Salamandra P.V.V.
Николай
ЕЛЕНЕВ
ANGELUS
DEI
Избранное
Составитель
Александр СТЕПАНОВ
Salamandra P.V.V.
Еленев Н. А.
Angelus Dei: Избранное. Сост. А. Степанов. Подг. текста и комм. А. Сте-
панова и М. Фоменко. —Б. м.: Salamandra P.V.V., 2021. —242 с., илл.
«Angelus Dei» —наиболее полное собрание литературного наследия искусствоведа,
прозаика и поэта Н. А. Еленева (1894-1967), участника Первой Мировой и Гражданской
войн, жившего и работавшего в Чехии, Франции, Польше, США и Австрии. В прозе Еле-
нева, создававшейся в основном в 1920-х - начале 1930-х гг., отчетливо заметно тяготе-
ние автора к фантастическому, будь то причудливые гофманиады на фоне старой Праги,
отточенные миниатюры или стилизации крымских легенд. В издание включены также
несколько стихотворений 1920 г. и публикуемая по рукописи приключенческая сказка «Бе-
лая башня»; в приложении —мемуарное эссе «Кем была Марина Цветаева?».
© A. Stepanov, сост., подг. текста, коммент., 2021
© М. Fomenko, подг. текста, коммент., 2021
© Salamandra P.V.V., оформление, 2021
ANGELUS
DEI
MIZZI
Григорию Альтшуллеру,
старому доброму другу
«Wie heisst du?» fragte Fridolin.
«No, wie wir i denn heissen?
Mizzi natiirlich».
Arthur Schnitzler
Я вынул вторично часы и с нескрываемой досадой сказал:
— Дорогой Шафранек, если бы не моя уверенность, что вы убежденный
пьяница (не могу же я заподозрить, что вы только торгаш), я решил бы, что
вы собираетесь сыграть со мной злую шутку. Глядите: без 17 минут 6...
Шафранек умоляюще потянул меня за рукав:
—Доктор, доктор, не раздражайтесь, вы не опоздаете... мы не отведали еще
десертных. Вот, в той бочке...
Но я со злобой глянул на сытое пузо указываемой знаменитости. Стеа-
риновая свеча, скупо освещавшая холодный подвал, уже оплыла, тени от ду-
бовых громадин выросли до невероятных размеров, а тонувшее в вонючем ды-
му сигары Шафранека готическое переплетение потолка жутко напоминало
исполинскую летучую мышь.
Но я никогда не боялся призраков; пьяная мольба Шафранека и кислый
запах сырого воздуха твердили, что я —доктор философии, а в сущности, лишь
бродяга со званием посредника фирмы «Amalia Fochs-Witwe» —два часа на-
зад купил здесь 7 бочек вина, уплатил крупный задаток, что в моем бумаж-
нике лежит расписка Шафранека, который пьян, что нынче сочельник и что я
опоздаю на поезд, если задержусь еще немного в этом подземелье.
—Шафранек, идите к себе наверх, ступайте. Мне нужно еще купить пода-
рок; до отхода поезда осталось двадцать две минуты...
Шафранек зажег спичку и, закуривая остаток сигары, как-то подло и омер-
зительно улыбнулся.
—Пода-а-рок?!.. Доктор умеет быть кавалером, рыцарем, хе, хе...
Но алкоголь меня всегда только злит. Я тряхнул торговца за плечо. Я крик-
нул так, что пустая бочка в углу глухо и зловеще загудела:
—Шафранек, —в прорубь!
И эхо подтвердило: «в прорубь».
—Ваши шутки глупы. Слушайте: пейте свой вермут сами. Сегодня сочель-
ник, и потому сегодня у меня собачья тоска. Я иду купить куклу, понимаете?
Куклу больному ребенку, который захворал в вашем проклятом городе, где нет
ни одного живого куста весною от копоти, где вместо снега —гной, где вместо
людей —целлулоидные воротнички и пластроны.
