автономия и способность к изменению. Механизм долгое время был
аппаратом, который реализовывал человеческие задачи. Машины
конца прошлого века приобрели значительно большую степень независимости от создавшего их человека. Поэтому различие между
самостоятельно развивающимся и проектируемым извне (которое
было одним из основных разграничителей организма и машины,

45

Психофармакологическое конструирование эмоций…

46

естественного и искусственного) становится более зыбким. Наконец, граница между физическим и не-физическим становится
менее определенной благодаря новым технологиям передачи информации. Технические девайсы способны передавать с помощью
нематериальных сигналов информацию, сохраняя по возможности
«материальность» событий. Все эти изменения существенным образом повлияли на устойчивость существовавших дихотомий.
Каким образом может быть устроена онтология, в которой нет
привычных онтологических разрывов и жестких бинарных оппозиций? Харауэй предлагает метафорическое описание своей программы как онтологии «киборгов, гибридов, мозаик, химер» [Ibid., p. 178].
«Киборг» — это гибрид машины и организма, объединяющий материальность и воображение [Ibid., p. 150]; он не обладает единством;
любой его компонент или код может взаимодействовать с другим
или быть заменен. Иными словами, гибриды и киборги — это природно-технические объекты, в которых «разница между организмом
и машиной размыта; сознание, тело и инструмент находятся здесь
в равных условиях» [Ibid., p. 165]. Если киборги и гибриды — это наша
повседневная реальность, то онтология киборгов — это модель, которая может наилучшим образом описывать новую действительность.
В рамках этой модели возникает и новое понимание телесности.
Харауэй предпринимает попытку описывать тела, которые не определяются границей органического тела. Она ставит вопрос: «Должны ли наши тела заканчиваться вместе с кожей?» — и дает на него
отрицательный ответ. В ее модели отрицается единство и завершенность тела, а также его строго органическая природа. Тело оказывается «союзом» органического и технического. Кроме того, тело
не мыслится как неизменное во времени, его границы подвижны.
Харауэй подчеркивает, что средства коммуникации и биотехнологии постоянно «пересоздают (recraft) наши тела» [Ibid., p. 164], и уже
никто из нас не обладает телом, независимым от технологий. Тело
может быть собрано или пересобрано, и любой его компонент может быть заменен. Таким образом, мы получаем концептуализацию
тела, которая выходит за рамки бинарных оппозиций, определявших поле исследования тела.
Далее будет предпринята попытка применить концептуализацию тела, предложенную Харауэй, к конкретному случаю — к истории трансформации грусти в 1980–1990-е годы в США, а также осмыслить противоречия, возникающие при описании этих событий.

«Новая депрессия» и трансформация грусти
На рубеже веков произошло значимое изменение в том, как люди
переживают грусть. Различные события, повлиявшие на эти пере-

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Светлана М. Бардина

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

мены, становились предметом исследований, выполненных в рамках социологии и истории науки, culture studies и marketing studies.
На основе этих исследований мы постараемся определить изменения в способах переживания и восприятия эмоций.
Первые изменения произошли внутри психиатрии. В 1980 г.
вышло третье издание Руководства по диагностике и статистике психических расстройств (DSM-III). В новом Руководстве расстройство определялось через фиксированный набор симптомов.
В предыдущих версиях акцент делался не на симптоматике,
а на этиологии расстройства, причем объяснения носили по большей части психоаналитический характер [Strand, 2011]. Теперь
диагностика расстройства стала напоминать «заполнение анкеты» [Lawlor, 2012, p. 169]: для вынесения диагноза требовалось проверить, соответствует ли состояние пациента заданному списку
симптомов.
Набор симптомов в случае депрессии, однако, был сформулирован таким образом, что граница между депрессией и обычной
грустью стала зыбкой. Приведем фрагмент описания расстройства,
согласно критерию A, используемому для диагностики депрессивного эпизода: «Угрюмое (dysphoric) настроение, или потеря интереса
ко всем или к большинству обычных занятий и к привычным способам времяпрепровождения. Угрюмое настроение характеризуется следующими признаками (symptoms): угнетенное, грустное,
печальное, подавленное, раздражительное. Расстройство настроения должно быть явным и довольно постоянным, но не обязательно
основным симптомом<…>» [DSM-III, 1980, p. 213]. По мнению Лолора,
использование языка обыденного описания подавленного состояния косвенным образом могло привести к «патологизации “нормальной” грусти» [Lawlor, 2012, p. 167].
Изменение методов диагностики сопровождалось важными событиями в сфере психофармакологии. В 1970-е был открыт антидепрессант флуоксетин, и в 1987 г. он поступил в продажу под маркой
Prozac. Появление этого лекарства однозначно было поворотным
событием, однако нельзя сказать, что этот эффект был связан исключительно с его фармакологическим воздействием.
Флуоксетин относится к антидепрессантам класса СИОЗС (селективные ингибиторы обратного захвата серотонина) (SSRI). Этот препарат (и аналогичные ему) приобрел необычайную популярность
и невероятно широкое распространение. К началу 2000-х примерно
каждый четвертый американец хотя бы раз в жизни приобретал антидепрессант класса СИОЗС; к этому времени в США количество рецептов на прозак и аналогичные по воздействию антидепрессанты
составляло порядка 70 млн в год [Lewis, 2006, p. 122]. Как следствие,
антидепрессанты принесли невероятные прибыли фармацевти-

47

Психофармакологическое конструирование эмоций…

48

ческим компаниям. Ходила шутка, что «прозак стал продаваться
лучше, чем крэк»1.
«Прозаковый бум» сильно повлиял на «расстановку сил» внутри
психиатрии. Стоит оговориться, что в целом развитие психофармакологии («фармакологическая революция» [Healy, 2002]) во второй
половине прошлого века серьезно повлияло на практики и установки психиатрии. Успехи психофармакологии сопровождались
формированием новой системы представлений, так называемого
«фармацевтического разума» (pharmaceutical reason) [Lakoff, 2005].
Согласно этой системе представлений, человеческий организм —
это сложная машина, в которой могут возникать отдельные неполадки, в том числе на нейропсихологическом уровне, которые исправляются посредством соответствующего фармацевтического
препарата [Wróblewski, 2015, p. 97].
Невероятный (в том числе коммерческий) успех антидепрессантов способствовал усилению позиций биологической психиатрии и упрочению «фармацевтического разума». Альтернативные силы — психотерапевты и социальные работники, напротив,
столкнулись с падением «спроса» на свои услуги. Доля пациентов,
которые использовали антидепрессанты, выросла с 37 до 75% в период с 1987 по 2007 г.; доля тех, кто пользовался услугами психотерапевтов, сократилась за это время с 71 до 43% [Park, Ahn, 2013,
p. 363]. Представители клинической психиатрии, с одной стороны,
получили существенную выгоду в результате появления новых антидепрессантов. Обладая правом выписывать рецепты, они могли
«зарабатывать около 60 долларов за получасовой визит, в ходе которого они просто прописывали прозак» [Lewis, 2006, p. 136]. С другой стороны, возможность выписать рецепт не была монополией:
ту же процедуру могли произвести другие клиницисты, неврологи или психологи. Квалификация психиатра вследствие этого
обесценивалась.
Изменения носили не только институциональный характер. Происходящие события способствовали тому, что натуралистическая
модель депрессии стала восприниматься как очевидная объяснительная схема. Льюис утверждает, что этот факт имел и политическое значение. Биологическая психиатрия игнорировала психологические и тем более широкие социальные аспекты депрессии.
Согласно этой модели, личные потери, нереализованные желания,
отсутствие возможностей, несправедливость, нехватка ресурсов —

1

Prozac: Revolution in a Capsule. The New York Times. 2014. https://www.youtube.com/watch?v=qgCFQ5no2jg. Шутка построена на игре слов: drug означает и наркотик, и лекарство.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Светлана М. Бардина

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

все это может быть причиной депрессии, однако суть расстройства
лежит в сфере нейропсихологических процессов, в нейрохимических особенностях индивида, и именно они должны быть в фокусе
рассмотрения. Тот, кто испытывает депрессию, — это биологическая
единица; причины расстройства и способы улучшения ситуации
также рассматриваются в натуралистической рамке. «Наибольший
процент пациентов с депрессией среди женщин, цветных, бедных
и других жертв социального неравенства. Именно они выиграют
от смены социального порядка. Но в биомедицинском дискурсе
о депрессии личное — это не политическое, личное — это биологическое. <…> Нет нужды менять социальный порядок [чтобы устранить
причины депрессии], достаточно применять нейротрансмиттеры»
[Lewis, 2006, p. 134].
Однако, наверное, наиболее значимый «эффект прозака» состоял не в изменениях внутри психиатрических институций и даже
не в усилении «фармацевтического разума». Дело в том, что прозак не был лекарством в собственном смысле слова. По выражению
Льюиса, антидепрессанты стали чем-то вроде «косметики для сознания» (mental cosmetics) [Ibid., p. 125], назначение которой состояло не в том, чтобы лечить, а в том, чтобы улучшать, приводить
в порядок или даже приукрашивать. Лекарственная терапия стала
восприниматься не как средство лечения, а как средство улучшить
существование [Wróblewski, 2015, p. 98]. По словам Хили, такие лекарства, как прозак, могут быть названы «лекарствами образа жизни» (lifestyle drugs) [Healy, 2002, p. 375].
Использование антидепрессантов регулировалось скорее рыночными интересами, чем предписаниями врачей. Изменились способы работы фармацевтических компаний: во главе угла встали
не научные разработки, а удачная рекламная кампания. Консюмеризация антидепрессантов привела к переопределению представления о целевой группе потребителей медикаментов [Donohue, Berndt,
2004, p. 115]. Традиционно продвижение медикаментов было направлено на врачей, но теперь аудиторией фармацевтических компаний стали пациенты. При этом в случае антидепрессантов целевой
группой являлись «все, кто потенциально может приобрести продукт,
а не только те, кто нуждается в нем» [Arney, Menjivar, 2014, p. 521].
Соответственно эффективная реклама была направлена на «создание идентичности пациента» [Ibid., p. 523]. Арни и Мендживар,
анализируя рекламу антидепрессантов в печати в 1997–2006 гг., выделяют три основных стратегии: нормализация, идентификация
и самодиагностика [Ibid., p. 527]. Создается картина депрессии как
распространенного состояния, симптомы которого может обнаружить у себя (и соответственно идентифицировать себя как пациента) практически любой.

49

Психофармакологическое конструирование эмоций…

50

Нарративы американской рекламы антидепрессантов выстраивались следующим образом [Growetal, 2006; Stepnisky, 2007].
Во-первых, в рекламе чаще всего изображались люди, демонстрирующие отчаяние, потерю интереса к жизни или мотивации, раздражительность и тревожные мысли (образы не соответствовали
клинической картине депрессии, а скорее совпадали с обыденными представлениями о расстроенном состоянии). Во-вторых,
депрессия явным образом определялась как следствие биохимического дисбаланса в организме (теория химического дисбаланса,
chemical imbalance theory)1. В-третьих, утверждалось, что антидепрессанты могут исправить этот дисбаланс. Еще одно предположение, которое неявно содержалось в рекламном нарративе: «люди,
страдающие от депрессии, не виновны в этом и не несут личной
ответственности» [Jin, 2015, p. 352]. Биологическая каузальность
не предполагает утверждений о «личном выборе» или «ответственности», поскольку биохимические процессы не контролируются
пациентом.
Эти процессы приводили к «медикализации» эмоций, которые
интерпретировались как симптомы депрессии [Arney, Menjivar,
2014, p. 522]. Происходили два парадоксальным образом связанных
процесса: денормализация и нормализация. С одной стороны, расширялись представления об эмоциональном поведении, которое
может быть квалифицировано как свидетельство расстройства.
С другой стороны, происходила нормализация самого расстройства
и приема медикаментов. Эмоциональные расстройства становятся
«привычными аномалиями», распространенными, но легко поддающимися лечению. «Пациенты» реконцептуализировали физический и эмоциональный опыт как имеющий отношение к сфере
психического расстройства [Ibid., p. 523].
Новая оптика подкреплялась не только со стороны психиатрических институций или производителей препаратов, но и со стороны
потребителей антидепрессантов через формирование своего рода
субкультуры. Представители этой субкультуры прекрасно разбираются в брендах антидепрессантов, пользуются различными источниками информации, сравнивая действие препаратов различных
производителей. Можно даже говорить о появлении разветвленного
словаря для описания механизмов работы антидепрессантов. Наличие личного опыта употребления какого-либо лекарства превращает человека в авторитетный источник информации и делает его

1

Считается, что chemical imbalance theory не имеет серьезных научных подтверждений [Hindmarch, 2001]. Анализ теоретических проблем, связанных
с этой гипотезой, см. [Lawlor, 2012, p. 171–172].

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Светлана М. Бардина

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

мнение значимым для группы [Smardon, 2007, p. 70]. В данной субкультуре очень большое значение также приобрел образ и система
ассоциаций, связанных с различными препаратами. Соответственно основаниями этой «субкультуры» стали, с одной стороны, собственный эмоциональный опыт и механизмы воздействия на него,
а с другой — сами медицинские препараты.
Кроме того, антидепрессанты стали частью массовой культуры.
В сети можно найти огромное число демотиваторов про прозак.
Чаще всего прозак в фольклоре — это единственное средство «нормализовать» ситуацию. Таким образом подчеркивается, что ситуация
настолько безумна или безнадежна, что иные средства бессильны
что-то исправить: «В этом году я тайком добавила в индейку прозак.
Наконец-то мы отметим праздник спокойно!» (This year I’m secretly
stuffing the turkey with Prozac… so we can finally have a stress free
holiday!); «В шестидесятые мы принимали ЛСД, чтобы мир выглядел странно. Сейчас мир настолько странный, что мы пьем прозак,
чтобы он выглядел нормальным» (In the 60’s we took LSD to make the
world look weird. Now the world is weird, and we take Prozac to make it
look normal); «Скажи спасибо моему прозаку, что ты еще жив» (You
should thank my Prozac that you’re still breathing). Фольклорный образ прозака отчасти сохранил в себе черты рекламного нарратива.
Прозак, каким он предстает в демотиваторах, обладает способностями (почти магическими) изменять настроение и взгляд на мир;
контекст этих ситуаций относится не к клинической депрессии,
а к повседневности.
В конце XX в. стало складываться новое понимание депрессии,
которое повлияло на то, как проявлялись и опознавались эмоции
грусти, подавленности и раздражения. Изменение рыночных стратегий, появление новых рекламных технологий, изменения в Руководстве по диагностике и статистике психических расстройств
и появление новых антидепрессантов, — все это сделало возможным всплеск «новой депрессии» [Lawlor, 2012], явления, в итоге вышедшего за пределы психиатрии.
Новое понимание депрессии изменило и «обычную» грусть.
В результате медикализации эмоций границы между патологическим и не-патологическим сместились, и расстроенное или
подавленное настроение стало считываться как симптом, в том
числе за пределами клиники. Медикализация сопровождалась изменениями внутри психиатрии, в частности, усилением влияния
биологической психиатрии и распространением идеи, что эмоции как физиологический феномен могут подвергаться внешнему
воздействию. В результате этих процессов, происходивших практически одновременно, изменилась оптика восприятия грусти
и раздражения вне клинической ситуации. С одной стороны, эти

51

Психофармакологическое конструирование эмоций…

эмоции стали восприниматься как что-то не зависящее от испытывающего их человека, а с другой — появилась возможность влиять на эмоции с помощью внешнего медиатора, управлять своим
эмоциональным состоянием извне. Таким образом, трансформировался не только «образ» эмоции и система представлений о грусти, но и модели эмоционального поведения, а также связанные
с ними практики.

Парадоксы «новой депрессии» в модели Харауэй

52

История трансформации эмоции, безусловно, может быть описана
и с позитивистской, и с конструкционистской позиций.
Позитивистский подход предполагает, что эмоциональное состояние может быть объяснено физиологически и может корректироваться с помощью фармацевтического воздействия (хотя эффективность конкретного воздействия может быть подвергнута
сомнению). При таком подходе мы можем фиксировать некоторые
изменения в эмоциональных состояниях отдельных людей (до и после лечения), но не можем говорить об изменениях в способе переживания грусти на не-индивидуальном уровне. Кроме того, с этих
позиций не может быть объяснен феномен «медикализации» эмоции, а изменения конца XX в. будут рассматриваться исключительно как совершенствование методов диагностики и лечения.
Конструкционистский подход, напротив, позволяет описать изменения, которые происходили на социальном уровне. Наиболее
радикальная позиция, которую мы можем найти в подобных исследованиях, заключается в том, что «прозак создал депрессию» [Lewis,
2006, p. 130], а «новая депрессия» — это просто эффект рекламы. Согласно этой позиции, грусть, подавленность и раздражительность
стали ошибочно опознаваться как патологические из-за маркетинговых
стратегий фармацевтических компаний, вводящих людей в заблуждение. При таком рассмотрении из поля рассмотрения выпадает
действительное воздействие антидепрессантов и изменения, происходящие на нейрохимическом уровне. Более того, в этом случае
предметом анализа оказывается исключительно медийный образ
грусти, а медикализация эмоции предстает как намеренное искажение, которое произошло в интересах крупных компаний. Таким
образом, опять же не приходится говорить об изменениях самой
эмоции.
Этот пример иллюстрирует сложности в исследовании эмоций,
о которых пишут теоретики «новой социологии эмоций». Позитивистский взгляд оставляет за рамками социальное измерение,
а конструкционистский подход игнорирует эмоцию как телесный
(embodied) феномен, фиксируясь на ее образах и способах опознания.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Светлана М. Бардина

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Приведенный кейс может быть описан с использованием альтернативной концептуализации Харауэй. По мнению Уильямса,
в основе любого социологического исследования эмоций должен
лежать следующий тезис: эмоции и их проявление — это телесно воплощенный, но не «чисто биологический» феномен [Williams, 2001,
p. 50]. Эмоции «новой депрессии», безусловно, имели физическое
воплощение. Однако использование модели Харауэй, в которой тело
не является природным единством, а физические процессы не являются «универсальными», «естественными» или «природными»
[Shildrick, 2015, p. 20], позволяет посмотреть на эту «воплощенность»
иначе.
Парадокс, очевидный в истории антидепрессантов, состоит
в том, что в случае медикализации грусти объяснения, апеллирующие к биологической природе эмоций, приобрели легитимность
за счет внешних по отношению к организму воздействий. С одной
стороны, отчаяние и потеря интереса к жизни сводились к биологическим явлениям, локализованным в организме, т. е. виделись
как нечто, что находится полностью вне зоны контроля человека.
С другой стороны, именно благодаря такому подходу оказался возможен «доступ» к эмоциям извне и воздействие на них с помощью
лекарства-медиатора, воздействующего на биохимические процессы в организме.
Если отказаться от связки «материальное — естественное — внутреннее» (которая сохраняется в традиционной социологии эмоций), то эти факты не покажутся парадоксальными. Модель Харауэй, в которой снимается дихотомия внутреннего и внешнего,
органического и не-органического, позволяет избежать противоречия, сохранив тезис о телесной воплощенности эмоций. В этом
случае мы можем признать, что изменился способ проживания
эмоции. Прежде всего изменения происходили на уровне нейрохимических процессов в организме, который при этом не является
чисто природным и включает в себя внешнее. Кроме того, снятие
границ между внешним и внутренним и расширение тела за пределы кожи имеет в данном случае и другое измерение. Опознание
эмоции в качестве таковой (и в качестве симптома депрессии) происходило при помощи информационного медиума. Руководство
по диагностике и статистике психических расстройств с четко прописанной симптоматикой заместило диагностическую процедуру;
руководства по «самодиагностике» и рекламные нарративы создали модели опознания эмоций как симптомов депрессии. Харауэй
предлагает онтологию тела, в которой «объединены материальность
и воображение» [Haraway, 1991, p. 150]. В этом смысле материальным
воплощением эмоций оказываются не только тела, но и информационные посредники, рекламные образы и бренды.

53

Психофармакологическое конструирование эмоций…

Таким образом, мы получаем следующую модель. Эмоции являются воплощенными (embodied), но физическое воплощение
включает в себя не только органическое тело, но и неорганические
элементы. К этим элементам в данном случае относятся различного рода медиаторы: антидепрессанты как материальные объекты,
а также информационные и медийные посредники. В таком случае медикализация может быть концептуализирована как процесс трансформации материально воплощенной эмоции, происходящий и на уровне нейрохимических процессов, и на уровне
медиа.

Медицинские кейсы в социологии эмоций: значение
«патологических» случаев

54

На примере медикализации грусти мы видим, что применение
не-позитивистской модели тела позволяет описывать эмоции как
телесно воплощенный феномен, имеющий социальное измерение, избегая тем самым парадоксов чисто физиологического или
конструкционистского описаний. Однако рассмотренный пример
не является «обычным» или «типичным» случаем, напротив, это
пример сложной трансформации эмоции.
Будет ли модель Харауэй в той же степени применима к случаям,
где нет таких «очевидных» сочетаний органического и технического, внешнего и внутреннего? Возможно, неслучайно концепция тела
Харауэй оказалась очень привлекательной именно для социологии
медицины. Чаще всего она применяется в таких «пограничных»
случаях, как, например, протезирование (явное и очевидное соединение организма и машины) [Shildrick, 2015, p. 16]. Любопытно, что
исследования в рамках «новой социологии эмоции», в которых используются другие модели тела (например, lived body), тоже чаще
всего связаны с медицинскими сюжетами (например, недавнее
исследование эмоциональных состояний, связанных с применением снотворных [Gabe, Coveney, Williams, 2016]). Не означает ли
это, что социология эмоций, которая выходит за рамки традиционной дуалистической модели, применима именно к «пограничным»
случаям?
С одной стороны, концепция Харауэй (равно как феноменологическая или интеракционистская модели) призвана описывать любое тело. На уровне теории невозможно провести границы между
различными формами телесного воплощения [Barad, 2003, p. 818].
В частности, тесная связь нашего телесного опыта с технологиями — это факт, который релевантен не только для медицины. С другой стороны, хотя эта концептуальная модель относится к любым
Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Светлана М. Бардина

телам, тот факт, что именно медицинские кейсы чаще всего становятся полем ее применения, неслучаен. И это объясняется не только
тем, что, по словам Харауэй, «современная медицина переполнена
киборгами, союзами организмов и машин» [Haraway, 1991, p. 150].
Медицинские кейсы — это очевидные примеры «аномальности».
Такие примеры «аномальной телесности» выступают в качестве
«привилегированных примеров гибридности» [Shildrick, 2015,
p. 16] — привилегированных в смысле их особой иллюстративности.
На этих примерах видно, как существующие границы переопределяются, а дихотомии перестают работать. Трансформация эмоций,
связанная с появлением новых антидепрессантов и изменением
медицинской практики, представляет собой «пограничный» пример в области эмоций.
Гибриды, которые бросаются в глаза своей «аномальностью»
и тем, что в них соединяются на первый взгляд несоединяемые
элементы, воспринимаются иначе, чем гибриды «обыденные» (телесный опыт любого человека содержит в более или менее явной
форме технические элементы). Харауэй называет таких «явно аномальных» персонажей «монстрами» (отсылая к Фуко) и утверждает,
что именно они всегда «определяли границы сообщества» [Haraway,
1991, p. 180]. Фуко, описывая европейских монстров XVII в., говорит,
что фигура монстра — это некоторый «предел» девиации, который
определяет границы биологического и юридического [Foucault,
2003, p. 56]. Харауэй считает, что современные «монструозные» фигуры, например, монстры-киборги в феминистской научной фантастике, также обладают способностью стать предельными фигурами,
переопределяющими границы дисциплин и систему различений
сообщества.
Эмоции «новой депрессии» — это феномен, внутренняя разнородность которого кажется очевидной. Концептуальный аппарат
Харауэй позволяет описать парадоксы, которые возникают в случае «аномальных», «монструозных» эмоций. Будет ли этот аппарат
востребован для описания эмоций, которые считаются «нормальными», и выйдет ли «телесно воплощенная» социология эмоций
за рамки медицинских кейсов, используя те же методы и концептуальные модели, — этот вопрос остается открытым.

Библиография/References
Arney J., Menjivar C. (2014) Disease Mongering in Direct-to-Consumer Advertising
and the Expansion of the Antidepressant Market. Sociological Inquiry, 84 (4): 519–544.
Barad K. (2003) Posthumanist performativity: Toward an understanding of how matter comes to matter. Signs, 28 (3): 801–831.

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

55

Психофармакологическое конструирование эмоций…

Bendelow G., Williams S.J. (eds) (2005) Emotions in Social Life: Critical Themes and Contemporary Issues, London; New York: Routledge.
Bendelow G., Williams S.J. (1994) Emotions and the Body: Raising the Issues for
Medical Sociology. A Journal of the BSA MedSoc Group, 19 (2): 45–50.
Clough P.T. (ed.) (2007) The Affective Turn: Theorizing the Social, Durham, NC: Duke
University Press.
Crossley N. (2005) Emotions and communicative action. G. Bendelow, S.J. Williams
(eds) Emotions in Social Life: Critical Themes and Contemporary Issues, London; New York:
Routledge: 16–38.
Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders (Third Edition) (1980) American
Psychiatric Association.
Donohue J.M., Berndt E.R. (2004) Effects of Direct-to-Consumer Advertising on Medication Choice: The Case of Antidepressants. Journal of Public Policy & Marketing, 23 (2):
115–127.
Foucault M. (2003) Abnormal: Lectures at the College de France 1974–1975, London; New
York: Verso.

56

Francis L.E. (2003) Feeling Good, Feeling Well: Identity, Emotion and Health.
J. Burke, T.J. Owens, R.T. Serpe, P.A. Thoits (eds) Advances in Identity Theory, New York:
Kluwer Academic/Plenum: 123–134.
Francis L.E. (2006) Emotions and Health. Stets J.E., Turner J.H. (eds) Handbook of the
Sociology of Emotions, New York: Springer: 591–610.
Franks D.D., McCarthy E.D. (eds) (1989) The Sociology of Emotions: Original Essays and
Research Papers, Greenwich, CT: JAI Press.
Freund P.E.S. (1990) The expressive body: a common ground for the sociology of emotions and health and illness. Sociology of Health and Illness, 12 (4): 452–477.
Gabe J., Coveney C.M., Williams S.J. (2016) Prescriptions and proscriptions: moralising sleep medicines. Sociology of Health & Illness, 38 (4): 627–644.
Greco, M., Stenner P. (eds) (2008) Emotions: A Social Science Reader, London: Routledge.
Gross J. (1998) Antecedent- and Response-Focused Emotion Regulation: Divergent
Consequences for Experience, Expression, and Physiology. Journal of Personality and
Social Psychology, 74: 224–237.
Grow J.M., Park J.S., Han X. (2006) Your life is waiting! Symbolic meanings in direct-to-consumer antidepressant advertising. Journal of Communication Inquiry, 30
(2): 163–188.
Haraway D.J. (1991) Simians, cyborgs, and women: the reinvention of nature, New York:
Routledge.
Haraway D.J. (2008) When species meet, Minneapolis, London: University of Minnesota Press.
Harré R. (ed.) (1986) The Social Construction of Emotions, Oxford: Basil Blackwell.
Healy D. (2002) The creation of psychopharmacology, Cambridge, MA: Harvard University Press.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Светлана М. Бардина

Hindmarch I. (2001) Expanding the horizons of depression: Beyond the monoamine
hypothesis. Human Psychopharmacology: Clinical and Experimental, 16: 203–218.
Jin F.S. (2015) Antidepressant direct-to-consumer prescription drug advertising and
public stigma of depression: the mediating role of perceived prevalence of depression. International Journal of Advertising, 34 (2): 350–365.
Lakoff A. (2005) Pharmaceutical Reason: Knowledge and Value in Global Psychiatry, Cambridge: Cambridge University Press.
Lawlor C. (2012) From Melancholia to Prozac: A History of Depression, Oxford, NY: Oxford
University Press.
Lazarus R. (1982) Thoughts on the relations between emotion and cognition. American Psychologist, 37 (9): 1019–1024.
Lewis B. (2006) Moving Beyond Prozac, DSM, & the New Psychiatry, Michigan: The University of Michigan Press.
Park J.S., Ahn H.-Y. (2013) Direct-to-Consumer (DTC) Antidepressant Advertising and
Consumer Misperceptions about the Chemical Imbalance Theory of Depression: The
Moderating Role of Skepticism. Health Marketing Quarterly, 30: 362–378.
Plutchik R. (1980) A general psychoevolutionary theory of emotion. R. Plutchik,
H. Kellerman (eds) Theories of Emotion, New York: Academic Press: 3–33.
Sabini J., Silver M. (1998) The not altogether social construction of emotions: a critique of Harré and Gillett. Journal for the Theory of Social Behavior, 28 (3): 223–235.
Shildrick M. (2015) “Why Should Our Bodies End at the Skin?”: Embodiment, Boundaries, and Somatechnics. Hypatia, 30 (1): 13–29.
Shilling C. (1997) Emotions, embodiment and the sensation of society. The Sociological
Review, 45 (2): 195–219.
Shilling C. (2007) Sociology and the body: classical traditions and new agendas. The
Sociological Review, 55 (1): 1–18.
Smardon R. (2007) ‘I’d rather not take Prozac’: stigma and commodificationin antidepressant consumer narratives. Health: An Interdisciplinary Journal for the Social Study of
Health, Illness and Medicine, 12 (1): 67–86.
Stepnisky J.N. (2007) Narrative magic and the construction of selfhood in antidepressant advertising. Bulletin of Science and Society, 27 (1): 24–36.
Strand M. (2011) Where do classifications come from? The DSM-III, the transformation of American psychiatry, and the problem of origins in the sociology of knowledge. Theory and Society, 40 (3): 273–313.
Williams S.J. (2000) Reason, emotion and embodiment: is “mental” health a contradiction in terms? Sociology of Health and Illness, 22 (5): 559–581.
Williams S.J. (2001) Emotion and Social Theory: Corporeal Reflections on the (Ir)Rational,
London: Sage.
Wróblewski M. (2015) The DSM as a Moving Laboratory: The Role of the Diagnostic
Manual in the Stabilizing and Objectivization of Pharmaceutical Reason. Polish Sociological Review, 189 (1): 85–106.

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

57

Психофармакологическое конструирование эмоций…

Рекомендация для цитирования/For citations:
Бардина С.М. (2017) Психофармакологическое конструирование эмоций: Prozac
против дуализма сознания и тела. Социология власти, 29 (3): 41–58.
Bardina S.M. (2017) Psychopharmacology constructing emotions: Prozac versus
mind-body dualism. Sociology of Power, 29 (3): 41–58.
Поступила в редакцию: 03.04.2017; принята в печать: 15.05.2017

58

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Александр П. Назаренко

Эмоции и тело:
возможность образования
единства мы-отношений
В работе в рамках феноменологической традиции предлагается попытка ответить на вопрос: «Каким образом возможно образование единства мы-отношений?». Линию проблематизации задают соображения
Альфреда Шюца. Согласно ему, мы-отношения есть набор отдельных
характеристик (Me). Поэтому нельзя говорить о полном объединении
двух I. В статье последовательно отстаиваются два тезиса. Во-первых,
в ситуации взаимодействия лицом к лицу несводимость тотальности
Другого (I) к определенной ролевой функции (Me) может быть устранена через эмоциональное состояние участников взаимодействия.
Во-вторых, образование единства мы-отношений в ситуации эмоциональной вовлеченности возможно благодаря диалогической связи между аффектами и телами участников интеракции.
В первой части статьи рассматривается концепция интерсубъективности как предпосылка образования мы-отношений и определяются ее
проблемные лакуны. Делается вывод, что два концептуальных ресурса
феноменологической традиции — эмпатия и моторное резонирование —
имеют ряд ограничений, препятствующих пониманию Другого. Если
эмпатия предполагает постижение Другого через эмоциональное сопереживание наблюдателя или идентификацию эмоционального состояния
Другого посредством телесной экспрессии, то моторное резонирование
акцентирует внимание на теле per se, его способности идентифицировать Другого на уровне нейронов. Затем предлагается сфокусироваться на роли тела и аффектов в образовании целостности мы-отношений
в ситуации взаимодействия лицом к лицу. Опираясь на «новую феноменологию» Германа Шмитца, мы утверждаем, что понимание тела как
чувствующей субстанции, а не как объекта в пространстве позволяет
обосновать образование единства мы-отношений. Наконец, в заключительном разделе представленные соображения дополняются экспликацией понятия «экзистенциальные чувства». Они трактуются в качестве
посредников для установления связи между Я и Другим.

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Назаренко Александр Павлович — социолог (магистр социологии РАНХиГС
при Президенте РФ, 2016; MA in Sociology, Manchester University, 2016), независимый исследователь. Научные интересы: социология академического мира,
STS, социология знания, социология тела, системная теория Никласа Лумана.
E-mail: aleksandrnazarenko29@gmail.com
Aleksandr P. Nazarenko — sociologist (RANEPA, 2016; MA in Sociology, Manchester
University, 2016), independent researcher. Research interests: sociology of academic
world, science and technology studies, sociology of knowledge, sociology of the body,
the system theory of Niklas Luhmann. E-mail: aleksandrnazarenko29@gmail.com

59

Эмоции и тело: возможность образования единства мы-отношений

Ключевые слова: мы-отношения, интерсубъективность, эмпатия, тело,
эмоции, феноменология, Шмитц
Aleksandr P. Nazarenko, RANEPA, Moscow, Russia
Emotions and body: the possibility of creating unity of we-relationship
Within the phenomenology tradition, the attempt is made to answer the
question: «How is it possible to create the unity of we-relationship”. Considerations of Alfred Schutz set the line of problematization to it. According to
him, we-relationship is set of separate characteristics (Me). Therefore, it is
impossible to speak about complete association of the two I. The two statements are consistently proved in this article. Firstly, in the face-to-face
situation, the irreducibility of the totality of the other (I) to the certain of
the role function (Me) can be eliminated through an emotional state of interaction participants. Secondly, the formation of unity of We-relationship
in the situation of emotional keenness is possible due to the dialogic connection between affects and bodies of participants’ interaction.
In the first part of the article, the conception of intersubjectivity as a
premise of the formation of we-relationship is considered and its problematic gaps are determined. The conclusion is drawn, that two conceptual
sources of phenomenological tradition — the empathy and the motor resonance — have a set of constraints for the full understanding of the Other.
If empathy suggests a comprehension of the Other through emotional involvement of the observer or through identification of the emotional condition of the Other by means of body expressions, then the motor resonance
focuses on the body per se, on its ability to identify the Other at the level of
neurons. In the second part, there is proposed to concentrate on the role of
body and affects in the formation of holistic We-relationship in an interaction situation. Relying on the Hermann Schmitz new phenomenology, it
is asserted that the understanding of body as a feeling substance instead of
an object in the space allows to prove the formation of unity of We-relationship. In the final part the presented arguments are supplemented with the
explication of the notion existential feelings. They act as intermediaries in
the formation of bond between I and the Other.

60

Keywords: We-relationship, intersubjectivity, empathy, body, emotions,
phenomenology, Schmitz
doi: 10.22394/2074-0492-2017-3-59-81

Введение

Д

ля классиков социологии телесность не являлась предметом
пристального внимания1. Прежде всего их интересовали вопросы поддержания социального порядка, обеспечения справед1

Данная статья выполнена по результатам научно-исследовательской работы, проведенной Центром социологических исследований РАНХиГС при

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Александр П. Назаренко

ливости в отношениях между различными группами (классами)
или создание рациональных механизмов для регулирования поведения людей и управления государственными организациями.
Конечно, можно возразить и вспомнить Макса Вебера, в теории
действия которого тело человека производит осмысленные операции в отношении определенного объекта [Вебер, 2008, c. 90]. Однако
для Вебера проблему представляло не функциональное назначение
тела, а определение мотивов, побудивших человека действовать так,
а не иначе.
В отличие от социологов антропологи еще с начала XIX в. подчеркивали значение тела в устройстве социальной интеракции. Сравнивая вклад двух дисциплин в развитие исследований тела, Брайан
Тернер отмечает: «в то время как проблематика тела вошла в антропологию на фундаментальном онтологическом уровне, в рамках
социологической науки (отчасти ввиду того, что ее теоретические
разработки основывались на концепции рационального экономического действия) социология тела как единая теория так и не была
сформирована» [Тернер, 1994, с. 143]. Ситуация меняется на рубеже 1950–60-х годов, когда исследователи открыли микросоциологический уровень анализа. Социологи обнаружили, что изучение
взаимодействия людей может проводиться не только из перспективы
структурных детерминант (солидарность, власть) или классового
антагонизма, но и с точки зрения конкретных практик, символических репрезентаций. Появилась возможность иначе артикулировать тематику тела. Во многом этому способствовало влияние на социологию маргинальных для самой дисциплины или внешних
по отношению к ней теоретических языков: ренессанс социологии
Георга Зиммеля [Зиммель, 1996; Gross, 2001]; популярность идей
Мэри Дуглас [Дуглас, 2000; Douglas, 2003]; феноменология Эдмунда
Гуссерля [Гуссерль, 2001] и т. п. Если для Зиммеля тела определялись как «точки» в пространстве, между которыми производится
социальность, а для Дуглас как источник информации о социальной
принадлежности человека, то для Гуссерля и его последователей
в социологии принципиальным становится вопрос о доступности
опыта Другого через движения его тела.
Применительно к социальному взаимодействию идеи Гуссерля
могут быть интерпретированы следующим образом. Интеракция
между людьми складывается из двух компонентов: внутренних пе-

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Президенте РФ в 2017 г. по теме «Анализ актуальных тенденций в эпистемологии социальных наук».
This research was supported by the Centre for Sociological Research, the Russian
Presidential Academy of the National Economy and Public Administration in
2017.

61

Эмоции и тело: возможность образования единства мы-отношений

62

реживаний, с одной стороны, и жестов, мимики, кинестетики тела —
с другой [Гуссерль, 2001, c. 86]. Если телесные изменения участников
интеракции могут наблюдаться, то интенции, побудившие к взаимодействию, остаются скрытыми. В феноменологии эта проблема
получила название «опыт чужого» [Пахолова, 2006]. Гуссерль решает
ее с помощью концепта «аппрезентации». Интерпретация поведения Другого происходит благодаря идентификации движений его
тела воспринимающим, который сопоставляет увиденное со своим
опытом, тем самым получая возможность определить, что заставляет
Другого вести себя именно так. По сути, речь идет о конституировании чужого опыта на основании опыта интерпретатора [Гуссерль,
2001, c. 102]. Трудность с решением Гуссерля в том, что интерпретация
поведения по аналогии не гарантирует ее надежности, так как оба
взаимодействующих обладают различным опытом [Суровцев, 1998;
Сартр, 2000]. Если бы это было не так, то необходимость в интерпретации отпала бы: зачем вообще интерпретировать опыт, тождественный собственному? Таким образом, если следовать за Гуссерлем в понимании социального взаимодействия, рано или поздно возникает
проблема неполного согласования поведения участников интеракции. В ходе коммуникации у участников нет уверенности в достоверном понимании исходных интенций поведения друг друга. Полное понимание действий Другого между ними отсутствует, поэтому
их взаимные представления частичны и несовершенны, что затрудняет,
к примеру, согласованное достижение к определенной цели.
Способность аппрезентовать опыт Другого обусловлена интерсубъективностью. Благодаря ей соотносятся высказывания и восприятия взаимодействующих: «Все верное обо мне верно, как
я знаю, и обо всех других людях, каких обретаю я в качестве наличествующих в моем окружающем мире <…> я постигаю их и свой
окружающий мир объективно как один и тот же, который лишь
осознается каждым из нас различным образом <…> мы приходом
к взаимопониманию с другими людьми и совместно полагаем
с ними объективную пространственно-временную действительность — в качестве сущего для всех нас здесь окружающего мира,
которому и принадлежим мы все» [Гуссерль, 1999, с. 68–69]. Обозначенная проблематика становится еще более очевидной, если обратиться к микросоцологии Альфреда Шюца, на феноменологию которого идея интерсубъективности Гусселя оказала большое влияние
[Мещерякова, 2002, с. 117].
Согласно Шюцу, через телесную перцепцию некто проникает
в сознание Другого, за счет чего формируется связь мы-отношения
между воспринимающим и воспринимаемым [Шюц, 2003]. Формирование общей связи между мной и Другим возможно в ситуации
взаимодействия лицом к лицу при условии, что коммуницирую-

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Александр П. Назаренко

щие нерефлексивно принимают аксиоматическое допущение об интерсубъективности мира: «Это означает, с одной стороны, что этот
мир не лично мой, а общий для всех нас, и, с другой стороны — что
в этом мире существуют такие же, как я, люди, с которыми я связан разнообразными социальными отношениями» [Там же, c. 10].
Интерсубъективность устанавливает скрытую логику взаимодействия, связывающую пространственные и темпоральные перспективы участников. Два внутренних времени (durée) синхронизируются, а пространственные локализации объединяются. Возникает
ситуация, где сознания обоих доступны друг для друга. Тем не менее о полном единстве не приходится говорить. Какие бы отношения
ни складывались в процессе взаимодействия лицом к лицу, «ни в одном из них Я другого не становится доступным партнеру как единство» [Там же, c. 11]. Иными словами, Шюц говорит о том, что даже
если участники взаимодействия объединяются в пространственно-временную целостность, их мы-отношения по-прежнему будут
объединением некоторых отдельных характеристик (Me), которые
не позволяют схватить всю тотальность коммуниканта (I): «Другой
появляется лишь как частичное Я, как инициатор тех или иных актов, которые я не разделяю в живом настоящем» [Там же, с. 11]. Мы-отношения образуют единство hic et nunc, но это единство различных
Me. Оно схватывает ментальное состояние Другого частично. В этом
месте необходимо зафиксировать развилку дальнейшего хода рассуждений. С одной стороны, можно попытаться предложить решение
артикулированной проблемы в феноменологическом поле, поднявшись выше — на эпистемический уровень. То есть рассмотреть, как
возможна связь с Другим через композицию логических операций
познающего1. С другой, приблизиться к действительности, к живым
феноменам, к людям во всей их целостной явленности.
Мы предлагаем проследовать вторым путем. Сразу оговоримся,
проблема единства различного (по Шюцу, проблема альтер-эго),
на наш взгляд, не имеет окончательного решения. Однако она может
быть устранена на какое-то время в ситуации сильной эмоциональной вовлеченности участников взаимодействия.
В работе отстаивается два тезиса. Во-первых, в ситуации взаимодействия лицом к лицу несводимость тотальности Другого (I)
к определенной ролевой функции (Me) может быть устранена через
аффективное2 состояние участников взаимодействия, при котором,
в обстоятельствах пространства и времени, Me становится тоталь-

1

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

2

В терминологии Шюца, на данном уровне проблема становится логикоэпистемической [Шюц, 2004, с. 207].
Понятия «аффект» и «эмоция» используются здесь как синонимы.

63

Эмоции и тело: возможность образования единства мы-отношений

64

ным I. Аффект снимает рефлексивную установку в отношении того,
с кем происходит взаимодействие некоторого X, каковы его мотивы взаимодействия, каким образом он взаимодействует и, самое
главное, кем является X, когда взаимодействует. Отсюда второй тезис — образование единства мы-отношений в ситуации эмоциональной вовлеченности возможно благодаря диалогической связи
между аффектами и телами участников интеракции. Именно эта
связь способна генерировать полное, но кратковременное единство
между Мной и Другим. При этом, исходя из нашего видения, для
установления диалогической связи необходимо наличие эмоциональной сонастроенности взаимодействующих или, если говорить
в феноменологическом ключе, экзистенциального единства.
Дальнейшая логика изложения будет разворачиваться следующим образом. Сначала мы рассмотрим концепцию интерсубъективности как предпосылку образования мы-отношений и выделим
в ней проблемные лакуны, которые препятствуют установлению
полного единства между Мной и Другим. Затем сконцентрируемся
на роли тела и аффектов в образовании целостного Я мы-отношений в ситуации взаимодействия лицом к лицу. Наконец, в третьем
разделе мы дополним представленные соображения с помощью экспликации понятия «экзистенциальные чувства».

Проблема интерсубъективности: возможность
образования мы-отношений как целостного Я
Концепция интерсубъективности держится на аксиоматике естественной установки человека к миру: «я принимаю этот мир на веру
как мою реальность» [Шюц, 2004a, с. 475]. Я верю, что разделяю этот
мир с другими, что могу совершать в нем операции, изменять его,
и при этом верю, что другие могут делать то же самое. Это аксиоматическое допущение предопределяет возможность установления
мы-отношений до разделения его на Я и Другой1. Отсюда можно заключить, что и Я и Другой способны понимать друг друга. С точки
зрения логики ничто этому не препятствует. Если аксиоматика естественной установки имеет место, то соосознанность [co-consciousness]
взаимодействующих существует. Проблема интерсубъективности
заключается не столько в возможности понимания сознания одного
другим, сколько в интенсивности этого понимания.

1

Парадоксальность ситуации в том, что мы-отношение ограничено двумя
экстремумами — Я и Другой. Поэтому отношения не могут возникнуть без
изначальной соотнесенности Я с Другим. См. соображения Шюца на этот
счет [Шюц, 2004b, с. 219].

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Александр П. Назаренко

Приведем пример. Вы идете по улице и встречаете незнакомого
человека, который, думая о чем-то своем, улыбается окружающим
людям. Заметив его, вы тоже начинаете улыбаться. Почему это произошло? Вы определили мимические изменения на лице Другого
как проявление улыбки; одновременно вы субъективно ощутили
приподнятое настроение Другого. Это позволило вам отреагировать
на увиденное своей улыбкой. Вопрос в другом: хотя вы, скорее всего,
правильно идентифицировали настроение Другого, можете ли вы
утверждать, что испытали ту же самую радость, что и Другой? Есть
ли у вас уверенность, что причина приподнятого настроения незнакомца аналогична вашей? Уверенности такой нет. Здесь обнаруживается проблемное место в концепции интерсубъективности. Оно
существует не на уровне логических структур, а на поверхности
жизненного мира. В этом мире каждый человек детерминирован
определенной биографической ситуацией, что препятствует полному пониманию поведения других людей.
Итак, мы артикулировали проблему отсутствия понимания Другого в концепции интерсубъективности. Как возможно ее решить?
Философски и эмпирически ориентированные исследования в феноменологической традиции, как правило, используют два концептуальных ресурса, за счет которых, как считается, можно полностью понять Другого и образовать целостность мы-отношений.
Первым является эмпатия.
Макс Шелер полагал, что возможность испытывать эмпатию
в отношении Другого связана с эмоциональной разделенностью,
позволяющей понимать не только свое, но и чужое эмоциональное
состояние. Эта эмоциональная общность дана нам изначально и соответствует пятой ступени существования человеческой природы,
или, как ее называет Шелер, Духу (Geist) [Шеллер, 2004]. Согласно недавним работам, эмпатия возможна только в ситуации ощущения
эмоций Другого внутри себя [Snow, 2000] (мать, переживающая боль
своего грудного ребенка как свою собственную) или появляется автоматически через восприятие эмоций Других [Gallese, 2001; Gallese, 2007]. Наиболее точную дефиницию эмпатии, на наш взгляд,
предлагает Дэн Захави. Под ней он предлагает понимать «базис, нередуцированную форму интенциональности, которая направляется к опыту других» [Zahavi, 2010, p. 291]. Эмпатия позволяет схватить
опыт Другого и проинтерпретировать его как собственный. Проблема заключается в том, что существует несколько видов эмпатий, которые зависят от контекстуальных особенностей1. Поэтому эмпати-

1

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Экспликация многочисленных типов эмпатии не является целью этой работы. Более подробно см. [Ratcliffe, 2012a].

65

Эмоции и тело: возможность образования единства мы-отношений

66

зирование шизофренику будет отличаться от проявления эмпатии
в отношении человека, потерявшего близкого родственника.
Фредерика де Виньемон утверждает, что для полного сопереживания Другому необходимо выполнение условий изоморфизма
и непосредственности [De Vignemont, 2010, p. 288–292]. Она иллюстрирует их действие на примере двух выделенных типов эмпатии:
зеркальной — понимание Другого за счет восприятия знаков его телесной экспрессии; и реконструктивной — принятие эмоционального состояния Другого за счет помещения себя в его перспективу
[Ibid, p. 287]. Ни в одном из случаев условие изоморфизма полностью
не выполняется. При зеркальной эмпатии интерпретация телесных
движений не позволяет определить причину поведения Другого,
при реконструктивной эмпатии воспринимающий остается слеп
к корпоральным выражениям Другого.
Условие непосредственности предполагает непроблематичность
доступа к сознанию Другого [Ibid., p. 290]. Зеркальная эмпатия
не требует большого количества информации о биографической
ситуации Другого, поэтому при ее использовании не возникает
сложностей в понимании воспринимаемого. Трудность в том, что
это понимание поверхностное. В противоположность этому, реконструктивная эмпатия не имеет прямого доступа к эмоциональному
состоянию Другого и совершается через эмоциональное состояние
воспринимающего. Прямой, непосредственный опыт в данной ситуации отсутствует. Этот обзор концепции эмпатии Виньемон показывает несовершенство эмпатической установки для понимания
сознания Другого, невозможность образовать с ним единое целое1.
Второй ресурс имеет par excellence экспериментальное измерение и получил проработку в рамках бихевиоризма [Skinner, 1973]
и в когнитивных исследованиях2. Суть моторного резонирования
[Gallese, 2007] сводится к тому, что, когда наблюдатель акцентирует
внимание на совершаемых действиях Другого, у него активируются те же самые нейронные участки, что и у наблюдаемого. Несмотря
на эмпирические основания этой точки зрения, в ней имплицитно содержится более фундаментальная проблематика, связанная
с теорией действия. В своей критике веберовской теории действия
А. Шюц показывает [Schutz, 1967, p. 27], что понимание Другого через
воспроизводимые им действия является ограниченным и не позволяет сформировать целостной картины происходящего. Или, гово1

2

Острую критику концепции эмпатии предложил Ян Слаби. Согласно его
точки зрения, эмпатия навязывает видение мира воспринимающего воспринимаемому, а также приводит к значительным искажениям сущностной природы воспринимаемого [Slaby, in preparation].
См. например, [Stawarska, 2010; Матурана, Варела, 2001].

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Александр П. Назаренко

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

ря проще, наблюдая, как человек берет в руки топор, мы не можем
с уверенностью сказать, взял ли он его для того, чтобы наколоть дров
или чтобы убить старуху-процентщицу.
Оба концептуальных ресурса — эмпатия и моторное резонирование — имеют ряд ограничений, препятствующих полному пониманию Другого, а следовательно, установлению мы-отношений как
целостного Я. Проблему их несостоятельности можно свести к вопросу о том, как наблюдатель воспринимает наблюдаемое В грубой
форме на него можно дать следующий ответ. Если эмпатия предполагает постижение Другого через эмоциональное сопереживание
наблюдателя (реконструктивная эмпатия) или идентификацию
эмоционального состояния Другого посредством телесной экспрессии (зеркальная эмпатия), то моторное резонирование акцентирует внимание на теле per se, его способности идентифицировать
Другого на уровне нейронов. Таким образом, мы имеем эмоциональный компонент, с одной стороны, и тело — с другой. Пытаясь
постичь эмоциональное состояние Другого, мы упускаем из виду
тело, и наоборот, фокусируясь на телесности, мы не замечаем аффективного компонента. Возможно ли как-то выйти из этого «порочного круга»?
Вернемся к примеру с улыбающимся человеком. Общее понимание Другого здесь возможно, если соблюдаются два условия.
1. Аксиоматическое допущение о наличии естественной установки, логически обосновывающей предзаданность мы-отношений.
2. Установка на восприятие других людей в качестве простых объектов. Второй пункт является точкой теоретического напряжения между А. Шюцем и М. Шелером — фигурами, которые наиболее релевантны для рассмотрения концепции интерсубъективности [Шюц,
2004b, c. 219]. Сразу поясним, на чьей мы стороне. Применительно
к рассматриваемой в статье проблематике позиция М. Шелера представляется нам более продуктивной.
Шюц соглашается с Шелером в вопросе относительно логической
предзаданности мы-отношений, но расходится с ним по поводу
восприятия Другого как простого заурядного объекта. Шюц считает, что в такой ситуации исчезает человеческое Я. Избежать этого
можно в рефлексивной установке, направленной на совершаемые
участником взаимодействия акты [Там же, c. 219]. Иными словами, человек начинает отдавать себе отчет в том, что и как он делает. Возражение Шюца выглядит вполне убедительно. Тем не менее
оно не снимает проблему единства различного. В тот момент, когда
кто-то начинает рефлексировать над тем, что он делает, ни о каких
мы-отношениях как целостности не может идти речи, так как процесс рефлексии подразумевает осознание той роли, которую выполняет человек относительно Себя (I) и Другого (Me).

67

Эмоции и тело: возможность образования единства мы-отношений

68

Шелеровская точка зрения оправдана, по нашему мнению, там,
где речь идет о сильной аффектации, возникающей в ситуации
взаимодействия лицом к лицу. При эмоциональном возбуждении
любая рефлексия возможна лишь post factum. Эмоциональная вовлеченность не позволяет реализовать интенциональную установку
в отношении содержания осуществляемых операций. Она снимает
оппозицию I — Me и делает возможным мы-отношения как целостность, не содержащую различение между Я и Другим. По сути, мы
утверждаем отсутствие какой либо доли у каждого участника взаимодействия как условие образования единства мы-отношений.
Этой точке зрения противопоставляется позиция Дориона Кэрнса
[Cairns, 2000]. Кэрнс формулирует аргумент о наличии prima facie
рациональности высшего порядка в эмоциональной сфере человека в ситуациях непроблематичного восприятия простых объектов
(яблоко, стол и т. п.). Когда вещь в целом или какое-то ее качество воспринимается во всей ясности и полноте, то возникает определенное отношение к ней. Вещь начинает нравиться или не нравиться,
вызывать отвращение или, наоборот, вдохновлять. Рациональные
основания здесь Кэрнс видит в том, что у воспринимающего нет
сомнения в существовании вещи [Ibid., p. 27], к примеру, яблока,
которое привлекает своим цветом и формой. Если кто-то убежден
в существовании наблюдаемой вещи, то это вводит определенную
долю рациональности по отношению к ней. Именно в связи с этим
убеждением любые эмоциональные переживания также обладают
рациональностью.
Возражение на это следующее. Аргументация Кэрнса держится
на многочисленных оговорках. Он предлагает рассматривать эмоции только в отношении простых физических объектов [Ibid., p. 27],
наводит аналитический фокус на формальные структуры эмоций,
а не на их содержание [Ibid., p. 26]. Кэрнс максимально упрощает
и отсекает все, что может помешать развитию доказательства. В результате это приводит его к заключению о наличии рациональности
(опять же с поправкой на prima facie рациональность) в эмоциональном отношении к вещам, которые статичны и не совершают ответных действий по отношению к воспринимающему. Но как быть
с людьми? Если следовать логике рассуждений Кэрнса, пока люди
молчат и не двигаются, мы воспринимаем их ясно и полно [Ibid.,
p. 32], а раз это так, то мы убеждены в том, что это действительно
люди и наше положительное или отрицательное отношение к ним
имеет под собой рациональные основания. Выдержит ли проверку
аргументация Кэрнса, если «статичные и пассивные» люди начнут
говорить и совершать движения? Вполне убедительным выглядит
соображение, что при столкновении с динамичными объектами
уверенность наблюдателя начнет коллапсировать, а эмоциональное

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Александр П. Назаренко

отношение станет колебаться между положительным и негативным
полюсом1. Подчеркнем, мы не говорим о несостоятельности аргументации Кэрнса. Для нас важно было показать, что применительно
к интеракции, где люди способны активно вести себя, его позиция
имеет ряд уязвимых мест.

Диалогическая связь тела и эмоций:
бесповерхностное пространство
Рассуждения в предыдущем разделе привели к тезису, согласно
которому образование мы-отношений как целостного Я возможно
в ситуации сильного эмоционального возбуждения участников интеракции. Следующим шагом для нас будет концептуально обосновать и описать процесс аффектации между взаимодействующими.
Сразу оговоримся, эта задача выглядит более сложной, поэтому все
дальнейшие соображения имеют форму скорее предварительных
замечаний и не претендуют на завершенность.
Эмоции Другого оставались бы «вещью в себе», если бы не их телесные проявления2. Наблюдатель способен распознавать эмоциональное состояние наблюдаемого через тело: «Под эффективностью
обычно подразумевают мозаику эмоциональных состояний, замкнутых в себе удовольствий и страданий, которые не разумеются
сами собой и могут быть объяснены только нашей телесной организацией» [Мерло-Понти, 1999, c. 205]. Тело неразрывно связано с эмоциями, а эмоции — с телом. Эта диалогическая связь генерирует
общее эмоциональное возбуждение, через которое Я и Другой становятся единым целым. Указав на когерентность тела и эмоций, мы
тем самым обозначили разрыв с классической традицией, наиболее
четко артикулированной в философии Декарта. По сути, только что
была утверждена возможность познания Другого во всей его физической и духовной целостности посредством тела. Но, как было
показано в случае эмпатии и моторного резонирования, эта точка зрения не позволяет в одинаковой степени понять наблюдателю
внешние телесные проявления и эмоциональные переживания наблюдаемого. Любые возражения на наш счет имеют право существовать, до тех пор пока мы мыслим тело как пространственный объект.
1

2

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

В работе Кэрнса обнаруживаются и другие уязвимые места. Например,
можно инициировать эпистемологическую дискуссию вокруг вопроса «Где
гарантия того, что наблюдаемый объект является действительно тем, чем
он видится наблюдателю?». Или обратиться к непроработанности понятия
«высший порядок», к которому отсылает prima facie рациональность.
Это утверждение стало аксиомой символического интеракционизма в социальных науках [Waskul, Nannini, 2006].

69

Эмоции и тело: возможность образования единства мы-отношений

70

Корпус работ, посвященных телесности, весьма обширен. В случае социальных наук, телесная проблематика поднимается в работах антропологов [Дуглас, 2000; Тернер, 1994], микросоциологии
[Blumer, 1973; Гофман, 2000]. Философская линия анализа телесности
представлена в политических работах Фуко [2010], феноменологии
Гуссерля [2001] и Мерло-Понти [1999], философской антропологии
Шелера [Scheler, 2008; Шелер, 2004a] и Плеснера [2004] и т. п. Можно
утверждать, что у перечисленных авторов тело концептуализируется как нечто, занимающее определенное положение в пространстве.
В такой перспективе тело начинает восприниматься как объект
действия власти (Фуко), аппрезентация, конституирующая Другого (Гуссерль), ориентация, структурирующая восприятие наблюдателя и наблюдаемого (Мерло-Понти), контур, отделяющий наше
Я от внешней среды (Плеснер). Пространственная концептуализация тела не позволяет схватить Другого в целостности. Вместо этого
она предлагает одностороннее видение — либо через эмпатизирование, либо через телесные экспрессии.
Релевантные для данной работы представители феноменологической традиции уловили указанную проблему, но не разработали убедительного решения. Тем не менее они сформулировали несколько интуиций, привести которые полезно для последующих
рассуждений. Мерло-Понти пишет: «Другое сознание может быть
выведено только тогда, когда эмоциональные выражения других
сравниваются и отождествляются с моими, когда могут быть признаны конкретные соответствия между моей мимикой и моими
психическими фактами» [Мерло-Понти, 1999, c. 449]. Шелер утверждает, что тело способно трансцендировать за пределы своего единства и что человек способен быть сопричастен чуждому предмету,
который демонстрирует собственное своеобразие [Шелер, 1994b,
p. 352]. Из рассуждений Мерло-Понти и Шелера следует, что тело
можно мыслить не только с точки зрения пространства. Другой может быть нам дан во всей своей целостности, если тела наблюдателя
и наблюдаемого начинают мыслиться как тела чувствующие.
В середине 1960-х годов Герман Шмитц разработал собственную
версию философии, получившую название «новая феноменология»1.
1

Теоретическая программа Шмитца была изложена в пятитомной работе
«Система философии» [Schmitz, 2005]. Кирилл Лощевский дает следующее
определение «новой феноменологии»: «Основополагающей дифференциацией новой феноменологии, позволяющей выявлять и описывать феномены непосредственного жизненного опыта, становится различие между
телом как объектом сенсорного (аудиовизуального, тактильного), т. е., в конечном счете, внешнего восприятия (Körper), и телом, представляющим
собой внутренний опыт настоящего (Leib), пространственная структури-

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Александр П. Назаренко

Импульсом к созданию новой разновидности феноменологического
языка для Шмитца стало внутреннее несогласие с классической философской традицией, концептуально расколовшей человека на физическое тело и душу. По мнению Шмитца, это ведет к серьезным
искажениям нашего опыта и опыта других. Человек должен пониматься во всем своем материальном и нематериальном единстве
[Schmitz, 2011]. Он предлагает обратить внимание на человеческое
тело не просто как на материальный объект, занимающий место
в пространстве (Körper), но и как на чувствующую субстанцию, которая осознает себя через эмоции (Leib) [Ibid., p. 245]. Если Körper относится к пространству, где существуют осязаемые поверхности,
т. е. объекты, через которые тело ориентируется в пространстве,
то Leib существует в бесповерхностном пространстве [surfaceless],
пространстве звуков, ощущений, эмоций [Ibid., p. 253].
Эмоции являются тем, что связывает два пространства Шмитца: «Эмоции являются атмосферами, излитыми пространственно»
[Ibid., p. 255]. По Шмитцу, эмоции приводят в движение тело. Это
связано с перманентной диалектикой двух эмоциональных состояний — стеснение и вздымание [Шмитц, 2014]. С другой стороны,
внутрителесный диалог обусловлен воздействиями окружающей
среды на тело. Например, во время погружения в прохладную воду
мы испытываем напряжение, после которого, выныривая на поверхность, мы испытываем облегчение и в конечном счете эмоцию
удовольствия. Целостность нашего Я осознается в диалогической
связи между телом и эмоциями благодаря рядоположенности поверхностного и бесповерхностного пространства.
Подведем промежуточные итоги. Мы обозначили несколько
концептуальных ресурсов, с помощью которых можно описать возникновение мы-отношений как целостного Я в процессе сильного
эмоционального возбуждения участников взаимодействия лицом
к лицу. Перед тем как мы приступим к этой задаче, приведем небольшую иллюстрацию.
Двое — мужчина и женщина — занимаются сексом1. Руки скользят по телу, их губы соприкасаются, тела сплетаются в объятиях.
В какой-то момент между людьми возникает состояние общего единения. Никого из них не волнует, кто сейчас рядом с ним/ней. Они
не задаются вопросом, почему я сейчас это делаю. Любая рефлексия
появится после. В настоящий момент для обоих имеет значение об-

1

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

рованность которого описывается с помощью специально разработанной
Шмитцем системой категорий … » [Шмитц, 2014, c. 201].
Нижеследующее не притязает на полноту описания, за что автор просит
прощения у читателя.

71

Эмоции и тело: возможность образования единства мы-отношений

72

щее эмоциональное удовольствие, которое приводит к формированию единства двух людей.
Приведенный пассаж демонстрирует формирование мы-отношений как целостного Я. Другими примерами такого же рода могут
быть слэм, парное фигурное катание, контратака советских солдат,
кричащих «За Родину!» и прорывающихся через окружение врага, etc. Образование целостности мы-отношений возникает через
телесную коммуникацию в бесповерхностном пространстве. Диалогическая связь между телом и эмоциями Я и Другого экстериоризируется и трансцендирует аффективное состояние за пределы
обоих, после чего образуется некое ad hoc, охватывающее единство
[Шмитц, 2014, c. 217]. Момент появления целостности Шмитц называет инкорпорацией. Она поддерживается до тех пор, пока существует взаимная эмоциональная сонастроенность Я и Другого,
поддерживаемая за счет телесных взаимодействий. В поверхностном пространстве Я и Другой по-прежнему разделены внешними
границами тела, но в пространстве бесповерхностном они образуют единство. Добавим, что единство не может существовать долго,
так как синхронизация эмоциональной вовлеченности взаимодействующих ограничена обстоятельствами места и времени.

Экзистенциальные чувства
Но достаточно ли только наличия бесповерхностного пространства
для того, чтобы обосновать возможность образования мы-отношений
как целостного Я? Мы полагаем, если остановиться только на этом,
наша аргументация будет неполной. Подобно интерсубъективному
миру, в котором у людей существует естественная установка, мир
бесповерхностного пространства содержит экзистенциальные чувства (existential feelings), разделяемые всеми и обуславливающие
отношение к миру и его объектам. Понятие «экзистенциальные чувства» предложено Мэтью Рэтклиффом, исследователем, на которого
творчество Шмитца оказало серьезное влияние. В дальнейшем этот
концепт был адаптирован в работах Яна Слаби и Брайана Маклафлина [Slaby, Stephan, 2008; McLaughlin, 2009].
В статье «Чувства бытия» [Ratcliffe, 2005] Рэтклифф утверждает, что
экзистенциальные чувства представляют собой телесные ощущения,
которые не даны человеческому опыту в виде ясной осознанности.
Скорее, можно говорить о фоновом, интуитивном и четко не выраженном отношении к миру [Ibid., p. 58]. Основная функция экзистенциальных чувств заключается в упорядочивании мира в интегрированное целое. Позже Рэтклифф более внятно определит их роль
в жизни человека [Ratcliffe, 2012b]. Прежде всего экзистенциальные
чувства конституируют принадлежность к миру [Ibid., p. 41]. Феноме-

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Александр П. Назаренко

ны мира будут нами восприниматься в зависимости от того, какой
нам видится собственная жизнь, — галлюцинацией, ограниченной
и с изъянами, частью чего-то великого, загнанной в тупик или отягощенной1. К примеру, если человек тяготится бессмысленностью
своего существования, то все, начиная от профессиональной деятельности и заканчивая личной жизнью, будет ему казаться пустым и ненужным. Именно поэтому, согласно Рэтклиффу, понятие экзистенциальных чувств обладает аналитической ценностью для понимания
психоневрологических расстройств. Наконец, экзистенциальные
чувства формируют прединтенциональную настроенность человека, с помощью которой он делает выбор из множества возможностей,
предлагаемых миром [Ibid., p. 33]. Подчеркивая влияние Гуссерля
на свою концепцию (в частности, на концепт горизонта), Рэтклифф
делает акцент на том, что человеческая жизнь есть постоянная смена
событий, каждое из которых являет себя перед индивидом по-разному. Экзистенциальные чувства выступают механизмом различения2
того, что актуально для человека, что занимает его внимание3, и того,
что несущественно. Более того, они организуют восприятие феномена. Так, чувства неправдоподобности и фальшивости у больного
с синдромом Капгра будут актуализировать подозрительность при
общении с близкими родственниками, а не с посторонними людьми,
и перципировать для него жену и детей как копии, оригиналы которых были, например, похищены инопланетянами4.
Экзистенциальные чувства представляют собой фоновые структуры, упорядочивающие человеческий опыт: «Чувства этого типа
касаются человеческого отношения к миру как к целому и таким
образом предшествуют специфическим отношениям, которые мы
выстраиваем с определенными объектами и обстоятельствами»
[Slaby, 2012, p. 66]. Эти чувства создают доступ к миру Другого. Если
1
2
3

4

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Более полный перечень экзистенциальных чувств см. [Ratcliffe, 2005, p. 47].
В терминологии Шюца можно говорить о системе релевантностей, «которая
руководит человеком при его естественной установке в повседневной жизни» [Шюц, 2003, P.16].
В своей заочной полемике с Маклафлином Рэтклифф пишет: «В то время
как он понимает под экзистенциальными чувствами отличительный тип
интенционального состояния, я рассматриваю их как пространство возможности, которое предопределяет наш репертуар интенциональных состояний» [Ratcliffe, 2012b, p. 33].
В объяснительной модели Рэтклиффа экзистенциональные чувства являются независимой переменной. Их нарушения формируют то, что делает
и видит больной. Так он пытается перенести акцент на феноменологические основания своего анализа психоневрологических расстройств. Для
клинического психолога экзистенциальные чувства, такие как explanans,
не просто нерелевантны, они для него вообще не существуют.

73

Эмоции и тело: возможность образования единства мы-отношений

74

говорить языком Лумана, то экзистенциональные чувства — это
медиум, в котором эмоции приобретают свою актуальную форму:
радость, горе, удовольствие, восторг и др. Концепция Рэтклиффа,
по сути, представляет собой попытку применить феноменологическую оптику к диагностике и лечению психических патологий.
На уровне философского анализа концепция способствует новым
исследовательским ходам в области философии сознания и эмоций.
На наш взгляд, возможность установления инкорпорации между
Я и Другим в бесповерхностном пространстве конституируется экзистенциональными чувствами, разделяемыми обоими участниками
интеракции. Здесь важно сделать принципиальное замечание. Чтобы
экзистенциальные чувства стали медиумом, в котором объединяются
когитации Я и Другого, необходимо согласование ориентаций к миру
у взаимодействующих. Ссылаясь на работы Уильяма Джеймса [2014],
Рэтклифф пишет: «Ориентации в мире отличаются от человека к человеку. Некоторые пойманы в мире, очаровываясь им. Другие чувствуют
дистанцию от него, отчужденность, отсутствие связи» [Ratcliffe, 2005,
p. 59]. При этом, если продолжать идти за Джеймсом, люди по-разному
относятся к своей деятельностной и эмоциональной жизни, существуя
в разнообразии субуниверсумов реальности [Джеймс, 2013]. В результате, когда мы говорим о посреднической роли экзистенциональных
чувств в установлении целостности между Я и Другим, необходимо
принимать в расчет два параметра. Во-первых, взаимодействующие
должны разделять схожую эмоциональную установку к миру. Иными
словами, невозможно достигнуть полного единения, когда один взаимодействующий чувствует свою принадлежность к миру, а другой —
всю бессмысленность своего существования. Во-вторых, образование
целостности мы-отношений возможно, если Я и Другой разделяют
общее экзистенциальное чувство в одном субуниверсуме реальности.
Исходя из нашего тезиса о диалогической связи между телесными
аффектами (Leib) и телами участников интеракции (Körper), инкорпорация устанавливается в тех субуниверсумах, где тело способно
совершать практические операции с целью вызвать эмоциональную
вовлеченность. Для приведенной ранее «постельной сцены» это будет мир повседневности, для пророка — сновидение, в котором к его
устам припадает ангел. В последнем случае возможность образования
целостности мы-отношений не должна оспариваться, так как ангел
обладает статусом реального существа и его прикосновения вызывают у спящего ощущение полного единства с Богом1.

1

См. заимствованное Шюцом различение Гуссерля между предикацией реальности (Wirklichkeitsprädikationen) и предикацией существования (Existenzialprädikationen) [Шюц, 2003, c. 22].

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Александр П. Назаренко

Заключение
Решение проблемы мы-отношений мы начали с критики эмпатии
и моторного резонирования как аналитических ресурсов для понимания поведения Другого. В случае эмпатии мы можем уловить
когитации наблюдаемого, но будем слепы к их телесным проявлениям. При моторном резонировании возникает противоположная
ситуация. Наблюдение действий Другого отличается своей непосредственностью и простотой, но раскрытие мира чувств наблюдаемого, по сути, будет оставаться недоступным. Наш тезис заключался
в том, что возникающую сложность можно обойти в ситуации сильного эмоционального возбуждения участников взаимодействия. Оно
редуцирует любую рефлексию относительно того, с кем протекает
интеракция, какую роль исполняет Я.
Следующим шагом стало приведение аргументации в пользу того,
что в процессе взаимной аффектации Я и Другой действительно образуют единое целое. Мы показали, что основной проблемой, препятствующей этому, было наделение тела пространственными характеристиками. Иную рамку предлагают концептуальные ресурсы «новой
феноменологии». Понимание тела как чувствующей субстанции способно преодолеть раскол между материальным и нематериальным
и тем самым открывает возможность существования полного единства
Я и Другого. Чувствующее тело обретает свою целостность в диалогической связи между Körper и Leib. Этот внутрителесный диалог экстериоризируется в процессе телесной коммуникации, после чего инкорпорируется с внутрителесным диалогом Другого. Сама возможность
возникновения инкорпорации обусловлена экзистенциальными чувствами — фоном, структурирующим отношение к миру и его объектам.
Проделанная работа позволяет поставить новые исследовательские вопросы. В частности, не до конца прояснен вопрос, почему
происходит экстериоризация внутрителесного диалога. Где тот рубеж, после которого эмоциональное состояние человека становится
доступным другому? Более серьезный вопрос касается природы самой инкорпорации. Согласно Рэтклиффу, экзистенциальные чувства
разделяются всеми, но тем не менее образование единства возникает
от случая к случаю. Новая феноменология Шмитца также не предлагает объяснения такой случайности. Наконец, можно поставить интересную задачу по использованию феноменологических ресурсов
теорий Шмитца и Рэтклиффа для концептуального переописания
того, как возникают эмоции и effervescence collective (коллективное бурление) — предметы пристального интереса «позднего» Дюркгейма1.

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

1

Автор выражает благодарность В.С. Вахштайну за это ценное соображение.

75

Эмоции и тело: возможность образования единства мы-отношений

76

Добавим, что представленные рассуждения могут быть использованы как аналитический инструмент для конкретных
кейсов коллективного поведения людей. Почему июньским вечером 2008 г. во время уличных празднований победы футбольной
сборной над голландцами в четвертьфинале чемпионата Европы
тысячи россиян ощутили себя единой нацией? Как получилось,
что свыше девятисот верующих «Храма народов» добровольно решили расстаться с жизнью в джунглях Гайаны в 1978 г.? Или что
произошло между Уотсоном и Криком по ходу расшифровки ДНК,
заставившее их забыть обо всем, кроме достижения поставленной
цели? Полученная комбинация теоретических ходов позволяет
иначе рассмотреть природу феноменов патриотизма, фанатизма,
научного поиска.
Альфред Шюц утверждал, что за реальностью «стоит лишь отношение к нашей эмоциональной и деятельной жизни» [Шюц, 2003,
p. 3]. Как только мы разводим эти два компонента, реальность Другого становится неполной. Сопряжение их позволяет обрести единство понимания того, кто сейчас взаимодействует со мной. Это был
эпистемический посыл данной работы. Социальный посыл заклю­
чается в том, что в ситуации повсеместного разобщения, мы все-таки можем обрести полное единство. Оно длится короткое время и,
что парадоксально, мы не отдаем себе отчета о его существовании.

Библиография
Вебер М. (2008) Основные социологические понятия. Социологическое обозрение,
7 (2): 89–127.
Гофман И. (2000) Представление себя другим в повседневной жизни, М.: Канон-пресс-Ц,
Кучково поле.
Гуссерль Э. (1999) Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. Т. 1,
М.: Дом интеллектуальной книги.
Гуссерль Э. (2001) Картезианские медитации. Т. IV, М.: Дом интеллектуальной книги.
Джеймс У. (2013) Глава XXI. Восприятие реальности. Социология власти, 1-2: 214–
256.
Джеймс У. (2014) Многообразие религиозного опыта, М.: КомКнига.
Дуглас М. (2000). Чистота и опасность. Анализ представлений об осквернении и табу,
М.: Канон-Пресс-Ц, Кучково поле.
Зиммель Г. (1996). Как возможно общество? Избранное. Т. 2. Созерцание жизни, М.:
Юрист: 509–526.
Матурана У., Варела Ф. (2001) Древо познания, М.: Прогресс-Традиция.
Мерло-Понти М. (1999). Феноменология восприятия, СПб.: Ювента, Наука.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Александр П. Назаренко

Мещерякова Л. (2002) Феноменологическая социология Альфреда Шюца: теоретические предпосылки и основные идеи. Вестник РУДН. Сер. Социология, 1:
116–127.
Пахолова И. (2006). Опыт «чужого» в терминах интенциональности и респонзитивности (Э. Гуссерль и Б. Вальденфельс). Вестник Самарского государственного
университета, 5/1 (45): 22–27.
Плеснер Х. (2004). Ступени органического и человек. Введение в философскую антропологию, М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН).
Сартр Ж.-П. (2000) Бытие и ничто: Опыт феноменологической онтологии, М.: Республика.
Суровцев В. (1998) Интенциональность и практическое действие (Гуссерль,
Мерло-Понти, Рикер). Интенциональность и текстуальность. Философская мысль
Франции XX века, Томск: Водолей: 13-26.
Тернер Б. (1994) Современные направления развития теории тела, Thesis. 6: 137–167.
Филиппов А. (2002) Релятивистская социология Георга Зиммеля. История теоретической социологии. Т. 2, М.: Изд-во «Канон+», ОИ «Реабилитация»: 282–318.
Фуко М. (2010) Рождение биополитики. Курс лекций, прочитанных в коллеж де Франс
в 1978–1979, СПб.: Наука.
Шелер М. (1994a) Ordo Amoris. Избранные произведения, М.: Гнозис: 339–377.
Шелер М. (1994b) Положение человека в космосе. Избранные произведения, М.: Гнозис: 129–193.
Шмитц Г. (2014). Феноменология телесности. Социология власти, 1: 200–235.
Шюц А. (2003) О множественности реальности. Социологическое обозрение, 3 (2):
3–34.
Шюц А. (2004а) Символ, реальность, общество. Мир, светящийся смыслом, М.:
РОССПЭН: 456–529.
Шюц А. (2004b) Теория интерсубъективности Шеллера и всеобщий тезис альтер
эго. Мир, светящийся смыслом, М.: РОССПЭН: 202–232.
Blumer H. (1973) Human Nature and Collective Behavior. T. Shibutani (ed), Transaction
Publishers.
Cairns D. (2000) Reason and Emotion. Husserl Studies, 17: 21–33.
De Vignemont F. (2010). Knowing other people’s mental states as if they were one’s
own. S. Gallagher, D. Schmicking (eds) Handbook of Phenomenology and Cognitive Science, Springer: 283–299.
Douglas M. (2003) Natural Symbols: Explorations in Cosmology, Routledge.
Gallese V. (2001) The Shared Manifold hypothesis: from mirror neurons to empathy.
Journal of Consciousness Studies, 8 (5–7): 33–50.
Gallese V. (2007). Embodied simulation: from mirror neuron systems to interpersonal
relations. Novartis Found Symp., 278: 3–12.
Gross M. (2001) Unexpected Interactions. Georg Simmel and the Observation of Nature. Journal of Classical Sociology, 1 (3): 395–414.

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

77

Эмоции и тело: возможность образования единства мы-отношений

McLaughlin B. (2009). Monothematic Delusions and Existential Feelings. T. Bayne,
J. Fernández (eds) Delusion and Self-deception: Affective and Motivational Influences on
Belief Formation, New York: Psychology Press: 139–164.
Ratcliffe M. (2005) The Feeling of Being. Journal of Consciousness Studies, 12 (8–10):
43–60.
Ratcliffe M. (2012a) Phenomenology as a Form of Empathy. Inquire: An Interdisciplinary. Journal of Philosophy, 55 (5): 473–495.
Ratcliffe M. (2012b). The Phenomenology of Existential Feeling. S. Marienberg,
J. Fingerhut (eds) Feelings of Being Alive, Berlin: de Gruyter: 2 –54.
Schmitz H. (2005) System der Philosophie. 5 Volumes in 10 Books (1964–1980), Bonn: Bouvier.
Schmitz H., Mullan R., Slaby J. (2001) Emotions outside the box — the new phenomenology of feeling and corporeality. Phenomenology and the Cognitive Sciences, 10: 241–259.
Schutz A. (1967) Critique of Max Weber`s Concepts of “Observational” and “Motivational”
Understanding. The phenomenology of the social world, Evanston: Northwestern University Press: 25–30.
Skinner B. (1974) About behaviorism, Vintage Books.

78

Slaby J, Stephan A. (2008) Affective Intentionality and Self-Consciousness. Consciousness and Cognition, 17: 506–513.
Slaby J. (2012) Emotional Rationality and Feelings of Being. J. Fingerhut, S. Marienberg (eds) Feelings of Being Alive, Schriftenreihe Humanprojekt, Berlin: de Gruyter: 55–77.
Slaby J. (in preparation) Against Empathy: Critical Theory and the Social Brain (http://
janslaby.com/)
Snow N. (2000) Empathy. American Philosophical Quarterly, 37 (1): 65–77.
Stawarska B. (2010) Mutual Gaze and Intersubjectivity. S. Gallagher, D. Schmicking
(eds) Handbook of Phenomenology and Cognitive Science, Springer: 269–282.
Waskul D., Nannini P. (eds) (2006) Body/ Embodiment. Symbolic Interaction and the Sociology of the Body, Burlington: Ashgate.
Zahavi D. (2010) Empathy, embodiment and interpersonal understanding: from
Lipps to Schutz. Inquire, 53 (3): 285–306.