О, я знал, чем отрезвить Шафранека. Его глаза выпучились, и он хрипло
засмеялся:
7
—А, давний наш разговор... Верно! И я их ненавижу, я задыхаюсь здесь,
верьте мне. Вот вам рука (он протянул свою руку), рука дворянина обокра-
денной и втоптанной в грязь Священной Римской Империи...
—Довольно, Шафранек!
С легкостью, которая дается только злым вином, — взбежал я по расша-
танной лестнице, едва не поскользнувшись на повороте. Согнувшаяся спина
Шафранека у втулки бочки, вскочившая на лоб рыжая бровь от дыма окурка,
дрожащая кружка под ленивой струей утверждали, что Шафранек не погонит-
ся за мной и будет сосать малагу, пока не появится его заботливая сестра. Не-
мые бочки услышат, что я трус и дезертир, что я только посредник, что... хе,
хе... die Witwe, что я понимаю в вине столько же, сколько он в иудейском пи-
сьме. Но мысль о торговце, бывшем камердинере убитого в Сараево эрцгерцо-
га, провалилась. Обгоняя пешеходов, я устремился к вокзалу, соображая:
«Если курьерский запоздает, мой поезд задержится на несколько минут.
Лишь бы еще успеть купить игрушку...»
На площади, на истоптанном грязном снегу, печально-мертвые, стянутые
кусками рогожи, будто погребальными пеленами, лежали елки. Те, что были
поменьше, бодро выстроились в ряд на своих крестовинах из свежеобструган-
ного дерева.
Дребезжал раздраженно трамвай, галантно жестикулировал полицейский в
белых перчатках на перекрестке, недовольно фыркали лошади кареты, задер-
жанной сутолокой. В ней сидела напудренная женщина, укутанная в меха, со
старательно завитыми волосами, прикрытыми вуалью. Как бы боясь опоздать,
она посмотрела на часы на браслете и подняла глаза на одно из освещенных
окон старого особняка. Я невольно последовал за ее взглядом. Виден был по-
толок, залитый светом, на котором порхали амуры, играя гирляндами бар-
винка. Они кружились вокруг осиянной верхушки елки, украшенной разно-
цветными рождественскими свечами и золотыми орехами. Серебряный дождь
и искрившиеся блестки всколыхнули утомленную память. В лицо дохнул теп-
лый и густой воздух, напоенный подгоревшей смолистой хвоей и горячим вос-
ком.
Визгливо ударил колокол на башне церкви св. Стефана, дернулась стрел-
ка часов; я припомнил, что где-то за углом должна находиться кукольная лав-
ка.
«Любопытное соседство...» —подумал я, заметив рядом с нею бюро пог-
ребальных процессий. Но мне было не до сопоставлений.
Продавщица, почти подросток, штопавшая розовый шелковый чулок, ис-
пуганно вздрогнула, когда, торопясь, я рванул дверь и подскочил к прилавку.
—Барышня, куклу! Но скорее, я боюсь опоздать.
Крышки картонок полетели на пол. Неуклюжий плюшевый орангутанг, у
которого зарычало что-то в брюхе, грузно шлепнулся наземь. Блеснул нагло
и весело ослепительными зубами негр, изумительно напомнивший мне коче-
гара Гоби, плававшего со мной на одном корабле. Но мне было некогда. Взле-
тела еще крышка, и в торжественном покое передо мной лежал король с дер-
жавой и скипетром. Его сменил безусый, с одутловатым желтым лицом, звез-
8
дочет, колдун, должно быть. Рыжий цирковой шут, с идиотской улыбкой на
размалеванном лице, вывел меня из терпения:
— Послушайте! Я ищу куклу для ребенка, для девочки, вы понимаете, а
вы мне показываете...
Продавщица недовольно дернула плечами:
—Но вы мне об этом ничего не сказали.
И вдруг, будто что-то вспомнив, бросила на ходу:
—Да, вот Мицци разве...
Она вынула из шкафа длинный черный ящик, странно походивший на гроб.
С усилием поставив его на табурет, продавщица отодвинула крышку, и я услы-
шал, словно за стеною, где-то вдали, собственный голос и вздох:
—Господи...
Меня качнуло в сторону, меня пронзил внезапный ужас и давно изжитая
боль. Я схватился за виски; казалось, череп готов был лопнуть.
С упавшими веками, опушенными темными ресницами, печальными, как
при жизни, с детски падающей на лоб золотистой подстриженной прядью, в
картонном ящике, сложив вдоль беспомощные фарфоровые руки, лежала моя
сестра Милица. Спазма сжала мне горло; дрожа, повернул я голову к продав-
щице, ища ответа на то, чего никто бы не смог разъяснить мне и сегодня. Стоя
перед освещенным окном, она безучастно смотрела на суетящуюся улицу, про-
вожая пустым взглядом падавший тяжелыми мокрыми хлопьями снег. Тогда,
в горестной тоске, я нагнулся и поднял обнаженную фарфоровую руку куклы.
И у локтя я узнал три смуглых родинки. Я уронил брякнувшую кукольную
кисть и, как будто меня ударили железом по коленям, свалился на стул.
—Вам худо, вы больны? —бросилась ко мне продавщица от окна.
Я не мог оторваться от лица куклы, чьи брови сомкнула какая-то, незнако-
мая мне раньше в лице умершей сестры, горечь. Но опять донесся голос:
—Вы, должно быть, очень больны...
—Нет, не тревожьтесь... я очень торопился, бежал... это бывает с сердцем...
—Я принесу вам воды.
Продавщица прошла в соседнее помещение. И, хотя струя из-под крана
звенела о стекло стакана, я слышал, как чей-то голос шепотом произнес:
—Мицци проснулась...
Вдруг на румяных мертвых устах куклы мелькнула лукавая улыбка. Я вско-
чил, собираясь бежать, но продавщица уже протягивала стакан с холодной
водой. Отпив глоток, трясущимися руками поставил я стакан на прилавок, не
в силах оторваться от лица куклы.
Перед глазами проплыли колеблющиеся траурные плюмажи лошадей, вез-
ших катафалк. Гроб был обвит голубым барвинком и, когда у склепа с легким
шуршанием о края земли в могилу опускался гроб, нищий из толпы, упав на
колени, закричал:
—Нет, она не умерла, она ушла в далекий тяжкий путь!..
Как рыдала тогда мать, проклиная сиявшее апрельское небо.
Меня оторвал от воспоминаний вопрос:
—Так каково решение доктора?
9
—Доктора?!.. —Я поднял голову и изумился. На том месте, где стояла про-
давщица, с желтым одутловатым лицом, с выцветшими хитрыми глазами, бе-
зусый, безбородый, в засаленном пестром жилете, передо мною склонился ста-
рик, напоминавший скопца или евнуха. Только тысяча мелких морщин на его
дряблой коже могла заставить решить, что это старик. Глаза были так моло-
ды и жестоки, мясистый яркий рот, совершенно невероятный на этом изно-
шенном порочном лице, так хамски, бесстыже самодоволен, что я провел рукой
по лбу, пытаясь сорвать вязкую паутину мерзостного видения. Но он ждал от-
вета.
— Кто вам сказал, что я доктор? — спросил я, удивляясь тому, что меня
здесь знали.
— Но ведь на вашей визитной карточке это полностью значится... —за-
метил он, усмехнувшись.
—Где же вы видели мою карточку?
—Доктор чрезвычайно рассеян, чрезвычайно... —с той же недоброй ус-
мешкой продолжал скопец. —Если вы изволили положить на прилавок бу-
мажник, открыв его, вынув даже для уплаты деньги, а с ними и карточку, то,
должен вам заметить, что читать я не разучился...
Со мною творилось сегодня что-то недоброе. Я ощупал карман.
—Да что же вы ищете... вот он... —указал старик.
На стойке лежал мой раскрытый бумажник, а выскочившая визитная кар-
точка, действительно, позволяла назвать меня.
—Да, простите, я рассеян, —пробормотал я, вставая.