References
Cairns D. (2000) Reason and Emotion. Husserl Studies, 17: 21–33.
De Vignemont F. (2010) Knowing other people’s mental states as if they were one’s
own. S. Gallagher, D. Schmicking (eds) Handbook of Phenomenology and Cognitive Science, Springer: 283–299.
Douglas M. (2000) Chistota i opasnost’. Analiz predstavlenij ob oskvernenii i tabu [Purity and
Danger: An Analysis of Concepts of Pollution and Taboo], M.: Kanon-Press-C, Kuchkovo
pole.
Douglas M. (2003) Natural Symbols: Explorations in Cosmology, Routledge.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Александр П. Назаренко

James W. (2013) Glava XXI. Vosprijatie real’nosti [Perception of Reality], Sociologija
vlasti [Sociology of Power], 1–2: 214–256.
James W. (2014) Mnogoobrazie religioznogo opyta [The Varieties of Religious Experience],
M.: KomKniga.
Fillipov A. (2002) Reliativistkaia sotsiologiia Georga Zimmelia [Relativistic sociology of
Georg Simmel]. Istoriia teoreticheskoi sotsiologii [The History of Theoretical Sociology]. T. 2,
M.: Izd-vo “Kanon+”, OI “Reabilitatsiia”: 282–318.
Fuko M. (2010). Rozhdenie biopolitiki. Kurs lekcij, prochitannyh v kollezh de Frans v 1978–1979
[The Birth of Biopolitics: Lectures at the Collège de France, 1978-1979], SPb.: Nauka.
Gallese V. (2001) The Shared Manifold hypothesis: from mirror neurons to empathy.
Journal of Consciousness Studies, 8 (5–7): 33–50.
Gallese V. (2007) Embodied simulation: from mirror neuron systems to interpersonal
relations. Novartis Found Symp., 278: 3–12.
Gofman I. (2000) Predstavlenie sebja drugim v povsednevnoj zhizni [The Presentation of Self
in Everyday Life], M.: Kanon-press-C, Kuchkovo pole.
Gross M. (2001) Unexpected Interactions. Georg Simmel and the Observation of Nature. Journal of Classical Sociology, 1 (3): 395–414.
Husserl E. (1999) Idei k chistoi fenomenologii i fenomenologicheskoi filosofii [Pertaining to a
Pure Phenomenology and to a Phenomenological Philosophy]. T. 1, M.: DIK.
Husserl E. (2001) Kartezianskie meditacii [Cartesian Meditations]. T. IV, M.: Dom
intellektual’noj knigi.
Maturana U., Varela F. (2001) Drevo poznanija [The Tree of Knowledge], M.: ProgressTradicija.
McLaughlin B. (2009) Monothematic Delusions and Existential Feelings. T. Bayne,
J. Fernández (eds) Delusion and Self-deception: Affective and Motivational Influences on
Belief Formation, New York: Psychology Press: 139–164.
Merlo-Ponti M. (1999). Fenomenologija vosprijatija [Phenomenology of Perception],
SPb.: “Juventa”, “Nauka”.
Meshcheriakova L. (2002) Fenomenologicheskaia sotsiologiia Al’freda Shiutsa: teoreticheskie predposylki i osnovnye idei [Phenomenological Sociology of Alfred Schütz:
Theoretical Background and Basic Ideas]. Vestnik RUDN. Seriia Sotsiologiia [RUDN
Journal of Sociology], 1: 116-127.
Paholova I. (2006). Opyt “chuzhogo” v terminah intencional’nosti i responzitivnosti
(Je. Gusserl’ i B. Val’denfel’s) [Experience of a Stranger in Terms of Intentionality and
Responsiveness (E. Husserl and B. Waldenfels]. Vestnik Samarskogo gosudarstvennogo universiteta [Journal/Vestnik of Samara State University], 5/1 (45): 22-27.
Plesner H. (2004) Stupeni organicheskogo i chelovek [The Stages of the Organic and Man] Vvedenie v filosofskuju antropologiju, M.: Rossijskaja politicheskaja jenciklopedija (ROSSPJeN).
Ratcliffe M. (2005) The Feeling of Being. Journal of Consciousness Studies, 12 (8-10): 43-60.
Ratcliffe M. (2012a) Phenomenology as a Form of Empathy. Inquire: An Interdisciplinary, Journal of Philosophy, 55 (5): 473–495.

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

79

Эмоции и тело: возможность образования единства мы-отношений

Ratcliffe M. (2012b). The Phenomenology of Existential Feeling. S. Marienberg,
J. Fingerhut (eds) Feelings of Being Alive, Berlin: de Gruyter: 2 –54.
Sartre J-P. (2000). Bytie i nichto: Opyt fenomenologicheskoj ontologii [Being and Nothingness: An Essay on Phenomenological Ontology], M.: Respublika.
Schmitz H. (2005). System der Philosophie. 5 Volumes in 10 Books (1964–1980), Bonn: Bouvier.
Schmitz H., Mullan R., Slaby J. (2001). Emotions outside the box — the new phenomenology of feeling and corporeality. Phenomenology and the Cognitive Sciences, 10: 241–259.
Schutz A. (1967) Critique of Max Weber`s Concepts of “Observational” and “Motivational” Understanding. The phenomenology of the social world, Northwestern University Press, Evanston: 25–30.
Sheler M. (1994a) Ordo Amoris [Ordo Amoris]. Izbrannye proizvedenija [Selected
Works], M.: Gnozis: 339–377.
Sheler M. (1994b) Polozhenie cheloveka v kosmose [The position of Man in Space]. Izbrannye
proizvedenija [Selected Works], M.: Gnozis: 129–193.
Schütz A. (2003) O mnozhestvennosti real’nosti [On the Multiplicity of Reality]. Sociologicheskoe obozrenie [Sociological Review], 3(2): 3–34.

80

Schütz A. (2004a) Simvol, real’nost’, obshhestvo [Symbol Reality and Society] Mir, svetjashhijsja smyslom, M.: ROSSPJeN: 456–529.
Schütz A. (2004b) Teorija intersub’’ektivnosti Shellera i vseobshhij tezis al’ter jego
[Scheler’s Theory of Intersubjectivity & the General Thesis of the Alter Ego] Mir,
svetjashhijsja smyslom, M.: ROSSPJeN: 202–232.
Shmitc G. (2014) Fenomenologija telesnosti [Phenomenology of Corporeality]. Sociologija vlasti [Sociology of Power], 1: 200–235.
Skinner B. (1974) About behaviorism, Vintage Books.
Slaby J, Stephan A. (2008) Affective Intentionality and Self-Consciousness. Conscious­
ness and Cognition, 17: 506–513.
Slaby J. (2012) Emotional Rationality and Feelings of Being. J. Fingerhut, S. Marien­
berg (eds) Feelings of Being Alive, Schriftenreihe Humanprojekt, Berlin: de Gruyter:
55–77.
Slaby J. (in preparation) Against Empathy: Critical Theory and the Social Brain
(http:// janslaby.com/)
Snow N. (2000) Empathy. American Philosophical Quarterly, 37 (1): 65–77.
Stawarska B. (2010) Mutual Gaze and Intersubjectivity. S. Gallagher, D. Schmicking
(eds) Handbook of Phenomenology and Cognitive Science, Springer: 269–282.
Surovcev V. (1998) Intencional'nost' i prakticheskoe dejstvie (Gusserl', Merlo-Ponti, Riker) [Intentionality and Practical Action (Husserl, Merleau-Ponty, Ricoeur)].
Intencional'nost' i tekstual'nost'. Filosofskaja mysl' Francii XX veka [Intentionality and Textuality. French Philosophical Thought in the 20th Century], Tomsk:
“Vodolej”: 13-26.
Turner V. (1994) Sovremennye napravlenija razvitija teorii tela [Contemporary Trends
in he Development of the Theory of the Body], Thesis, 6: 137–167.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Александр П. Назаренко

Weber M. (2008) Osnovnye sociologicheskie ponjatija [The Basic Concepts of Sociology]. Sociologicheskoe obozrenie [Sociological Review], 7 (2): 89–127.
Waskul D., Nannini P. (eds) (2006) Body/ Embodiment. Symbolic Interaction and the
Sociol­ogy of the Body, Burlington: Ashgate.
Zahavi D. (2010) Empathy, embodiment and interpersonal understanding: from
Lipps to Schutz. Inquire, 53 (3): 285–306.
Simmel G. (1996) Kak vozmozhno obshhestvo? [How is Society Possible?]. Izbrannoe
Tom vtoroj [Selected Works. Vol. II], M.: “Jurist”: 509–526.
Рекомендация для цитирования/For citations:
Назаренко А.П. (2017) Эмоции и тело: возможность образования единства Мы-отношений. Социология власти, 29 (3): 59–81.
Nazarenko A.P. (2017) Emotions and body: the possibility of creating of we-relationship unity. Sociology of Power, 29 (3): 59–81.
Поступила в редакцию: 03.02.2017; принята в печать: 15.09.2017

81

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Статьи. Исследования
Екатерина А. Бороздина
Европейский университет в Санкт-Петербурге, Россия

Логики оказания
медицинской помощи
и телесное измерение доверия
в медицинских взаимодействиях

82

В статье анализируются разные логики организации медицинской
помощи в российском родовспоможении. В фокусе внимания находятся отношения доверия между принимающим роды специалистом
и будущей матерью, в особенности телесное измерение этого доверия.
Многие исследователи отмечают кризис институционального доверия
в российской медицине. В рамках неолиберальной логики, логики выбора, этот кризис преодолевается за счет «покупки» гражданином-потребителем (чаще всего высокообразованным и состоятельным) персонализированного внимания профессионала. В рамках логики заботы,
которая ассоциируется с «естественным» подходом к родам, доверие
обретает телесное измерение. Важной становится тщательная подготовка к рождению ребенка. Для того чтобы акушерка и будущая мать
были уверены, что женщина сможет «родить сама» (без излишних вмешательств), требуется серьезная предварительная работа обеих сторон.
Второй составляющей доверительных отношений выступает практическое доверие между клиенткой и ее индивидуальной акушеркой.
Первая не просто покупает персонализированный сервис: в результате
продолжительного ( в течение нескольких месяцев) взаимодействия
акушерка и ее клиентка узнают, как каждая из них ведет себя в разных
ситуациях. Таким образом, помимо идеологического аспекта модель
«естественных родов» имеет значимые практические отличия от господствующей в России, сугубо медицинской модели. Роды в данном
случае делаются по-разному. В статье также отмечаются проблемы,
возникающие при совмещении данных логик в работе одного учреБороздина Елена Александровна — кандидат социологических наук, доцент Европейского университета в Санкт-Петербурге. Научные интересы:
социология медицины, социология профессий, гендерные исследования.
E-mail: eborozdina@eu.spb.ru
Ekaterina A. Borozdina — PhD in sociology, assistant professor at European
University at St. Petersburg. Research interests: sociology of medicine, sociology
of professions, gender studies. E-mail: eborozdina@eu.spb.ru

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Екатерина А. Бороздина

ждения. В теоретическом плане исследование опирается на работы
нидерландского философа Аннемари Мол. Его эмпирическую основу
составляют интервью с медицинским персоналом и роженицами, проведенные автором в четырех российских роддомах.
Ключевые слова: родовспоможение, естественные роды, забота, доверие
Ekaterina A. Borozdina, European University at St. Petersburg, Russia
Logics of health care and embodied trust in medical encounters
The article analyzes different logics of organization of medical care in Russian obstetrics. The attention is focused on trust relationship between
healthcare professionals and a mother to be, and particularly, on the bodily dimension of such trust. Many researchers note the crisis of institutional trust in Russian medicine. Within the frame of neo-liberal logic, i.e.
the logic of choice, citizen-consumers (usually, from highly educated and
wealthy background) address this crisis by the purchasing personalized
attention of the medical professional. Within the logic of care, which is associated with the “natural” approach to childbirth, trust becomes embodied. Careful preparation for the birth of a child gains special importance. To
ensure that a woman will be able to “give birth by herself” (without undue
intervention), the midwife and the expectant mother accomplish serious
extensive work preparing her body for labour. The other component of the
trust relationship is the practical trust between a client and her individual
midwife. As a result of a prolonged (during several months) interaction, the
midwife and her client get to know how each of them behaves in different
situations. Thus, in addition to the ideological aspect, the “natural childbirth” model incorporates practical differences from the purely medical
model, which is prevalent in Russia. Delivery in these two cases is produced
in different ways. The paper relies on the works of the Netherland philosopher Annemarie Mol. Empirical basis is constituted by interviews with
medical personnel and mothers from four Russian maternity hospitals.
Keywords: maternity care, natural childbirth, care, trust
doi: 10.22394/2074-0492-2017-3-82-102

М

едицинская помощь связана с высоким уровнем неопределенности. Результат лечения зависит от множества разнородных факторов и поэтому не может быть гарантирован. Обыватели
не имеют достаточных знаний, чтобы объективно оценить компетентность врача или эффективность предлагаемой терапии. Само
развитие медицинских технологий создает новые риски и новые
моральные дилеммы. В ситуации, где рациональное планирование
не обеспечивает достаточной предсказуемости, особенно важным
становится доверие. Доверие — к институту или конкретному человеку — вносит предсказуемость во взаимодействия, помогает ре-

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

83

Логики оказания медицинской помощи…

84

шить, как поступать в условиях, когда для обоснованного суждения
недостаточно информации, а просчитать все варианты развития
событий невозможно [Lewis, Weigert, 1985].
Социологи медицины часто обсуждают то, как доверие достигается и утрачивается в отношениях между пациентами и медиками
[Mechanic, 1996; Kuhlmann, 2006]. Однако, несмотря на очевидный
факт, что и врачебная практика, и поведение пациентов в значительной степени телесны, телесное измерение доверия оказывается
исключенным из социологических исследований [Beasley, Bacchi,
2007; Brown et al., 2011]. В настоящей работе мы обращаемся к этому
аналитическому пробелу.
Наше внимание будет сосредоточено на родовспоможении — области медицины, где доверие проблематизируется особенно часто
в силу «двойного» риска (для здоровья матери и здоровья ребенка)
и гендерной сенситивности, связанных с данной сферой [Здравомыслова, Тёмкина, 2009]. На примере российского родовспоможения мы разберем, что такое телесное измерение доверия и как оно
представлено в разных моделях медицинской помощи.
В теоретическом плане исследование опирается на концепцию
онтологической политики, сформулированную нидерландским
философом Аннемари Мол [Mol, 2002, 2008]. Суть этого подхода состоит в стремлении исследовать реальность не как нечто неизменное, а как то, что постоянно производится посредством практик
и каждый раз может производиться по-разному. Медицина здесь
рассматривается в качестве конгломерата различных логик, каждая из которых по-своему определяет объекты (болезнь, врача, пациента) и стратегию работы с ними. Эти логики, среди которых
центральными, по мнению Мол, являются логика заботы и логика
выбора, задают то, какой именно вариант реальности будет в итоге
построен. В представленном тексте мы проследим логики интерпретации и организации медицинской помощи применительно
к родовспоможению, а также рассмотрим, как производится доверие между пациентами и врачами в каждой из этих логик.
Эмпирическую основу статьи составляют полуструктурированные интервью с врачами, акушерами-гинекологами и акушерками,
собранные в четырех российских роддомах — в Волгограде (N=6),
Смоленске (N=13) и двух роддомах Санкт-Петербурга (N=17). Три учреждения представляют собой «обычные» государственные роддома,
где практикуется конвенциональная помощь в родах, предполагающая значительные медицинские вмешательства. В одном из петербургских роддомов исследование проводилось в центре акушерского
ухода, где практикуется «естественный» подход к родам. В дополнение к интервью с персоналом центра проводились интервью с его
клиентками (N=15). Все материалы собраны в период с 2014 по 2016 г.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Екатерина А. Бороздина

Определяя родовспоможение: контроль, выбор
и забота в родах

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Контроль, выбор и забота — вот, пожалуй, ключевые категории,
при помощи которых в академической литературе описываются
взаимодействия беременных и рожениц с медициной. Что касается
первой из этих категорий, то, по мнению некоторых социологов,
всю историю отношений медицины и пациенток можно описать
как историю борьбы за контроль над женским репродуктивным
опытом [Тёмкина, 2014]. Принято считать, что в ХХ в., когда в индустриальных странах роды «медикализируются» (начинают рассматриваться как медицинская проблема) и «госпитализируются»
(правильным местом для родов становится больница), контроль над
репродукцией переходит от женщин и их семей в руки профессионалов-медиков [Oakley, 1984]. Научное медицинское знание, которым обладают последние, признается авторитетным, т.е. именно
оно, а не переживания рожениц, воспринимается в качестве источника достоверных данных и служит основанием для принятия
решений в родах [Jordan, 1997]. Эта позиция подвергается критике
со стороны феминистских исследователей. Они указывают на то,
что вмешательство медиков в роды патологизирует данный процесс, уменьшает возможность матери самой его контролировать
и отчуждает женщину от опыта, который мог бы сделать ее сильнее
(empowering experience) [Graham, Oakley, 1979; Fox, Worts, 1999].
Однако, становясь идеологически нагруженным, вплетенным
в феминистскую повестку, понятие контроля над родами превращается в модное слово с неясным значением. Как показывают американские исследователи Эмили Немей и Энн Лаерли, спектр того,
что понимается под «контролем в родах», простирается от способности роженицы сдерживаться во время схваток (например, не кричать) до установления доверительных отношений со специалистом,
ведущим роды. Это разнообразие трактовок заставляет авторов усомниться в том, что «контроль» в действительности может быть использован как аналитическая категория при изучении медицинской помощи [Nemey, Lyerly, 2010].
Категория выбора возникает в академической литературе в связи со стремлением перевести «контроль» на язык неолиберального
гражданства: женщина способна контролировать роды постольку,
поскольку она может осуществлять выбор в сфере родовспоможения.
Простая дихотомия наличие/отсутствие контроля переосмысляется
как набор разнообразных моделей родов, из которых будущей матери нужно определить наиболее для себя подходящую. Ассортимент
моделей включает разные варианты, предлагаемые господствующим
медикализированным родовспоможением, а также альтернативные

85

Логики оказания медицинской помощи…

86

«естественные» подходы к родам [Lazarus, 1994; Viisainen, 2001; Beckett, 2005]. Чтобы быть хорошими матерями и гражданами, женщины
должны соблюдать строгий режим (репродуктивный аскетизм), оценивать риски для собственного здоровья и здоровья ребенка и уметь
ориентироваться в указанных моделях [Lupton, 2016; McCabe, 2016].
Выбор той или иной модели доступен прежде всего состоятельным пациенткам с высоким уровнем образования — они лучше осведомлены о существующих вариантах помощи в родах и обладают
финансовыми ресурсами, чтобы реализовать свои предпочтения
[Lazarus, 1994; Craven, 2007]. Неолиберальный гражданин в академической литературе все чаще отождествляется с потребителем —
на страницах текстов возникает своеобразный гибрид «гражданинпотребитель» [McCabe, 2016]. Женщины выступают уже не в роли
объекта врачебных манипуляций и послушных исполнителей рекомендаций доктора, но в первую очередь в качестве рефлексивных
покупателей, действующих в рамках маркетизированного здравоохранения [Zadoroznyj, 2001].
Третья из интересующих нас категорий — забота — в этой ситуации оказывается одним из сервисов, который пациентки могут получить в дополнение к собственно медицинской помощи.
Забота трактуется в либеральном духе как определенная физическая и эмоциональная работа, услуга, право на получение которой
входит в набор социальных прав гражданина [Knijn, Kremer, 1993;
Kremer, 2007]. Исторически такая забота реализовывалась в рамках
семьи, но в современных обществах происходит ее профессионализация и институционализация: забота предоставляется в публичном пространстве в рамках государственных и рыночных сервисов,
в том числе и в сфере здравоохранения [Davis, 1995; Мельникова,
2014]. Не обладая профессиональными знаниями по акушерству
и гинекологии, большинство женщин делают акцент именно на заботе при оценке качества акушерской помощи и ориентируются
на данный параметр при выборе места родов и специалиста, который их будет вести [Темкина, 2016].
Хотя описанный выше взгляд на контроль, выбор и заботу доминирует в современной социологической литературе о родовспоможении, некоторые авторы на основании эмпирических исследований
отмечают связанный с ним парадокс: с одной стороны, опрошенные женщины говорят о необходимости все контролировать в родах,
с другой стороны, они же подчеркивают принципиальную невозможность это делать [Nemey, Lyerly, 2010; Темкина, 2016, p. 95].
В более общем виде эта проблема рассматривается философом
Аннемари Мол [Mol, 2008]. С позиции акторно-сетевой теории она показывает ограничения неолиберальной логики в здравоохранении.
В книге «Логика заботы: здоровье и проблема пациентского выбо-

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Екатерина А. Бороздина

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

ра», посвященной тому, как люди, живущие с диабетом, взаимодействуют с медициной, автор обращается к уже знакомым нам категориям — контролю, выбору и заботе. Однако включая тело (и шире
материальный мир) в свой анализ, Мол предлагает отличное от неолиберальной трактовки понимание каждой из этих категорий.
Она начинает с утверждения, что борьба за контроль во взаимодействии — не самое важное в отношениях врача и пациента. Последний
страдает в первую очередь не из- за неравного распределения власти
или недооцененности своего опыта, но из- за плохого состояния здоровья, реального телесного дискомфорта, физической боли [Mol, 2008,
p. 40]. Обращение в данной ситуации к категории выбора — рационального и рефлексивного — вызывает сомнения. Будь такой выбор
возможен, предпочтительный вариант и для медиков, и для их клиентов, был бы очевиден — безупречное состояние здоровья, нормальный уровень сахара в крови или, как в интересующем нас случае,
благополучные физиологические роды, без осложнений и необходимости медицинских вмешательств. Но именно то, что действительно значимо, невозможно «выбрать» заранее. Поведение тела до конца
не предсказуемо, и соответственно желаемый результат не может
быть гарантирован никакими контрактными обязательствами. Его
нельзя получить по праву гражданства или купить [Мол, 2008].
Еще одна опорная точка, которую предлагает нам Мол для понимания телесной ипостаси пациента, — тезис о том, что тело не данность, не обособленный объект, на который мы только смотрим
со стороны, с перспективы врача или с перспективы пациента. Тело
вовлечено в медицинские взаимодействия; можно сказать, что оно
производится в ходе них и, что важно, может производиться разными способами [Mol, 2002]. Применительно к акушерской помощи это
означает, что основной вопрос состоит не в сосуществовании разных взглядов на роды и тело в родах (взгляд врача, акушерки, самой
пациентки), а в том, что роды можно по-разному делать на практике [Akrich, Pasveer, 2000]. Краеугольным камнем родовспоможения
является не борьба за приоритет медицинской или обывательской
перспективы, не контроль или выбор, но то, что роженица, врач и/
или другие помощники в родах работают вместе для достижения
желаемого результата — обеспечения здоровья матери и ребенка.
Ключевое значение здесь приписывается заботе. Забота, по мнению Мол, — это не некий дополнительный сервис, который можно
получить, апеллируя к социальным правам, или приобрести за деньги. Забота — это практическая логика, позволяющая пациенту, доктору и всем прочим вовлеченным, одушевленным и неодушевленным
акторам, координировать усилия на пути к общей цели [Mol, 2008,
p. 79–83], будь то оптимальный уровень сахара в крови или благополучное родоразрешение. В условиях высокой неопределенности,

87

Логики оказания медицинской помощи…

88

когда организм может повести себя непредсказуемо, логика заботы
представляет собой непрестанную настройку всех участников взаимодействия на ситуацию здесь и сейчас, чуткость к происходящему,
сочетающуюся с постоянной работой, которая призвана возвращать
отклоняющиеся процессы в благополучное русло. Пациент в данном
случае выступает не пассивным адресатом заботы, но всегда — активным действующим лицом, тем, кто наблюдает за своим состоянием
и сообщает об изменениях медику, принимает препараты и исполняет другие предписания. Забота реализуется как особый стиль, практическое искусство раз за разом приводить жизнь в равновесие.
Описанные подходы к контролю и заботе можно воспринимать
исключительно в аналитическом смысле в качестве разных способов
изучать медицину ( и ýже, акушерство) с позиции социальных наук.
Однако, следуя призыву Аннемари Мол, на них можно смотреть
и как на разные логики организации современного здравоохранения — либеральную логику выбора и логику заботы [Mol, 2008].
Хотя система медицинских знаний о репродукции представляется чем- то единым, исследователи, работающие в русле акторносетевой теории, показывают, что на уровне повседневной работы
в медицинских учреждениях производятся различные модели
акушерской помощи — множественное акушерство [Akrich, Pasveer,
2000]. Далее мы рассмотрим, как в российском родовспоможении
в рамках модели, ориентированной на выбор, устанавливаются отношения доверия и как обращение к логике заботы помогает интегрировать телесное измерение доверия в акушерскую помощь.

Доверие в российском родовспоможении:
неолиберальная логика
Проблема доверия в российском здравоохранении, и в родовспоможении в частности, не раз обсуждалась социологами. Определяя
эту проблему, они обычно говорят о кризисе институционального
доверия: пациенты не верят в то, что любой медик готов достаточно
хорошо исполнять свою профессиональную роль, а медики сомневаются в том, что пациенты готовы точно следовать их предписаниям. В качестве компенсации обе стороны стремятся к выстраиванию отношений персонализированного доверия, когда доверяют
конкретному «своему» человеку, а не недружественной «системе»
[Аронсон, 2006; Здравомыслова, Тёмкина, 2009; Rivkin-Fish, 2005].
С середины 2000-х годов власти, обеспокоенные падением рождаемости, провели ряд серьезных преобразований, касающихся родовспоможения. Озвученная цель реформ заключалась в том, чтобы
сделать качественную медицинскую помощь доступной для всех
категорий рожениц и повысить доверие граждан к институту. Ос-

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Екатерина А. Бороздина

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

новной вектор изменений был связан с внедрением неолиберальных
принципов в работу медицинских учреждений. В соответствии с Федеральным законом « Об основах охраны здоровья граждан Российской Федерации», женщинам гарантирована возможность родить
«бесплатно» ( по полису обязательного медицинского страхования)
в государственном роддоме, который они сами выберут. В 2005 г.
это право было дополнительно подтверждено программой родовых
сертификатов. Логика программы состоит в том, что роддома получают дополнительное финансирование от государства за каждую
роженицу. Таким образом, у учреждений должен возникать интерес
к тому, чтобы совершенствовать качество услуг и привлекать больше
клиенток. С 2011 г. в рамках программы модернизации было улучшено техническое оснащение роддомов, по всей стране построены
высокотехнологичные перинатальные центры (63 центра в 2015 г.).
Однако исследования показывают, что, несмотря на эти изменения, женщины продолжают ассоциировать «бесплатную» медицинскую помощь, получаемую в государственных роддомах, с рисками
для здоровья и эмоциональной уязвимостью [Темкина, 2016, 2017].
И если для советских матерей единственной стратегией выхода
из данной ситуации и установления персонализированного доверия с врачом был поиск специалиста через знакомых [Rivkin-Fish,
2005], то для нового поколения женщин стала возможной «покупка»
доверительных отношений и заботы.
Экономические реформы здравоохранения проявились в создании системы медицинского страхования и развитии рынка коммерческих медицинских услуг, игроками на котором стали как
государственные, так и частные медицинские учреждения [Cook,
2014]. Этот набор изменений обусловил возникновение новых форм
медицинской помощи в родах. Благодаря коммерциализации медицины требовательным и обеспеченным клиенткам оказались доступны разнообразные услуги в сфере родовспоможения и, в частности, возможность заключить контракт на роды с индивидуальным
врачом (реже акушеркой) [Здравомыслова, Тёмкина, 2009; Тёмкина,
2017]. Такие контракты обычно предполагают, что клиентка может
заранее ( за несколько недель до родов) познакомиться со специалистом, который будет ее роды вести. С наступлением схваток индивидуальный врач должен выехать на роды к «своей» пациентке.
В одном «пакетном предложении» с персонализированным доверием идут улучшенные организационно-бытовые условия в родах, формирующие контекст оказания медицинской помощи. Обеспеченные матери рассчитывают не просто получить врачебную
услугу, но получить ее в комфортных условиях: они придирчиво
оценивают качество ремонта в помещениях роддома, оформляют
контракт на роды в индивидуальной палате, ожидают, что в родзале

89

Логики оказания медицинской помощи…

будет душ или джакузи. Для них также важно, чтобы доступ к услугам был удобно организован: чтобы бюрократические трудности
от взаимодействия с медициной были сведены к минимуму, а при
необходимости можно легко связаться и встретиться с врачом, с которым заключен договор [Тёмкина, 2016, p. 99–100].
Внедрение неолиберальной логики в родовспоможение, на первый взгляд, меняет и то, как медики работают с телом. Рассказывая
о «плохих» родах, пациентки выражают недовольство тем, что врачи обращаются с их телами как пассивными и неодушевленными — «мясом», которое не испытывает неудобства или чувства стыда, выступает объектом манипуляций, а не субъектом действия.
Передали меня [имя врача], для которой я — мясо. И те, кто со мной
там был, — мясо. Нас никто не считал за людей […] уже когда я по пояс
голая лежу на смотровом кресле, она говорит: «Введите ей такойто препарат». Я начинаю интересоваться: « А что это за препарат вы
хотите мне ввести?». На что получаю ответ: «Ты врач?». — «Нет». — «Ну,
вот и незачем тебе это знать». Мне вводят препарат, дальше я лежу полуголая, вот так с распахнутыми ногами.
Пациентка, 29 лет, Санкт-Петербург.

90

В противоположность этому отталкивающему описанию логика выбора позволяет пациентке самой определять то, что будет происходить в процессе появления ребенка на свет. Женщины заранее ищут
информацию о медицинских манипуляциях в родах и формулируют
своему врачу «заказ» относительно того, что они хотят получить (например, эпидуральную анестезию), а чего — избежать (например, операции кесарево сечение). Заключив договор, некоторые пациентки
приходят в роддом с подробным многостраничным сценарием родов.
Был именно сценарий. Я знала, чего хочу, чего я не хочу. Я знала, что
я не хочу дополнительно никаких анестезий непонятных, что касается дополнительных процедур, таких как санирование лобка и клизма,
тоже знала, что это необязательные процедуры. Хотела, чтобы ребятенку моему не отрезали пуповину [сразу — Е.Б.] после того, как он родился.
Пациентка, 29 лет, Санкт-Петербург.

Однако если мы сделаем акцент не на дихотомии наличие/отсутствие выбора, а на той роли, которая отведена телу в родах, эти два
случая не покажутся столь различными. В рамках логики выбора
рожающее тело также производится как объект, пригодный для рационального контроля. Пациентка и специалист, ведущий роды,
выстраивают доверительные отношения по поводу тела. Само же оно
рассматривается как пассивное и регулируемое посредством медицинских процедур — будь то стимуляция родов по настоянию врача
или применение анестезии по желанию пациентки.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Екатерина А. Бороздина

Сделанные выборы и заключенные контракты между тем далеко
не всегда ведут к желаемому исходу. Схема «покупки» определенного сценария родов или их результата перестает работать, когда
вмешивается телесность. Например, женщина может предпочесть
модель «естественных» родов, обставить палату роддома как домашнее пространство, приглушить свет и включить любимую музыку,
но не исключено, что ее организм поведет себя таким образом, что
реализовать задуманный сценарий «мягких» родов не удастся.
У меня просто были не очень простые роды. Cхватки у меня начались,
а родила я только через сутки. У меня очень-очень долго никакого раскрытия [шейки матки — Е.Б.] не было вообще. То есть схватки идут, мне
больно, я абсолютно уже от боли на стену лезу, а [имя акушерки] смотрит
раскрытие — раскрытия нет вообще никакого. […] При том что я была
настроена изначально на все эти волшебные естественные роды. Но поскольку все не очень гладко пошло, в конце концов мне дали окситоцин.
Пациентка, 27 лет, Санкт-Петербург.

Логика организации медицинской помощи создает канву, в соответствии с которой роды на практике могут быть произведены тем
или иным образом. Неолиберальная логика, логика выбора, которая
играет все большую роль как в платном, так и в бесплатном сегменте родовспоможения, позволяет пациенткам принимать решения,
связанные с рождением ребенка. Контролируя роды, пациентка
знает, кто встретит ее в роддоме и в какую палату она попадет, понимает, что без ее информированного согласия ей не поставят капельницу и не проведут иных серьезных вмешательств. Но выбор
индивидуального врача, отдельного родзала и сценария родов если
и делают процесс рождения более предсказуемым, то только в небольшой степени. В момент родов поведение тела может нарушить
планы требовательных пациенток.
Возможна ли иная организация медицинской помощи, ориентированная на активность тела в родах и учитывающая телесное
измерение при выстраивании доверительных отношений? Для ответа на этот вопрос обратимся к практике «естественных» родов —
одному из веяний, распространяющихся в российской системе родовспоможения в постсоветский период.

«Рожать телом»: телесное измерение доверия
в родовспоможении

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Дать какое-то универсальное определение «естественным родам»
трудно. Спектр того, что может под ними пониматься, простирается от «больничных» родов, прошедших без применения анестезии
и операции кесарево сечение, до запланированных «домашних»

91

Логики оказания медицинской помощи…

92

родов с акушеркой. Базовая концепция «естественности», обычно
включает три элемента: 1) сокращение медицинских вмешательств;
2) тщательная физическая, психологическая и информационная
подготовка к родам — будущая мать должна быть готова родить сама;
3) роженица выступает основным действующим лицом родов — она
передвигается вплоть до потужного периода, подбирает удобную для
нее позу, она также принимает основные решения в родах [Mansfield,
2008]. Исследователи сходятся в том, что «естественные роды» — это
скорее идеологическая категория, которая описывает некую альтернативу господствующему в современных обществах медицинскому
подходу к деторождению [Macdonald, 2006, p. 251].
В крупных городах России с конца 1990-х на волне трансформаций здравоохранения возникают центры «естественных родов».
Они имеют разную организационную форму — некоторые входят
в структуру роддомов, другие функционируют как коммерческие
организации, сотрудничающие с роддомами. Различается степень вовлеченности врача в роды: от центров, где врач присутствует на родах лишь формально и роды фактически ведет акушерка,
до центров, где врачи сохраняют лидирующую роль.
В настоящей статье мы сосредоточимся на примере петербургского центра акушерского ухода. Этот центр был создан как хозрасчетное подразделение одного из государственных роддомов города, т. е. свои услуги он предоставляет исключительно на платной
основе. Клиенты центра — женщины и пары, ожидающие ребенка. Большинство из них — высокообразованные профессионалы,
представители среднего класса. Как с долей иронии отмечает одна
из акушерок центра, «Наш контингент — это 32 года, первые роды,
два высших образования» [акушерка, 50 лет, Санкт-Петербург].
Подготовка к родам состоит из двенадцати занятий (лекций и зарядки), которые проводит акушерка в помещении роддома, а также
еженедельных занятий в бассейне и сауне. Ходить на курсы матери
(пары) начинают не позже чем за 15 недель до родов. Посещение всех
занятий — необходимое условие для родов в данном центре. Предполагается, что на родах с женщиной будет та же акушерка, лекции
которой посещала клиентка.
Роды проходят в индивидуальном родзале, где есть джакузи и различные приспособления, предназначенные для облегчения схваток
(например, фитбол). В отличие от принятой в большинстве российских роддомов практики родов лежа на спине на кровати Рахманова
клиенткам центра рекомендуется самим выбирать удобное для них
положение тела в родах. У центра также есть индивидуальные послеродовые палаты, где после появления ребенка на свет роженица
находится под присмотром «своей» акушерки, получает советы относительно грудного вскармливания и ухода за младенцем.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Екатерина А. Бороздина

Врачи акушеры-гинекологи минимально задействованы в работе
центра. В случае необходимости клиенты центра могут консультироваться с врачами больницы по поводу протекания беременности.
Во время родов, если нет осложнений, врач появляется только один
или два раза и занимает скорее позицию наблюдателя.

Тело в естественных родах
В основе модели родовспоможения, принятой в рассматриваемом
центре, лежит отказ от контроля в родах, понятого как способность
заранее совершать рациональные выборы. Рожающее тело воспринимается как активно действующее. Ни акушерка, ни сама женщина не могут управлять им в соответствии с некой заранее определенной программой или жестким набором стандартов.
Это [отсутствие плана — Е.Б.] мне больше всего и нравится, да, вот
в этом подходе. И я всегда говорю, что нет идеальной позы для родов.
Хорошо только то, что хорошо данной женщине, данному ребенку. Мы
можем нарисовать такую картину, а на самом деле будет все в точности наоборот. Тут очень сложно понять, что там будет.
Акушерка, 50 лет, Санкт-Петербург.

Акушерки рассказывают, что некоторые клиентки приходят к ним
с заготовленным сценарием родов, где прописан отказ от ряда медицинских манипуляций (например, эпизиотомии, разведения околоплодных оболочек и проч.). Но сотрудники не соглашаются на такие
сценарии, подчеркивая, что в условиях высокой неопределенности
нужны не готовые решения, а чувствительность к ситуации.
От пациентки ожидается, что она будет выступать в качестве главного действующего лица процесса деторождения. Такая активность
подразумевает не планирование и рефлексивное оценивание доступных вариантов — то, что акушерки называют «рожать головой», —
но ориентацию на текущий момент и проявления собственной телесности. Если здесь и можно говорить о контроле со стороны пациентки,
то только как о способности «присутствовать в теле», прислушиваться
к своим ощущениям и подстраиваться под них [Бороздина, 2014].

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

[Нужно — Е.Б.] просто элементарно, да, отвлечь голову, потому что, как
я говорю: нельзя рожать головой, нужно рожать телом. Если человек
задумывается, вникает в этот процесс, значит он... А вот когда телом
рожает, это всегда бывает как? Неожиданно […] и надо женщине дать
право уйти в свои роды, да, и она должна прочувствовать вот этот процесс, а мы со стороны из- за угла должны за ней наблюдать. Значит,
если мы видим, что, да, она дышит, да, она поет. Значит, это хорошо,
значит, она действительно рожает.
Акушерка, 50 лет, Санкт-Петербург.

93

Логики оказания медицинской помощи…

Хотя акушерка и роженица, следующие «естественному» подходу,
избегают рационального контроля над телом, стоящая перед ними
задача — это все же не «естественные» роды сами по себе, но благополучные естественные роды. Для достижения этой задачи мало
просто следовать за телом, нужна ситуативная координация усилий всех участников родов, чтобы при возникновении сложностей
возвращать ситуацию в нормальное русло. Как добиться такой нормализации, одновременно не поместив организм в прокрустово
ложе предопределенных схем? Телесное измерение доверия играет
здесь ключевую роль. Оно имеет две составляющие: уверенность
в том, что женщина сможет «родить сама», и практическое доверие
между медиком и пациенткой.

Подготовка к родам

94

Парадоксальным образом «естественные» роды — это событие,
которое требует от роженицы гораздо большей предварительной
подготовки, чем роды медикализированные. Посещая курсы центра, матери осваивают основные принципы «естественного» родовспоможения, узнают, как распознавать происходящие в их теле
процессы (например, отличать схватки от предвестников). Но еще
более значимой оказывается подготовка тела к рождению ребенка. Акушерки уделяют значительное внимание корректировке
режима питания своих клиенток, обучают их управлять обычно
неконтролируемыми физиологическими процессами (в частности, дыханием). Гимнастика наряду с занятиями в бассейне и бане
также готовит тело к родам (например, «тренируя» кровеносную
систему).
Сотрудницы центра подчеркивают, что такая подготовка, в особенности подготовка организма, — ключевой элемент принятой
в центре модели родовспоможения. Если клиентка не посещает
классы достаточно регулярно, ей могут отказать в заключении контракта на роды.
У меня были случаи: когда я вижу, что человек сюда на занятия ходит,
и больше никуда он не ходит. Я не заключаю с ними договор. Я говорю:
«У вас есть право прослушать лекцию, но это не значит, что у вас будет
хороший результат, если вы больше это ничем поддерживать не будете». Они здесь на лекции посидели, как бы отметили их — галочку,
плюсик им поставили, а с гимнастики они убегают.
Акушерка, 50 лет, Санкт-Петербург.

Акушерки отмечают, что дают на своих занятиях только необходимый минимум. В дополнение к знаниям и навыкам, полученным
Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Екатерина А. Бороздина

на курсах в центре, многие матери самостоятельно ищут дополнительную информацию и ходят на занятия йогой и пилатесом.
Сирсов читала, то, что близко к беременности, интернет, лучше бы,
конечно, без него. Ну, и потом ходишь на йогу для беременных, на аквайогу для беременных.
Пациентка, 33 года, Санкт-Петербург.

Активная роль в родах оказывается сопряжена для матерей со значительной предварительной работой уже на этапе беременности,
она предполагает высокий уровень самодисциплины и готовность
внести существенные изменения в свою повседневность. Это не клиентский выбор, когда все заботы по предоставлению услуги должного качества возлагаются на специалиста, но участие в совместном
(в значительной мере телесном) труде для достижения желаемого.
Доверие здесь связано не только с контрактными обязательствами,
но с доверием к телу, которое способно произвести ребенка на свет
без излишних вмешательств. Однако даже тщательная подготовка
не гарантирует, что роды пройдут определенным (благополучным)
образом.
Есть статья, которая ходит в интернете, она называется «О стереотипах сознательных рожениц», московская статейка некоей духовной
акушерки. Ее идея, что люди думают, что они тщательным хождением
в бассейн могут «купить» себе легкие роды. Вот, не деньгами купить,
а усилиями. Ну, чего тебе говорить, да? Значит, это совершенно [невозможно — Е.Б.]... Нам поэтому интересно этим заниматься, что это
абсолютная лотерея. Ну, то есть ты, глядя на человека, который к тебе
приходит с пятью сантиметрами [раскрытия шейки матки — Е.Б.],
на самом деле не совсем знаешь, как карта ляжет.
Акушерка, 50 лет, Санкт-Петербург.

Когда невозможно полностью положиться на безупречную работу
организма, особое значение обретает доверие между клиенткой
и акушеркой. Это доверие, в значительной мере связанное с телесностью, формируется на основе продолжительного взаимодействия
и имеет практический характер.

Практическое доверие между акушеркой
и клиенткой
Когда оказывается, что заранее «купить» легкие роды нельзя ни
за деньги, ни с помощью усилий, особенно значимым становится согласованность действий всех участников родов. На первый
план выходит не борьба за контроль над родами, но координация
Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

95

Логики оказания медицинской помощи…

совместных действий медиков и пациентки «здесь и сейчас» с ориентацией на (малопредсказуемое) развитие акушерской ситуации.
Такая координация опирается на большую предварительную работу обеих сторон. Эта работа связана с формированием персонализированного доверия между конкретной женщиной и конкретной акушеркой. В этом смысле забота — не просто приятный бонус,
дополняющий медицинскую помощь. Выстраивание доброжелательных, эмоционально вовлеченных отношений между акушеркой и ее клиенткой важно не только потому, что делает получение
медицинской помощи более комфортным для пациентки. Наличие
личностного контакта позволяет акушерке и роженице эффективнее взаимодействовать в экстремальной ситуации родов.

96

Здесь эту женщину с двадцати двух, иногда даже с восемнадцати, да,
недель я тут их вижу, каждую пятницу с ними по четыре часа провожу. У нас вместе какие- то разговоры, шутки, какое- то общение помимо лекций [...] И мы выходим уже на роды, наверное, можно даже
у женщин спросить, абсолютно близкими людьми [...]. Когда идет
процесс родов, чтобы его хорошо видеть со стороны, и постараться
минимум вмешиваться и как- то помочь иногда, для этого нужен вот
этот контакт. Вот я у нее [роды — Е.Б.] принимаю, между ног сижу, и
у нас — я говорю, а она меня слышит. Это очень важно, когда слышит.
Акушерка, 48 лет, Санкт-Петербург.

В работах, посвященных российскому родовспоможению, персонализированное доверие часто ассоциируется с доверием к профессионализму конкретного специалиста, с «покупкой» внимания
и заботы, со страховкой от рисков [Темкина, 2017]. Но важным его
элементом, о котором часто забывают в рамках неолиберальной логики, может выступать и слабо проговариваемое доверие, основанное на практическом знании, которое акушерка и пациентка получают друг о друге в результате продолжительного взаимодействия.
Сами клиентки центра свидетельствуют, что практическое доверие, сформированное за время посещения курсов, более важно в родах,
чем персонализированный сервис, приобретенный за деньги. Хотя
и те, и другие отношения возникают в рамках индивидуальных родов
по контракту, на практике эти модели работают по-разному. Когда медик и ее клиентка хорошо знают друг друга, знают, как каждая из них
себя ведет и как реагирует на разные ситуации, когда акушерка на протяжение трех месяцев наблюдала за состоянием здоровья женщины, им
проще наладить взаимодействие в родах.
Даже платно, там, в другом учреждении, начав рожать, приезжаешь.
Акушерку тебе дали — ты ее в первый раз видишь, ну, может, видел
до этого, когда заключал договор, и все. А здесь ты, получается, ее уже

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Екатерина А. Бороздина

знаешь, как она ведет, как она про роды рассказывает. Соответственно,
когда ты знаешь человека, то, конечно, тебе намного проще
Пациентка, 32 года, Санкт-Петербург.

Логика заботы в работе центра соседствует с логикой выбора: все
услуги центра предоставляются на коммерческой основе, а, следовательно, до начала какой-либо совместной работы будущая мать
выбирает данное учреждение из ряда других предложений. Это
сосуществование двух логик далеко не всегда является мирным.
Акушерки обеспокоены тем, что, приходя в роддом в качестве клиентов, некоторые пациентки не готовы прикладывать усилия для
подготовки к родам и занимать активную позицию в процессе появления ребенка на свет.
Сейчас больше народу, которые хотят, чтобы за них родили и родили
хорошо […] Они хотят совершенно, конечно, такого же, да, положительного результата, но меньше людей, которые на этот результат готовы
работать. Да, это вот всегда идея другого образа жизни, так скажем,
правильного — правильного питания, физической нагрузки. А приходят те, которые вот «родите за меня».
Акушерка, 35 лет, Санкт-Петербург.

Право выбирать «своего» специалиста и обсуждать медицинскую
помощь оказываются необходимым, но недостаточным условием
доверительных отношений и «хорошей» заботы в родах.

Заключение

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Российское родовспоможение, как и здравоохранение, в целом уже
четверть века находится в состоянии реформ и трансформаций.
С одной стороны, в этих условиях недоверие к институту медицины, характерное для (пост)советских пациентов, усиливается.
С другой стороны, в данном контексте возникают новые формы организации медицинской помощи и новые способы выстраивания
доверительных отношений между медиками и будущими матерями.
Обращаясь к последнему их этих пунктов, социологи обычно
связывают институциональные нововведения, а также новые стратегии медиков и их клиентов с утверждением неолиберальной логики (логики выбора) в работе роддомов и женских консультаций
[Здравомыслова, Тёмкина, 2009; Тёмкина, 2017]. В соответствии
с этой логикой пациентка выступает в роли гражданина-потребителя. Она выбирает сервис, который ее устраивает, и часто дополнительно оплачивает персонализированные доверительные отношения с врачом как часть общего «пакетного предложения».

97

Логики оказания медицинской помощи…

98

Внедрение логики выбора в работу медицинских учреждений
позволяет в большей степени учесть предпочтения самих женщин
относительно манипуляций в родах. Однако данная логика оказывается нечувствительной к активности тела и телесному измерению доверия. В рамках нее работа с телом осуществляется как
с покорным объектом медицинских вмешательств. Производятся
ли эти вмешательства по решению врача или с ориентацией на запросы пациентки, тело задействуется как пассивное, «немое», подлежащее регулированию.
Альтернативную модель помощи в родах предлагает набирающий популярность «естественный» подход в родовспоможении. Помимо идеологических отличий «естественные» роды отличаются
от господствующей в России сугубо медицинской модели на практическом уровне. Роды в данном случае делаются по-другому. Попытка организовать роды с учетом активности тела ведет к выработке иного формата родовспоможения. Рефлексивные рациональные
выборы здесь становятся менее значимы по сравнению с умением
прислушиваться к телесным проявлениям.
Борьба за контроль между медиками и пациентками уступает
место слаженной командной работе. Забота предоставляется не как
платный сервис, но превращается в саму суть процесса родов — оборачивается сложной координацией и совместными усилиями всех
участников для достижения благополучного результата. А доверие
обретает телесное измерение. На первый план в доверительных отношениях между роженицей и ведущим роды специалистом выходит не покупка дополнительного внимания, но готовность женщины родить самой и опытное знание друг о друге, полученное
участниками родов в результате продолжительного взаимодействия.

Библиография
Аронсон П. (2006) Утрата институционального доверия в российском здравоохранении. Журнал социологии и социальной антропологии, (2): 120–131.
Бороздина Е. (2014) Социальная организация естественных родов (случай центра акушерского ухода). Журнал исследований социальной политики, 12 (3): 413–428.
Здравомыслова Е., Тёмкина A. (2009) «Врачам я не доверяю, но…» Преодоление
недоверия к репродуктивной медицине. Е. Здравомыслова, А. Тёмкина (ред.)
Здоровье и доверие: гендерный подход к репродуктивной медицине, СПб.: Издательство
ЕУСПб: 179–210.
Мельникова О. (2014) Медицинская помощь во время родов: забота и обезболивающие технологии. Журнал исследований социальной политики, 12 (3): 327–352.
Тёмкина А. (2014) Медикализация репродукции и родов: борьба за контроль.
Журнал исследований социальной политики, 12 (3): 321–336.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Екатерина А. Бороздина

Тёмкина А. (2016) Оплачиваемая забота и безопасность: что продается и покупается в родильных домах? Социология власти, (1): 76–106.
Тёмкина А. (2017) «Экономика доверия» в платном сегменте родовспоможения:
городская образованная женщина как потребитель и пациентка. Экономическая
социология, 18 (3): 14–47 (https://ecsoc.hse.ru/data/2017/05/31/1172172613/ecsoc_t18_
n3.pdf#page=14).
Akrich M., Pasveer B. (2000) Multiplying Obstetrics: Techniques of Surveillance and
Forms of Coordination. Theoretical Medicine and Bioethics, (21): 63–83.
Annandale E., Clark J. (1996) What is Gender? Feminist Theory and the Sociology of
Human Reproduction. Sociology of Health and Illness, 18 (1): 17–44.
Beasley C., Bacchi C. (2007) Envisaging a New Politics for an Ethical Future. Beyond
Trust, Care and Generosity towards an Ethic of Social Flesh. Feminist Theory, 8 (3):
279–298.
Beckett K. (2005) Choosing Caesarean: Feminism and the Politics of Childbirth in the
United States. Feminist Theory, 6 (3): 251–275.
Brown P., Alaszewski A., Swift T., Nordin A. (2011) Actions Speak Louder than Words:
the Embodiment of Trust by Healthcare Professionals in Gynae-Oncology. Sociology
of Health and Illness, 33 (2): 280–295.
Cook L.J. (2014) Spontaneous privatization in Russia and Its Political Consequences
in Russia’s Postcommunist Health Sector. M. Cammett, L. MacLean (eds) The Politics
of Non-State Social Welfare, Ithaka and London: Cornell University Press: 217–236.
Craven C. (2007) A “Consumer’s Right” to Choose a Midwife: Shifting Meanings for
Reproductive Rights under Neoliberalism. American Anthropologist. New Series, 109
(4): 701–712.
Davies C. (1995) Competence versus Care? Gender and Caring Work Revisited. Acta
Sociologica, 1 (38): 17–31.
Fox B., Worts D. (1999) Revisiting the Critique of Medicalized Childbirth: A Contribution to the Sociology of Birth. Gender and Society, 13 (3): 326–346.
Graham H., Oakley A. (1979) Competing Ideologies of Reproduction: Medical and
Maternal Perspectives on Pregnancy. H. Roberts (ed.) Women and Health Care, London:
Routledge & Kegan Paul: 50–74.
Jordan B. (1997) Authoritative Knowledge and Its Construction. R. Davis-Floyd,
C.F. Sargent (eds) Childbirth and Authoritative Knowledge: Cross-Cultural Perspectives,
Berkeley: University of California Press: 55–79.
Kuhlmann E. (2006) Traces of Doubt and Sources of Trust. Health Professions in an
Uncertain Society. Current Sociology, 54 (4): 607–620.
Lupton D. (2016) Precious cargo: foetal subjects, risk and reproductive citizenship.
Critical Public Health, 22(3): 329–340.
Macdonald M. (2006) Gender Expectations: Natural Bodies and Natural Births in the
New Midwifery in Canada. Medical Anthropology Quarterly, 20 (2): 235–256.
Mansfield B. (2008) The Social Nature of Natural Childbirth. Social Science and Medicine, (66): 1084–1094.

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

99

Логики оказания медицинской помощи…

McСabe K. (2016) Mothercraft: Birth work and the making of neoliberal mothers.
Social Science and Medicine, (162): 177–184.
Mechanic D. (1996) Changing Medical Organization and the Erosion of Trust. The
Milbank Quarterly, 74 (2): 171–189.
Mol A. (1999) Ontological Politics. A Word and Some Questions. Sociological Review,
47 (S1): 74–89.
Mol A. (2002) The Body Multiple. Ontology in Medical Practice, Durham and London:
Duke University Press.
Mol A. (2008) The Logic of Care: Health and the Problem of Patient Choice, London: Routledge.
Knijn T., Kremer M. (1993) Gender and the Caring Dimension of Welfare States: Towards Inclusive Citizenship. Social Politics, (3): 328–361.
Kremer M. (2007) How Welfare States Care. Culture, Gender and Parenting in Europe, Amsterdam: Amsterdam University Press.
Oakley A. (1984) The Captured Womb: A History of the Medical Care of Pregnant Women,
Oxford: Blackwell Publishers.
Rivkin-Fish M. (2005) Women’s Health in Post-Soviet Russia: The Politics of Intervention,
Bloomington, IN: Indiana University Press.

100

Viisainen K. (2001) Negotiating Control and Meaning: Home Birth as a Self-Constructed Choice in Finland. Social Science and Medicine, (52): 1109–1121.
Zadoroznyj M. (2001). Birth and the reflexive consumer. Journal of Sociology, 37 (2),
117–139.

References
Akrich M., Pasveer B. (2000) Multiplying Obstetrics: Techniques of Surveillance and
Forms of Coordination. Theoretical Medicine and Bioethics, (21): 63–83.
Annandale E., Clark J. (1996) What is Gender? Feminist Theory and the Sociology of
Human Reproduction. Sociology of Health and Illness, 18 (1): 17–44.
Aronson P. (2006) Utrata Institutsional’nogo Doveriia v Rossiiskom Zdravookhranenii [The Lost of Institutional Trust in Russia Healthcare]. Zhurnal sotsiologii i sotsial’noi
antropologii [The Journal of Sociology and Social Anthropology], (2): 120–131.
Beasley C., Bacchi C. (2007) Envisaging a New Politics for an Ethical Future. Beyond
Trust, Care and Generosity towards an Ethic of Social Flesh. Feminist Theory, 8 (3): 279–298.
Beckett K. (2005) Choosing Caesarean: Feminism and the Politics of Childbirth in the
United States. Feminist Theory, 6 (3): 251–275.
Borozdina E. (2014) Sotsial’naia Organizatsiia Estestvennykh Rodov (Sluchai Tsentra
Akusherskogo Ukhoda) [Social Organisation of Matural Childbirth (the Case of the
Centre for Midwifery Care)]. Zhurnal issledovanii sotsial’noi politiki [The Journal of Social
Policy Studies], 12 (3): 413–428.
Brown P., Alaszewski A., Swift T., Nordin A. (2011) Actions Speak Louder than Words:
the Embodiment of Trust by Healthcare Professionals in Gynae-Oncology. Sociology
of Health and Illness, 33 (2): 280–295.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Екатерина А. Бороздина

Cook L.J. (2014) Spontaneous privatization in Russia and Its Political Consequences in Russia’s Postcommunist Health Sector. M. Cammett, L. MacLean (eds). The
Politics of Non-State Social Welfare, Ithaka and London: Cornell University Press: 217–236.
Craven C. (2007) A “Consumer’s Right” to Choose a Midwife: Shifting Meanings for
Reproductive Rights under Neoliberalism. American Anthropologist. New Series, 109
(4): 701–712.
Davies C. (1995) Competence versus Care? Gender and Caring Work Revisited. Acta
Sociologica, 1 (38): 17–31.
Fox B., Worts D. (1999) Revisiting the Critique of Medicalized Childbirth: A Contribution to the Sociology of Birth. Gender and Society, 13 (3): 326–346.
Graham H., Oakley A. (1979) Competing Ideologies of Reproduction: Medical and
Maternal Perspectives on Pregnancy. H. Roberts (ed.) Women and Health Care, London:
Routledge & Kegan Paul: 50–74.
Jordan B. (1997) Authoritative Knowledge and Its Construction. R. Davis-Floyd,
C.F. Sargent (eds) Childbirth and Authoritative Knowledge: Cross-Cultural Perspectives,
Berkeley: University of California Press: 55–79.
Kuhlmann E. (2006) Traces of Doubt and Sources of Trust. Health Professions in an
Uncertain Society. Current Sociology, 54 (4): 607–620.
Lupton D. (2016) Precious cargo: foetal subjects, risk and reproductive citizenship.
Critical Public Health, 22 (3): 329–340.
Macdonald M. (2006) Gender Expectations: Natural Bodies and Natural Births in the
New Midwifery in Canada. Medical Anthropology Quarterly, 20 (2): 235–256.
Mansfield B. (2008) The Social Nature of Natural Childbirth. Social Science and Medicine, (66): 1084–1094.
McCabe K. (2016) Mothercraft: Birth work and the making of neoliberal mothers.
Social Science and Medicine, (162): 177–184.
Mechanic D. (1996) Changing Medical Organization and the Erosion of Trust. The
Milbank Quarterly, 74 (2): 171–189.
Mel’nikova O. (2014) Meditsinskaia Pomoshch’ vo Vremia Rodov: Zabota i Obezbolivaiushchie Tekhnologii [Medical Help during Labour: Care and Anesthetic Technologies]. Zhurnal issledovanii sotsial’noi politiki [The Journal of Social Policy Studies],
12 (3): 327–352.
Mol A. (1999) Ontological Politics. A Word and Some Questions. Sociological Review,
47 (S1): 74–89.
Mol A. (2002) The Body Multiple. Ontology in Medical Practice, Durham and London: Duke
University Press.
Mol A. (2008) The Logic of Care: Health and the Problem of Patient Choice, London: Routledge.
Knijn T., Kremer M. (1993) Gender and the Caring Dimension of Welfare States: Towards Inclusive Citizenship. Social Politics, (3): 328–361.
Kremer M. (2007) How Welfare States Care. Culture, Gender and Parenting in Europe, Amsterdam: Amsterdam University Press.

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

101

Логики оказания медицинской помощи…

Oakley A. (1984). The Captured Womb: A History of the Medical Care of Pregnant Women,
Oxford: Blackwell Publishers.
Rivkin-Fish M. (2005) Women’s Health in Post-Soviet Russia: The Politics of Intervention,
Bloomington, IN: Indiana University Press.
Temkina A. (2014). Medikalizatsiia Reproduktsii i Rodov: Bor’ba za Kontrol’ [Medicalisation of Reproduction and Childbirth: Struggle for Control]. Zhurnal issledovanii
sotsial’noi politiki [The Journal of Social Policy Studies], 12 (3): 321–336.
Temkina A. (2016) Oplachivaemaia Zabota i Bezopasnost’: Chto Prodaetsia i Pokupaetsia v Rodil’nykh Domakh? [Paid Care and Security: What is Sold and What is
Purchased in Maternity Hospitals?] Sotsiologiia vlasti [Sociology of Power], (1): 76–106.
Temkina A. (2017) “Ekonomika Doveriia” v Platnom Segmente Rodovspomozheniia:
Gorodskaia Obrazovannaia Zhenshchina kak Potrebitel’ i Patsientka [“The Economy
of Trust” in Commercial Segment of Maternity Care: Urban Educated Woman as a
Consumer and a Patient]. Ekonomicheskaia sotsiologiia [Economic Sociology], 18 (3): 14–47
(https://ecsoc.hse.ru/data/2017/05/31/1172172613/ecsoc_t18_n3.pdf#page=14).
Viisainen K. (2001) Negotiating Control and Meaning: Home Birth as a Self-Constructed Choice in Finland. Social Science and Medicine, (52): 1109–1121.

102

Zadoroznyj M. (2001). Birth and the reflexive consumer. Journal of Sociology, 37 (2),
117–139.
Zdravomyslova E., Temkina A. (2009) “Vracham ia ne Doveriaiu, no…” Preodolenie
Nedoveriia k Reproduktivnoi meditsine [“I don’t Trust Doctors, but...” Overcoming
Distrust in Reproductive Healthcare]. E. Zdravomyslova, A. Temkina (eds) Zdorov’e i
Doverie: Gendernyi Podkhod k Reproduktivnoi Meditsine [Health and Trust: Gender Approach
to Reproductive Medicine], St. Petersburg: EUSP: 179–210.
Рекомендация для цитирования/For citations:
Бороздина Е.А. (2017) Телесное измерение доверия в медицинских взаимодействиях. Социология власти, 29 (3): 82–102.
Borozdina E.A. (2017) Logics of health care and embodied trust in medical encounters. Sociology of Power, 29 (3): 82–102.
Поступила в редакцию: 01.05.2017; принята в печать: 11.09.2017

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Любовь А. Торлопова
Национальный исследовательский Томский государственный университет,
Томск, Россия

Онтологическая сборка
инвалидности в практиках
медико-социальной экспертизы
В статье рассматривается новое видение исследований инвалидности как применения онтологии-в-практике к опыту этнографического исследования российского регионального бюро медико-социальной экспертизы (МСЭ) как институции, определяющей гражданский
статус «инвалид». Статья отвечает на вопрос о том, как производится
инвалидность в процедуре и практиках МСЭ. Следуя концепции множественного тела А. Мол, автор выдвигает тезис, что инвалидность
является объектом, собранным из практик, концептов и предметов,
и существует в реальности ситуативно. Статья стремится устранить
пробел в теории изучения инвалидности, заключающийся, во-первых,
в отсутствии социальных исследований медико-социальной экспертизы, доступных для широкого круга читателей, в том числе непосредственно социальных исследователей (имеются только социальные
исследования, отвечающие практическим нуждам МСЭ, несмотря
на то что производство инвалидности именно этим актором преобладает в России); во-вторых, в отсутствии языка описания инвалидности, объединяющего различные дисциплины. Для заполнения первого
пробела на примере данных этнографического исследования в бюро
МСЭ анализируются практики производства инвалидности. Чтобы решить вторую трудность, мы предложим методологию эмпирической

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Торлопова Любовь Андреевна — аспирант философского факультета НИ ТГУ,
младший научный сотрудник, НОЦ «Социально-политические исследования технологий», НИ ТГУ, Томск. Научные интересы: исследования инвалидности, исследования науки и техники, социальные исследования медицинских инноваций, антропология медицинских практик, эмпирическая
философия, социальная философия. E-mail: lyubovtorlopova@gmail.com
Lyubov A. Torlopova — PhD student of the Faculty of Philosophy, NR TSU, junior research fellow, PAST-centre, NR TSU, Tomsk. Research interests: disability
studies, STS (science and technology studies), social studies of medical innovations, anthropology of medical practices, empirical philosophy, social philosophy. E-mail: lyubovtorlopova@gmail.com
Данный текст написан при подготовке научно-исследовательской работы
«Репрезентация инвалидности и людей с ограниченными возможностями
здоровья в России» (Российский гуманитарный научный фонд (РГНФ)), номер проекта: 16-01-00145).
This research was supported by the Russian Foundation for the Humanities,
grant № 16-01-00145.

103

Онтологическая сборка инвалидности…

философии, включающую междисциплинарный аспект исследований
инвалидности. С точки зрения этой философии, инвалидность производится не только через создаваемое знание (стандарты и статистика),
но и через практики применения стандартов к индивидуальному случаю конкретного человека, а также практики применения материальных предметов, «участвующих» в конструировании инвалидности как
гибридного объекта.
Ключевые слова: инвалидность, продуцирование инвалидности, медико-социальная экспертиза, медицинская антропология, медицинские
практики, исследования инвалидности, исследования науки и технологий (STS)
Lyubov A. Torlopova, NR TSU, Tomsk, Russia
The ontological assemblage of disability in practices of Sociomedical expertise in
Russia

104

The article considers a new vision of disability studies in the form of application of ontology-in-practice to the experience of ethnographic research
of the Russian regional Bureau of sociomedical expertise (SME) as an institution that defines the civil status “invalid” (“disabled”). The article answers the question of how the disability is made in the procedure and practices of SME. Following the idea of A. Mol of the multiple body, the author
makes the statement that disability is an object, which is assemblaged
from practices, concepts and subjects, and exists in reality situationally.
The article seeks to eliminate the gap in disability studies, which consists,
firstly, in the absence of social studies of sociomedical expertise accessible
to a wide range of readers, including directly social researchers (there are
only social studies contributing to the practical needs of the SME), despite
the fact that production of disability by this actor prevails in Russia. Secondly, there is the absence of a language describing disability that can cut
across different disciplines. To fill the first gap, the results of ethnographic
research at the Bureau of SME (analyzing not the disability discourse, but
practices of its production) will be presented. As an attempt to solve the
second difficulty, a methodology of empirical philosophy, including the
interdisciplinary aspect of disability research, will be proposed. In the
framework of this philosophy disability is produced not only through the
created knowledge (standards and statistics), but also through the practice
of applying the standards to the individual case of a particular person, as
well as the material objects enacted in the construction of disability as a
hybrid object.
Keywords: disability, production of disability, sociomedical expertise, medical anthropology, medical practices, disability studies, science and technology studies (STS)
doi: 10.22394/2074-0492-2017-3-103-121

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Любовь А. Торлопова

Введение

В

данной статье в рамках эмпирической философии Аннемари
Мол обсуждается новый онтологический статус инвалидности
как объекта, который конструируется и достраивается в социальном пространственно-временном континууме. Предмет обсуждения — работа бюро МСЭ, являющегося основным агентом производства инвалидности в России. МСЭ — это гибридная институция,
внутри которой на пересечении экспертных областей медицины,
юриспруденции и социальной политики устанавливается гражданский статус «инвалид».
Подходы социального конструирования могут предоставить современный ракурс рассмотрения проблематики инвалидности
в качестве альтернативы медицинской модели. Несмотря на актуальность внедрения и обсуждения трактовок социальной модели инвалидности, социально-антропологическому изучению конструирования инвалидности в России и на постсоветском пространстве
в целом до сих пор уделялось мало внимания1. Исключение составляет относительно небольшой корпус работ, посвященных моделям социальной политики [Тарасенко, 2004], проблемам стигмы
[Романов, Ярская-Смирнова, 2006], культурным репрезентациям
инвалидности [Ярская-Смирнова, 1999; Клепикова, 2015; Романов,
Ярская-Смирнова, 2011; Муравьева, 2012; Шеманов, 2012; Суковатая, 2012]. Тем не менее практики конструирования инвалидности
в рамках МСЭ остаются недостаточно исследованными. В отличие
от работ названных авторов, в которых анализируется дискурс российской инвалидности, данная статья стремится устранить этот
пробел, рассматривая, как практики МСЭ, действия (и конкретно —
(пере-)движения) людей и вовлечение в процесс не-человеческих
акторов со-конструируют инвалидность. Ответ на поставленный
вопрос открывает новые измерения инвалидности: показывает ее
гетерогенность и расположенность в пространстве и времени.
Данная статья вносит вклад в построение нового языка описания
инвалидности в гуманитарных науках и публичном пространстве.
Благодаря этой попытке смогут быть услышанными те акторы, чьи
голоса и чье существование не привлекали достаточного внимания.
Следуя за идеей множественного объекта А. Мол, автор рассматривает инвалидность не просто как социальный конструкт, но как
1

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Большинство работ о проблемах инвалидности «не являются собственно
научными антропологическими или социологическими исследованиями,
скорее, это практико-ориентированные обзоры и отчеты о правовом и социально-экономическом положении людей с инвалидностью» [Клепикова,
2015, с. 222].

105

Онтологическая сборка инвалидности…

106

объект, который существует локально: в конкретный момент времени и в конкретном месте. То есть онтологически инвалидность производится ситуативно, а не существует «по природе»1. В связи со значимостью локализации инвалидности уточним, что речь в статье
пойдет только об инвалидности в России, в рамках процедуры МСЭ
как среды неповседневного медицинского опыта. Оба этих ограничения (географический и институциональный) взаимосвязаны, поскольку для МСЭ важно наличие у человека статуса «гражданин РФ».
Нижеследующие рассуждения и выводы — результат социальноэтнографического исследования, проведенного автором в августеоктябре 2015 г. Полевые материалы ( в дальнейшем — ПМА) включают в себя данные: 1) включенного наблюдения работы бюро МСЭ
общего профиля; 2) глубинных полуструктурированных интервью
со специалистами МСЭ; 3) экспертных интервью со специалистами
городских поликлиник, принимающими решения по экспертизе
временной нетрудоспособности; 4) анализа нормативно-правовых
документов и информационных технологий, используемых учреждениями МСЭ (сайты федерального и региональных МСЭ, социальные ресурсы — форумы, где обсуждаются вопросы получения
статуса инвалидности).

Теоретико-методологический контекст
Онтология как философское учение об общих категориях и закономерностях бытия предполагает наличие сущностей и принципов
бытия, которые существуют по природе, континуально. Онтологияв-практике (ontology-in-practice), или праксиография, — философский
подход Аннемари Мол, согласно которому сущности существуют
не континуально, а ситуативно. Под сущностями в данном случае
понимаются гибридные объекты, возникающие на пересечениях
потоков и сетей [Ло, 2006, с. 31]. Вместо категорий классической философии, таких как часть-целое, или медицинских категорий, таких
как норма-патология, в реальности возникают гибридные объекты,
расположенные, по выражению Бруно Латура, на оси «градиента сопротивления» [Латур, 2015, с. 222] (курсив мой — Т.Л.). Ключевое слово
в данном выражении — «градиент», показатель возможных смещений границ того или иного объекта. Например, человеческое тело
в классическом биологическом смысле является автономным живым существом, обладающим рядом способностей (например, способностью самостоятельно дышать). В социальном смысле человек

1

В рамках подхода А. Мол «заболевание существует не по природе, а ситуативно» [Сивков, 2015, с. 270; Mol, 2002, p. 54–55].

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Любовь А. Торлопова

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

обладает рядом атрибутов, в частности, способностью быть активным создателем своей социальной жизни. С появлением в середине
ХХ в. массового аппарата искусственной вентиляции легких стало
возможным поддерживать жизнь человека, который не в состоянии
дышать сам. Несмотря на то что в такой ситуации конкретный индивид не может выполнять даже простейших повседневных действий, таких как дыхание или общение, он тем не менее остается
человеком. Этот пример показывает, каким образом трансформируются, смещаются границы тела как гибридного объекта, сочетающего в себе физическое, социальное, когнитивное и другие измерения.
Формулируя свой подход, А. Мол опирается на ресурсы акторно-сетевой теории и критикует классическое понимание наукой
объектов ее исследования, в том числе подходы социальных наук,
такие как социальный конструктивизм, предлагая дополнить их новым пониманием объекта и его создания. Данная теория строится
на критике двух ключевых посылок традиционной науки. Во-первых, в традиционном понимании научного исследования (в том числе социального) объект пассивен и оказывается точкой схождения
перспектив и интерпретаций [Mol, 2002, p. 5]. В медицинской модели
специалист рассматривает тело как пассивный объект своих профессиональных манипуляций, а в социальных исследованиях инвалидность рассматривается как стигматизирующий конструкт; тело
является лишь инструментом восприятия социальных проблем.
Во-вторых, другая классическая посылка социальных исследований заключается в идее, что люди живут в мире и конструируют реальность [Бергер, Лукман, 1995]. Такой подход является гуманистическим, так как предполагает, что только люди — активные деятели
жизни. С точки зрения акторно-сетевой теории (ANT), общество является пространством, в котором сосуществуют люди и не-человеки
(артефакты, животные, технологии, идеи и концепты и проч.), и они
же со-конструируют реальность [Латур, 2014].
Отталкиваясь от базовых посылок ANT, Мол рассматривает реальность как сконструированную, а не как просто данную, универсальную и статичную. Но кроме социального конструирования
и его процессов реальность также включает в себя материальные
предметы. Праксиография как исследовательский подход возможна в ситуации наблюдения за повседневными практиками, в ходе
которого гибридные объекты обнаруживаются, или, точнее, — «показываются» (performed) [Mol, 2002, p. 45; Сивков, 2015, с. 268] — через рассматриваемые практики. В таком подходе важны «не точки
зрения на вещи, не интерпретации вещей, а сами вещи, как они
задействованы в практиках» [Ibid., p. 5; Там же, с. 268].
Различные акторы, в том числе и вещи, сотрудничают (cooperate)
в практиках, в которых существуют и исчезают гибридные объекты

107

Онтологическая сборка инвалидности…

108

[Ibid., p. 5]. Таким образом, Мол совершает шаг в сторону от эпистемологии [Мол, 2015 (2002), с. 232]. Реальности (во множественном числе)
не открываются объективному взгляду исследователя, но конструируются благодаря множеству практик. Множество реальностей означает также наличие не одной онтологии, но множества онтологий
(как описаний реальностей), которые «заброшены в бытие, они поддерживаются или им позволяется зачахнуть в общих повседневных,
социоматериальных практиках» [Сивков, 2015, с. 269].
Этот подход сочетает элементы конструктивизма и реализма
в смысле учета участия реальных, материальных вещей в сборке
объекта. Такого объекта, как атеросклероз или инвалидность, объекта, собранного из концептов и теорий, но также — из материальных
вещей, технологий и процедур. Задействование объекта представляет собой материально-социальную реальность с вещами и людьми в определенных месте, времени и практиках.
В своей работе «Множественное тело: онтология медицинских
практик» А. Мол прибегла к философскому анализу эмпирических
(этнографических) данных, обосновывая причины для «сотрудничества» теоретических и эмпирических дисциплин. Материалы
этой книги собраны в рамках наблюдения за происходящим в конкретной больнице небольшого города «Z» в Нидерландах с фокусом
на проблематике конструирования такой болезни, как атеросклероз
нижних конечностей. Следуя логике кейса атеросклероза (жизнь
«бок о бок» человека с атеросклерозом [Mol, 2002, p. 150]) А. Мол, мы
в этой статье показываем, что инвалидность есть нечто, что не всегда находится внутри человека, внутри его тела — инвалидность
может жить бок о бок с человеком.
Сам факт признания инвалидности как объекта дает нам возможность говорить о ее постепенно меняющихся границах (как происходит с примером о теле — см. выше). Кроме того, инвалидность
является не просто объектом, но текучим объектом. Текучесть понимается как свойство постепенной изменчивости границ гибридных
объектов, которым «чуждо ригидное установление “внутреннего”
и “внешнего”» [Ло, 2006, с. 38]. Одно из основных свойств текучести
объекта, по Джону Ло, помогает предположить, что граница инвалидности и должна быть подвижной, чтобы сохранять ее целостность (гомеоморфизм) как объекта [Ло, 2006, с. 34].
Эти теоретические основания позволяют нам перейти от центрированного понимания инвалидности как степени нетрудоспособности или шире — неспособности — к признанию гетерогенности инвалидности и существованию ее разных реальностей. Утверждение
наличия множества реальностей инвалидности требует пояснения
их взаимодействия и сосуществования. Для этого будет использован метод Мол — метод «переключения между репертуарами» [Мол, 2015

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Любовь А. Торлопова

(2002), с. 239] (курсив мой — Т.Л.). Репертуары, представляющие собой параллельные сценарии задействования инвалидности, будут
показаны в практиках МСЭ.

МСЭ как среда производства инвалидности
Значение медико-социальной экспертизы расщепляется на уровне
теории и практики. Во-первых, она является областью знания —
местом зарождения и конструирования инвалидности населения
России. Эта молодая академическая дисциплина (сформированная на базе научно-исследовательской деятельности Центра федерального бюро МСЭ1, репрезентирующая свои результаты в ряде
журналов по направлению «Медико-социальная экспертиза»,
транслируемая через образовательную программу аспирантуры
и дополнительного образования в Институте2) — гибрид медицинского, юридического и социально-политического дискурсов.
Во-вторых, это — процедура потенциального перехода в новый
статус — как локальность, в которой (не) зарождается частная инвалидность. Она характеризуется неповседневным опытом для
человека — «получателя услуги». Как локальная процедура, МСЭ
предполагает в отношении тела человека в будущем преодоление
(траектория «реабилитации») или поддержание его нынешнего состояния (не-ухудшение). Последствия перехода в этой статье не рассматриваются [Торлопова, 2018, с. 47–58]. МСЭ же интересна в рамках
статьи по большей части в последнем указанном значении: как процедура, в которую вовлечен человек.
Среда лечебных учреждений и повседневность больного тела
контрастируют с процессом МСЭ как неповседневным опытом,
в ходе которого начинает существовать инвалидность. В интервью
и на открытых ресурсах3 наблюдается восприятие МСЭ как копии

1

2

3

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

«Научная деятельность и методическая работа осуществляется на базе Научно-методического центра ведущими учеными — специалистами в области статистики и эпидемиологии инвалидности, медико-социальной
экспертизы, реабилитации инвалидов и реабилитационной индустрии».
(http://fbmse.ru/nauchno-metodicheskij-centr)
Федеральное государственное бюджетное учреждение дополнительного
профессионального образования «Санкт-Петербургский институт усовершенствования врачей-экспертов» Министерства труда и социальной защиты Российской Федерации (ФГБУ ДПО СПбИУВЭК Минтруда России) (http://
www.spbiuvek.ru)
(http://memini.ru/discussions/24820 и http://mosadvokat.org/perechenzabolevanij-dlya-polucheniya-invalidnosti) (ПМА 2, 2016 , Интервью 1, Тетрадь 3).

109

Онтологическая сборка инвалидности…

110

ВТЭК1. Но МСЭ как область знания и как работа институции появилась в 2000 г., и с тех пор результаты деятельности и знаний ВТЭК
все больше трансформируются в рамках нового объекта. Традиционно в России (и СССР с момента возникновения ВТЭК) инвалидность ассоциировалась с болезнью и нетрудоспособностью, и для
многих людей, претендующих на статус «инвалида», инвалидность
является чем-то статичным и зафиксированным. У кандидатов, готовящихся подать документы на МСЭ, возникает вопрос, доступен
ли список болезней, при наличии которых присваивают статус2.
Но болезнь — не единственный фактор, влияющий на возникновение инвалидности, несмотря на то что при выяснении ее наличия
комиссия опирается во многом на медицинские данные.
В современной российской теории медико-социальной экспертизы инвалидность находится на пересечении трех факторов:
стойких нарушений функций организма, необходимости реабилитации из-за ограничений жизнедеятельности (в общении, труде, передвижении, самообслуживании, ориентации, способности
контролировать свое поведение, обучении) и социальной защиты.
Это — перспектива междисциплинарного подхода МСЭ, включающего влияние медицины, психологии, социологии, теории социальной работы, юриспруденции, социальной политики и др.3 Этот
современный концепт инвалидности существует с 2000 г., когда возникла дисциплина и институция МСЭ как трансформированная
ВТЭК. Он включает семь категорий жизнедеятельности, по которым
у человека могут быть ограничения. Статус «инвалид» может получить человек как с одним ограничением, так и с несколькими или
всеми из списка. В то же время человек, имеющий несколько ограничений, может не получить статус. Специалисты МСЭ при этом
регулярно наблюдают изменения в стандартах и знают, что критерии инвалидности очень быстро изменяются. Среда МСЭ является
«текучей» областью опыта, а также комплексной, поскольку в ней
пересекаются различные репертуары (параллельные сценарии задействования инвалидности в связи с ее множественностью).

1
2
3

Врачебно-трудовая экспертная комиссия, определявшая статус инвалидности (как нетрудоспособности) до появления МСЭ.
Форум (https://azbyka.ru/zdorovie/poryadok-i-usloviya-priznaniya-chelovekainvalidom).
«Инвалид — это лицо, которое имеет нарушение здоровья со стойким расстройством функций организма, обусловленное заболеваниями, последствиями
травм или дефектами, приводящее к ограничению жизнедеятельности и вызывающее необходимость социальной защиты» (181-ФЗ, 1995 — Федеральный
закон «О социальной защите инвалидов в Российской Федерации». См.: КонсультантПлюс (http://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_8559)).