—О, да... —насмешливо и снисходительно подтвердил старик, покачав го-
ловой. —Вы провели в моем бюро по... (он закашлялся) по крайней мере пол-
часа, глядя в лицо этой игрушки. Продавщица уже ушла, я сейчас закрываю
магазин и, если вам угодно...
—Да, да, конечно, —спохватился я. —Сколько стоит эта... —я не знал,
как назвать ту, умершую, непокинутую памятью, чей фарфоровый бездыхан-
ный портрет лежал передо мною в каком-то вечном покое.
Показав редкие желтые зубы, почерневшие от никотина, старик назвал
сумму. Она превышала мой заработок за весь этот год. Таких денег у меня не
было. Тогда, закрыв черный ящик, продавец направился к двери.
Я слышал, как за мною звякнуло ее стекло, как загремела железная ста-
вень запираемого магазина, но я не обернулся. Я остановился лишь на мину-
ту, потому что мне почудилось, что кто-то в оставленном месте закричал фаль-
цетом, отвратительно бранясь.
Мне послышались слова «schmutzige Metze» и чьи-то слезы.
Но мокрые безгласные хлопья падали мне на руки, и тут только я заметил,
что забыл в магазине перчатки. Возвращаться было слишком поздно.
Визгливо ударил колокол на башне св. Стефана. Я проверил слова стари-
ка. Он был прав: я пробыл у него не меньше получаса, и мой поезд уже давно
летел где-то в темной рождественской ночи.
Из церкви доносился ликующий орган, славословя рождающегося жерт-
венного Агнца. Но мои мысли были у картонного черного ящика, напоми-
ю
павшего гроб. Медленно побрел я обратно к Шафранеку. Ласково встретила
меня его сестра —дебелая, кругломордая. На просьбу —вызвать Шафранека,
она крикнула так, что на стойке зазвенели рюмки:
—Убирайтесь к дьяволу, пока я не позвала полицию...
* * *
Я слишком утомлен жизнью, чтобы обижаться. Поняв, что Шафранеку до-
сталась не одна пощечина от сестры, обнаружившей его в подвале, без цели
направился я в Старый город.
На черном низком небе высился грозный силуэт Пороховой башни. Над
лихорадочной сутолокой города, с его огнями, звонами, туманом и скреже-
том, плыла в ночь, в задумчиво-падающий снег, статуя Божественной Матери
и Непорочной Девы, несущей на обнаженных замерзших руках жертвенное
Дитя. И я усмехнулся жестокой мечте, рождавшейся в этот вечер в тысячу де-
вятьсот двадцать шестой раз.
Химеры на углах башни, низринутые мыслью строителя, со сладостраст-
но ощеренными мордами, злобно выплевывали из своих отвратительных гло-
ток студеную кашу мокрого снега.
Узкая улица, на порталах которой сохранились высеченные из камня гер-
бы, с темными зловещими проходами и дворами, привела меня на площадь
перед ратушей. У ее башенных готических часов, создатель которых, якобы,
был ослеплен из боязни, чтобы он вновь не повторил когда-нибудь подобно-
го чуда, я прилип к толпе зевак, месивших грязные кучи хлюпавшего снега, до-
жидаясь боя курантов.
Сизые от пронизывающей сырости щеки накрашенных потаскух казались
освещенными бенгальским огнем. Мелькнул офицер с манжетами, съехавши-
ми на пальцы рук — представитель той породы новых людей, которые смеши-
ли Шафранека до слез. Толпа увеличивалась. С лошадиным черепом, в сером
котелке, бесцеремонно толкаясь, дюжий англичанин сверкал золотом утерян-
ной где-то челюсти. Будто фехтуя, он пронзал воздух стеком поверх голов зе-
вак, указывая спутнице со скучающе-бесцветным лицом достопримечатель-
ности города. Жуя слова, он недовольно рычал: «Old Prague», «monuments»
выскакивало из его клубящегося паром горла, а дохлеющая спутница механи-
чески дергала головой, соглашаясь покорно: «Very beautiful»...
Но ударил ожидаемый колокол. Готические створки цветных окон раз-
двинулись, показались дергавшиеся раскрашенные фигуры апостолов и Хрис-
та, проплывавшие над толпой. Мелькнула благословляющая длань Иисуса в
голубом хитоне и строго глянул лик апостола Петра с серебряным мечом. Ча-
сы на башне играли бой, а скелет на консоли, мотая зловеще голым черепом,
дергал шнур, указывая толпе в другой руке песочные часы. Простуженным го-
лосом металлический петух прокричал шутовски «кукареку», как бы напоминая,
что все это —рождественский вздор.
11
На площади горела елка для детей и оборванцев, но я предпочел тишину
темного переулка.
Снег стал падать гуще, быстрее; за воротник вползала жалящая спинной
хребет сырость, приникая к самому сердцу ядовитой тоской. За мною гналась
моя тень, растягиваясь, двоясь у фонарей, но я, крепко стиснув зубы от го-
рести, не мог уже оторваться от другой тени, чье любимое лицо владело мною
навсегда.
Чтобы попасть в кофейню, где я проводил вечера, можно было сократить
путь проходным двором. У черного старинного портала я заметил притаив-
шуюся фигурку. Модная шляпа, плотно облегавшая голову, прикрывала верх-
нюю часть лица. Был виден лишь девичий подбородок, дрожавший от мел-
кого озноба. Не останавливаясь и не глядя на встречную, я хотел пройти мимо.
Но едва я ступил вперед, как услышал:
—Дайте мне папиросу...
Протянув молча портсигар, не желая встречаться глазами с просившей, я
все же принужден был обернуться.
Мелькнула худая рука подростка, в перчатке, и явственно прозвучало:
—Благодарю вас. Доктор по-прежнему кавалер?..
Я вскинул голову. Но просившая уже низко склонила лицо так, что видна
была худоба обнажившихся ключиц, детски-жалких. Жизнь преследовала меня
не хуже, чем борзая лисицу, и иногда я бываю сентиментален. Мертвый, страш-
ный город колыхнул мою жалость.
—Разве мы встречались? —спросил я, недоумевая.
—Ну, разумеется... —вздохнула она, перейдя почему-то на немецкий язык.
—Wie heisst du? —тронул я ее за локоть.
—No, wie wir i denn heissen? —печально и обреченно уронила она руки. —
Mizzi natiirlich.
И она подняла голову. Глаза ее были закрыты тяжело упавшими веками,
печальными, как при жизни, детски подстриженная прядь прикрывала лоб.
Мрачный, прокопченный дымами города портал наступал черным картонным
ящиком, где лежала страшная кукла — фарфоровый портрет моей умершей
сестры. Я схватился за выступ стены, чтоб не упасть. Подумал: горячка! Нет:
мерно помахивая резиновым обушком, мимо прошел полицейский, пытливо
разглядывая наши фигуры.
Тогда я протянул руку и поднял ее подбородок. Дрожа и задыхаясь, гля-
дел я в закрытые глаза; и жизнь, город, время, все неудачи, утраты, успехи —
сгинули, рассыпались легчайшим ненужным прахом. В моей ладони, нищен-
ски протянутой судьбе за покоем долгие годы, я держал лицо Милицы. Ах, мог
ли я забыть эту улыбку и так беззаботно смеявшийся когда-то рот...
Не доверяя, я позвал:
—Mizzi!
Словно очнувшись от мучительного сна, истерзанное лицо ее дрогнуло,
упала невидимая пелена, и на меня глянули карие измученные глаза.
Судорожно схватила она левой рукой мое плечо, уронила голову на мою
небритую щеку, шепнула:
12
—Ах, как страшно спать... я устала, милый...
* * *
Поддерживая Мицци, я заботливо взял ее об руку и направился к фонарю
на углу. Толстая торговка протягивала нам букетик бледной омелы, кутаясь в
теплый платок.