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Любовь А. Торлопова

Локальное место возникновения частной
инвалидности

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Инвалидность ситуативна, а не универсальна. В среде МСЭ появляется частная инвалидность через медицинские практики: манипуляции с человеческим телом, документами, жизненной ситуацией.
Процедуру МСЭ можно коротко описать следующим образом: комиссия МСЭ принимает человека, разговаривает с ним, осматривает его (в некоторых профилях бюро), анализирует личные документы, наконец, после закрытого обсуждения члены комиссии делают
вывод о необходимости «получения инвалидности» человеком.
Для того чтобы присвоение инвалидности состоялось, необходимо
наличие ряда акторов: документы (готовые), тело человека как объект исследования, человек как сознательное существо, его жизненная
ситуация; и все они должны сотрудничать. Нежелание сотрудничать
встречается в специфических локальностях бюро МСЭ. Например, ребенок восьми лет в бюро по «детской инвалидности» нервничал и плакал в незнакомой обстановке, что затрудняло его осмотр. В таком случае другим акторам (медикам, родителям, документам) приходится
проявлять гибкость повседневных практик МСЭ и искать другие способы для сборки инвалидности: медики не стали настаивать на детальном осмотре или зачитывании ребенком стихотворения, хотя
это важно для сопоставления следов инвалидности в документации
(диагноза) и жизни ребенка (нарушения речи и когнитивных способностей). В деликатной ситуации процедуры МСЭ медики стараются
держать баланс между получением необходимых данных и отсутствием чрезмерного давления, особенно в бюро, где рассматриваются
случаи несовершеннолетних (ПМА 1, 2015, Тетрадь 1).
МСЭ обусловлена определенным порядком выполняемых функций и практик. Инвалидность задействуется в медико-социальной экспертизе через эти практики. Инвалидность нельзя назвать
естественным объектом, существующим внутри тела, она выходит за его пределы и по-новому ставит вопрос о «границе между
человеческим телом и окружающей средой» [Haraway, 1991]. Больное
тело не есть еще причина для инвалидизации владельца этого тела.
Кроме того, оно должно быть не просто телом (с физическими нарушениями), но быть телом человека. Поскольку второй «тур отбора»
включает в себя ограничения потребностей человека как активного
и социального существа (в передвижении, общении, труде, самообслуживании и проч.), и третий пункт после медицинской и социальной составляющей включает политический аспект, а именно
необходимость социальной защиты.
МСЭ является активностью, которая возможна исключительно
в ситуации совместного функционирования ряда акторов, челове-

111

Онтологическая сборка инвалидности…

112

ческих и не-человеческих. Каждый актор вносит вклад в производство инвалидности на «фабрике МСЭ» во время его задействования.
Все они (и медики, и люди, и техника, и предметы минимальной
необходимости, например, столы) должны собраться где-то в одном
месте. При этом практики задействования инвалидности могут
быть гибкими, некоторые акторы могут меняться. Не всегда сборка происходит в здании бюро МСЭ, но также это возможно в региональных больницах (районных центрах), куда эксперты МСЭ выезжают один раз в месяц, или в определенных стандартами случаях
на дому у получателя услуги.
Вовлеченные в МСЭ акторы включают человека, претендующего
на статус «инвалида», его тело и его жизненную ситуацию; сопровождающие человека документы; комиссию «медиков-экспертов»
(ПМА 1, 2015, Тетрадь 1); закрытый кабинет без вмешательства внешних посторонних (ф)-акторов; столы (на которых стоят компьютеры и за которыми заполняются документы и проч.), компьютеры
(без которых невозможна работа специализированной онлайн-системы), интернет, бумажные документы (акты и т. п.); ручки для
их заполнения; приемную и ассистента с ее обязанностями, документами и артефактами (фильтр-буфер, вносящий порядок в мир
не-повседневного опыта); отдел реабилитации; отдел углубленных
исследований здоровья (с более подробными результатами) и др.
Можно было бы возразить, что столы, стулья и даже компьютеры
есть везде: в школах, вузах, зданиях суда, поликлиниках, больницах, бюро МСЭ. В чем отличия диспозиции этих акторов для МСЭ?
Но даже такие обычные предметы обихода, как стулья и столы, кушетка и халаты, являются частью собранной воедино реальности.
Эти детали, артефакты, люди, технологии собираются и сцепляются вместе, создавая ситуацию конструирования инвалидности. Без
человека и его тела нет самой медико-социальной экспертизы и его
инвалидности. Так, если бы человек не пришел на процедуру освидетельствования, то никакого статуса «инвалида» без него не могло бы сложиться. Изначально кто-то должен проявить инициативу
и указать на потенциальную необходимость статуса «инвалида»
для человека: он сам или стейкхолдеры из его окружения (лечебные учреждения, службы социальной защиты или близкие люди).
В то же время без достаточного числа разных медиков комиссия
бюро не будет собрана. В таком случае нет возможности проводить
МСЭ по профилю бюро, для которого нет нужных специалистов.
Не-человеческие акторы направляют рутинную деятельность
медиков-экспертов для ремесленного изготовления частной инвалидности. Нарративные алгоритмы, сформированные в среде, направляют конструирование инвалидности. Так, тело в практиках
МСЭ изучается удаленно на расстоянии пары метров. Инвалидность

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Любовь А. Торлопова

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

ищется в теле человека, но через документы о теле на столах экспертов. Признаки инвалидности ищутся также в жизненной ситуации
человека по его словам и дополнительным данным о жизни (как
«клиническое интервью» у А. Мол [2008, с. 86]).
В лечащем учреждении в кабинете врача пациент обычно садится
на стул рядом со столом врача. Соответствующим образом организовано пространство. В бюро МСЭ человек зачастую садится на стул,
который стоит напротив сразу нескольких столов разных медиков
(невролог, терапевт, хирург в бюро общего профиля). Вероятно, это
связано с тем, что медиков в кабинете несколько, а процедура предполагает диалог между всеми участниками процесса. Врач поликлиники и пациент ведут диалог один на один, в то время как медицинская сестра ассистирует врачу. Ассистент специалистов МСЭ
находится в отдельной приемной, откуда приглашает следующего
посетителя и где заполняет документы для человека, прошедшего
процедуру МСЭ. Этот буфер в виде дополнительной комнаты-приемной подчеркивает атмосферу закрытости процедуры и углубленного разделения пространств неповседневного и повседневного
опыта: комнаты, где проходит экспертиза, и мира повседневной
жизни. Поликлиника представляет собой цельный механизм: когда человек сидит в коридоре лечебного учреждения в ожидании
приема врача, он уже пациент. Человек же, ожидающий в коридоре прохождения МСЭ, — «получатель услуги», но далеко не всегда
«инвалид». Последний статус усложнен, что вносит большую неопределенность в результат его получения. МСЭ является для посетителя пространством неопределенности. В поликлинике пациент
знает, что его будут лечить, и ожидает получить ответ на вопросы:
как меня будут лечить и обследовать? В МСЭ встает вопрос определения и самоопределения: включат ли меня в группу с определенным
статусом? Определение статуса, идентичности активирует вопрос
о совпадении самоидентификации человека и его внешней идентификации экспертами. При этом в поликлинике человек получит
медицинскую помощь, но не получит «социальную защиту» в виде
льгот на лекарства. В поликлинике действуют диагнозы с уже существующим статусом «пациента», а в МСЭ — диагнозы лишь частично
активны тем, что помогают подтвердить возможный статус.
Нестабильность и гибкость системы позволяют включать дополнительных акторов в процесс работы комиссии. К процедуре могут
подключаться другие специалисты [Торлопова, 2018, с. 50, 52] или
люди, привлеченные со стороны получателя услуги. При дополнительном обследовании может быть задействован целый комплекс
медицинского оборудования.
Вещи повседневного мира, например компьютеры, выступают
инструментами для связей между локальным (региональным) и бо-

113

Онтологическая сборка инвалидности…

лее глобальным (государственным) знанием. Компьютеры с установленным специализированным программным обеспечением
транслируют происходящее в общую сеть, позволяя контролировать, моментально фиксировать элементы реальности. Проверка
происходящего «на местах» и отслеживание соблюдения государственных стандартов еще несколько десятков лет назад требовали
больше времени и иных ресурсов.
Программное обеспечение, разработанное специально для
МСЭ, позволяет транслировать данные в течение секунд. Но в случае «поломки» инфраструктуры в виде отсутствия подключения
к сети интернет база данных конкретного региона МСЭ перестает
быть доступной внешней проверке. В этом случае система рушится
и не может работать, поскольку становится скрыта для внешнего
удаленного наблюдателя — Федерального бюро. Закрытость процесса в этом смысле недопустима, иначе «на местах» возможен произвол. Для МСЭ важна глобализированность процессов и обмен информацией региона «с Москвой». Без интернета МСЭ — уже не та МСЭ,
что сформировалась за последние годы.

114

Локальное время возникновения частной
инвалидности
МСЭ делает попытки фиксировать «проявленность» инвалидности
в конкретные моменты. Материальное проявление работы МСЭ
наблюдается в производстве документов (юридических) о факте
признания наличия инвалидности у человека, а самого человека — «инвалидом». Основные документы — это «розовая справка»1,
индивидуальная программа реабилитации, документы для государственных органов, которые будут осуществлять социальную защиту «инвалидов».
Инвалидность в свою очередь существует во времени относительно, поскольку в случае изменений государственных стандартов
(стандарты и нормы влияют на цифры населения с инвалидностью,
а цифры населения влияют на новые стандарты) или состояния человека факт наличия инвалидности тоже может измениться. Кроме
того, с течением времени меняется состояние здоровья человека,
в связи с чем эксперты принимают решение о необходимости для
него ассистивных технологий (технических средств реабилитации,
входящих в индивидуальную программу реабилитации).

1

«Розовая справка» — так в обиходном языке называется документ о наличии статуса инвалидности с указанием степени инвалидности и ее
причиной.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Любовь А. Торлопова

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Инвалидность собирается и существует в разных реальностях
путем задействования различных практик. Каждая реальность
требует от ее участников конструирования своих навыков, языка,
поведения, своего мышления. «Пусть девушка зайдет вместе с мамой», и дальнейший разговор репрезентируют поиск инвалидности
в жизни человека. Рассмотрение документов и обсуждение результатов анализов и диагнозов, в переплетении их с нормативами Приказа, — другой репертуар и реальность. Осмотр тела человека — как
поиск следов инвалидности в его или ее теле — третий. Специалистам бюро важно скоординировать эти различные реальности, чтобы комплексно воплотить частную инвалидность.
Медики в бюро работают с пакетом документов, которые должны
давать максимально полную и детальную картину, чтобы эксперты
могли скоординировать данные от разных врачей (в документах). Этот
«квест» по их координации и выбору приоритетных данных и есть
задача МСЭ. Но нередко бывают случаи, когда не все документы собраны, не доделаны обследования или использованы не все методы
лечения, что препятствует конструированию инвалидности. В таких случаях (нехватки данных или предметов) сборка инвалидности
сразу невозможна — комиссия МСЭ отправляет человека на дообследование для получения недостающих деталей. Упоминание недостающих предметов не случайно: порой сборка инвалидности невозможна без печати (в заключении врачебной комиссии поликлиники),
т. е. некоторого символа синего цвета на листе бумаги. Эта же печать
в другой стране не будет иметь никакой значимости, являясь пустым
символом, картинкой. Нехватка данных иллюстрируется в случае,
когда «повторно подано заявление на инвалидность по тугоухости,
а повторная консультация сурдолога не была проведена» (ПМА 1, 2015,
Интервью 5). Повторное обращение к узкому медицинскому специалисту связано с необходимостью актуальных на сегодняшний день
данных. Состояние здоровья человека может ухудшиться или улучшиться, а иногда дополнительные данные влияют на составление рекомендаций индивидуальной программы реабилитации. Для МСЭ
важно зафиксировать любые изменения в траектории жизни пациента, т. е. как болезнь(и) тела, персональная жизненная ситуация человека и его взаимодействие с лечебными учреждениями взаимосвязаны. А вслед за этими изменениями может меняться и инвалидность.
Иногда инвалидность как продукт производства МСЭ может «закончиться» для конкретного человека, поскольку ее темпоральные
границы подвижны. В контексте объектности инвалидности человек приобретает ее, а может «потерять». В таком случае закономерен
и вопрос: в какой момент продукт производства МСЭ готов (а человек приобрел инвалидность)? Темпоральный аспект инвалидности,
произведенной МСЭ, связан с неповседневным опытом МСЭ для че-

115

Онтологическая сборка инвалидности…

116

ловека, который пересекается с повседневным. Согласно процедуре
МСЭ, «инвалидность устанавливается до 1-го числа месяца, следующего за месяцем, на который назначено проведение очередного переосвидетельствования»1, а регулярность самого переосвидетельствования зависит от группы инвалидности2. Тогда получается, что
у инвалидности есть срок годности, и он заканчивается во вполне
конкретный момент? Но отсутствие с первого числа месяца справки об инвалидности не означает состояния благополучия человека
в физиологическом и социальном контекстах.
Инвалидность — это объект, который «живет», и с ней «бок о бок»
живет человек. В этом контексте актуальным становится понятие
«человек с инвалидностью». Ее наличие, развитие и возможное угасание — процесс. Инвалидность задействуется, меняется, а вслед за ней
меняется и статус человека. Для этого необходима периодичность
освидетельствования. Задача государства — фиксировать и воплощать
таким образом инвалидность населения (с помощью цифр в таблицах
показывать существование инвалидности). МСЭ не пытается ухватить точные границы инвалидности конкретного человека в течение
его жизни, так как ей достаточно зафиксировать данные в двух точках, освидетельствование и переосвидетельствование, и создать факт
наличия или отсутствия инвалидности в конкретный момент. Фиксация выступает как неповседневный опыт человека, а повседневный
опыт представляет собой жизнь с болезнью и/или инвалидностью.
В ситуации такого неповседневного опыта человека как провести
временные границы начала активации статуса «инвалид»? Мы определенно можем утверждать, что «завтра», на следующий день после
прохождения процедуры МСЭ, этот статус наверняка существует.
Но в какой именно момент в процессе вынесения решения задействуется инвалидность медико-социальной экспертизы? Варианты
ответа многочисленны, и каждый имеет свои проблемы. Можно
предположить, что инвалидность появляется тогда, когда человек
впервые получает диагноз заболевания, приводящего к инвалидности. Например, девушка 18 лет с диагнозом онкологического заболевания в ремиссии, борясь долгое время с болезнью, пришла в бюро

1

2

Переосвидетельствование инвалида может осуществляться заблаговременно, но не более чем за 2 месяца до истечения установленного срока инвалидности (Постановление Правительства РФ № 95 «О порядке и условиях
признания лица инвалидом», 2006. См.: КонсультантПлюс (http://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_58610)).
«Переосвидетельствование инвалидов I группы проводится 1 раз в 2 года,
инвалидов II и III групп — 1 раз в год, а детей-инвалидов — 1 раз в течение
срока, на который ребенку установлена категория “ребенок-инвалид”» (Постановление Правительства РФ № 95…).

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Любовь А. Торлопова

МСЭ. Членам комиссии МСЭ очевидно, что она получит первую группу инвалидности, но это не очевидно для нее. Вынесенное решение
комиссии для нее звучит как приговор и дополнительный диагноз
(ПМА 1, 2015, Тетрадь 1). Очевидность для медиков наличия инвалидности в данном случае ставит вопрос, а была ли инвалидность еще
до прихода девушки на МСЭ? Второй возможный вариант — инвалидность уже существует, когда сам человек решает пойти на МСЭ
или лечащий врач предлагает отправиться на МСЭ, и задействуется
длительная процедура подготовки к МСЭ, результат которой остается
открытым финалом. В-третьих, что если инвалидность появляется
вместе с решением «в головах» экспертов? Но в принятии решения
о статусе инвалидности участвуют несколько медиков. В какой момент их мышления, и чьего именно мышления, «появляется» инвалидность у конкретного человека? В-четвертых, в рутинных практиках завершения процедуры МСЭ инвалидность может появиться при
озвучивании человеку результатов работы комиссии МСЭ; в-пятых,
когда подписаны акты о результатах экспертизы комиссией; в-шестых, когда человек получил «розовую справку» и соответствующий
пакет документов; в-седьмых, когда Фонд Пенсионного страхования
получил документы и данные о новом статусе человека. В-восьмых,
отдельный сдвиг в реальности происходит, когда человек впервые
получает государственную помощь в новом статусе и перестраивает
свою жизнь в соответствии с этим статусом.
Означает ли отсутствие статуса у человека час назад — отсутствие
и самой инвалидности? Если МСЭ — среда и процесс производства,
то когда продукт ее деятельности готов? Продукт деятельности МСЭ
в виде документов и решения окончательно готов к моменту, когда
завершен регламент действий комиссии МСЭ, но это не означает,
что сама инвалидность остается в заданных рамках. Частная инвалидность «растекается» во времени и пространстве и в рамках МСЭ
пересекается с инвалидностью населения. Поскольку практики
производства инвалидности существуют в процессе деятельности
МСЭ, а инвалидность суть объект, «живущий» во времени и разных
пространствах, то необходимо признать, что этот «объект продолжает конструироваться и достраиваться» [Haraway, 1991, p. 230] на каждом указанном этапе.

Заключение

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Ситуативное рассмотрение инвалидности может помочь людям
и не-человекам, вовлеченным в ее возникновение, быть услышанными. В рамках медицинской модели человек предстает пассивным объектом рассмотрения, обследований и присвоения статусов.
Согласно социальной модели, ответственность за качество жизни

117

Онтологическая сборка инвалидности…

118

человека смещается с тела человека, его болезни и физического состояния (и отсутствия благополучия в связи с этим) на необходимость изменения среды для улучшения условий жизни людей с инвалидностью. Ситуативное же рассмотрение делает всех акторов,
задействующих инвалидность, активными, позволяет, по предложению Латура, следовать за акторами, а не интерпретировать; слышать их и переводить их описание реальности на язык описания,
доступный исследователям. Эта статья открывает дверь в мир МСЭ
для социальных исследователей с помощью нового языка описания,
а не решения узкоспециализированных прикладных задач.
Выполнение задачи статьи — вычленить и сконструировать
из разрозненных социотехнических практик МСЭ реальности инвалидности — позволило обозначить возможное пространство языка описания инвалидности в процессе ее «жизни» и жизни человека
с ней «бок о бок». Инвалидность собирается и существует в темпоральном измерении на пересечении процесса медико-социальной
экспертизы и процесса жизни человека. При этом медицинские1
практики и объекты их манипуляций, такие как штампы, приказы, печати, справки, суть элементы производства инвалидности,
являющиеся частью ее пространственного измерения.
Инвалидность (как объект реальности) благодаря такому комплексному подходу выходит за рамки стандартного понимания
стигмы, концепта нетрудоспособности и проч. Она становится
«шире» и гибче, меняется сама, как и мир вокруг нее.

Библиография
Бергер П., Лукман Т. (1995) Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания, М.: Медиум.
Клепикова А.А. (2015) Рецензия на книгу «Disability in Eastern Europe and the
former Soviet Union: History, Policy and Everyday Life”, Oxon: Routledge. Антропологический форум, (26): 222–244.
Кузнецов А.Г. (2015) Антропология клинической медицины Аннемари Мол.
В.И. Харитонова (ред.) III Всероссийский интердисциплинарный научно-практический
симпозиум «Медицинская антропология: проблемы, методы, исследовательское поле»,
М.: ООО «Публисити»: 19–30.
Кузнецов А.Г. (2014) Дом, который построила Аннемари Мол. Архитектура исследования после акторно-сетевой теории. Журнал исследований социальной политики,
12 (3): 474–483.
Латур Б. (2006) Где недостающая масса? Социология одной двери. В.С. Вахштайн
(ред.) Социология вещей, М.: Издательский дом «Территория будущего: 199–222.
1

В случае МСЭ это не «клинические практики», а именно медицинские.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Любовь А. Торлопова

Латур Б. (2015) Несводимое. Б. Латур. Пастер: Война и мир микробов, с приложением «Несводимого», СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге: 215–307.
Латур Б. (2014) Пересборка социального: введение в акторно-сетевую теорию, М.: Изд.
дом Высшей школы экономики.
Ло Дж. (2006) Объекты и пространства. Социологическое обозрение, 5 (1): 30–43.
Мол А. (2015) Множественное тело. Социология власти, 27 (1): 232–247.
Морозова Е.В., Дымочка М.А., Козлов С.И., Жукова Е.В. (2014) Этика и деонтология в практической деятельности специалистов учреждений медико-социальной экспертизы, тактика бесконфликтного поведения. Методическое
пособие, М.
Муравьева М.Г. (2012) Калеки, инвалиды или люди с ограниченными возможностями? Обзор истории инвалидности. Журнал исследований социальной политики,
10 (2): 151–166.
Романов П.В., Ярская-Смирнова Е.Р. (2006) Политика инвалидности: Социальное
гражданство инвалидов в современной России, Саратов: Научная книга.
Романов П.В., Ярская-Смирнова Е.Р. (2011) Образ власти и власть образа. Больное
тело в культуре. Теория моды: одежда, тело, культура, (18): 91–116.
Сивков Д.Ю. (2015) Такой разный атеросклероз. Рецензия на книгу: Mol A. «Body
Multiply: Ontology in Medical Practice. Durham». Социология власти, (1): 267–277.
Тарасенко Е.А. (2004) Социальная политика в области инвалидности: кросскультурный анализ и поиск оптимальной концепции для России. Журнал исследований социальной политики, 2 (1): 7–28.
Торлопова Л.А. (2018) Российская медико-социальная экспертиза как обряд перехода. Этнографическое обозрение, (1): 47–58. Шеманов А.Ю. (2012) Другой как «неспособный»: социальный конструктивизм vs Медикализация. Культурологический
журнал, 1 (7) (http://www.cr- 20journal.ru/rus/journals/112.html&j_id=9).
Ярская-Смирнова Е.Р. (1999) Социальное конструирование инвалидности. Социологические исследования, (4): 38–45.
Haraway D. (1991) The Biopolitics of Postmodern Bodies: Constitutions of Self in Immune Systems Discourse. Haraway D. Simians, Cyborgs, and Women: The Reinvention of
Nature, NY: Routledge: 203–231.
Mol A. (2002) The Body Multiple: Ontology in Medical Practice (Science and Cultural Theory),
Duke University Press.
Mol A. (2008) The Logic of Care. Health and the problem of patient choice, Oxon: Routledge.

References
Berger P. L., Luckmann T. (1966) The Social Construction of Reality. A Treatise on sociology
of Knowledge.
Haraway D. (1991) The Biopolitics of Postmodern Bodies: Constitutions of Self in Immune Systems Discourse. Haraway D. Simians, Cyborgs, and Women: The Reinvention of
Nature, NY: Routledge: 203–231.

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

119

Онтологическая сборка инвалидности…

Klepikova A.A. (2015) Retsenzia na knigu [A review of] “Disability in Eastern Europe
and the Former Soviet Union: History, Policy and Everyday Life”, Oxon: Routledge.
Antropologicheskii forum [Forum for Anthropology and Culture], (26): 222–244.
Kuznetsov A.G. (2015) Antropologiya klinicheskoi meditsiny Annemari Mol [Anthropology of Clinical Medicine of Annemarie Mol]. V.I. Kharitonova (ed.) III Vserossiiskii
interdistsiplinarnyi nauchno-prakticheskii simpozium “Meditsinskaia antropologiia: problemy,
metody, issledovatel’skoe pole” [III Russian Interdisciplinary Scientific and Practical Symposium «Medical Anthropology: Problems, Methods, Research Field”], M.: OOO “Publisiti”: 19–30.
Kuznetsov A.G. (2014) Dom, kotoryi postroila Annemari Mol. Arkhitektura issledovaniya posle aktorno-setevoi teorii [The House That Annemarie Built: The Architecture Of Research Post Actor-network Theory]. Zhurnal issledovanii sotsial’noi politiki
[The Journal of Social Policy Studies], 12 (3): 474–483.
Latour B. (2006) Gde nedostaiushchaia massa? Sotsiologiya odnoi dveri [Where are the
missing masses? Sociology of a few mundane artifacts]. V. Vakhshtain (ed.) Sotsiologiia
veshchei [Sociology of Things], M.: Izdatel’skii dom “Territoriya budushchego”: 199-222.
Latour B. (2015) Nesvodimoe [Irreductions]. Latour B. Paster: Voina i mir mikrobov,
s prilozheniem “Nesvodimogo” [Guerre et paix des microbes suivi de Irreductions], SPb.:
Izdatel’stvo Evropeiskogo universiteta v Sankt-Peterburge: 215-307.

120

Latour B. (2014) Peresborka sotsial’nogo: vvedenie v aktorno-setevuyu teoriyu [Reassembling the Social. An Introduction to Actor- Network-Theory], M.: Izd. dom Vysshei shkoly
ekonomiki.
Law J. (2006) Ob’ekty i prostranstva. [Objects and spaces]. Sotsiologicheskoe obozrenie
[Sociological Review], 5 (1): 30–43.
Mol A. (2015) Mnozhestvennoe telo [The body multiple]. Sotsiologiya vlasti [Sociology
of Power], 27 (1): 232–247.
Mol A. (2002) The Body Multiple: Ontology in Medical Practice (Science and Cultural Theory),
Duke University Press.
Mol A. (2008) The Logic of Care. Health and the problem of patient choice, Oxon: Routledge.
Morozova E.V., Dymochka M.A., Kozlov S.I., Zhukova E.V. (2014) Etika i deontologiya v
prakticheskoi deyatel’nosti spetsialistov uchrezhdenii mediko-sotsial’noi ekspertizy, taktika
beskonfliktnogo povedeniya. Metodicheskoe posobie [Ethics and deontology in the practical
activities of specialists of medical and social expertise institutions, tactics of conflict-free
behavior. Toolkit], M.
Murav’eva M.G. (2012) Kaleki, invalidy ili liudi s ogranichennymi vozmozhnostyami? Obzor istorii invalidnosti [Cripples, desabled persons or people with disabilities? A review of the history of disability]. Zhurnal issledovanii sotsial’noi politiki [The
Journal of Social Policy Studies], 10 (2): 151–166.
Romanov P.V., Yarskaya-Smirnova E.R. (2006) Politika invalidnosti: Sotsial’noe grazhdanstvo invalidov v sovremennoi Rossii [Disability policy: Social citizenship of persons with
disabilities in modern Russia], Saratov: Nauchnaya kniga.
Romanov P.V., Yarskaya-Smirnova E.R. (2011) Obraz vlasti i vlast’ obraza. Bol’noe telo
v kul’ture [The image of power and the power of the image. The sick body in culture].
Teoriya mody: odezhda, telo, kul’tura [Fashion Theory: Dress, Body, Culture], (18): 91–116.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Любовь А. Торлопова

Sivkov D.Yu. (2015) Takoi raznyi ateroskleroz. [Such a different atherosclerosis] Book
Review: Mol A. Body Multiply: Ontology in Medical Practice. Durham; London: Duke
University Press, 2002. Sotsiologiia vlasti [Sociology of Power], (1): 267–277.
Shemanov A.Yu. (2012) Drugoi kak “nesposobnyi”: sotsial’nyi konstruktivizm vs
medikalizatsiya [The other as “incapable”: social constructivism vs medicalization].
Kul’turologicheskii zhurnal [The Journal of Cultural Research], 1(7) (http://www.cr- journal.
ru/rus/journals/112.html&j_id=9).
Tarasenko E.A. (2004) Sotsial’naya politika v oblasti invalidnosti: krosskul’turnyi
analiz i poisk optimal’noi kontseptsii dlya Rossii [Social policy in the field of disability: cross-cultural analysis and the search for the optimal concept for Russia]. Zhurnal
issledovanii sotsial’noi politiki [The Journal of Social Policy Studies], 2 (1): 7–28.
Torlopova L.A. (2017) Rossijskaya mediko-social’naya ehkspertiza kak obryad perekhoda [The sociomedical expertize in Russia as a rite of transition]. Etnograficheskoe
obozrenie [Ethnographic Review], (1): 47–58.
Yarskaya-Smirnova E.R. (1999) Sotsial’noe konstruirovanie invalidnosti [Social construction of disability]. Sotsiologicheskie issledovaniya [Sociological Studies], (4): 38–45.
Рекомендация для цитирования/For citations:
Торлопова Л.А. (2017) Онтологическая сборка инвалидности в практиках медико-социальной экспертизы. Социология власти, 29 (3): 103–121.
Torlopova L.A. (2017) The ontological assemblage of disability in the context of practices of Sociomedical expertise in Russia. Sociology of Power, 29 (3): 103–121.
Поступила в редакцию: 05.08.2017; принята в печать: 11.09.2017

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

121

Александра С. Курленкова
Центр медицинской антропологии ИЭА РАН, Москва, Россия

Работа тела и технологий:
анализ практик чтения и письма
в Курском музыкальном
колледже-интернате слепых

122

Автор предлагает посмотреть на инвалидность (disability) как на ситуативные ограничения, препятствующие человеку в совершении
конкретных действий в конкретной ситуации. Инвалидность — это
не постоянный атрибут тела и не «перспектива» врачей или обывателей. В статье показано, что эффективная, слаженная работа тела,
технологий и иных акторов приводит к тому, что инвалидность часто
не п(р)оявляется в практиках участников исследования — студентов Курского музыкального колледжа-интерната слепых. Например,
привыкнув к использованию аудиопрограмм, синтезирующих речь
из цифрового текста, студенты читают «на слух» электронные книги,
веб-сайты, сообщения, почту, пользуются соцсетями.
Однако инвалидность случается, если программа озвучки наталкивается на некое препятствие, например, CAPTCHA — графическое
изображение, которое человек/программа должен распознать, чтобы
получить доступ к содержанию сайта. Появление элемента, не различаемого телесными sensoria и программными средствами, может
разомкнуть взаимодействие, прервав плавный поток работы с электронным текстом. Столкнувшись с такой ситуацией, человек или
прекращает взаимодействие, или обращается к помощи зрячего, или,
если это возможно, задействует новые технологии. Инвалидность как
ограничения в действии, таким образом, п(р)оявляется каждый раз
по-разному, ее триггером могут служить разные элементы ситуации.
Ключевые слова: инвалидность, Аннмари Мол, Джон Ло, расширения
человека, технологии, тело, техники тела, практики, сенсорные модальности

Курленкова Александра Сергеевна — кандидат исторических наук, магистр
биоэтики, магистр социологии. Научный сотрудник в Центре медицинской антропологии ИЭА РАН. Научные интересы: социальные исследования тела, инвалидности, медицины. E-mail: askurlenkova@gmail.com
Aleksandra S. Kurlenkova — PhD in history, MA in bioethics, MA in sociology.
Researcher at the Center for Medical Anthropology, IEA RAS. Research interests:
social studies of medicine and the body, disability studies. E-mail: askurlenkova@gmail.com

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Александра С. Курленкова

Aleksandra S. Kurlenkova, Center for Medical Anthropology, IEA RAS, Moscow, Russia
The Work of Body and Technologies: Analysis of Practices of Reading and Writing
in Kursk Musical College-Boarding House for the Blind
We suggest looking at the object of our study — disability — through the
prism of science and technology studies. Disability is neither an entity
rooted in the body, nor a “perspective” of doctors or lay people. (Dis)ability is
always the effect of concrete material practices. Successful body and technology work leads to the fact that blindness is not enacted in the practices
of participants of the study — students of the Kursk Music College of the
Blind. For example, accustomed to the use of audio programs synthesizing
speech from the digital text, students read books, websites, messages, mail,
use social networks.
However, disability is enacted, for example, when they encounter
CAPTCHA, i.e. codes from pictures requested by some sites. The appearance
of a graphic element that is not distinguishable by the physical sensoria
and computer software can disentangle interaction, interrupting a smooth
flow of work with an electronic text. Faced with this situation, a person
either stops interacting, or appeals to the help of a sighted person, or — if
possible — uses new technologies. Disability as some kind of limitation on
actions thus appears every time in a different way, it can be triggered by
different elements of the situation.
Keywords: disability, Annemarie Mol, John Law, human extensions, technologies, body, techniques of the body, practices, sensory modalities
doi: 10.22394/2074-0492-2017-3-122-143

И

нвалидность часто воспринимается как некая стабильная
данность, как вещь, качество, атрибут, укорененный в телах
людей и/или в представлениях, в дискурсе, в том, как мы говорим
и пишем об увечном теле. Джон Ло отмечает, что вся евро-американская метафизика принуждает нас думать, что, с одной стороны,
существует некая единая (сингулярная) реальность, предшествующая тому, что происходит здесь и сейчас, а, с другой, — обсуждать
плюральность точек зрения на эту реальность [Law, 2004, p. 62]. Линии осмысления инвалидности аккуратно вписываются в эту развилку: инвалидность видится или как биологическая данность,
не зависящая от и предшествующая всему, что делают врачи, люди,
наделенные статусом инвалидов, их родственники, исследователи disability и журналисты, а также материальному устройству
квартир, подъездов, общественных мест, городских пространств;
или как точка зрения, перспектива, репрезентация, эффект дискурса об инвалидности.
Автор статьи хочет расшатать эти способы мышления об инвалидности. Это первая попытка осмыслить материалы, собранные в Кур-

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

123

Работа тела и технологий: анализ практик чтения и письма…

124

ском музыкальном колледже-интернате слепых в апреле 2017 г.1,
и создать концептуализацию инвалидности как ситуативного феномена, п(р)оявляющегося в конкретных практиках, а не присущего человеку a priori. В этом смысле вместе с Джоном Ло и Аннмари
Мол автор совершает работу по «де-центрации» объекта, в данном
случае инвалидности по зрению.
Тело человека понимается в тексте как гибкая, развивающаяся
субстанция: человек приобретает телесные навыки и привычки
в результате научения, проделываемой работы. Тело не заканчивается кожей, но может продолжаться в различных технологических устройствах (белая трость, пожалуй, самый часто упоминаемый пример в случае незрячих людей) и включать неорганические
компоненты (например, линзы, очки, искусственный хрусталик)
и даже других живых существ (если мы осмелимся назвать собакуповодыря продолжением тела незрячего человека). Успешное выполнение тех или иных задач (ability, способность) связано с эффективной, слаженной работой целого ряда гетерогенных элементов.
Например, успешный переход незрячего человека через дорогу связан с удобным устройством городской среды (наличием звукового
светофора, выпуклых тактильных направляющих на тротуаре перед зеброй), а также его умением распознавать звуки и поверхности
(оценивать скорость и направление движения машин на слух; различать конец и начало дороги, ее неровности, прохожих с помощью
белой трости).
Когда одного или нескольких из этих элементов не хватает или
он(и) по какой-то причине не работае(ю)т, появляется инвалидность
(disability, ограничения в действиях). В предлагаемой оптике слепоты не существует как онтологической данности вне конкретных
практик, кабинетов врачей, комиссий МСЭ, автобусных остановок,
лифтов, дорог, банкоматов, школ, библиотек, магазинов, веб-сайтов, компьютеров и программ, которые ее активируют, исполняют,
задействуют.
Мысль о том, что тело человека не заканчивается кожей, можно проследить у авторов середины прошлого века, предложивших
рассматривать архитектурно-технологическую среду как продолжение, или расширение (extension) его органов и функций. «Развивая свои расширения, — пишет антрополог Холл, — человек смог
улучшить и специализировать различные функции. Компьютер —
это расширение части мозга, телефон расширяет голос, колесо расширяет ноги и ступни. Язык расширяет опыт во времени и про-

1

Исследование выполнено в рамках грант РФФИ 15-06-05583, руководитель — Е.Э. Штейн.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Александра С. Курленкова

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

странстве, а письмо расширяет язык» [Hall, 1990, p. 3–4]. Продолжая
эту идею, М. Маклюэн [McLuhan, 1994] рассматривает изобретение
различных материальных артефактов — дорог, одежды, домов, денег, часов, прессы, радио, телевидения и проч. — буквально как
приобретение человеком новых частей тела.Автору близко «динамическое понимание» тела; его становление осуществляется
в интеракциях с миром вещей и инструментов [Латур, 2015]. Тело
не данность, оно меняется во времени, приобретая и теряя качества
и органы. Восприимчивость ко все новым различиям этого мира
достигается телом во взаимодействии с другими людьми и вещами.Благодаря тренажерному комплекту ароматов и инструкциям
преподавателя, будущие парфюмеры учатся узнавать новые запахи, т. е. «обзаводятся носами»: «Начиная с онемелого носа, способного распознать немногим больше, чем “приятный” и “неприятный” запахи, довольно скоро становятся “носом” (un nez), а именно
тем, кто способен улавливать все более тонкие различия и может
отделять одни от других, даже когда они замаскированы и представлены в смесях. Вовсе не случайно, что человек здесь называется
“носом”, так, словно на практике ученица обзавелась органом, который определил ее способность выявлять химические и прочие различия. В результате тренировочного курса она обрела нос, который
позволил ей обосноваться в изобилующем многообразными оттенками мире. Таким образом, части тела постепенно приобретаются
[курсив мой — А.К.] одновременно с появлением нового способа
регистрации соответствующих “контр-частей в мире”. Обретение
тела тем самым — это постепенное предприятие, которое производит вместе и воспринимающий медиум, и воспринимаемый мир»
[Там же, c. 252–253].
Любая успешная сенсорная (и шире соматическая) активность
предполагает, что за ней стоит работа по научению видеть, слышать, обонять, чувствовать на вкус и т. д., т. е. опыт «научения быть
аффецируемым» окружающим миром. По выражению Мерло-Понти [1999, c. 287], «зрение мало что значит без известного обращения
со взглядом», т. е. то, что кажется нам «естественным» визуальным,
аудиальным или тактильным восприятием, в действительности
является результатом проделанной работы по научению определенным образом использовать органы чувств. В этом смысле наши
взаимодействия с материально-техническими объектами скрывают, с одной стороны, проделанную архитекторами и дизайнерами
работу по сенсорной организации пространства и, с другой — проделанную нами работу по научению эти объекты воспринимать
и использовать.
В статье анализируются конкретные аудиальные, (дополненные)
визуальные и тактильные практики и технологии, используемыми

125

Работа тела и технологий: анализ практик чтения и письма…

незрячими и слабовидящими людьми1 для чтения и письма. Эффективная, слаженная работа тела, технологий и других элементов
ситуации позволяет человеку без зрения беспрепятственно и легко
читать и писать. И, наоборот, поломка одного из звеньев способствует тому, что взаимодействие размыкается и появляется инвалидность. Анализ практик чтения и письма осуществляется в первую
очередь на основе видеоматериалов, снятых в Курском музыкальном колледже-интернате слепых2; кроме того, используются фрагменты интервью разных лет (2015–2017 гг.) с выпускниками Российской государственной специализированной академии искусств;
студентами Кисловодского медицинского колледжа; сотрудниками
московского колл-центра; людьми, профессионально занимающимися ассистивными технологиями для незрячих людей. Возраст
участников — от 18 до 59 лет.

Версии инвалидности
126

Инвалидность по зрению (говоря официальным языком) часто воспринимается как некая единая, константная сущность, однако
на практике версии слепоты расходятся. Например, то, как инвалидность делается в Бюро медико-социальной экспертизы (МСЭ),
и то, как инвалидность случается с незрячим человеком, который
плохо слышит улицу из-за падающего снега, — это феномены столь
же разные, сколь и составляющие их практики и события.
Бюро медико-социальной экспертизы оценивает технические
показатели зрения человека: «стойкие нарушения функций глаза»,
которые замеряются по двум критериям — остроте зрения и полям
зрения. Человек делается инвалидом по зрению, если комиссия обнаруживает, что острота зрения его/ее лучше видящего глаза с оптимальной коррекцией составляет от 0 (1-я группа) до 30% (3 группа),
а поля зрения сужены от 10 до 50 градусов (Приказ № 1024н). Кроме
того, чтобы инвалидность возникла, необходимо, чтобы комиссия
нашла у оцениваемого человека определенные ограничения жизнедеятельности, выражающиеся в сложностях в самостоятельном
передвижении, самообслуживании и проч. На практике для кон1

2

Само по себе словосочетание «незрячий человек» наводит на мысль о слепоте как качестве индивида, а не характеристике ситуации или практики.
Русский язык, увы, не дает достаточных лингвистических инструментов
для описания слепоты как эффекта практик.
Я выражаю благодарность всем студентам, преподавателям, администрации колледжа, которые позволили понаблюдать и осуществить съемку
занятий. Кроме того, благодарю оператора Егора Чернова за техническую
организацию, съемку и монтаж видео.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Александра С. Курленкова

струирования инвалидности в кабинете МСЭ важны все действующие участники (сам кандидат, его тело, комиссия) и предметы обстановки (стол, стулья, ручки, документы, интернет) (см. подробно
об этом статью Л. Торлоповой в настоящем номере).
За стенами бюро МСЭ в других практиках, ситуациях, местах,
как показывает наша полевая работа с участниками исследования,
инвалидность включается самыми разными элементами. Так,
25-летнего Пантелея она касается только в ночное время, если он оказывается на плохо освещенной улице. Конститутивным элементом
инвалидности здесь является время суток.
Получается, когда сумерки, если нет фонариков, какого-то света, а просто темнота, то я уже не вижу ни вблизи, ни вдалеке, я, как ежик в тумане, хожу вроде бы, что-то пытаюсь найти, но ничего не получается.
Пантелей, 25 лет.

Слепота п(р)оявляется как континуум ощущений/способностей,
зависящих от того, что, где и когда человек делает, какие события
с ним происходят. Например, человек может делаться более слепым,
если на улице идет снег.
Вот, допустим, зима, снег идет. Для незрячего человека это как будто
в мешке получается, потому что он плохо слышит окружающую среду.
Снег заглушает.
Александр, настройщик пианино.

Сергей хорошо видит контуры и очертания предметов и людей. Для
него инвалидность задействуется в ситуациях, когда нужно разглядывать детали изображения.
Вот на таком расстоянии я вижу ваш силуэт, но понятие не имею, как
выглядит ваше лицо. То есть я вижу будто через матовое стекло. Хоть
близко поднесите что-то, матовое стекло не убирается. Контуры, очертания и день — ночь отличаю.
Сергей, 42 года.

Для Маргариты инвалидность — это в первую очередь невозможность видеть на периферии полей зрения, а также различать цвета.
Болезнь Штаргардта — это дистрофия сетчатки, т. е. нарушение целостности сетчатки, из-за этого теряется острота зрения и центральное зрение,
остается только периферия, что неудобно для чтения, для мелкой скрупулезной работы. Да еще и потеря цветов идет. Окружающий мир я вижу.
У меня есть знакомая из интерната, у нее мама с таким же заболеванием,
я с ней пообщалась, она подтвердила, что видеть я буду, но цвета…
Маргарита, 19 лет.

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

127

Работа тела и технологий: анализ практик чтения и письма…

Ограничения в действии всегда проявляется конкретно, их триггерами могут выступать время суток и погодные условия, ситуации,
когда человек должен различать цвета или предметы на периферии
зрения, разглядывать мелкие детали. Скорее, мы можем говорить
о мерцающем зрении, о ситуациях, событиях, практиках, в которых слепота в большей или меньшей степени проявляет себя как невозможность совершить какое-то важное действие, получить какую-то важную информацию.
Слова «инвалидность» (в значении постоянного свойства индивида) или «инвалид» также плохо применимы к людям, не имеющим
(остаточного) физиологического зрения.
У меня светоощущение, ну, оно очень невнятное, т. е. я могу, смотря
на свет, долго сомневаться, есть он или нет на самом деле… Поэтому
можно считать, что зрения практически нет, совершенно.
Иван, 28 лет.

128

В работе звукорежиссера Ивана, так же как и в работе других музыкантов, с которыми общалась или за которыми наблюдала автор,
инвалидности нет: их взаимодействие с музыкальным инструментом или оборудованием натренировано в ходе долгих занятий
в колледже или академии искусств1.
Среднестатистический зрячий человек не всегда может отличить,
с какой стороны идет звук, — даже до такого доходит! Вот звукорежиссеры, которые только начинают учиться, я имею в виду зрячих
звукорежиссеров, их учат отличать, что сейчас звук слева звучит,
а сейчас справа. То есть понимать, что он слева направо переходит,
а сейчас справа налево, а сейчас мы введем задержку между каналами, и один канал становится громче, чем другой. Это все показывают
и учат. И вот в этом состоянии он погружается в этот мир звуковой.
А ему иначе нельзя, потому что это его работа. Если он туда не погрузится, он, ну, не достигнет никогда того успеха… то есть он никогда
не сделает фонограмму, я имею в виду фонограмму в общем смысле,
как звучащий продукт, который будет на уровне фирмы какой-нибудь. Это будет невозможно! Либо человек в это вникает и работает
над собой, либо он не вникает, и он ничего не сделает. Ну, вот зрение
здесь никак помочь не сможет, к сожалению. Разве что зрение, конечно, очень удобно, когда речь идет о всяких программах, например,
дополнительных…
Иван, 28 лет.
1

Имеется в виду Курский музыкальный колледж-интернат слепых и Российская государственная специализированная академии искусств, в которых незрячие и слабовидящие люди получают среднее и высшее музыкальное образование.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Александра С. Курленкова

Обучение профессии звукорежиссера не подразумевает опору
на зрение, а означает тренировку специфических слуховых навыков. Более того, в интервью Иван подчеркивает, что наличие зрения
в его работе мешает, потому что отвлекает от более полного анализа
звука. Инвалидность в работе незрячего звукорежиссера п(р)оявляется лишь в выборе тех программах-редакторов, с которыми он(а)
может работать.
Программа «Сонар» — это мультитрековый редактор… Он не такой
популярный, потому что визуально не очень удобный, но для нас
это единственная озвученная программа из таких вот крупных,
именно из серьезных. Есть еще одна, но пока она как бы так, в работе
[усмехается].
Иван, 28 лет.

Музыка служит тем пространством, в котором люди со зрением,
люди без зрения и не-человеческие элементы могут взаимодействовать, не активируя инвалидность.
Когда встречаются незрячий и зрячий, если они интересуются музыкой, то они сразу находят общий язык. Они уже не думают о том, что
я, вот, не вижу, а он видит. Или если человек видит, он уже не думает,
а что я с ним буду делать? А музыка — это общий язык, там не надо
ничего смотреть, там все внутри, в ней все сказано, в звуках.
Андрей, 55 лет.

Компетентный исполнитель музыки, аранжировщик или звукорежиссер обходит ситуации п(р)оявления инвалидности, когда занимается своим делом. Интересно, что это же касается и некоторых
компетентных слушателей музыки. К подобному выводу приходят
Джон Ло и Ингунн Мозер, проводившие исследование людей с множественной инвалидностью в Норвегии. Во время разговора с Биргит, девушкой, имеющей тяжелую стадию детского церебрального
паралича, их заинтересовало ее отношение к музыке. Джон, не говоривший на норвежском и оттого просто наблюдавший за ситуацией
общения Ингунн, Биргит и ее матери, заметил, что, когда девушка
включала свою любимую музыку, она полностью в нее погружалась.
Музыка становилась тем «протезом, который позволял ей артикулировать текучую форму субъективности». Когда Биргит слушает
музыку, она становится столь же «“успешной” или “неуспешной”
слушательницей, что и любой другой субъект в романтичном мире,
созданном из страстных желаний, потерь, мечтаний и единения»
[Moser, Law, 2003, p. 10]. «Биргит не “инвалид”, когда она слушает
музыку» [Ibid.].
Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

129

Работа тела и технологий: анализ практик чтения и письма…

Работа тела и технологий: анализ практик чтения
и письма в Курском музыкальном колледжеинтернате слепых

130

Чтение и письмо и соответствующие им навыки визуального распознавания и производства символов развиваются с детства и входят в обойму ключевых социальных практик. Мы читаем номера
домов, когда ищем нужный адрес, так же, как и расписание кинотеатров, автобусов и цены на продукты в магазине. Мы расписываемся в банках и госучреждениях и ставим галочку напротив
нужной фамилии в бюллетенях на политических выборах. Современная жизнь в виртуальном пространстве предполагает фактически круглосуточное участие глазами в социальных сетях и форумах, проверку электронной почты, поиск и чтение информации
в интернете. Социоматериальная реальность вовлекает нас в большое число визуальных практик, требующих особой работы нашего
зрения.
Для участия в практиках чтения и письма люди с ограничениями зрения обзаводятся целым набором сенсорных навыков
и технологий и учатся работать в невизуальных модальностях или
модальностях дополненной визуальности. Чтобы проиллюстрировать
разнообразие и конфигурации этих практик, мы обратимся к эмпирическому материалу, собранному в Курском музыкальном колледже-интернате слепых. Слабовидящие студенты колледжа часто
читают и пишут в (дополненной) визуальной модальности. Несколько участников исследования, имеющих остаток зрения, говорили
о том, что выбирают именно визуальную, а не брайлевскую или
аудиальную модальность для работы с текстами.
Вот, я, допустим, слабовидящий, и такая есть тенденция — пока ты
чуть-чуть еще видишь, ты будешь до конца держаться, не будешь всякие «говорилки» осваивать.
Владимир, 28 лет.

Кто-то подносит телефон или текст близко к глазам под определенным ракурсом; кто-то использует крупные знаки на любых рукописных или электронных носителях; кто-то пользуется встроенными в гаджеты лупами.
Электронная лупа — одно из наиболее распространенных
устройств дополненного зрения. Подобная лупа в виде большого
стационарного экрана стоит в библиотеке колледжа: на ней можно
менять размер, контрастность и цвет любого подносимого печатного текста. Кто-то из студентов пользуется карманным гаджетом
наподобие смартфона или скачивает соответствующую програмСоциология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Александра С. Курленкова

му на телефон — ими можно водить по книге или распечатке, увеличивая написанное. Управлять компьютером и масштабировать
электронные тексты на экране можно с помощью соответствующей
встроенной функции.
Да, у меня есть остаточное зрение, я могу читать через средства увеличения, через лупу электронную и ноты, и тексты. [В Курске] с появлением увеличительных устройств я [учился] исключительно через
них, через лупу.
Денис, выпускник колледжа.

Денис идет в библиотеку колледжа и садится напротив стационарной электронной лупы, имеющей две плоскости –горизонтальную
и чуть выше нее вертикальную. На горизонтальную кладется партитура, на большом вертикальном экране в увеличенном в несколько крат виде появляются изображения нот. Одной рукой он плавно
передвигает ноты по нижней плоскости; глазами следит за их последовательным появлением на вертикальном экране; второй рукой тихонько разбирает произведение на баяне. Денис говорит, что
лупа — удобное, но дорогое приспособление:
И когда, кстати, я поступил в Академию московскую, там этого устройства не было. Оно было одно на всю академию и доступно исключительно для пользования в библиотеке. Пришлось пробивать. Купили
там похожее устройство, но немного другое.

Другая технология расширения зрения — программы и аппараты сканирования — позволяет переводить печатные тексты в электронный
вид и менять их параметры. Благодаря им студенты, имеющие сохранное зрение, продолжают читать учебники, адаптируя их под
собственную способность визуального различения. Сканируя изображения, они переводят печатный текст в электронный формат,
настраивают его размер и контрастность под собственные особенности зрения и читают — или с экранов электронных гаджетов, или
распечатывают и читают с листа.
В отдельных ситуациях студенты с остаточным зрением отдают
предпочтение тактильному письму. Студентка Аида может читать
глазами, но предпочитает важную информацию записывать и читать на Брайле.
Я могу и по-зрячему читать, но мне немножко сложно. Я делаю себе
очень большой шрифт, если надо что-то читать, задания проводить.
Если честно, мне по Брайлю как-то легче. Одно дело глаза напрягать,
другое — раз, прочитал [руками] и все.
Аида, 28 лет.

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

131

Работа тела и технологий: анализ практик чтения и письма…

В других ситуациях письмо и чтение по Брайлю не являются предметом личного выбора, но предписываются самим местом и контекстом взаимодействия. Именно на языке Брайля написаны основные учебники в колледже.
Мне кажется, что Брайль очень важен, потому что, вот, даже по сольфеджио у нас есть книги, мы из книги поем номера. А если бы не было
этих книг, нам приходилось бы заучивать все эти номера…
Аида, 28 лет.

Чтение и письмо на нотном шрифте Брайля считается наиболее правильным медиумом в образовании людей с ограничениями зрения.
Грамотность, по мнению преподавателей и студентов музыкального колледжа, задействуется только при тактильном письме и чтении
во многом потому, что степень детализации информации на языке
Брайля близка к детальности плоскопечатного текста.

132

Грамотность человека приходит к нам через текст все-таки, а не через
уши. Будь то плоский шрифт или Брайль — никогда человек не научится правильно писать, обучаясь на слух.
Александр, создатель электронной библиотеки аудиокниг для незрячих
людей.

Каждый символ шрифта Брайля состоит из шести точек, различные комбинации которых кодируют всю систему знаков алфавита.
(Каждый национальный язык имеет собственную систему символов на Брайле.) Если человек теряет зрение в детстве, то велика вероятность, что он выучит Брайль в спецшколе. Если же зрение исчезает в старшем возрасте или если ребенок не учился в спецшколе,
то он может доучить Брайль в любом возрасте на курсах Всероссийского общества слепых. При поступлении в специальный колледж
массажа или музыки незрячему абитуриенту также обязательно
приходиться доучивать Брайль на первых курсах, так как сама система специального образования предписывает преподавателям
и студентам практиковать Брайль как эталонный академический
язык.
Сравнивая обучение по Брайлю с обучением на слух (разучивание музыкальных произведений по аудиозаписям), студенты и преподаватели музыкального колледжа говорят, что обучение на слух
идет быстрее, но оно менее технично и детально, т. е. меньше подходит для сложных произведений.
Но есть плюсы и минусы этого [обучения на слух]. Плюсы: быстро
учится мелодия и слова можно быстро выучить. Но это кому как. А минус чисто для меня: если в тексте написано половинная нота, то есть

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Александра С. Курленкова

ее нельзя перетягивать, а в аудиоверсии могут перетянуть. Может фермата стоять, но на самом деле этой ферматы в нотной записи может
и не быть. Вот в этом-то и минус, что надо обязательно смотреть, как
это будет в нотной записи.
Адиль, 18 лет.
[В колледже я] узнал, что, оказывается, в нотах очень много всего обозначается, что можно, конечно, выучить на слух все, но каждый исполнитель, он накладывает какие-то свои впечатления на музыку…
Иван, 28 лет.

Академический способ тактильного чтения нот по Брайлю иногда
приходит в конфликт с его скоростью, а также свойствами самой
бумаги: ее недолговечностью и дороговизной. Материальность объектов, включенных в практики чтения и письма, имеет значение:
даже плотная бумага, на которой печатаются брайлевские книги,
со временем затирается, и точки становятся неразличимы для пальцев.
Допустим, ребенок занимается по этим нотам. Если кто-то другой потом по этим нотам будет заниматься, они могут быть уже непригодны, потому что точки затираются, и мы распечатываем заново.
Машинистка по Брайлю.

Другим минусом тактильного письма, отмеченным студентами,
является затрачиваемое время. Чтение по Брайлю, а тем более разбор написанного на нем музыкального произведения, занимает
в несколько раз больше времени, чем чтение или разбор музыки
по плоскопечатным нотам.
[Играть ноты по Брайлю]…гораздо дольше.... Что-то в одной стороне
[руке], что-то в другой, свести все это одновременно во времени… Можете себе представить. Вот у них написано, скажем, 8 тактов левой
руки, 8 тактов правой руки. Он запоминает эти 8 тактов, потом следующие и потом начинается сведение.
Преподаватель фортепиано.
Сейчас преподаватели дают билеты в электронном виде. На флешку скидывают, и ты просто читаешь эти билеты [в аудиоформате]
и учишь их таким образом. На Брайле на это уйдет много страниц,
потому что ваша одна страница — это наши три страницы на Брайле.
Адиль, 18 лет.

«Правильные», академичные, сложные практики чтения и письма
нот и экзаменационных билетов по Брайлю уступают по удобству
более экономичным и быстрым практикам аудиочтения (прослушивания цифровых текстов, лекций) и письма (записи речи на диктоSociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

133

Работа тела и технологий: анализ практик чтения и письма…

фон и другие устройства). Если тактильное письмо и чтение по Брайлю используются в академических контекстах, то в повседневной
жизни студенты часто отдают предпочтение аудиоформату.
Чаще всего печатаю на компьютере и читаю информацию тоже с компьютера, потому что многие книги недоступны по Брайлю. Чтобы
их напечатать, уходит много денег.
Адиль, 18 лет.

Адиль работает на компьютере через так называемую программу экранного доступа — синтезатор речи, который озвучивает все происходящее на экране монитора. Программа превращает в речь любые
виды текста: электронные книги, сайты, сообщения, почту и т. д.
Натренированный пользователь может слушать программу в ускоренном режиме, что позволяет сэкономить время, затрачиваемое
на усвоение текста. Аналогичные синтезаторы речи на смартфонах (программа TalkBack на Android и VoiceOver в айфонах) дают
возможность выбрать для озвучки понравившийся женский или
мужской голос.

134

У меня Андроид, и стоит TalkBack. Допустим, надо какой-то текст
большой прочитать, я не буду глазами его читать, раз — включила говорилку, прочитала и нормально.
Аида, 28 лет.

Вводить текстовую информацию в свой гаджет слабовидящий человек может, используя крупные шрифты, а полностью незрячий —
через программы распознавания голоса (самые распространенные — «О’кей, Google», Siri, Ассистент Дуся).
Потому что сейчас компьютер — это большое окно в мир. Потому что
там можно все это озвучить. И через компьютер, и интернет, и аудиокниги, и чего хочешь там. Смартфоны, мессенджеры. Даже если человек вообще не видит, там «Окей, Гугл». Просто наговорил, и там уже
весь текст есть. И я считаю, это колоссальный прорыв.
Владимир, 28 лет.
У меня на другой камере есть голосовой набор, например, «Снимаю» —
он снимает… Включаю музыку, там, «Плей» — включаю; «Стоп» — он
останавливает. Даже такие вещи уже есть. Очень удобно.
Аида, 28 лет.

Программы аудиодоступа и голосового набора — это удобные и быстрые способы воспроизведения и записи текста. Работа по усвоению аудиоинформации кажется гораздо более простой, чем трудо-,
время– и материально затратное чтение и письмо по Брайлю.
Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Александра С. Курленкова

А если лекцию нужно подготовить на следующее занятие, я записываю на диктофон, чтобы не тратить время на брайлевскую печать
и не тратить брайлевские листы, потому что их очень мало сейчас…
Здесь листы выдают в колледже, но я могу … заказать через интернет
брайлевские тетради. Они стоят 25 рублей, я их заказываю, и мне
их привозят из Санкт-Петербурга.
Адиль, 18 лет.
Вопрос: А вы читаете по Брайлю сами художественную литературу?
Александр: Художественную сейчас некогда, честно скажу. У меня
шесть работ, мне просто некогда. А слушать люблю.
Вопрос: Аудиокниги слушаете?
Александр: Очень люблю. Я с детства люблю книги слушать.
Александр, настройщик пианино.
Когда я училась в вузе, мне без интернета никак. Я оттуда брала уйму
информации. Я не могу книгу взять в библиотеке, мне это не поможет.
Поэтому я брала электронный вариант, программу озвучки.
Ирина, 28 лет.

Ирина упоминает о том, что даже в специализированной библиотеке для слепых сложно найти нужную литературу по Брайлю. На Брайле печатаются классические произведения, учебники, специализированные журналы, но сложно найти, скажем,
книжные новинки в жанре академической литературы или fiction.
В этом плане возможность аудиовосприятия цифровых книг имеет
огромное значение для людей, не читающих глазами. Текст «в цифре» оказывается более широкодоступным, нежели тактильно или
визуально воспринимаемый печатный текст. Кроме того, цифровой текст можно читать как визуально, так и аудиально в отличие
от «моносенсорной» организации плоскопечатных или брайлевских изданий.
По Брайлю книг сейчас выпускается меньше, потому что спрос определяет предложение. Брайлистов становится все меньше и меньше.
По разным причинам. Ну, и слепых детей становится меньше, и в школах Брайль не очень хорошо преподается. Ну и самое главное, что продвинутые ребята сейчас на интернет перешли, на компьютеры. А там
Брайль, ну, другой немножко… Некоторые пользуются брайлевскими
строками на компьютере, но… Я, например, предпочитаю JAWS [программу экранного доступа], говорилку… Я Брайль знаю, но… Я бы просто
не был в состоянии пальцами прочитать тот объем, который необходим.
Владимир, редактор специализированного журнала для незрячих «Наша
жизнь».

Владимир упоминает брайлевские строки, т. е. современные дисплеи,
позволяющие человеку читать и писать цифровые тексты на Брайле.
Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

135

Работа тела и технологий: анализ практик чтения и письма…

136

Брайлевская строка представляет собой ряд расположенных рядом
ячеек, внутри которых выдвигаются стержни. Визуальный текст
на компьютере или планшете преобразуется в сигналы, которые
дают соответствующие импульсы стержням — выстукивать под
пальцами человека брайлевские буквы. Человек проводит пальцем
по ячейкам и считывает слова. Такие устройства сегодня могут приобрести лишь крупные образовательные учреждения, для частного
пользователя они пока что слишком дороги1.
Цифровые технологии и возможность превращения любого текста или речи в цифровую информацию, по сути, преодолевают окулярцентричность таких ключевых социальных практик, как чтение и письмо. Печатные медиа — любая книга, любой журнал или
газета — могут быть отсканированы и переведены в электронный
формат, а затем прочитаны с помощью программы экранного доступа. Эти же программы обеспечивают людям без зрения аудиальный
доступ к текстовой информации в интернете без задействования
инвалидности.
Однако ограничения все же могут настигнуть пользователя, если
программа озвучки наталкивается на препятствие: графический
элемент на странице.
У меня есть одна проблема — мне не видно, что нарисовано на картинках. А так все, как у зрячих.
Павел, студент колледжа.

Вслед за Павлом другой студент, Евгений, жалуется на CAPTCHA,
т. е. коды с картинок, которые запрашивают некоторые сайты, чтобы убедиться в том, что пользователь не робот. В таких ситуациях,
добавляет его сосед, без зрячего человека не справиться, а он сам
может 15 раз подряд вводить символы неправильно. Появление
не различаемого телесными sensoria и программными средствами
компьютера графического элемента может разомкнуть взаимодействие, прервав плавный поток работы с электронным текстом.
Графические изображения являются теми местами в аудио-формате работы с текстом, где п(р)оявляется слепота. Столкнувшись
с такой ситуацией, человек или прекращает взаимодействие, или
обращается к помощи зрячего, или — если это возможно — задействует новые технологии.
Денис в отличие от Павла и его соседей часто прибегает к третьему варианту. Он делится с нами информацией о новой и все более
1

По словам Анатолия, сотрудника компании, занимающейся распространением тифлотехники, в 2016 г. стоимость одной брайлевской строки составляла от 80 (14 символов) до 145 (40 символов) тыс. руб.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Александра С. Курленкова

широко используемой программе оптического распознавания, которая,
если на картинке изображен текст, может увидеть и прочитать его
вслух.
Смотрите. Существует такое приложение на Android OCR [англ. optical
character recognition, OCR. — прим. автора]. Нажимаем на него, выбираем изображение нужное. Это, кстати, может быть хоть что. Например,
часто в социальных сетях новость публикуется в изображениях. Вот
у меня скрин был сделан с сайта ВКонтакте. Я выбираю его, выбираю
язык… И ждем, пока произойдет распознавание изображения… Очень
удобно также и с ценниками. Правда, для этого надо иметь достаточно
качественную камеру с хорошим фокусом. Если такое есть, то удобно
и можно этим пользоваться.
Денис, выпускник колледжа.

Благодаря программе оптического распознавания и телефону с хорошей камерой взаимодействие, разорванное CAPTCHA, возобновляется, и программа произносит содержание текста, изображенного
на картинке. Если же на картинке не текст, а что-то другое, то эта
программа оказывается бессильной, взаимодействие остается разорванным и нуждается в привлечении новых элементов для починки.
OCR (пока) не используется студентами широко. Кто-то из них
слышал о том, что с ее помощью в магазине можно читать ценники
и надписи на продуктах, но тем не менее предпочитает рассчитывать на собственные силы или просить о помощи зрячих. Технология оптического распознавания доступна только на телефоне с хорошей камерой. На успешный ход взаимодействия, таким образом,
накладываются дополнительные материальные условия. Кроме
того, даже имея OCR под рукой, незрячий человек в магазине вынужден справляться с огромным количеством визуальной информации помимо ценника продукта.
Я не хочу идти в супермаркет большой, потому что там мне будет тяжело. Во-первых, дойти в торговый центр и пройти по нему… — это, вообще говоря, задача нетривиальная. Никаких тактильных обозначений
нет. Люди, которые ходят вокруг, они ходят во всех направлениях, они
сбивают с мысли… Приходишь в магазин, ты должен точно знать, что
тебе надо. Ты не можешь пойти посмотреть, а что у вас тут есть.
Анатолий, 34 года.

Независимо от наличия OCR инвалидность появляется, когда Анатолий идет в супермаркет и взаимодействует с другими людьми,
визуально организованными прилавками и продуктами. Она выражается, например, в виде ограничений на выбор продуктов («ты
должен точно знать, что тебе надо»).
Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

137

Работа тела и технологий: анализ практик чтения и письма…

Различные модальности обучения — тактильная, дополненная визуальная, аудиальная — практикуются в специфических
ситуациях и могут складываться в оригинальные сенсорные
конфигурации.
Евгений: Ну, я Брайль учил еще со школы.
Геннадий: Да, у нас школа [была] специализированная для
слабовидящих.
Евгений: Там обучали Брайлю… Ну, так, мне проще по Брайлю,
потому что можно много раз прочитать. А так переспрашивать
как-то не хочется…
Геннадий: А я вот такой гибрид вообще. Ну, то есть пишу-то я по Брайлю, потому что по-зрячему нету техники письма такой нормальной.
А читаю, наоборот, по-зрячему лучше, потому что по Брайлю нет техники чтения… Читаю по-зрячему и ноты разбираю по-зрячему…
Дмитрий: А я плоскопечатник… Ну, бывает, если мелко написано,
то идешь ищешь звуковые конспекты. А так…

138

В обучении Евгений опирается на брайлевское чтение, хорошо выученное в детстве, Гена сочетает письмо на Брайле и дополненные
визуальные практики чтения, а Дмитрий — визуальное чтение
с аудиоконспектами. В основе выбора этих практик — специфические телесные навыки, развитые ими в разное время.
Различные комбинации сенсорных практик и устройств служат
для студентов в том числе и способом «распределения» памяти.
...На определенных парах, например, такие как ОБЖ, элементарная
теория музыки, приходится очень много запоминать. Я в этих случаях использую диктофон и систему Брайля.
Адиль, 18 лет.

Сочетая различные технические и соматические способы регистрации текста, Адиль делает то же, что и студент Шанинки на интересной или важной лекции: не только пишет конспекты, но и записывает его на диктофон. Мы ежедневно распределяем свою память,
оставляя записки на холодильнике, кладя вещи на видное место,
составляя всевозможные календари и графики. Ингунн Мозер так
описывает практики распределения памяти 30-летнего норвежца,
получившего афазию после автомобильной аварии.
Когда я навещала Роджера, он использовал язык тела и жесты, чтобы
помогать словам. Если он забывал чье-либо имя, у него на компьютере
или в других стратегических местах были прикреплены визитки людей. Или он смотрел свой фотоальбом и показывал мне фотографию.
В этой ситуации его память, интеллектуальные способности и коммуникативная компетенция — все они были распределены между рядом
акторов и сущностей, с гибкой медиацией [Moser, 2005, p. 677].

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Александра С. Курленкова

Память, распределение памяти играет важную роль в жизни незрячего человека — такую же, как и в жизни зрячего, однако именно отсутствие зрения делает сложности, уловки, материальные
напоминания, используемые для запоминания мест и событий,
более явными. Вместо визуальных символов, чаще всего используемых зрячим человеком, незрячий обращается к большому числу
тактильных, слуховых, кинестетических, термоцептивных и прочих знаков. Возьмем пример с освоением фортепиано студентами
музыкального колледжа: на инструменте 88 черно-белых клавиш,
значение которых можно определить по их визуальному расположению относительно друг друга и цвету. Незрячий человек, не видя
этих параметров клавиш, идентифицирует их для себя тактильно
как «узкие и широкие», запоминая клавиши на ощупь.
Другой пример — термоцептивные и кинестетические знаки, помогающие незрячему человеку ориентироваться в городе.
Это щека, кожный покров. Он по улице идет и прекрасно знает, вот ветер дует, я прохожу между домами, а сейчас вроде как потеплело, значит, я прохожу мимо здания. Вы нигде не увидите незрячую женщину
в платке, потому что она будет щекой ощущать ветер. Вы не увидите
мужчину в шапке-ушанке, потому что он тоже щекой будет стараться
чувствовать вот это все.
Людмила, психолог.
Очень хорошая память у ребят тотально незрячих... Маршруты приходится запоминать… Где какие препятствия, где поворачивать, где что.
Татьяна, социальный педагог.

Некоторые диктофоны позволяют студентам ставить аудиометки
на файлах с лекциями или музыкальными произведениями.
Вопрос: Ребята, а расскажите еще про диктофоны, пожалуйста. Обычно записываете все занятия на диктофон или…?
Студент 1: Когда как.
Преподаватель: Ну, а как? Им же экзамен сдавать по дисциплине. Поэтому они, конечно, записывают материал.
Вопрос: А потом как работаете с тем, что на диктофоне?
Студент 2: …Я, например, как делаю? Я, когда переслушиваю, если
мне какое-то место надо, я в нем заметку или закладку сделаю.
Вопрос: В аудиотреке?
Голос: Да, в аудиотреке, в некоторых диктофонах есть возможность делать закладки. То есть [если] говорит учитель что-то такое, что нужно
использовать при решении какой-то задачи.
Преподаватель: Они у нас достаточно продвинутые в техническом
плане.
Студент 2: А в гармоническом нет…(смеются).
Транскрипт урока гармонии.

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

139

Работа тела и технологий: анализ практик чтения и письма…

Заключение

140

Автор попыталась представить тело как динамическую сущность,
тесно сшитую с архитектурными и технологическими объектами.
Тело постоянно совершает работу по различению этого мира, настраиваясь на него и передоверяя часть работы технологическим
помощникам. Приведенные примеры, взятые из практик незрячих и слабовидящих людей, лишь наиболее ярко демонстрируют
гибкость телесно-технологических границ и различные варианты
успешного и неуспешного со-творчества тела и технологий.
В практиках незрячих и слабовидящих людей инвалидность
не присутствует имманентно, но п(р)оявляется и исчезает в зависимости от того, что человек делает или что с ним происходит. Иногда эффектом практик является способность (валидность, ability), т. е.
гладкое, бесперебойное взаимодействие с текстом, обеспеченное
хорошо скоординированной работой разных акторов. А иногда —
инвалидность, ограничения, поломка в достижении цели, совершении
действия. «Повторим стандартный урок STS: если сети на месте,
а протезы работают, тогда существует способность (валидность,
ability). Если же нет — тогда, очевидно, существует ин/валидность»
[Moser, Law, 2007, p. 161–162].
Триггером инвалидности(ей) в таком понимании может быть
ночное время суток; графическое изображение в тексте, читаемом
через программу экранного доступа; визуально организованные
полки в магазине. Множественность элементов, которые создают инвалидности в разных ситуациях, позволяет нам говорить
об условности самого этого понятия; единая «инвалидность» распадается на множество мелких и крупных поломок и нестыковок,
которые в различных ситуациях настигают человека без зрения.

Участники исследования
Иван, 28 лет, проживает в Московской области, высшее музыкальное образование (Российская государственная специализированная академия искусств), штатный звукорежиссер Радио ВОС.
Потерял зрение в 11–12 лет, 1-я группа инвалидности.
Анатолий, 34 года, Москва, директор по инновациям в компании, занимающейся адаптацией и производством тифлотехники,
высшее образование (МГУ, факультет госуправления), сотрудник
ВОС, имеет инвалидность по зрению.
Ирина, 28 лет, Таганрог, студентка Кисловодского медицинского
колледжа, имеет инвалидность по зрению.
Андрей, 55 лет, профессиональный музыкант, аранжировщик,
преподаватель гитары, 1-я группа инвалидности.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Александра С. Курленкова

Анатолий, 59 лет, родился в Мордовии, окончил Политехнический институт (специальность — радиотехника), менеджер в коллцентре, 2-я группа инвалидности.
Владимир, 28 лет, неоконченное высшее образование (Московская государственная академия коммунального хозяйства и строительства), супервайзер в колл-центре. Начал терять зрение с 9 лет,
2-я группа инвалидности.
Маргарита, 19 лет, Ростов-на-Дону, студентка Кисловодского медицинского колледжа, 2-я группа инвалидности.
Пантелей, 25 лет, Сургут, студент Кисловодского медицинского
колледжа, 2-я группа инвалидности.
Заур, 29 лет, Черкесск, студент Кисловодского медицинского колледжа, 3-я группа инвалидности.
Сергей, 42 года, Краснодарский край, студент Кисловодского медицинского колледжа, в прошлом предприниматель, имеет инвалидность по зрению.
Машинистка по Брайлю, работает в Курском музыкальном колледже-интернате слепых, зрячая.
Адиль, 18 лет, Караганда (Казахстан), студент Курского музыкального колледжа-интерната слепых по специальности «Академический вокал», имеет инвалидность по зрению.
Преподаватель фортепиано Курского музыкального колледжаинтерната слепых, зрячая.
Аида, 28 лет, Дагестан, студентка Курского музыкального колледжа-интерната слепых, имеет инвалидность по зрению.
Александр, создатель электронной библиотеки аудиокниг http://
av3715.ru, имеет инвалидность по зрению.
Геннадий, Брянская область, студент Курского музыкального
колледжа-интерната слепых, имеет инвалидность по зрению и абсолютный слух.
Евгений, Брянская область, студент Курского музыкального колледжа-интерната слепых, имеет инвалидность по зрению.
Дмитрий, Владимирская область, студент Курского музыкального колледжа-интерната слепых, имеет инвалидность по зрению.
Павел, Архангельская область, студент 2-ого курса Курского
музыкального колледжа-интерната слепых, имеет инвалидность
по зрению.
Дмитрий, преподаватель диджеинга в Курском музыкальном
колледже-интернате слепых, имеет инвалидность по зрению.
Денис, выпускник Курского музыкального колледжа-интерната слепых, студент Российской государственной специализированной академии искусств по классу баяна, имеет инвалидность
по зрению.
Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

141

Работа тела и технологий: анализ практик чтения и письма…

Александр, выпускник Курского музыкального колледжа-интерната слепых, профессиональный настройщик пианино, с 2001 г.
член Ассоциации фортепианных мастеров России, имеет инвалидность по зрению и абсолютный слух.
Людмила, психолог в Курском музыкальном колледже-интернате слепых, зрячая.
Владимир, редактор специализированного журнала для незрячих «Наша жизнь», поэт, тотально незрячий.
Преподаватель гармонии в Курском музыкальном колледжеинтернате слепых, зрячая.
Татьяна, социальный педагог в Курском музыкальном колледжеинтернате слепых, зрячая.
Елена, 29 лет, родилась в Белоруссии, высшее музыкальное образование (Российская государственная специализированная академия искусств), профессиональная пианистка и преподаватель фортепиано, имеет инвалидность по зрению.

Библиография
142

Латур Б. (2015) Как говорить о теле? Нормативное измерение исследований науки. Метаморфозы телесности, СПб..: Изд-во РХГА: 250–287.
Мерло-Понти М. (1999) Феноменология восприятия, СПб.: Наука.
Приказ Министерства труда и социальной защиты РФ от 17 декабря 2015 г.
№ 1024н «О классификациях и критериях, используемых при осуществлении медико-социальной экспертизы граждан федеральными государственными учреждениями медикосоциальной экспертизы».
Hall E. (1990) The Hidden Dimension, N.Y.: Anchor Books Editions.
Law J. (2004) After Method. Mess in social science research, Routledge.
McLuhan M. (1994) Understanding Media: the extensions of man, MIT Press.
Mol A. (2002) The Body Multiple, Duke University Press.
Moser I. (2005) On becoming disabled and articulating alternatives. Cultural Studies,
19 (6): 667–700.
Moser I., Law J. (2003) Making Voices: New Media Technologies, Disabilities, and
Articulation. G. Liestøl, A. Morrison, T. Rasmussen (eds). Digital Media Revisited: Theoretical and Conceptual Innovation in Digital Domains, Cambridge, Mass., London: MIT
Press: 491–520.
Moser I., Law J. (2007) Good Passages, Bad Passages. K. Asdal, B. Brenna (eds). Technoscience. The politics of intervention, Unipub Norway: 157–178.
Schillmeier M. (2007) Dis/abling spaces of calculation: blindness and money in everyday life. Environment and Planning D. Society and Space, (25): 594–609.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Александра С. Курленкова

References
Hall E. (1990) The Hidden Dimension, N.Y.: Anchor Books Editions.
Latour B. (2015) Kak govorit’ o tele? Normativnoe izmerenie issledovanij nauki [How
to Talk About the Body? The Normative Dimension of Science Studies]. Metamorfozy
telesnosti [Metamorphoses of corporality], SPb.: Izd. RHGA: 250–287.
Law J. (2004) After Method. Mess in social science research, Routledge.
McLuhan M. (1994) Understanding Media: the extensions of man, MIT Press.
Merleau-Ponty M. (1999) Fenomenologija vosprijatija [Phenomenology of Perception], SPb.:
Nauka.
Mol A. (2002) The Body Multiple, Duke University Press.
Moser I. (2005) On becoming disabled and articulating alternatives. Cultural Studies,
19 (6): 667–700.
Moser I., Law J. (2003) Making Voices: New Media Technologies, Disabilities, and
Articulation. G. Liestøl, A. Morrison, T. Rasmussen (eds). Digital Media Revisited: Theoretical and Conceptual Innovation in Digital Domains, Cambridge, Mass., London: MIT
Press: 491–520.
Moser I., Law J. (2007) Good Passages, Bad Passages. K. Asdal, B. Brenna (eds). Technoscience. The politics of intervention, Unipub Norway: 157–178.
Prikaz Ministerstva truda i social’noj zashhity RF ot 17 dekabrja 2015 g. № 1024n
“O klassifikacijah i kriterijah, ispol’zuemyh pri osushhestvlenii mediko-social’noj
jekspertizy grazhdan federal’nymi gosudarstvennymi uchrezhdenijami medikosocial’noj jekspertizy” [Order of the Ministry of Labor and Social Protection of the
Russian Federation of December 17, 2015 Nо. 1024n “On classifications and criteria
used in the implementation of medical and social expertise of citizens by federal
state institutions of medical and social expertise”].
Schillmeier M. (2007) Dis/abling spaces of calculation: blindness and money in everyday life. Environment and Planning D. Society and Space, (25): 594–609.
Рекомендация для цитирования/For citations:
Курленкова А.С. (2017) Работа тела и технологий: анализ практик чтения и письма в Курском музыкальном колледже-интернате слепых. Социология власти,
29 (3): 122–143.
Kurlenkova A.S. (2017) The Work of Body and Technologies: Analysis of Practices of
Reading and Writing in Kursk Musical College-Boarding House for the Blind. Sociology of Power, 29 (3): 122–143.
Поступила в редакцию: 12.08.2017; принята в печать: 11.09.2017

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

143

Сергей Ю. Шевченко
Институт философии РАН, Москва, Россия

Групповые убеждения
в отношении страдания:
казус экспертного выбора
препарата от меланомы

144

В работе рассматриваются условия прагматического сосуществования нескольких конкурирующих онтологий тела и возможности их реконструкции через эпистемические феномены — в том числе через
групповые убеждения (group beliefs). В связи с этим ставится исследовательский вопрос о возможности дополнить описание «форм координации» онтологий через исследование процессов эпистемического
обоснования группового решения. Политический выбор онтологии,
сопровождающийся стабилизацией биомедицинского факта, рассматривается в оптике социальной эпистемологии, попутно ставится вопрос о границах эпистемологического подхода.
Координация онтологий в этом контексте предстает не как коммуникация между представителями разных практик и точек зрения,
но как результат сосуществования разных онтологий тела в процессе обоснования коллективного решения. Эти процессы рассмотрены
на примере подготовки решения экспертной группой британского
регулятора здравоохранения NICE. Решение содержит рекомендации
назначения препарата ипилимумаб пациентам с метастатической
меланомой для применения «по умолчанию». Эти рекомендации выглядят выходящими за пределы методологии обоснования решений,
используемой в доказательной медицине, опирающейся на собственную онтологию телесного страдания.