Разве мертвые воскресают? Нет, мертвые тлеют, вскармливая цветы и
травы. А если самый искушенный природовед не отличит весною полевой
ирис от того, что увял когда-то на той же земле, кто поручится, что природа
не повторяет себя, восхитившись однажды одним из своих созданий. Только
глупцы и лентяи поняли все в мире, оставив загадки и чудеса жалким дика-
рям.
Дойдя до угла, я быстро и решительно отдернул рукав ее пальто и поднял
к глазам худую руку. У локтя, на бледной коже, сквозь которую проступали
словно тронутые голубой акварелью жилки, я узнал смуглые родинки. Тогда,
раздавленный ужасом и счастьем, горше которого я не знал, я припал к ним
губами.
Мицци нежно гладила ладонью мое лицо и когда, наконец, я поднял го-
лову, шепнула:
—Я устала, поедем...
Так жалуется птица, брошенная оземь, которой сломала буря крылья.
—Поедем...
«Когда это было? Да, последние проводы. Карета за катафалком...» —мельк-
нуло в мозгу, когда мы подошли к стоянке извозчиков.
Старик, тяжело волочивший ногу, взлезая на козлы, пожелал Мицци доб-
рого вечера. Казалось, он ее знал. Я уже готов был последовать за нею в эки-
паж, как вдруг тревога охватила меня нестерпимо. Прикрыв на мгновение двер-
цу, срывающимся голосом я спросил у кучера:
—Послушайте, которое сегодня число?
Старик, перебирая вожжи, засмеялся:
— Неужто забыли?! Канун Рождества, сударь... Да-с. 24-ое декабря 1926 го-
да, хе!..
И он тронул лошадей, весело хлопнув бичом. Едва успев вскочить, я натолк-
нулся на протянутые руки Мицци. Она охватила ими мои плечи, откинувшись
на подушки. Мелькавшие огни, сменяясь тьмою, позволяли видеть ее брови,
сломленные незнакомой мне дотоле тревогой и страхом. Склонившись, мол-
ча глядел я в ее закрытые впавшие глаза. Когда карета равнялась с каким-ни-
будь фонарем или освещенным подъездом, мне чудилось, что тридцать пять
лет, проведенных на этой проклятой земле —выдумка и ложь, что их никогда
не было ни в моей, ни в ее жизни, что существовал и существует вечно, что и
сейчас, лишь один благословенный и истинный миг: ее уснувшая голова в лет-
нюю, облитую луной ночь, на лужайке, на копне скошенной душистой травы
13
в нашем старом парке, где исполинские каштаны вздымали в зачарованное
тишиной небо свои цветущие султаны. Где мы росли, где мы радовались ап-
рельской буйной капели, где я гонялся за бабочками, а Мицци играла в серсо,
где звенел смех золотой иволги, убитой вихрем земли.
Но звуки подков твердили мне, стучали в череп: «Вырви тайну, вырви тай-
ну этого свидания».
И я склонился к ней, чтобы лишь еще раз услышать ровное дыханье, по-
чувствовать запах духов, которые любила сестра.
Скользнувший луч сверкнул в бриллианте серьги, запутавшейся во вьющей-
ся пряди. Широкий, всегда огорчавший Мицци овал и бледные щеки могли
принадлежать только ей, незадачливо вынувшей таинственный жребий беды
и позора. Как бы отвечая моей мысли, что я заблуждаюсь, что нету на земле
дел правых или злых, судеб завидных или ничтожных, Мицци отрицательно
покачала головой и лукаво улыбнулась, не открывая глаз. Ее накрашенный
рот слегка приоткрыл зубы —ровные, белые, о которых она слышала столько
комплиментов. В желанном роздыхе, Мицци вытянулась и привлекла мои губы
к своим. Я хотел крикнуть от боли вечности, Богу, своей участи и смерти:
«Атеп!» Но я не мог этого сделать, потому что, почувствовав знакомый ду-
шистый поцелуй моей утраченной навеки сестры, я ощутил его снова горячим и
тесным касанием готовой принести себя всю женщины, которой я был уже
больше, чем брат.
* * *
Карета остановилась. Я оторвался от губ Мицци —взволнованный и уст-
рашенный.
В крови еще звенел наш поцелуй, когда я вынул кошелек, чтобы рассчи-
таться с возницей. Не в состоянии разобраться в деньгах, протягивая старику
расписку Шафранека, отвергнутую им со смехом, я мог лишь заметить щико-
лотку Мицци, когда она сходила со ступенек экипажа...
Сколько огорчения приносила ей слишком широкая, неизящная косточ-
ка... Наконец, я расплатился с кучером, который, лукаво подмигнув мне, по-
желал весело позабавиться. Обида стегнула по глазам. Впрочем, откуда же он
мог подозревать, что чудеса не только выдумка поэтов и безумцев...
Вертящаяся стеклянная дверь втолкнула нас в вестибюль парадной гостини-
цы. Теплый воздух обдал легкой волной; в зеркале блеснул чей-то напомажен-
ный пробор, смокинг и слишком обнаженные плечи женщины; издали пели
нежно и глухо скрипки оркестра и несся беспечный шорох говора из сиявше-
го ресторана. Чудовищная загадка происходившего держала душу в злых тис-
ках, а душа пыталась крикнуть, крикнуть, как кричат в последний раз, стоя
перед виселицей: «Люди, не бойтесь, люди, проснитесь! Смерти нет, есть сон,
страшнее жизни и смерти...»
Но из-за бюро поднялся навстречу негр, сверкнув Мицци ослепительны-
14
ми зубами, хищнически оценивая ее, скосив глаза в мою сторону. Приблизив-
шись, я вскрикнул:
—Гоби, здравствуй!
Обе руки протянул я старому другу — кочегару с погибшей «Виолетты»,
на которой мы оба плавали когда-то, тому самому Гоби, который, однажды,
после ночной вахты, оттирал мне спиртом кисти рук и ног, замерзшие во вре-
мя зимней вьюги.
Но негр в парадной ливрее недоумевающе и холодно молчал.
—Гоби, но ведь это же ты?!..
С принуждением оторвав свой жадный взор от Мицци, негр повернул го-
лову ко мне. Но ошибки не могло быть: я узнал рассеченную бровь Гоби, кото-
рый, однажды, был ранен упавшей во время бури стеньгой. Я задыхался — не-
ужели я обознался? Тогда я проворно вытащил часы и показал негру коготь
тигра, —амулет, подаренный мне на прощанье, который я носил вместо брел-
ка. Спокойно и, в меру пожав гигантскими плечами, с мягким поклоном, негр
ответил:
—Mein Herr, es ist wahrscheinlich ein Irrtum...
— Ax, Гоби, Гоби, не хорошо забывать старых друзей... —покачал я гру-
стно головой. —Тебя ловко вылощили в этих парадных отелях, вот только про-
бор скверно держится на твоей курчавой голове, да рубец от стеньги выдает,
а, впрочем... —махнул я рукой...
Но голодные глаза негра были упрямо устремлены на Мицци и вспыхну-
ли ненавистью, когда я, поддерживая ее за локоть, последовал с нею за маль-
чишкой, указывавшим нам путь.
* * *
Зажегши свет, провожатый осведомился о том, будет ли «барышня» ку-
шать. Весело улыбнувшись, Мицци закивала головой, потребовав вина и ущип-
нув за ухо мальчишку, который помогал снять ей меховое пальто.
Я слишком наблюдателен, чтобы не заметить привычек Мицци, усвоенных
ее ремеслом. Оскалив зубы, она, прежде всего, вынула губной карандаш и,
глядясь в зеркало, стала румянить рот. За ним последовала пудра и, когда я,
все еще поджидая, что Мицци начнет свой рассказ, положил ей руку на пле-
чо, она, взбивая гребенкой прическу, подарила мне одну из тех улыбок, кото-
рые старательно усваивают актрисы театра и жизни перед зеркалом...
—Не надо так, Мицци... —не удержался я от упрека, опустившись на руч-
ку мягкого кресла. Закрыв лицо руками, я боялся начать говорить.