Шевченко Сергей Юрьевич — младший научный сотрудник в секторе гуманитарных экспертиз и биоэтики Института философии РАН. Научные
интересы: философия науки, биоэтика, технологии «улучшения» человека,
биомедицинская индивидуальность, биовласть, социальные исследования
науки и технологии. E-mail: simurg87@list.ru
Sergey Y. Shevchenko — junior research fellow in Department of Humanitarian
Expertise and Bioethics, RAS Institute of Philosophy. Research interests: philosophy of science, bioethics, human enhancement technologies, biomedical
individuality, biopower. E-mail: simurg87@list.ru
Статья подготовлена при поддержке гранта РФФИ/РГНФ, проект № 17-0100434 (Проблемы интеграции медицинских систем, практик и методов
в контексте медицинской антропологии).
The article was prepared with the support of the RFBR/ RHSF, project № 17-0100434 (Problems of integration of medical systems, practices and methods in the
context of medical anthropology)

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Сергей Ю. Шевченко

Тем самым для критики оснований решения выглядит недостаточным
исследование декларируемых NICE практик доказательной медицины, задающих онтологию тела. В результате поиск иных оснований экспертного
выбора в поле «онтологической политики» приводит нас к двум типам коллективных эпистемических феноменов: групповых убеждений (beliefs)
и групповых допущений (acceptances). Первые могут быть рассмотрены
как построенные на эпистемических основаниях и подвергнуты эпистемологической критике. Тогда как групповые допущения обнаруживают
полную непрозрачность для рассмотрения средствами эпистемологии
и могут быть очерчены лишь через социальные условия своего формирования. Таким образом, выделено несколько «слоев» эпистемических оснований группового решения в сфере онтологической политики: эксплицитно
присутствующие знания, а также имплицитно вовлеченные в процесс
принятия решения групповые убеждения и групповые допущения.
Ключевые слова: групповые убеждения, тело, операционализм, основания, знание и убеждение, медицинская статистика, регуляция в медицине
Sergey Y. Shevchenko, RAS Institute of Philosophy, Moscow, Russia
Group beliefs regarding suffering: the case of expert choice of melanoma drug
This article deals with pragmatic coexistence of several competing ontologies
of the body and possibility of their reconstruction through epistemic phenomena, including group beliefs. In this regard, the research problem is the possibility of supplementing pragmatic consideration of forms of ontological coordination by the epistemological account of group reasoning in biomedicine.
Decision making in the field ontological politics is considered to correspond to
stabilizing the scientific fact in the epistemic field. Methods of social epistemology are used for reconstructing of this process. Forms of ontological coordination in this context does not appear as communication between different
practices and points of view, but as a result of simultaneous coexistence of plural ontologies in the process of justifying a collective decision. Preparation of
the guideline by the expert group of the British health regulator NICE is taken
as case of such coexistence. NICE guideline contains recommendations for the
administration of the drug ipilimumab to patients with metastatic melanoma
for “default” use. These recommendations seem to go beyond the methodology
of evidence-based medicine, based on its own ontology of bodily suffering.
The search for other grounds for expert choice indicates two types of collective epistemic phenomena: group beliefs and group acceptances. Group
beliefs have an epistemic basis and can be examined in the field of social
epistemology. Group acceptances seem to be opaque for epistemology, and
can be analyzed only through the social conditions of their formation. Thus,
several dimensions of the epistemic reasoning of group decision are highlighted: 1) explicit knowledge, 2) group beliefs and 3) group acceptances.
Keywords: group beliefs, body, operationalism, evidence, knowledge and
belief, medical statistics, regulation in medicine
doi: 10.22394/2074-0492-2017-3-144-162

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

145

Групповые убеждения в отношении страдания…

Онтологии без практик

Р

146

еконструкция преобразования регистрируемых в лаборатории «следов» изучаемых явлений в научные данные, а научные данных в факты — распространенный сюжет современной
философии науки. Ученые смотрят на вещи под разными углами,
в соответствии с которыми формируют объект своего исследования или технологического воздействия. В этом сходятся позиции
самых разных исследователей науки. Например, философ-антрополог Аннемари Мол и такие представители аналитической философии, как Эвандро Агацци и Уилфрид Селларс, утверждают, что
инструменты и операции научного поиска определяют онтологию
объектов.
Для Мол разнообразие практик обеспечивает разнообразие онтологий. Причем версии объекта определяются историческими условиями, а не законами природы: «у нас могли бы быть другие версии
велосипеда, клавиатуры или видеосистемы» [Mol, 1999, p. 76]. Вопрос
множественности ставится Мол в рамках рассуждений об «онтологичеcкой политике», связанной с необходимостью выбора между
конкурирующими версиями объектов, в том числе медицинских,
например, анемии. Мол пишет, что сегодня не существует одного
стабилизированного в рамках здравоохранения определения этого
заболевания. В рамках приема у врача анемия предстает как специфическая совокупность жалоб на быструю утомляемость. Лабораторные практики задают другие рамки понимания анемии — как
более низкого, чем статистически нормативный, уровня гемоглобина. Патофизиологический подход устанавливает нормативный
уровень для каждого отдельного пациента и уже в этой координатной сетке определяет наличие отклонения. Эти версии анемии сосуществуют, не будучи жестко отделены одна от другой, но выбор
определенной онтологической политики приведет к двум разным
практикам здравоохранения. Например, выбор «статистической»
версии анемии предполагает развитие программ ранней диагностики с вовлечением в них больших масс людей, у многих из которых уровень гемоглобина будет ниже нормативного, но никаких
симптомов болезни наблюдаться не будет [Ibid., p. 77-79].
В работе «Множественные тела» Мол ставит проблему взаимодействия разных версий атеросклероза внутри одной клиники.
Каждая из версий атеросклероза, как и в случае с анемией, представляется связанной с конкретными клиническими практиками.
Связывание этой множественности, по Мол, обеспечивают «формы
координации», представляющие собой коммуникативный феномен. То есть онтологии связаны с практиками и гармонизируются
в процессе коммуникации [Mol, 2002, p. 55].
Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Сергей Ю. Шевченко

Однако Мол оставляет в стороне важный вопрос об эпистемологических основаниях стабилизации факта. Ведь если бы у анемии
было одно стабилизировавшееся в рамках конвенциональной медицины определение, то это значительно бы ослабило возможности
в рамках «онтологической политики» сделать не согласующийся
с ним выбор. Часто стабилизация факта происходит непосредственно в контексте политического выбора одной из онтологических
альтернатив. Но и у этого решения можно попытаться обнаружить
эпистемические основания. Таким образом, проблемой данного исследования служит поиск таких оснований выбора одной из конкурирующих онтологий, происходящего и как стабилизация научного факта. В связи с этим могут быть обнаружены их границы
и соответственно рассмотрены ограничения эпистемологического
подхода к «политической», регуляторной стабилизации факта.
В качестве кейса мы решили рассмотреть процедуру принятия
решения по препаратам ипилимумаб и вемурафениб экспертной
группой Национального института повышения качества здравоохранения (NICE)1. Эта организация занимается подготовкой
документов, регламентирующих способы оказания и объем медицинской помощи, в том числе определяет те ее виды, расходы
на которые несет государственный бюджет. В контексте онтологической политики важным представляется именно последний аспект — признание экономической и медицинской эффективности
средства означает, что расходы за его использование лягут не на пациента, а на госбюджет.
В состав экспертной группы (комитета) входят врачи, практикующие в той клинической сфере, к которой относятся подготавливаемые рекомендации, врачи из других сфер, чиновники и представители частных структур, управляющие поставкой медицинских
услуг. Как минимум два члена группы не являются «экспертами»
и представляют пациентские организации или сами являются пациентами или родственниками пациентов. Группа разрабатывает
рекомендации на основании медицинских и экономических данных и данных о качестве жизни пациентов, полученных как из медицинских публикаций, так и непосредственно от клиник и государственных структур, ответственных за здравоохранение. Эти
данные служат основанием для расчета самими членами группы
фармакоэкономических показателей и подготовки документа о ре1

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

The National Institute for Health and Care Excellence (NICE) — британский регулятор системы здравоохранения, аналог американской FDA. Занимается
подготовкой документов, регламентирующих способы оказания и объем
медицинской помощи, в том числе определяет те ее виды, расходы на которые несет государственный бюджет, а не сам пациент.

147

Групповые убеждения в отношении страдания…

148

комендуемых с медицинских и экономических позиций рамках
применения метода или средства лечения.
В качестве эпистемических оснований решения могут быть
названы медицинские знания экспертов, данные о клинической
эффективности препаратов, экономические данные о стоимости
такого лечения и данные об «измеренном» телесном страдании пациентов. Кроме того, в процессе преобразования различных данных в знание задействуются гетерогенные групповые убеждения
профессионалов относительно методов и ценностей. Проблема убеждений как знания, которому недостает оснований, широко обсуждается в рамках доказательной медицины.
Рассматриваемый нами кейс с экспертными рекомендациями
NICE препаратов от меланомы выбран по нескольким причинам.
Во-первых, NICE открыто публикует аргументы коллективного решения, подробно излагая имевшуюся у экспертной группы информацию. Во-вторых, рассматривая возможность рекомендации того
или иного средства лечения, NICE пользуется одной и той же детализированной методологией QALY, которая будет описана в следующем
разделе. В-третьих, QALY позволяет получить данные, напрямую
не связанные с какой-либо из интерпретаций или контекстуализаций боли как ментального, социального или физического феномена.
В-четвертых, онкологическая статистика, основанная на кривых
выживаемости, наиболее четко демонстрирует эффективность способа лечения. В клинических испытаниях терапия онкологических
заболеваний рассматривается через влияние на показатель, который считается наименее спорным — продолжительность жизни.
Наконец, речь идет о новых инструментах лечения меланомы как
об области ожидаемого научного и технологического прорыва, что
делает особенно напряженными общественные ожидания от развития науки, которые в этом контексте и формулируются1.
В открытом доступе нет материалов, необходимых для того, чтобы обрисовать подробности коммуникации в рамках принятия экспертной группой NICE. К тому же вполне может оказаться так, что
множественность онтологий можно будет приписать не множеству

1

Например, в конце 2016 г. активно обсуждалась новость о разработке в России нового иммунопрепарата для лечения этого заболевания; по словам
министра здравоохранения Вероники Скворцовой, лекарство «показало
фантастический результат по устранению метастазирующей меланомы».
[Невинная, 2016]. https://rg.ru/2016/12/28/skvorcova-rasskazala-ob-uspehah-vrazrabotke-preparata-ot-raka-kozhi.html Рекомендованный NICE препарат,
ипилимумаб, тоже является иммунотерапевтическим — он делает возможной борьбу с раковыми клетками собственными силами организма, опухоль уничтожается иммунной системой пациента.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Сергей Ю. Шевченко

экспертов в группе, но всей группе в целом. То есть невозможно описать коммуникативный процесс координации онтологий. В связи
с этим не менее важной задачей, чем описание задающих онтологии
тела практик, выглядит критика оснований принятия решения.
Ниже мы попытаемся решить два вопроса: 1. Возможно ли, чтобы
группа как единый субъект обращалась одновременно к разным
онтологиям? 2. Возможно ли описать (указать на) различные онтологии тела через связанные с ними эпистемические феномены? Эта
возможность предполагает, что основания регуляторных решений
в рамках «онтологической политики» могут быть описаны в том
числе средствами эпистемологии и подвергнуты эпистемологической критике. Поэтому мы попытаемся рассмотреть возможности и ограничения анализа этих оснований с позиций социальной
эпистемологии. В случае с рекомендацией препарата от меланомы
групповое убеждение решением самой группы маркируется как
знание. Различение социальных и эпистемических мотивов такого действия не только задает возможные измерения его критики,
но и подводит нас к проблеме атрибуции убеждений отдельным
членам группы или всей группе как социальной единице, а значит,
к проблеме ответственности.
Исходя из сказанного, там, где реконструкция получения и использования данных и критика убеждений позволяет ограничиться
описанием инструментов и методов, а не практик в широком смысле этого слова, мы будем использовать язык реалистической философии науки в версии, предложенной Эвандро Агацци [2017]. Там
же, где будут рассмотрены возможности атрибуции доксических
феноменов, как и там, где «классическая» эпистемология окажется
бессильна, мы обратимся к инструментарию социологии знания.

Данные о страдающих телах

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

В основе методологии оценки лекарств регулятором NICE лежит
фармакоэкономический показатель (ICER — Incremental cost-effectiveness ratio), представляющий собой сумму затрат на лечение
в расчете на год продленной жизни с поправкой на качество жизни
(QALY — quality-adjusted life year). Согласно глоссарию NICE, качество жизни определяется как близость к состоянию «абсолютного
здоровья», что находит отражение в отсутствии болевого синдрома, ментальных нарушений и в способности решать повседневные
бытовые задачи. Например, стандартный курс препарата А стоит
30 тыс. британских фунтов, в среднем он продлевает жизнь больных
меланомой на 2 года, но из-за снижения качества жизни вследствие
серьезного заболевания и побочных эффектов лечения каждый год
оказывается равен 0,3 года абсолютно качественной жизни.

149

Групповые убеждения в отношении страдания…

150

Итого на 0,6 года абсолютно качественной жизни тратится 30 тыс.
фунтов, что в расчете на год дает 50 тыс. — таков показатель экономической эффективности препарата А [Measuring effectiveness and cost
effectiveness: the QALY, 2010]. К слову, 50 тыс. фунтов — это пороговое
значение, при превышении которого NICE не может рекомендовать
применение препарата, что не означает его неэффективности, а говорит о том, что его приобретение может финансироваться только
из средств пациента, благотворительных фондов и т. п. Основанием
для рекомендации препарата служат не клинические показатели
(например, продолжительность ремиссии), а статистически объективированное и усредненное тело пациента. Методологически оно
очерчено как усредненный феноменологический опыт жизни с болезнью, выраженный через продолжительность жизни и тяжесть
страдания, вызванного самой патологией и побочными эффектами
ее лечения. В поле объектов, принимаемых во внимание экспертами NICE при подготовке решения, существуют только страдающие
тела пациентов, при этом отсутствуют объекты, построенные через
клинические процедуры измерения (например, содержание определенных веществ в крови, скорость роста опухоли и т. д.).
Для определения соотношения между простым приращением
выживаемости и добавленными годами жизни с поправкой на ее
качество служат два основных инструмента. Оба инструмента предполагают участие пациента, проходящего курс лечения,
в мысленном эксперименте. В первом из экспериментов — timetrade-off — предлагается обменять нескольких лет ожидаемой продолжительности жизни на ее качество. Пациенты выбирают между
более длинной жизнью в статусе пациента, включающей негативные эффекты самой болезни и побочное действие лечения, и более
короткой жизнью в состоянии «абсолютного» здоровья. Например,
пациент может в процессе опроса отказаться от пяти из десяти
предстоящих лет жизни с имеющейся болезнью и текущим лечением ради того, чтобы провести пять оставшихся лет в состоянии
здоровья. Затем выбор в соответствующих пациентских подгруппах статистически усредняется [Burstrom, Diderichsen et al., 2006,
p. 359–370]. Второй инструмент — standard gamble — предполагает
мысленную оценку приемлемости риска. Пациентам предлагают
выбрать: оставаться ли в текущем состоянии страдания от болезни и побочных эффектов медицинских процедур или согласиться
на операцию с ненулевым риском смерти. Степень приемлемого
риска определяет качество жизни, соотносясь с ним в обратной пропорции [Whitehead, Ali, 2010, p. 5–21].
В обоих случаях пациент оказывается перед необходимостью
мысленно присутствовать при событии собственной смерти. Кроме того, вопросы в мысленных экспериментах ставятся не по от-

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Сергей Ю. Шевченко

ношению к тяжести самих страданий — они заставляют пациента
осознать необходимость выбора обоснованной степени риска или
рационального обмена продолжительности жизни на ее качество.
Такая рациональная методология заставляет пациента выйти за границы рациональности. С этической точки зрения можно
признать рациональным и даже необходимым принятие убеждения в благоприятном прогнозе — в успешности любой предстоящей операции, так как принятие этого убеждения повышает шансы
на успех. Именно такое убеждение в благоприятном исходе лечения
в Стэндфордской философской энциклопедии описано как этически
необходимое [Chignell, 2017]. Мысленный эксперимент заставляет
выйти за пределы этой необходимости.
Усредненное тело больного метастатической меланомой становится объективным для группы экспертов в той степени, в какой
оно операционализировано через процедуру опроса. Важно, что
такого рода операционализация позволяет обойти проблему перцептивного характера боли1, как и проблему интерсубъективности
телесного опыта. Однако сведения об усредненной приемлемой степени риска воспринимаются экспертной группой только как данные, на основе которых строятся факты, не фигурируя при этом как
внешняя по отношению к «академическому миру» формулировка
целей научных и клинических практик биомедицины. В коллективной работе по принятию регуляторного решения используются
данные о страдающем теле, при этом сами убеждения пациентов
о собственном страдании не присутствуют в поле обсуждения,
а значит, напрямую не сталкиваются с убеждениями экспертов
о тяжести страдания больных меланомой.

Данные о клинической и экономической
эффективности лекарств
Основаниями для формулировки коллективного решения о допустимости применения препарата служат собранные упомянутыми
выше способами данные по качеству жизни пациентов с метастатической меланомой и данные клинических исследований недавно разработанных «таргетных» препаратов для ее лечения. Для яс1

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Согласно Дэвиду Армстронгу, боль может быть включена в один ряд с другими видами восприятия, например, осязанием, хотя и выделяется им
как не-транзитивная, в отличие от других ощущений. С другой стороны,
исследования в социальной неврологии показывают, что невозможно отличить собственную, переживаемую, боль от воспринимаемой боли другого
человека или живого существа, так как в обоих случаях активируются одни
и те же нейронные структуры [Armstrong, 1962].

151

Групповые убеждения в отношении страдания…

152

ности дальнейшего изложения поясним, что таргетность означает
избирательность, прицельность действия лекарства — в онкологии
от применения таких препаратов должны страдать только опухолевые клетки, здоровые же ткани повреждаться не должны. Сегодня
существует два основных типа таргетных препаратов: ингибиторы
тирозинкиназы (малые молекулы) и моноклональные антитела (более крупные белковые молекулы). Названия первых оканчивается
на -ниб, название вторых — на -маб. Они различаются принципом
действия, но изначально никакой разницы в степени «таргетности»
или «персонализированности» у них нет [Борисов, 2014].
Вемурафениб — таргетный препарат для лечения меланомы, вышедший на рынок менее пяти лет назад. Он предназначен для блокирования активности белка BRAF в группе пациентов, в клетках
опухоли которых ген этого белка имеет определенную мутацию
[Hatzivassiliou et al., 2010]. Белок является непосредственным патологическим агентом, «запускающим» постоянное деление клеток
опухоли, а действие «таргетного препарата» направлено точно против него как причины заболевания. Ипилимумаб также является
таргетным препаратом для лечения меланомы, но его действие
определяется «снятием с тормозов» Т-лимфоцитов, иммунных клеток, способных бороться с клетками опухоли [Ribas, 2010]. Он также
действует на строго определенную молекулярную мишень, которая, однако, не является причиной возникновения или развития
заболевания. У здорового человека иммунные клетки в большинстве своем «заторможены», их активация в отсутствии инфекций
как раз может привести к серьезным аутоимунным заболеваниям.
В 2012 г., через несколько месяцев после появления на рынке вемурафениба, он был рекомендован NICE как возможный вариант
лечения в селектированной группе больных меланомой — тех,
в чьих опухолевых клетках ген BRAF имел специфическую мутацию, а значит, был изменен соответствующий белок, который
и явился фактором развития заболевания. Спустя два года ипилимумаб получил более серьезную рекомендацию NICE — он был рекомендован как препарат первого выбора (а не в качестве опции)
для лечения пациентов с меланомой вне зависимости от наличия
или отсутствия в опухолевых клетках определенных мутаций. При
этом частота объективного ответа (полный или частичный регресс
опухоли на фоне применения препарата) у вемурафениба в селектированной популяции составляет около 50% [Dzienis, Atkinson, 2014,
p. 349–353], в то время как для ипилимумаба этот показатель —
для всей группы пациентов, получавших препарат, — колеблется
по данным последних исследований между 10 и 15% [Schadendorf
et al., 2015]. NICE приводит данные, согласно которым ипилимумаб
эффективен для 20–30% пациентов с неагрессивной формой заболе-

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Сергей Ю. Шевченко

вания, что также значительно ниже, чем у «конкурирующего» средства, и ниже порога допустимой доли пациентов, для которых лекарство неэффективно. Нужно отметить, что основным аргументом
в пользу вложений сил и средств в развитие персонализированной
медицины как раз и служат данные статистики о неэффективности
существующей «неперсонализированной терапии» для половины
больных. И если вемурафениб по частоте объективного ответа хотя
бы не хуже «обычных» лекарств, то ипилимумаб явно им уступает. В плане стоимости одного года абсолютно качественной жизни
он также дороже других средств лечения меланомы: 47 900 фунтов
против 28 600 фунтов у вемурафениба (у других лекарств против
меланомы этот показатель еще ниже). Однако оба показателя ниже
50 тыс., что делает применение обоих средств допустимым.
Среди всех пациентов, принимавших какой-либо из препаратов
по показаниям, дольше жили больные, принимавшие вемурафениб:
медиана выживаемости 18,4 мес. против 16,5 у ипилимумаба [Quinn
et al., 2016, p. 643–657]. Несмотря на то что вемурафениб демонстрирует лучшие статистические показателя эффективности, экспертной группой NICE был рекомендован ипилимумаб. У происходящей
через принятия этого решения стабилизации факта должны быть
основания не менее сильные, чем ценимые в рамках доказательной
медицины данные статистики.

Стабилизация факта в регуляторном решении и его
основания
Для того чтобы показать вовлеченность в процесс принятия «онтологического» решения эпистемических феноменов, выходящих
за рамки статистически обоснованного знания, приведем цитату
из рекомендаций, обосновывающих применение ипилимумаба
в качестве препарата первой линии:
Ипилимумаб окажет значимый положительный эффект у 20–30% пациентов с неагрессивной формой опухоли, при этом вемурафениб
может служить для них ценным резервом и выступить как жизнеспасающее средство. Клиницисты считают, что, хотя невозможно
идентифицировать группу пациентов, у которых ответ на применения ипилимумаба будет максимальным, у некоторых пациентов эффект от применения препарата длится крайне долго.

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Как отмечается далее, «применение препарата в первой линии дает
возможность получить максимальный эффект» [Ipilimumab…, 2012].
Вопреки основанной на QALY методологии оценки средств лечения
предпочтен препарат в два раза более дорогой и неэффективный
у большей части пациентов. Для того чтобы его рекомендовать, дол-

153

Групповые убеждения в отношении страдания…

154

жна быть собрана новая версия онтологии страдающего тела, т. е.
онтология, заданная в связанных с QALY процедурах оценки, должна быть координирована с какими-то другими онтологиями. При
этом данные об индексе QALY не исключаются, а приводятся как
показатель фармакоэкономической допустимости использования
ипилимумаба. У формулировки о его предпочтительности должны
быть другие основания.
В одной из версий рекомендаций по ипилимумабу, датированной 2012 г., эксперты NICE обращают внимание на отсутствие маркеров, позволяющих предсказать высокую эффективность препарата в отобранной благодаря им группе пациентов. Однако на момент
опубликования рекомендации и на сегодняшний день таких маркеров с валидированной информативностью не найдено. Это указание
на отсутствие средств отбора пациентов может быть расценено как
выражение надежды — убеждения в том, что инструменты отбора
подходящих пациентов будут найдены и практика его применения
перестанет быть столь рискованной.
Вероятно, эти ожидания основаны на предыдущем опыте этой
области фармакологии — таргетного лечения рака. Ведь первый
«персонализированный» препарат, трастузумаб, также представляющий собой моноклональное антитело, во время клинических
испытаний в 1980-х годах был эффективен лишь у четверти пациентов. Однако разработка системы персонализации лечения — отбора
когорты пациентов, у которых препарат должен оказать действие
на опухолевые клетки, исходя из их молекулярных характеристик,
значительно повысила долю пациентов, отвечающих на применение препарата.
Таким образом, помимо оформленных текстуально статистических знаний о медианном продлении жизни, коэффициенте поправки на качество жизни и цене препарата, в коллективном процессе принятия решения о рекомендации препарата могли сыграть
роль убеждения в том, что:
а) траектория развития медицинских знаний об ипилимумабе
в целом повторит историю с отбором пациентов при разработке
первого препарата такого класса, что повысит точность назначения
терапии, а значит, и долю больных, которые отвечают на назначенный препарат;
б) данные о коэффициенте QALY говорят от имени страдающих
тел пациентов;
в) дать шанс на выздоровление лучше, чем дать значительно больший шанс на продление жизни.
Эпистемологическое и социологическое измерения казуса предполагают конкурирующие стратегии по обращению с приведенными утверждениями. В работе Яакко Хинтикки «Знание и убеждение»

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Сергей Ю. Шевченко

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

заложены основы эпистемической логики убеждений, определяющей знание как обоснованное истинное убеждение. Соответственно
субъекты не могут ошибаться относительно наличествующих у них
убеждений, и всякое знание также предполагает убеждение в самом
факте знания. Таким образом, всякое «неявное знание» или нетранзитивные убеждения исключены [Hintikka, 1962]. С точки зрения
«сильной программы» Дэвида Блура, знанием выступает все, что
функционирует как знание. Причем условия формирования знания могут быть каузально прослежены [Bloor, 1991].
Обе позиции тем или иным способом вовлекают феномен убеждения в разговор о научном знании. Хотя «классическая» эпистемологическая позиция Хинтикки трудноприменима здесь из-за исключения неявных знаний и убеждений, она задает проблему:
в отношении каких из перечисленных убеждений у группы есть
убеждение в его наличии? До определенной степени он сходен с социологической проблемой, сформулированной с позиции социологии знания: какие из этих убеждений можно приписать группе экспертов NICE как стабильной социальной единице? Какие убеждения
могут быть охарактеризованы как мнение экспертов NICE? Сходство
обеих позиций можно увидеть в том, что коллективные убеждения
потенциально могут быть признаны группой как ее совокупная
позиция. А такое признание в свою очередь связано с готовностью
разделить ответственность.
Задаваясь вопросом об источниках групповых убеждений, американский философ Дж. Лэки предлагает мысленный эксперимент,
согласно которому все члены кафедры философии убеждены, что
лучший хумус готовят в кафе за углом, но это убеждение нельзя
охарактеризовать как мнение кафедры философии. Недостаточно,
чтобы все члены кафедры имели соответствующее убеждение, важна и соотнесенность этих убеждений с их социальной ролью членов
группы [Lackey, 2013]. Именно эта соотнесенность делает возможным эпистемологическое рассмотрения групповых убеждений.
Формулировка группового убеждения А из предыдущего раздела потенциально может быть внесена в протокол заседания и опубликована в итоговом документе: групповые ожидания опираются
на опыт более широкой группы — медицинского сообщества, в который включены эксперты NICE. Эпистемическое убеждение о путях
развития медицинской науки может быть приписано группе врачей-экспертов, и в данном случае не важно, до какой степени неявным или явным выступает это знание в ходе принятия решения.
В плане регуляции связанных с наукой практик его роль выглядит даже более очевидной, чем формулировка ожидания прорыва
в определенной области исследований. Потенциально экспертная
группа готова взять на себя ответственность не за конкретное ис-

155

Групповые убеждения в отношении страдания…

156

полнение задачи по поиску средств отбора пациентов, но за необходимость и выполнимость такого поиска.
Убеждение А может быть атрибутировано группе экспертов NICE
как части медицинского сообщества и вместе с тем приписано части или всем членам рабочей группы, принимавшей решение о рекомендации препарата. Оно открыто для критики оснований его
принятия в том смысле, что могут быть выделены его операциональные составляющие, — что вовлекает его в орбиту «классической» эпистемологии. С другой стороны, утверждение А обладает
ненулевой прозрачностью для значимого в контексте программы
Блура каузального анализа — расследования социальных условий
его принятия, в рамках которого может быть прослежено влияние
научных школ, рейтинга специализированных журналов, информационных кампаний фармпроизводителей и т. д. Иными словами, и с позиций эпистемологии, и с позиций социологии можно
сформулировать вопрос о том, как сформировалось это убеждение
и какую роль оно сыграло для стабилизации факта в контексте использования экспертной группой данных о телесном страдании
и данных о клинической и экономической эффективности использования препарата.
Убеждение Б мы атрибутируем коллективу экспертов как группе, связанной с NICE. В той или иной степени это убеждение может
быть приписано и отдельным членам экспертной группы. Его основания не только могут быть подвергнуты методологической критике, но и уже вовлечены в дискуссии об операциях, позволяющих
сделать телесное страдание измеримым или хотя бы не лишенным
слова. Это не значит, что сама по себе операционализация страдания выглядит разрешимой проблемой, но ряд эпистемических вопросов к ней могут быть сформулированы. Можно также задаться
вопросом о том, что именно позволило сформироваться QALY как
методологии и чем обусловлена убежденность в том, что эта методология работает. Потенциально может быть проблематизирована
роль утилитаристских моральных школ в современной Британии,
или конкретнее — преподавания консеквенционалистской этики
в медицинских вузах.
Убеждение В может быть атрибутировано собственно группе
экспертов NICE только в контексте рассмотрения оснований рекомендации препарата ипилимумаб. Вероятно, оно в наибольшей
степени касается той версии онтологии страдающего тела, которой придерживается коллектив экспертов. Но никаким другим социальным группам, ни отдельным экспертам в данной случае оно
не может быть приписано. Придерживается ли определенный член
принимающей решение группы этого убеждения или нет, можно
установить, например, в рамках интервью. Но этот вопрос будет

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Сергей Ю. Шевченко

похож на вопрос о хумусе из примера Лэки в том смысле, что отвечающий на него не выступает как член социальной группы и не похож на него из-за того, что принятие или непринятие суждения
В влияет на решение группы.
Классический инструментарий аналитической философии науки
не позволяет проблематизировать его операциональные основания,
а значит, и говорить о его интерсубъективности. Убеждение В выступает в приведенном контексте как суждение, в котором выражена
ценность, лежащая в основаниях конкретных клинических и исследовательских практик биомедицины. Методология QALY на первый
взгляд призвана исключать личные предпочтения экспертов, однако
именно принятие В служит причиной, по которой в принятии решения играет роль выраженная в А надежда. Кроме того, В выглядит
объяснением предпочтения более дорогого препарата относительно
одного года продленной жизни с поправкой на качество. Однако аксиологический статус В не делает это суждение непрозрачным для
любой фактуальной критики. Разделяющая ценности и факты гильотина Юма не работает в случае с попытками каузального исследования формирования такого убеждения в группе врачей, например,
в связи с их опытом лечения онкологических заболеваний и представлениями о тяжести заболевания, средней продолжительности
и качестве жизни больных. Однако речь в таком случае должна вестись скорее об условиях, а не о факторах принятия В.

Групповые убеждения и допущения

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

В связи со сформулированными особенностями трех групповых
доксических суждений (т. е. суждений, в которых высказаны мнения) уместно рассмотреть дискуссии о различении такого рода выражений. Как и частные мнения, они могут быть отнесены либо
собственно к убеждениям (beliefs), либо к принимаемым суждениям (acceptance), которые из-за сходства значений и для удобства
употребления мы будем называть допущениями. Разные авторы
видят несколько планов их различения, которые в основном сводятся к пяти главным.
1. Убеждения принимаются не волевым актом, а допущения —
волевым.
2. Убеждения стремятся к истине, допущения зависят от целей
деятельности.
3. Убеждения формируются на эпистемических основаниях,
допущения не нуждаются в основаниях такого рода.
4. Убеждения зависимы от контекста, допущения — нет.
5. Убеждения могут иметь степени принятия, допущения категоричны [Hakli, 2006, p. 286–297].

157

Групповые убеждения в отношении страдания…

158

По мнению автора этого списка различий Рауля Хакли, групповые допущения имеют волевую природу как зависимые от целей
группы и в контексте их изучения группа выступает как несводимая к индивидам. Справедливо и обратное: когда речь идет о доксических групповых феноменах, несводимых к сумме индивидуальных мнений членов этой группы, мы имеем дело с допущениями.
Фредерик Шмитт, критикуя сложившуюся систему различий, показывает, что принятие допущений может быть не связано с коллективной волей и с какой-либо сознательной деятельностью. Также
возможно придерживаться допущений, не имея никаких убеждений относительно какого-либо феномена [Schmitt, 2014].
Мы видим, что суждения А и Б строятся на эпистемических основаниях, зависят от контекста, могут иметь степени принятия,
т. е. скорее выступают как групповые убеждения в рамках приведенных здесь различий. Такого рода доксические феномены могут
существовать в орбите как «классической» эпистемологии, так и социологии знания, и могут быть рассмотрены как в определенной
степени предполагающие смещение фокуса от коллективного к индивидуальному и наоборот. Суждение В не имеет прямых эпистемических оснований, категорично, независимо от контекста, возникает в русле формулировки целей деятельности, а значит, может
быть описано как групповое допущение. В отношении такого рода
суждений работает только групповая атрибуция и социологические
каузальные описания.
Выбор в пользу риска указывает на определенную версию онтологии страдающего тела, но не задает рамку этой онтологии —
в отличие от методологии QALY, которая операционализирует
страдание как отказ. Отказ производится либо от продолжительности жизни, либо от вероятности ее продолжения. Страдающее
тело в рамках этих операций оказывается собранным как источник
просьбы о прекращении страдания. Причем эта фраза воспринимается как симптом, а не как жалоба — мотив к действию. Так может
быть раскрыто групповое убеждение относительно страдающего
тела, касающееся обоснования допустимости сделанного выбора.
Сам выбор сделан на основании группового допущения о предпочтительности высокого риска ради «излечения», и в отношении его
оснований сложнее привлечь критику, которая в аналитической
традиции зовется рациональной.
Принятие решения строится на основании двух версий онтологии тела — первая легитимирована групповым убеждением о методологии QALY и строится на основании операций с «голосом» пациентов. Она лишь задает пространство выбора, делая принятие
варианта «ипилимумаб» методологически возможным. И это помещение одной из версий онтологии в пространство возможного было

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Сергей Ю. Шевченко

рассмотрено как эпистемический процесс обоснования группового
решения.
На вторую версию онтологии страдающего тела указывает групповое допущение о предпочтительности высокого риска ради «излечения». В контексте его принятия экспертный коллектив выступает как несводимый к входящим в него индивидам или к другим
бόльшим по размеру группам, и роль этого допущения оказывается более сильной, чем роль убеждений о методологии QALY. При
рассмотрении этих допущений, как и в примере Лэки с хумусом,
не может быть прослежена соотнесенность входящих в группу индивидов с их социальной ролью. Собранная с участием пациентов
онтология страдающего тела лишь легитимирует варианты; означенная групповым допущением врачей версия онтологии обуславливает сам выбор.
Таким образом, в стабилизации факта основаниями служат три
группы коллективных эпистемических феноменов: статистически
обоснованное знание, групповые убеждения и групповые допущения. Условия или причины формирования последних при этом
не могут быть выявлены средствами эпистемологии, для этого
требуются социологические инструменты. В то же время знания
и групповые убеждения эпистемически легитимируют сами опции
политического выбора онтологии, и эта легитимность может быть
реконструирована как социологически, так и эпистемологически.
Собственно, в этой взаимодополнительности средств дескрипции
решений в поле онтологической политики и заключаются основные
результаты рассмотрения казуса экспертного выбора препарата.
Благодаря использованию оптик социологии знания и социальной
эпистемологии становится возможной критика решений «онтологической политики» еще на этапе их формулировки, а не только
оценка наступивших последствий их практического приложения.

Библиография
Агацци Э. (2015) Научная объективность и ее контексты, М.: Три квадрата.
Борисов Н. (2014) FAQ: Таргетные препараты в онкологии. Постанаука (https://
postnauka.ru/faq/27800)
Невинная И. (2016) Приговор отменяется: уникальный препарат от рака кожи
получил первый пациент. Российская газета. Федеральный выпуск. 7164 (296) (https://
rg.ru/2016/12/28/skvorcova-rasskazala-ob-uspehah-v-razrabotke-preparata-ot-rakakozhi.html)
Armstrong D. (1962) Bodily sensations, London: Routledge and Paul.
Bloor D. (1991) Knowledge and Social Imagery. 2 ed., Chicago; London: The University of
Chicago Press.

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

159

Групповые убеждения в отношении страдания…

Burstrom С., Johannesson M., Diderichsen F. et al. (2006) A comparison of individual
and social time-trade-off values for health states in the general population. Health
Policy, 76 (3): 359–370.
Casey Quinn, Qiufei Ma, Amber Kudlac et al. (2016) Indirect Treatment Comparison
of Talimogene Laherparepvec Compared with Ipilimumab and Vemurafenib for the
Treatment of Patients with Metastatic Melanoma. Advances in Therapy, 33: 643–657.
Chignell A. (2017) The Ethics of Belief. The Stanford Encyclopedia of Philosophy. E.N.Zalta
(ed.) (https://plato.stanford.edu/archives/spr2017/entries/ethics-belief/)
Dzienis M.R., Atkinson V.G. (2014) Response rate to vemurafenib in patients with
B-RAF-positive melanoma brain metastases: a retrospective review. Melanoma Res.,
24 (4): 349-353.
Hakli R. (2006) Group beliefs and the distinction between belief and acceptance.
Cognitive Systems Research, 7 (2–3): 286–297.
Hatzivassiliou G., Song K., Yen I., Brandhuber B.J., Anderson D.J. et al. (2010) RAF
inhibitors prime wild-type RAF to activate the MAPK pathway and enhance
growth. Nature, 464 (7287): 431–435.
Hintikka J. (1962) Knowledge and Belief — An Introduction to the Logic of the Two Notions,
Ithaca; N.Y.: Cornell University Press.

160

Ipilimumab for previously treated advanced (unresectable or metastatic) melanoma
(2012) NICE (https://www.nice.org.uk/guidance/ta268)
Lackey J. (2013) Group Belief: Lessons from Lies and Bullshit: доклад на 100-м заседании семинара «Проблемы рациональной философии”. Институт философии
РАН (http://iphras.ru/uplfile/soce)
Measuring effectiveness and cost effectiveness: the QALY (2010; Retrieved 15 Jun
2015). NICE (https://www.nice.org.uk/process/pmg9/chapter/1-foreword)
Mol A. (1999) Ontological politics. A word and some questions. The Sociological Review,
(47): 74–89.
Mol A. (2002) The Body Multiple: ontology in medical practice, Durham; NC: Duke University Press.
NICE proposes ipilimumab as a first treatment for advanced skin cancer (s.d.). NICE
(https://www.nice.org.uk/news/press-and-media/nice-proposes-ipilimumab-as-afirst-treatment-for-advanced-skin-cancer)
NICE recommends vemurafenib as a possible treatment for unresectable or metastatic melanoma with the BRAF V600 mutation. (s.d.). NICE. (https://www.nice.org.
uk/guidance/ta269?unlid)
Ribas A. (2012) Tumor immunotherapy directed at PD-1. New England Journal of Medicine, 366 (26): 2517–2519.
Schadendorf D., Hodi F., Stephen R., Weber J.S. et al. (2015) Pooled Analysis of Long-Term
Survival Data From Phase II and Phase III Trials of Ipilimumab in Unresectable or Metastatic
Melanoma JCO: 1889–1894.
Schmitt F.F. (2014) Group Belief and Acceptance. From Individual to Collective Intentionality: New Essays, Oxford University Press.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Сергей Ю. Шевченко

Whitehead S.J., Ali S. (2010) Health outcomes in economic evaluation: the QALY and
utilities. Br. Med. Bull., 96 (1): 5–21.

References
Agazzi E. (2015) Nauchnaya ob”yektivnost’ i yeye konteksty [Scientific Objectivity and Its
Contexts], M.: Tri quadrata.
Borisov N. (2014) FAQ: Targetnyye preparaty v onkologii [Targeted drugs in oncology].
Postnauka. (https://postnauka.ru/faq/27800)
Armstrong D. (1962) Bodily sensations, London: Routledge and Paul.
Bloor D. (1991) Knowledge and Social Imagery. 2 ed., Chicago; London: The University of
Chicago Press.
Burstrom С., Johannesson M., Diderichsen F. et al. (2006) A comparison of individual
and social time-trade-off values for health states in the general population. Health
Policy, 76 (3): 359–370.
Casey Quinn, Qiufei Ma, Amber Kudlac et al. (2016) Indirect Treatment Comparison of Talimogene Laherparepvec Compared with Ipilimumab and Vemurafenib
for the Treatment of Patients with Metastatic Melanoma. Advances in Therapy, 33:
643–657.
Chignell A. (2017) The Ethics of Belief. The Stanford Encyclopedia of Philosophy. E.N. Zalta
(ed.) (https://plato.stanford.edu/archives/spr2017/entries/ethics-belief/)
Dzienis M.R., Atkinson V.G. (2014) Response rate to vemurafenib in patients with
B-RAF-positive melanoma brain metastases: a retrospective review. Melanoma Res.,
24 (4): 349–353.
Hakli R. (2006) Group beliefs and the distinction between belief and acceptance.
Cognitive Systems Research, 7 (2–3): 286–297.
Hatzivassiliou G., Song K., Yen I., Brandhuber B.J., Anderson D.J. et al. (2010) RAF
inhibitors prime wild-type RAF to activate the MAPK pathway and enhance
growth. Nature, 464 (7287): 431–435.
Hintikka J. (1962) Knowledge and Belief — An Introduction to the Logic of the Two Notions,
Ithaca; N.Y.: Cornell University Press.
Ipilimumab for previously treated advanced (unresectable or metastatic) melanoma
(2012) NICE (https://www.nice.org.uk/guidance/ta268)
Lackey J. (2013) Group Belief: Lessons from Lies and Bullshit: doklad na 100-m zasedanii
seminara “Problemy ratsionalnoi filosofii” [Group Belief: Lessons from Lies and Bullshit:
A paper for the 100th meeting of the seminar on the problems of rational philosophy].
Институт философии РАН [Institute of Philosophy, Russian Academy of Science]
(http://iphras.ru/uplfile/socep/lackey.pdf)
Measuring effectiveness and cost effectiveness: the QALY (2010; Retrieved 15 Jun
2015). NICE (https://www.nice.org.uk/process/pmg9/chapter/1-foreword)
Mol A. (1999) Ontological politics. A word and some questions. The Sociological Review,
(47): 74–89.

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

161

Групповые убеждения в отношении страдания…

Mol A. (2002) The Body Multiple: ontology in medical practice, Durham; NC: Duke University Press.
Nevinnaya I. (2016) Prigovor otmenyayetsya: unikal’nyy preparat ot raka kozhi
poluchil pervyy patsiyent [The verdict is canceled: the first patient received the
unique drug from skin cancer]. Rossiyskaya Gazeta. Federal issue, 7164 (296) (https://
rg.ru/2016/12/28/skvorcova-rasskazala-ob-uspehah-v-razrabotke-preparata-ot-rakakozhi.html)
NICE proposes ipilimumab as a first treatment for advanced skin cancer (s.d.). NICE.
(https://www.nice.org.uk/news/press-and-media/nice-proposes-ipilimumab-as-afirst-treatment-for-advanced-skin-cancer)
NICE recommends vemurafenib as a possible treatment for unresectable or metastatic melanoma with the BRAF V600 mutation. (s.d.). NICE. (https://www.nice.org.
uk/guidance/ta269?unlid)
Ribas A. (2012). Tumor immunotherapy directed at PD-1. New England Journal of Medicine, 366 (26): 2517–2519.
Schadendorf D., Hodi F., Stephen R.C., Weber J.S. et al. (2015) Pooled Analysis of LongTerm Survival Data From Phase II and Phase III Trials of Ipilimumab in Unresectable or
Metastatic Melanoma JCO: 1889–1894.

162

Schmitt F.F. (2014) Group Belief and Acceptance. From Individual to Collective Intentionality: New Essays, Oxford University Press.
Whitehead S.J., Ali S. (2010) Health outcomes in economic evaluation: the QALY and
utilities. Br. Med. Bull., 96 (1): 5–21.
Рекомендация для цитирования/For citations:
Шевченко С.Ю. (2017) Групповые убеждения о страдании: казус экспертного
выбора препарата от меланомы. Социология власти, 29 (3): 144–162.
Shevchenko S.Y. (2017) Group beliefs regarding suffering: the case of expert choice of
melanoma drug. Sociology of Power, 29 (3): 144–162.
Поступила в редакцию: 17.01.2017; принята в печать: 02.09.2017

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Константин П. Глазков
НИУ «Высшая школа экономики», Москва, Россия

Телесное присутствие
в геолокационных играх. Часть 1
В работе рассматривается вопрос трансформации телесности в геолокационных играх. В качестве индикатора телесности мы выбрали
концепт присутствия, который позволяет поставить вопрос, где находится игрок и как выстраиваются его отношения с другими. Иллюзорная однозначность концепта присутствия исчезает, если мы пытаемся
обнаружить определение этого термина в разных теоретических подходах. В анализе публичного взаимодействия И. Гофман обозначает
присутствие попеременно как физическое местонахождение и как степень участия в происходящем. В качестве эмпирического материала
мы используем интервью с игроками Ingress the Game и Pokémon Go (10
интервью), видеосъемку пяти игровых эпизодов (244 минуты) и проговаривание игрового опыта самими игроками (2 комментария к игре).
Нам удалось обнаружить, что, несмотря на значительную увлеченность
мобильными устройствами, игроки существенную долю игрового
процесса тратят на то, чтобы соблюдать публичные приличия соприсутствия с другими прохожими. Для достижения этой цели игрокам
приходится демонстрировать резервы вовлеченности, переключая внимание время от времени с телефона на окружающих, либо скрывать
факт игры, маскируя его под другие виды деятельности, либо играть
вместе. Тем самым игроки постоянно заняты тем, что поддерживают
свое присутствие в ситуации, нарушения которого связаны с потерей
необходимой степени вовлеченности в происходящее здесь и сейчас.

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Глазков Константин Павлович — научный сотрудник Социологического
института РАН, филиал Федерального научного-исследовательского социологического центра, преподаватель кафедры методов сбора и анализа
социологической информации НИУ ВШЭ, аспирант департамента социологии НИУ ВШЭ. Научные интересы: геолокационные сервисы и игры, публичное взаимодействие, И. Гофман. E-mail: glazkov.konst@gmail.com
Konstantin P. Glazkov — research fellow at the Sociological Institute of the
Federal Center of Theoretical and Applied Sociology of the Russian Academy
of Sciences, lecturer and postgraduate student at sociological department of
NRU Higher School of Economics. Science interests: location-based services and
games, public behavior, E. Goffman. E-mail: glazkov.konst@gmail.com
Исследование выполнено при поддержке гранта Российского научного
фонда (проект РНФ No17-78-20164) «Социотехнические барьеры внедрения
и использования информационных технологий в современной России: социологический анализ».
The research is supported by the Russian Science Foundation grant (RSF No1778-20164) “Sociotechnical barriers of the implementation and use of information
technologies in Russia: sociological analysis”.

163

Телесное присутствие в геолокационных играх. Часть 1

Ключевые слова: присутствие, тело, телесность, мобильные устройства,
геолокационные игры, Ingress the Game, Pokémon Go, дополненная реальность, публичное взаимодействие
Konstantin P. Glazkov. NRU Higher School of economics, Moscow, Russia
The bodily presence in location-based mobile games. Part 1

164

The paper examines the transformation of bodily experience in locationbased mobile games. Through the concept of presence, we consider the
player’s experience of place and relations with others. The concept of presence is quite ambiguous in different theoretical approaches. The Goffmanian analysis of public behavior uses alternately both meanings of presence:
presence as a physical location and presence as a level of involvement in
what is happening. We rely on empirical data including interviews with
players of Ingress the Game and Pokémon Go (10 interviews), video recordings of five gaming episodes (244 minutes) and players’ comments about
gaming experience (2 comments). We managed to find out that in spite of
considerable enthusiasm for mobile devices, players spend a significant
share of the game process in order to observe public decorum of co-presence
with other passers-by. To achieve this goal, players have to demonstrate
the reserves of involvement, switching attention from time to time from
the phone to others, or to hide the fact of the game, disguising it for other
activities, or to play together. Thus, players are constantly engaged in repairing their presence in a situation, the violations of which are connected
with the loss of the proper degree of involvement in what is happening
here and now.
Keywords: presence, body, corporeality, mobile devices, location-based mobile games, Ingress the Game, Pokémon Go, augmented reality, public interactions
doi: 10.22394/2074-0492-2017-3-163-196

С

ростом популярности геолокационных сервисов вопросы переживания пользователями собственной телесности получают новый виток развития. Если раньше тело выступало в качестве
однозначного маркера ситуации, то теперь тело — это не только
объект, расположенный в актуальной плоскости взаимодействия,
но и источник данных о местонахождении, которые помещают
индивида в совсем иные контексты, порой довольно чуждые его
непосредственному окружению. В настоящей работе мы раскроем некоторые аспекты, связанные с проблемами телесности
в геолокационных играх на примере Ingress the Game и Pokémon
Go.
Отправной точкой для раскрытия понятия телесности в геолокационных играх для нас послужила проблема присутствия. Границы тела определяются в том числе в соотношении с другими

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Константин П. Глазков

объектами и людьми, с которыми сталкивается действующий
в моменты соприсутствия. При этом не до конца понятно, что значит «присутствовать». Чтобы концептуализировать присутствие,
мы обращаемся к анализу публичного взаимодействия И. Гофмана (Часть 1), взаимоотношениям человека и технологий в постфеноменологии Д. Айди и языку описания практик аутентичного
движения1.
В концепции Гофмана присутствие выступает в качестве банальной предпосылки, предваряющей детальный анализ норм
необходимой вовлеченности в происходящее. То есть гофмановский анализ ситуационных приличий начинается именно с того
момента, когда индивиды находятся в непосредственном соприсутствии друг с другом. Однако индивиды часто используют «способы, которыми может выражаться недостаточная степень присутствия» [Гоффман, 2017, с. 92], иногда люди испытывают дискомфорт
от «чрезмерного присутствия» [Там же, с. 117], а неспособность демонстрировать присутствие, поддерживая должный тонус взаимодействия, может и вовсе быть классифицирована как симптом
психического заболевания [Там же, с. 86]. В описанных случаях
присутствие используется как некая переменная величина, которую можно регулировать, терять, возобновлять, поддерживать,
демонстрировать.
В случае с геолокационными играми проблема присутствия становится еще более актуальной, так как, несмотря на то что игровая
механика делает акцент на местонахождении игроков, сам игрок
переживает себя расщепленным между актуальной и виртуальной
плоскостями происходящего, в которых по-разному осуществляется установление контакта с игровыми объектами и другими игроками. При этом восприятие окружающей обстановки усложняется
участием различных медиаций (мобильного телефона, интернета,
геопозиционирования, приложения), которые давно воспринимаются как нечто самоочевидное, но при этом непроблематичное для
пользователей.
В рамках исследования была проведена серия интервью с игроками (10 интервью), отсняты игровые эпизоды (5 эпизодов с применением мультиракурсной съемки: видео с экрана телефона, видео
от первого лица с экшн-камеры игрока, видео процесса игры с позиции внешнего наблюдателя) в Pokémon Go и Ingress, а также собраны
комментарии (2 комментария) игроков на отснятые видеоматериалы. Таким образом, мы получили описания внутренней и внешней

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

1

См. статью Е. Соколовой в этом же номере.

165

Телесное присутствие в геолокационных играх. Часть 1

позиций игрока, а также их интерпретацию — как со стороны самих игроков, так и со стороны исследователей.
В результате мы показываем, как переживается телесность игроком в зависимости от имеющихся в его репертуаре способов управления своим присутствием в различных ситуациях. Некоторые
из этих способов связаны с экранированием (shield, screen) других
людей и активностей [Гоффман, 2017, с. 101–103], другие — с необходимостью справляться с «телесной усталостью» за счет разрядки
и новых телесных поз, третьи — с маскировкой игровой активности
под другие виды деятельности.

Телесность технологий и технологии тела

166

Философские основания осмысления телесной проблематики
исходят из критики картезианского дуализма, в рамках которого тело помещается в класс внешних объектов по отношению
к разуму. Один из аспектов критики связан с возможностью непосредственного опыта. Исходя из картезианского дуализма, неопосредованное взаимодействие возможно лишь в условиях бестелесного разума, что на практике означает отсутствие «чистого»
восприятия. Альтернативные подходы склоняются к тому, что любое восприятие — это действия, опосредованные телами, другими
людьми, языком и т. д. Медиация — то, что делает видимым и доступным материальные обстановки, и тело выступает в качестве
одного из базовых медиаторов [Arminen, Licoppe, Spagnolli, 2016,
p. 3–4].
Последующие подходы пытаются поместить тело в центр рассмотрения проблемы самосознания. Например, Делёз и Гваттари в рамках концепции «тело без органов» подчеркивают разницу между
Я и моим телом, отмечая, что тело является совокупностью всех возможностей, которые могут произойти со мной. То, что происходит
с телом, происходит и с разумом, и телу требуется постоянно нащупывать свои возможности, чтобы подтверждать, что оно реальное
[Buchanan, 1997, p. 88].
Для других теоретиков тело служит ключом к понимаю макропорядка. Марсель Мосс [1996] пишет о техниках тела, которые формируются в разных обществах по-разному и которые диктуют то, как
надо использовать тело, из-за чего происходит его объективация.
Мэри Дуглас [2000] через категорию «здоровья» тела делает переход к исследованию социального устройства сообществ. По Бурдье
[Bourdieu, 1984], тело все больше воспринимается как незавершенный проект, в котором отражаются накладываемые ограничения
на выбор стилей жизни, воспроизводятся привычки и неравенство.
В запутанном обществе постмодерна люди все больше обращаются

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Константин П. Глазков

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

к телу как ресурсу определения своей идентичности [Varga, 2005,
p. 219, 231].
Отдельно стоит упомянуть те подходы, которые детально фокусируются на телесных переживаниях. Прорыв в этом направлении
сделал Зиммель, который изучал роль чувств, гендерных ролей,
совмещая в исследовании социокультурные и психологические
аспекты поведения [Зиммель, 2000]. Современные исследователи
трансформации телесного опыта в цифровую эпоху, опираясь на феноменологию, отмечают, что технологии меняют ситуацию, в которой воспринимается тело другого. Технологии расширяют наше
здесь-тело, встраиваясь в наши жизненные проекты [Ihde, 1998a,
p. 352]. Выстраиваемая в виртуальной реальности коммуникация
воскрешает гендерные и расовые стереотипы, которые выражены
теперь еще и в цифровых телесных маркерах. Проблема осмысления тела помещается в контекст цифрового картезианства, где тело
выступает уже в качестве арбитра смыслообразования, с помощью
которого принимаются решения, что считать реальным и настоящим [Boler, 2007, p. 139].
Тело в социологическом анализе зачастую выступает в качестве
условия или ограничения. Например, Чарльз Гудвин [Goodwin,
2000, p. 1499–1500] подчеркивает, что именно демонстрация взаимной ориентации тел участников, которая проявляется в ситуативно уместных жестах, создает необходимые последовательности для
контекста разговора и смыслы происходящего. А Иммануил Щеглофф [Schegloff, 1979, p. 24] особое внимание уделил анализу телефонных разговоров, так как ситуации удаленной синхронизированной
коммуникации позволяют в большей степени ощутить те ограничения, которые необходимо преодолевать участникам для установления «нормального» разговора в условиях отсутствия информации
о телесных жестах собеседника.
В анализе публичного взаимодействия у Гофмана тело и связанные с ним предметы описываются как очень распространенные
объекты вовлеченности индивида [Гоффман, 2017, с. 133]. Причем
среди прочих объектов (газеты, вывески, попутчики) тело является, пожалуй, самым опасным фокусом внимания: «индивид обязан демонстрировать определенный резерв контроля над всеми
своими вовлеченностями, особенно вовлеченности в собственное тело» [Там же, с. 256], так как автововлеченность практически
во всех публичных местах не соответствует доминирующей вовлеченности (той, что диктует ситуация), кроме разве что специальных тренингов и семинаров, направленных на работу с телом
(спорт, йога, медитация), что в результате демонстрирует недостаточную степень «присутствия». «[К]огда пациент, достаточно
“присутствующий”, чтобы вежливо попросить сигарету, настоль-

167

Телесное присутствие в геолокационных играх. Часть 1

168

ко погружен в свои мысли, что позволяет сигарете прогореть и обжечь ему пальцы» [Там же, с. 142]. Недостаточное или чрезмерное
«присутствие», как это было проиллюстрировано в цитате выше,
повышает риск считывания индивида как «ненормального»,
не способного справляться с правилами подобающего поведения
в присутствии других людей.
В контексте геолокационных технологий проблема телесности, как правило, не попадает в основные сюжеты рассмотрения.
Применительно к геолокационным играм (location-based mobile
games — LBMG) Адриана де Суза э Силва выделяет три основных
исследовательских фокуса: связь между повседневностью и игрой,
актуализация игровых сообществ, проблема сбора персональных
данных [Souza e Silva de, 2016, p. 22]. В Pokémon Go она отмечает ограниченность социальности между игроками, так как игроки не замечают друг друга, у них нет чата для внутри- и межкомандной коммуникации и возможности создавать свой контент (стопы/джимы)
[Ibid.]. Но представленное наблюдение больше фокусируется на последствиях, чем на механизмах выстраивания коммуникации
между игроками. Барьеры коммуникации помещаются в контекст
сборки игрового сообщества, а не переживания игроками присутствия других как базового условия такой сборки.
Американский исследователь Ли Хамфрис предлагает рассмотрение игрового процесса в Pokémon Go как оппозиции между средством избегания контактов и инструментом обнаружения новых
мест и людей [Humphreys, 2016]. В первом случае игроки используют различные экраны вовлеченности (экраны в смысле «барьеры», этот термин Хамфрис позаимствовал у Гофмана), которые
препятствуют внешнему прерыванию их поглощенности игрой,
что, например, приводит к случаям игры в «неподобающих» местах (в музее Холокоста [Ohlheiser, 2016] и в церкви [Peterson, 2016]).
Во втором случае игра выступает в качестве катализатора отношений, способствуя более интенсивному перемещению и встречам
с другими игроками.
Для исследований LBMG важно не просто сформулировать оппозицию «поглощенность — открытость», но еще и затронуть вопросы
того, как именно переживаются другие в игровом процессе, с помощью чего возникают ощущения близости и общности понимания
происходящего. Наиболее близок к этому спектру вопросов французский исследователь Кристиан Ликопп, который в своих работах
часто опирается на Гофмана. В частности, Ликопп подчеркивает, что
для сфокусированного взаимодействия между игроками требуется
подготовительная работа по установлению ощущения общей близости и соучастия. Игроки совершают со-локализованную работу, результаты которой отражаются на экранах их мобильных устройств,

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Константин П. Глазков

что впоследствии и создает ощущение так называемого «экранного
присутствия» [Licoppe, 2009, p. 1925].
По мнению израильских исследователей Тали Хатука и Эрана
Тоха [Hatuka, Toch, 2014, p. 2205], геолокационные сервисы способствуют расширению приватной зоны индивида, организуя матрицу возможных его подключений к другим локальным взаимодействиям [Ibid., p. 2205], что ставит вопрос допустимого телесного
присутствия более остро. Повсеместно возникающие удаленные
коммуникации по мобильному телефону постоянно вырывают индивида из ситуации взаимодействия здесь-и-сейчас, перенося внимание на сопутствующие мобильные устройства, которые могут
рассматриваться в качестве продолжения его/ее телесных возможностей, т. е. как часть тела.
Таким образом, индивид позволяет себе перераспределять внимание в пользу изначально неуместных объектов и направлений
(в том числе в пользу самого себя), но при этом продолжая находиться в непосредственной физической близости с окружающими, как
будто соблюдены все приличия по отношению к сборищу1 (gathering). В геолокационных играх индивиду приходится сталкиваться
с новыми ограничениями, которые необходимо преодолеть, чтобы организовать совместную и скоординированную деятельность
с другими игроками, при этом сохраняя за собой возможность
должным образом присутствовать с остальными людьми, которые
не разделяют с ними игровую реальность и могут счесть его/ее поведение неподобающим.

Присутствие в публичных местах:
микросоциологическая перспектива
Чтобы подступиться к вопросу о должном присутствии в геолокационных играх, для начала попробуем разобраться, что значит «присутствовать» в рамках анализа ситуаций публичного взаимодействия у Гофмана.
На первый взгляд складывается впечатление, что вопрос о природе присутствия у Гофмана не возникает. Для него куда более важен
1

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

В последнем переводе книги Гофмана «Поведение в публичных местах.
Заметки о социальной организации сборищ» переводчик отмечает, что
с термином «сборище» у него возникли сложности. Выбирая между вариантами «собрание» и «сборище», «пришлось остановиться на том, естественную склонность к употреблению которого будет легче преодолеть»
(Корбут, цит. по: [Гоффман, 2017, с. 358]. То есть выбран вариант, который
нарочито звучит необычно, намекая на терминологическую нагрузку этого слова.

169

Телесное присутствие в геолокационных играх. Часть 1

170

вопрос, как конструируется определение ситуации участниками,
которые в ней присутствуют. То есть сам факт присутствия практически не вызывает сомнений, в то время как последующие эффекты
и последствия этого присутствия обращают на себя основное внимание теоретика.
Однако, если исходить из некоторых фрагментов работы Гофмана, возникает подозрение, что присутствие не является лишь
простой бесспорной предпосылкой. В частности, из этого фрагмента: «главная задача в этом случае — выявить различные способы, которыми может выражаться недостаточное присутствие»
[Гоффман, 2017, с. 92], — складывается впечатление, что «присутствие» является переменной величиной, не зависящей только
от физической дистанции между телами участников. В таком случае от нас потребуется разобраться в том, как связано присутствие
с остальными элементами публичного взаимодействия: сборищем и ситуацией.
По Гофману, присутствие — это то, что одномоментно «склеивает» сборище и ситуацию, определяя однозначным образом одно
через другое. Это мы можем видеть из тавтологичной структуры
определения обоих понятий. Сборище — «любая совокупность
двух и более индивидов, к которой относятся те и только те, кто
в данный момент находится в непосредственном присутствии
друг друга» [Там же, с. 77]. Ситуация — «вся пространственная среда, в любой точке которой появляющийся человек становится членом имеющегося <…> сборища» [Там же]. Из определений видно,
что присутствие может означать как «быть членом сборища», так
и «находиться в ситуации», причем сборище соответствует ситуации, а ситуация — сборищу.
Впрочем, появление сборища и ситуации обязано не просто физически близкому расположению тел, но и возникающему вслед
за ними тонусу взаимодействия, который вынуждает всех участников взаимодействовать друг с другом более или менее активно.
«[И]ндивид обязан при попадании в ситуацию “включаться в игру”
и оставаться “в игре”, пока он находится в ситуации, поддерживая эту диффузную ориентацию по крайней мере до тех пор, пока
он не сможет официально покинуть ситуацию» [Там же, с. 86]. Таким образом, ситуация требует демонстрации вовлеченности,
понимаемой как способность участника «включаться в диктуемую событием деятельность», «поддерживать определенный тип
когнитивной и аффективной сосредоточенности», «осуществлять
определенную мобилизацию своих психобиологических ресурсов»
[Там же, с. 98–99].
Вопрос о том, что вынуждает участников играть в эти «игры», занимал Гофмана и в более ранних работах. В частности, он описывал,

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Константин П. Глазков

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

что успешно протекающие столкновения между участниками вызывают у них удовольствие/эйфорию, как и любая игра, которая захватывает с головой, пока позволяет всем игрокам чувствовать себя
комфортно с точки зрения возможностей самовыражения (чувства
эксклюзивной солидарности, психической близости и взаимного
уважения) [Goffman, 1961, p. 37].
Если выше делается акцент на том, что поощряет членов сборища
к успешному участию, то далее речь идет в большей степени о том,
что заставляет участников включаться в происходящее. И присутствие является тем самым стимулом. «Полный набор условий
соприсутствия соблюдается лишь в узком спектре обстоятельств:
люди должны ощущать, что они находятся достаточно близко друг
к другу, чтобы было видно, чем они занимаются, <…> что их воспринимают» [Гоффман, 2017, с. 76]. С опорой на этот фрагмент можно выдвинуть версию, в которой, чтобы присутствовать, необходимо быть близко и на виду. Однако далее мы можем заметить, что
это работает и в обратную сторону. «Соприсутствие делает людей
беспрецедентно доступными, достижимыми и зависимыми друг
от друга» [Там же, с. 83]. То есть не только близость и доступность
делает возможным присутствие, но и присутствие делает участников доступными друг другу. В силу очередной тавтологической замкнутости приходится признать, что взаимная доступность (быть
воспринятым, считываемым) и присутствие участников являются
синонимами.
Теперь необходимо вернуться к вопросу о роли вовлеченности
в возникновении присутствия. Предполагает ли взаимная доступность участников необходимость включаться в происходящее? Здесь
надо уточнить, что быть вовлеченным и демонстрировать вовлеченность — разные вещи. Но публичные взаимодействия требуют лишь
второго. Участники взаимодействия не должны быть искренними
(эта категория здесь вообще неуместна), но они должны обеспечить
наблюдаемость совершаемых действий и намерений. В таком случае присутствие означает установление визуальной связи между
участниками, которая симметрично работает в обе стороны, обязуя
их демонстрировать должную вовлеченность в происходящее. Причем должная вовлеченность может ограничиваться лишь фактом
обнаружения другого участника («да, я вас заметил»), как в случае
с несфокусированным взаимодействием, за которым Гофман закрепляет умение поддерживать «простое, чистое соприсутствие»
[Гоффман, 2017, с. 85].
Тем не менее вовлеченность не является абсолютной, дискретной величиной. Вовлеченность обладает разными степенями, пороговым значением которых является вышеупомянутое разделение на сфокусированное и несфокусированное взаимодействие,

171

Телесное присутствие в геолокационных играх. Часть 1

172

которое либо предполагает помещение другого участника в фокус
внимания, либо оставляет его на периферии. Но свидетельства
о том, что кто-то находится в фокусе внимания другого участника, содержатся не только в конкретной визуальной точке или
обоюдной активности, но и в самом участнике, демонстрируемые
атрибуты которого подсказывают, насколько он сам сосредоточен
на происходящем. Гофман приводит пример, когда участник может
демонстрировать редуцированное ситуационное «присутствие»,
ослабляя галстук, снимая ботинки, позволяя себе дремать или
находиться в рваной и мятой одежде, — короче говоря, позволяя
себе определенную степень невовлеченности [Там же, с. 293–294].
Примечательно, что меньшее «присутствие» находится в обратной
связи с ориентированностью на себя, то, что Гофман называл автововлеченностью или, вслед за Бейтсоном, «внутренней эмиграцией» [Там же, с. 139].
Автововлеченность подразумевает помещение собственного тела
в качестве основного объекта для внимания (например, когда человек позволяет себе достать ушную серу или массировать мышцу
на ноге) [Там же, с. 294]. В таком случае возникает парадокс. Если
возможность присутствия обуславливается взаимной визуальной
доступностью расположенных рядом тел, то уменьшению степени
«присутствия» сопутствует неуместное помещение одного из тел
в фокус внимания. Телесность выступает в качестве визуального
и физического основания для присутствия, она же может навредить «присутствию», заслонив уместные фокусы внимания. Можно,
конечно, предположить, что в тех местах, где Гофман имеет в виду
разные степени вовлеченности, он иногда использует «присутствовать» в кавычках, а там, где подразумевается непосредственная физическая доступность, — без кавычек. Наглядно оба варианта соседствуют здесь.
Однако демонстрируя свою предупредительность, он [индивид] демонстрирует осведомленность о присутствии других людей в ситуации и тем самым, что он открыт для сборища и уважает его. Именно
такой демонстрации своего преданного «присутствия» в ситуации
могут хотеть окружающие от индивида, даже больше, чем предупредительности самой по себе [Там же, с. 312].

Но не всегда прослеживается такая последовательность использования кавычек. Например, в этом фрагменте: «Однако в этих случаях
глаза закрывают особым образом, демонстрирующим, что человек
за веками все еще присутствует и способен надлежащим образом
участвовать в ситуации» [Там же, с. 104] — «присутствует» означает готовность к участию, а значит, по той же логике должно быть
закавычено. К тому же, как мы уже показали выше, доступность

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Константин П. Глазков

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

и вовлеченность находятся во взаимно обуславливающей связи,
где тело выступает в роли проводника, который, с одной стороны,
инструмент демонстрации, с другой стороны — объект внимания,
а, в-третьих, — необходимое условие причисления человека к категории присутствующих здесь и сейчас. Таким образом, телесность
играет не последнюю роль в определении присутствия индивида
в ситуации, одновременно указывая на непосредственную физическую близость местонахождения и на степень вовлеченности в происходящее.
Что касается второго аспекта «присутствия», мы уже отмечали
важность визуального контакта и видимости демонстрируемого
поведения. Может сложиться ошибочное впечатление, что телесность в таком случае сводится лишь к обмену взглядов и реплик.
Но природа взгляда связана не только с глазами. Она коренится
в возможности «затронуть» встречного, буквальным образом задеть
его самость. Неслучайно Сара Пинк указывает, что глаза — тактильный орган, так как в ситуации взаимодействия они работают как
органы касания [Pink et al., 2015, p. 243]. Можно сказать, что обмен
взглядами — это сублимация прикосновений, которые не случаются, поскольку физический контакт имеет слишком грубый и бесцеремонный характер с точки зрения вторжения в личную зону индивида. Глаза расширяют зону тактильных манипуляций. Однако
это не означает, что тактильный опыт полностью замещается зрительными переживаниями. Чтобы объект обрел для нас видимость
и плотность, он должен оказаться в зоне тактильных манипуляций,
т. е. стать буквально доступным для наших прикосновений [Cartwright, 2012, p. 152].
В случае анализа взаимодействия при участии гаджетов визуальный контакт в определенном смысле уступает все больше обмену «прикосновениями», который протекает не напрямую, а за счет
манипуляций с другими участниками посредством устройств
и без установления зрительных линий между участниками.
По мнению Гордона Калльеха [Calleja, 2011], в виртуальной плоскости индивиды поддерживают присутствие за счет совокупности
релевантных условий, которые создают «воплощение» (incorporation), т. е. дают возможность предъявить себя как присутствующего
для других. По сути, в этом плане дополненная реальность ничего
не меняет. Телесность и ее воплощения раскрываются по ходу обнаружения и ограничения доступности присутствующих. Исследователи также отмечают, что есть некоторая дистанция между
индивидом и его воплощением, которая может различаться в зависимости от степени погружения в виртуальную среду, в частности,
выделяют участие, вовлечение и поглощение (полное присутствие)
[Brown, Cairns, 2004, p. 1299]. Именно за счет появления этой ди-

173

Телесное присутствие в геолокационных играх. Часть 1

174

станции недопустимые в актуальной реальности прикосновения
к другим делаются возможными. Причем индивиды пытаются переносить некоторые техники рук, работающие при манипуляции
с физическими объектами, на взаимодействия с виртуальными
объектами, например, при нажатии на кнопки джойстика или экран телефона, когда в файтинге (жанр игры) человек предполагает,
что от силы нажатия будет зависеть сила удара персонажа [Baerg,
2007, p. 331–339].
Руки, которые умеют готовить, писать, мастерить, убираться,
остаются все теми же руками, что оперируют гаджетами, открывают приложение Facebook или совершают звонок [Pink et al., 2015,
p. 240–245]. Тем самым руки позволяют конкретизировать телесность в контексте смычки разных уровней происходящего в дополненной реальности. Можно резюмировать, что присутствие как
физическая близость участников и «присутствие» как вовлеченность в происходящее с точки зрения телесности переплетаются:
ощущение близости буквально определяется через расстояние
между телесными воплощениями, и в то же время это ощущение
на практическом уровне зависит от доступности вовлекать и быть
вовлеченным посредством зрительно-тактильных манипуляций
с телами других.

Методология
Затронутые в нашем обзоре вопросы требуют уточнения методических приемов, с помощью которых будет проводиться сбор
и анализ данных. Предварительно отметим, что исследования медиатехнологий часто помещают их в более широкий контекст тем,
таких как сообщества, идентичности, присутствие [Hindmarsh,
Heath, Fraser, 2006]. В таком случае исследование может фокусироваться на тех ограничениях, которые накладывают на их использование возможности материальных тел в действии. Задача,
которую решают индивиды, заключается в том, чтобы сделать
реальным ощущение «присутствия» себя и других. Поэтому важно понять, как физические тела и их виртуальные воплощения
опосредуют взаимодействие в виртуальных средах. Область видимого ограничена, участники слишком медленно устанавливают
общность объектов, так как у них нет возможности быстрого схватывания глазами. Из-за этого виртуальные объекты становятся темой для обсуждения, а не только частью происходящего, в результате чего участники должны прилагать дополнительные усилия
по корректировке общего поведения, дабы упредить «коррупцию
линии поведения» (corrupting trajectories of action) [Ibid., p. 796–797].
Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Константин П. Глазков

И тут телесность играет не последнюю роль. Если индивид делает
что-то неловко, то виртуальные средства его воплощения и коммуникации выражения не всегда позволяют компенсировать это. Индивиду сложно задействовать ресурсы тела для взаимодействия,
так как телесные идиомы не считываются с человекоподобных
аватаров и воплощений.
С точки зрения рассмотрения барьеров для телесной координации совместных действий очень ценны данные, собранные с помощью видеографии. Здесь важна возможность изучать «феномены телесной согласованности на уровне антиципации выражений
и действий партнера» [Баньковская, 2016, с. 129], а также запечатлевать «в едином “документе” множество различных действий, движений, действующих лиц, изменения обстановки, развитие ситуации в деталях» [Там же, с. 142]. Логика последовательного анализа
позволяет отслеживать на видеоматериалах переходы от одной реакции индивидов к другой, предлагая множественные интерпретации происходящего [Heath, Hindmarsh, Luff, 2010, p. 78]. Бесспорная
польза от применения видеометодов для изучения телесных феноменов заключается также в том, что исследование в таком случае — «это не вопрос наблюдения и анализа прежде неизвестных
порядков вещей, а скорее, вопрос обзора, артикуляции [того, что мы
уже знаем]» [Lynch, 2002, p. 534–535; Корбут, 2012, с. 161]. Поэтому телесность, остававшаяся часто за пределами внимания индивидов
и исследователей, в видеоанализе раскрывается через дополнительные детали, которые ранее, без многократно повторенных эпизодов,
ускользали от рассмотрения.
При организации видеосъемки важно учитывать производственные моменты, которые впоследствии налагают существенный отпечаток на полученные материалы и их последующую интерпретацию. Особо показателен вопрос выбора ракурса съемки, когда
от угла наклона и средств фиксации камеры может зависеть наличие или исчезновение целого класса изучаемых объектов. Например, Джил Реттберг описывает случай, когда в процессе изучения
детской площадки из-за крепления камеры на уровне шеи взрослого
исследователя из кадра пропали сами дети, которые остались практически невидимыми для камеры, так как находились ниже угла
обзора [Rettberg, 2014, p. 52].
В рамках нашего исследования было принято решение дополнить материалы интервью за счет видеофиксации игровых эпизодов. В частности, мы организовали мультиракурсную съемку, которая включала: 1) ракурс на игроков со стороны, 2) ракурс
от первого лица с креплением камеры на уровне головы игрока,
3) запись происходящего на экране мобильных устройств. Всего
Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

175

Телесное присутствие в геолокационных играх. Часть 1

было снято пять игровых эпизодов общей продолжительностью
244 минуты (табл. 1).
Таблица 1. Описание условий съемки игровых эпизодов1
Table 1. Description of shooting conditions for game episodes
Эпизод

1. Музеон

2. Преображенка

Дата

Май 2016

Октябрь
2016

Время, Ракурс Ракурс Запись Примечания
мин
извне игрока экрана

48

80

+

+

-

+

+

Ingress,
постановочная
стычка двух
команд
в центре
города.

+

Ingress,
спецоперация
в спальном
районе города,
вторжение
на чужую
территорию.

+

Ingress,
спецоперация
по созданию
филдарта
в центре
города.

+

Pokémon Go,
прогулка
двух команд
в центре
города.

+

Pokémon
Go, ивент
в популярном
месте в центре
города.

176

3. Пушкинская

4. Цветной

5. Александровский

Апрель
2017

Июнь
2017

Июнь
2017

35

32

49

+

+

+

+

+

-

Как можно видеть из описания, игровые эпизоды отличаются
друг друга с точки зрения: 1) игрового приложения (Ingress и Pokémon Go), 2) наличия конфронтации между командами, 3) место1

Фиксация эпизодов 3–5 проводилась в рамках совместной полевой работы
с Е. Соколовой.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Константин П. Глазков

нахождения в центре или на периферии города, 4) наличия у игроков предварительного плана действий. По возможности были
задействованы все вышеописанные ракурсы. Тем самым мы пытались охватить происходящее во время игры наиболее полно. Мы
затронули все основные плоскости игровой ситуации, которые
впоследствии были синхронизированы, что позволило в некоторых случаях более аккуратно передать смысл осуществляемых
действий.
Отдельно отметим фиксацию камеры для съемки от первого
лица. Здесь важно подобрать правильный вертикальный наклон
камеры, а именно сдвинуть угол обзора существенно ниже, чем
параллельная к поверхности линия глаз (рис. 1). Такой угол обзора наиболее адекватно передает видимую область игрока, так
как в игровом процессе использования мобильных устройств
индивид чаще всего смотрит либо перед собой, либо вниз перед
собой — на экран телефона. При этом редко возникают случаи,
когда игрок поднимает голову и смотрит вверх. Поэтому в данном
случае приоритет в съемке требуется отдать направлению взгляда вниз, иначе экран мобильного устройства будет охвачен лишь
частично.

Рис. 1. Фиксация камеры для съемки от первого лица
Figure 1. Fixing the camera for first-person shooting

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

177

Телесное присутствие в геолокационных играх. Часть 1

Дополнительная находка наших данных заключается в том, что
помимо интервью и съемки мы просили игроков самостоятельно
снять пятиминутный отрезок игры с экрана телефона, а потом,
просмотрев его, записать свой комментарий о том, что происходило с ними в этот момент1. Идея кажется близкой приему Сары
Пинк, которая в рамках изучения создания за счет гаджетов домашнего порядка снимала руки участников, в которых оказывались устройства, а потом обсуждала с ними, что для них значат
эти устройства [Pink et al., 2015, p. 245]. Но в отличие от Пинк мы
не требовали от игроков интерпретаций, а, наоборот, просили описать все, что проходило в восприятии за прошедшие пять минут, —
реальное, виртуальное, вообще все, что было на тот момент актуально, выделилось, запомнилось. То есть не смотреть специально
на все сразу (и при этом пытаться играть), а описать то, как это происходило в обычном режиме, вполне естественным образом. Всего
нам удалось собрать два самостоятельно снятых игровых отрезка
и комментарии к ним.

178

Расширения Я: телесные идиомы с мобильным
телефоном
Осмысление того, как устроено телесное присутствие в геолокационных играх, должно начинаться с рассмотрения существующих телесных идиом, связанных с использованием мобильного
телефона. Под телесной идиомой здесь понимаются устойчивые
паттерны «внешн[его] вид[а] тела и персональн[ых] действи[й]:
одежда, осанка, движения и позы, громкость, физические жесты»
[Гоффман, 2017, с. 95], которые «име[ют] один и тот же смысл и для
действующего, и для наблюдателя, и используются действующим
в силу того смысла, который она имеет для наблюдателя» [Там же,
с. 97].
Для начала мы можем сравнить то, что мы назвали условно «активные позиции» у обычных пользователей телефона и игроков. Активные позиции подразумевают установление фокуса внимания
индивида на телефоне, который держится в этот момент в одной
или в двух руках на уровне груди (рис. 2). Такие позиции указывают на то, что в данный момент человек занят совершением каких-то операций на телефоне.

1

Идея сбора этого типа данных принадлежит Е. Соколовой.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Константин П. Глазков

Рис. 2. Сравнение активных позиций обычных пользователей
телефона и игроков1
Figure 2. Comparison of the active positions of ordinary phone users
and players

Если мы посмотрим на эти кадры, то, скорее всего, они будут слабо отличаться в первом и во втором рядах. В динамике все обстоит
иначе. Прогуливаясь в центре города, где можно встретить игроков
Pokémon Go, мы с высокой вероятностью способны различать, играет ли конкретный человек, или же просто набирает сообщение или
читает что-то с экрана.
Прежде всего обратим внимание на то, что практически все игроки
носят рюкзак или сумку через плечо. Иногда из рюкзака тянется провод зарядки, подключенный к телефону. Обычно руки у игроков ничем
не заняты, кроме телефонов и зарядных устройств. Игроки также редко пользуются наушниками. Этот набор атрибутов не является неоспоримым доказательством, что перед вами ловец покемонов, но сразу же
привлекает внимание. Такие атрибуты характерны для игроков, потому что в ходе перемещения им важен комфорт совершения игровых
операций, который зависит от возможности без лишних препятствий
держать телефон одновременно или попеременно в обеих руках.
При непрерывном использовании телефона требуется постоянная
подзарядка, из-за чего портативная зарядка удобно прячется в рюкзак, из которого тянется провод к телефону. В свою очередь наушники
являются лишним аксессуаром в игровом процессе. Во-первых, игроки в основном предпочитают выключать звук в игре. Во-вторых, игра
1

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Ссылки на видеофрагменты: не-игроки — https://drive.google.com/drive/folder
s/178EjgAsnDWUAe7rO7YnI49acKk84XCn4?usp=sharing, игроки — https://drive.
google.com/drive/folders/1mJSBGBIEMpusUd6Dp4SI6eEKT7ajRqUQ?usp=sharing.

179

Телесное присутствие в геолокационных играх. Часть 1

180

сильно поглощает внимание игрока, вынуждая упускать некоторую
информацию о физическом окружении. (Неслучайно при каждом запуске приложения заставка напоминает нам, чтобы мы оставались
бдительными к тому, что нас окружает.) При потере аудиального канала информации связь с окружением рвется еще сильнее. Чаще всего
это повышает риск неудачной координации движений и навигации,
из-за чего игрок может врезаться в объекты или стать причиной неприятного инцидента. Но, как мы уже сказали, это всего лишь сопутствующие атрибуты, хотя отсутствие наушников заслуживает более
детального анализа с точки зрения соблюдения публичных приличий.
Вернемся к тому, как осуществляется активная позиция у игроков. В отличие от обычных пользователей среди игроков активная
позиция встречается чаще в тех случаях, когда они стоят на месте.
Среди игроков типична ситуация, когда они, погруженные в телефон, ни с того ни с сего останавливаются и, постояв немного,
продолжают движение, после чего опять делают паузу и т. д. Такое
перемещение можно назвать «рваным» и со стороны непонятным.
Смотрится это так, как будто человек не знает, куда идет. По сути,
так оно и есть. В игре ты идешь в сторону порталов (стопов, джимов),
которые периодически возникают у тебя на экране, попутно отвлекаясь на вылезающих покемонов и другие виртуальные объекты.
В сравнении с другими шаг у игроков не выглядит целеустремленным, они как будто топчутся на месте, при этом сохраняя отрешенную погруженность в экран телефона.
Такое перемещение выглядит несколько парадоксально и вызывает молчаливое недоумение со стороны окружающих. Парадокс
заключается в том, что, с одной стороны, человек выглядит очень
занятым; то, что происходит у него на экране, должно обладать некой
важностью, раз отнимает столько внимания. С другой стороны, темп
и нерешительность его ходьбы выдает в нем бездельника, который
не знает, куда податься. Гофман отмечает, что индивиды, перемещаясь по улице, должны выглядеть, как будто они идут откуда-то или
куда-то [Гоффман, 2017, с. 123]. Таким образом, никто не имеет права
просто стоять на месте без пояснения того, чем он занимается. Выхода из такой ситуации два. Находясь в активной позиции, игроки
либо сохраняют подобающий темп перемещения, либо вынуждены
переключаться на окружение, выходя из состояния отрешенности
и тем самым демонстрируя резервы вовлеченности в происходящее
здесь и сейчас. Первый вариант хорош в условиях, если есть заранее продуманный маршрут перемещения, так как сам факт целеустремленной ходьбы придает игрокам «добропорядочный» вид. Но,
к сожалению, игра вынуждает делать спонтанные остановки (в этом,
по идее, и кроется ее прелесть). А это значит, что одновременно с игрой человек должен поддерживать подобающую вовлеченность в про-

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Константин П. Глазков

исходящее и иногда отказываться от активного использования телефона, которая делает его излишне отрешенным и ненормальным.
Игрокам, как и другим прохожим, приходится постоянно чередовать активную позицию использования телефона с позициями «наготове» и «на марше» (рис. 3). В позиции «наготове» фокус внимания
с экрана телефона переводится на окружение, при этом рука остается
согнутой, из-за чего телефон остается в пределах быстрой досягаемости. Обычно в это время экран телефона горит, на нем продолжается
та же активность, что была до переключения внимания. В позиции
«на марше» внимание также сосредоточено на окружающих объектах, но рука вместе с телефоном опущена и/или болтается при ходьбе.
В обеих позициях индивид сохраняет физическую возможность моментально вернуться к приостановленным операциям на телефоне,
однако в позиции «наготове» к тому же еще видно, что человек отвлекся от телефона, поэтому может легитимно переключиться обратно.

181

Рис. 3. Сравнение позиций «наготове» и «на марше» обычных
пользователей телефона и игроков1
Figure 3. Comparison of the holding-ready and marching positions of ordinary
phone users and players

Различия между обычными пользователя и игроками в данном
случае заключается в соотношении между активной позицией
и позицией «наготове». У игроков наблюдается существенно более
продолжительная фаза активной позиции, которая периодически
прерывается отвлечениями на происходящее вокруг. В то время как
1

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Ссылки на видеофрагменты: не-игроки — https://drive.google.com/drive/folder
s/178EjgAsnDWUAe7rO7YnI49acKk84XCn4?usp=sharing, игроки — https://drive.
google.com/drive/folders/1mJSBGBIEMpusUd6Dp4SI6eEKT7ajRqUQ?usp=sharing.

Телесное присутствие в геолокационных играх. Часть 1

прохожие, пользуясь телефоном, постоянно переключаются с телефона на окружение и обратно, не испытывают дискомфорта от излишней отрешенности, игроки вынуждены отвлекаться от игры
не по собственному желанию, а из-за необходимости выглядеть достаточно присутствующими в ситуации.
Зачастую отвлечение от игры и смена позиции может маскироваться под другие телесные идиомы, которые распространены среди
обычных пользователей мобильных телефонов (рис. 4). Такие телесные идиомы совершенно нетипичны для репертуара игроков, поэтому редкие случаи, когда они к ним все же прибегают, обычно совпадают с наступлением неудобного присутствия других людей (рис. 5).

182

Рис. 4. Распространенные телесные идиомы использования
мобильного телефона1
Figure 4. Common body idioms for using a mobile phone

Следует отметить, что «вынужденное» отвлечение от игры имеет
для игроков также и стратегическое значение. Необходимость сменить активную позицию позволяет расслабить продолжительное
время согнутые руки и немного отдохнуть.
Ты обращала внимание, что происходит с телом, когда ты в игре?
Меньше замечаю усталость, потому что, например, ноги устали, но ты
все равно идешь, потому что там сидит классный покемон, тебе как раз
чуть-чуть не хватает, чтобы нафамить конфеток от него. И еще у меня
локоть болит иногда. Например, я сейчас иду все время вот так с телефоном и локоть устает, тебе нужно расслаблять руку. Ты перекладыва-

1

Ссылка на видеофрагменты — https://drive.google.com/drive/folders/1GOk19Z
g34SJ0XWRC0hhzEeJYMwEcAyQW?usp=sharing.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Константин П. Глазков

ешь телефон, расслабляешь руку, несколько минут держишь ее прямой,
но играть левой рукой очень неудобно, поэтому ты опять перекладываешь телефон и перестаешь замечать боль через несколько минут.
Из интервью с игроком Pokémon Go

Рис. 5. Игрок начинает поправлять гарнитуру
при приближении девушки1
Figure 5. The player begins to correct the headset when the girl approaches

Интересно, что сама игра также предоставляет удобные поводы
отвлечься от нее. Например, многие игроки Pokémon Go жалуются
на анимацию внутри игры, из-за которой некоторые технические
операции (поимка покемона, трансфер покемона профессору, лечение покемона) занимают много времени. Но в то же время анимация
позволяет сделать передышку. Продвинутые игроки умудряются
совместить необходимость отвлечься на прохожих и возможность
отдохнуть, т. е. синхронизируют смену позиции в присутствии
других и вынужденные паузы из-за анимации (рис. 6).

Рис. 6. Игрок после броска покебола опускает руку на время анимации
и присутствия других2
Figure 6. The player after throwing a pokéball lowers the hand for the duration
of the game animation and the presence of others

1
2

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Ссылка на видеофрагменты — https://drive.google.com/drive/folders/
1FELFQH3YnvW_bSVaz8sPxMVi-0hSXe4U?usp=sharing.
Ссылка на видеофрагмент — https://drive.google.com/file/d/1NndPFAD_b5r9SnyvMMLBZTtaBYDI2RV/view?usp=sharing.

183

Телесное присутствие в геолокационных играх. Часть 1

Однако полноценный игровой процесс требует от игрока допускать некоторые телесные идиомы, которые окончательно компрометируют его, выдавая содержание экрана его мобильного телефона
(рис. 7). Например, в игре Pokémon Go для поимки покемона приходится совершать крайне специфический жест — вертикальный
слайд по экрану, благодаря которому можно совершить бросок покебола. Не менее яркий жест возникает, когда игрок проводит битву
покемонов на джиме. В этом случае большинство игроков начинают очень интенсивно нажимать на экран (нанося удары), иногда
делая короткие горизонтальные слайды влево и вправо (уклоняясь
от ударов).

184

Рис. 7. Игрок показывает, как выглядят специфические игровые
операции в Pokémon Go1
Figure 7. The player shows how the specific game procedures
in Pokémon Go look like.

Я все еще среди вас: казусы новой публичности
В предыдущем разделе мы описали, что игрокам приходится постоянно поддерживать свое присутствие в ситуации за счет распределения внимания между игрой и окружением. Далеко не всегда эти
отвлечения объясняются необходимостью сориентироваться для
дальнейших действий. Игроки вынуждены демонстрировать резервы вовлеченности, поглядывая иногда на прохожих и окрестности,
чтобы соблюдать публичные приличия, особенно в тех случаях, когда их манера ходьбы и вынужденные остановки не соответствуют
общим представлениям о подобающем перемещении на улице.

1

Ссылка на видеофрагменты — https://drive.google.com/drive/folders/ 1BsAc
Sn4v6vETp_-hJPnT6G1joDyxn3eU?usp=sharing.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Константин П. Глазков

Теперь рассмотрим некоторые последствия такого распределения внимания, которое характерно для игроков. Игроки довольно
сильно погружены в игру, прерываясь лишь на вынужденные паузы.
Успешность функционирования в таком режиме зависит от степени
предсказуемости поведения остальных прохожих. Мы можем позволить себе не особенно следить за дорогой, если другие участники
движения ведут себя обычным образом. За счет доступной области
видимости, чаще всего охватывающей ноги проходящих мимо,
и аудиальной информации игрокам удается оценить контекстные
нормы передвижения, чтобы затем подстроиться под них и не создавать лишних проблем. Подстроившись под общий шаг, игроки
могут позволить себе в большей степени погрузиться в игру. В отличие от других прохожих они меньше следят за обстановкой, поэтому
у них выше развита чувствительность к нарушениям сложившегося
темпы ходьбы. В то время как другие прохожие ведут практически
беспрерывный мониторинг за окружающими, что позволяет им
на основании полной информации истолковать наиболее полно некоторые «отклонения», игроки вынуждены компенсировать непонимание с помощью неоправданно резких переключений внимания
на «нарушителя». В результате вместо того чтобы выказать вежливое
невнимание другому прохожему, игроки иногда поступают наоборот. Приближаясь к «неправильно» стоящему или идущему человеку,
игрок не замечает его заранее, так как он еще не находится в области
видимости, затем, поравнявшись с «нарушителем» и не прочитав заблаговременно его намерений, игрок вынужден отвлечься от игры,
чтобы окинуть взглядом встречного, тем самым показав, что его заметили. Подобное поведение мы назвали «пронзительное внимание» (рис. 8). Разумеется, это выглядит несколько отрешенно, так как
резкое переключение внимания с телефона на прохожего при таком
расстоянии свидетельствует о потере контроля за ситуацией и необходимости в ее нормализации: «когда человека застают врасплох,
он обычно начинает торопливо приводить себя в порядок <…> в силу
простого факта присутствия других людей» [Гоффман, 2017, с. 105].

Рис. 8. Пронзительное внимание1.
Figure 8. The piercing attention

1

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Ссылка на видеофрагмент — https://drive.google.com/file/d/1dNzDc9fQ7VRA
WpoCDMFNBTvkALh0gF5s/view?usp=sharing.

185

Телесное присутствие в геолокационных играх. Часть 1

Другой тип нарушений публичных приличий также характерен для ситуаций неполного мониторинга обстановки. В процессе игры тяжелее соблюдать приличия, связанные с границами
приватных зон других. В частности, выше вероятность, что игрок
не заметит, что кто-то фотографируется (заодно не считав соответствующую телесную идиому), пересечет приватную линию
фото, тем самым помешав сделать снимок без «лишних» людей
(рис. 9).

186
Рис. 9. Игрок вторгается в область чужого фото1
Figure 9. The player invades the area of someone else’s photo.

Предполагаемую негативную реакцию прохожих может вызывать и то, что игрок, застигнутый в процессе игры за такой «пустячной вовлеченностью», не восстанавливает интеракционное
внимание и не переориентируется на ситуацию. Среди типов нарушения вовлеченности для описания игрового опыта на улице
больше подходит тип, который Гофман назвал как «чрезмерно поглощающая подчиненная вовлеченность» [Гоффман, 2017, с. 133], когда телефону уделяется слишком много внимания. И дело не в том,
что ситуация пребывания на улице не имеет четко предписанного
сценария, в котором было бы расписано, что является доминирующей, а что — подчиненной вовлеченностями2. «Неприличным» такое поведение делает показное игнорирование всего окружения,

1
2

Ссылка на видеофрагмент — https://drive.google.com/file/d/1IVXPMO_zvL
hcQtsoqEA6b9A_lMwAEJgJ/view?usp=sharing.
«На улицах <…> выделить область пространства, о которой можно сказать,
что в ней доминирует взаимное присутствие, сложнее, поскольку люди,
находящиеся в разных местах улицы, могут иметь возможность наблюдать

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Константин П. Глазков

будто бы имеет значение лишь происходящее на экране. Или,
другими словами, игрокам зачастую не удается демонстрировать
прохожим должное вежливое невнимание, когда от участников
требуется показать, что они друг друга замечают, но не вступают
во взаимодействие.
Во избежание неприятных последствий в виде общественного
порицания у игроков есть два выхода из сложившейся ситуации:
скрывать то, что они играют, или, наоборот, играть вместе.
Сокрытие игры может протекать по-разному. Выше мы уже показали, что игрокам необходимо иногда сменять телесные идиомы
обращения с телефоном, чтобы не выглядеть чрезмерно вовлеченными. Но не только. Крайним вариантом распределения вовлеченности может стать всеохватывающая геймификация повседневных
операций, когда параллельно с другой деятельностью игрок постоянно «держит руку на пульсе» игры, ожидая обновлений, оперативно и мимолетно реагируя.
Конечно. Такое надо поймать. Давай полови, там же еще
несколько.
Я автоматически это делаю уже.
Как это?
Мне не нужно полностью концентрироваться на смартфоне, чтобы
играть. Я могу играть между делом. Например, я сижу на работе, работаю, решаю какие-то задачи. Рядом у меня телефон, особо его никто
не видит, особенно начальство. Я между делом играю. Если появился
покемон, телефон коротко завибрировал, и я знаю, что могу коротко
отвлечься и поймать его. А так просто лежит.
Из интервью с игроком, Pokémon Go.

В тех случаях, когда не хватает коротких операций с телефоном,
чтобы скрыть погруженность в игровой процесс, требуются иные
технологические решения, которые бы позволили разомкнуть
видимую связь между игрой и использованием телефона. Например, в Pokémon Go для этих целей есть специальный браслет
(рис. 10).
А как ты используешь браслет? Что он тебе дает?
Когда не хочу отвлекаться на игру, если там с друзьями, которые не играют в покемонов, то просто держу браслет в кармане и открытым
приложение. Приложение в трей сворачиваешь и всё.
И нужно что-то жать?
Только на единственную кнопку.
Из интервью с игроком, Pokémon Go.

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

и быть объектом наблюдения разных множеств других людей» [Гоффман,
2017, с. 77].

187

Телесное присутствие в геолокационных играх. Часть 1

Рис. 10. Игрок демонстрирует, как пользоваться игровым
браслетом в Pokémon Go1
Figure 10. The player demonstrates how to use the game bracelet
in Pokémon Go.

188

Браслет в игре может выполнять две функции в разных ситуациях: облегчать игровой процесс, когда нет времени и сил ловить
каждого встречного покемона, и продолжать играть даже тогда, когда другие не подозревают, что ты играешь. Если в первом случае
браслет носится на руке (где ему и место), дополняя игровую активность с телефона, то во втором случае браслет тоже может скрываться, помещаться в карман или в другое место, где его не было бы
видно, но где ощущались бы виброоповещения. В обоих случаях
возможность использования браслета объясняется еще и тем, что
по отношению к нему еще не сформировалась устойчивая телесная
идиома, которая бы с высокой вероятностью сообщала остальным,
что происходит.
Важно отметить, что необходимость появления дополнительного
браслета для игры можно объяснить популярностью Pokémon Go,
чего не было с Ingress. Только после того как геолокационные игры
стали считываться как публичная активность, разработчики задумались над тем, как можно скрыть игровой процесс, делая его
не настолько навязчивым и поглощающим. Интересен следующий
шаг, который делают разработчики в данном направлении. В декабре 2016 г., спустя пять месяцев после выхода покемонов, был анонсирован браслет, который подходил бы как для Ingress (где до этого
не было специального браслета), так и для Pokémon Go. Причем «это
будет аналог, по крайней мере внешний, фитнес-треккера» [Drako,
2016], тем самым использование браслета будет еще меньше походить на то, что человек на самом деле играет, а не следит, например,
за количеством шагов и пульсом.

1

Ссылка на видеофрагмент — https://drive.google.com/file/d/1rghyoFxi9odN_
bHxnMgI2ILyAPSccGiH/view?usp=sharing.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Константин П. Глазков

Вернемся к защитным механизмам от публичного порицания
и рассмотрим, что дает игра вместе. Предварительно отметим, что
«вместе» в категориях Гофмана является промежуточным звеном
между несфокусированным и сфокусированным взаимодействием.
«Вместе» (being together) подразумевает коммуникативные практики между чистым соприсутствием и соучастием, когда участники
имеют право внезапно начать коммуникацию, хотя и не поддерживают непрерывно совместную деятельность. Таким образом, это
можно описать, как свернутое вербальное столкновение (encounter),
как среду исключения не-участников [Гоффман, 2017, с. 179].
С точки зрения публичного давления, играть «вместе» лучше, так
как можно периодически откликаться на других участников, переключать внимание с экрана, но при этом оставаться в игре, может,
даже в большей степени, потому что разговоры между игроками
возникают в основном тоже о происходящем в игре. Примечательно, что «вместе» может сильно варьироваться по числу участников.
Если число участников невелико, от двух до четырех1 человек, игра
вместе не обозначает явно игровой процесс, но лишь дает игрокам
дополнительный механизм защиты от дискомфорта, связанного
с излишним вниманием окружающих. В тех случаях, когда игроков
больше четырех, сам факт скопления специфически вовлеченных
людей начинает явно указывать на то, что это игра или иная другая
неподобающая вовлеченность.
А есть у тебя, я назвала это обратная связь от других людей? Могу
привести пример. Когда люди комментируют либо сам факт того,
что ты играешь, либо именно то, как ты играешь.
Да, я сталкивалась с такими вещами. Мы с моим другом ходили
на Китай-город. <…> Там была еще сотня таких же сумасшедших, как
мы. И люди, которые гуляли по скверу, смотрели на нас как на ненормальных. При этом они могли даже не комментировать, но их молчаливые действия показывали, что они не очень одобряют то, что мы
делаем. <…> И там еще машины проезжают, там же проезжая часть
рядом. И люди, которые на машинах проезжали, открывали окна, начинали снимать нас на смартфоны.
Из интервью с игроком, Pokémon Go.

1

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Четыре — это, конечно, оценочное значение. Оно, скорее, обусловлено тем,
что на улице редко встречаются пешеходные пространства, которые бы
позволили группе из пяти человек идти вместе в одну линию. Шеренга
из пяти человек составляла бы непреодолимое препятствие для потоков
других пешеходов, которым было бы трудно вежливо их обогнать или
пройти навстречу. Из-за чего данной группе пришлось бы разбиться на подгруппы, идущие друг за другом, тем самым снизив видимость совместных
действий.

189

Телесное присутствие в геолокационных играх. Часть 1

Находясь в скоплениях более четырех человек, игроки ощущают
приток дополнительного внимания со стороны окружающих, что
иногда доставляет им даже большее удовольствие от игры, чем если
бы удавалось ее скрыть.
А кто вы?
Мы, да, группа людей, скоординированная. Объявляется информация, где, когда, чего. Именно нужен сбор 8 человек с 8-м уровнем. Это
минимум, но у нас обычно человек 16 приходит, такая большая банда,
и все уткнувшиеся в телефоны, и прохожие говорят: «Ну, блин, толпа
зомби идет», или там: «Вы секта?». Всякое бывает (смеется).
Из интервью с игроком, Ingress the Game.

190

Игра вместе позволяет также всякий раз выстраивать контур вовлеченности, который обособляет сборище от остальных прохожих. Чаще всего контур выглядит как группа людей, стоящих
в кружочек, чаще всего в стороне от основных пешеходных потоков
(рис. 11). Это позволяет, с одной стороны, меньше привлекать к себе
внимание, а с другой — предотвращать возможные включения извне.

Рис. 11. Игроки образуют контур вовлеченности на обочине основной
активности улицы1
Figure 11. Players form a contour of involvement on the roadside of the main
activity of the street

Таким образом, возможность функционирования дополненной
реальности сильно укоренена в телесных ограничениях, ключевые
из которых — необходимость расположения и вовлеченности физического тела в происходящее здесь и сейчас.

1

Ссылка на видеофрагменты — https://drive.google.com/drive/
folders/1MhXfWy4svAbDPToS-0Td92WW4wqjPpoU?usp=sharing.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Константин П. Глазков

Заключение
Изучение связи между телом и геолокационными технологиями
требует поиска индикаторов, которые бы указывали на различные
проявления телесности в дополненной реальности. В качестве такого индикатора был выбран концепт присутствия, который, на наш
взгляд, позволяет обнаружить некоторые парадоксы телесности. Однако само по себе присутствие зачастую носит непроблематичный
характер, используясь в теоретических подходах как базовая предпосылка для последующего анализа. В рамках данного текста (часть
1) нам удалось очертить некоторые интуиции, которые раскрывают
неоднозначность присутствия в концепциях публичного взаимодействия И. Гофмана.
Гофманианский анализ публичного взаимодействия начинается
с того, что простой факт присутствия одного человека оказывает существенное влияние на поведение другого, вынуждая его соблюдать
публичные приличия или, в противном случае, подвергаться санкциям. Но сам Гофман не дает четкого пояснения, что значит присутствовать. Вместо этого мы можем обнаружить у него две версии определения присутствия, одна из которых (присутствие без кавычек)
означает близость физического местонахождения, радиус которой
одновременно очерчивает границы ситуации и определяется границами ситуации. Другая версия («присутствие» в кавычках) подразумевает степень вовлеченности человека в происходящее. На самом
деле напряжение именно между этими двумя версиями концепта,
который сам по себе Гофману неинтересен, задает основное направление для выявления типов нарушения публичных приличий. Аналитически следование приличиям можно представить как:
Приличия = Присутствие (Местонахождение- 1; Вовлеченность-1)

А нарушение приличий как:
Нарушение приличий = Присутствие (1; 0)/«Присутствие» (0; 1)

В конкретных ситуациях взаимодействия мы не наблюдаем категорического исполнения дихотомии между местонахождением
и вовлеченностью. Скорее, речь идет о том, что участники постоянно сменяют комбинацию этих двух элементов, стремясь подобрать
ситуативно уместный вариант присутствия. Например, переходя
поэтапно от одного варианта к другому:
Приличия = Присутствие n1 (1; 1); Присутствие n2 (1; 0); Присутствие n3 (0;
1), где n — сменяющие друг друга эпизоды взаимодействия.

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

191

Телесное присутствие в геолокационных играх. Часть 1

192

В таком случае предметом исследования становятся механизмы
подбора ситуативно уместного варианта присутствия, к которым
обращаются индивиды, чтобы сгладить неловкость переходов, делая их почти незаметными для других участников ситуации.
Анализ соблюдения публичных приличий в процессе игры дает
возможность обнаружить, какие демонстративные усилия вынуждены предпринимать игроки, чтобы постоянно поддерживать
свое присутствие среди обычных прохожих. Проблема присутствия
в данном случае возникает потому, что со стороны поведение игроков кажется странным с точки зрения распространенных телесных
идиом обращения с мобильным телефоном. Из-за игры участникам
приходится много внимания уделять мобильному телефону, иногда
упуская некоторые детали из актуальной физической обстановки.
Темп ходьбы игроков отличается от перемещений прохожих, они
делают непонятные остановки, не замечают других людей, иногда
из-за этого случайно вторгаясь в приватные зоны. С одной стороны,
дефицит внимания нарушает присутствие игроков в публичных
местах, они настолько увлечены игрой, что их как бы нет на улице.
С другой стороны, нельзя сказать, что игроки не присутствуют в тех
местах, где играют. Напротив, они ощущают дискомфорт, связанный со скрытым недоумением или открытым порицанием их поступков окружающими. Из-за этого игроки совершают необходимые
демонстративные переключения на других людей, которые иногда
выглядят неловко, но все же указывают на стремление регулировать
свой внешний вид и обнаруживать резервы вовлеченности.
Демонстративность присутствия в публичных взаимодействиях указывает на необходимость построения внешней видимости,
которая может находиться в противоречии с восприятием своей
телесности. Телесность как объективированное свойство индивидов дает им возможность соприсутствовать с другими, она же может
способствовать установлению гармонии между внутренними переживаниями и внешней средой.
Таким образом, телесность может выступать либо в качестве инструмента присутствия, либо в качестве ресурса обнаружения самости. Чрезмерная поглощенность собой (в том числе своим телом)
исключает индивида из участия в ситуации, но задает направление
для рефлексии: что значит быть собой и какую роль в этом поиске
играют другие.

Библиография
Баньковская С.П. (2016) Видеосоциология: теоретические и методологические
основания. Социологическое обозрение, 15 (2): 129–166.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Константин П. Глазков

Гоффман Э. (2017) Поведение в публичных местах: заметки о социальной организации
сборищ, М.: Элементарные формы.
Дуглас М. (2000) Чистота и опасность: анализ представлений об осквернении и табу,
М.: Канон-Пресс-Ц.
Зиммель Г. (2000) Социология чувств: запахи. Из «Экскурса о социологии
чувств». Новое литературное обозрение, 3 (43): 6.
Корбут А.М. (2012) Видео социо. Социологическое обозрение, 11 (2): 154–163.
Мосс М. (1996) Техники тела. Общества. Обмен. Личность, М.: Восточная литература: 242–264.
Arminen I., Licoppe C., Spagnolli A. (2016) Respecifying Mediated Interaction. Research on Language and Social Interaction, 49 (4): 1–20.
Baerg A. (2007) Fight Night Round 2: Mediating the Body and Digital Boxing. Sociology
of Sport Journal, 24 (3): 325–345.
Boler M. (2007) Hypes, hopes and actualities: new digital Cartesianism and bodies in
cyberspace. New Media & Society, 9 (1): 139–168.
Brown E., Cairns P. (2004) A grounded investigation of game immersion. CHI ’04 Extended
Abstracts on Human Factors in Computing Systems, Vienna: ACM Press: 1297–1300.
Buchanan I. (1997) The Problem of the Body in Deleuze and Guattari, Or, What Can a
Body Do? Body & Society, 3 (3): 73–91.
Bourdieu P. (1984) Distinction: A social critique of the judgement of taste. Harvard university press.
Calleja G. (2011) In-game: from immersion to incorporation, Cambridge: The MIT Press.
Cartwright L. (2012) Empathography I: Empathy in art. Empathography, Vienna: Löcker
Verlag: 147–153.
Drako (2016) Nex Band — браслет для игры Ingress. Tehnot. [Internet] (http://tehnot.com/
nex-band-braslet-dlya-igry-ingress)
Goffman E. (1961) Encounters: Two Studies in the Sociology of Interaction, Ringwood:
Penguin University Books.
Goodwin C. (2000) Action and embodiment within situated human interaction. Journal of Pragmatics, 32 (10): 1489–1522.
Hatuka T., Toch E. (2014) The emergence of portable private-personal territory:
Smartphones, social conduct and public spaces. Urban Studies, 53 (10): 2192–2208.
Heath C., Hindmarsh J.O.N., Luff P. (2010) Video in Qualitative Research: Analysing Social
Interaction in Everyday Life, London: Sage.
Hindmarsh J., Heath C., Fraser M. (2006) (Im)materiality, virtual reality and interaction: Grounding the “virtual” in studies of technology in action. The Sociological
Review, 54 (4): 795–817.
Humphreys L. (2017) Involvement shield or social catalyst: Thoughts on sociospatial
practice of Pokémon GO. Mobile Media & Communication, 5 (1): 15–19.
Licoppe C. (2009) Recognizing mutual “proximity” at a distance: Weaving together
mobility, sociality and technology. Journal of Pragmatics, 41 (10): 1924–1937.

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

193

Телесное присутствие в геолокационных играх. Часть 1

Licoppe C. (2016) Mobilities and Urban Encounters in Public Places in the Age of Locative Media. Seams, Folds, and Encounters with ‘Pseudonymous Strangers’. Mobilities,
11 (1): 99–116.
Lynch M. (2002) From naturally occurring data to naturally organized ordinary activities: comment on Speer. Discourse Studies, 4 (4): 531–537.
Ohlheiser A. (2016) What happens when Pokémon GO turns your home into a gym. Washington Post.
Peterson A. (2016) Holocaust Museum to visitors: Please stop catching Pokémon here. Washington Post.
Pink S. et all. (2015) Tactile digital ethnography: Researching mobile media through
the hand. Mobile Media & Communication, 4 (2): 1–15.
Rettberg J.W. (2014) Seeing Ourselves Through Technology: How We Use Selfies, Blogs and
Wearable Devices to See and Shape Ourselves, New York: Palgrave Macmillan.
Schegloff E.A. (1979) Identification and recognition in telephone conversation openings. Everyday language: Studies in ethnomethodology, New York: Irvington: 23–78.
Souza e Silva A. de. (2017) Pokémon Go as an HRG: Mobility, sociability, and surveillance in hybrid spaces. Mobile Media & Communication, 5 (1): 20–23.

194

Varga I. (2005) The Body — The New Sacred? The Body in Hypermodernity. Current
Sociology, 53 (2): 209–235.

References
Arminen I., Licoppe C., Spagnolli A. (2016) Respecifying Mediated Interaction. Research on Language and Social Interaction, 49 (4): 1–20.
Baerg A. (2007) Fight Night Round 2: Mediating the Body and Digital Boxing. Sociology
of Sport Journal, 24 (3): 325–345.
Ban’kovskaja S.P. (2016) Videosociologija: teoreticheskie i metodologicheskie osnovanija [Videosociology: theoretical and methodological foundations]. Sociologicheskoe
obozrenie [Sociological Review], 15 (2): 129–166.
Boler M. (2007) Hypes, hopes and actualities: new digital Cartesianism and bodies in
cyberspace. New Media & Society, 9 (1): 139–168.
Bourdieu P. (1984) Distinction: A social critique of the judgement of taste. Harvard university press.
Brown E., Cairns P. (2004) A grounded investigation of game immersion. CHI ’04 Extended
Abstracts on Human Factors in Computing Systems, Vienna: ACM Press: 1297–1300.
Buchanan I. (1997) The Problem of the Body in Deleuze and Guattari, Or, What Can a
Body Do? Body & Society, 3 (3): 73–91.
Calleja G. (2011) In-game: from immersion to incorporation, Cambridge: The MIT Press.
Cartwright L. (2012) Empathography I: Empathy in art. Empathography, Vienna: Löcker
Verlag: 147–153.
Drako (2016) Nex Band — braslet dlia igry Ingress. Tehnot. [Internet] (http://tehnot.com/
nex-band-braslet-dlya-igry-ingress)

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Константин П. Глазков

Duglas M. (2000) Chistota i opasnost’: analiz predstavlenij ob oskvernenii i tabu [Purity and
danger: An analysis of concepts of pollution and taboo], M.: Kanon-Press-C.
Goffman E. (1961) Encounters: Two Studies in the Sociology of Interaction, Ringwood:
Penguin University Books.
Goffman E. (2017) Povedenie v publichnyh mestah: zametki o social’noj organizacii sborishh
[Behavior in Public Places: Notes on the Social Organization of Gatherings], M.: Jelementarnye formy.
Goodwin C. (2000) Action and embodiment within situated human interaction. Journal of Pragmatics, 32 (10): 1489–1522.
Hatuka T., Toch E. (2014) The emergence of portable private-personal territory:
Smartphones, social conduct and public spaces. Urban Studies, 53 (10): 2192–2208.
Heath C., Hindmarsh J.O.N., Luff P. (2010) Video in Qualitative Research: Analysing Social
Interaction in Everyday Life, London: Sage.
Hindmarsh J., Heath C., Fraser M. (2006) (Im)materiality, virtual reality and interaction: Grounding the “virtual” in studies of technology in action. The Sociological
Review, 54 (4): 795–817.
Humphreys L. (2017) Involvement shield or social catalyst: Thoughts on sociospatial
practice of Pokémon GO. Mobile Media & Communication, 5 (1): 15–19.
Korbut A.M. (2012) Video socio [Video socio]. Sociologicheskoe obozrenie [Sociological Review], 11 (2): 154–163.
Licoppe C. (2009) Recognizing mutual “proximity” at a distance: Weaving together
mobility, sociality and technology. Journal of Pragmatics, 41 (10): 1924–1937.
Licoppe C. (2016) Mobilities and Urban Encounters in Public Places in the Age of Locative Media. Seams, Folds, and Encounters with ‘Pseudonymous Strangers’. Mobilities,
11 (1): 99–116.
Lynch M. (2002) From naturally occurring data to naturally organized ordinary activities: comment on Speer. Discourse Studies, 4 (4): 531–537.
Moss M. (1996) Tehniki tela. Obshhestva. Obmen. Lichnost’ [Techniques of the Body: societies,
exchange, personality], M.: Vostochnaja literatura: 242–264.
Ohlheiser A. (2016) What happens when Pokémon GO turns your home into a gym. Washington Post.
Peterson A. (2016) Holocaust Museum to visitors: Please stop catching Pokémon here. Washington Post.
Pink S. et all. (2015) Tactile digital ethnography: Researching mobile media through
the hand. Mobile Media & Communication, 4 (2): 1–15.
Rettberg J.W. (2014) Seeing Ourselves Through Technology: How We Use Selfies, Blogs and
Wearable Devices to See and Shape Ourselves, New York: Palgrave Macmillan.
Schegloff E.A. (1979) Identification and recognition in telephone conversation
openings. Everyday language: Studies in ethnomethodology, New York: Irvington:
23–78.

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Souza e Silva A. de. (2017) Pokémon Go as an HRG: Mobility, sociability, and surveillance in hybrid spaces. Mobile Media & Communication, 5 (1): 20–23.

195

Телесное присутствие в геолокационных играх. Часть 1

Varga I. (2005) The Body — The New Sacred? The Body in Hypermodernity. Current
Sociology, 53 (2): 209–235.
Zimmel G. (2000) Sociologija chuvstv: zapahi. Iz “Jekskursa o sociologii chuvstv” [Sociology of the senses: Visual interaction]. Novoe literaturnoe obozrenie [The New Literary
Observer], 3 (43): 6.
Рекомендация для цитирования/For citations:
Глазков К.П. (2017) Телесное присутствие в геолокационных играх. Часть 1. Социология власти, 29 (3): 163–196.
Glazkov K.P. (2017) The bodily presence in location-based mobile games. Part 1. Sociology of Power, 29 (3): 163–196.
Поступила в редакцию: 15.08.2017; принята в печать: 17.09.2017

196

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Елена К. Соколова
Институт этнологии и антропологии им. Н.Н. Миклухо-Маклая РАН,
Москва, Россия

Телесное присутствие
в геолокационных играх. Часть 2
Статья раскрывает тему телесного присутствия в геолокационных
играх, используя два теоретических подхода, постфеноменологию
и аутентичное движение. В постфеноменологии Айди, исследующего присутствие в отношениях с технологиями, речь идет о непосредственном эмпирическом опыте, где различаются присутствие видимого и невидимого, явного и неявного, концепции и тела. В аутентичном
движении обнаруживается близкое постфеноменологии понимание
присутствия как прямого опыта, проживаемого в процессе отношений, но предлагается также расширенный инструментарий описания
телесного опыта и его трансформации.
В статье анализируется полевой материал, который включает фотои видеоматериалы игры в Pokémon Go, снятые с одновременным использованием нескольких перспектив (внешняя камера, налобная
камера, а также видеозапись экрана телефона), онлайн-анкеты и офлайн-интервью с игроками, а также аудиоматериалы, в которых игроки проговаривают конкретный опыт игры от первого лица.
Перспектива телесно-чувственного измерения опыта игры Pokémon Go демонстрирует всю сложность эмпирического соотношения
актуальной и виртуальной реальностей, а также неоднозначность
трактовки нового технологического опыта трансформации исключительно как расширения. В поле зрения исследования попадают потенциальные технологические квазидругие, с которыми происходит
взаимодействие, в результате чего можно наблюдать, каким образом
выстраиваются отношения соприсутствия между субъектами, проявляющимися в различных формах.
Ключевые слова: присутствие, тело, телесность, мобильные устройства,
геолокационные игры, Ingress the Game, Pokémon Go, дополненная реальность, постфеноменология, аутентичное движение
Elena K. Sokolova, Institute of Ethnology and Anthropology RAS, Moscow, Russia
The bodily presence in location-based mobile games. Part 2

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Елена Константиновна Соколова — аспирант ИЭА РАН. Научные интересы: тело, технологии, медицинская антропология. Еmail: elena.k.sokolova@
gmail.com
Elena K. Sokolova — PhD candidate at Institute of Ethnology and Anthropology
RAS. Scientific interests: body, technologies, and medical anthropology. E-mail:
elena.k.sokolova@gmail.com

197

Телесное присутствие в геолокационных играх. Часть 2

The paper explores the bodily presence in location-based mobile games testing out theoretical approaches of postphenomenology (Ihde) and authentic
movement. Ihde’s postphenomenology, which grounds on relational ontology and explores presence in relations with technologies, focuses on immediate empirical presence, while authentic movement adds an extended
toolkit for describing bodily experience and its transformation.
Based on participant observation and video recording of gaming processes in Pokémon Go as initial sources, this paper also makes an attempt
to examine the inner dimension of gaming experience via interviews with
gamers and their interpretation of gaming experiences.
The sensory dimension of gaming experience shows the ambiguity of
interpretation of embodied technological transformations exclusively as
extensions or augmentation. It emphasizes the complexity of the empirical coexistence of actual and virtual, where different embodied forms of
subjects appear. Therefore, the body can be considered as an instrument
of co-presence, as well as an interface between inner state and environment. Both perspectives complement each other in research of proximity
of others.

198

Keywords: presence, body, corporeality, mobile devices, location-based mobile games, Ingress the Game, Pokémon Go, augmented reality, postphenomenology, authentic movement
doi: 10.22394/2074-0492-2017-3-197-220

Введение

П

о данным разработчика мобильных игр Niantic Lab, почти
за год своего существования игра Pokémon Go была скачана
более 750 млн раз [Niantic, 2017]. Массовое погружение в опыт геолокационных игр в мировом масштабе произошло стремительно
и вызвало существенный резонанс в СМИ. Некоторые исследователи цифрового поля отреагировали оперативно [Souza e Silva de, 2016;
Hjorth, Richardson, 2017], но большого количества соответствующих
исследовательских работ пока наблюдать не приходится, особенно
в том, что касается телесных аспектов: научная рефлексия запаздывает, что соответствует ситуации в сфере исследования тела и технологий в целом.
Исторически исследования тела и технологий долгое время
развивались отдельно друг от друга, что вызывает справедливый
вопрос об их соотношении, прежде всего, предметном: «Что если
человек, его тело и разум не могут отделяться и противопоставляться условиям их существования, которые обеспечивает техника?»
[Соколовский, 2017]. Теоретические основания данной проблемы
можно почерпнуть в различных источниках: например, у Донны
Харауэй, для которой «технологии — это образы жизни, социальные
порядки, практики визуализации», где «тело» становится агентом,

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Елена К. Соколова

а не ресурсом, и ставится вопрос о границах между человеком и машиной [Haraway, 1988]; у Аннемари Мол, которая обращает внимание на неопределенность формального и технического (technicalities),
его зависимость от социальных аспектов [Mol, 2002, p. 171], и предлагает исследование методов как медиации и интервенции [Ibid.,
p. 155].
Таким образом, в первую очередь, в фокусе нашего исследования
оказывается связка телесного опыта и технологий. Что происходит
с телом игрока в процессе игры? Что и каким образом ощущают (или
не ощущают) игроки? Что можно наблюдать со стороны? Что есть
присутствие в игре и во время игры? Как работают виртуальные
тела и живые тела, включаясь или не включаясь в коллективное
взаимодействие? Раскрывая тему телесного присутствия, мы использовали три теоретических подхода. Один из них, гофмановский анализ публичного взаимодействия, приведен в первой части
исследования1, два других, постфеноменология и аутентичное движение, рассматриваются в настоящей статье.
В постфеноменологии тема присутствия обнаруживается сразу
в нескольких контекстах. Во-первых, обращаясь к гуссерлевскому
пониманию очевидности, Айди говорит об изначальной феноменологии как о философии присутствия [Ihde, 2007, p. 25]. Во-вторых,
он рассматривает присутствие в контексте отношений между субъектами [Ihde, 1975, p. 279]. Он также использует терминологию присутствия для описания чувственного опыта, зримого и незримого
[Ihde, 1998b, 2007]. Далее вслед за Гофманом, который в своей работе
опирался на терапевтические практики, мы обращаемся к опыту
и языку аутентичного движения, исторически тесно связанного
с юнгианской психологией и танцевально-двигательной терапией,
направленной на развитие рефлексии о собственном теле. В аутентичном движении присутствие обнаруживается через свидетельствование, понимаемое как связь между движущимся и свидетелем (внутренним или внешним), которая может быть потеряна,
например, «когда эмоциональный или бессознательный материал
переполняет движущегося» [Hartley, 2015, p. 304]. Таким образом, как
и постфеноменология, аутентичное движение базируется на отношениях, «присутствии другого», исследует и описывает чувственный опыт — и потому может становиться не только полем, но и источником языка и метода описания феноменов соприсутствия.
Материал статьи получен в ходе эмпирических исследований2
опыта игры Pokémon Go и включает фото- и видеоматериалы игры,

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

1
2

См. статью К. Глазкова в этом номере журнала.
Полевая работа проводилась совместно с К. Глазковым.

199

Телесное присутствие в геолокационных играх. Часть 2

снятые с одновременным использованием нескольких перспектив
(внешняя камера, налобная камера, а также видеозапись экрана телефона), онлайн-анкеты и офлайн-интервью с игроками. Помимо
включенного наблюдения и мультимодального фиксирования игры
со стороны исследователей важным было обращение к внутреннему опыту игроков с помощью проговаривания конкретного опыта
игры самими игроками.

Присутствие людей и технологий:
постфеноменологическая перспектива

200

Под постфеноменологией в настоящей статье подразумевается конкретное направление, изучающее отношения человека и технологий, которое возникло на основании работ американского философа
Дона Айди, вокруг которого образовалось сообщество исследователей из разных стран и дисциплин [Selinger, 2006]. Подобное пояснение требуется по причине того, что работы Айди массово не переводились на русский язык, а под постфеноменологией (иногда
в написании [пост]феноменология) в русскоязычной литературе может пониматься, например, просто «раскрыти[е] новых горизонтов
для феноменологических исследований» [Шолохова, Ямпольская,
2014]. В своей ранней статье 1975 г. Айди поднимает вопрос «феноменологии отношений человека и машины как основы последующего
понимания фундаментальных возможностей, которые появляются
в технологической культуре» [Ihde, 1975, p. 267] и говорит о технологическом существовании как «о способе бытия-в-мире», потому что
«мы живем и движемся и ведем наше существование среди машин»
[Ibid., p. 279]. Айди определяет постфеноменологию как «модифицированную, гибридную феноменологию», ее развитие, обеспечивающее «более глубокое феноменологическое понимание воплощения
и человеческого активного телесного восприятия, а также динамическое понимание жизненного мира» [Ihde, 2009, p. 23].
К отношениям тела с технологиями еще до Айди обращается
Мерло-Понти, приводя пример, что «человек, который учится печатать, интегрирует пространство клавиатуры в свое телесное пространство» [Мерло-Понти, 1999, с. 194], а также акцентируя внимание на пережитках картезианского дуализма, бытующих в науке
по сей день: «приобретение навыка как реорганизация и обновление телесной схемы создает серьезные затруднения классическим
философским доктринам, для которых синтез всегда является синтезом интеллектуальным» [Там же, с. 191]. Но Айди интересен тем,
что он целенаправленно фокусируется на феноменологии техники,
рассматривая весь «спектр и разнообразие человеческого опыта технологий» [Ihde, 2009, p. 42].

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Елена К. Соколова

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Тема присутствия в постфеноменологии Айди проявляется на нескольких уровнях: прежде всего в теоретических основах феноменологии (и как следствие постфеноменологии), а также в эмпирическом анализе чувственного, аудио-визуального опыта. Айди говорит
о феноменологии как о философии присутствия [Ihde, 2007, p. 25],
определяя ее как статику основанного на опыте присутствия (experiential presence) [Ibid., p.26], на опыте непосредственности (experiential
immediacy) [Ibid., p. 27], а также говорит о «радикальном эмпиризме»
и соответствующей ему цели «изолировать, описать и распознать
структуры непосредственности или выполнимого эмпирического
присутствия» [Ibid., p. 25], когда «феномен “появляется” в его исполняемом или интуитивном присутствии» [Ibid., p. 29]. В эмпирическом присутствии он различает «опыт концепции» и «телесное присутствие» как проблему феноменологии [Ibid., p. 26].
В его работах можно найти упоминания «присутствия в отношениях», что вполне соответствует интерреляционной онтологии
(interrelational ontology), на которой основывается постфеноменологический анализ: «в любом наборе отношений человека и технологий моделью будет та, что относится к онтологии отношений между
[человеком и технологией]» [Ihde, 2007, p. 43–44]. На этом основании
Айди постулирует положение о «со-конституции людей и их технологий»: «технологии трансформируют наш опыт мира и наши восприятия и интерпретации мира», трансформации не-нейтральны,
а технологии — мультистабильны [Ibid.].
В связи с этим интересно отметить то, как Айди подходит к исследованию методологически еще в своих ранних работах, например,
«прослеживая типичное начало дня» [Ihde, 1975, p. 270]. Ему интересно выйти за рамки стереотипов в отношениях человека и технологий. Используя подходы феноменологии, он хочет раскрыть то, что
может «скрываться в этих отношениях» [Ibid., 271]. Он выдвигает тезис о том, что «есть возможность различения разницы между моей
встречей с миром во плоти и моей встречей с миром посредством
машин» [Ibid.]. В более позднем материале, не ограничиваясь историей и теорией, углубляясь в исследование практик и чувственного
опыта, Айди обращается к примерам «видимого» и «невидимого»
присутствия, говорит о «полях» и «регионах» присутствия, о том,
что оно может быть «явным» и «неявным» [Ihde, 2007]. Также он делает важную методологическую ремарку относительно ограниченных возможностей изолирования чувственного опыта в условиях
«глобального характера первичного опыта»; вместо «разделения
чувств» он предлагает понятие «фокуса» [Ibid., p. 61].
Интерес для целей настоящей работы представляет также его
постфеноменологическая типология отношений человека и технологий. Изучая исторический опыт использования технологий,

201

Телесное присутствие в геолокационных играх. Часть 2

202

Айди отмечает переход от «опыта посредством машин к опыту
машин» [Ihde, 1975, p. 275], когда машина становится «другим» как
фокусным объектом опыта [Ibid., p. 277]; а также наличие «машинного фона», который обладает «атмосферными характеристиками»
в отличие от примеров отношений, когда опыт использования машин «явный и прямой». В итоге он выделяет 4 типа отношений:
это отношения воплощения (embodiment relations) — когда «артефакт
симбиотически «взят» в мой телесный опыт и направлен на действие в окружающую среду или на окружающую среду»; герменевтические отношения (hermeneutic relations) — когда «взаимодействие
остается активным, процесс более похож на наши действия чтения
или интерпретации, чем на наши телесные действия» (здесь речь
идет о технологиях, которые имеют отношение к языку и смыслу,
а отношения «формируют континуум»); отношения несхожести
(alterity relations), которые «вовлекают технологии как таковые как
квазиобъекты или квазидругих»; и фоновые отношения (background
relations), когда технологии это «просто часть нашей среды» [Ihde,
2009, p. 42].
Наиболее перспективными теоретическими моделями, описывающими опыт геолокационных мобильных игр, является модель
отношений воплощения (например, для описания опыта практической реализации технологической виртуальности и дополненной
реальности), а также модель отношений несхожести (для описания
опыта соприсутствия с нечеловеческими технологическими «другими»). Первую модель Айди изначально описывает как «отношения сенсорного расширения-сокращения» (sensory extension-reduction
relations) [Ihde, 1975, p. 275]; он также поддерживает позицию Мунье,
что машины могут рассматриваться не только «как продолжения
(extensions) наших тел, но и как развитие нашего языка» [Ibid.]. Айди
отмечает, что опыт такого типа отношений для человека не нов
и что описанные ситуации со шляпой Мерло-Понти и молотком
Хайдеггера являются подобными примерами «телесных, действенных, перцептивных отношений с моей средой» [Ihde, 2009, p. 42],
но очевидно, что развитие новых технологий влечет за собой новые
отношения и новую рефлексию. Наиболее распространенным примером второй модели могут стать отношения с роботами. Но можно
заметить, что для целей настоящего исследования мы уже располагаем как минимум одними специфическими потенциальными
квазидругими: покемонами. К анализу соответствующего этому
эмпирического материала мы обратимся в разделе, посвященном
результатам.
Перейдем к обзору темы присутствия в аутентичном движении,
после чего соотнесем его с постфеноменологией и приведем дальнейшие методологические обоснования.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Елена К. Соколова

Присутствие движущегося и свидетеля: перспектива
аутентичного движения

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Практика аутентичного движения используется в настоящей статье прежде всего с целью заимствования специфического языка,
описывающего телесно-чувственный опыт, и методологических
наработок. По нашему мнению, в прикладном смысле аутентичное
движение предлагает удачное дополнение и конкретизацию подходов к исследованию присутствия, приведенных выше в рамках
раздела постфеноменологии.
Что такое аутентичное движение? Практика восходит к работам
американки Мэри Старкс Уайтхаус. Не удовлетворившись формальным подходом к танцу, казавшимся «все более стереотипным
в общем содержании и форме, все более ориентированной на навыки» [Whitehouse, 1999a, p. 58], она исследовала природу движения и происхождение движения в теле, изначально называя свою
практику «движение из глубины» (in-depth movement) [Frantz, р. 18].
В таком направлении можно расслышать эхо подходов к танцу
начала XX в. в Европе [Сироткина, 2014] или позднее в США [Graham, 1991], но важными особенностями аутентичного движения
являются выход за пределы профессионального сообщества танцовщиков и исторически тесная связь с юнгианской психологией
[Frantz, 1999, p. 18–19]. Базовое понимание практики — «простая
форма самонаправленного движения» [Authentic Movement Community], которая может быть использована как самостоятельная
практика или как часть разнообразных других практик: медитационных, художественных, танцевальных, соматических, терапевтических и проч. Есть множество форматов, которые продолжают развиваться, в том числе в русскоязычном пространстве.
Например, здесь появляются дистанционные и цифровые форматы, взаимодействие посредством технологий. Но, как правило, движение происходит в ограниченном времени и пространстве и предполагает обязательное наличие ролей движущегося
и свидетеля.
Как и в постфеноменологии Айди, в теории аутентичного движения отношения являются базовым элементом. Джанет Адлер,
ученица Уайтхаус и основательница дисциплины аутентичного
движения, определяет его как «сострадательное свидетельствование движения, становящегося осознанным, процесс, базирующийся в отношениях между движущимся и свидетелем» [Discipline of
Authentic Movement]. Из определения также следует, что свидетельствование является неотъемлемой частью дисциплины. Осознанное наблюдение себя и других, свидетельствование развивается
в практике как навык, а необходимость рефлексии опыта и обрат-

203

Телесное присутствие в геолокационных играх. Часть 2

204

ной связи, работа с переводом различного сенсорного опыта в слова
органично связаны с формированием соответствующего языка.
Тема присутствия проявляется в аутентичном движении уже
в работах Уайтхаус: «Ядром опыта движения является ощущение
движения и бытия движимым <…>. В идеале оба присутствуют
в одно и то же мгновение, и это может быть буквально одно мгновение. Это момент полного осознания, сближения того, что я делаю
и что со мной происходит. Этого нельзя ожидать, объяснить, специально проработать или точно повторить. Для того чтобы это могло
случиться, нужно иметь телесное осознание движения <…> Удивительно, сколько людей почти полностью не осознают себя физически» [Whitehouse, 1999b, p. 43].
Джоан Ходоров1, развивающая аутентичное движение в терапевтическом ключе, вводит тему присутствия как прямой спонтанный
опыт: «абстрактная на первый взгляд идея в реальности обозначает
то, что существует и может быть пережито в опыте, что спонтанно
проявляет свое априорное присутствие» [Ходоров 2009, с. 112], и далее она конкретизирует, как можно исследовать присутствие через
чувства: например, «ощущение запаха определяет присутствие внешнего другого» [Там же, с. 117]. Ходоров говорит о «внимани[и] к миру
телесных ощущений» как о прямом пути, в данном случае — в психику: «Танец/движение — один из самых прямых путей к нашим
самым ранним детским переживаниям» [Там же, с. 184]. Интересно,
что речь идет о чувственном опыте даже в том случае, когда этот
опыт одновременно является неосязаемым, по сути, виртуальным:
«когда мы чувствуем присутствие несметного числа неосязаемых,
незнакомых возможностей, активируется такая функция Эго, как
интуиция» [Там же, с. 123].
Хартли также определяет присутствие как прямой опыт и одновременно с этим — как навык: «мы постепенно развиваем способность быть присутствующими в моменте, испытывая этот момент
прямо, как он происходит, без предрассудков и ожиданий, суждений, проекций или интерпретаций» [Hartley, n.d.]. Сравнивая
аутентичное движение с традиционной буддийской медитацией,
она рассматривает эти практики с точки зрения исследования диалога между формой и содержанием, интерфейсом материи и сознания. В этом смысле дисциплина аутентичного движения являет
собой «еще один путь в прямой опыт» [Ibid.]. Хартли описывает этот
опыт через обращение к телу: «обращая внимание на чувственный мир вокруг меня и во мне, я вхожу в свое тело в этом месте,
в настоящем моменте» — это и есть присутствие. В опыте движу-

1

Здесь и далее Joan Chodorow переводится как Джоан Ходоров.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Елена К. Соколова

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

щегося в аутентичном движении Хартли различает «внутренние
ощущения, чувства, образы и импульсы движения», а в опыте свидетеля — «ощущения и чувства, которые могут возникнуть в присутствии движущегося: проприоцептивный или кинестетический
опыт внутри моего собственного тела, или чувственное восприятие
пространства, света, звука, веса и т. д.», которые воспринимаются
и признаются «как мой собственный опыт» [Ibid.]. В практике физическое присутствие свидетеля рассматривается как важнейший
инструмент, а обратная связь — как возможность проявить неосознанное, сделать неосознанное осознанным.
Адлер в наиболее полной мере раскрывает тему присутствия через отношения, в ее работах это часто звучит как «в присутствии»
[Adler, 2002]: оба участника процесса аутентичного движения —
и движущийся, и свидетель — находятся в присутствии друг друга.
Адлер пишет о совместном намерении практиков «прийти к осознанности в присутствии друг друга» [Ibid., p. 11], а также о том, что
«присутствие становится возможным из-за присутствия другого»
[Ibid., p. 167]. В отношениях движущегося и свидетеля, «разделяющих пространство» [Ibid., p. 42], отмечается со-зависимость: «Опыт
свидетеля полностью зависит от присутствия движущегося, который является основным катализатором для всего, что происходит с ним. Опыт движущегося полностью зависит от присутствия
свидетеля» [Ibid., p. 61]. Разворачивая эту тему, Адлер говорит о том,
что «опыт каждого неразрывно связан с ощущаемым присутствием
каждого участника» [Ibid., p. 133], об «их звуках, их прикосновениях,
их изменяющемся присутствии» [Ibid., p. 117]. Таким образом, Адлер
называет отношения «базовой формой практики» [Ibid., p. 61]. В этой
связи становится важным практический вопрос: «Как я чувствую
себя в присутствии кого-то?» [Ibid., p. 143].
Согласно Адлер, «зрелость в практике <…> становится проявленной в феномене присутствия» [Ibid., p. 149]. Практика позволяет увидеть усиление способности замечать, «когда мы находимся в присутствии и когда — нет» [Ibid.]. Соответственно помимо присутствия
Адлер поднимает вопросы безопасности и отсутствия. Отсутствие
может быть вызвано отвлечением, как приведено в примере Хартли
во введении, но Адлер также говорит о травме как о возможной причине. И тогда присутствие внешнего свидетеля, который «в состоянии оставаться в осознанности в присутствии (in presence) глубоких
страданий», может обеспечить «сознательное свидетельство того,
что отсутствовало» [Ibid., p. 41]. Внешний свидетель нужен движущемуся для «поддержки» [Ibid., p. 208], «развития осознанности о своем
собственном опыте» [Ibid., p. 6], а также «доверия к собственному
движению» [Ibid., p. 19]. Он «не просто наблюдает», он «участвует,
вскрывает все сложности своего собственного опыта от момента

205

Телесное присутствие в геолокационных играх. Часть 2

к моменту, здесь, в своем собственном существе, в присутствии движущегося» [Ibid., p. 62]. Становится важным «определение интуитивного знания как отличного от проекции, суждения, или интерпретации» [Ibid., p. 143]. Также отмечается «критическое различие»
между тем опытом, который свидетель обнаруживает, и тем, что
будет сказано в качестве обратной связи. [Ibid., p. 69].
«Как свидетель твоего движения, я не могу знать твой опыт. Я могу
знать только о своем собственном опыте в твоем присутствии» [Ibid.,
p. 10]. Обращаясь к теме свидетельствования как навыка, Адлер отмечает, что практика приводит к развитию внутреннего свидетеля, ситуации, когда внешний свидетель становится не нужен [Ibid.,
p. 205], и приводит в этой связи слова одной из участниц, определяющей своего внутреннего свидетеля как «все более постоянное
и сострадательное присутствие» [Ibid., p. 218]. Стоит также отметить,
что Адлер проводит разницу между эмпатическим и сострадательным свидетельствованием, последнее способно принять происходящее без ожиданий и «оставаться непривязанным, non-attached»
[Ibid., p. 179].

206

Исследовательский фокус и методологические
замечания
Если начать проводить аналогии между феноменологией и теорией аутентичного движения, можно обнаружить между ними много общего. В основе обоих подходов лежат концепции отношений
и присутствия, которое рассматривается на нескольких уровнях:
эмпирическом, телесном, чувственном. При этом аутентичное
движение располагает собственным инструментарием, который
может быть полезен исследователям, работающим с проблемами
телесности и технологий. В качестве примеров таких инструментов можно привести подход к присутствию как навыку, а также расширенную версию телесного трекинга и роли другого, позволяющую более основательно подходить к вопросу описания опыта и его
трансформации. Особый вопрос, который хотелось бы отметить
как потенциально дискуссионный, касается этики отношений
в аутентичном движении, где движущийся является «хозяином
своего опыта», и только он вправе судить о нем наверняка. Данная позиция бросает вызов социальной науке. Ей еще предстоит
признать это как право и как исследовательскую позицию, которая сейчас для многих ученых продолжает оставаться радикальной
и ненаучной.
На основании обзора постфеноменологии и теории аутентичного движения мы выделяем три исследовательские темы, которые
можно раскрыть за счет ресурсов данных подходов: 1) присутствие

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Елена К. Соколова

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

и интеграция «реальностей», 2) присутствие как чувственный опыт,
3) присутствие в отношениях между субъектами. Теоретический
материал открывает широкие перспективы для дальнейших исследований. К сожалению, за рамками проведенного эмпирического
исследования осталась тема развития навыка присутствия, требующая иного масштаба, поля и методов, но очень важная для понимания интеграции цифрового опыта. Также было бы интересно более
глубоко исследовать тему динамического со-присутствия в игре.
Коротко поясним каждый из трех обозначенных выше фокусов
по порядку.
Рассмотрение присутствия как прямого опыта здесь-и-сейчас
и одновременно как процесса добавляет в анализ измерения времени и пространства, в условиях которых происходит этот опыт.
Статика ранней постфеноменологии сменяется признанием, что
собственное тело и присутствие другого являются инструментами
динамического познания и проявления. Таким образом, исследование интерфейса материи и сознания, о котором говорит Хартли, проявленного и непроявленного, актуального и виртуального,
происходит в конкретном контексте. Исследование присутствия
(и отсутствия) в контексте этих различных измерений принимает
во внимание субъективный аспект и тем самым дополняет описание с очень важной стороны. Исследование присутствия как динамической связи и отношений между субъектами предполагает
исследование как самих субъектов, так и качества взаимосвязи между ними.
Рассмотрение присутствия как чувственного опыта позволяет
использовать в работе многочисленный инструментарий, включающий исследование фокуса внимания, а также трекинг составляющих телесного и чувственного опыта — как внешний, где исследователь и различные технологии медиации являются наблюдателями
и фиксируют опыт со стороны, так и внутренний, позволяющий
раскрывать опыт неявный и невидимый для стороннего наблюдателя. Это также подразумевает self-tracking — прямую активную позицию наблюдения за собой, так и субъективные интерпретации
этого опыта, например, рефлексию зафиксированного техническими средствами опыта.
Безусловно, использование внешних методов наблюдения включает фиксирование действий игрока и делает возможным последующий покадровый трекинг. Память о процессе делегируется,
расширяется и стабилизируется. Но, например, если на видео
сторонней камеры игрок спотыкается, а его взгляд, судя по записям налобной камеры, в этот момент устремлен в телефон, можем
ли мы говорить об отсутствии или только о том, что фокус текущего внимания не включает трекинг движения и визуальное об-

207

Телесное присутствие в геолокационных играх. Часть 2

наружение наличия некоего препятствия? Будет ли достаточно
интерпретации исследователя без пояснения игрока? Используя
методический инструментарий аутентичного движения, подразумевающий проговаривание прямого опыта в настоящем времени,
помимо видеосъемки мы попросили игроков сделать пятиминутную запись с экрана во время игры, а потом записать аудиокомментарий по поводу этого игрового опыта. Такой подход оказался
ресурсным в плане описания конкретного контекста: времени, места, а также взаимосвязи актуальной и дополненной реальности
игры.

Присутствие в какой реальности?

208

Сформулированный в теоретической части постулат о том, что присутствие не является стабильной величиной, в полной мере подтвердился полевым материалом. Качество внимания игрока может
существенным образом меняться в процессе игры: какие-то моменты замечаются (например, «я могу точно описать…»), а какие-то теряются или отмечаются как неосознанные (например, «я не понимаю, почему я это сделал»). Поскольку речь идет об исследовании
игры с дополненной реальностью, также не стало неожиданностью,
что наиболее интересные наблюдения касаются взаимоотношения
актуальной и виртуальной плоскости игры. На основании полученной информации можно провести различия между этими измерениями, но еще в большей степени можно говорить об их взаимозависимости и проницаемости.
Разделение актуального и виртуального происходит на уровне
интерпретации игроков в момент игры или после — во время проговаривания опыта и в ходе интервью. Здесь можно выделить несколько основных сюжетов. Первый касается прямого сравнения измерений с точки зрения различных аспектов чувственного опыта.
Игрокам может казаться, что время в игре идет быстрее, чем «в реальности»: «когда контактируешь с экраном, с игрой, время бежит
как-то незаметно». В неигровой среде иначе воспринимаются игровые звуки: «когда слышны звуки игры вокруг, какое-то странное
чувство, потому что обычно у людей из телефона слышно максимум
звук сообщения». Второй сюжет касается объяснения того, как игра
трансформирует поведение в актуальной среде. Например, игроки
могут менять свои привычные маршруты благодаря игре: «не понимаю, почему я пошел по газону (смеется) <…> надо было идти обычным светлым путем по фонарям, а не кустами и закоулками». Третий сюжет затрагивает оценочные суждения, когда игрок пытается
оправдать игровые проявления в актуальной среде (движения, поступки, решения): «понимаю, что со стороны выгляжу глупо, просто

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Елена К. Соколова

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

уткнувшись в телефон <…> хотя некоторые люди еще не разучились
гулять, просто получая удовольствие».
Но помимо различения «реальностей» в материалах также отчетливо прослеживается их интеграция. Например, на видеозаписи
игры слышно, что звуки актуальной среды накладываются на звуки игры, и, таким образом, интеграция опыта происходит не только
через карту, но и через звук. Похожее наложение можно встретить
в устной рефлексии игроков: «стоишь, солнышко, покемоны, еще
и музыка красивая, живая». В историях, прямой речи игроков можно проследить сосуществование целей, условий, контекстов, например, когда игра вписывается в повседневную рабочую рутину или
актуальные субъекты не мешают виртуальным: «от игры сейчас
приятные ощущения, потому что люди под ногами не мешаются
<…> пока ты играешь». Таким образом, можно говорить о некоторой степени соприсутствия актуальных и виртуальных акторов,
как людей, так объектов. В результатах отчетливо прослеживается
важнейшая роль мобильного телефона как интерфейса, и в связи
с этим интересно наблюдать, как происходит процесс интеграции
с участием этого гаджета на уровне телесного и чувственного опыта
игроков, о чем подробно сказано в разделе про телесные идиомы
с мобильным телефоном.
Исходя из полученных материалов, игроки необязательно используют все имеющиеся возможности дополненной реальности,
даже если это технически реализуемо: например, на видео с экрана можно с большой вероятностью обнаружить отключение опции
«включение камеры» в момент поимки покемонов. Игра происходит без визуального совмещения покемонов и актуальной среды,
игроки практически не пользуются одной из главных отличительных «фишек» игры. Точно так же проявляется привычность и достаточность пиксельной карты: «Невольно какое-то недоумение
от самого себя, потому что я смотрю на пиксельную игру и ненастоящую карту, на которой только дороги отмечены, тем не менее
вспоминаю все. Разве что не знаю, что могло бы добавить реализма
<…> Может быть, если бы вместо карты были фотки со спутника,
но это уже, конечно, извращение». Пространство игры на практике
необязательно должно быть интегрированным в актуальную среду
полностью, восприятие может быть достаточно индивидуальным
и субъективным.
Несмотря на конкретность игровой механики Ingress и Pokémon
Go, мир самой игры «все игроки видят по-разному»: кто-то фанат
покемонов, кто-то видит прежде всего геолокационные объекты
(«джимы и покестопы»), для кого-то это то же самое, что и «любой
мир онлайн-игр», а для кого-то, наоборот, «это повод выйти из дома».
Поэтому кто-то начинает играть, потому что любит «бродилки»,

209

Телесное присутствие в геолокационных играх. Часть 2

и ему «нужно ходить в жизни», кого-то ведет интерес исследовать
новое, «связь виртуального и реального пространства». Тем не менее, с точки зрения механики игры, особенность геолокационных
мобильных игр состоит в том, что создает возможности для встречи
и взаимодействия в актуальной среде: «здесь эти 20 человек с тобой
по улице идут, ты видишь их в жизни», и тогда опыт игры «чувствуется» иначе. Таким образом, для некоторых игроков важнейшими
мотивами игры являются эмоционально-чувственный, а также социальный опыт, что идет вразрез с восприятием игр средствами
массовой информации.

Присутствие как чувственный опыт

210

Ниже мы попытаемся представить внутреннее измерение телесного и чувственного опыта игроков. Согласно материалам, полученным на основании записи игры и последующего проговаривания,
это опыт достаточно богат, что подтверждает на практике полушуточную ремарку одного игроков о том, что «мозг не отключается,
когда в игре, поэтому мы чувствуем и дождь, и холод, и жару». Игроки достаточно детально фиксируют свои движения, ощущения,
эмоции, а также их интерпретации.
В первую очередь трекинг игры включает уровень движения:
игроки в геолокационных играх ходят (если не читеры, конечно),
и об этом говорит не только статистика Niantic, считающая, сколько
кругов вокруг земли обошли люди в поисках покемонов и покестопов, но и сами игроки. Некоторые игроки отмечают, что двигаются
больше именно из-за игры. Кроме того, они держат телефон, ловят
покемонов, а также выполняют множество других специфических
и неспецифических для игры действий. В своих историях игроки
часто отмечают по ходу детали контекста, в котором это происходит, а также свои ограничения: «Вечером все равно пойдет дождь,
а когда телефон держишь одной рукой, зонт — другой, все, рук свободных больше нет, и ты стеснен в движениях». Конечно, они могут отмечать, что они сталкиваются с другими пешеходами или
начинают переходить дорогу, поглядывая в телефон, но при этом
они стараются по возможности заботиться о своей физической безопасности: «понимаю, что нужно отвлекаться от игры и смотреть
по сторонам, памятуя о несчастных случаях с игроками, которые
зазевались и в ямку какую-то провалились» и даже помогать другим
игрокам «предупреждать о препятствиях на пути».
Как и движения, ощущения присутствуют в прямой речи почти
постоянно: игроки видят — «увидел в игре, что у меня Драгонит
не полеченный» и слышат — звуки игры («как сова вот эта кричит»)
и звуки улицы («красиво очень исполнял на саксофоне “бесаме

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Елена К. Соколова

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

мучо”»), а также испытывают различные кинестетические ощущения, например, усталость. Трекинг эмоций показывает широкую
палитру: «порадовался, что в конце дня успел пособирать по покестопам немножко шариков», «как-то немножко стремно идти с горящим телефоном», «некоторое напряжение, пока ловила этого покемона и сражалась с ним» и проч. Необходимо отметить разную
силу эмоций: например, сильную негативную реакцию вызывают
читеры. Иногда игроки не просто фиксируют, называют свой опыт,
но еще и пытаются его оценивать: «Вот этот момент, когда понимаешь, что год прошел, а научиться кидать шары так и не получилось.
Кое-как кинуть мимо со второй попытки — для тренера со стажем
немножко странновато».
Как и в движении, зафиксированном со стороны, в рефлексии
игроков можно наблюдать паттерны: повторяющиеся слова, действия, которые становятся видимыми даже в коротких форматах.
В некоторых случаях отмечается поиск нового опыта (новых звуков, покемонов, особенностей игры). Интересен также вопрос такой эмоции, как скука, в качестве мотивации к игре и одновременно того, что нельзя преодолеть игрой: «у меня хорошее настроение
за счет этого утра, этих эпизодов, но в целом скучно». Интересны
противоречия в опыте, например, в том, что касается климата, некоторые отмечают трудности: «Руки мерзнут и еще затекают иногда, когда долго идешь с телефоном в руках в одной позиции, особенно, если еще нести в этой же руке power bank». Тогда как другие
особой проблемы в этом не видят: «Я давно обзавелся подходящей
одеждой для игры в любую погоду». Похожим образом разделяются
мнения по поводу того, как игрок сам оценивает свое присутствие
со стороны («Как это смотрится со стороны?»): «Смотрится ужасно», «Как со стороны смотрится — не волнует», «Норм смотрится,
так как многие ходят с телефоном», а также по поводу того, как изменяется внимание игрока («Стали ли вы замечать больше всего
вокруг, благодаря игре? Или, наоборот, вы фокусируетесь на игре
и ничего вокруг не замечаете?»): «Стал, очень приятно видеть какие-либо мелочи, которых раньше не замечал», «Наоборот, с игрой
меньше всего замечаешь», «В разных случаях по-разному, оба варианта бывают».
С одной стороны, подобные результаты кажутся обыденностью.
С другой стороны, именно эта обыденность составляет непосредственный опыт жизни. Внутреннее измерение телесного и чувственного опыта взаимодействия с технологиями заслуживает
внимания и может быть полезно для исследования прямого спонтанного опыта, который не опосредуется вопросами исследователя и не интерпретируется самим исследователем. В связи с этим
в дальнейшем было бы интересно исследовать динамику различ-

211

Телесное присутствие в геолокационных играх. Часть 2

ных аспектов опыта, прояснить, насколько стабильным является
телесный и чувственный трекинг в игре, определить, какие именно кластеры телесного и чувственного опыта в первую очередь ассоциируются с опытом игры. Например, исследовать опыт в течение
более длительного времени, а также для целей повышения осознанности внутреннего опыта, совмещая различный внешний трекинг
с его последующей внутренней интерпретацией.

Присутствие в отношениях между субъектами

212

Практика исследований мобильных игр изначально исходит из изучения отношений между пользователем и игровым приложением.
Если игра многопользовательская, в анализе необходимо учитывать
еще и отношения между игроками. Изучаются как игроки, так и качество пользовательского опыта, где игра со своим интерфейсом,
игровой механикой, а также персонажами выступает технологическим медиатором. Поскольку рассматриваемые игры имеют геолокационную специфику и используют технологии дополненной
реальности, это значительно усложняет картину взаимоотношений акторов, усиливая значение окружающей среды и при этом
размывая границы актуальности и виртуальности. На основании
материалов Pokémon Go выделяются множество акторов: тренеры,
покемоны, покестопы, джимы, а также окружающая среда во всем
ее многообразии: люди, машины, погода и проч. Ниже последовательно рассмотрены два типа отношений, которые, впрочем, можно
разделить достаточно условно: отношения между людьми, отношения между людьми и технологиями.
Несмотря на то что механика Pokémon Go позволяет играть индивидуально, некоторые игроки используют ее многопользовательские возможности. Изменение механики со временем говорит
о том, что разработчик последовательно развивает игру в сторону
социальной составляющей. В ходе полевой работы возникла гипотеза, что разработчик рассчитывает на то, что социальность позволит
удерживать пользователей в игре, поскольку это подтверждается
опытом игроков: «Если бы я все это время играла одна и не познакомилась с ребятами из своей фракции, то, скорее всего, мне бы
давно надоело играть». В исследовании участвовали игроки с разным опытом, были те, кто предпочитает индивидуальную игру, те,
кто «начинал в одиночку <…> дальше уже в компании», а также те,
что играет «и так, и так». Среди информантов есть те, кто пришел
в игру благодаря другим людям, и есть те, кто по той же причине
игру не бросил. Таким образом, несмотря на созданный прессой
имидж игроков, погруженных в себя и свой телефон, в игре присутствует социальность.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Елена К. Соколова

Безусловно, отношения между людьми в Pokémon Go во многом
опосредованы технологией: как механикой игры, так и феноменами, возникающими на пересечении актуального и виртуального
опыта. На уровне механики в игре предусмотрены фракции, важность которых может оцениваться игроками по-разному: есть те,
что настроен скептически, но некоторые игроки отметили, что для
них фракция важна: «Будь я с красными игроками, думаю, и игра
бы уже давно забросилась, и общение с людьми тоже. Сейчас бы
я скорее сидел дома и играл за компом». Но помимо исполнения
правил игры предзаданных технически в опыте игроков возникают
сюжеты, которые вряд ли были запланированы разработчиками.
Социальность фракций в игре иногда перерастает в социальность
вне игры, в виртуальное общение в чатах, в личные знакомства,
а покемоны в джимах могут восприниматься как объекты, за которыми стоят тренеры, и это обуславливает отношение и поведение
игроков:
И вот этого знаю, мы с ними начинали давно. То есть я смотрю на покемонов и вспоминаю людей, с которыми я знаком, такими, конечно,
теплыми воспоминаниями, потому что понимаю: вот это знакомый
парень, это его жена, вот с этим на машине катались, а вот этого мы
раньше думали, что он вертолет, а он оказался живой, просто редко
появляется в игре.
Из интервью с игроком, Pokémon Go.

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Особые отношения существуют между людьми, которые играют
по правилам, и теми, кто использует различные технологические
способы для того, чтобы правила обходить: «вертолеты», «читеры»,
«компьютеры», «боты», которые не пользуются уважением обычных
игроков. Иногда они могут восприниматься обычными игроками
как данность, «неизбежное зло»: «Настроение, конечно, немножко
портится из-за того, что вспоминаешь, что именно они портили
игру в этой области на протяжении уже почти года. Но как бы уже
примиряешься с этим, как с неизбежным злом». Но многие тренеры занимают активную негативную позицию, поскольку разнообразные читеры — это такие «другие», присутствие которых существенным образом мешает нормальному процессу игры: «два-три
бота могут разрушить игру во всем городе», число читеров огромно,
и потому «сеть больна».
Есть разница между социальностью, протекающей полностью
в виртуальной среде, и той, где игроки знают друг друга лично. Тем,
для кого «социальная часть игры выше, чем сама игра», важно поддерживать личный контакт, это то, что держит их в игре: «брошу,
когда это перестанет сводить меня с людьми». Общение с другими
игроками придает смысл, обеспечивает прочность и продолжитель-

213

Телесное присутствие в геолокационных играх. Часть 2

214

ность социальной связи, вызывает разнообразные эмоции, таким
образом, игра становится инструментом для создания сети актуальных контактов, начинает «ловить» не только и не столько покемонов, сколько «живых» людей.
Переходя далее к отношениям между людьми и технологиями,
для целей анализа Pokémon Go предложим остановиться на двух
типах постфеноменологических отношений, а именно отношениях
воплощения и отношениях несхожести.
Первый тип, отношения воплощения, подразумевающие расширение или, наоборот, сужение способностей чувственного восприятия, на первый взгляд может показаться удачной оптикой для исследования опыта дополненной реальности. Например, благодаря
наличию смартфона и установленной на нем игры я могу видеть
покемонов на фоне своей привычной обстановки, фотографироваться с ними, и это будет расширением моего опыта. Но во многих ситуациях использования Pokémon Go сложно определить, в какую
сторону меняется опыт, расширяется он или сужается. Скорее, он
просто меняется. Например, как мы можем оценить использование
пиксельной карты на ходу, когда игрок, ориентирующийся по ней,
видит сильно упрощенную схему окружающего пространства (и это
расширение его возможностей), но самого окружающего пространства при этом не замечает, поскольку все его внимание сосредоточено на экране телефона (и тогда это явное упрощение)? В данном случае мы можем наблюдать трансформацию привычного опыта (если
мы все еще можем считать привычным хождение по улицам без
телефона), а также, возможно, некоторую форму со-конституции,
когда человек со смартфоном представляет единое целое, которое
воспринимает особенным образом.
Отношения несхожести, имеющие дело с технологиями как квазиобъектами или квазидругими, можно попробовать отнести к таким виртуальным акторам Pokémon Go, как покемоны. Покемоны
как медиафраншиза с мировой известностью обладают собственной
историей и аудиторией, но для игроков Pokémon Go их значение может быть разным: «игра», «картинка», «персонажи», «инструмент»,
«пыль и опыт», «основа для сражений», «милые зверюшки» — большинство из перечисленных значений находятся достаточно далеко от того, чтобы можно было судить о покемонах как значимых
объектах.
Безусловно, покемоны могут быть забавными, нравиться игрокам с эстетической точки зрения или же благодаря своим виртуальным характеристикам: мощности, полезности или редкости.
Точно так же они могут не нравиться, потому что уродливые или
бесполезные. Возможно, важным индикатором отношения к покемонам может стать ответ на вопрос: «Как вы относитесь к тому,

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Елена К. Соколова

чтобы сбывать покемонов профессору?» (что означает фактически
их уничтожение), на который игроки, как правило, отвечали либо
нейтрально («Это необходимость», «Спокойно», «Нормально, поймал-сдал, это просто ритуальное действие для получения пыли
и конфет»), либо отшучивались («Ну, представляю себе мясорубку,
из которой сыпятся конфеты, бррр-рр-р»). В таком ключе покемоны
как виртуальные объекты вряд ли смогут серьезно претендовать
на роль «других», интереснее обратная ситуации, когда за покемонами «стоят» люди.
Возможно, более перспективными, чем покемоны, технологическими «другими» в игре Pokémon Go могут стать программы,
используемые для игры не по правилам. С одной стороны, игроки
понимают, что за ботами или «вертолетами» (игроки, подменяющие свою геолокацию) стоят люди. Именно поэтому в целом отношения с читерами были рассмотрены в контексте социальных отношений выше. С другой стороны, часто игроки говорят о читерах
как о чем-то не вполне живом, что следует, например, из противопоставления «вертолета» и «живого» игрока. Оказавшись на пограничной территории восприятия между человеком и программой,
читеры в отличие от безобидных покемонов вызывают достаточно
сильную неприязнь, а читинг воспринимается как одна из главных
проблем игры, она может представлять интерес для дальнейшего
исследования.

Заключение

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Рассматривая теоретические подходы постфеноменологии Айди
и аутентичного движения, можно заметить, что в основе лежит концепция взаимоотношений и взаимной обусловленности. Айди поднимает вопрос о постфеноменологии отношений между человеком
и технологиями как фундаментальном основании понимания разворачивающихся возможностей сосуществования. Он ставит себе
цель отойти от стереотипных представлений о технологиях, распространенных в обществе, вскрывая и описывая то, что находится
внутри отношений. На этом основании он предлагает типологию
взаимоотношений человека и технологий, описывающую четыре
разные модели. Понимая присутствие как непосредственный опыт,
а также разделяя опыт концепции и телесное присутствие, Айди
говорит, что технологии трансформируют этот опыт, и вводит понятие со-конституции человека и технологий.
Исследуя телесно-чувственный аспект, он говорит о видимом
и невидимом, явном и неявном присутствии, о его полях и регионах. По причине ограниченной возможности изолировать чувственный опыт в условиях «глобальности первичного опыта» вме-

215

Телесное присутствие в геолокационных играх. Часть 2

216

сто разделения чувственного опыта он предлагает понятие фокуса.
В аутентичном движении присутствие определяется как прямой
опыт и одновременно с этим — как навык, который развивается
в практике через отношения движущегося и свидетеля. Практика
усиливает способность замечать качество присутствия или отсутствие, которое может возникнуть, например, в ситуациях сильного
переполнения эмоциями или травмы. Основной фокус внимания
в практике направлен на телесные ощущения и чувственный опыт
переживания внутреннего и внешнего мира. В процессе различаются внутренние ощущения, чувства, образы и импульсы движения.
Присутствие свидетеля рассматривается как важнейший инструмент, а обратная связь — как возможность проявить неосознанное,
сделать неосознанное осознанным.
Исследование опыта игроков Pokémon Go в формате записи игры
с экрана телефона и последующего проговаривания опыта игры
подтвердило, что непосредственное присутствие в игровых ситуациях не является стабильной величиной. Качество внимания
игрока может существенным образом меняться в процессе игры:
какие-то моменты замечаются, а какие-то теряются или отмечаются как неосознанные. Поскольку речь идет об исследовании игр
с дополненной реальностью, также не стало неожиданностью, что
наиболее интересные наблюдения касаются взаимоотношений актуальной и виртуальной плоскости игры.
На основании анализа материалов можно провести различия
между этими измерениями, но еще в большей степени можно говорить об их взаимозависимости и проницаемости, а также о ситуационном опыте, в котором есть место и разнообразной палитре
телесно-чувственных феноменов, и их интерпретации самим игроком. Этот опыт недоступен внешнему наблюдателю и обнаруживается только при обращении к источнику опыта. При этом опыт
технологической трансформации в геолокационных мобильных
играх необязательно будет опытом расширения: например, пиксельная карта, которой пользуется игрок, может рассматриваться
им как упрощение, но такое, которое его устраивает. Некоторые
функции дополненной реальности, например, включение камеры
на мобильном телефоне при поимке покемона, могут не использоваться, а перспективными квазидругими могут становиться
не покемоны, как можно было бы ожидать, а программы-читеры, вмешивающиеся в ход игры и вызывающие сильные эмоции
со стороны игроков, действующих по правилам. Значимыми мотиваторами игры являются эмоциональный и социальный опыт.
При всем смешении форм актуальных и виртуальных субъектов
некоторым по-прежнему нужны люди, их присутствие вызывает
самые теплые чувства.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Елена К. Соколова

Библиография
Латур Б. (2014) Пересборка социального: введение в акторно-сетевую теорию, М.: Изд.
дом Высшей школы экономики.
Мерло-Понти М. (1999) Феноменология восприятия, СПб.: Наука, Ювента.
(Пост)феноменология: новая феноменология во Франции и за ее пределами (2014)
С.А. Шолохова, А.В. Ямпольская (сост.), М.: Академический проект
Сироткина И.Е. (2014) Шестое чувство авангарда. Танец, движение, кинестезия в жизни
поэтов и художников, СПб.: Изд. Европейского университета в Санкт-Петербурге.
Соколовский С.В. (2017). Техно-корпо-реальность и будущее антропологии.
Транскрипт вступительного слова на секции 5.21 «Технологии и телесность:
новые концепции и методы исследования». XII Конгресс антропологов и этнологов
России.
Харауэй Д. (2017) Манифест Киборгов: наука, технология и социалистический феминизм 1980-х, М.: Ад Маргинем Пресс.
Ходоров Д. (2009) Танцевальная терапия и глубинная психология: Движущее воображение, М.: Когито-Центр.
Чикин А.А. (2014) Проблема телесности в феноменологии: Э. Гуссерль и М. Мерло-Понти. Кандидатская диссертация.
Adler J. (2002) Offering from the Conscious Body: The Discipline of Authentic Movement,
Rochester: Inner Traditions.
Authentic Movement Community (https://membersam.org).
Boellstorff T. et al. (2012) Ethnography and Virtual Worlds: A Handbook of Method, Princeton: Princeton University Press.
Discipline of Authentic Movement (http://www.disciplineofauthenticmovement.com/
discipline-of-authentic-movement-description.html).
Frantz G. (1999) An approach to the center: An interview with Mary Whitehouse.
Pallaro (ed.). Authentic movement: Essays by Mary Starks Whitehouse, Janet Adler and Joan
Chodorow, London: Jessica Kingsley Publishers: 17–28.
Graham M. (1991) Blood Memory: An autobiography, New York: Doubleday.
Haraway D. (1988) Situated Knowledges: The Science Question in Feminism and the
Privilege of Partial Perspective. Feminist Studies, 14 (3): 575–599.
Hartley L. (2015) Choice, surrender and transitions in Authentic Movement: Reflections on personal and teaching practice. Journal of Dance & Somatic Practices, 7 (2):
299–312.
Hartley L. An Enquiry into Direct Experience: Authentic Movement and the Five Skandhas
(http://www.lindahartley.co.uk/article_an-enquiry-into-direct-experience.html).
Hjorth L., Richardson I. (2017) Pokémon GO: Mobile media play, place-making, and
the digital wayfarer. Mobile Media & Communication, 5 (1): 3–14.
Ihde D. (1975) The Experience of Technology: Human-Machine Relations. Philosophy
and Social Criticism, 2 (3): 267–279.

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

217

Телесное присутствие в геолокационных играх. Часть 2

Ihde D. (1998a) Bodies, Virtual Bodies and Technology. Body and Flesh. A Philosophical Reader, Malden: Blackwell Publishers, 349–357.
Ihde D. (1998b) Expanding Hermeneutics: Visualism in Science, Northwestern University
Press.
Ihde D. (2007) Listening and Voice: Phenomenologies of Sound. 2nd ed., Albany: State University of New York Press.
Ihde D. (2009) Postphenomenology and Technoscience: The Peking University Lectures, Albany: State University of New York Press.
Mol A. (2002) The Body Multiple: Ontology in Medical Practice, Durham: Duke University
Press.
Niantic (2017) Pokémon Go Celebrates One Year of Exploration and Discovery with Real
World and In-game Summer Events (http://nianticlabs.com/press/2017/anniversary2017).
Selinger E. (ed.) (2006) Postphenomenology: A Critical Companion to Ihde, Albany: State
University of New York Press.
Souza e Silva A. de. (2017) Pokémon Go as an HRG: Mobility, sociability, and surveillance in hybrid spaces. Mobile Media & Communication, 5 (1): 20–23.

218

Whitehouse M.S. (1999a) Reflections on a Metamorphosis. P. Pallaro (ed.) Authentic
movement: Essays by Mary Starks Whitehouse, Janet Adler and Joan Chodorow, London:
Jessica Kingsley Publishers: 58–62.
Whitehouse M.S. (1999b) The Tao of the Body. P. Pallaro (ed.) Authentic movement: Essays by Mary Starks Whitehouse, Janet Adler and Joan Chodorow, London: Jessica Kingsley
Publishers: 41–50.

References
Adler J. (2002) Offering from the Conscious Body: The Discipline of Authentic Movement,
Rochester: Inner Traditions.
Authentic Movement Community (https://membersam.org).
Boellstorff T. et al. (2012) Ethnography and Virtual Worlds: A Handbook of Method, Princeton: Princeton University Press.
Chikin A. (2014) Problema telesnosti v fenomenologii: E. Gusserl’ i M. Merlo-Ponti. [The
Problem of Corporeality in Phenomenology: E. Husserl and M. Merleau-Ponty] Kandidatskaia dissertatsiia.
Chodorow D. (2009) Tantseval’naia terapiia i glubinnaia psikhologiia: Dvizhushchee voobrazhenie. [Dance Therapy and Depth Psychology: The Moving Imagination], M.: KogitoTsentr.
Discipline of Authentic Movement (http://www.disciplineofauthenticmovement.com/
discipline-of-authentic-movement-description.html).
Frantz G. (1999) An approach to the center: An interview with Mary Whitehouse.
Pallaro (ed.). Authentic movement: Essays by Mary Starks Whitehouse, Janet Adler and Joan
Chodorow, London: Jessica Kingsley Publishers: 17–28.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Елена К. Соколова

Graham M. (1991) Blood Memory: An autobiography, New York: Doubleday.
Haraway D. (1988) Situated Knowledges: The Science Question in Feminism and the
Privilege of Partial Perspective. Feminist Studies, 14 (3): 575–599.
Haraway D. (2017) Manifest Kiborgov: nauka, tekhnologiia i sotsialisticheskii feminizm
1980-kh. [A Cyborg Manifesto. Science, technology and socialist-feminism in the late twentieth
century], M.: Ad Marginem Press.
Hartley L. (2015) Choice, surrender and transitions in Authentic Movement: Reflections on personal and teaching practice. Journal of Dance & Somatic Practices, 7 (2):
299–312.
Hartley L. An Enquiry into Direct Experience: Authentic Movement and the Five Skandhas
(http://www.lindahartley.co.uk/article_an-enquiry-into-direct-experience.html).
Hjorth L., Richardson I. (2017) Pokémon GO: Mobile media play, place-making, and
the digital wayfarer. Mobile Media & Communication, 5 (1): 3–14.
Ihde D. (1975) The Experience of Technology: Human-Machine Relations. Philosophy
and Social Criticism, 2 (3): 267–279.
Ihde D. (1998a) Bodies, Virtual Bodies and Technology. Body and Flesh. A Philosophical Reader, Malden: Blackwell Publishers, 349–357.
Ihde D. (1998b) Expanding Hermeneutics: Visualism in Science, Northwestern University
Press.
Ihde D. (2007) Listening and Voice: Phenomenologies of Sound. 2nd ed., Albany: State University of New York Press.
Ihde D. (2009) Postphenomenology and Technoscience: The Peking University Lectures, Albany: State University of New York Press.
Latour B. (2014) Peresborka sotsial’nogo: vvedenie v aktorno-setevuiu teoriiu. [Reassembling
the Social: An Introduction to Actor-Network-Theory], M.: Izd. dom Vysshei shkoly ekonomiki.
Merleau-Ponty M. (1999) Fenomenologiia vospriiatiia. [Phenomenology of Perception], SPb.:
Nauka, Iuventa.
Mol A. (2002) The Body Multiple: Ontology in Medical Practice, Durham: Duke University
Press.
Niantic (2017) Pokémon Go Celebrates One Year of Exploration and Discovery with Real World
and In-game Summer Events (http://nianticlabs.com/press/2017/anniversary2017).
Selinger E. (ed.) (2006) Postphenomenology: A Critical Companion to Ihde, Albany: State
University of New York Press.
Sholokhova S., Iampol’skaia A. (eds). (2014) (Post)fenomenologiia: novaia fenomenologiia
vo Frantsii i za ee predelami. [(Post)phenomenology: a New Phenomenology in France and
abroad], M.: Akademicheskii proekt.
Sirotkina I. (2014) Shestoe chuvstvo avangarda. Tanets, dvizhenie, kinesteziia v zhizni poetov
i khudozhnikov. [The Sixth Sense of the Avant-garde. Dance, Movement, Kinesthesia in the Life
of Poets and Artists.], SPb.: Izd. Evropeiskogo universiteta v Sankt-Peterburge.

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Sokolovskii S. (2017). Tekhno-korpo-real’nost’ i budushchee antropologii. [Technocorpo-reality and the future of anthropology] Transkript vstupitel’nogo slova na

219

Телесное присутствие в геолокационных играх. Часть 2

sektsii 5.21 “Tekhnologii i telesnost’: novye kontseptsii i metody issledovaniia”, XII
Kongress antropologov i etnologov Rossii.
Souza e Silva A. de. (2017) Pokémon Go as an HRG: Mobility, sociability, and surveillance in hybrid spaces. Mobile Media & Communication, 5 (1): 20–23.
Whitehouse M.S. (1999a) Reflections on a Metamorphosis. P. Pallaro (ed.) Authentic
movement: Essays by Mary Starks Whitehouse, Janet Adler and Joan Chodorow, London:
Jessica Kingsley Publishers: 58–62.
Whitehouse M.S. (1999b) The Tao of the Body. P. Pallaro (ed.) Authentic movement: Essays by Mary Starks Whitehouse, Janet Adler and Joan Chodorow, London: Jessica Kingsley
Publishers: 41–50.
Рекомендация для цитирования/For citations:
Соколова Е.К. (2017) Телесное присутствие в геолокационных играх. Часть 2. Социология власти, 29 (3): 197–220.
Sokolova E.K. (2017) The bodily presence in location-based mobile games. Part 2. Sociology of Power, 29 (3): 197–220.

220

Поступила в редакцию: 15.08.2017; принята в печать: 16.09.2017

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Переводы
Ян Хакинг

Наши неокартезианские тела
по частям
doi: 10.22394/2074-0492-2017-3-221-257

1. Части

М

ы помешаны на здоровье. Отсюда наше стремление поддерживать свое тело в рабочем состоянии. Рабочее состояние? Это
очень механистичный способ рассуждения. Рабочие детали (working parts) есть у машин. Одной из моих тем является возврат ко все
более механизированному взгляду на тело. Наши органы, — такие
как сердце или почки, — это крупные части наших тел. Наши гены
часто мыслятся как крошечные части, хотя представление гена как
физической сущности в наших клетках скорее надумано. Когда мы
в хорошей форме, все части нашего тела работают исправно. До недавнего времени крупные и малые части тела конституировали
различные аспекты нашего телесного существа (bodily essence). Они
были неотделимы от нас самих, каждая часть по-своему. Мы мало
что могли сделать с ними, но теперь мы можем многое.
Историки медицины учат, что тело стало конституироваться
и определяться органами около 1800 года. Книга «Рождение клиники» Мишеля Фуко популяризовала эту идею. Мы узнали, что медицинский взгляд не проникал сквозь тела, чтобы рассмотреть, находятся ли гуморы1 в состоянии равновесия или нет. Вместо этого он
был обращен на внутренние органы и ткани. Анатомы следовали
максиме Мари Франсуа Ксавье Биша: «Вскройте несколько трупов!».

1

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Хакинг Ян — почетный профессор Торонтского университета, один из ведущих специалистов по философии науки.
Ian Hacking — honorary prosessor of University of Toronto, one of the leading
specialists in the philosophy of science.
Перевод с английского Юрия Шубина под научной редакцией Радика Садыкова и Александры Курленковой выполнен по изданию Hacking I. (2007)
Our Neo-Cartesian Bodies in Parts. Critical Inquiry, 34: 78-105.
Согласно представлениям античных медиков, гуморы — некоторые элементарные жидкости в теле человека. — Прим. науч. ред.

221

Наши неокартезианские тела по частям

222

С тех пор болезнь и заболевание стали вопросом не целого тела, а его
частей и их патологий.
Осознание того, что какие-то из этих частей повреждены или
подверглись болезни, не сильно помогало. В то время кости восстанавливались сами по себе, если им на помощь приходили бандажи
и шины. Однако в течение целых полутора веков мы мало что могли
поделать с больными или неполноценными органами. Теперь все
изменилось. Мы узнали, как можно восстановить или заменить такие крупные части тела как сердце, а эксперты предсказывают, что
мы близки к тому, чтобы научиться восстанавливать и самые крошечные части, а именно гены. Мы научились пересаживать органы.
Мы можем завещать их другим, обычно неизвестным нам индивидам, которые в них нуждаются. Мы можем незаконно покупать их,
если мы достаточно богаты, и продавать, если достаточно бедны.
Мы могли бы выращивать заменители частей тела из стволовых
клеток или даже из клеток своих собственных тел. «Заморозьте свою
плаценту, — говорят некоторым матерям, — ваш ребенок сможет
в дальнейшей жизни использовать ее, чтобы “чинить” свое тело или
даже вырастить для себя запасные части».
Теперь для инженеров — обычное дело пересадка генетического
материала, который в широком смысле называют генами, из организма одного вида в организм другого вида. Обычная таксономия вовсе не является препятствием. Мы можем переносить генетический материал от камбалы к растению, от бактерии к дереву.
И если, как говорится в известной метафоре, гены — это информация, то получается, что население Исландии не продало, а, скорее,
сдало в аренду свои гены американо-исландской корпорации, финансируемой венчурным капиталом.
Эти возможности, существующие лишь несколько лет и все еще развивающиеся, могут произвести абсолютное изменение в том, как мы
воспринимаем наши отношения с нашими телами. Когда-то мы могли изменять тело только на его поверхности, ампутируя что-то или
производя менее радикальные изменения: разрисовывая, украшая
или деформируя его. Или постепенно, физически упражняясь или
ленясь делать это, чрезмерно злоупотребляя чем-либо или, наоборот,
живя слишком аскетично. Возможно, и медитируя, что мало понятно
западной науке, не способной предложить в этой связи никак других обозначений, кроме таких неясных, как обратная биологическая
связь (biofeedback). Поверхность тела всегда была в достаточной степени вещью, объектом, который мы могли украшать или деформировать. Но мы никак не могли проникнуть внутрь нас — только путем
поглощения пищи и жидкости. Теперь мы и это можем.
Хирургам не нравится, когда их работу называют инженерной
деятельностью, но они действительно стали искусными инженера-

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Ян Хакинг

ми. Не существует запрета на такого рода наименование, как генная
инженерия. Вследствие этих новых вариантов наши тела, вероятно,
станут более чуждыми (other).

2. Тело и разум

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Взгляд Декарта на фундаментальное различие разума и тела долгое
время оставался непопулярным среди философов и других интеллектуалов. Тем не менее такая дихотомия все еще типична для многих мировых религий, включая буддизм, христианство и ислам.
Совершенно точно, что она является общим местом в американской массовой культуре. Высоколобый дискурс тем не менее склонен отбрасывать ее как отвратительный остаток ужасной ошибки.
Не всегда замечают, как мы все ближе подходим к воплощению
упрощенной версии картезианской мечты, для которой тела есть
просто машины, в пространстве, собранные из деталей (machine
parts), в то время как разум, душа — это что-то другое. Нечто вроде
на двух категорий Декарта может быть снова нам навязано вследствие нашего технологического усовершенствования. Я отнюдь
не намекаю, что мы буквально последуем за Декартом и уверимся
в существование двух взаимоисключающих сущностей: мыслящей
субстанции и протяженной субстанции. Сама схоластическая концепция субстанции уже давно отброшена. Только смелый (или поверхностный) исследователь может исповедовать это. Что касается
меня, то я, в отличие от многих читателей Декарта, не нахожу его
слова такими уж несовместимыми с современными концепциями личности. Я обсуждаю это в другом эссе, где затрагиваю те же
темы, что и здесь, но обращаю внимание и на то, что Декарт — и его
собеседница принцесса Елизавета — на самом деле сказали [Hacking, 2005].
Я не буду здесь обращаться к этическим вопросам, хотя, конечно, я должен упомянуть о них, и не обсуждаю практические вопросы, которые возникают в изобилии. Меня занимает то, как могло
измениться наше отношение к нашим телам за прошедшее поколение — за двадцать пять лет. Даже концепции жизни и смерти
претерпели изменения в связи с новыми потребностями в обмене
частями тел. Мы переосмыслили, что значит быть мертвым и придумали новый критерий смерти: смерть мозга. Это было сделано
в основном, а, возможно, и исключительно, благодаря новому отношению к взаимозаменяемым частям тела. Мы были вынуждены
решать, когда допустимо извлечь живой орган из тела, которое все
еще оставалось живым, например, когда сердце и легкие все еще
работают, поддерживаемые аппаратом искусственной вентиляции
легких.

223

Наши неокартезианские тела по частям

224

Мы можем передавать части тела от одного человека другому, или
от трупа — больному человеку. Мы также перемещаем частицы тела
с одной части тела человека на другую его часть. При сильнейшим
ожоге ноги материал берется со спины и пересаживается на обожженную ногу. В более наглядном примере женщина, которой необходимо пройти лучевую терапию из-за рака яичников, обычно
теряет возможность родить собственного ребенка. Есть изящное решение: пересадить части яичника на ее руку, где они сохранятся без
изменений, и откуда впоследствии можно будет взять яйцеклетки
для последующего оплодотворения. А недавно мы стали свидетелями практически полной пересадки лица во Франции.
Существует и другая сторона дела. Мы мечтаем о возможности
исправлять генетический материал живых людей, чтобы излечивать их наследственные заболевания. Мы представляем, что еще
до того как ребенок родится, мы сможем модифицировать самые
мельчайшие части его тела, его гены, чтобы заставить его развиваться иначе и стать более совершенным представителем человеческой расы, другим человеком. Получившийся таким образом ребенок будет лучше чувствовать себя и окружающий его мир, чем
в том случае, когда бы природе позволили следовать своему безотрадному ходу. Если эти идеи воплотятся, инженеры будут способны
создавать человека, который, взрослея, будет развивать совершенно
иные личностные качества, чем те, что у него были бы без подобного
вмешательства.
Это значит, по крайней мере для меня, что мы представляем себе
в своем воображении воплощение (growing into existence) иной
души. Я думаю о душе не как о каком-то неизменном центре бытия, а как о характере, развитом во взаимодействии с миром, полном людей, вещей и событий. Если серьезная болезнь или дефект
будут полностью или частично устранены до рождения, то это глубоко отразится на последующих личностных связях, отношениях
и деятельности. Появится характер, который будет фундаментально отличаться от того, что могло бы быть. Многие думают, что для
человеческой расы это было бы прекрасно — научиться устранять
патологии, прежде чем они разовьются и станут препятствием.
Не все соглашаются с этим. Существует беспокойство относительно
перспективы дивного нового мира, задуманного по всем правилам
евгеники.
Некоторые активисты, выступающие в защиту людей с ограниченными возможностями, серьезно встревожены. Они говорят, что
не хотели бы, чтобы с их нынешними душами кто-то экспериментировал еще до их рождения. Они не хотят, чтобы так называемое
физически пригодное большинство заставляли всех потенциальных человеческих существ быть такими же, как они.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Ян Хакинг

3. Смерть и образы жизни
Воздействие новых технологий определяется не самими технологиями, но тем, как они сочетаются с видением человека, с образом
жизни. Новые представления и практики подстраиваются под существующие нравственные нормы и установки. Они ассимилируются с основными чувствами, связанными с жизнью и смертью,
здоровьем, благополучием и страданием. Они имеют множество
различных значений по всему миру. Я говорил о том, что «мы»
пересмотрели «наше» понимание того, что значит быть мертвым;
смерть мозга — это наш критерий умирания, даже когда сердце
и легкие вполне себе функционируют. Раньше считали, что жизнь
расположена в сердце; теперь она обитает в голове. Это радикальное переключение произошло в западных странах очень быстро,
но это не общечеловеческая универсалия. Это даже не универсалия
в высоко индустриализированных и технологически искушенных
обществах. Япония дает интересный противоположный пример,
описанный Маргарет Лок в ее книге, имеющей большое значение
для медицинской антропологии, «Дважды мертвый: трансплантация органов и переизобретение смерти» [Lock, 2002]1. Ее кросскультурное исследование практик, связанных со смертью мозга,
пересадкой органов и частей тела, строится на сравнениях между
Японией и Северной Америкой, хотя большая часть представлений,
характерных для Северной Америки также присущи и Западной
Европе. У японцев — сверхразвитое промышленное (hyperindustrialized) общество, центральное место для глобальных технологий XXI в.
Однако они не сильно пересмотрели свое представление о том, что
значит быть мертвым. Они показывают, что «наш» способ вступления в XXI век не является неизбежным следствием медицинских
инноваций.
Пересадка органов от умерших не приветствовалась в Японии.
Понятие смерти мозга некоторое время отвергалось, и возражения
против него все еще остаются. Частично это связано с тем, что сама
идея «момента» смерти чужда японцам. Умирание в Японии — это
продолжающийся процесс, который окончательно завершается
только тогда, когда тело начинает разлагаться. Согласно Лок, традиционные японские представления о смерти не пересматривались
серьезно с момента, как трансплантация стала осуществимой. Там
1

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

См. рецензию на данную книгу в этом номере: Богомякова Е.С., Ломоносова
М.В. (2018) «Умереть дважды»: культурные интерпретации и социальные
практики трансплантации органов. Рецензия на книгу: Lock M. (2002) Twice
Dead: Organ Transplants and the Reinvention of Death, Berkeley; Los Angeles, California: University of California Press.

225

Наши неокартезианские тела по частям

226

существуют другие культурные нормы, которые влияют на донорство органов. В целом идея передачи частей самого себя посторонним людям не столько ужасна, сколько бессмысленна из-за глубины
отношений дарения в Японии. Члены японской семьи, как правило, являются частью круга дарения — круга людей, которые дарят
и получают подарки. Правила жестко закреплены, хорошо понятны
и редко, если вообще, озвучиваются. Но идея передачи чего-то посторонним, за пределами круга, не несет в себе никакого смысла.
Я не имею в виду, что этого не происходит; я имею в виду, что
это не имеет смысла. Одной из ранних кампаний в поддержку донорства органов пытались придумать название, но буквальный
перевод «донор органов» был признан невразумительным. Так что
вы можете служить донором для члена семьи, но не для банка органов. Это различие не должно быть выражено на манер простого противопоставления между даром и товаром. Как мы увидим,
кровь — это прежде всего товар в Японии и Америке, в то время
как ее дарение ограничено кругом семьи. Однако она циркулирует
в качестве неограниченного дара для всех, кто в ней нуждается,
в таких странах, как Канада и Великобритания, которые в остальном схожи с США.
В целом мы не вольны выбирать наше будущее. За исключением
немногих специалистов и тех, кто привержен четко выраженным
идеологиям, мало кто из людей, живущих в западных промышленно развитых обществах, свободно и рефлексивно выбирают свое
определение смерти. Они не принимали обдуманного решения разрешить, даже поощрить забор органов от людей с умершим мозгом.
Это был путь, которому они последовали, и это казалось вполне естественным. Другое общество, японское, с теми же навыками и материальными ресурсами, также не выбирало свое будущее буквально,
но их будущее остается, по крайней мере на какое-то время, иным
будущим. Я говорю «на какое-то время», так как то, что Маршалл Салинс называет «мировой системой», имеет свойство брать верх даже
над теми установками, к которым та или иная культура особенно
чувствительна.
С другой стороны, когда я говорил о жизни в западных промышленно развитых обществах, я именно это и имел в виду. «Жизнь
в» (и последующая культурная ассимиляция, которая происходит
на удивление быстро) играет свою роль. Лок обосновалась в Университете Макгилла в Монреале. Ее сеть интервьюеров охватывает всю Северную Америку и Японию, но многие из опрошенных
проживали неподалеку от нее. Неожиданно выяснилось, что большая их часть недавно эмигрировали из неиндустриальных (nonindustrialized) стран, таких как Гайана. Они получали органы или
были донорами, и это оплачивалось квебекским универсальным

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Ян Хакинг

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

медицинским страхованием. Да, некоторые из них были бедными и цветными или их родные языки не были французским или
английским. При этом отношение к смерти мозга или к обмену органами у новоприбывших не отличалось систематически от отношения тех людей, которые жили на континенте веками.
Лок не распространила свое исследование на Европу, но она ссылалась на авторитетные европейские источники. В Северной Америке индивидуалистическая традиция обычно требует одобрения семьи или активное предварительное согласие донора, в соответствии
с которым здоровый орган может быть извлечен из умершего человека и помещен в живого больного. Это может подразумевать всего
лишь приклеивание красной звездочки на водительское удостоверение. Или же семья потенциального донора должна дать согласие —
что может оказаться сложнее. Так или иначе, по умолчанию работает правило активного согласия. В большинстве европейских стран
между тем общим местом является презумпция согласия. Если вы
не подписали документ, запрещающий донорство, или ваша семья
не запретила его, согласно презумпции, вы по умолчанию согласны.
Япония в описании Лок служит для большего контраста. Для
японца его тело — не просто «его». Когда кому-то приходит время
умереть, семья становится распорядителем его тела. Семьи не приветствуют идею передачи частей имеющегося у «них» тела. В атомистичных, ориентированных на собственность, обществах Запада
мы считаем само собой разумеющимся, что наши тела — только
«наши». И мы можем отчуждать то, собственниками чего мы являемся. Когда это целесообразно, мы можем отдать или продать; мы
можем также получить. Таким образом, сегодня один из важнейших вопросов медицинской этики — это вопрос о том, до какой степени мы должны расценивать части тел в качестве товаров?
Необходимо сказать что-то об этом, но с позиций моего неокартезианского тезиса нет никакой разницы, как мы ответим на этот
вопрос. Мы рассматриваем свои тела как что-то отличное от нас самих, не важно, поддерживаем ли мы положение о том, что нормально покупать и продавать части тела, или же мы настаиваем на том,
что можем пересаживать только то, что было отдано по доброй воле.
В любом случае тело отчуждено.
В настоящее время очень бедные люди в очень бедных частях света обнаруживают, что их вторая почка — это золотая жила, так как
они могут продать ее богатому человеку. Ирак когда-то был одним
из таких мест, где органы передавались от бедняков богачам. Перед
американским вторжением больничная инфраструктура была достаточно солидной, и там были прекрасные хирурги и медсестры.
Судя по всему, для осажденной нации, обложенной жесткими санкциями, это было таким экстравагантным способом получать ино-

227

Наши неокартезианские тела по частям

228

странную валюту, используя резервные почки людей из еще более
бедных областей, таких как Судан. Является ли это особым видом
безнравственности — физическая эксплуатация беднейших а)
очень богатыми, но тяжело больными пациентами, и б) достаточно
бедными, но технологически подкованными иракцами?
Такие практики оказания платных услуг незаконны в богатых
странах Запада, хотя время от времени мы слышим жуткие истории, например, о том, как части казненных китайских заключенных продаются на международном черном рынке. Почему это так
оскорбляет адекватно мыслящих жителей Запада? Только ли потому, что жертвы не давали своего согласия? Если бы я был бандитом,
я бы больше беспокоился о том, что меня скрутят и выстрелят в затылок, чем о том, что мое сердце будет использовано для улучшения
внешнеторгового баланса страны.
А кто-нибудь спрашивает бандитов, приговоренных к казни
в Соединенных Штатах, волнует ли их повторное использование
принадлежащих им органов? В 1996 г. некоторым обитателям камер смертников по сути дали шанс стать донорами. Первая часть
билля, внесенного на рассмотрение Палаты представителей штата
Джорджия, гласила: «Генеральная Ассамблея считает, что несмотря
на то что заключенные, приговоренные к смерти, могут пожелать
пожертвовать один или несколько своих органов для трансплантации, исполнению любого такого желания препятствует тот факт,
что казнь на электрическом стуле (или смертельная инъекция) приводит все эти органы в неподходящее для трансплантации состояние». Во второй части предлагалось, что приговоренный может выбрать казнь через гильотину. Билль был зачитан дважды в Палате,
но не было принят1. Не может быть, чтобы сентиментальный фильм
«Иисус из Монреаля» (1990) был единственным, в конце которого
герой воскресает по частям в разных больницах города.
В Великобритании был скандал, когда выяснилось, что турецких
граждан под видом гастарбайтеров провозят в страну, чтобы они
стали донорами почек. Такой «“медицинский туризм” для трансплантационной хирургии и других прогрессивных биомедицинских и хирургических процедур» был хорошо изучен Нэнси Шейпер-Хьюз. Этот «гротескный нишевый рынок», как она его называет,
поднимает два особых моральных вопроса [Sсheper-Hughes, 2002,
1

Эта поправка к закону HB 1274 была предложена конгрессменом Джорджии
Дугом Тепером. См.: Doug Teper. Georgia House of Representatives Death Penalty; Guillotine Provisions, HB 1274, introduced in the Georgia House of Representatives, 1995/1996 Sessions (www.legis.state.ga.us/legis/1995_96/leg/fulltext/
hb1274.htm). См. также: Moffett Cleveland (2007) Whose Body? London Review of
Books (www.lrb.co.uk/v29/n04/letters.html#6).

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Ян Хакинг

p. 61]; ср. [Sсheper-Hughes, Wacquant, 2002]. Первый звучит однозначно. На самом деле во многих случаях доноры получают очень плохой последующий уход или не получают его вовсе. Это крайний
случай злостной эксплуатации, приносящей прибыль богатым и содействующим им мошенникам. Есть и другой вопрос: допустима ли
продажа органов вместо донорства, если негативные последствия
для доноров, получивших хороший уход, невелики? Я не уверен, что
есть четкий ответ на этот широко обсуждаемый вопрос, хотя, когда
мы обратимся к Канту в пятой части этого эссе, мы увидим, что есть
один уверенный ответ.
Есть и признанные законные варианты приобретения органов
и медицинского туризма. Только что я говорил об обслуживании
богатых бедными за небольшой кратковременный доход. Лок отмечает, что некоторые японцы, которые нуждаются в пересадке,
пренебрегают своей культурой. Несколько богатых японцев летали в Бостон на пересадку органа, которая недоступна у них дома
ни во имя любви, ни за деньги. Они не покупали органы напрямую.
Это были бесплатные органы, полученные от доноров. Однако реципиенты платили целое состояние больницам за их услуги.
Я указал на некоторые культурные факторы, которые делают части японского тела такими недоступными. Тело после смерти «принадлежит» семье. Семьи относятся с большим вниманием к тому,
чтобы тело оставалось целым. Эти отношения построены на дарообмене. В то же время там отсутствует западное понимание момента смерти. Японская смерть — длительный процесс. Я не считаю
эти культурные факты простыми историческими случайностями.
Во время первой пробной пересадки сердца в Японии произошли
грубейшие нарушения, что вызвало большой публичный скандал.
Дело почти дошло до того, чтобы расценить пересадку как двойное убийство: убийство и донора, и умершего реципиента. Последующую четверть века трансплантации не проводились. Сегодня
японское законодательство включает в себя понятие смерти мозга. Посмотрим к каким последствиям это приведет в ближайшее
десятилетие.

4. Отдаляя тело

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Многие спорные вопросы современной жизни имеют отношение
к частям тела: пересадка органов, смерть мозга, геном, генная инженерия, культивирование стволовых клеток и клонирование. Мы
также хорошо осведомлены о том, с какой легкостью богатые люди
могут изменять свои тела, заставляя их выглядеть моложе и стройнее. Существуют также зубные импланты — предметы, похожие
на зубы, которые устанавливаются на металлические штифты,

229

Наши неокартезианские тела по частям

230

прикрепленные к челюстной кости. Замена тазобедренного сустава
активным пожилым людям, которые в свое время слишком много играли в баскетбол, сегодня обычное дело, хотя и дорогое. Зубы
и тазобедренные суставы, может быть, и не являются органами,
но они части тела. Когда они здоровы — они живые (living) части
тела, и теперь регулярно заменяются на неорганические эквиваленты. У нас есть кохлеарные импланты для людей с нарушениями
слуха — предмет ожесточенных споров, раскалывающих сообщество глухих. Кардиостимуляторы имплантируются с целью обеспечения естественного сердечного ритма. Есть ли в мире что-то более совершенное, чем эти сердечные импланты (имплантируемые
электромеханические насосы)?
Я могу говорить за себя. Долгое время утверждалось, что зрение —
это основной способ, с помощью которого душа устанавливает связь
с миром, наиболее личное из пяти чувств. В мои глаза имплантированы пластиковые роговицы; без них я был бы слепым. У меня нет
никаких чувств к этим кусочкам пластика, которые позволяют мне
видеть лучше, чем когда-либо с самого моего рождения. Никакого
чувства, кроме признательности новейшему оптическому производству. Я ничего не испытываю по поводу потери своих старых
глаз. Они просто были неисправны и портились все сильнее. Я восхищен тем, что с помощью лазера в них были выжжены аккуратные
отверстия, вмещающие кусочки пластика. Даже мой глаз, эта якобы
наиболее интимная часть моего тела, является чем-то чужим.
Широко обсуждаемые в прессе операции на гениталиях проводятся для того, чтобы обеспечить — путем изменения, приспособления, удаления или создания органа — хотя бы имитацию (simulacrum) противоположного пола. Недавно был описан необычный
фетиш, по-видимому, «паразитирующий» и на донорстве органов,
и на операциях по смене пола: страстное желание ампутации
у некоторых людей [Elliott, 2000, 2003]. Они чувствуют, что одна
из их конечностей, обычно нога, — каким-то образом ненастоящая
их часть и ее следует отрезать. Они описывают свое состояние схожим образом с теми, кто чувствует, что они родились в теле, которое
не отражает их настоящей половой идентичности. Они родились
с неправильным количеством конечностей. Их состояние — словно
пародия. Оскорбительная конечность столь чужеродна, что должна
быть удалена.
Я рассмотрю эти феномены поочередно, но за двумя исключениями. Первое — это помешательство на ампутации, которое сейчас
наводнило интернет, но о котором можно было услышать задолго
до появления Google. Это слишком поразительно, чтобы так просто
понять. Причудливые повороты в этой истории потребовали бы отдельного эссе.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Ян Хакинг

Я также уклонюсь от рассмотрения исследований стволовых клеток, поскольку возникающие здесь спорные этические и политические вопросы увели бы нас слишком далеко. Мы бы вошли в те
области, где попросту не смогли бы решить, как следует проводить
различия. Это вежливый способ сказать, что сегодня в этом вопросе имеется слишком большой простор для казуистики. Я не имею
в виду софистику, а скорее то, что Альберт Джонсен и Стивен Тулмин отстаивали как казуистику в лучшем и, по их утверждению,
первоначальном смысле этого слова, — т. е. выстраивание этического анализа на тщательном описании конкретного случая [Jonsen,
Toulmin, 1988]. Благодаря Паскалю мы обычно думаем о казуистике
как об искусстве, практиковавшемся иезуитами. Но и сегодня, оказавшись перед лицом однозначных утверждений консервативных
религий, светские мыслители вынуждены прибегать к казуистике.
Взять, к примеру, публицистическую (op-ed) статью, написанную
тремя экспертами по медицинской этике «Запретить клонирование, но не его жизненно необходимого кузена» («Ban Cloning, Not
its Life-Saving Cousin» [Daar et al., 2007, p. A27]). Они защищают пересадку ядра из клетки тела человека в яйцеклетку, которая затем
делится и продуцирует стволовые клетки1. Кузен — значит не тот же
самый, но другой. И кто против спасения жизней?
Я призываю рассматривать все эти феномены — от пересадки органов до стволовых клеток и продажи генетической информации — как
нечто цельное, как взаимосвязанные аспекты нашего эволюционирующего чувства тела. Неизбежно я лишь слегка затрону те вопросы,
которые стали общеизвестными. Моя задача не в том, чтобы сказать
что-то новое о каждом из этих феноменов, но в том, чтобы показать,
каким образом их совокупное влияние на нас оказывается более
значительным, нежели воздействие в каждом отдельном случае. Это
влияние неокартезианское — по крайней мере, таково мое мнение.

5. Кант: «Частичное самоубийство»
Начнем с минувших времен. В наших телах всегда находились вещества, которые мы считали чужеродными. Моча, фекалии, мен1

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Имеется в виду процедура «терапевтического клонирования», которая заключается в том, что у человека, нуждающегося в замещении (пересадке)
органа или тканей, забирается из клетки генетический материал (ядро)
и пересаживается в донорскую яйцеклетку, предварительно лишенную
ядра. Из полученного эмбриона забирают стволовые клетки, которые потом можно вживить в сердце, печень, почки, мозг и другие органы и ткани
больного человека. Эта процедура позволяет решить проблему отторжения
чужих (донорских) органов при трансплантации. — Прим. пер.

231

Наши неокартезианские тела по частям

232

струальная кровь, сопли, слюни: богатые в своих коннотациях источники аналогий, метафор и ругательств. В обычной жизни мы
относимся к ним как к грязи. Психологи-эволюционисты говорят,
что инстинктивное животное отвращение к этим субстанциям
было необходимо для сохранения видов. Особи, которые не чурались этих веществ, заболевали и гибли. Даже становясь образованными и педантичными, мы продолжаем относиться к ним как
к грязным отходам, относительно которых люди во все времена составляли пространные списки табу. Это не части тела и даже не вещества, принадлежащие нашим телам (substances of our bodies). Просто отходы. Сперма — это необычная полусубстанция. Ничтожно
малое ее количество используется для размножения, но во многие
времена в разных местах мужчинам наказывалось беречь ее, часто
под страхом ужасных последствий.
Далее есть растущие части наших тел: ногти и волосы. Мы не придаем особого значения подстриганию ногтей. Они тоже отходы. Конечно, огромное число женщин и некоторые мужчины заботятся
о ногтях на руках, а некоторые ухаживают и за ногтями на ногах,
но то, что отрезается от них, является мусором, мертвой материей.
С волосами несколько сложнее. Практически каждый взрослый человек обращает внимание на них, и некоторые тратят значительную долю свободного времени и доходов на прическу. Обрезанные
волосы — это обычно мусор, но, как я заметил, это первый вид отходов, который может иметь ценность. Если у вас завидные волосы,
вы можете продать их изготовителям париков. Волосы становились
товаром во многие времена и во многих местах. Кажется, это не может иметь никаких моральных коннотаций. Но Кант, самый неумолимый среди моралистов, так не считал.
Его небольшая работа «Основы метафизики нравственности»
была опубликована в 1797 г. Она начинается с размышлений о самоубийстве. Почему? Я предполагаю, что мишенью Канта было эссе
Дэвида Юма на эту тему. Большинство читателей были поражены
тем, что позиция Юма в этом вопросе была весьма снисходительной. Автор проявил себя смело, ведь, несмотря на то что в римской
литературе и истории самоубийство считалось благородным поступком, в Европе времен Юма самоубийство строго осуждалось
на официальном уровне. Все знают, что самоубийцы не могли быть
похоронены на освященной земле. Куда менее известно, что в Англии и Уэльсе действовал необычный закон о попытках самоубийства: это считалось преступлением, за которое предусматривалась
смертная казнь. Так что вас могли повесить за попытку убить себя.
Кант — образец здравого смысла, он постоянно пытался найти
основания для общественной морали в чистом разуме. Он был практически вынужден выступить против Юма на стороне европейской

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Ян Хакинг

чувствительности, будь та протестантской или католической. Он
осудил самоубийство. Однако есть также такая вещь, как частичное
самоубийство.
К частичному самоубийству относится лишение себя какой-нибудь
неотъемлемой части тела как органа (нанести себе увечье), например,
подарить кому-нибудь зуб или продать его с тем, чтобы вставить его
в челюсть другого, или дать себя кастрировать, чтобы в качестве певца
жить более удобно, и т.п. Однако ампутация омертвевшего или грозящего омертвением органа, вредного для жизни, не есть частичное
самоубийство. Точно так же удаление части тела, но не органа тела, например волос, нельзя считать преступлением по отношению к своему
собственному лицу, хотя такое удаление не совсем невинно, если оно
задумано ради какого-то внешнего приобретения [Кант, 1994, с. 465;
Kant, 1964 [1797], p. 84].

Не совсем невинно! Хотелось бы знать, что Кант думал о пожертвовании волос. Предположим, что у меня есть сводный брат, чьи волосы
схожи с моими благодаря нашему общему родителю. Он наследует от своего другого родителя тенденцию к сильному облысению.
Так как мне повезло с пышной шевелюрой, я даю ему свои волосы,
чтобы он смог сделать парик. Счел бы Кант это совсем невинным?
Не так уж ясно. Отдать или продать зуб, по-видимому, является частичным самоубийством.
Совершает ли частичное самоубийство женщина, которая жертвует одну из своих почек для спасения жизни своего больного брата?
Мы полагаем, что это благородный поступок. Он стал бы даже благороднее, если бы узнав, что ее почка прекрасно подходит нуждающемуся в ней незнакомому человеку, она поделилась бы ею с ним.
Трудно поверить, что Кант не согласился бы с нашими нынешними
ценностями в этом отношении — не по утилитарным соображениям, а потому, что такое сверхдолжное дело1 превзошло бы любое зло,
приписываемое частичному самоубийству.

6. Что есть орган?
Оригинальный анализ Канта посвящен целому ряду вопросов. Он
интересовался удалением, как он сам их называл, живых органов.
Это отличалось как от удаления умершего или гниющего органа,
так и от удаления не-органов, например волос. Зубы располагаются на границе между органами и не-органами. Имеет ли значение
1

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Сверхдолжные дела — понятие католического богословия, которое означает
излишние добрые дела, совершенные святыми, которые уже не требовались им для обретения вечной жизни. — Прим. пер.

233

Наши неокартезианские тела по частям

234

различие между органом и не органом? Теперь мы проводим вполне
четкое различие между пожертвованием и продажей, различие, которое впервые было ясно обозначено в случае с кровью. Кровь — это
еще один пограничный случай между органом и не-органом. Заметим, что только «живая» (living), свежая кровь может быть перелита пациентам, которые нуждаются в этом. Согласно нынешнему
прагматическому определению, свежее означает, что кровь должна
содержаться должным образом и храниться не более двадцати одного дня.
Прежде чем перейти к разговору о крови, давайте еще немного
поразмышляем об органах. Правда ли, что орган считается более
важным, более необходимыми, чем волосы и даже, чем рука? Ну,
конечно, мы можем справиться без рук, но не сможем выжить без
одной почки или доступа к диализному аппарату. Органы, как вы
могли бы сказать, — это изолированные части вашего тела, без которых вы бы умерли. В некоторых случаях у нас есть запасные части, две почки, но вы не сможете прожить без почек и без аппарата
искусственной почки. Я понимаю, что на протяжении последних
семидесяти лет у более чем 90 законных почечных доноров, оставшиеся почки стали больными, так что они сами теперь нуждаются
в трансплантате. И это еще те, кто получил хороший медицинский
уход. Мы не знаем, как много бедняков, продавших свою почку, тяжело заболели или просто умерли после того, как оставшиеся у них
почки начали отказывать.
Эти факты напоминают нам, что органы необходимы. Вы можете
прожить без зубов или рук, или без функционирующего тазобедренного сустава. Многие слепые люди нормально живут без функционирующих роговиц. Зубы, руки, тазобедренные суставы и роговицы в наше время не считаются органами. И все же существует
множество не-органов, без которых вы не сможете прожить. Кровь
необходима, но кровь — это не то, что мы называем органом.

7. Кровь
Кровь глубоко укоренилась в нашем сознании и наших метафорах.
Слово «кровь» проделало большую часть той работы, которую проделало слово «раса». Нас учат, что раса — это на поверхности. Что ж,
а кровь — нет; она циркулирует внутри тела. Двое мужчин могут
стать кровными братьями, уколов свои пальцы и смешав кровь.
Ясон обрел великую силу, выпив кровь своего собственного сына.
Уильям Гарвей изменил наше представление о крови, доказав, что
она циркулирует. Вскоре после этого открытия у любознательных
европейцев возникла идея переливания крови. Об успешном переливании от одного человека другому заявляли еще в 1818 г. Безопас-

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Ян Хакинг

ное переливание было невозможно до тех пор, пока в 1902 г. Карл
Ландштейнер не определил группы крови. Переливание неправильного типа крови от донора реципиенту смертельно.
Кровь кажется на расстоянии от генов. Не сильно далеком. Фрэнсис Гальтон (которого постоянно принимают то за кузена Чарльза
Дарвина, то за основателя евгеники) был великим исследователем
наследственности у людей. Для изучения «гения наследственности», он разработал два основных инструмента статистического
исследования — регрессию и корреляцию. Он предположил, что
существуют частицы, которые переносят наследуемые нами черты и назвал их геммулами. Слово «ген» не использовалось до 1911 г.,
хотя под геммулами Гальтон подразумевал практически то же самое, для обозначения чего потом придумали ген. Он сделал смелое
предположение, что гены, другими словами геммулы, переносятся
в крови.
Короче говоря, он взял метафорическое использование слова
«кровь», чтобы обозначить расу, почти буквально, как то, что переносит вашу наследственность. Он решил проверить эту идею
и перелил кровь черного кролика кролику белому. И вот, у потомка белого кролика передние части лапок оказались черными! Увы,
эксперимент не повторился, и выяснилось, что определенная порода белых кроликов часто имеет отпрысков с черными передними
частями лапок. Однако несомненно, что Гальтон — пионер генной
инженерии.
Сегодня переливание крови — это обычное дело, хотя скандалы,
связанные с зараженной кровью в Канаде и во Франции, показывают, что в ближайшем будущем возможны новые людские смерти.
В двух странах, где я работаю1, 1990 год был плохим для больных гемофилией. Из-за переливаний зараженной крови (чего можно было
избежать и чего избежали в Соединенных Штатах) вы потенциально
могли умереть от СПИДА или гепатита С.
Отношение к крови как к дару поразительно различается от страны к стране. Когда я рос в Канаде, я считал сдачу крови естественной
деятельностью, в которой каждый участвует несколько раз в году.
Так оно было и позднее. Моя старшая дочь была вне себя оттого, что
не может сдать кровь, потому что в детстве перенесла серьезную
малярию. Моя собственная убежденность в том, что жертвование —
это гражданский долг, подпитывалась хорошим настроением в дни
донора. Когда я учился в колледже, проводились широко освещавшиеся в прессе соревнования между факультетами (инженеры всегда выигрывали со стопроцентным донорством). Мы, канадские

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

1

Имеются в виду Канада и Франция. — Прим. науч. ред.

235

Наши неокартезианские тела по частям

236

студенты, насмехались над американскими студентами, которые
были, как правило, продажными и корыстными, рассчитывая продать кровь. И кажется, что так оно и было; во время моего первого
посещения США, когда пришел мой день сдачи крови, в местной больнице маленького, но очень зажиточного университетского городка,
были шокированы, что я ничего не хотел взамен. Они дали мне стакан бурбона сразу после сдачи крови, так как я, должно быть, был
травмирован после такого сурового испытания.
В каждой стране существует достаточно много условий, при которых кровь сдается не за денежную плату, а с некоторым принуждением или за послабления. Многие страны считают, что солдаты обязаны сдавать кровь за вознаграждение в виде освобождения
от неприятных обязанностей. Заключенные, которые «завязали»
с выпивкой и наркотиками, сдают кровь обычно за вознаграждение в виде поощрительных баллов в книге учета их хорошего или
плохого поведения в тюрьме. Только в США около половины сдаваемой крови покупается и продается за наличные, и лишь небольшая часть жертвуется безвозмездно. Помимо упомянутых источников существует множество сообществ наподобие кругов дарения
в Японии, которые принимают в дар вашу кровь и в свою очередь
обеспечивают вас или вашу семью кровью, которая вам необходима. Также существует система кредитов, при помощи которой вы
можете получить нужную кровь от подобного сообщества в другом
регионе, если она вам вдруг понадобится во время вашей поездки
в те края. Таким образом, кровь не продается, а в каком-то смысле
обменивается.
Можно было бы ожидать, что в стране предпринимательства,
частной собственности и благотворительности продажа крови будет наиболее распространена. Соединенные Штаты возглавляют
лигу западных стран в том, что касается продаж. Но собственнический индивидуализм (possessive individualism) объясняет не все.
Почему страны, для которых характерна скорее британская форма
индивидуализма, включая Канаду, находятся в конце этой группы,
т. е. в них почти вся кровь жертвуется свободно? А либертарианские
США не в одной группе с Японией, где фактически вся кровь покупается и продается. Это тесно связано c понятием дара. В Японии
кровь, которая жертвуется в кругу дарения, составляет два процента
от той, которая необходима для современной хирургии, травматологических центров, больных гемофилией и т. д. Остальная часть
покупается и продается. Социальные ограничения на жертвование
кровью предопределили японское отношение к донорству органов.
Отметим, однако, что культура дара не определяет всего. У канадцев и американцев практически идентичные практики жертвования, за исключением того, что американцы в целом немного

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Ян Хакинг

более великодушны. Но когда дело касается крови, все меняется.
Американцы продают свою кровь за деньги или за другие поощрения, или делятся ею с ограниченным кругом семей, и если ты принимаешь в этом участие, то получишь кровь в тот момент, когда она
будет тебе нужна. Органы, видимо, не следуют тем же путем. Как
и во множестве других мест, в США продажа органов воспринимается с глубоким отвращением. Отвратительно, что бедные, продающие почки, не получают надлежащего медицинского ухода. Однако,
кажется, у враждебного отношения к продаже органов без должного
наблюдения за здоровьем донора есть и более глубокие корни, нежели любые из тех аргументов, что обычно выдвигаются против такой
коммерции. Это тем не менее ничего не говорит за или против неокартезианского отношения; кровь и органы, отданные без всяких
ограничений, точно так же отчуждаются, как в случае их продажи.

8. Костный мозг
Кровь знакома нам с самых ранних лет. Но костный мозг (расположенный в кости), кажется, выпал из современной массовой культуры, хотя французских детей и воспитывают так, что они считают
os à moelle1 лакомым кусочком. Думаю, мы все еще иногда говорим
«дрожь до мозга костей» — буквально, когда очень холодно, или
метафорически, когда мы напуганы. Такое употребление больше
не является широко распространенным. Между тем костный мозг
когда-то был почти столь же мощным источником метафор, как
и кровь. Согласно Оксфордскому словарю английского языка (OED),
костный мозг определяется как жизненно важная или необходимая
часть чего-то, поэтому раньше он часто появлялся в заглавиях книг.
Шекспир не даст нам соврать: «И тратит с нею мужественный пыл»2.
Не говоря уже о его Венере, умирающей за поцелуй и умоляющей
1
2

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Французское блюдо, представляющее собой мозговую кость, с костным мозгом внутри. — Прим. пер.
В «Конец — делу венец», Пароль, хвастливый солдат, говорит своему хозяину графу Бертраму, который только что поклялся скорее пойти на войну,
нежели в постель к своей нежеланной невесте, что это очень хорошая идея:
Бесплодно держит честь свою под спудом,
Кто дома обнимается с бабенкой
И тратит с нею мужественный пыл (в англ. оригинале «spending his mainly
marrow in her arms» — букв. «расходуя свой костный мозг в ее объятиях». —
Прим. пер.).
Который лучше бы употребил он,
Пришпоривая скакуна войны.
Шекспир В. (1994) Конец — делу венец. Перевод М. Донского. Шекспир В.
Собрание сочинений. Т. 9, М.: ТЕРРА-TERRA

237

Наши неокартезианские тела по частям

238

Адониса: «Я, как весна, бессмертно молода, свежа, кругла, полна
сладчайшим соком»1.
Возможно, из-за того, что костный мозг вышел из моды в качестве
метафоры, он не требует к себе такого серьезного морального отношения как кровь или сердце. Пересадка костного мозга стала неотъемлемой частью лечения множества типов лейкозов, особенно у молодых пациентов. В строгом медицинском смысле костный мозг
сильно отличается от крови. Существуют всего четыре основные
группы крови: А, В, АВ и 0. Следовательно, подобрать нужную кровь
довольно легко, даже если одни группы более распространены, чем
другие. А вот подобрать костный мозг, который бы не вызвал смертельную аутоиммунную реакцию, очень тяжело. Ключевой фактор
здесь — человеческий лейкоцитарный антиген, HLA. Он совершенно по-разному распределяется у пяти традиционно выделяемых
рас2. Это создает проблему, потому что первоначальные реестры доноров костного мозга практически полностью состояли из белых европейцев среднего класса. Поэтому возникают такие организации,
как «тройное М»: «Asians for Miracle Marrow Matches» («Азиаты для
чудесного подбора донорского костного мозга»), основанная в ЛосАнджелесе. Случай с маленькой канадской девочкой китайского
происхождения широко обсуждался в гонконгской прессе и стимулировал интенсивную программу по поиску подходящего трансплантата в Китае. В Великобритании ни «African Americans Uniting
for Life» («Объединение афроамериканцев ради жизни»), ни «African
Caribbean Leukemia Trust» («Афрокарибский траст больных лейкемией»), к сожалению, не достигли подобного успеха. Мне говорили,
что менее раскрученная в прессе «Aboriginal Bone Marrow Registries
Association for Canadians and Americans» («Ассоциация реестров аборигенного костного мозга для канадцев и американцев») работает
куда лучше.
Эти организации интересны здесь постольку, поскольку такие
реалии жизни, как распределение типов HLA в различных географических регионах, вкупе с современными технологиями создали
новые круги дарения. Они напрямую соотносятся с традиционными расами. Публичные призывы к людям афроамериканского или
англокарибского происхождения недвусмысленно формулируются в терминах помощи своим родственникам, братьям и сестрам.
Как бы то ни было, костный мозг больше не вызывает тех чувств,
1
2

Шекспир В. (2000) Венера и Адонис. Перевод Г. Кружкова. Шекспир В. Весь
Шекспир. Т. 2, М.: ОЛМА-ПРЕСС. (в англ. оригинале: «My flesh is soft and
plump, my marrow burning» — Прим. пер.).
Я обсуждаю значимость этих факторов для понятия расы в своей статье
«Why Race Still Matters» Daedalus 134 (Winter 2005): 102–116.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Ян Хакинг

что вызывал в елизаветинские времена. Теперь это просто материал, чужое, знакомое мясникам и хирургам, очередной аспект тела,
от которого мы отдалены.

9. О сохранении частей тела

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Традиции меняются, хотя никто и не утруждает себя тем, чтобы
заметить это. Американцы взяли на себя обязательство извлекать
части тел людей, погибших в катастрофах, и возвращать их семьям. Выходящие из ряда вон попытки идентифицировать ДНК мельчайших частиц обгоревшей плоти на территории Всемирного торгового центра — горькое доказательство этого. Тела солдат, убитых
в бою, — часто лишь куски и ошметки — должны быть привезены
домой. Ясно, что эта культурная тенденция полностью противоречит неокартезианскому взгляду, который рассматривает части тела
как что-то чужое. И все же я не уверен, что те, кто хочет, чтобы части тел их близких вернулись к ним, раздумывают над тем, что
за груз лежит в ящике. Никто не думает о реальных частях: об ухе,
расплавленном глазном яблоке, ступне. Им нужно то значение, которое несут эти останки, — потерянный сын, умерший возлюбленный, а не подлинные фрагменты. Они, как я полагаю, несут лишь
символический смысл.
Мы привыкли думать о теле как о данности, но его значение все
время эволюционирует. Тела жертв битвы при Ватерлоо были откопаны и перемолоты в костную муку — это прекрасное удобрение.
Тела некоторых канадских солдат, случайно убитых бомбой союзников в Афганистане, были привезены домой. Один поседевший
старый ветеран протестовал: «Это американская практика! Мы хороним канадских солдат с почестями там, где они пали!» Культурный релятивизм появился тогда, когда мы узнали от Геродота, что
некоторые люди едят части тел своих умерших родственников, при
этом они так сильно страшатся самой идеи кремации, как страшатся людей, поедающих органы, те, кто сжигают умерших на костре.
Что вы думаете о практике парсов выбрасывать своего отца стервятникам, чтобы таким образом очистить его?
Многим из нас некомфортно думать о том, что могут сделать с нашими трупами. Должно пройти еще некоторое время, прежде чем
мы полностью станем неокартезинцами и будем думать о мертвом
теле просто как о хламе, не имеющем к нам ни малейшего отношения. Если у нас нет религиозных ограничений, мы полагаем, что
донорство органов — достаточно хорошая вещь. Бывает, мы слегка
злимся, думая о студентах-медиках, отпускающих злые шутки при
вскрытии наших тел, ну и что с того? Однако, как на счет использования вашего трупа военными при тестировании последнего

239

Наши неокартезианские тела по частям

240

вида огневого средства? Что если ученые-криминалисты оставят
ваше тело гнить в болоте, чтобы изучить, какие насекомые появятся
там и в какой последовательности, а затем на этом материале научатся датировать тела, которые действительно найдены в болоте?
В конце концов автомобильные компании предпочитают куклам
настоящих умерших людей при испытании воздействий автомобильных катастроф. Это то, что называется ударопрочностью. Каждый из этих вариантов представляет возможное будущее вашего
умершего тела, если вы не ограничите его использование в научных
исследованиях [Roach, 2003].
Культурный статус трансплантированных частей тела все еще
не определен. Что чувствуют реципиенты, которым пересадили орган другого человека, особенно, если этот человек уже мертв? Была
ли их сущность изменена или обменена? Большинство реципиентов донорских органов не считают, что они были существенно
изменены, но есть и те, кто думает иначе. Маргарет Лок приводит
в качестве примера одного молодого канадца строгого воспитания,
WASP1, который получил почку разбившегося на мотоцикле человека с итальянскими и канадскими корнями. После трансплантации
он стал ощущать себя более общительным, более впечатлительным,
более романтичным, менее сдержанным, менее флегматичным.
Среди людей с трансплантатами не так много было тех, кто был способен задаться подобными вопросами и увлекательно рассказать
о своих переживаниях. Сейчас мы входим в эпоху, когда мыслящие
индивиды, умеющие влиять на людей с помощью слов, в большом
количестве получают трансплантаты, и им-то есть что сказать.
Донорство органов — это развивающееся явление. Уже после завершения этого эссе я прочитал антропологическое исследование
Лесли Шарп, посвященное семьям доноров и реципиентов. До недавнего времени они были защищены от знакомства друг с другом,
но постепенно некоторые реципиенты стали выяснять, кем могли
быть их доноры; например, тот, кто получил новое сердце, искал
новостные сюжеты о недавно разбившихся на мотоциклах в его регионе. Сегодня правила и, что более важно, практики, стали менее
строгими. Реципиенты могут общаться с семьями доноров. Странные семейные отношения сложились, когда мистер Б шестидесяти
лет получил сердце мотоциклиста С, юноши семнадцати лет, чьей
матери, миссис Д, сорок лет. Мистер Б приходит поблагодарить миссис Д как новую мать, которая приняла участие в его перерождении.
Она называет его сыном, даже несмотря на то что моложе его на два-

1

Аббревиатура, которая переводится как «белый англосаксонский протестант». — Прим. пер.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Ян Хакинг

дцать лет. Мистер Б также чувствует, что он носит в себе часть души
молодого С, не только его энергию, но также и некоторые из причуд
и увлечений С [Sharp, 2006]1. Восприятие органов как части нашего
существа, возможно, глубже укоренено в западном сознании, чем
чистое хирургическое знание и инженерные навыки.
Известно, что в поэзии и семантике эмоционально нагруженное
выражение может обрастать новыми смыслами. Возьмем, например, словосочетание «донор органов». Основной источник здоровых органов — это мужчины-мотоциклисты. Я говорил на эту тему
со своим сводным братом, который много чем знаменит, в том числе своим иконоборчеством, во время прогулки по очень узкой дороге — скат в тысячу шагов справа, крутой обрыв слева. Два «ХарлиДэвидсона» на сумасшедшей скорости пронеслись мимо нас, так
что мы присели в страхе за свою жизнь (бежать было некуда). «Донор
органов!» — крикнул мой спутник, грозя кулаком.

10. Перенос генов с места на место
Мы достаточно долго рассуждали о больших частях тела. Теперь давайте обратимся к маленьким. На протяжении уже полувека мужчины довольно дешево продают свои гены. Это относится и к донорам спермы. Как выразился один из моих студентов: «Шестьдесят
пять долларов за выстрел». Не так давно женщины получили возможность продавать свои гены за достаточно крупные суммы — это
один из способов говорить о продаже яйцеклеток. Во многих странах продажа яйцеклеток считалась сомнительной с точки зрения
этики, в то время как продажа спермы была распространена столь
же широко, как продажа крови. Почему? Возможно, здесь есть серьезный элемент дискриминации по половому признаку; это нормально для молодых мужчин, но не для молодых женщин. Недавно
вышедший канадский закон, посвященный всему, начиная от клонирования и заканчивая донорством спермы, запрещает всякую
плату за сперму и яйцеклетки сверх осуществленных издержек. Нет
больше гендерной дискриминации, но нет больше и такого вида
подработки для парней, учащихся в колледже.
Существует и второй фактор. Женщина пассивна, а извлечение
яйцеклетки инвазивно. Мужчина не пассивен, а сбор семени не инвазивен. Существует также третий фактор, касающийся индивидуальных особенностей. Мужчина предоставляет миллионы своих
сперматозоидов, из которых в лучшем случае один оплодотворит

1

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

См. также рецензию: Whose Body is It? (2006), London: Review of Books (www.
irb.co.uk/v28/n24/hack01_.html)

241

Наши неокартезианские тела по частям

242

яйцеклетку (или несколько, если сперма используется для нескольких инсеминаций). Женщина предоставляет одну яйцеклетку,
которая, если будет оплодотворена и жизнеспособна, разовьется
в зародыш, а затем и в младенца. Причинная цепочка между женщиной, яйцеклеткой, зародышем и ребенком, очевидно, мыслится
как более интимная, нежели вероятностная цепочка между эякуляцией мужчины и оплодотворением яйцеклетки одним из бесчисленного числа сперматозоидов. Существует и четвертый фактор:
искусственная инсеминация донорской спермой может быть чревата моральными и эмоциональными проблемами, но технически
это просто, в то время как успешное донорство яйцеклетки требует
привлечения сложной инженерии.
Еще один вид инженерии стал рутиной. Не потому, что это само
по себе просто или требует элементарных навыков и знаний. Это
рутина, так как, если что-то не срабатывает, как нужно, отходы
производства просто берут и смывают в сточную трубу (будем надеяться, в сточную трубу, которая стерилизует отходы). Еще более
легкомысленно, чем к экстракорпоральному оплодотворению, которое имеет дело с потенциальной человеческой жизнью, мы относимся к другим видам переноса генов. Сегодня запросто можно
перенести генетический материал из одного организма в другой.
Онкомышь — это порода мышей, которая была специально выведена для развития у них раковых опухолей на ранних этапах их жизни. Это полезный, хотя и жестокий способ тестирования потенциальных противораковых методов терапии. Я никогда не понимал,
почему особо ярые борцы за права животных не пытаются взорвать
Гарвард, который процветает на отчислениях, получаемых за счет
этих несчастных существ.
Еще больше впечатляют результаты переноса генетического материала от одного вида другому. Существует множество примеров,
из которых, возможно, наиболее коммерчески выгодным является
продукт скрещивания рыбы и растения, т. е. камбалы и табака с целью создать табачное растение, устойчивое к болезни, распространенной в Южной Америке. Это не просто межвидовой перенос, это
межцарственный перенос. На языке систематической таксономии
табак и камбала не только из разных видов, родов, отрядов, семей
и т. д., но также и из разных царств.
Мой любимый пример межцарственного переноса — скрещивание бактерии и дерева. Есть бактерии, которые переваривают
ртуть, таким образом перерабатывая без вреда для себя токсичные
соединения металла, обычно присутствующие в ядовитых отходах,
оставленных после старых производственных процессов. Но бактерии питаются медленно. Генетический материал этих бактерий
пересаживается в тополя, которые очень быстро растут. В качестве

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Ян Хакинг

результата ожидается появление ненасытного тополя, поедающего
ртуть. Сажайте эти деревья рядом со свалками отходов и после нескольких лет роста они смогут быстро удалить смертоносное вещество, которое так часто попадает в систему водоснабжения.
При трансплантации органов берется здоровый орган от одного живого человека или от трупа и переносится в тело другого человека. Периодически проводятся эксперименты по межвидовым
пересадкам для того, чтобы отточить технику успешной пересадки
здоровых обезьяньих сердец нездоровым людям. Межвидовая пересадка больших частей тела пока не увенчалась успехом. Но межцарственная пересадка маленьких частей тела все время происходит
в лабораториях по всему миру. И, если выяснится, что генная терапия действенна в отношении, скажем, болезни Хантингтона, то мы
должны будем начать воспринимать ее всего лишь как мельчайший
вид трансплантации органов. Части тела, если угодно, прошли весь
путь до мельчайших частиц, точно так, как учил Декарт.

11. Исландские гены: передача информации в обмен
на навыки и рабочие места
То, к чему я хочу сейчас обратиться, — это не буквальный перенос
генетического материала, но перенос чего-то более трудного для
понимания: информации. Мы уже долгое время применяем метафору кодов и информации для описания ДНК [Keller, 1995]. Но есть
также целое поле старой информации о генетическом материале
отдельных человеческих существ, семей или групп. Информация
об информации, если вам нравится эта игра слов. Не только части
тела стали товаром, но также и информация об этих частях; поэтому
я продолжу самонадеянно считать гены очень маленькими частями
тела.
Это приводит нас в Исландию [Palsson, Rabinow, 1999, 2001]. Население здесь не так гомогенно, как об этом говорит пресса. Действительно, в обозримой истории этой страны отмечены только
две крупные волны иммиграции, случившиеся в давние времена.
Однако сюда всегда прибывали моряки, пираты, пассажиры, выжившие после кораблекрушений, иностранные рыбаки. Первое,
что делали мужчины, когда сходили на берег, зачинали потомство.
Поэтому исландцы не слишком отличаются генетически от любой
другой группы северных европейцев1. Несмотря на это исландцы

1

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Я использую эту элементарную априорную антропологию, чтобы указать
на абсурдность столь же априорной антропологии главных международных медиаизданий, писавших об Исландии как о нации голубоглазых

243

Наши неокартезианские тела по частям

244

сформировали достаточно стабильный состав населения, самыми радикальными демографическими событиями которого были
не иммиграции, а чума и извержения вулканов, которые время
от времени убивали большую часть островитян.
Стабильные популяции не так уж редко встречаются. Другие
острова неплохо себя чувствуют: например, рыбацкие порты Ньюфаундленда или даже население сельского Квебека, или многочисленные популяции на юге Тихого океана. Однако Исландия — особенная. Это самая образованная страна на свете. С самого начала
там были приняты христианское образование и гражданские практики. В ней сохранилось множество свидетельств о рождениях, заключенных браках и смертях. Массового уничтожения учетных
книг никогда не случалось. С 1708 г. проводилась регулярная перепись населения. Она был практически полностью достоверной, как
и переписи, которые начали проводиться в Квебеке на полвека раньше по тем же причинам. В Европе тяжело было провести перепись
населения из-за того, что люди постоянно перемещались с места
на место. А в Исландии или в Квебеке с середины зимы население
не двигалось с места и могло быть посчитано.
Таким образом, генеалогия стала исландским хобби и даже навязчивой идеей. Многие исландцы утверждают, что могут проследить своих предков по меньшей мере на девятьсот лет назад. Эксперты полагают, что это невозможно, но генеалогии c 1708 г. вполне
достоверны. Они представляют собой золотое дно для тех, кто изучает болезни и дефекты, связанные с генетикой. Можно увидеть,
к каким проблемам какие семьи имели склонность на протяжении
веков, а затем исследовать генетический материал их живущих потомков, чтобы найти генетические связи с этими проблемами. Вот
здесь (так может выглядеть подобное исследование) живет группа
исландцев, склонных к сердечным заболеваниям, а там — группа,
члены которой имеют склонность к сильной депрессии. Можно
проанализировать генетический материал в достаточно большой
группе, чтобы определить ее отличительные особенности, а затем
продать эту информацию фармацевтическим компаниям.
Исландское правительство решило использовать эту золотую
жилу. Началось это плохо, с принятия законопроекта по управлеи белокурых скандинавских клонов. (Да, слово «клон» было использовано;
см. [Mawer, 1999, p. A19]). Я обязан этому источнику, а также работе [Palsson,
Rabinow, 1999, 2001], диссертации Гардара Арнасона «Политика правды»,
защищенной в Университете Торонто [Arnason, 2006]. Голубыми глазами
или светлыми волосами обладают менее половины всех исландцев. Относительно генетических сведений, по признанию авторов еще не полных
см. [Arnason, Sigurgislason, Benedikz, 2000].

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Ян Хакинг

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

нию обширной медицинской базой данных, без надлежащих мер
предосторожности. Кроме того, исполнителем этой работы вне какого-либо конкурса была выбрана американская стартап-компания
deCODE, управляемая исландцами и американцами и финансируемая американским венчурным капиталом. Деятельность компании
практически не была ограничена. Поднялся протест, и этот поспешный проект был свернут.
После своих неловких начинаний государство перешло к беспристрастным и открытым переговорам с гражданами страны
в формате публичных дискуссий и дебатов, освещаемых в СМИ.
Было решено сдавать информацию о генах исландцев в аренду.
Иными словами, доступ к генетической информации исландцев
и к генеалогическим записям предоставлялся на основании публичных торгов. При этом было множество оговорок. Устанавливались сложные правила касательно приватности и согласия. Кроме
того, всей интеллектуальной собственности, принадлежащей исландцам, надлежало быть возвращенной в страну через двенадцать
лет.
Более важное значение для исландской экономики имело то обстоятельство, что максимальное число процедур декодирования
и обработки генеалогических данных должно было проводиться
в Исландии. Страна не собиралась становится первым экспортером
информационно-ориентированного товара, не убедившись, что
большая часть добавочной стоимости конечного продукта была создана в Исландии самими исландцами. Раньше многие исландские
специалисты были вынуждены искать работу за рубежом. Генетический проект должен был вернуть многих высококвалифицированных соотечественников на родину.
В результате торгов победу одержала корпорация deCODE, та, что
принималась за этот проект с самого начала. В настоящее время
дочерняя компания зарегистрирована в Исландии. Газетные подзаголовки за рубежом были примерно следующими: «Исландия продает свои гены» или, чуть точнее, «Исландия продает свои генетические коды». В действительности имело место соглашение об аренде,
но арендующая компания имела право продавать любую генетическую и генеалогическую информацию, которую она получала,
любой заинтересованной стороне. Заинтересованной стороной скоро стал швейцарский магнат Хоффманн-Ларош, который подписал
контракт с deCODE, чтобы получить их первый улов.
В Исландии сделка широко поддерживалась. Отчасти это было
связано с перспективой создания национальной индустрии, пусть
даже за счет привлечения иностранного капитала и знаний. Исландцы избежали эксплуатации, обычно дозволенной в странах,
богатых ресурсами. Стоимость часто добавляется к товару за пре-

245

Наши неокартезианские тела по частям

246

делами региона или страны, которая поставляет товар. Исландцы
избежали этой ловушки, чем и гордятся.
Это соглашение вызвало критику, частично из-за его неудачного
начала. Я оставлю в стороне зарубежную критику, зачастую более
мотивированную идеологией и даже антиглобализмом, чем беспокойством за исландцев [Rose, 2003]. Внутреннее сопротивление
исходило в основном не от обычных граждан, а от представителей
медицинской профессии1. Здесь легко упростить дело и увидеть
прямую проблему власти. Ранее я поднимал вопрос собственности
в связи со смертью и пересадкой органов. Здесь же нас интересует
не кто владеет частями тела, а кто владеет знанием об этом теле.
Долгое время это знание оставалось прерогативой врачей. Растущая
заинтересованность в информированном согласии предполагает,
что врач должен быть открыт и честен с пациентом. Врач должен
делиться знанием о теле с его владельцем. (Такой картезианский
способ рассуждения довольно широко распространён в индустрии
согласия.) Однако доктора по-прежнему действуют так, как если бы
они владели знанием и передавали его подходящие показатели пациенту из одной только милости, как это было раньше, а не вследствие права пациента на это знание. Многие исландские врачи, в отличие от их пациентов, выразили серьезное беспокойство по поводу
соглашения о геноме. Медицинская профессия хотела сохранить
свою древнюю силу знания. Это и был основной источник местного
сопротивления соглашению с deCODE. С другой стороны, люди вели
себя так, как будто бы они были рады забрать знание о своих телах
у врачей и продать его или лучше сдать в аренду корпорации.
Между тем deCODE стала компанией открытого типа, ее акции
начали котироваться на бирже NASDAQ. В начале деятельности компании, в середине июля 2000 г., цена за ее акцию была 28 долларов,
однако вскоре снизилась. Семь лет спустя, в июле 2007 г., она продавалась менее чем за 4 доллара. Когда эссе ушло в печать, deCODE
располагала двумя лабораторными скрининг-тестами, deCODE T2
и deCODE AF: один для определения генетической предрасположенности к диабету 2-го типа, другой для определения генетической
предрасположенности к инсульту у глубоко пожилых пациентов.
Хотя компания продолжает охотиться за генами, она распростра1

Но также и от обеспокоенных интеллектуалов, таких как историк науки
Скули Сигурдссон (Skuli Sigurdsson). Естественно, большая часть его критики опубликована на исландском, однако см. его письмо к редактору на английском (Nature, 19 Aug. 1999, p. 708–709) и [Sigurdsson, 2003]. Что касается
менее жарких дискуссий см., например, [Arnardottir, Bjorgvinsson, Matthiasson, 1999; Roscam, 1999; Jonatansson, 2000; Gulcher, Stefansson, 2000;
Arnason, 2004].

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Ян Хакинг

нила свою деятельность на фармацевтические разработки для целевых групп населения, а именно для тех, у кого есть предрасположенность к классическому перечню расстройств, приносящих
деньги: артериальный тромбоз, инфаркт миокарда, рак простаты
и ожирение1.

12. Миры тела
По всему миру была показана шокирующая выставка, наполовину
искусство, наполовину наука: арена с двумя круглыми площадками, одна из которых посвящена Азии (Японии, Кореи, Сингапуру),
а другая — Европе. Совсем недавно удалось-таки преодолеть протестантскую чувствительность, и выставку смогли показать и в Америке. Выставка создавалась в Германии. Ее название «Миры тела.
Kӧrperwelten». Немецкий врач Гюнтер фон Хагенс получает мертвые тела, которые предположительно передают ему по доброй воле
сами владельцы при жизни. Он снимает с них кожу, с головы до ног,
и «пластинирует» таким образом, чтобы все органы хорошо просматривались. Труп за трупом — это зрелище приводит в замешательство. Вот перед нами тело, задумчиво смотрящее на шахматную
доску, все органы видны. Пластинированный всадник на своем
пластинированном коне. Комнаты полны трупов-статуй. Пластинированные органы и тела лишены запахов. Как и картезианское
тело, их можно увидеть, но нельзя понюхать.
Выставка не столь уж оригинальна, как ее представляли. Французский ветеринар Оноре Фрагонар (1732–1799) делал то же самое
с животными и людьми. Его работы все еще демонстрируются в одном из старейших музеев Франции, в ветеринарной школе в Алфорте в пригороде Парижа. Там также можно увидеть всадника
на лошади.
Залы в Алфорте пусты, а «Миры тела» посмотрели 18 млн человек. Заключается ли притягательность этой выставки в простом
вуайеризме? Пять миллионов немцев посмотрели ее первую экспозицию, прежде чем она отправилась в тур. Почему люди завещали
свои тела для выставки? Эксгибиционизм? Если вы наберете «Миры
тела» в Google, то получите не так уж много, в основном тривиальных, ссылок, — например, информация о часах открытия, сведения
о том, как заказать футболку с изображением трупа на ней. Но по-

1

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

[Grant et al., 2006, p. 320–323; Gudbajartsson et al., 2007]. Обе статьи перечисляют множество авторов из институций других стран. В обоих случаях генерального директора deCODE Кари Стефанссона упоминают в последнюю
очередь.

247

Наши неокартезианские тела по частям

том вы можете перейти по ссылке для того, чтобы завещать свое
тело этому проекту. Это не так уж просто, так как немецкие власти
запретили использование этой новой технологии, и команда выполняет свою работу в Китае. Наблюдатели отмечают, что фабрика
по пластификации находится совсем неподалеку от тюрьмы, где
казнят преступников.
Вторя комментариям Шейпер-Хьюз по поводу продажи частей тела, можно сказать, что фон Хагенс, кажется, нашел другой
«гротескный нишевый рынок». Но что более всего поразило меня
на этой выставке, так это замечание одного из посетителей, которое
приводилось в брошюре, посвященной выставке. В ней содержатся
эффектные реплики посетителей. Цитируется один подросток: «Вы
действительно можете увидеть, как сильно тело отличается от разума». Кто этот стихийный юный картезианец?

13. Таблетки, настроения и разум
248

Технология фон Хагенса не такая уж и новая, как он утверждает,
даже если (что отнюдь не обязательно) его пластик для сохранения
тел принципиально отличается от того, что использовал Фрагонар.
Помешательство на ампутации только недавно получило всеобщее
внимание, однако есть некоторые причины полагать, что этот фетиш мог быть распространен уже давно, скрываясь в неразглашенных тайнах и частных клубах. Некоторые люди вовсе проводили
аутоампутацию без помощи каких-либо современных технологий:
нога, перетянутая жгутом, помещенная на железнодорожные пути,
или специально вызванная гангрена, которая заставляла хирурга провести ампутацию. Однако все остальные технологии, которые я упомянул, являются новыми, начиная от макроскопической
трансплантации органов и заканчивая микроскопической расшифровкой генов. Все они призывают нас относиться к телу как чему-то иному, нежели мы сами.
Но есть ли новые технологии, уравновешивающие такое отношение? Сразу приходит на ум психическая фармакопея, стремительно
развивавшаяся в последние сорок лет. Душевное состояние (state of
mind) систематически изменяется путем глотания таблеток или получения инъекций. Разве это не восстанавливает союз души и тела
и не кладет конец дуализму?
Я не так уж в этом уверен. Во-первых, хотя эти лекарства и новы,
известно также, что люди во всем мире и во все времена глотали,
вводили под кожу или вдыхали вещества, воздействующие на настроение. Чуть ли не каждая цивилизация, кажется, была знакома
с алкоголем или опиумом, мескалем, никотином, кокой или чем бы
то ни было еще, не говоря уже об изобретениях начала XX в., таких

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Ян Хакинг

как аспирин, который быстро распространился повсюду. Так что,
хотя «Валиум», «Прозак» и их преемники и поражают нас новыми
способами изменения сознания, принцип, лежащий в основе психотропных средств, не является новым в том же смысле, в котором
новыми являются обсуждаемые мной технологии.
Во-вторых, и это гораздо интереснее, нейронаука не такая монистичная, как она утверждает. Возьмем для примера Антонио
Дамасио, чьи популярные работы хорошо известны. Его первая
значимая книга «Ошибка Декарта» была рассчитана на массового
читателя. Дамасио презирает дуализм тела и разума, но это не та
ошибка, о которой говорит заглавие. Куда более интересная картезианская ошибка заложена в предположении, что познание (cognition) связано с разумом, тогда как чувства (emotion) связаны с телом. Рассмотрим, однако, теорию, предложенную Дамасио в его
третьей книге «В поисках Спинозы» [Damasio, 1994, 2003]. Название
французского издания «Spinoza avait raison» («Спиноза был прав»).
Дамасио, скажете вы, — монист до мозга костей. Однако в этой
третьей книге он предлагает то, что я называю гнездовой (nested)
триадой тела, мозга и разума. Гнездовой, потому что разум находится «в» мозге, а мозг — в теле. Дамасио размышляет о них как
о трех этапах животной эволюции: сначала идет тело, затем мозг,
а после разум, который сильнее всего эволюционировал у людей.
Он наверняка бы ужаснулся, если бы я сказал ему, что он заменил
дуализм более изощренным «три-ализмом» (tri-alism). Дамасио никоим образом не предполагает существования трех субстанций,
в том смысле, в котором Декарт утверждал о существовании двух.
Как раз наоборот.
Как бы там ни было, упрощенная версия трехуровневой схемы
Дамасио точно отражает то, как мы мыслим психотропные лекарства. Мы помещаем таблетки внутрь наших тел, и они воздействуют
химическим образом на наш мозг, а затем мы чувствуем себя лучше, т. е. приобретаем особое состояние сознания. Научная фантастика и излюбленные у философов «мозги в колбе»1 подтверждают
это представление. В качестве научной фантастики возьмем фильм
«Матрица», где сознания получают свои мысли и представления
о реальности от гиперкомпьютера. В философии существует усовершенствованная версия некоего подобия картезианского скептицизма в отношении внешнего мира: откуда мне знать, что я не мозг

1

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

«Мозг в колбе» — в философии разновидность мысленных экспериментов,
иллюстрирующих зависимость человеческого понимания действительности от субъективных ощущений. См. Патнэм Х. (2002) Разум, истина и история, М.: Праксис: 14–37. — Прим. науч. ред.

249

Наши неокартезианские тела по частям

250

в колбе? (Со своими мыслями и представлениями о реальности, передающимися мне по кабелю, подведенному к колбе.)
Адам Гопник, разбирая этот фильм, отметил тесную связь между
«Матрицей» и колбой. «Давнишний предмет глубоких раздумий
в последние годы обрел жизнь и в стенах академии. В действительности, то, что часто называется “проблемой мозга в колбе” на практике обрело свою собственную академическую дисциплину»1. В этих
фантазиях тело — остальная часть тела — отбрасывается и остается
только второй уровень триады Дамасио, мозг. То, что происходит
в мозге, затем определяет происходящее в сознании, т. е. то, что мы
думаем и чувствуем. Заметьте, что это уводит нас от «Ошибки Декарта», как ее определил Дамасио, так как признается, что мозг производит не только мысли и убеждения, но также чувства и эмоции.
Да, мозг — это часть тела, но такая часть, которую нельзя заменить запасной в случае ее неисправности. Или, как учит нас научная фантастика, если бы я получил запасную часть, то это уже был
бы не я. (А как на счет запасных частей в эпоху постклонирования?)
Во всех остальных отношениях мы воспринимаем мозг как нечто
чужое, как всецело материальный объект. Мы пропускаем таблетки
через свое тело, для того чтобы изменить его химическое состояние.
Теперь это не всегда работает в случае тяжелой депрессии, особенно
у пожилых людей. Мы вернулись к электрошоку. Если ваша машина
приуныла (is depressed) и отказывается заводиться, вы перебираете провода аккумулятора. Если же вы погрузились в меланхолию
и ваш мозг не заводится, дайте ему электрический разряд.

14. Неокартезианское тело?
Мы переживаем «телесную революцию», и генетическая революция
нашего времени — это лишь ее часть. Я имею в виду, что произошли изменения в нашем отношении к своим телам, будь то в нашем
опыте или в нашей концептуализации, а также в наших инженерно-технических практиках. Есть два значения слова «революция».
Сегодня оно обычно означает радикальный разрыв с прошлым. Бернард Коен отмечал, что когда-то это слово использовалось в более
буквальном смысле [Cohen, 1985]. Оно означало вращение, возврат
в прошлое, т. е. полный оборот колеса, восстановление прежнего со1

См. [Gopnik, 2003, p. 68]. Гопник отсылает к Хилари Патнэму: Putnam H.
(1981) Reason, Truth, and History. Cambridge, 1981, (Русский перевод: Пантнэм Х. (2002) «Разум, Истина и История». М.: Праксис), а также к Дэниелу Деннету и Роберту Нозику, которые, возможно, впервые поставили эту
проблему. Как заключает Гопник, полный список ссылок вскоре вышел бы
из-под контроля.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Ян Хакинг

стояния. Славная революция в Англии в 1688 г. рассматривалась как
восстановление британской традиции. Телесная революция может
быть революцией именно в этом смысле — возвращение картезианского отношения к телу как к машине. Тело стало машиной, предметом крупных и малых инженерно-технических проектов.
Имеется бесчисленное множество причин, почему Декарт непопулярен среди современных интеллектуалов. Нам было сказано,
что мы живем в эпоху постмодерна. А Декарт — это символ старого
плохого модерна, человек, который олицетворяет собой поиск универсальных принципов и основ нашего знания. Он полагал, что основой всего является индивидуальное «я» (ego). Мы, умудренные
постмодернисты, знаем, что «я» существует лишь в сообществах,
а язык публичен, а не индивидуален1. В нашу эпоху, когда строгих
различений гнушаются, Декарта заклеймили как человека, утверждавшего, что дихотомия между разумом и телом неоспорима,
окончательна и необходима.
Донна Харауэй — один из наиболее одаренных современных
представителей антикартезианства. Она в восторге от онкомыши.
Она гордится камбало-табачным растением, потому что оно ломает
старые таксономии Линнея. Она грезит киборгами, потому что они
разрушают границу между человеком и машиной и, кроме того,
бросают вызов господствующим гендерным моделям. Ибо где расположить киборгов в рамках гендерного спектра? Нигде или везде
[Haraway, 1991, 1997]. Я думаю, она отнеслась бы к моей «телесной
революции» как к концу различия между человеком и машиной,
потому что описанное мною есть не что иное, как несколько первых шагов в нашем продвижении к миру киборгов. Когда я стану
несколько старше, не будет иметь значения, вставят ли хирурги
в мое тело сердце другого человека или сердце обезьяны, или механическое сердце. Зачарованность донорами органов, таким образом,
преходяща и выступает просто знаком несовершенства наших инженерно-технических средств.
Взгляд Харауэй поразителен, но я вижу вещи иначе. Два человека, которые придумали слово и идею киборга (сокращение для
кибернетического организма), были рьяными картезианцами2.
Один из них, Манфред Клайнс, энциклопедист, который помимо
прочего был прекрасным инженером, обладателем нескольких сотен патентов. Другой, Натан Клин, был гением психофармаколо-

1

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

2

Мне лучше сказать, что это ирония. Восприятие языка как публичного,
а «я» как коллективного, восходит ко временам Канта, хотя и не к самому
Канту [Hacking, 1992]; переиздание [Hacking, 2002, p. 121–139].
В отношении ссылок см. [Hacking, 1998].

251

Наши неокартезианские тела по частям

252

гии. Его многочисленные разработки включали «Либриум», один
из первых широко использовавшихся транквилизаторов. Он был
также пионером в применении лития при маниакальной депрессии и биполярном расстройстве. Оба были консультантами NASA,
когда в 1960 г. предложили идею киборга. Киборг был решением
проблемы космических путешествий. Вместо того чтобы посылать
людей в герметизированных контейнерах — искусственных средах,
которые поддерживают условия, приближенные к тем, что существуют на нашей планете, — нам следует использовать биохимию
и электронику, чтобы обеспечить возможность человеческому телу
функционировать в космосе. Это бы оставило человеческому разуму
возможность делать то, что у него лучше всего получается: наблюдать, экспериментировать, размышлять и рассуждать. Неудобства,
связанные с телом, не были бы помехой. Модифицированное тело
само бы заботилось о себе. Научно-фантастические фильмы и работы интеллектуалов серьезно изменили первоначальное значение
киборга. Несмотря на это, я считаю важным напомнить, что киборг
был предложен для того, чтобы разделить разум и тело, а не соединить их.
Разве не были Клайнс и Клин просто картезианскими прыщиками на носу прогресса? В течение некоторого времени в нашей
массовой культуре присутствовал образ существ, которые не являлись ни людьми, ни машинами, а были некоторым смешением
того и другого. Однако этнографические данные об этих сказочных
существах расходятся с нашими ожиданиями. Их роль прочнее
укоренена в Японии, чем на Западе. Этот факт особенно любопытен
в связи с темой смерти мозга.
Японские комиксы в основном состоят из историй о борьбе существ, которые являются наполовину людьми, наполовину машинами. Это не обычный западный сюжет, в конце которого люди одерживают победу над киборгами. Японская манга не «гуманистична»;
в отличие от американских комиксов она не превозносит наш вид
над чужаками. Японская индустрия игрушек дала Америке трансформеров, благодаря чему каждый ребенок мог превратить танк
в воина, перекрутив несколько частей тела. Эти импортные товары не были детищем нескольких приятелей, одинаково одаренных
в изобретательстве и маркетинге. Они пришли из цивилизации, чья
концепция материального, военного, механического и духовного
не слишком понятна американскому потребителю, обеспечивающему процветание этой индустрии. Американцы хорошо разбираются
в том, почему лучше купить «тойоту», а не «форд», но они не разбираются в игрушках, которые покупают своим детям.
Анимационный фильм «Призрак в доспехах» стал культовым
фильмом на Западе. Он предшествовал нынешнему повальному

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Ян Хакинг

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

увлечению японскими аниме. Говорят, это оказало сильное влияние
на создателей «Матрицы». Просто это распространенный пример
жанра японских фильмов, в которых западная дихотомия человека
и машины отбрасывается или игнорируется. Японская культура
кажется антикартезианской, объединяющей сознания и машины,
но на самом деле она просто не-картезианская (non-Cartesian), безразличная к старым европейским анекдотам.
Вернемся теперь к смерти мозга. У пациентов с умершим мозгом
жизнь может поддерживаться очень долго с помощь аппарата искусственной вентиляции легких. Аппарат заставляет легкие работать,
а сердце биться. Здесь нет и намека на сознание — во всяком случае,
мы так считаем. Однако японцы не воспринимают ситуацию таким
образом, что отчасти связано с их непринятием момента смерти.
В Японии человек мертв тогда, когда его тело начинает разлагаться.
Но дело не только в этом.
Мы привыкли думать, что c человеком в бессознательном состоянии, который просто поддерживается машиной, все кончено.
Мы как-то странно говорим, что человек превратился в овощ, имея
в виду, что от него не осталось ничего, кроме механизма. Стало
быть — и, заметьте, я произношу это с сомнением, — в этой больничной койке больше не человек. Нам достаточно сказать: мозг
мертв — значит, человек на самом деле мертв. Как это по-картезиански. Душа, как мы думаем, улетела; осталось только тело, поддерживаемое химией и техникой, машина, которую мы называем
овощем.
Японцы придерживаются совершенно других представлений.
Человек, жизнь которого поддерживается только аппаратом искусственной вентиляции легких, возможно, в большей степени машина, чем мыслящий человек, — это стадия в медленном процессе
умирания. Тот факт, что машины играют все большую и большую
роль в жизни пациента, не означает, что данное человеческое существо перестает быть человеком. Происходит это только тогда, когда
самому телу позволено начать разлагаться (или же оно сохраняется
в морозильной камере). Японская культура глубоко не-картезианская не только в комиксных фантазиях, но также в вопросах жизни
и смерти.
На Западе мы идем другим путем. Мы торжественно заявляем,
что тело на аппарате искусственной вентиляции легких — не человек! Просто множество трубок и проводов (используем картезианские образы), сосудов и нервов, и остальные органы, накачиваемые насосом, работающим от розетки в стене. Это пример нашего
возвращения к картезианским инстинктам. Мы являемся картезианцами, когда инженерно-технические средства не могут спасти
органы, а могут лишь сохранять их. Мы также являемся картези-

253

Наши неокартезианские тела по частям

анцами, когда применяем достижения хирургической инженерии
к большим частям тела. Непопулярный вывод таков: благодаря продолжающемуся развитию технологий неокартезианство в конечном
счете обречено на победу.

Библиография
Кант И. (1994) Метафизика нравов. Собрание сочинений. Т.6, М.: Чоро.
Arnardottir O.M., Bjorgvinsson D.T., Matthiasson V.M. (1999) The Icelandic Health
Sector Database. European Journal of Health Law, (6): 307–362.
Arnason E., Sigurgislason H., Benedikz E. (2000) Genetic Homogeneity of Icelanders:
Fact or Fiction? Nature Genetics, (25): 373–374.
Arnason G. (2006) Politics of Truth, PhD dissertation, University of Toronto.
Arnason V. (2004) Coding and Consent: Moral Challenges of the Database Project in
Iceland. Bioethics, 18 (1): 27–49.
Gudbjartsson D.F., Arnar D.O., Helgadottir A. et al. (2007) Variants Conferring Risk of
Atrial Fibrillation on Chromosome 4q25. Nature, 448 (7151): 353–357.

254

Gulcher J.R., Stefansson K. (2000) The Icelandic Healthcare Database and Informed
Consent. New England Journal of Medicine, 342 (24): 1827–1830.
Cohen I.B. (1985) Revolution in Science, Cambridge, Massachusetts: Harvard University
Press.
Daar A., Caulfield T., Knoppers, B., Singer P. (2002) Ban cloning, not its life-saving
cousin. Globe, (5): 9.
Damasio A.R. (1994) Descartes’ Error: Emotion, Reason, and the Human Brain, New York:
Putnam.
Damasio A.R. (2003) Looking for Spinoza: Joy, Sorrow, and the Feeling Brain, New York:
Houghton Mifflin Harcourt.
Elliott С. (2000) A New Way to Be Mad. Atlantic Monthly, (286): 72–84.
Elliott С. (2003) Better Than Well: American Medicine Meets the American Dream, New
York: WW Norton & Company.
Gopnik A. (2003) The Unreal Thing: What’s Wrong with The Matrix? The New Yorker,
19 May: 68.
Grant S.F., Thorleifsson G., Reynisdottir I. et al. (2006) Variant of transcription factor
7-like 2 (TCF7L2) gene confers risk of type 2 Diabetes. Nature Genetics, (38): 320–323.
Hacking I. (1992) How, Why, When, and Where Did Language Go Public? Common
Knowledge, (1): 74–91.
Hacking I. (1998) Canguilhem Amid the Cyborgs. Economy and Society, (27): 202–216.
Hacking I. (2002) Historical Ontology, Cambridge, Massachusetts: Harvard University
Press.
Hacking I. (2005) The Cartesian Vision Fulfilled: Analogue Bodies and Digital Minds.
Interdisciplinary Science Reviews, 30 (2): 153–166.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Ян Хакинг

Haraway D.J. (1991) Simians, Cyborgs, and Women: The Reinvention of Nature, New York:
Routledge.
Haraway D.J. (1997) Modest_Witness@Second_Millennium.Femaleman _Meets_OncoMouse: Feminism and Technoscience, New York: Routledge.
Jonatansson H. (2000) Iceland’s Health Sector Database: A Significant Head Start in
the Search for the Biological Grail or an Irreversible Error? American Journal of Law
and Medicine, 26 (1): 31–68.
Jonsen A.R., Toulmin S. (1988) The Abuse of Casuistry: A History of Moral Reasoning,
Berkely: University of California Press.
Kant I. (1964 [1797]) The Metaphysical Principles of Virtue: Part II of the Metaphysics of
Morals. Vol. 85, Indianapolis: Bobbs-Merrill.
Keller E.F. (1995) Refiguring Life: Metaphors of Twentieth-Century Biology, New York: Columbia University Press.
Lock M. (2002) Twice Dead: Organ Transplants and the Reinvention of Death, Berkeley and
Los Angeles, California: University of California Press.
Mawer S. (1999) Iceland the Nation of Clones. New York Times, 23 Jan.: A19.
Palsson G., Rabinow P. (2001) The Icelandic Genome Debate. Trends in Biotechnology,
(19): 166–171.
Palsson G., Rabinow P. (1999) Iceland: The Case of a National Human Genome Project.
Anthropology Today, (15): 14–18.
Roach M. (2003) Stiff: The Curious Lives of Human Cadavers. Science News, 163 (20):
319–319.
Roscam A., Henriette D.C. (1999) Central Health Database in Iceland and Patient’s
Rights. European Journal of Health Law, (6): 363–371.
Rose H. (2003) The Commodification of Virtual Reality: The Icelandic Health Sector
Database. A. Goodman, D. Heath, M.S. Lindee (eds) Genetic Nature/Culture: Anthropology and Science beyond the Two-Culture Divide, Berkeley: 77–92.
Sсheper-Hughes N. (2002) The Ends of the Body: Commodity Fetishism and the Global
Traffic in Organs. SAIS Review, 22 (1): 61–80.
Sсheper-Hughes N., Wacquant L. (2002) Commodifying Bodies, London: Sage.
Sharp L. (2006) Strange Harvest: Organ Transplants, Denatured Bodies and the Transformed
Self, Berkeley: University of California Press.
Sigurdsson S. (2003) Decoding Broken Promises. OpenDemocracy (http://www.opendemocracy.net/theme_9-genes/article_1024.jsp).

References
Arnardottir O.M., Bjorgvinsson D.T., Matthiasson V.M. (1999) The Icelandic Health
Sector Database. European Journal of Health Law, (6): 307–362.
Arnason E., Sigurgislason H., Benedikz E. (2000) Genetic Homogeneity of Icelanders:
Fact or Fiction? Nature Genetics, (25): 373–374.

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

255

Наши неокартезианские тела по частям

Arnason G. (2006) Politics of Truth, PhD dissertation, University of Toronto.
Arnason V. (2004) Coding and Consent: Moral Challenges of the Database Project in
Iceland. Bioethics, 18 (1): 27–49.
Gudbjartsson D.F., Arnar D.O., Helgadottir A. et al. (2007) Variants Conferring Risk of
Atrial Fibrillation on Chromosome 4q25. Nature, 448 (7151): 353–357.
Gulcher J.R., Stefansson K. (2000) The Icelandic Healthcare Database and Informed
Consent. New England Journal of Medicine, 342 (24): 1827–1830.
Cohen I.B. (1985) Revolution in Science, Cambridge, Massachusetts: Harvard University
Press.
Daar A., Caulfield T., Knoppers, B., Singer P. (2002) Ban cloning, not its life-saving
cousin. Globe, (5): 9.
Damasio A.R. (1994) Descartes’ Error: Emotion, Reason, and the Human Brain, New York:
Putnam.
Damasio A.R. (2003) Looking for Spinoza: Joy, Sorrow, and the Feeling Brain, New York:
Houghton Mifflin Harcourt.
Elliott С. (2000) A New Way to Be Mad. Atlantic Monthly, (286): 72–84.

256

Elliott С. (2003) Better Than Well: American Medicine Meets the American Dream, New
York: WW Norton & Company.
Gopnik A. (2003) The Unreal Thing: What’s Wrong with The Matrix? The New Yorker,
19 May: 68.
Grant S.F., Thorleifsson G., Reynisdottir I. et al. (2006) Variant of transcription
factor 7-like 2 (TCF7L2) gene confers risk of type 2 Diabetes. Nature Genetics, (38):
320–323.
Hacking I. (1992) How, Why, When, and Where Did Language Go Public? Common
Knowledge, (1): 74–91.
Hacking I. (1998) Canguilhem Amid the Cyborgs. Economy and Society, (27): 202–216.
Hacking I. (2002) Historical Ontology, Cambridge, Massachusetts: Harvard University
Press.
Hacking I. (2005) The Cartesian Vision Fulfilled: Analogue Bodies and Digital Minds.
Interdisciplinary Science Reviews, 30 (2): 153–166.
Haraway D.J. (1991) Simians, Cyborgs, and Women: The Reinvention of Nature, New York:
Routledge.
Haraway D.J. (1997) Modest_Witness@Second_Millennium.Femaleman _Meets_OncoMouse: Feminism and Technoscience, New York: Routledge.
Jonatansson H. (2000) Iceland’s Health Sector Database: A Significant Head Start in
the Search for the Biological Grail or an Irreversible Error? American Journal of Law
and Medicine, 26 (1): 31–68.
Jonsen A.R., Toulmin S. (1988) The Abuse of Casuistry: A History of Moral Reasoning,
Berkely: University of California Press.
Kant I. (1964 [1797]) The Metaphysical Principles of Virtue: Part II of the Metaphysics of
Morals. Vol. 85, Indianapolis: Bobbs-Merrill.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Ян Хакинг

Kant I. (1994) Metafizika nravov [Metaphysics of Morals]. Sobranie sochinenii [Collected
Works], Vol. 6, M.: Choro.
Keller E.F. (1995) Refiguring Life: Metaphors of Twentieth-Century Biology, New York: Columbia University Press.
Lock M. (2002) Twice Dead: Organ Transplants and the Reinvention of Death, Berkeley and
Los Angeles, California: University of California Press.
Mawer S. (1999) Iceland the Nation of Clones. New York Times, 23 Jan.: A19.
Palsson G., Rabinow P. (2001) The Icelandic Genome Debate. Trends in Biotechnology,
(19): 166–171.
Palsson G., Rabinow P. (1999) Iceland: The Case of a National Human Genome Project.
Anthropology Today, (15): 14–18.
Roach M. (2003) Stiff: The Curious Lives of Human Cadavers. Science News, 163 (20):
319–319.
Roscam A., Henriette D.C. (1999) Central Health Database in Iceland and Patient’s
Rights. European Journal of Health Law, (6): 363–371.
Rose H. (2003) The Commodification of Virtual Reality: The Icelandic Health Sector
Database. A. Goodman, D. Heath, M.S. Lindee (eds) Genetic Nature/Culture: Anthropology and Science beyond the Two-Culture Divide, Berkeley: 77–92.
Sсheper-Hughes N. (2002) The Ends of the Body: Commodity Fetishism and the Global
Traffic in Organs. SAIS Review, 22 (1): 61–80.
Sсheper-Hughes N., Wacquant L. (2002) Commodifying Bodies, London: Sage.
Sharp L. (2006) Strange Harvest: Organ Transplants, Denatured Bodies and the Transformed
Self, Berkeley: University of California Press.
Sigurdsson S. (2003) Decoding Broken Promises. OpenDemocracy (http://www.opendemocracy.net/theme_9-genes/article_1024.jsp)
Рекомендация для цитирования/For citations:
Хакинг Я. (2017) Наши неокартезианские тела по частям. Социология власти,
29 (3): 221–257.
Hacking I. (2017) Our Neo-Cartesian Bodies in Parts. Sociology of Power, 29 (3): 221–257.
Поступила в редакцию: 01.07.2017; принята в печать: 28.08.2017

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

257

Кристиан Хит

Телесная работа: совместное
производство клинического
объекта

258

В общей практике осмотр составляет важнейшую часть приема. Наблюдения и данные, получаемые в ходе осмотра, становятся основанием для лечения и ведения заболевания. Однако социологические
описания профессионального медицинского поведения игнорируют
контингентную и ситуативную организацию клинической практики,
а также способы осуществления медицинской практики в ходе и посредством взаимодействия с пациентом. Данная статья посвящена способам конституирования пациентом и врачом тела в качестве места
для клинической деятельности. В частности, в ней рассматривается,
каким образом пациент в ходе и посредством взаимодействия с врачом
превращает себя из активного субъекта в объект инспектирования и обследования, которым манипулируют в зависимости от возникающих
в данный момент потребностей клинической практики и процедуры.
Изучая то, как пациент и врач ориентируются на тело и конституируют
его в ходе осмотра, мы можем прояснить, каким образом они справляются со смущением и неловкостью и как боль и страдание включаются
в клиническую практику и обследование. Обсуждаемые в данной статье наблюдения основываются на обширной полевой работе и анализе
большого корпуса видеозаписей приемов в рамках общей практики.
Ключевые слова: тело, осмотр, взаимодействие врача и пациента, клиническая практика, общая практика, видеоанализ, социология медицины
In general practice, the physical examination forms a pivotal part of the
consultation. The observations and findings which arise during the examination form the foundation to treatment and the management of illness.
But usually sociological characteristics of professional medical conduct
disregard the contingent and situated organization of clinical practice, and
the ways in which medical practice is accomplished in and through inter-

Хит Кристиан — профессор Королевского колледжа Лондона, один из ведущих представителей этнометодологии. Хит является центральной фигурой
в области применения видеоанализа в качественных исследованиях.
Christian Heath — Professor at the King's College London, one of the leading
ethnomethodologists. Heath is a central figure in the field of applied video
analysis in qualitative research.
Перевод с английского выполнен Андреем Корбутом по изданию: Heath C.
(2006) Body Work: The Collaborative Production of the Clinical Object. J. Heritage, D.W. Maynard (eds). Communication in Medical Care: Interaction Between Primary Care Physicians and Patient, Cambridge: Cambridge University Press; 185–213.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Кристиан Хит

action with the patient. This paper is concerned with ways in which patient and doctor constitute the body as a site for clinical activity. In particular, it explores how the patient, in and through interaction with the doctor,
transforms himself or herself from an active subject into an object of inspection and investigation; an object which is manipulated with regard to
the moment-by-moment demands of clinical practice and procedure. In
exploring the ways in which patient and doctor orient to, and constitute,
the body during the physical examination, we can discern how the threat
of embarrassment and awkwardness is managed, and consider how pain
and suffering is put to the service of clinical practice and investigation.
The observations discussed here are based upon extensive fieldwork and
the analysis of a substantial corpus of video recordings of general practice
consultations.
Keywords: body, medicine, physical examination, doctor-patient interaction,
clinical practice, general practice, video analysis, sociology of medicine
doi: 10.22394/2074-0492-2017-3-258-285
Практики, принятые в узкий круг коллег, не только пользуются
индивидуальным правом совершать вещи, которые не совершают другие люди,
но и коллективно говорят обществу, чтó хорошо и правильно для индивида
и для общества в целом в той или иной области социальной жизни. Например,
медицинская профессия не ограничивается рамками медицинской практики.
Она также пытается определять для всех нас, что есть здоровье и болезнь.
Когда претензия группы на подобный широкий мандат эксплицитно или
имплицитно признается легитимной, рождается профессия.
Эверетт Хьюз, «Люди и их работа»
Рукам блуждать дай волю без стесненья
Вперед, назад, кругом, во все владенья…
Джон Донн, «Элегии»
(пер. с англ. Б. В. Томашевского)

Введение

В

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

общей практике осмотр составляет важнейшую часть приема.
Ему предшествует беседа с пациентом и обсуждение признаков
и симптомов заболевания, а после него ставится диагноз или дается профессиональная оценка. Наблюдения и данные, получаемые
в ходе осмотра, становятся основанием для лечения и ведения заболевания. Они принципиально важны для того, получит ли пациент
доступ к «роли больного» или, как случается в некоторых обстоятельствах, его причины для обращения за медицинской помощью
будут подвергнуты сомнению. Эмпирический вклад осмотра, т. е.
выявляемые факты и данные, зависит от систематического применения персоналом — в нашем случае, врачами общей практики —
технических и медицински оправданных процедур. Применение

259

Телесная работа: совместное производство клинического объекта

260

этих процедур и выявляемые факты и данные требуют, чтобы
пациенты превращали свое тело в место для профессионального
инспектирования и обследования. Клинические процедуры, используемые при осмотре, применяются к материальному объекту,
человеческому телу, которое предъявляется сознательным и вовлеченным субъектом, а именно пациентом.
Как указывает Хьюз [Hughes, 1958], в основе клинической практики лежат лицензия и мандат, которые одновременно легитимируют
профессиональное поведение и предписывают то, как мы, публика,
должны вести себя в отношении клинической деятельности. В случае осмотра врачи получают мандат на совершение действий, которые позволено осуществлять очень немногим людям и которые требуют форм кооперации, не встречающихся, по-видимому, больше
нигде в нашей повседневной жизни. Хьюз полагал, что социологические описания профессионального поведения игнорируют контингентную и ситуативную организацию клинической практики, а также способы осуществления медицинской практики в ходе
и посредством взаимодействия с пациентом. Например, как отмечают Гофман [Goffman, 1961], Эмерсон [Emerson, 1970] и участники
судебных разбирательств, клинический осмотр представляет собой
чрезвычайно сложное и потенциально проблематичное событие,
во время которого одно неловкое движение руки или направленный
не туда взгляд могут изменить конфигурацию того, как участники
«определяют» или осмысляют поведение друг друга. Клинические
процедуры применяются с учетом ситуации и текущих обстоятельств и подстраиваются под пациента и заболевание, но при этом
возможность собирать факты и данные зависит от способности врача применять эти процедуры рутинно и методично. Для проведения осмотра нужны покорный, сотрудничающий и компетентный
пациент (т. е. пациент, способный отдать себя в руки врача) и врач,
умеющий применять рутинные методичные процедуры с учетом
непредсказуемых обстоятельств, которые неизбежно возникают
в ходе осмотра.
Данная статья посвящена способам конституирования пациентом и врачом тела в качестве места для клинической деятельности.
В частности, в ней рассматривается, каким образом пациент в ходе
и посредством взаимодействия с врачом превращает себя из активного субъекта в объект инспектирования и обследования, в объект,
которым манипулируют в зависимости от возникающих в данный
момент потребностей клинической практики и процедуры. Изучая
то, как пациент и врач ориентируются на тело и конституируют его
в ходе осмотра, мы можем прояснить, каким образом они справляются со смущением и неловкостью и как боль и страдание включаются в клиническую практику и обследование. Поэтому осмотр

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Кристиан Хит

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

позволяет не только изучить интеракционную и контингентную
организацию медицинской практики, но и осмыслить отношения
между телом и социальным действием, которые привлекают к себе
все больше внимания в последние годы (см., например: [Turner,
1984; Harre, 1991]). Обсуждаемые в данной статье наблюдения основываются на обширной полевой работе и анализе большого корпуса
видеозаписей приемов в рамках общей практики.
Начиная с Хендерсона [Henderson, 1935] и Парсонса [Parsons, 1951]
в исследованиях медицинской практики и коммуникации постоянно обсуждается тема асимметрии и, в частности, распределения
знаний и экспертизы между пациентом и врачом. Осмотр поднимает в связи с этим интересный и относительно малоизученный
вопрос. Если фаза беседы и фаза назначения лечения во время приема реализуются прежде всего посредством обоюдно понятного естественного языка, то осмотр предполагает применение клинических
процедур, которые могут быть неизвестны пациенту. Более того,
в случае некоторых клинических процедур, например, аускультации, то, что слышит или замечает врач, не слышит или не видит
пациент. При этом врач должен добиваться кооперации от пациента, а пациент должен предъявлять и корректировать предъявление
своего тела, чтобы осмотр проходил без проблем и, насколько возможно, без сбоев. Таким образом, осмотр являет собой пример человеческой деятельности, в ходе которой участники имеют очень дифференцированный доступ как к поведению друг друга, так и к ее
процедурной организации. В этих обстоятельствах врачи должны
сообщать пациентам о смысле разворачивающейся деятельности
и ее возможном значении для их поведения, а пациенты должны,
предъявляя свое тело в качестве объекта обследования, оставаться чувствительными к меняющимся требованиям клинической
процедуры.
Во время приема в рамках общей практики осмотр может инициироваться как пациентом, так и врачом. Например, довольно часто пациенты, описывая свои симптомы, указывают врачу на проблемную область и приглашают его или ее подробно разобраться
с жалобами. Реакция врача может ограничиваться мимолетным
взглядом, но демонстрация проблемы может приводить и к более
глубокому клиническому осмотру. Однако чаще врач спрашивает
пациента, может ли он(а) приступить к осмотру, т. е. высказывает
просьбу, побуждающую пациента раздеться и предъявить врачу
соответствующую часть тела. Осмотр начинается после того, как
будут сняты необходимые элементы одежды. Просьба врача обычно
обозначает завершение беседы, или фазы сбора информации об истории болезни в ходе приема, и должна отражать или воплощать
предъявленные пациентом жалобы, признаки и симптомы, кото-

261

Телесная работа: совместное производство клинического объекта

262

рые были предметом расспросов врача. Эта просьба высказывается
и легитимируется в соответствии с ее уместностью в отношении
проблемы пациента и редко вызывает вопросы. Обычно пациент
исполняет просьбу, просто начиная снимать с себя одежду. Из соображений экономии и в силу изменения представлений о благопристойности лишь в небольшом числе медицинских центров
остались отдельные комнаты для осмотра. Пациенты раздеваются
прямо в кабинете и часто обследуются в том же кресле у стола врача,
в котором они сидят на протяжении всего приема.
После просьбы врача оба участника начинают осуществлять различные, хотя и взаимосвязанные, действия, предопределяющие
конфигурацию осмотра. Врачи пользуются возможностью сделать
медицинские записи или подготовить необходимое оборудование,
а пациенты раздеваются. Обычно во время этих приготовлений и пациент, и врач молчат и даже не смотрят друг на друга; фрагментация
вовлеченности обеспечивает пациенту небольшую степень приватности, необходимую, чтобы раздеться. Просьба, сопровождающаяся
обсуждением жалоб, предоставляет пациенту ресурсы и время для
первоначального предъявления врачу соответствующей части тела.
Когда последний элемент одежды снят и пациент начинает принимать позу, подходящую для осмотра, врач начинает ориентироваться
в отношении пациента, подсказывая своими движениями, каким
образом следует предъявлять релевантную часть тела (ср.: [Heath,
1986]). За просьбой врача следует отрезок технической деятельности,
требующий изменения способа участия пациента в приеме.

Конституирование тела в качестве объекта
Во время рассматриваемого далее приема пациентка сообщает врачу, что у нее сильный кашель и свист при дыхании, особенно ночью.
Врач предлагает послушать ее грудную клетку, после чего она встает
и начинает снимать плащ и блузку. Врач протягивает руку к стетоскопу. Реплика врача: «Спасибо» вызвана снятием блузки. Осмотр
предполагает аускультацию: врач слушает «ненормальные» хрипы
и шумы в разных местах грудной клетки и спины пациентки с помощью стетоскопа (см., например: [Toghill, 1990]).

Фрагмент 1. Транскрипт 1
В:
П:
В:

Что ж э::::: мне надо послушать вашу грудную клетку
Да::
(7.5)
Спасибо
(11.5)

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Кристиан Хит

В:
В:
В:

Теперь послушаем вашу спину, пожалуйста
(8.7)
Вы:::все еще чувствуете себя немного (.) простуженной:?
.
.
Думаю, курение играет здесь свою роль.

Сняв блузку, пациентка садится и предъявляет грудную клетку врачу. Врач вытягивает вперед руку со стетоскопом, поворачивает голову и смотрит на грудную клетку. Когда он вытягивает руку вперед
и головка стетоскопа приближается к груди, пациентка отворачивается от врача и начинает смотреть в сторону.
Простой транскрипт, отражающий аспекты визуального поведения участников, позволит проиллюстрировать данное действие.
В отличие от общепринятых транскриптов, он содержит описания
телесного поведения. Каждая серия дефисов обозначает молчание;
один дефис эквивалентен одной десятой доли секунды. Визуальное
поведение врача описывается над его репликами или молчанием,
а пациентки — под.

Фрагмент 1. Транскрипт 2
В:

прикладывает стетоскоп перемещает
и начинает аускультацию стетоскоп


на новое место
↓
↓
            ↓
------------------, --------------------,---------------, ----------,------------------,
↑
↑
↑
П:
предъявляет
поднимает голову,
сохраняет ориентацию…
грудную
поворачивает ее вбок
клетку
и прикрывает глаза

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

наклоняется

Врач прикладывает стетоскоп к ряду мест в верхней части грудной клетки пациентки, после чего перемещает его вниз к ее груди.
Во время осмотра пациентка сохраняет неподвижность. Она не смотрит ни на врача, ни на место осмотра и не реагирует на последовательные действия, осуществляемые в отношении ее тела. Она меняет положение, только когда врач просит взглянуть на ее спину. Она
бросает быстрый взгляд на стетоскоп и затем, чуть-чуть склонившись, немного меняет положение головы, когда врач начинает аускультацию спины. Она сидит, отвернувшись как от меняющегося
места осмотра, так и от врача, и, направив взгляд вбок, приподняв
голову и прикрыв глаза, будто бы не следит за происходящим. Для
удобства мы можем охарактеризовать приспособление пациентки
к деятельности врача как ориентацию на среднюю дистанцию (middle-distance orientation).

263

Телесная работа: совместное производство клинического объекта

В другом случае, когда врач измеряет кровяное давление, он оборачивает манжету вокруг руки пациента и подключает сфигмоманометр. Врач надувает манжету, после чего постепенно спускает ее.
Звук спускаемой манжеты обозначается с помощью «х».

Фрагмент 2. Транскрипт 1
В:

П:

264

надувает манжету
выпускает воздух
↓ ↓ ↓ ↓ ↓             ↓
----------------------,------------ --------хх,хххххххх-,-----ххххххх,хх
↑
↑
поворачивается вбок,
сохраняет ориентацию…
прикрывает глаза,
держит
руку на весу

Пациент приподнимает руку, чтобы дать врачу надеть манжету. Он
поворачивает голову вбок, приподнимает ее и прикрывает глаза.
Врач накачивает воздух в манжету и затем, после чтения показаний сфигмоманометра, спускает воздух. Несмотря на изменения
давления на руку пациента, звук воздуха, выходящего под напором
из манжеты, и сопутствующие действия врача, пациент сохраняет
ориентацию, похожую на ориентации пациентки в первом фрагменте.
Пациенты устанавливают ориентацию на среднюю дистанцию
и воздерживаются от реакций во время осмотра даже в довольно беспокоящих и потенциально смущающих обстоятельствах. В следующем фрагменте производится пальпация, с помощью которой грудь
пациентки обследуется с целью выявления признаков увеличения.
Врач помещает ноги пациентки между своими ногами, вытягивает
руки и прикладывает выпрямленную ладонь снизу к левой груди
пациентки. Когда пациентка начинает отвечать на его вопрос, она
отворачивается от врача и начинает смотреть на среднюю дистанцию, прикрывая глаза и сжимая губы. Она сохраняет эту ориентацию, пока врач надавливает открытой ладонью на различные места
левой и затем правой груди.

Фрагмент 3. Транскрипт 1
Врач располагает
и помещает обратную сторону ладони
пациентку
под ее левую грудь
↓
↓
В:
Болело там, да?
П:
Да ээ ну примерно там угу::

↑

ориентация на среднюю дистанцию

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Кристиан Хит

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

После осмотра груди начинается перкуссия — обследование респираторной системы пациентки. Перкуссия заключается в прикладывании выпрямленной ладони левой руки к грудной клетке и легком
ударении по средней фаланге среднего пальца левой руки кончиком
последней фаланги среднего пальца правой руки. Извлекаемая нота
оценивается по комбинации тона и вибрации, ощущаемой с помощью среднего пальца левой руки. Осуществляя перкуссию в разных
частях грудной клетки пациентки, врач сравнивает и противопоставляет получаемые ноты. Он сгибает средний палец правой руки
и простукивает различные места грудной клетки пациентки, двигаясь сначала вверх, затем поперек, а потом вниз. Когда врач помещает
выпрямленную ладонь левой руки на грудную клетку и поднимает
правую руку, чтобы начать простукивание с помощью пальца, пациентка снова отворачивается, приподнимает голову и прикрывает
глаза. Во время перкуссии пациентка в целом сохраняет ориентацию
на среднюю дистанцию, смотря вбок и сжимая губы. Она не реагирует ни на разглядывание ее грудной клетки и груди врачом, ни на последовательные приглушенные удары по ее грудной клетке. Складывается впечатление, что она нечувствительна к осмотру.
В каждом из приведенных случаев пациент не смотрит ни на врача, ни на осматриваемое место. Скорее, когда врач начинает клинический осмотр и фокусируется на обследуемой области, пациент
«отворачивается» и начинает смотреть на среднюю дистанцию. Эта
ориентация часто сопровождается прикрывание глаз и сжиманием
губ. Пациент сохраняет эту ориентацию на протяжении осмотра, переводя взгляд на врача только по завершении действий. Такая визуальная ориентация сопровождается заметной неподвижностью тела.
Релевантная область предъявляется врачу и поддерживается в одном
положении в течение тех нескольких минут, что идет осмотр.
Клинический осмотр осуществляется в соответствии с профессиональной практикой и процедурой. Хотя осмотр в рамках общей
практики может включать — и зачастую действительно включает —
урезанные версии определенных процедур, приспосабливаемых
к данной конкретной проблеме, эти процедуры применяются исходя из принципов клинического метода. Как показывают рассмотренные выше примеры, клинические процедуры, используемые
в общей практике, предполагают ряд взаимосвязанных или последовательных действий врача в отношении пациента. Эти действия
осуществляются в релевантном порядке, позволяющем врачу систематически исследовать функционирование конкретной системы внутри тела. Например, исследование респираторных проблем
требует перкуссии. Высота шума и вибрации, улавливаемые средним пальцем, выступают средством, которое позволяет врачу определять потенциальные аномалии. Перкуссия должна выполняться

265

Телесная работа: совместное производство клинического объекта

266

в ряде специфических мест на грудной клетке и спине пациента.
Каждое действие или серия действий предпринимается на определенном месте и предоставляет ресурсы для интерпретации последующего шума и вибраций. Упорядоченная последовательность
действий не только позволяет врачу систематически охватывать
необходимые области, но и обеспечивает его ресурсами для сравнения и противопоставления нот, извлекаемых из различных областей грудной клетки, и, тем самым, для определения возможной «аномалии». Таким образом, перкуссия, как и прочие способы
обследования, вроде аускультации или пальпации, представляет
собой ряд последовательно упорядоченных действий, осуществляемых врачом, — взаимосвязанных действий, образующих гештальт,
в котором каждый элемент придает смысл другому и способствует
пониманию системы в целом.
В рассмотренных выше случаях пациенты устанавливают ориентацию на среднюю дистанцию и воздерживаются от реакции
на последовательность действий, как визуальных, так и тактильных, осуществляемых в отношении их тел врачами. Воздерживаясь
от реакций и сохраняя некоторую отстраненность как от действий
другого, так и от ощущений, которые пациент неизбежно испытывает, он или она предоставляет врачу возможность осуществления серии действий на его или ее теле. Ориентация на среднюю
дистанцию, сопровождающаяся застывшей позой, предоставляет
врачу неспецифицированную возможность применения клинической процедуры. Зримое неучастие пациента позволяет врачу
координировать свои действия, исходя не из текущих реакций пациента, а из принципов организации конкретных клинических
процедур и практик. Сама возможность проведения обследования
основывается на способности пациента временно приостанавливать последовательную вовлеченность в поведение врача — вовлеченность, которая крайне важна для обычных способов организации пациентами своего поведения в отношении действий других
людей. Устанавливая ориентацию на среднюю дистанцию и воздерживаясь от реакций на действия врача, пациент превращает
себя в объект, который может быть предметом клинической процедуры и практики. Пациенты становятся удобным местом для
клинического осмотра — местом, которое, при осуществлении
надлежащих процедур, позволяет делать клинически видимыми
определенные физические функции. Участвуя подобным образом
в осмотре, пациенты делают свои тела видимыми, не затрагивая
организацию деятельности врача — деятельности, которая руководствуется медицинской практикой и конвенциями, а не сиюминутными изменчивыми требованиями полноценного взаимодействия с соучастником.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Кристиан Хит

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Пациенты не всегда ведут себя так, чтобы делать свое тело клинически видимым. Например, некоторые современные клинические
процедуры осмотра настолько неприятны или болезненны, что,
если пациент в сознании, он будет неизбежно разрушать деликатный процесс, реагируя на определенные действия. В этих случаях
для превращения пациента в объект может использоваться анестезия. Однако практикам более привычны трудности, с которым они
сталкиваются, когда пытаются обследовать маленьких детей, которые могут ерзать, плакать и даже кричать в ответ на прикладывание холодного стетоскопа, не говоря уже о постукиваниях при пальпации. Родители или опекуны, конечно, пытаются зафиксировать
ребенка в нужном положении и превратить маленькое тело в клинический объект, поэтому нередко после начала осмотра можно видеть, как родитель устанавливает ориентацию на среднюю дистанцию, в то время как ребенок со страхом наблюдает за работой врача.
Осмотр заключается в технических действиях, осуществляемых
в соответствии со строгими принципами профессиональной медицинской практики. Это высоко специализированные действия
с телом, детали которых непонятны или вообще невидимы для пациента. Инициируя и легитимируя осмотр, исходя из заболевания
и своих расспросов, врач получает разрешение на осуществление
своей деятельности перед ее реальным исполнением. Предоставляя врачу разрешение на осуществление деятельности, выдавая ему
мандат (пусть и временный), пациент становится участником происходящего, позволяя проводить осмотр в соответствии со строгими
принципами профессиональной медицинской практики. Устанавливая характерную ориентацию на среднюю дистанцию и воздерживаясь от реакций на ряд потенциально беспокоящих действий,
пациент предоставляет врачу беспрепятственную возможность осуществления технической деятельности со своим телом. Тем самым
пациент позволяет врачу координировать серию взаимосвязанных
действий в соответствии с надлежащими процедурами медицинской практики, а не текущими реакциями «реципиента». Даже
когда пациента побуждают принять участие, чтобы определенная
телесная функция стала более явной, его участие обычно исключает активную координацию его или ее поведения с поведением
врача. Действия пациента не определяют форму и характер деятельности врача; они скорее помогают осмотру, чем влияют на его процедурную организацию или траекторию. Участвуя таким образом
в осмотре, пациенты делают свои тела видимыми, не затрагивая
при этом организацию деятельности, осуществляемой врачом, —
деятельности, которая руководствуется медицинской практикой
и конвенциями, а не сиюминутными и изменчивыми требованиями полноценного взаимодействия с соучастником.

267

Телесная работа: совместное производство клинического объекта

Конфигурирование места осмотра
Если бы от пациентов требовалось просто делать свои тела доступными для обследования и не реагировать во время осмотра, тогда
бы они демонстрировали нечто иное, нежели характерную ориентацию на среднюю дистанцию. Например, пациенты могли бы наблюдать за происходящим осмотром, полностью отворачиваться
от врача или даже закрывать глаза. Однако раз за разом пациенты
поворачиваются вбок, немного приподнимают голову и прикрывают глаза. Хотя они демонстрируют некоторую отстраненность
от происходящего, они не отказываются полностью от участия
в деятельности врача. Рассмотрим, например, фрагмент 1. Напомним: врач слушает грудную клетку и затем спину пациентки.

Фрагмент 1. Транскрипт 3

268

отводит стетоскоп
от тела

↓
В:

перемещает стетоскоп,
продолжает
аускультацию
↓

----------------------------------Теперь послушаем вашу спину, пожалуйста----------------------------

поворачивается к врачу
начинает
и потом к стетоскопу
переориенти
роваться


предъявляет спину
и устанавливает
ориентацию
на среднюю дистанцию

Пациентка, которая сохраняла ориентацию на среднюю дистанцию и оставалась неподвижной во время осмотра более одиннадцати секунд, поворачивается к врачу и затем к головке стетоскопа. Смена ориентации начинается за несколько мгновений до того,
как врач просит послушать спину пациентки, и предвосхищает
изменение в организации осмотра. На самом деле, высказывание
врача вполне может быть реакцией на изменение пациенткой
своего положения. Еще даже до того, как врач начинает говорить,
пациентка чувствует предстоящее изменение характера деятельности и его потенциальное значение для способа ее участия
в осмотре. Смена ориентации пациенткой и ее последующее перепредъявление своего тела обусловливается поведением врача.
Примерно за секунду до своего высказывания врач, все еще прижимающий стетоскоп к грудной клетке пациентки, отворачивается от места проведения аускультации. Как только он начинает
отводить взгляд, пациентка отказывается от ориентации на среднюю дистанцию и поворачивается к врачу. Он отрывает стетоскоп
от ее тела, она опускает взгляд на стетоскоп и начинает смотреть
на него.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Кристиан Хит

Однако врач не отрывает стетоскоп от тела, как если бы осмотр
был закончен; он начинает перемещать его вбок. Когда его рука, держащая головку стетоскопа, начинает двигаться к боку пациентки,
она меняет позу и поворачивается спиной к врачу. Изменение ориентации врача заставляет пациентку повернуться к месту осмотра,
а намечающийся путь движения стетоскопа, отрываемого от тела, позволяет пациентке понять, что осмотр будет продолжен на ее спине.
Она получает возможность начать придавать своему телу положение,
удобное для аускультации, даже до того, как ее об этом попросят. Судя
по всему, просьба врача: «Теперь послушаем вашу спину, пожалуйста»
связана с изменением положения пациентки — он больше озабочен
объяснением своего поведения, чем предоставлением инструкций,
что ей делать дальше. Когда врач прислоняет головку стетоскопа к ее
спине, пациентка снова устанавливает ориентацию на среднюю дистанцию. Но на этот раз ее ориентация немного отличается. Врач стоит позади нее, и пациентка держит голову более параллельно плечам.
Таким образом, хотя пациентка, на первый взгляд, не следит
за происходящим, она способна заметить прекращение ориентации
на осматриваемое место и прийти к выводу, что стетоскоп убирается от грудной клетки, а не просто переносится на другое место.
Поворачиваясь и начиная наблюдать за действиями врача, пациентка предугадывает будущий путь артефакта и предстоящую деятельность, на которую он намекает. Предугадывание предстоящей
деятельности позволяет пациентке придать своему телу нужное
положение и предоставить врачу беспрепятственный доступ к релевантной области, чтобы осмотр мог продолжаться.
Рассмотрим второй пример, когда врач готовится измерить кровяное давление у пациента.

Фрагмент 2. Транскрипт 2
тянется к груше
начинает прикреплять

грушу к манжете
↓
↓
В:
------------------,-------- -------------,-----------------, -----------------,
↑↑
↑↑
↑
смотрит на грушу, смотрит на руку,
устанавливает
устанавливает
приподнимает руку среднюю дистанцию
среднюю дистанцию

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Пациент устанавливает ориентацию на среднюю дистанцию, когда
врач оборачивает манжету вокруг его руки. Пару раз он поворачивается и смотрит на руки врача. Изменение ориентации является
реакцией на действия врача, хотя они осуществляются не на линии
прямого взгляда пациента. В первом случае врач тянется к груше,

269

Телесная работа: совместное производство клинического объекта

чтобы надуть манжету; во втором он начинает присоединять грушу к манжете. В первом случае пациент возвращается к ориентации на среднюю дистанцию, когда рука врача возвращается к его
руке. Во втором случае пациент следит за рукой, возвращающейся
от манжеты, и затем приподнимает свою руку, давая присоединить
оборудование. Когда врач убирает свою руку с руки пациента и начинает надувать манжету, пациент снова устанавливает ориентацию на среднюю дистанцию.
Чувствительность пациента к изменению характера действий
врача проявляется и во время самого осмотра. Напомним: в следующем фрагменте пациентка остается во время осмотра в основном
неподвижной, даже несмотря на то что с ней совершают потенциально беспокоящие действия.

Фрагмент 3. Транскрипт 2
В:

270

ослабляет хватку
перемещает руку
и отстраняет руку
↓ ↓
↓
--------------,--------------,--------------,--------------,-------------↑↑↑
↑
П:
смотрит на руку
переориентирует устанавливает
и грудь

грудь
ориентацию

на среднюю

дистанцию

Пациентка сохраняет ориентацию на среднюю дистанцию, пока
врач ощупывает ее грудь и перкуссирует различные места грудной клетки. В один из моментов осмотра груди врач начинает
отодвигать руку, чтобы перегруппировать пальцы. Когда его рука
ослабляет хватку, но пальцы все еще охватывают грудь, пациентка
отказывается от ориентации на среднюю дистанцию и поворачивается к месту осмотра. Когда врач вновь вытягивает руку и берется
за грудь, пациентка переориентирует грудную клетку таким образом, чтобы ее грудь хорошо ложилась в руку врача и охватывающие
ее пальцы. Расслабление руки трактуется пациенткой в качестве
демонстрации потенциальной смены действия. Поворачиваясь
к месту осмотра, она получает возможность видеть движение руки
и предугадывать по ее траектории, каким образом ей следует изменить способ предъявления своего тела.
Второй пример из этого осмотра носит более деликатный характер. Мы присоединяемся к происходящему, когда врач перкуссирует грудную клетку пациентки. По мере того как руки врача постепенно движутся по грудной клетке пациентки, они приближаются
к ее правой груди. В какой-то момент руки сдвигаются немного вбок
Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Кристиан Хит

и, мгновение спустя, врач приподнимает грудь пациентки тыльной
стороной ладони, начиная перкуссировать область под грудью. Первое движение привлекает внимание пациентки — она отказывается
от ориентации на среднюю дистанцию и бросает взгляд вниз на место осмотра. Как только врач придает своей руке форму «моста», пациентка приподнимает руку, поворачивается и вновь предъявляет
грудь, чтобы облегчить врачу осуществление перкуссии. И хотя он
начинает менять свое положение, она вновь устанавливает ориентацию на среднюю дистанцию.

Фрагмент 3. Транскрипт 3
В:

перкуссирует приподнимает руку
перкуссирует
грудную
и создает «мост»
грудную клетку…
клетку
для груди
↓ ↓
↓↓
↓ ↓
↓ ↓
---------------, --------------, --------------, --------------, -------------↑
↑
↑
↑
П:
средняя
бросает взгляд приподнимает снова устанавливает
дистанция
на руку
свою руку
ориентацию

на среднюю дистанцию

Ни одно из этих изменений в положении рук не сопровождается поворотом лица врача к пациентке. Врач удерживает взгляд на месте
осмотра либо время от времени, перемещаясь на новое место или
«целенаправленно слушая», поворачивается к пациентке боком, почти зеркально отражая взгляд на среднюю дистанцию. Пациентка
со своей стороны, когда меняет положение тела, чтобы предоставить
врачу доступ к релевантной части тела, и бросает быстрый взгляд
на руки соучастника, не смотрит в лицо врачу. Во время осмотра
участники не обмениваются ни единым взглядом.
Следует, однако, отметить, что во время многих осмотров врачу
нет необходимости смотреть в лицо пациенту. Иногда даже не обязательно смотреть на место осмотра. Например, в ходе перкуссии
врачу необходимо внимательно прислушиваться к эху, вызываемому постукивающим пальцем, но при этом ему не нужно смотреть
на конкретный участок тела, за исключением случаев, когда он решает, где расположить руки в процессе их перемещения по грудной клетке и спине. Точно так же во время аускультации стетоскоп
нужно направлять и прикладывать к определенным участкам грудной клетки, но когда врач слушает пациента, от него не требуется смотреть на место осмотра. Теми же способами, которыми врач
проводит клинический осмотр, в частности — теми же способами,
которыми врач организует свое визуальное внимание в отношении
конкретного (меняющегося) участка деятельности, врач побуждает
Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

271

Телесная работа: совместное производство клинического объекта

272

своего соучастника не ориентироваться ни на действие, ни на другого. Поведение врача и избегание действий, которые могли бы привлечь взгляд другого и тем самым вызвать взаимно ориентированное соучастие, побуждают пациентку не следить за происходящим
и предоставлять свое тело в качестве объекта, достойного и доступного для клинического обследования и манипулирования.
Другие аспекты телесного поведения врача тоже побуждают
пациента не обращать внимания на место осмотра. Рассмотрим,
например, то, как врач размещает тело пациента по отношению
к собственному телу. Поскольку становится все более популярной
схема организации пространства, при которой пациент и врач сидят рядом под прямым углом друг к другу по обе стороны от угла
стола, во время многих осмотров врач и пациент сидят так, что ноги
пациента оказываются зажаты между ног врача. Принимая такое
положение, которое может показаться чересчур интимным, врач
получает возможность сохранять определенную дистанцию по отношению к пациенту во время осмотра. Пальпацию, аускультацию
и даже перкуссию можно выполнять буквально на расстоянии вытянутой руки, наклонив голову к месту действия. Такое взаимное
расположение позволяет врачу избегать потенциально более интимного положения, когда стоящий врач склоняется над сидящим
пациентом, что ведет к сближению лиц участников и затрудняет
установление и поддержание ориентации на среднюю дистанцию.
Следует добавить, что во время рассмотренных выше типов
осмотра врачи редко что-то говорят, хотя завершение осмотра или
отдельных процедур часто сопровождается определенной формой
устной оценки. Когда по ходу действия происходят врéменные изменения, вокализации ограничиваются инструкциями и просьбами, связанными с решаемой задачей. Относительное отсутствие
высказываний во время осмотра может быть отчасти обусловлено
интеракционными последствиями говорения и, в частности, его
значением для соучастия. Слова проблематичны не только тем, что
они могут мешать врачу концентрироваться на текущем действии,
а во время таких процедур, как аускультация, говорить и слушать
почти невозможно. Слова также вынуждают пациента смотреть
на говорящего во время обмена репликами. Взгляд другого, способный вызывать взаимную ориентацию, может невольно заставлять
участников смотреть друг на друга, пока один из них касается тела
другого. Поэтому врачи производят осмотр указанными и другими способами, чтобы позволять пациенту и побуждать его или ее
дистанцироваться от совершаемого действия. Следовательно, ориентацию на среднюю дистанцию можно рассматривать в качестве
естественного и удобного сопутствующего элемента того положения, в котором находится тело врача, и, в частности, тех способов,

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Кристиан Хит

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

которыми определенные места делаются релевантными для определенных действий во время осмотра.
Лишь немногие процедуры в рамках общей практики требуют,
чтобы пациент сохранял специфическую телесную ориентацию
на протяжении всего осмотра. Чаще всего пациент должен оставаться чувствительным к разворачивающейся деятельности и придавать
своему телу положение в соответствие в меняющимися требованиями процедуры. Аускультация, пальпация, перкуссия и ряд других
клинических процедур предполагают серию взаимосвязанных действий, которые осуществляются в отношении последовательности
областей осмотра на теле. Пациент должен управлять своим участием
в соответствии с разворачивающимся ходом действия. Ему недостаточно просто воздерживаться от реакций на действия, совершаемые
с его телом врачом. Пациент должен оценивать поведение врача с точки зрения его значения для предъявления своего тела таким образом, чтобы врач мог осуществлять свои действия. Пациент должен
активно воздерживаться от реагирования на определенные действия,
осуществляемые с его телом врачом, — действия, которые могут вызывать неудобство, смущение и даже боль. Однако пациент использует любые особенности происходящего в качестве ресурса, позволяющего ему конфигурировать свое тело так, чтобы позволять действию
продолжаться. Пациент превращает свое тело в объект, одновременно
манипулируя этим объектом с учетом складывающегося значения
осмотра. Пациент активно конституирует себя в качестве клинического объекта в ходе и посредством взаимодействия с врачом.
Таким образом, с одной стороны, осмотр требует, чтобы пациент
превращал себя в объект осмотра, становился местом для применения клинической процедуры. С другой стороны, пациент должен сохранять чувствительность к осуществляемой клинической деятельности и, по мере ее разворачивания, менять способ предъявления
своего тела врачу. Ориентация на среднюю дистанцию великолепно
подходит для выполнения этих двух, на первый взгляд взаимоисключающих, требований. Не глядя на врача и на действия, пациент
может оставаться невовлеченным в коммуникацию и, на первый
взгляд, отстраненным от проводимого в данный момент осмотра.
Пациент не смотрит, по крайней мере прямо, на последовательные
действия врача с его или ее телом, и такое невнимание к актуальной деятельности может снижать его или ее желание реагировать.
Устанавливая ориентацию на среднюю дистанцию, пациент зримо
не следит за деятельностью, и, дистанцируя себя от осмотра, позволяет врачу беспрепятственно осуществлять клиническую процедуру
и практику в целом. Более того, поворот вбок и установление ориентации на среднюю дистанцию снимает с врача обязанность отвечать на взгляд пациента; обмен взглядами мог бы не только прервать

273

Телесная работа: совместное производство клинического объекта

274

осмотр, но и невольно придать происходящему интимность или
даже вызвать смущение. Ориентация на среднюю дистанцию позволяет пациентам отстраняться от действий врача и зримо не следить
за осмотром в ходе его производства. Она демонстрирует доверие
к другому и предоставляет врачу, как сказал бы Хьюз [Hughes, 1958],
«свободу исполнять свои профессиональные обязанности». Ориентация на среднюю дистанцию и систематическая трансформация
тела в объект являются, вероятно, воплощением роли больного par
excellence и, в частности, обязанности больного отдавать себя в руки
врачу. Как пишет Парсонс, «четвертый элемент, тесно связанный
с предыдущими, — обязанность — пропорциональная, разумеется,
тяжести положения — обращаться за технически компетентной помощью, а именно, в большинстве случаев, за помощью врача, и сотрудничать с ним в процессе обретения здоровья. Именно в этот
момент роль больного сопрягается с ролью врача в рамках взаимодополняющей ролевой структуры» [Parsons, 1951, p. 437]. Пациенты
не уступают себя врачу полностью. Они активно превращают себя
в объект. Ориентация на среднюю дистанцию позволяет пациентам
сохранять чувствительность к деятельности, «периферийное осознание», при этом зримо не глядя на врача и место деятельности. Поворачиваясь вбок и глядя на среднюю дистанцию, пациенты могут
демонстрировать отсутствие внимания, при этом имея возможность
следить за текущими действиями врача. Если бы пациентам нужно было, например, закрывать глаза или полностью отворачиваться
от места осмотра, они не могли бы оценивать действия врача и стали бы нечувствительными к текущим требованиям клинических
процедур. Актуальная ориентация пациентов во время осмотра
тщательно выстраивается с учетом локализации клинической активности, зримости ее процедур и положения и ориентации врача.
В ходе осмотра пациенты вносят небольшие корректировки в свою
ориентацию таким образом, чтобы поддерживать наблюдаемую
дистанцию в отношении активности и врача, но при этом сохранять чувствительность к осуществляемой клинической процедуре. Поэтому ориентация на среднюю дистанцию, устанавливаемая
во время осмотра, позволяет пациентам оставаться чувствительными к осмотру и, в частности, замечать и предугадывать действия,
которые имеют значение для того, как следует предъявлять свое тело
врачу. Это позволяет пациентам, в случае необходимости, бросать
быстрые взгляды на действия врача и тем самым определять, как
именно следует предъявлять тело, чтобы клиническая деятельность
могла осуществляться без помех. Ориентация на среднюю дистанцию предполагает способность индивидов сохранять осознание,
различать действия за пределами прямой линии взгляда и при необходимости подстраиваться под изменения в производимой дея-

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Кристиан Хит

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

тельности и в локальной текущей среде. Во время осмотра наша
способность сохранять периферийное осознание, почти формализованная в ориентации на среднюю дистанцию, помогает справляться
с почти взаимоисключающими требованиями осмотра.
Врачи поощряют такую заметную отстраненность и неподвижность. Когда пациенты предоставляют соответствующую часть тела
и осмотр начинается, врач отворачивается от пациента и сосредотачивается на области осуществления своей деятельности. Нередко на протяжении осмотра врач сохраняет фокусировку на области
осмотра, даже если в этом нет необходимости и это не помогает процедуре. Иногда — например, во время аускультации — врачи могут
отводить взгляд от области осмотра, но, что любопытно, в этих случаях они смотрят в сторону от пациента, часто демонстрируя интенсивную концентрацию. Мы видели, например, как врач удерживает
взгляд на области осмотра по мере перехода от одних участков тела
к другим, хотя многие процедуры не требуют туда смотреть. Кроме
того, врач не реагирует на поведение пациента и не побуждает того
реагировать. Например, врачи не учитывают ориентацию пациентов, не реагируют на отсутствие реакции с их стороны и даже не делают замечаний по поводу темпа их дыхания или их позы и способа
предъявления своего тела. Организуя свое поведение с учетом своих
действий и надлежащим образом упорядоченной последовательности клинической процедуры, врачи также игнорируют второго
участника и не позволяют его/ее поведению влиять на свою последовательность действий. Таким образом, в некотором смысле превращение тела в предмет осмотра происходит за счет того, что каждый
из участников процедуры лишает свое поведение интеракционного
значения, избегая тем самым случайного и непредсказуемого хода
событий, который был бы вызван этим поведением.
Стоит, видимо, также отметить, что во фрагментах 1 и 3 область,
находящаяся в фокусе внимания во время значительной части
осмотра, — это часть тела, которая обычно недоступна взгляду
других людей. В обоих случаях врач смотрит либо на грудь, либо
на окружающую ее область. Такая ориентация легитимируется способом ее включения в осмотр, предполагающим, что взгляд врача
конституируется в качестве обязательного элемента деятельности.
Деятельность, частью которой он является, делает взгляд особым
способом вовлечения — не столько взглядом на тело пациента,
сколько взглядом, обеспечивающим ориентировку, которая позволяет направлять и размещать руки и инструменты на релевантных
частях тела. Интересно, что, если подобный взгляд лишается своей
укорененности или связей с разворачивающимся ходом осмотра,
то он, даже если исходит от врача, может оказываться проблематичным для пациента и врача. Например, в следующем фрагменте врач

275

Телесная работа: совместное производство клинического объекта

поворачивается и бросает взгляд на грудную клетку пациентки, которая разделась и сидит в ожидании начала осмотра.

Фрагмент 4
В:

на грудную
отворачивается
клетку П
и тянется к стетоскопу
		 ↓
↓
----------------, ----------------, ------------------,---Так, теперь

↑
↑
↑
↑
П:
на В
на В
на грудную
отворачивается,

клетку
сжимает губы
| ~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~ |

двигает рукой туда-сюда

вдоль грудной клетки

276

Взгляд врача не сопровождается началом осмотра. Он не наклоняется вперед, чтобы обследовать грудную клетку, как обычно
делается, например, в случае пальпации, и не берет стетоскоп,
чтобы послушать грудную клетку. Осмотр с помощью аускультации начинается лишь несколькими мгновениями позже. Взгляд
врача, лишившийся респектабельности клинической деятельности, вызывает у пациентки серию жестов. Эти жесты заключаются
в движениях открытой рукой туда-сюда по грудной клетке. Жесты
пересекают линию взгляда врача и, возможно, побуждают его отказаться от мимолетного интереса к ее телу. Когда врач отворачивается, пациентка сразу отказывается от своей немного нервной
активности.
Жесты пациентки, ее сопутствующие взгляды и плотно сжатые
губы имеют множество характеристик, обычно ассоциируемых
со смущением (см., например, [Darwin, 1979; Goffman, 1956]) 1. Смущение пациентки вызвано взглядом, который не укоренен в клинической деятельности. Реакция пациентки, на первый взгляд
случайная, возможно, демонстрирует чувствительность к практическим обстоятельствам момента. Пациентка прикрывает грудную клетку, чтобы побудить врача отвести взгляд, но при этом
не закрывает грудь полностью, что имело бы серьезные последствия. Подобный жест не только неизбежно привел бы к обвинению врача, но и подорвал бы способность участника продолжать
осмотр. Когда врач отворачивается, жест затухает, эпизод завершается, и спустя несколько секунд врач берет стетоскоп и приступает
к аускультации.
1

Дарвин Ч. (1953) Выражение эмоций у человека и животных. Сочинения. Т. 5,
М.: Изд-во АН СССР: 681–920.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Кристиан Хит

Демонстрация симптомов
Превращение субъекта в клинический объект не обязательно предполагает способности воздерживаться от реакций на ряд последовательных действий при одновременном обеспечении доступа
к телу в целях обследования и манипулирования. Некоторые клинические процедуры требуют, чтобы пациенты предпринимали
определенные действия, делающие видимыми некоторые признаки или функционирование конкретных систем, по крайней мере
для профессионального взгляда. Например, от пациента требуется
дышать глубоко и медленно, чтобы врач мог обнаружить признаки
уплотнения в легких, или кашлять, чтобы он мог установить наличие инфекции. При других типах жалоб пациенты могут занимать более активную позицию и, предъявляя свое тело в качестве
клинического объекта, одновременно пытаться сообщить и о своем
субъективном опыте, связанном с беспокоящими их ощущениями.
Интересный пример в этой связи — ситуация, когда проблема связана с болью, а осмотр предполагает установление ее локализации
и силы. Пациент должен предоставить врачу доступ к релевантной
части тела — чтобы тот мог провести обследование и в некоторых
случаях осуществить манипуляции, — выражая боль и при этом
справляясь с нею и перенося страдания, которые может вызывать
осмотр.
Рассмотрим, например, следующий фрагмент. У пациентки болит лодыжка, и ей трудно ходить. Эпизод начинается с того момента, когда врач кладет стопу пациентки на свое колено и начинает
двигать ее вперед-назад. Врач пытается вызвать боль, чтобы определить, где болит лодыжка, и тем самым установить источник или
причину проблемы.

Фрагмент 5. Транскрипт 1
В:


•
П:
В:
П:

В:
•
П:

В:
В:

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

.
.

[Манипулирует стопой]

Аааай ºххх (ºхм)=
= Болит, когда я так делаю?
мгм уугу
(0.5)
Где боли:т?
Здесь:аа:
(0.4)
ºугу
(2.5)
ºххх Не могли бы вы встать, миссис Дельфт?

277

Телесная работа: совместное производство клинического объекта

Врач наклоняет стопу вперед-назад. Когда он надавливает на стопу,
пациентка вскрикивает «Аааай ºххх (ºхм)». Вскрик состоит из конвенционального выражения боли, «ай», произнесенного сквозь
зубы, за которым следуют вдох и выдох. Когда пациентка вскрикивает, она, до сих пор сохранявшая ориентацию на среднюю дистанцию, поворачивается и бросает взгляд на свою стопу. Сразу
после этого она поворачивается к врачу и снова устанавливает ориентацию на среднюю дистанцию. Она сохраняет эту ориентацию,
пока врач продолжает манипулировать стопой и в основном никак
не проявляет свои страдания. Она принимает участие в происходящем, указывая на проблемное место и отвечая на вопросы врача,
а не выражая боль, которую она может испытывать.
Способ участия пациентки в осмотре обусловлен реакцией врача
на ее крик боли и его последующие действия. В следующем транскрипте я использую дефисы и буквы с двойным интервалом, чтобы
рассмотреть данное действие более детально.

Фрагмент 5. Транскрипт 2
278

В:

отводит
наклоняет
поворачивается
стопу
стопу
от стопы
назад
вперед
к пациентке
↓ ↓

↓
- - - - - А а а а º х х х (ºх м)=Б о л и т когда я
↑ ↑   ↑
↑
П:
поворачиповорачиустанавливает
вается
вается
среднюю
к стопе
к врачу
дистанцию
и сжимает губы
|~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~|

оставляет стопу в руках врача

Когда пациентка поворачивается к стопе и вскрикивает, врач не реагирует. Он продолжает смотреть на лодыжку и манипулировать
стопой. Пациентка бросает быстрый взгляд на врача, а затем снова
устанавливает ориентацию на среднюю дистанцию. Когда вскрик
затихает, и пациентка устанавливает ориентацию на среднюю дистанцию, врач поворачивается к пациентке и задает диагностически подходящий вопрос, который направлен на обнаружение
проблемного места в ходе продолжающихся манипуляций. Врач
не реагирует на издаваемый пациенткой крик боли и не выражает
симпатию или сочувствие. Сохраняя ориентацию на стопу, когда
пациентка вскрикивает, врач не замечает — и, что принципиально важно, не замечает зримо — страдание пациентки. Он фокусирует свое внимание на стопе, а не на сиюминутном страдании.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Кристиан Хит

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Продолжая держать стопу и манипулировать ею, он демонстрирует
стремление продолжать осмотр. Обнаружив, что врач продолжает
манипуляции, пациентка обрывает крик боли, придавая своей реакции форму, позволяющую врачу продолжать манипулирование.
Сохраняя диагностическое отношение к страданию, практик побуждает пациентку занять аналитическую позицию в отношении
своей боли, т. е. предъявлять свое тело как объект клинического исследования и использовать свои страдания в качестве ресурса для
выявления того, когда и где возникает боль.
Таким образом, пациентка, несмотря на испытываемую боль, содействует осмотру. Она не убирает свою стопу из рук врача и ее страдание не настолько сильное, чтобы помешать ходу обследования.
Пациентка занимает аналитическую позицию в отношении своей
боли, предъявляя объект другому и отвечая на вопросы о локализации проблемы. Она занимает эту позицию несмотря на страдания,
которые продолжает вызывать врач. Ради осмотра она превращает
свое тело в удобный объект клинического исследования — объект,
характеристики которого зависят от способности субъекта испытывать боль и сообщать о ней.
Несмотря на содействие активности врача, пациентка не отказывается от всех проявлений страдания. В ответ на «где болит?» она
указывает на определенную область лодыжки и произносит слово
«здесь».
Слово «здесь» сегментирует жест, обозначая точку на лодыжке,
в которой чувствуется боль, или по крайней мере поверхностную
локализацию боли. Слово «здесь» произносится как «здесь:аа:» и, когда пациентка указывает на лодыжку, ее рука дрожит. Действия пациентки согласуются с диагностическими расспросами врача. Они
точно указывают на локализацию боли в соответствии с ее местоположением и моментом появления в ходе манипуляций, в процессе
которых она возникает. Содействуя диагностическому отношению
врача, пациентка не отказывается полностью от попыток продемонстрировать, а не просто описать свои жалобы. К слову «здесь» присоединяется крик боли, «аа», выражающий страдание, которое зримо
демонстрируется дрожащей рукой, зависающей над лодыжкой. Тем
самым пациентка оживляет свои симптомы и делает их наглядными и зримыми для врача. Он не только узнает о том, где и когда
болит, но и тут же сам видит и слышит страдание пациентки.
Оживляя признаки и симптомы, пациенты систематически демонстрируют проблемы, которые в противном случае оставались
бы невидимыми и незаметными. В рассмотренных и других случаях способность пациентов демонстрировать свое страдание и/
или функционирование какой-либо системы помогает клинической практике. Осмотр основывается на способности пациентов

279

Телесная работа: совместное производство клинического объекта

занимать аналитическую или диагностическую позицию в отношении своего тела и своей боли. Они устанавливают ориентацию
на среднюю дистанцию, они воздерживаются от реакций на различные действия, осуществляемые врачом, и они предъявляют
определенную часть тела врачу для обследования и манипулирования. Однако, делая тело объектом, пациенты должны справляться со своим страданием и дискомфортом, со своим субъективным
переживанием проблемы и осмотра. Субъективный опыт подчиняется клинической практике. Пациента побуждают предъявлять
тело в качестве объекта, одновременно оценивая испытываемую
боль и сообщая о ней с помощью данного объекта. Пациент должен
демонстрировать в ходе предъявления себя как объекта характеристики функционирования этого объекта, которые, в свою очередь,
зависят от переживаний пациента, связанных с тем объектом, который предъявляется врачу.

Обсуждение: участие пациента и профессиональная
оценка
280

Осмотр предполагает применение технических процедур, которые
осуществляются врачами в отношении и при помощи тела пациента.
Хотя применение этих технических процедур зависит от особенностей жалоб пациента и текущих практических обстоятельств — времени, отводимого на прием и т. п., — их осуществление требует производства серии взаимосвязанных действий, которые организуются
в соответствии с медицинскими конвенциями и практикой. В отличие от материальных объектов, составляющих предмет, скажем,
естественных наук, пациенты должны рефлексивно конституировать себя в качестве места клинической деятельности. Они предъявляют свое тело и управляют им таким образом, чтобы содействовать
применению технических процедур и осуществлению требуемых
для этого действий, в частности, превращают себя из активно переживающего субъекта в объект обследования, манипулирования
и осмотра. Предъявляя свое тело врачу, воздерживаясь от реакций
на ряд создающих неудобство и потенциально беспокоящих действий, визуально ориентируясь не на место клинической деятельности или самого врача, пациенты могут трансформировать себя
в объект исследования и осмотра. Пациенты производят этот объект
и манипулируют им в соответствии с меняющимися требованиями
клинической деятельности; данный объект предъявляется каждое
мгновение для осмотра и для конкретных действий, указывающих
на то, как следует делать тело видимым, исходя из сиюминутных
требований действий врача. От пациента может даже требоваться,
чтобы он, предъявляя тело для обследования, управлял своим стра-

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Кристиан Хит

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

данием в практических целях придания видимости определенным
телесным функциям. Если видоизменить высказанную Тернером
[Turner, 1984] теоретическую критику игнорирования тела в социальных науках, можно сказать, что осмотр представляет собой особый тип «практики разделения», в ходе и посредством которой пациенты активно делают свое тело объектом, при этом контролируя
манипулирование им и его предъявление.
Пациент, конституирующий себя в качестве объекта медицинского обследования, должен управлять предъявлением своего тела
и своими ощущениями во время осмотра. Многие процедуры, даже
относительно безобидные, вроде перкуссии, предполагают физический опыт, пусть даже это опыт постукивания пальцем по различным местам грудной клетки и спины. Пациент должен воздерживаться от реакций на возникающие ощущения и сохранять
нечувствительность к ним. Превращение тела в объект не делает его
бесчувственным. Скорее, пациент должен вести себя так, как если
бы действия врача не имели последствий, не ощущались и не замечались. Даже в обстоятельствах, когда чувствительность тела выступает ресурсом клинического осмотра, пациент должен контролировать свой опыт и его выражение в соответствии с текущими
требованиями диагностической деятельности. Пациент не просто
«озвучивает» свои чувства; скорее, физический опыт актуализируется и даже переживается в соответствии с требованиями текущей диагностической деятельности. Например, пациент должен
переживать и демонстрировать боль, вызываемую врачом, и определенным образом управлять ее выражением. Конституируя свое
тело в качестве места осмотра, пациент конституирует себя в качестве объекта, при этом сохраняя релевантную чувствительность
к этому объекту и/или его функционированию. Пациент должен
занимать аналитическую позицию в отношении своего тела, относиться к нему как к объекту и выражать свои телесные ощущения
клинически уместным образом. Благодаря сотрудничеству пациента субъективный опыт телесного страдания превращается в ресурс
для диагностических расспросов; объект «перевоплощается» с помощью релевантных переживаний и выражений.
Способность пациента конституировать свое тело в качестве места клинического обследования и систематического применения
профессионально оправданных процедур и практик обеспечивает
практиков ресурсами для производства мыслей, фактов и выводов
по поводу заболевания. Хотя многие полагают, что осмотр может
лишь подтверждать предыдущую гипотезу или идею, получаемые
в его ходе данные часто считаются материальными фактами. Признаки и симптомы, которые делаются видимыми в ходе осмотра,
могут резко отличаться от «субъективного» описания, предъявляе-

281

Телесная работа: совместное производство клинического объекта

282

мого пациентом на фазе беседы в начале приема. Несмотря на признание того, что обследование врача основывается на предлагаемом
пациентом «вербальном описании проблемы» [Byrne, Long, 1976],
осмотр и предполагаемые им процедуры предоставляют практику
прямой и «объективный» доступ к функционированию и нарушениям функционирования тела. Поэтому не удивительно, что обычно после осмотра врач ставит диагноз или дает профессиональную
оценку заболевания пациента [Heath, 1992]. Диагноз или оценка
приобретает свой статус в силу того, что она следует сразу за осмотром и призвана воплощать данные, которые очевидно были получены в результате прямого технического наблюдения за телом
пациента. Хотя это диагноз может укладываться всего лишь в одно
предложение, характеризующее заболевание или проблему, его обоснованность фактами и его способность служить основанием для
работы с жалобами обусловливаются тем, как врач и пациент совместно произвели тело пациента в качестве места клинической
деятельности. Активно превращая свое тело в место осмотра, пациент позволяет врачу собирать клинические факты и данные, которые становятся основой для диагноза или оценки. Диагноз или
оценка в свою очередь служат основанием для работы с жалобами.

Фрагмент 6
В:
В:

{Врач производит аускультацию}
*ххххх У вас ээ: (0.8) бронхи::т.
*угу:.
(4.5) {Врач готовится выписать рецепт}
*ххх (0.3) Я назначу вам антибиотики: принимать в течение недели.

Диагноз сообщается, когда врач убирает стетоскоп от спины пациента. «Информирование» представляет собой простое «монолитное»
предложение, в котором называется проблема пациента. В данном
случае, как и во многих других, это не вызывает реакции и не требует ее. Характер и статус высказывания определяются тем, что
оно следует непосредственно за осмотром; оно воспринимается как
продукт клинического исследования врачом симптомов пациента (а именно кашля и свиста при дыхании). Пациент произносит
«угу:.» с нисходящий интонацией, после чего право голоса тут же
вновь передаются врачу. Врач начинает готовиться к выписыванию
рецепта и сообщает о лечении, которое он собирается назначить
пациенту. Таким образом, осмотр становится основой для диагноза
и для работы с жалобами.
«Угу» или «ага», произносимое с нисходящей интонацией, —
лишь одна из множества реакций на диагнозы и оценки после осмоСоциология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Кристиан Хит

тра, реакций, которые могут побуждать врача переходить непосредственно к «управленческой фазе» приема. Как говорилось выше,
производя минимальную последовательную реакцию, пациенты
ориентируются на диагноз и оценку, обеспечивая их профессиональный клинический статус и, в частности, их обусловленность
релевантным применением медицинской процедуры и конвенций
со стороны врача. Даже в случаях, имеющихся в нашем корпусе
данных, когда пациенты пытаются оспорить оценку или не соглашаться с ней, они редко ставят под вопрос релевантность процедур,
использовавшихся врачом во время осмотра. Рассмотрим, например, следующий фрагмент. Пациент прошел обследование респираторной системы. Когда врач заканчивает слушать спину пациента,
он высказывает оценку.

Фрагмент 7 (упрощенный)
В:
В:
П:
П:
В:
П:
В:

{Врач производит аускультацию и пальпацию}
Что ж да грудная клетка (.) абсолютно чистая сегодня::.
(1.0)
Что обнадеживает:^ (0.4) и ваш пульс (0.7) всего лишь восемьдесят
*ххх что э::: (1.2) не так плохо.
(1.2)
Да оно:: там:: ночью (.) она:::а не чистая тогда, у меня э::: (-----). Примерно когда я ложусь спать это начинается: со мной:^
(2.5)
Ночью я все время просыпаюсь и не могу заснуть (и открываю).
(0.5)
ага
Я не знаю, что там отхаркивается по ночам (.) но это происходит
по ночам.
(0.5)
*хххх. У вас не было астмы или э::: (0.3) *хх аллергии или чего-то вроде?

Оценка детализирует результат обследования и сообщает, что почти ничего не свидетельствует о наличии у пациента симптомов,
а именно затрудненности дыхания, постоянного кашля и учащенного сердцебиения. В ответ пациент описывает свое состояние.
В описании указывается, когда появляются симптомы, и подчеркивается тяжесть проблемы и создаваемое ею неудобство. Описание
не ставит под вопрос осмотр и фактичность или точность полученных данных. Скорее в нем излагается субъективное переживание
болезни пациентом и предлагается объяснение относительного
отсутствия признаков и симптомов во время приема. Еще раз акцентируя свои страдания и симптомы, пациент побуждает врача
предпринять дальнейшие расспросы в связи с жалобами, при этом
сохраняя целостность и достоверность осмотра. Описание пациента
Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

283

Телесная работа: совместное производство клинического объекта

284

подчеркивает его основания для обращения за медицинской помощью ввиду осмотра, который ставит под угрозу легитимность притязаний пациента на статус больного и наличие у него оснований
для обращения за профессиональной помощью.
Таким образом, способ конституирования пациентом своего тела
в качестве места клинической деятельности позволяет практику применять медицински оправданные процедуры и практики и благодаря этому получать эмпирически обоснованные наблюдения и данные о заболевании пациента. Осмотр и собираемые в его ходе данные
могут подтверждать диагноз врача, вызывать новые вопросы, подталкивать к новым идеям и в некоторых случаях ставить под сомнение
(или даже опровергать) притязания пациента на статус больного. Следовательно, получаемые в ходе осмотра эмпирические данные могут
резко отличаться от описаний и сообщений, предлагаемых в ходе
более разговорной фазы приема. Они представляют собой механизм
для выявления и идентификации эмпирически обоснованных наблюдений по поводу заболевания и во многих случаях становятся
основанием для оценки и диагноза. Поэтому нет ничего удивительного в том, что диагноз и оценка оказываются ключевым элементом
приема, ретроспективно (пере)формулирующим заболевание пациента и порождаемые им признаки и симптомы и способствующим
прогнозированию жалоб и работе с ними. Те способы, которыми тело
систематически делается доступным врачу, а также становящиеся
видимыми признаки и симптомы позволяют конституировать заболевание и предоставляют доступ к лечению и роли больного.

Библиография/References
Byrne P.S., Long B.E.L. (1976) Doctors Talking to Patients: A Study of the Verbal Behaviours
of Doctors in the Consultation, London: Her Majesty’s Stationery Office.
Darwin C. (1979) The Expression of Emotions in Man and Animals. Reprint of the 1872 ed.,
London: Julian Friedmann; New York: St. Martin’s Press.
Emerson J. (1970) Behaviour in Private Places: Sustaining Definitions of Reality in
Gynaecological Examinations. Recent Sociology H.P. Dreitzel (ed), New York: Macmillan: 73–100.
Goffman E. (1956) Embarrassment and Social Organization. American Journal of Sociology, 62 (3): 264–271.
Goffman E. (1961) Encounters: Two Studies in the Sociology of Interaction, New York:
Bobbs-Merrill Press.
Harre R. (1991) Physical Being: A Theory for a Corporeal Psychology, Oxford: Blackwell.
Heath Ch. (1986) Body Movement and Speech in Medical Interaction, Cambridge: Cambridge University Press.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Кристиан Хит

Heath Ch. (1992) The Delivery and Reception of Diagnosis in the General-Practice
Consultation. Talk at Work: Interaction in Institutional Settings. P. Drew, J. Heritage
(eds), Cambridge: Cambridge University Press: 235–267.
Henderson L.J. (1935) Physician and Patient as a Social System. New England Journal
of Medicine, 212 (2): 819–823.
Hughes E.C. (1958) Men and Their Work, Glencoe: The Free Press.
Parsons T. (1951) The Social System, New York: Free Press.
Toghill P.J. (ed.) (1990) Examining Patients: An Introduction to Clinical Method, London:
Edward Arnold.
Turner B.S. (1984) The Body and Society: Explorations in Social Theory, Oxford: Basil
Blackwell.
Рекомендация для цитирования/For citations:
Хит К. (2017) Телесная работа: совместное производство клинического объекта.
Социология власти, 29 (3): 258–285.
Heath C. (2017) Body Work: The Collaborative Production of the Clinical Object. Sociology of Power, 29 (3): 258–285.
Поступила в редакцию: 27.04.2017; принята в печать: 10.05.2017

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

285

Рецензии
Анна А. Тёмкина
Европейский университет, Санкт-Петербург, Россия

Создание телесного
совершенства: от пластических
операций до пластиковых карт
Рецензия на книгу: Essig L. (2010)
American Plastic: Boob Jobs, Credit
Cards, and Our Quest for Perfection,
Boston: Beacon Press
286

doi: 10.22394/2074-0492-2017-3-286-291

К

нигу американского социолога, феминистки, квир-исследовательницы Лори Эссиг, как и предыдущую [Essig, 1999], читать
не очень трудно и очень интересно. Ее можно отнести к жанру публичной социологии, в которой автор обращается не только к научному сообществу, но ко всем тем, кто готов мыслить критически,
рассуждая о современном обществе. В тексте отчетливо слышен авторский голос — исследование проводит не бестелесный, безгендерный, внеконтекстуально расположенный автор без возраста и расовых признаков, а человек, включенный в американскую культуру
пластика (от пластических операций до использования пластиковых кредитных карт), с постоянной рефлексией по поводу «американскости», своей позиции и эмоций в отношении исследуемого
предмета.

Тёмкина Анна Адриановна — профессор Европейского университета
в Санкт-Петербурге, доктор философии. Научные интересы: гендерные исследования, репродуктивное здоровье, сексуальность, феминистская теория, качественные методы исследования. E-mail: temkina@gmail.com
Anna A. Temkina — professor at European University at St. Petersburg, PhD in
social sciences. Research interests: gender studies, reproductive health, sexuality, feminist theory, qualitative methods. E-mail: temkina@gmail.com

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Анна А. Темкина

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Вряд ли и читатель сможет избежать рефлексии по поводу личного отношения к телесному совершенству, красоте и возрасту, а также
вопроса о том, почему же мы все (включая автора данной рецензии), особенно женщины, не можем избежать влияния культурных
сценариев независимо от того, нравятся они нам или нет? Текст
не оставит читателя/читательницу равнодушным, и в релеватности
личному переживаемому телесному и культурному опыту современников и современниц я вижу его большое достоинство.
Лори Эссиг выражает свою критическую позицию по поводу класса, гендера и расы, делая эпистемологический вклад в понимание
не только абстрактных тел и культурных ожиданий относительно
них, но и в понимание тела конкретного индивида. Рефлексия автора по конкретным поводам позволяет понять, как работают механизмы пластика. Лори Эссиг провела более сотни интервью с пациентами и пластическими хирургами из разных стран, часами
смотрела телевизионные шоу о пластической хирургии, читала
женские журналы, посещала медицинские конференции. Когда она
принимала участие в таких конференциях и как социолог начинала
беседы с хирургами, информанты в ответ предлагали улучшить ее
внешность. Врачи, независимо от ситуации, профессиональным
взглядом оценивают несовершенство внешности, и от этого взгляда
не защищают ни статусы, ни исследовательские цели. Как хирурги, так и культура постоянно показывают человеку — что-то не так
с его/ее внешностью и телом. В процессе исследования автор обнаруживает саму себя в культуре пластика; возможно, и читатель обнаружит себя в ней также. В ходе полевой работы автор предпринимала
специальные тактики: «стилизовала» себя через одежду и косметику под тот эстетический проект, в котором находятся хирурги, —
это помогло получить согласие на беседу.
Другое достоинство текста — интрига поставленных проблем.
Основная из них — почему женщины и мужчины платят большие
деньги за изменение своего тела и подгонку его под культурные образцы? Почему пластические операции делают те, у кого доходы
достаточно низкие, кому приходится брать кредиты и долго по ним
расплачиваться? Речь при этом идет не о восстановительной «по медицинским показаниям» хирургии, а о косметической, связанной
с удовлетворением стремления к совершенному, молодому, привлекательному телу.
Еще один вопрос — почему именно женская грудь становится
символом пластика, а ее увеличение — центральной практикой пластической хирургии? Как понять, что такое «boob job», обозначение,
включающее разные смыслы? Когда я спросила коллег, включая автора книги, об адекватном переводе, мнения разошлись. С одной
стороны, это нейтральная «пластика груди», «искусственная» или

287

Создание телесного совершенства…

288

«силиконовая» грудь, бюст. С другой, в российском контексте — это
ирония, которая, если воспользоваться мемами, отсылает к «вставным сиськам» в клипе Шнурова. Кроме того, это и процесс работы,
увеличивающий (или уменьшающий) грудь, т. е. «изготавливающий» или «создающий» ее.
Еще один вопрос, поставленный автором, — почему именно
в США получает наибольшее распространение массовый спрос
на создание совершенного тела? И наконец вопрос о том, как возможно сопротивление культуре пластика? Автор рассказывает истории разных людей. Одна из историй такова: женщина замужем, ей
около 40 лет, она закончила колледж, у нее двое детей, она помогает
мужу в бизнесе. Но женщина несчастлива и очень хочет увеличить
свою грудь. Операция будет стоить 8000 долларов. Пластическая
операция позволит женщине стать более счастливой. Семья не имеет сбережений, такую сумму заплатить нелегко, и женщина вступает в переговоры с пластическим хирургом по поводу плана оплаты.
Возможно, она обратится за кредитом, который затем будет выплачивать на протяжении десятка лет.
Почему же на пластические операции спрос растет именно
в США? Распространение пластических операций связано с новым
этапом воплощения «американской мечты», прославлением свободного выбора и оптимистичным представлением о будущем. Согласно этой идеологии, личность всегда может улучшаться и совершенствоваться, и индивид несет ответственность за тот выбор, который
делает. И те, кто намереваются улучшить себя, мечтая о новой груди
и сделав операцию, не так уж сильно отличаются от всех тех, кто
мечтает о новой машине, использует диеты и косметику, занимается спортом, красит волосы и покупает новую одежду.
Итак, почему на пластическую операцию тратят деньги не очень
богатые люди? Как отвечает автор, при отсутствии безопасности,
в условиях высокой неопределенности они пытаются взять будущее под контроль через улучшение внешности и повышение жизненных шансов. За конкретными практиками операций находится
комплекс пластика. Через пластик тело переоформляется средствами хирургии. Когда в 1980-х годах получила распространение реклама пластической хирургии, она обрела поистине магические
свойства — фотографии «до и после» демонстрировали, что «чудеса
возможны». Причины, которые толкают людей «под нож», связаны
с надеждами на улучшение позиций на брачном рынке и на рынке
занятости, где явно или скрыто оказывается востребованным молодое совершенное тело независимо от других качеств личности
или работника. Женщины и мужчины стремятся повысить безопасность, как романтическую или брачную, так и экономическую
в условиях нестабильности.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Анна А. Темкина

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Другой пластик — это кредиты (кредитные карты), благодаря которым женщины и мужчины даже из относительно бедных слоев могут
тратить большие деньги на улучшение своей внешности, при этом
попадая в едва ли не пожизненную зависимость от кредитующих
их компаний. Потребители, оплачивая свое преображение, могут использовать не только традиционные кредитные карты. К их услугам
также и медицинские кредиты компаний, специализирующихся
в финансировании хирургии с соответствующей рекламой.
История пластика не простая и не линейная, как и вопрос о том,
почему на нее стремительно растет спрос в последние десятилетия.
Автор объясняет, как и почему пластическая хирургия стала
в Америке мощной индустрией с потребителями и провайдерами.
Процесс перехода от восстановительной хирургии к эстетической,
от роли пациентов — к роли потребителей происходил в эпоху развития потребительского капитализма. Женщины все больше превращаются в потребителей продукции растущей индустрии красоты
и развития рекламы. Через механизмы создания красоты происходит работа гендера, класса и расы. Женщины среднего класса, заботящиеся о своем совершенстве, стремятся отделить себя от рабочего
класса, который эти практики не осуществляет. Белая раса выступает маркером совершенства: до 1970-х годов многими пациентами
ринопластики становились евреи и ирландцы, ассимиляция которых в США включала и изменение внешности для уменьшения
видимых расовых различий. Однако затем внимание пластической
хирургии сместилось в сторону белых женщин, помогая им стать
более женственными, а некоторым — «более белыми».
Почему же именно женская грудь попадает в фокус внимания?
На этот вопрос ответ не вполне ясен. После Второй мировой войны
американки были одержимы большими размерами груди, что стимулировало поиски способов ее увеличения, в том числе средствами пластической хирургии. Феминистские активистки в 1968 г.,
напротив, сжигали лифчики, которые символизировали подавление женщин. Однако косметическая хирургия процветала и даже
стала рассматриваться в феминистском ключе как способ увеличения выбора, роста карьерных шансов и обретения женщинами
силы (empowerment).
Культурные скрипты через «идеологический комплекс пластика»
(the plastic ideological complex) внушают, что обычные тела, особенно тела женщин среднего возраста, ужасны и уродливы, и единственный способ жить в таких телах — это улучшать их при помощи
косметических процедур. В потребительском капитализме особенно важны разнообразные визуальные формы. Идеологический
комплекс работает через книги, ТВ-шоу, кино, газеты, журналы. Он
воплощается в индустрии красоты, проектах создания совершен-

289

Создание телесного совершенства…

290

ного молодого тела, индустрии самопомощи, которая утверждает,
что сделать себя лучше можно, работая над телом. Идеальные тела,
женские и мужские, создаются и массово потребляются в порноиндустрии, соединяя совершенство с сексуальным желанием.
Пластик, однако, не является совершенным и беспроблемным.
Силиконовые импланты были запрещены к использованию в США
в 1992 г., в 2006 г. их признали безопасными и опять разрешили использовать. Врачи считают импланты полностью безопасными,
но не все потребители придерживаются такого же мнения. «Пластиковые деньги» также переживают кризис. В 2008 г. во время экономической рецессии и ипотечного кризиса произошло падение спроса
на косметические процедуры, однако спрос восстановился довольно
быстро. Если люди теряют работу — они пытаются улучшить свою
внешность, чтобы обрести новые жизненные шансы. Государство пытается регулировать кредитную индустрию, включая медицинские
кредиты. Рынок становится глобальным, получает распространение
медицинский туризм и поиск более дешевых возможностей пластических операций. Процветает черный рынок, где процедуры нелегальны, дешевы и небезопасны. Культура пластика оказывается довольно устойчивой, продолжая диктовать восприятие пластических
операций как путь к лучшему будущему даже в период рецессии.
Является ли данная культура всепроникающей или возможно оказывать ей сопротивление? Пластические операции, как показывает
Лори Эссиг, используются не только для создания красоты. Существует зеркальное отражение: некоторые люди хотят выглядеть как монстры, и для этого используют пластик. Они пытаются быть менее нормальными и менее производительными (т. е. не вписываться более
в систему нормативных производящих тел). Люди, которым ставят
диагноз «нарушение целостности восприятия тела» (body integrity
identity disorder), стремятся удалить часть тела, например, ампутировать ногу, достигая для себя состояния счастья при помощи пластической хирургии. Источником идентичности также может стать
гибридность человека/животного, и этому помогает пластик.
Еще одна форма сопротивления — это «пластиковый гендер». Некоторые квиры представляют свои тела как акты сопротивления
гендерной бинарности. Они изменяют тело, используя пластическую хирургию и денежные кредиты (пластиковые карты), отказываясь от бинарных оппозиций: быть или мужчиной, или женщиной.
Такие формы зеркальны по отношению к доминантной культуре.
Они выражают идеологию счастья, связанного с изменением тела,
достигаемого через выбор, осознание рисков и принятие личной
ответственности. Однако в данном случае осуществляются тактики слабых, направленные на отказ подчиняться тому, что культура
считает красотой.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Анна А. Темкина

Автора по время исследования часто спрашивали о ее личном отношении к пластической хирургии — можно ли быть «против нее»?
Лори Эссиг отвечает следующим образом: можно быть настроенным против использования автомобилей по этическим соображениям, однако отказаться от них трудно и непрактично для тех, кто
живет в населенных пунктах без общественного транспорта. То же
самое относится и к стареющему телу в эпоху культа молодости
и совершенства, когда исторические, культурные и экономические
силы не позволяют избежать косметической хирургии.
Альтернативы по отношению к всемогущему комплексу пластика,
с точки зрения автора, все-таки можно создать. Они заключаются
в совместных действиях и солидарности с другими людьми. Окружающие помогут нам оценить, насколько информирован и реалистичен наш выбор. Однако более важной альтернативой является
критическое отношение к культурным сценариям и образцам. Такое отношение позволяет понять, что индивидуальные формы потребления в виде «нового лица» или «пластиковой груди» не изменят структуру экономики и общества — нисходящую мобильность,
неравную оплату женского труда, нехватку возможностей для бедного и рабочего класса. Структурные проблемы требуют структурных решений.
Такой путь комплекса пластика вряд ли минует и российскую
культуру. Однако в данном случае я испытываю известное облегчение от того, что пластическая хирургия диктует нам культурные
сценарии с некоторым отставанием и не с такой навязчивостью.

References
Essig L. (1999) Queer in Russia: A Story of Sex, Self, and the Other, Duke University Press.
Рекомендация для цитирования/For citations:
Тёмкина А.А. Создание телесного совершенства: от пластических операций
до пластиковых карт. Рецензия на книгу: Essig L. (2010) American Plastic: Boob
Jobs, Credit Cards, and Our Quest for Perfection, Boston: Beacon Press. Социология
власти, 29 (3): 286–291.
Temkina A.A. Creating Body Perfection: From Plastic Surgery to Credit Cards.
Rewiew: Essig L. (2010) American Plastic: Boob Jobs, Credit Cards, and Our Quest for
Perfection, Boston: Beacon Press. Sociology of Power, 29 (3): 286–291.
Поступила в редакцию: 07.05.2017; принята в печать: 11.09.2017

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

291

Елена С. Богомягкова
СПбГУ, Санкт-Петербург, Россия

Марина В. Ломоносова
СПбГУ, Санкт-Петербург, Россия

292

«Умереть дважды»: культурные
интерпретации и социальные
практики трансплантации
органов
Рецензия на книгу: Lock M. (2002)
Twice Dead: Organ Transplants and
the Reinvention of Death, Berkeley;
Los Angeles: University of California
Press
doi: 10.22394/2074-0492-2017-3-292-303

Богомягкова Елена Сергеевна — кандидат социологических наук, доцент
кафедры теории и истории социологии СПбГУ. Научные интересы: социальные проблемы, социология здоровья и медицины, современная социологическая теория и методология, исследования кино. E-mail: e.bogomyagkova@
spbu.ru; elfrolova@yandex.ru
Elena S. Bogomiagkova — PhD in sociology, Associated professor of the Chair
of Theory and History of Sociology, St.-Petersburg State University. Research
interests: social problems, sociology of health and medicine, modern sociological theory and methodology, cinema studies. E-mail: e.bogomyagkova@spbu.
ru; elfrolova@yandex.ru
Ломоносова Марина Васильевна — кандидат социологических наук, доцент
кафедры теории и истории социологии СПбГУ. Научные интересы: история
социологии, архивные исследования, проблемы этики научных исследований, социология здоровья и медицины. Е-mail: nm.lomonosova@spbu.ru;
lomonosovamv@mail.ru
Marina V. Lomonosova — PhD in sociology, Associated professor of the Chair
of Theory and History of Sociology, St.-Petersburg State University. Research
interests: history of sociology, archival research, ethics of scientific research,
sociology of health and medicine. E-mail: nm.lomonosova@spbu.ru; lomonosovamv@mail.ru

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Елена С. Богомягкова, Марина В. Ломоносова

К

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

нига известного канадского антрополога Маргарет Лок (Margaret Lock) «Дважды мертвый: трансплантация органов и переизобретение смерти» — одна из многочисленных работ исследовательницы в поле сравнительной антропологии. Признанный ученый,
один из мировых лидеров в области медицинской антропологии,
М. Лок в настоящее время занимает позицию почетного профессора
Университета Макгилла, является членом Королевского общества
Канады, имеет награды и премии Королевского антропологического общества Великобритании и Общества медицинской антропологии Американской антропологической ассоциации. В 2016 г.
Лок получила высшую награду Королевского антропологического
института Великобритании и Ирландии (RAI) — медаль Томаса
Генри Гексли. В разные годы этой награды были удостоены такие
выдающиеся ученые, как Дж. Фрэзер (1916), М. Мосс (1938), К. ЛевиСтросс (1965), К. Гирц (1983), П. Бурдье (2000). Результаты научной
деятельности М. Лок не только получили высокую оценку коллег,
но и прочно вошли в корпус научного знания в области антропологии, социологии и смежных дисциплин. Многие ее книги носят
хрестоматийный характер. Поэтому кажется удивительным и даже
странным, что ее работы до сих пор не переведены на русский язык,
а сама исследовательница практически неизвестна российскому
читателю.
Если первые работы М. Лок, написанные в конце 1970-х — начале
1980-х годов, были связаны с изучением и сравнительным анализом
традиций и практик народного врачевания и современной медицины в Японии и Северной Америке, то в 1990-е годы ее внимание
фокусируется на том, как новые биомедицинские технологии изменяют традиционные социальные отношения и институты, а также
активно формируют вокруг себя новую реальность (международные и национальные банки генов, тканей и органов, центры генетического тестирования, генетические паспорта, паспорта доноров
и т. д.). Изначально занимаясь изучением причин популярности
в ХХ в. традиционной народной японской медицины, она проводила этнографические исследования, связанные с трансформациями возрастных изменений, что вывело ее на сравнительный анализ современных медицинских технологий в Северной Америке
и Японии.
Ее книга «Столкновение со старением: мифология менопаузы
в Японии и Северной Америке», опубликованная в 1993 г. издательством Калифорнийского университета, получила множество премий, в том числе медаль Королевского антропологического института Великобритании. Во время работы над сбором материала для
этой книги она заметила, что в Японии в средствах массовой информации — от газет и журналов до детских комиксов и книг — все

293

«Умереть дважды»…

294

время поднимались вопросы о смерти мозга. В этом было что-то,
что беспокоило людей в Японии, оставляя равнодушными жителей Северной Америки. Эта проблема смерти мозга, оказавшись
самой большой биоэтической проблемой в современной Японии,
подтолкнула М. Лок к новой научной теме. Итогом сравнительного
исследования практик трансплантации органов в Северной Америке и Японии стала книга «Дважды мертвый: трансплантация органов и переизобретение смерти», вышедшая в 2002 г. в издательстве
Калифорнийского университета, которая также была удостоена
наград.
Эта книга занимает особое место как среди работ самой М. Лок,
так и среди исследований других ученых, прежде всего благодаря
специфике темы. Проблематика смерти, практик и смыслов, окружающих конец жизни человека, чрезвычайно сенситивна и ценностно нагружена, не говоря уже о том, что она может испугать неподготовленного читателя. В современном обществе с его культом
молодости и красоты смерть и все, что с ней связано, маргинализируется, вытесняется на край публичного дискурса и редко выступает объектом серьезного научного интереса. Исключением здесь
являются работы М. Кирла [Kearl, 1989], H. Шейпер-Хьюз [ScheperHughes, 2011], а также специфическое исследовательское поле death
studies, пока мало представленное в российской науке. В данном
случае уникальным примером является журнал «Археология русской смерти»1.
Взявшись за эту сложную как в этическом, так и в исследовательском плане тему, М. Лок обозначает основные проблемы, связанные со сбором эмпирического материала. Во-первых, она указывает на «отсутствие субъектов» — «ключевые информанты» не могут
поделиться опытом смерти мозга [Lock, 2002, p. 52]. Во-вторых, исследовательнице представляется технически невозможным и неэтичным проведение интервью с семьями доноров, находящимися
у постели умирающего. В то же время лишь незначительная часть
людей имели опыт принятия решений при обстоятельствах смерти
мозга кого-то из членов семьи, поэтому обычный человек не способен четко сформулировать свое отношение и спрогнозировать поведение в условной для него ситуации — все выявленные установки
будут искусственными. М. Лок с сожалением констатирует, что антрополог в данном случае лишается своих самых сильных исследовательских стратегий.
В результате она обращается к сбору и анализу данных другого
рода. Прежде всего она проводит интервью с работниками отделе-

1

«Археология русской смерти» (http://deathanddying.ru/).

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Елена С. Богомягкова, Марина В. Ломоносова

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

ний интенсивной терапии, трансплантологами, а также реципиентами органов в Японии, Канаде и США, чтобы выявить культурные и социальные различия в клинической работе с пациентами
с диагностированной смертью мозга. Однако значимость подобных
различий невозможно оценить, не обращаясь к историческому
и политическому контексту медицинских практик. Для преодоления возникших методологических ограничений Маргарет Лок
использует так называемые вторичные материалы: публикации
в медицинских профессиональных журналах и популярных СМИ,
художественные и научно-популярные книги, результаты опросов
общественного мнения, экспертные оценки узких специалистов.
Кроме того, она обращается к сравнительно-историческому анализу, посвятив значительную часть работы рассмотрению философских, исторических, антропологических и социологических
дискуссий в отношении того, что же именно конституирует смерть
тела и личности.
М. Лок поясняет, что ни у нее, ни у членов ее семьи не было личного опыта вовлечения в ситуации донорства или пересадки органов.
Однако ее научный интерес к теме находил постоянную поддержку
на симпозиумах, семинарах, конференциях, посвященных смерти
мозга, в которых она принимала активное участие. С 1994 по 2000 г.
М. Лок являлась членом Международного совета по этике трансплантации, в состав которого также входили хирурги-трансплантологи, иммунологи, эндокринологи, юристы и философы. Итоги
данной деятельности нашли отражение в ее работе. Таким образом,
исследовательнице удалось в одной книге собрать и проанализировать колоссальный эмпирический и исторический материал. Текст
сопровождается многочисленными статистическими данными,
фотографиями, а также описанием конкретных клинических случаев донорства и трансплантации органов как от лица автора, так
и от лица самих информантов. Можно сказать, что исследование
выполнено в технике включенного этнографического наблюдения,
своеобразного case study. Особенность книги — авторская позиция,
которую М. Лок отчетливо формулирует в отношении изучаемого
вопроса. Такой стиль изложения материала создает у читателя ощущение полного погружения в тему.
Необходимо сделать несколько пояснений по поводу смысла названия книги. Во-первых, речь идет о многозначности термина «reinvention», на русский язык его можно перевести и как «переопределение», «переосмысление», и как «переизобретение». На наш взгляд,
последний вариант в наибольшей степени отражает содержание работы, поскольку речь идет не только и не столько о новых интерпретациях одного и того же феномена — процесса смерти и умирания
как чего-то нейтрального и объективного, — сколько о том, что сам

295

«Умереть дважды»…

296

уход человека становится иным, «изобретается» вновь в результате прогресса биотехнологий. Недаром сама Лок использует в своей
работе термин «новая смерть» (new death), подчеркивая, что в XX в.
возникает новая, технологически манипулируемая смерть [Lock,
2002, p. 120].
На протяжении всей истории человечества использовались и претерпевали значительные изменения различные критерии установления факта смерти человека, но в конечном счете с определенной
долей условности их можно свести к двум основным: остановка дыхания и прекращение сердцебиения. Развитие технологии реанимации, в частности, изобретение и совершенствование аппарата искусственной вентиляции легких, привели к появлению пациентов,
дыхание и сердцебиение, а значит, и «жизнь» (в ее традиционном
понимании) которых может поддерживаться искусственно неопределенно долгое время. Часто у таких пациентов отсутствовала мозговая активность, они находились в ситуации необратимой комы,
однако соответствовали принятым в медицине критериям жизни.
Здесь уместно вспомнить резонансный случай Карен Куинлан, находившейся в состоянии необратимой комы больше десяти лет.
В результате накопленной клинической практики традиционные критерии смерти человека стали подвергаться сомнениям
и оспариваться, а вместо них вводится новый — «смерть мозга».
Этот процесс подталкивался и развитием индустрии трансплантации органов. Первая операция по пересадке донорского сердца
произошла в декабре 1967 г. в Южной Африке, в результате чего в медицинском сообществе, прежде всего среди реаниматологов и хирургов, был запущен процесс «изобретения» и внедрения нового
критерия для установления факта смерти человека. Параллельно
развернулись ожесточенные публичные и философские дебаты,
проблематизирующие этичность и приемлемость происходящего
сдвига — распространения практик донорства и пересадки органов
(особенно сердца) и изменений в критериях констатации смерти
человека.
Во-вторых, обращает на себя внимание использование в названии работы словосочетания «дважды мертвый» — противоестественного и противоречивого с точки зрения рациональной и повседневной логик. Ответ мы находим в середине книги: «в случае
трансплантации органов закон требует указывать время смерти
в свидетельстве о смерти пациента дважды: первый раз, когда подтверждается смерть мозга, и второй раз — момент, когда сердце
перестает биться» [Ibid., p. 183]. Между двумя этими «моментами
смерти» возникает ситуация неопределенности, которая не могла
появиться без соответствующего развития реанимационных технологий и успехов в трансплантации органов, — «сумеречная зона»,

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Елена С. Богомягкова, Марина В. Ломоносова

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

«нейтральная полоса», где слова «жизнь» и «смерть» теряют свое значение [Агамбен, 2011]. Это не только временной интервал, но и смысловой зазор, когда принятие решения о том, жив человек в этот момент или уже «вполне мертв» (good-as-dead), зависит от локальных
контекстов. Именно в этом пространстве, по мысли Дж. Агамбена,
«обитает голая жизнь» [Там же]. Известный афоризм Б. Франклина
«неизбежны только смерть и налоги» перестает правдоподобно отражать существующую реальность.
В итоге «изобретения» смерти мозга понятие «смерть» вовсе
не прояснилось, а колебание смерти в «сумеречной зоне отражается и в аналогичном колебании между медициной и правом, между решением врачебным и решением судебным» [Там же, с. 207].
Сегодня жизнь и смерть являются не только научными понятиями, но понятиями политическими, которые в силу своей сложной
природы приобретают точное значение лишь в результате специального решения, а границы между жизнью и смертью становятся
подвижными, поскольку это границы биополитические [Там же].
Таким образом, власть срастается с медицинским и биологическим
знанием в процессе переопределения и поддержания новых биополитических границ.
Понятия, используемые для осмысления процесса умирания
и факта смерти, берутся в кавычки, поскольку именно они оспариваются в научном дискурсе и в повседневных практиках. Именно
процессам проблематизации и «пере-собирания» того, что кажется естественным, простым и понятным — биологической данностью, — посвящена книга М. Лок. Конструируемость и управляемость, неоднозначность и нетранспарентность такого, казалось бы,
объективного физического феномена, как смерть, выпукло проявляется в результате сравнительного анализа конкретных практик
в Японии и Северной Америке.
М. Лок в своей работе подробно и тщательно анализирует медицинские практики, научное и повседневное знание, разворачивающиеся вокруг внедрения новых медицинских технологий, с одной
стороны, и констатации смерти мозга, с другой. Принимая во внимание аспекты политической обусловленности «новой смерти»,
М. Лок прежде всего анализирует процессы, в результате которых
она легитимируется и становится нормой либо осуждается и оспаривается, и при каких обстоятельствах конкретный гибрид («живой труп») определяется в качестве живого или мертвого [Lock, 2002,
p. 40].
Медицинское знание претендует на автономию и авторитет
в установлении критериев смерти человека и смерти мозга с опорой
на научные данные и открытие биологических законов. И в этом
случае отдельного внимания заслуживают способы создания и под-

297

«Умереть дважды»…

298

держания научной объективности и нейтральности. В то же время
они оказываются социально и культурно обусловленными, вписанными в моральный порядок, и имеют ценностное измерение (moral economy of science), а «достоверное» медицинское знание может
вступать в конфликт с культурными и социальными представлениями, что приводит к неприятию обывателями «строгих научных
критериев». Не последнюю роль в определении момента ухода человека начинают играть и юристы — смерть должна быть не только биологической, но и легальной, подтвержденной и оформленной
юридически. Таким образом, смерть оказывается плавающим означающим, применяемым к ситуациям различного рода. Кроме того,
она рассыпается на множество смысловых единиц: биологическая
(физическая), социальная, личностная, юридическая, которые редко образуют единство. Полемика возникает вокруг представлений
о человеческой природе, сущности и индивидуальности, категориях души и тела, жизни и смерти. В ней идеи гуманизма, религии
и философии смешиваются с категориями здравого смысла и медицинской науки, еще более усложняясь в результате пересечения
пространственно-временных границ. В итоге мы имеем сложные,
запутанные отношения между клиническими практиками, моральной экономикой современной медицины с ее акцентом на объективности и социальной средой, в которую эти практики встроены.
Маргарет Лок начинает свою работу с размышлений о причинах
различного отношения к трансплантации органов в Северной Америке и Японии в конце XX — начале XXI вв. Несмотря на то что официальная медицинская наука в этих странах имеет больше сходств,
нежели различий (например, официальные рекомендации по установлению критериев «смерти мозга»), распространенность и приемлемость технологии трансплантации, а также социальная значимость смерти мозга существенно отличаются. Смерть в Японии
остается прежде всего социальным событием, а основной контроль
над процессом умирания осуществляет семья [Nakagawa, 1995].
Лок предостерегает от упрощенного и неуместного обращения
к культуре как решающему объяснительному фактору выявленных
различий. Она отмечает, что и внутри самих обществ наблюдаются
разные трактовки рассматриваемых явлений, и нет монолитных
японской или американской культур. Например, несмотря на то что
идея автономного индивида имеет основания в европейском мышлении, на протяжении XX в. она глубоко укоренилась и в японской
культуре. Также спорным М. Лок представляется использование
дихотомии «традиционность — модернизация». Скорее автора интересует, как культура работает (culture at work), пересекая границы
этнических групп, религиозных убеждений, образования, географических территорий и т. д.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Елена С. Богомягкова, Марина В. Ломоносова

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Невозможно учесть все нюансы и аспекты рассматриваемой проблематики, представленные в работе, очень богатой конкретными
фактами. Тем не менее следует остановиться на нескольких проблемных блоках — «болевых точках», которые становятся видимыми и различимыми в контексте проведенного автором сравнительного анализа и важны с точки зрения антропологии и социологии.
Во-первых, современные биомедицинские технологии размывают границы между природой и культурой, казавшиеся незыблемыми, объективными и естественными. В результате их применения
появляются пациенты с диагностированной смертью мозга (the
brain-dead patient-cadaver) — сложные гибриды человека и машины, созданные культурой и природой в процессе перехода от жизни к смерти. Полностью зависящий от машины для поддержания
собственного существования, подобный гибрид оказывается человеком и одновременно не-человеком (nonperson), живым и в то же
время мертвым. После юридического объявления смерти некоторые из них могут быть трансформированы в доноров органов,
что само по себе совершенно новое явление. Поскольку мы больше «не можем поддерживать видимость радикальной дихотомии
между человеческим и материальным мирами» [Lock, 2002, p. 40],
споры о переопределении этих границ требуют тщательного эмпирического изучения в конкретных исторических и культурных
контекстах.
В данном случае в языке должны быть выработаны новые понятия для обозначения подобных гибридов. Использование языка
либо природного мира, либо мира культуры делает невидимой комплексность подобных гибридов, упрощая их сущность. Кроме того,
разные языки описания предполагают разные практики, включают
не только медицинские, но и юридические трактовки — важным
оказывается вопрос не только о том, является ли данный гибрид
(cadaverlike) живым, но имеет ли он те же права, что и любой другой член общества. В этом смысле показательна ситуация в Японии,
где традиции религиозного синкретизма, а также синтоизма, впитавшего в себя анимистические представления (одушевляются техника, машины, а человек и орудия его труда составляют единый
целостный комплекс), оказывают влияние на осознание факта диагностированной смерти мозга. В Японии такие пациенты с большими трудностями воспринимаются как «вполне мертвые».
Во-вторых, дебаты вокруг «смерти мозга» актуализируют фундаментальные вопросы философии и культуры. Что такое личность?
Является ли тело необходимым и достаточным для конституирования целостности личности? Действительно ли человек перестает
существовать, когда человеческое тело умирает? Смерть — это процесс или момент? И, возможно, самый фундаментальный, самый

299

«Умереть дважды»…

300

острый вопрос: что такое смерть — физическая, социальная, смерть
личности?
Распространение технологии трансплантации органов проблематизирует тождество между смертью как биологическим процессом
и смертью личностной, социальной; между смертью мозга и смертью человека. Спорным остается вопрос, является ли смерть мозга
решающим фактором для вывода, с одной стороны, о смерти всего
биологического организма (тела), а с другой — о смерти личности.
Медицинское знание продвигает редукционистский взгляд, предполагающий, что уход человека из жизни — всего лишь физический
факт. Однако практики интенсивной терапии и трансплантации
органов со всей очевидностью показывают, что смерть — это социальный конструкт. Медицинские критерии (например, отсутствие
активности головного и спинного мозга) сами по себе не всегда оказываются решающими в констатации смерти, во многих случаях
первостепенное значение имеет «смерть личности», определение
которой само по себе вызывает значительные трудности.
Закономерным будет следующий вопрос. Если наиболее важна
и значима смерть личности, то что именно является «хранилищем»/
вместилищем/доменом личности/души? Где в теле локализуется
личность? Сторонники «смерти мозга» однозначно отвечают на этот
вопрос: сознание/сознательность/разум, проявляющиеся в мозговой
активности, — ключевой атрибут личной и социальной сущности
человека. В ситуации «неврологического распада» человек «больше
не функциональное или органическое единство, но лишь механический комплекс» [Bernat et al., 1981, p. 391].
Интуитивно кажется очевидным, что конец человеческой жизни
связан со смертью мозга, но далеко не все готовы согласиться с тем,
что он «находится исключительно там» [Lock, 2002, p. 125]. Смерть
мозга оказывается неразличимой для внешнего наблюдателя (сердцебиение, дыхание, питание, температура тела сохраняются и т. д.),
а потому «правда» заключается не в тестах и измерениях, а в том,
какое значение смерть приобретает для внешних участников.
В Северной Америке легитимность смерти мозга в качестве конца человеческой жизни крайне редко оспаривается как профессионалами, так и общественным мнением, что, по мысли М. Лок, является результатом гегемонии медицинской профессии в данном
вопросе и натурализации смерти мозга. Большинству американцев
кажется вполне логичным, что наличие сознания делает человека
не только «очевидно» живым, но и личностью. В Японии, напротив,
натурализация смерти мозга оказывается неприемлемой, а практики трансплантации вызывают широкий общественный резонанс.
Согласно распространенным представлениям, не только смерть,
но и сущность/личность человека не связаны напрямую с мозговой

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Елена С. Богомягкова, Марина В. Ломоносова

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

активностью. В отличие от США медицинская профессия в Японии
обладает гораздо меньшим авторитетом, а соответственно не может
претендовать на окончательное право голоса в отношении установления критериев «новой смерти». В большинстве случаев в Японии
семьи пациентов, а не врачи принимают решение об отключении
от аппарата искусственной вентиляции легких. Соответственно
число случаев донорства органов, в частности, сердца, пациентами
с диагностированной смертью мозга на порядок меньше, чем в Северной Америке.
В-третьих, возникает проблема расщепления и коммодификации человеческого тела. Маргарет Лок интересуют социальные процессы, в результате которых человеческие тела или их части превращаются в товары, подлежащие обмену, приобретают ценность,
иногда монетарную. В отличие от большинства товаров, созданных
специально для распространения и потребления, человеческие органы изначально по своим функциям имеют другое предназначение, неразрывно связанное с личностью человека, с социальным
и культурным контекстом. Для того чтобы органы как важнейшие
компоненты технологии трансплантации могли мыслиться и использоваться в качестве независимых объектов, они должны быть
трансформированы и деконтекстуализированы, т. е. оторваны
от своих социальных смыслов и значений [Ibid.].
Только тогда, когда тело человека и отдельные органы начинают
концептуализироваться как нейтральные биологические объекты,
как часть природы, приобретают автономность и лишаются культурного багажа (по крайней мере, для медицинских профессионалов), становится возможным лишить их социальной, моральной
и религиозной ценности, а коммодификация на благо научного
прогресса оказывается не только законной, но и похвальной [Mantel,
1998]. Проблематика коммодификации может быть связана не только с заботой о душе, но и со страхом осквернения человеческого
тела. Отсюда возникает круг вопросов о статусе человеческого тела
в современных культурах (сакральный объект или биологический
организм).
Среднестатистическому американцу кажется нормальным, что
его органы могут «отдать» незнакомцу, тогда как для японца это противоестественно. Потенциальные доноры в Японии желают знать,
кому именно достанется орган для пересадки. Если в американском
обществе распространена метафора донорства как «жизни в дар»
(gift of life), то в Японии используется другая аналогия — «эстафета
жизни» (life’s relay).
В-четвертых, М. Лок констатирует, что в публичном пространстве доноры и их родственники как отдельная группа со своими интересами, потребностями и проблемами практически неразличи-

301

«Умереть дважды»…

302

мы. Это вызвано анонимностью процедуры трансплантации. Автор
настаивает на необходимости широкой общественной дискуссии,
эксплицирующей трудности, проблемы и противоречия, с которыми сталкиваются люди у постели умирающего родственника.
Многие медицинские учреждения уже осознали эту проблему и организуют различные мемориальные мероприятия, дни доноров, где
чествуются люди, «подарившие жизнь» другому. Подобные акции
способствуют повышению информированности населения о программах донорства и формируют мотивацию принимать в них
участие. В большинстве стран Европы и Северной Америки внимание приковано к героике процесса донорства, в то же время в тени
общественного интереса остаются вопросы неоднозначности процедуры констатации смерти мозга, которые активно поднимаются родственниками пациентов. В Японии, напротив, о страданиях
людей, ожидающих органы для трансплантации, часто забывают.
В завершение стоит отметить, что в настоящей рецензии нашли
отражение только наиболее острые и дискуссионные вопросы. Книга Маргарет Лок «Дважды мертвый: трансплантация органов и переизобретение смерти» содержит уникальный, богатый материал,
который вызывает неподдельный научный интерес и нуждается
в дальнейшем осмыслении. Единственным ее недостатком можно
назвать преобладание исторического изложения над аналитическим, в связи с чем в тексте наблюдаются некоторые смысловые повторы. Однако подробность и тщательность анализа эмпирических
данных с лихвой перекрывают этот недостаток.
Хочется надеяться, что книга будет переведена на русский язык
и станет доступна отечественным читателям, поскольку биомедицинские технологии сегодня становятся частью нашей повседневности, «взламывая» социальный порядок и высвечивая «тонкие места» традиционной социальности.

Библиография
Агамбен Дж. (2011) Homo sacer. Суверенная власть и голая жизнь, М.: Европа.
Bernat J.L., Charles M.C., Bernard G. (1981) On the Definition and Criteria of Death.
Annals of Internal Medicine, 94 (3): 389–394.
Kearl M. C. (1989) Endings: a Sociology of Death and Dying, New York; Oxford: Oxford
University Press.
Nakagawa Y. (1995) Death with Dignity in the Japanese Culture. Psychiatry and Clinical
Neurosciences, 49 (1): 161–163.
Mantel H. (1998) The Giant, O’Brien. Toronto: Doubleday Canada Limited.
Scheper-Hughes N. (2011) Mr Tati’s Holiday and Joa ̃ o’s Safari — Seeing the World
through Transplant Tourism. Body & Society, 17 (2-3): 55–92.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Елена С. Богомягкова, Марина В. Ломоносова

References
Agamben G. (2011) Homo sacer. Suverennaja vlast’ i golaja zhizn’, [Homo sacer. Sovereign
Power and Bare Life], M.: Evropа.
Bernat J.L., Charles M.C., Bernard G. (1981) On the Definition and Criteria of Death.
Annals of Internal Medicine, 94 (3): 389–394.
Kearl M.C. (1989) Endings: a Sociology of Death and Dying, New York; Oxford: Oxford
University Press.
Nakagawa Y. (1995) Death with Dignity in the Japanese Culture. Psychiatry and Clinical
Neurosciences, 49 (1): 161–163.
Mantel H. (1998) The Giant, O’Brien, Toronto: Doubleday Canada Limited.
Scheper-Hughes N. (2011) Mr Tati’s Holiday and Joa ̃ o’s Safari — Seeing the World
through Transplant Tourism. Body & Society, 17 (2-3): 55–92.
Рекомендация для цитирования/For citations:
Богомягкова Е.С., Ломоносова М.В. (2017) «Умереть дважды»: культурные интерпретации и социальные практики трансплантации органов. Рецензия на книгу:
Lock M. (2002) Twice Dead: Organ Transplants and the Reinvention of Death, Berkeley; Los Angeles: University of California Press. Социология власти, 29 (3): 292–303.
Bogomyakova E.S., Lomonosova M.V. Dying Twice: Cultural Interpretations and
Social Practices of Organ Transplantation. Review: Lock M. (2002) Twice Dead:
Organ Transplants and the Reinvention of Death, Berkeley; Los Angeles: University
of California Press. Sociology of Power, 29 (3): 292–303.
Поступила в редакцию: 15.05.2017; принята в печать: 20.05.2017

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

303

Татьяна В. Вайзер
Московская школа социальных и экономических наук, Москва, Россия

Разноликая боль, или Что говорит
нам боль как социокультурный
феномен об устройстве нашего
сознания
Рецензия на книгу: Schleifer R. (2014)
Pain and Suffering, New York;
London: Routledge
doi: 10.22394/2074-0492-2017-3-304-315

304

О

бращали ли вы когда-нибудь внимание, что когда вы сильно
увлечены, то не замечаете боли, а когда сознание возвращается
«в себя», боль возвращается вместе с ним? Книга Рональда Шлайфера «Боль и страдания» посвящена именно этому феномену — зависимости болевых ощущений от субъективных конфигураций
нашего сознания, опосредованного культурными паттернами. Эта
тема в западной рефлексии не новая, да и сам Шлайфер пишет уже
не первую книгу об этом. Тем не менее российскому читателю она
известна мало.
Культурные представления и способы обращения с болью разнятся в зависимости от контекста и исторического периода. В античности, Средние века, Новое время и в современности боль имеет разные культурные значения и вызывает разные культурные реакции.
Способность терпеть боль приветствовалась в Спарте, вплоть до ХХ в.
боли рожениц не считались страданием, требующим немедленной
анестезии; боль всеми силами изгоняется из повседневного опыта
западных обществ в постиндустриальную эпоху, в медицинской
практике современной Франции врач выдает вам рецепт лекарств,
Вайзер Татьяна Владиславовна — кандидат философских наук, преподаватель МВШСЭН. Научные интересы: теории демократии, теории коммуникации и публичной сферы, политическая и коммуникативная этика.
Е-mail: tianavaizer@yandex.ru
Tatiana V. Weiser — PhD in social philosophy, associated professor of the Moscow School for Social and Economic Sciences. Research interests: theories of
democracy, theories of communication and public sphere, political and communicative ethics. Е-mail: tianavaizer@yandex.ru

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Татьяна В. Вайзер

не задавая вопросов (к слову, это одна из лучших европейских
фармацевтических индустрий1); а в Германии на жалобу о болях
в сердце, не подтвержденных кардиограммой, вы можете услышать
что-то вроде: «Das ist doch das Seele!» («Это же душа!»).
Шлайфер пытается разобраться, каким образом наши представления о боли зависят от сознания ее переживающих. Боль для него
всегда связана с работой сознания, она есть всецело производное
сознания и не значит ничего вне него. Великое изобретение анестезии или просто обморок, потеря сознания делают боль несуществующей. Человек, лишенный сознания, не переживает и не помнит боль (по крайней мере, он не переживает ее как факт своего
сознания). Так Шлайфер спорит с традицией, которая видит определяющей чертой боли опыт. Напротив, в рамках близкой ему традиции боль является реакцией на то, как наш мозг оценивает ситуацию: «Боль — это мнение по поводу состояния здоровья организма,
а не чистый рефлексивный ответ на повреждение», — цитирует он
исследование своих коллег «Фантомы сознания» [Ramachandran,
Blakeslee, 1998]. Кстати, феномен фантомных болей тоже работает
на эту концепцию — оторванные снарядами у солдат или операционно удаленные конечности могут еще долгое время «болеть» именно потому, что граница между телом и сознанием, материальным
и нематериальным условна2.
Более того, как субъективное ощущение боль может вызывать радость, наслаждение, сопричастность, счастье, удовольствие3. Шлайфер приводит в пример эксперимент, в котором три группы испы1
2

3

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

«Механической» фармацевтике Шлайфер противопоставляет терапию как
коммуникативную практику, которая предполагает активное слушание,
эмпатию и сотрудничество врача с пациентом в деле излечения.
Условность этой границы была проблематизирована еще в XIX в. остеопатическими практиками, которые имеют дело с «эфирным» или «жидким»
телом (у Шлайфера со ссылкой на Мелани Тёрнстром встречается понятие
«пластическое тело» — plastic, soft-wired, см. [Thernstrom, 2010, p. 138]) —
подвижными тканями организма, приводимыми в движение ритмом мышечных сокращений, дыхательных потоков и пульсации сосудов. По мере
ее развития в XX и XXI вв. остеопатия становится все более чуткой к нематериальной основе сложного психофизиологического конструкта человеческого организма.
Интересно, например, что даже в рамках терапевтических практик боль
может восприниматься по-разному в зависимости от когнитивной установки и культурной интерпретации. Так, су-джок терапия (восточная
практика, позволяющая излечить заболевший орган путем стимулирования на руках, ногах и ушных раковинах так называемых «точек соответствия» — точек, куда больной орган посылает сигнал о сбое в циркуляции
потоков энергии) предполагает болевое воздействие на точки, но для практикующих су-джок эта боль является целительной и воспринимается как

305

Разноликая боль, или Что говорит нам боль…

306

туемых должны были поместить палец в вибрационную машинку.
Первым было сказано, что опыт болезненный, но не причиняющий
вреда здоровью. Вторым — что опыт скорее приносит удовольствие.
Третьим было дано эмоционально нейтральное описание эксперимента. Давая обратную связь после испытания, первые описывали
опыт как болезненный («болезненная обжигающая вибрация»), вторые — как приносящий удовольствие («приятная пощипывающая
вибрация»), а третьи — как не испытавшие ничего особенного (просто «вибрация»)1.
Книга содержит три части — «Природа боли», «Опыт боли»
и «Жить с болью» — и пытается охватить самые разнообразные аспекты, связанные с феноменом боли: как мы разделяем факт и опыт
переживания боли, как устроена психология боли, что значит феномен хронической боли, как возможно лечение, устранение или приглушение боли (операции, наркотики, плацебо и т. д.), как мы придаем боли те или иные субъективные и культурные значения, что
такое политизация боли (пытки, боль женщин и детей) и ее мистико-религиозное наполнение, что значит удовольствие от боли, и как
помочь современным терапевтам лучше выполнять свою миссию.
Именно потому, что боль не так проста, как кажется, она становится объектом изучения физиологов, анестезиологов, когнитивных
психологов, клинических неврологов и нейропсихологов, философов, историков, исследователей культуры, цитаты и эксперименты
из исследований которых Шлайфер включил в книгу.
Основной тезис его работы (как и всей этой исследовательской
традиции в целом) — боль не является чисто физиологическим ощущением и чисто медицинской проблемой. Следует различать боль
как физиологическое ощущение тела (sensation) и страдание как психологический опыт восприятия (perception). Физиологические факты/события боли не тождественны ментальным моделям, которые
организуют перцептивный опыт боли. Следует различать acute pain
(непосредственный и краткосрочный опыт боли) и suffering (страдания, хроническую боль, которая представляет угрозу целостности
личности, деформирует ее репрезентативное и дискурсивное самовыражение). Название книги задает перспективу критики в отношении этого неразличения. Разница в функциональном значении
этих явлений — краткосрочная боль выполняет функцию предупреждения сознания о поврежденном органе или опасности для
здоровья, тогда как хроническая боль превращается в саму болезнь.

1

приносящая облегчение и прилив сил, а не как вторжение, причиняющее
дискомфорт или представляющее угрозу целостности тела.
Эксперимент описан в [Hardcastle, 1999, p. 170–171].

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Татьяна В. Вайзер

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Шлайфер говорит только о хронической боли и предлагает видеть
ее как социальный и культурный феномен. Боль всегда связана с сознанием, сознание же всегда имплицитно несет в себе культурные
схемы, предопределяющие восприятие. Приобретение и инкорпорация культурных схем и паттернов делают нас более чуткими
к одним болевым ощущениям и менее — к другим, делает нас зависимыми или независимыми от болей, страдающими от них, наслаждающимися ими или воспринимающими их как закономерный
modus vivendi. Яркий пример из российской повседневности: когда
все вокруг объясняют головные боли метеочувстительностью, другие возможные интерпретации постепенно уступают место этой,
наиболее обязанной здравому смыслу. Человек приучается реагировать на перепады температуры головной болью через интериоризацию типовых реакций своего социального окружения. В то время
как немцы жестоко страдают от Der Fön (теплый и сухой ветер, дующий с гор в долину) и Kreislaufstörungen (расстройство кровообращения), американцы даже не знают, что это такое. Шлайфер приводит пример из книги Дэвида Морриса («Illness and Culture in the
Postmodern Age», 1998), когда в Литве, где нет страховки от несчастных случаев для автомобилистов, последние не страдают головными и шейными болями вследствие резких толчков от столкновения
машин в отличие от застрахованных на этот случай европейских
автомобилистов (1/6 населения Норвегии страдает хроническими
увечьями и недомоганиями от автомобильных шейных травм).
Самое провокационное в рассуждении Шлайфера состоит в том,
что опыту боли можно научить: культура, которая снабжает нас (относительно неосознаваемым) горизонтом ожиданий, учит нас испытывать боль. Горизонт ожиданий конституирует определенный
горизонт опыта и предписывает нам культурно обусловленные реакции на непосредственные «объективные» события и факты. Если
реальность создается языком, то боль как психический феномен
создается культурными установками, укорененными в нашем сознании на правах «естественной» реальности. Шлайфер приходит
к феноменологической концепции боли, понимая под феноменологией «изучение того, как объекты и события переживаются и интерпретируются в переживании, а не природы объектов и событий
“самих по себе”» (р. 17). Однако в отличие от своего коллеги Дэвида
Морриса он считает, что культура не только придает боли то или
иное значение, но формирует сам опыт боли. То, что родители могут
научить детей испытывать боль, реагируя определенным образом,
когда те падают, — известное для психологов явление.
Чтобы лучше понять специфику этого подхода, стоит сравнить
его с этико-экзистенциальными концепциями боли, в которых боль
воспринимается именно как опыт, онтологически данный.

307

Разноликая боль, или Что говорит нам боль…

308

Первую может быть представлена работой Сьюзен Зонтаг «Regarding the Pain of Others» (2003), название которой переводилось на русский язык по-разному, «Глядя на боль других» (2005) [Зонтаг, 2005]
и «Смотрим на чужие страдания» (2014) [Сонтаг, 2014]. И то, и другое
верно, хотя здесь различение Шлайфера не совсем работает — Зонтаг
имела в виду любые виды насилия, причиняемого одними людьми
другим. Боль, насильственная и разрушительная, — всегда страдание. Зонтаг работает с военными, документальными и постановочными фотографиями, изображающими ужасы войны и военных
конфликтов. Ее упрек современной зрелищной культуре состоит
в том, что изображения боли эстетизируются или рассчитаны на то,
чтобы шокировать зрителя. Оказываясь единственным, что мы «помним» о чужих страданиях, образы устраняют в нас мотивацию
для рефлексии. Объектом ее анализа и критики становится именно
репрезентативная функция фотографий и их циркуляция в сфере
массовой культуры потребления образов. Однако сами страдания
воспринимаются ею как опыт, который надо поместить в иной перцептивный фрейм (рефлексии и сострадания), но который все же
остается эмпирическим, непосредственно данным опытом1.
Другой этико-экзистенциальный подход может быть представлен именем французского религиозного философа-мистика Симоны Вейль (как и ее предшественниками Августином, Фомой Аквинским, Терезой Авильской), на которую ссылается и сам Шлайфер.
В своем эссе «Любовь Божья и несчастье»2 она выделяет несчастье
как крайнюю форму человеческого страдания. Вот фрагмент ее рассуждения: «Несчастье неотделимо от физического страдания и, однако, в корне от него отличается. При страдании все, что не связано
с физической болью, или с чем-то аналогичным ей, — искусственно,
надуманно, и может быть преодолено правильным расположением
мысли. Даже в разлуке или в смерти любимого человека неустранимая доля горя чем-то похожа на физическую боль, удушье, сердечные спазмы, безысходную нужду, голод. <…>Напротив, чисто
физическая боль может быть для нас совершенным пустяком, который не оставит и следа в душе. <…> Жестокая боль от гнилого зуба,
несколько часов мучившая нас, наконец, проходит, — и будто ее
1

2

Эта работа построена совсем в ином ключе, чем ее ранняя «Болезнь как
метафора» («Illness As Metaphor» 1978), в которой она рассматривает рак
и туберкулез как метафоры, порождающие вокруг себя социокультурные
и эстетические мифологемы.
Французское malheur («L’amour de Dieu et le malheur») можно перевести
и как зло, и как злосчастье, а английское affliction («The Love of God and Affliction») — как несчастье, недуг, болезнь, повреждение. Все эти значения
Вейль задействует.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Татьяна В. Вайзер

и не было. Иначе бывает в случае очень длительных и частых физических страданий. Но такие страдания — подчас нечто совсем иное,
чем просто страдание. Нередко это уже несчастье. Несчастье — это
когда жизнь становится похожей на дерево, вырванное с корнем;
это более или менее близкое подобие смерти, которое непреодолимо
сдавливает душу угрозой или непосредственным предчувствием
физической боли. Если физической боли нет вовсе, то нет и несчастья в душе, ибо она может переключиться мыслью на какой угодно
другой предмет. <…>»1.
Таким образом, как и Шлайфер, она выделяет чисто физическую
боль и страдание, которое непременно включает в себя физическую
боль, но не ограничивается ею. Однако в отличие от Шлайфера она
помещает страдание в теологическую перспективу: несчастье выпадает людям как предельное испытание, в котором они испытывают
наибольшую удаленность от Бога и наибольшую приближенность
к Нему (как и всякий переживающий всепоглощающее и разрушающее личность несчастье, Христос страдал на предельной дистанции
от Бога-отца и через эту дистанцию приближался к Нему). В этом
опыте соединены одновременно предельная брошенность, уничтоженность и бессилие человека и — через их преодоление — Божья
благодать. Этический пафос рассуждений Вейль связан с тем, что
(непосредственно и неизбежно — Т.В.) страдания могут стать или
не стать объектом зрения условного прохожего. Только тот, в чьем
зрении присутствует милосердный Христос, способен разглядеть
ближнего в страдании и быть к нему милосердным. Возможно, для
Вейль такая возвышенная метафизика боли была способом преодоления собственных длительных и мучительных мигреней, способом фреймировать их в той перспективе, которая бы дала мучениям
оправдание.
Наконец, можно вспомнить экзистенциально-феноменологический подход к боли американского литературоведа и философа
культуры Кэти Карут, в рамках которого боль является предметом
непосредственного переживания и (должна являться) предметом
этического осмысления. Травма, на исследовании феномена которой специализируется Карут, не всегда сопряжена с непосредственной физической болью, однако концептуализация травмы дает
нам возможность реконструировать онтологическую природу боли
в trauma studies. В книге «Литература на пепелище истории» в главе
«Исчезающая история: сцены травмы в театре человеческих прав»
она анализирует травму, полученную вследствие пыток и изнаси-

1

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

Вейль С. Любовь к Богу и несчастье (Из писем о. Перрену, 1942). (http://simoneweil.ru/index/0-16).

309

Разноликая боль, или Что говорит нам боль…

310

лования в период перехода от диктатуры Пиночета к демократии
в Чили (сюжет пьесы Ариэля Дорфмана «Дева и смерть»). Женщина, пережившая ее, не может встроить свидетельствование о своем
опыте в официальный дискурс правовых демократических институтов. И, поскольку ее насиловали под музыку Шуберта, она берет
в плен своего подозреваемого насильника и «приговаривает» его
слушать эту же музыку (ответное аудиальное насилие). По типичной для Карут схеме анализа она рассматривает пережитый опыт
как травму: эмпирический факт насилия, к которому сознание было
не готово и с которым сознание не справляется, трансформируется
в факт сознания — бесконечное повторение травматического переживания опыта, который невозможно выразить, вписать в нарратив,
осмыслить до конца и забыть. Физическая боль и эмоциональный
шок являются здесь той отправной точкой, которая преобразуется в сложную феноменологическую работу забвения, вытеснения
и бесконечного возвращения [Caruth, 2013].
Карут переносит акцент с эмпирического факта (к неэстетизированной «голой» реальности которого пытается вернуть нас Зонтаг)
на субъективно-психологический уровень сознания. Возможно,
Шлайфер именно эту мучительную длительность называет страданием. Но если для него сознание является условием страдания,
то для Карут именно невозможность вполне ухватить сознанием опыт страдания/боли/шока является необходимым условием
травмы. Получается, что мучительную длительность обеспечивает именно бессилие сознания перед (эмпирическим) опытом,
а не культурная обусловленность этого сознания.
Ни один из этих трех подходов не проблематизирует, однако,
культурно-эпистемологические предпосылки рассуждения о физической боли, как это делает Шлайфер и его традиция. Боль является
опытом. Этот опыт может post factum приобретать разные культурные интерпретации или предопределять работу сознания (последующую зацикленность сознания на травме). Он может опознаваться или не опознаваться внешним наблюдателем, но изначально он
является именно чистым эмпирическим непосредственно переживаемым опытом per se. В отличие от этих подходов1 страдание
в традиции Шлайфера является a priori конструктом/производным
субъективного сознания, обусловленного культурными нормами
(apprehended patterns of culture). Морально-этический императив
Вейль, Зонтаг и Карут отзывается эхом и у Шлайфера — как бы эпи-

1

Строго говоря, ни один из них не является научным, поэтому сравнение
уместно только в той мере, в какой они концептуализируют опыт боли
в универсуме культурных значений.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Татьяна В. Вайзер

стемологически обусловлена ни была боль, мы должны испытывать сострадание к субъекту и уметь его слушать. Внутренний опыт
не становится менее настойчивым (для переживающего его субъекта) оттого, что мы можем контекстуализировать его как сложную
схему культурных паттернов. Принимаемое за реальное реально
по своим последствиям для субъекта переживания и его окружения. Именно поэтому Шлайфер призывает более внимательно относиться к тому, как именно терапевты слушают своих пациентов, какие вопросы им задают и как реагируют на их нарративы
(самоописания). Способность чувствовать эмпатию и признавать
боль пациента как реальную должна стать определяющей функцией современных терапевтов1. Однако нарративно-феноменологический поворот, в рамках которого он рассуждает, все же выводит
боль из ряда онтологических явлений и делает ее (именно как опыт,
а не только как дискурс) конструктом культуры и потенциальным
объектом культурно-феноменологической деконструкции.
Проблема книги видится в том, что автор не дает четкого определения сознания. Что значит «сознание» как условие возможности
боли? Это медицинский термин («прийти в сознание», «быть в сознании», опознавать непосредственную окружающую реальность
и непосредственно реагировать на нее)? Или термин cultural studies
(сознание как набор культурных предпосылок, норм и паттернов)?
Или термин символического интеракционизма (сознание как способность взаимодействия со своим социальным окружением через
интериоризацию и воспроизводство нормативных фоновых ожиданий)? Или совокупность этих модальностей? Далее субъекты могут
находиться в разных степенях «осознанности». Есть более и менее
осознанные субъекты, хотя все они равно наделены сознанием.
Если, согласно библейскому нарративу, Христос с ясностью осознавал все происходящее с ним вплоть до предвидения будущего, т. е.
по сути являл собой воплощенное трансцендентное самосознание,
значит ли это, что его страдания были абсолютны, как и его (само)
сознание?
Ситуация с пьяницей в полубессознательном состоянии, который, падая из окна, не чувствует боли от удара о землю и не калечится, понятна. Но рецепция боли более и менее (само)рефлексивным
субъектом не проблематизируется Шлайфером: зависит ли опыт
переживания боли от способности, по словам Дж.Г. Мида, смотреть
на себя как на объект, т. е. самосознания? Делает ли сознание боль
более или менее ощутимой в зависимости от того, переживается
ли она скорее как опыт, заполняющий сознание, довлеющий над

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

1

См. его ссылки на работы: [Biro, 2010; Fishman, Berger, 2012].

311

Разноликая боль, или Что говорит нам боль…

312

сознанием, или как объект (само)сознания субъекта? Ведь эксперименты на животных, которые осуждает Шлайфер, оправдывались
во многом именно той предпосылкой, что животные не способны
испытывать боль, поскольку у них нет сознания1.
Можно ли сказать, что острая фантомная боль более болезненна,
чем острая «эмпирическая», ведь она всецело принадлежит области сознания? И если так, она более реальна, чем эмпирическая?
Вместе с тем более четкое определение понятия сознания, а также различение степеней ясности/артикулятивности сознания открыло бы больше возможностей для конкретных терапевтических
методов исцеления больных. С другой стороны, не совсем понятно, почему хронические боли концептуализируются как культурно-обусловленные, а краткосрочные представляются как бы более
«естественными»? Так, физические наказания, легитимированные
культурным контекстом, в некоторых случаях предполагают более
терпимое (повседневно «приемлемое») отношение к боли, хотя эта
боль не является хронической.
Другая проблема книги (хотя одновременно и ее достоинство)
состоит в эклектичности выдержек из других авторов (в том числе
и собственных прежних работ). Шлайфер ссылается на обширную
библиографию, начиная с самых ранних текстов античности (Аристотель) через поздние Средние века и раннее Новое время (Тереза
Авильская), позднее Новое время (стихи о боли Эмили Дикинсон),
ранний ХХ век («In the Land of Pain» Альфонса Доде, 1930) и заканчивая новейшими исследованиями. Однако в этой эклектике не всегда различимо, в чем собственно состоит новизна очередной книги
на эту тему помимо того, что она суммирует и выстраивает в увлекательное рассуждение все сделанные до этого выводы и проведенные эксперименты.
Тем не менее это исследование дает важный инсайт в области
культурной истории медицины и маркирует собой значимый феноменологический и нарративный поворот в медицинском дискурсе,
подобно тому как сложилась исследовательская традиция культурной обусловленности — еще совсем недавно «естественных» — эмоций2. Дискурс о боли выстраивается на взаимопересечении и взаи1

2

Альтернативную точку зрения см., например, в концепции документального фильма Шона Монсона «Земляне» (2005): животные обладают сознанием, они другие (у Бентама способность животных страдать основана скорее
на их чувственности, чем на неантропоморфной субъектности).
О нарративном повороте в медицине см. [Charon, 2006]. Книга-пионер
в этой области предлагает новый подход, альтернативный чисто механическому и бюрократическому подходу к процессу лечения. Он состоит
в том, чтобы внимательно изучать и интерпретировать наррации болез-

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Татьяна В. Вайзер

мозависимости культуры и науки. Неразрывность этой дихотомии
проходит рефреном через всю книгу и является данью серии Routledge «The Routledge series integrating science and culture»: если наука
сосредотачивается на фактах, событиях и закономерностях (номологическая наука), то гуманитарная наука — на социальном и культурном опыте, «субъективном» в той мере, в какой он опосредован
культурой (эпидемиология). Медицинская наука представляет собой пересечение номологической науки и эпидемиологии. Именно поэтому Шлайферу и понадобилось ввести различение боли
(physical-sensory experience) и страдания (psychological-perceptual
experience).
Массовая культура сегодня также осваивает эту хрупкую границу между духовным/психическим и материальным и начинает работать с представлением о разных (физических, ментальных,
астральных, флюидных) телах и с разными фреймами телесных
границ. Как советует преодолевший гендерную идентичность Учитель (Тильда Суинтон) отчаявшемуся доктору Стрэнджу (Бенедикт
Камбербэтч) в фильме «Доктор Стрэндж» (реж. Скотт Дерриксон,
2016): чтобы вылечить неизлечимо больное (смертельно раненное,
порванное, разбитое в автокатастрофе) тело, лечите дух и делайте
это только посредством работы сознания. Так, преодоление пространственных (путешествия сквозь культуры и альтернативные
Вселенные) и временных (способность «перематывать» время назад
и вперед) границ репрезентируется в фильме как чисто феноменологический акт сознания, способный модулировать «объективную»
реальность1. Старый добрый (хотя добрым его можно назвать только условно) фильм «Законопослушный гражданин» (реж. Ф.Г. Грей,

1

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

ней самими пациентами и, сообщая им медицинское знание, предлагать
им язык рационализации болезни через метафоры и фигуративный язык.
По мнению автора, такое сочетание науки о здоровье и литературы в методах лечения способствует развитию этико-гуманистической медицинской
практики, поскольку основывается на признании ценности опыта и голоса индивида. Эта теория уже вошла в американскую образовательную
практику, см., например, магистерскую программу «Narrative Medicine»
Колумбийского университета. Интересно, что к поступлению на эту программу, помимо практикующих медицинских работников, психологов,
психотерапевтов и пасторов, приглашаются студенты, которые закончили
программы по литературе, риторике, журналистике, креативному письму,
устной истории, медицинской антропологии, религиоведению и социальным наукам.
Эта концепция подкрепляется головокружительной графически-визуальной компьютерной работой с пространством, которое складывается, раскладывается и переструктурируется вследствие команд, отдаваемых сознанием главных героев.

313

Разноликая боль, или Что говорит нам боль…

2009) повествует о человеке, который решает отомстить зверским
убийцам своей жены и дочери, отпущенным окружным прокурором на свободу. Поймав одного из убийц, он делает ему инъекцию,
которая обездвиживает тело и интенсифицирует перцептивную
способность его сознания, что в данном случае означает, что его сознание будет удерживаться в предельной степени ясности, пока тот
будет испытывать боль от самосудных пыток.
Означает ли все это, что, открыв для себя культурно-эпистемологическую и феноменологическую перспективу телесных явлений, медицина рано или поздно найдет потенциальную панацею
(на которую, впрочем, уже давно претендует психосоматика) — способность лечить болезнь посредством работы сознания? Или же выход на уровень эпистемологии/феноменологии сознания означает
только новый этап развития медицинского дискурса, но еще не гарантирует его гуманизации? Как бы то ни было, проблематизация
боли дает нам новые возможности для понимания субъективности
и сложной конструкции субъективного сознания, опосредованного
культурой, ставя, словами Шлайфера, под вопрос само понятие непосредственного опыта.

314

Библиография
Зонтаг С. (2005) Глядя на боль других. Пер. с англ. Т. Вайзер. Досье на цензуру, (22)
(http://index.org.ru/journal/22/zontag22.html).
Сонтаг С. (2014) Смотрим на чужие страдания, М.: Ад Маргинем.
Biro D. (2010) Listening to Pain: Finding Words, Compassion, and Relief, New York: Norton.
Charon R. (2006) Narrative Medicine: Honoring the Stories of Illness, New York: Oxford
University Press.
Caruth C. (2013) Listening in the Ashes of History, Baltimore: John Hopkins University
Press.
Fishman S., Berger L. (2012) Listening to Pain, New York: Oxford University Press.
Hardcastle V.G. (1999) The Myth of Pain, Cambridge: MIT Press, 1999: 170–171.
Ramachandran V.S., Blakeslee S. (1998) Phantoms in the Brain: Probing the Mysteries of
the Human Mind, New York: Quill.
Thernstrom M. (2010) The Pain Chronicles, New York: Ferrar, Stauss, Giroux: 138.

References
Biro D. (2010) Listening to Pain: Finding Words, Compassion, and Relief, New York: Norton.
Charon R. (2006) Narrative Medicine: Honoring the Stories of Illness, New York: Oxford
University Press.

Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Татьяна В. Вайзер

Caruth C. (2013) Listening in the Ashes of History, Baltimore: John Hopkins University
Press.
Fishman S., Berger L. (2012) Listening to Pain, New York: Oxford University Press.
Hardcastle V.G. (1999) The Myth of Pain, Cambridge: MIT Press: 170–171.
Ramachandran V.S., Blakeslee S. (1998) Phantoms in the Brain: Probing the Mysteries of
the Human Mind, New York: Quill.
Sontag S. (2003) Gliadia na bol’ drugikh [Regarding the Pain of the Others] Dosie na
tzenzuru, (22) (http://index.org.ru/journal/22/zontag22.html).
Sontag S. (2014) Smotrim na chuzhie stradaniia [Regarding the Pain of the Others], M.:
Ad Marginem.
Thernstrom M. (2010) The Pain Chronicles, New York: Ferrar, Stauss, Giroux: 138.
Рекомендация для цитирования/For citations:
Вайзер Т.В. Разноликая боль, или Что говорит нам боль как социокультурный
феномен об устройстве нашего сознания. Рецензия на книгу: Schleifer R. (2014)
Pain and Suffering, New York and London: Routledge. Социология власти, 29 (3): 304–
315.
Weiser T.V. Many-Faced Pain, or What Pain as a Social and Cultural Phenomenon
Tells Us on Our Mind Constitution. Review: Schleifer R. (2014) Pain and Suffering,
New York and London: Routledge. Sociology of Power, 29 (3): 304–315.
Поступила в редакцию: 05.07.2017; принята в печать: 08.08.2017

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

315

Авторы
Бардина Светлана Михайловна — кандидат философских наук, старший
научный сотрудник Международного центра современной социальной теории МВШСЭН, старший научный сотрудник Центра социологических исследований РАНХиГС. Научные интересы: социология
психиатрии, философия психиатрии, философия обыденного языка.
E-mail: neology@bk.ru
Богомягкова Елена Сергеевна — кандидат социологических наук, доцент
кафедры теории и истории социологии СПбГУ. Научные интересы: социальные проблемы, социология здоровья и медицины, современная
социологическая теория и методология, исследования кино. E-mail:
e.bogomyagkova@spbu.ru; elfrolova@yandex.ru

316

Бороздина Елена Александровна — кандидат социологических наук, доцент Европейского университета в Санкт-Петербурге. Научные интересы: социология медицины, социология профессий, гендерные
исследования. E-mail: eborozdina@eu.spb.ru
Глазков Константин Павлович — научный сотрудник Социологического института РАН, филиал Федерального научного-исследовательского социологического центра, преподаватель кафедры методов сбора и анализа социологической информации НИУ ВШЭ,
аспирант департамента социологии НИУ ВШЭ. Научные интересы: геолокационные сервисы и игры, публичное взаимодействие,
И. Гофман. E-mail: glazkov.konst@gmail.com
Курленкова Александра Сергеевна — кандидат исторических наук, магистр биоэтики, магистр социологии. Научный сотрудник в Центре
медицинской антропологии ИЭА РАН. Научные интересы: социальные исследования тела, инвалидности, медицины. E-mail: askurlenkova@gmail.com
Ломоносова Марина Васильевна — кандидат социологических наук, доцент кафедры теории и истории социологии СПбГУ. Научные интересы: история социологии, архивные исследования, проблемы этики
научных исследований, социология здоровья и медицины. Е-mail:
nm.lomonosova@spbu.ru; lomonosovamv@mail.ru
Назаренко Александр Павлович — социолог, магистр социологии РАНХиГС при Президенте РФ, 2016; MA in Sociology, Manchester University,
2016. Научные интересы: социология академического мира, STS, соСоциология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Авторы

циология знания, социология тела, системная теория Никласа Лумана. E-mail: aleksandrnazarenko29@gmail.com
Cадыков Радик Ахмедович — кандидат социологических наук, магистр
социологии. Научный сотрудник в Центре социального предпринимательства и социальных инноваций НИУ ВШЭ, старший преподаватель кафедры общей социологии факультета социальных наук НИУ
ВШЭ. Научные интересы: социология медицины, социология профессий, социальная теория. E-mail: radik.a.sadykov@gmail.com
Соколова Елена Константиновна — аспирант ИЭА РАН. Научные интересы:
тело, технологии, медицинская антропология. Еmail: elena.k.sokolova@
gmail.com
Соколовский Сергей Валерьевич — доктор исторических наук, главный научный сотрудник Института этнологии и антропологии РАН. Научные
интересы: теория и методология антропологии, исследования тела,
биоэтика, сенсорная антропология. E-mail: SokolovskiSerg@mail.ru
Тёмкина Анна Адриановна — доктор философии, профессор Европейского
университета в Санкт-Петербурге. Научные интересы: гендерные исследования, репродуктивное здоровье, сексуальность, феминистская теория, качественные методы исследования. E-mail: temkina@gmail.com
Торлопова Любовь Андреевна — аспирант философского факультета НИ
ТГУ,младший научный сотрудник, НОЦ «Социально-политические
исследования технологий», НИ ТГУ, Томск. Научные интересы: исследования инвалидности, исследования науки и техники, социальные
исследования медицинских инноваций, антропология медицинских
практик, эмпирическая философия, социальная философия. E-mail:
lyubovtorlopova@gmail.com
Ян Хакинг — почетный профессор Торонтского университета, один из
ведущих специалистов по философии науки.
Хит Кристиан — профессор Королевского колледжа Лондона, один
из ведущих представителей этнометодологии. Хит является центральной фигурой в области применения видеоанализа в качественных исследованиях.
Шевченко Сергей Юрьевич — младший научный сотрудник в секторе гуманитарных экспертиз и биоэтики Института философии РАН. Научные интересы: философия науки, биоэтика, технологии «улучшения»
человека, биомедицинская индивидуальность, биовласть, социальные исследования науки и технологии. E-mail: simurg87@list.ru
Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

317

Authors
Svetlana M. Bardina — PhD (Candidate of Science in Philosophy), senior research fellow of the International Center for Contemporary Social Theory,
MSSES, senior research fellow of the Center for Sociological Research,
RANEPA. Research interests: sociology of psychiatry, philosophy of psychiatry, ordinary language philosophy. E-mail: neology@bk.ru
Elena S. Bogomiagkova — PhD in sociology, Associated professor of the
Chair of Theory and History of Sociology, St.-Petersburg State University.
Research interests: social problems, sociology of health and medicine,
modern sociological theory and methodology, cinema studies. E-mail:
e.bogomyagkova@spbu.ru; elfrolova@yandex.ru
Ekaterina A. Borozdina — PhD in sociology, assistant professor at European
University at St. Petersburg. Research interests: sociology of medicine,
sociology of professions, gender studies. E-mail: eborozdina@eu.spb.ru

318

Konstantin P. Glazkov — research fellow at the Sociological Institute of the
Federal Center of Theoretical and Applied Sociology of the Russian Academy of Sciences, lecturer and postgraduate student at sociological department of NRU Higher School of Economics. Science interests: location-based
services and games, public behavior, E. Goffman. E-mail: glazkov.konst@
gmail.com
Ian Hacking — honorary prosessor of University of Toronto, one of the
leading specialists in the philosophy of science.
Christian Heath — Professor at the Royal College of London, one of the
leading ethnomethodologists. Heath is a central figure in the field of
applied video analysis in qualitative research.
Aleksandra S. Kurlenkova — PhD in history, MA in bioethics, MA in sociology. Researcher at the Center for Medical Anthropology, IEA RAS. Research
interests: social studies of medicine and the body, disability studies.
E-mail: askurlenkova@gmail.com
Aleksandr P. Nazarenko — sociologist (RANEPA, 2016; MA in Sociology, Manchester University, 2016). Research interests: sociology of academic world,
science and technology studies, sociology of knowledge, sociology of the
body, the system theory of Niklas Luhmann. E-mail: aleksandrnazarenko29@gmail.com
Социология
власти
Том 29
№ 3 (2017)

Authors

Marina V. Lomonosova — PhD in sociology, Associated professor of the Chair
of Theory and History of Sociology, St.-Petersburg State University. Research interests: history of sociology, archival research, ethics of scientific research, sociology of health and medicine. E-mail: nm.lomonosova@
spbu.ru; lomonosovamv@mail.ru
Radik A. Sadykov — PhD in sociology, MA in sociology. Researcher at the
Center for Social Entrepreneurship and Social Innovation Studies, National
Research University Higher School of Economics, Senior Lecturer at the Faculty of Social Sciences, National Research University Higher School of Economics. Research interests: sociology of medicine, sociology of professions,
social theory. E-mail: radik.a.sadykov@gmail.com
Sergey Y. Shevchenko — junior research fellow in Department of Humanitarian Expertise and Bioethics, RAS Institute of Philosophy. Research interests: philosophy of science, bioethics, human enhancement technologies, biomedical individuality, biopower, technology and society. E-mail:
simurg87@list.ru
Elena K. Sokolova — PhD candidate at Institute of Ethnology and Anthropology RAS. Scientific interests: body, technologies, and medical anthropology. E-mail: elena.k.sokolova@gmail.com
Sergei V. Sokolovskiy — PhD, principal research associate, Department of
Ethnic Ecology, Institute of Ethnology and Anthropology, Rus. Acad. Sci.
Research interests: theory and methodology in anthropology, bio-ethics,
human body studies, sensory anthropology. E-mail: SokolovskiSerg@
gmail.com
Anna A. Temkina — professor at European University at St. Petersburg, PhD in
social sciences. Research interests: gender studies, reproductive health, sexuality, feminist theory, qualitative methods. E-mail: temkina@gmail.com
Lyubov A. Torlopova — PhD student of the Faculty of Philosophy, NR TSU,
junior research fellow, PAST-centre, NR TSU, Tomsk. Research interests:
disability studies, STS (science and technology studies), social studies of
medical innovations, anthropology of medical practices, empirical philosophy, social philosophy. E-mail: lyubovtorlopova@gmail.com

Sociology
of Power
Vol. 29
№ 3 (2017)

319

СОЦИОЛОГИЯ
ВЛАСТИ

Том 29. № 3 (2017)
«ОНТОЛОГИИ ТЕЛА
И МЕДИЦИНСКОЙ ПРАКТИКИ»

Учредитель
Российская Академия народного хозяйства
и государственной службы при Президенте РФ
ISSN 2074-0492
e-ISSN 2413-144X

119571, г. Москва, просп. Вернадского, д. 82
Редакция журнала «Социология власти»
http: /  / socofpower.ranepa.ru /
E-mail: soc.of.power@gmail.com
Подписано в печать 30.09.2017
Формат 70×100 / 16
Тираж 500 экз.
2-ой завод (101-180 экз.)
Отпечатано в типографии РАНХ иГС
119571, Москва, пр-т Вернадского, 82–84
Коммерческий отдел: тел. (495) 433-25-10, (495) 433-25-02