С ловкостью жонглера, не идя, а танцуя, впорхнул в комнату лакей, внеся
вино и фрукты.
«Самый печальный бокал, какой я поднимал когда-либо...» —мелькнуло,
когда зазвенели, чокнувшись, фужеры...
—Солнце для меня погасло, когда...
15
— Пей, пей, милый... —шепнула она, быстро выпив вино. И, резко подняв-
шись, подошла к окну. Сперва я различал ее черное платье, выделявшееся тем-
ным пятном на стекле. После ее тело, утрачивая телесность, весомость, стало
удаляться, уплывать в кружащие за окном хлопья снега. Знакомая длинная ал-
лея цветущих каштанов нашего парка возникла между нами, ветер шуршал
задумчиво их широкими листами. К ее ногам в светло-розовых шелковых чул-
ках упало пологом что-то черное, может, обессиленная ночь, сорвав с нее пла-
тье; после у ее ног легли туманы, и только золотистую голову слепило солнце.
Мицци глядела мне в лицо и ее улыбка, угасшая двадцать лет тому назад, вос-
креснув, сияла детски снова. Но я вздрогнул, увидев перед собой две розовых
ягоды зреющего шиповника. Они дрожали, будто от ветра, от протянувшихся
ко мне в порыве рук. Их нес ко мне навстречу вихрь, ударивший зноем в не-
отвратимостью стучавшую кровь.
Трепещущая от слез, невыносимых, сладостных, она шла ко мне, откинув
назад голову, произнося мое имя, но глаза ее были закрыты.
—Милый, здравствуй! —вырвалось из ее дрожавшего горла, когда, падая
наземь, в последнюю пропасть моего земного пути, ее руки обвили мою го-
лову, а теплые розовеющие ягоды шиповника коснулись моих открытых вы-
сохших губ...
* * *
Несмотря на все усилия, мне не удалось пошевельнуть даже пальцем. Я
пытался поднять хотя бы голову, но ледяная глыба навалилась мне на сердце,
тело казалось раздавленным и, вместо крика, я услышал лишь собственный
хрип.
В комнате плыл густой дым от сигары, однако я отлично видел, что про-
исходило передо мною.
В мягком кожаном кресле, на спинке которого лежала знакомая ливрея,
сидел Гоби, глядя мне прямо в лицо страшными пронзающими глазами. Я чув-
ствовал, что он ненавидел и злился. Цвет лица его стал сизым. Не переставая,
он сбрасывал пепел сигары, стискивая челюсти так, что под кожей ходили ску-
лы. На его коленях сидела Мицци и в чем-то шепотом убеждала.
Кружевная тесьма ее рубашки упала с плеча, обнажив розовеющую ягоду
соска. Поодаль, у окна, валялось ее черное платье, а на столе стояло, недопи-
тое нами, вино и фрукты. Рядом —лежал револьвер.
Негр мотал головой, не желая слушать, порываясь встать. Прижавшись го-
лым плечом, ладонью она гладила его щеки, пытаясь унять его бешенство, со-
бачьи-трусливо заглядывая в глаза, жутко вращавшие белками.
Я уже знал, что последнее, что оборвет, как гнилую нить, мою жизнь, про-
изойдет сейчас, что уже не может быть теперь возврата ни к попугайным про-
писям, с которыми я прожил до седеющих висков, ни к спокойствию календа-
рей, усыпивших дух и заказавших ему пытать то, что лишь по усталому не-
16
вниманию Ветхого Кормчего, иногда, ненароком, приоткрывает скважину пе-
ред нами, за которой зияет бездна мирового ужаса и случая. И я, заглянув-
ший в хитрейшие часы, узнавший их дьявольский механизм, должен был, как
мастер старо-городских курантов, погибнуть. Ведь теперь любому школьнику
я мог бы проболтать такие вещи, которые, порхая из уст в уста, множась, как
комары, могли превратить гранит в пыль слагаемых. Извечная ложь, путы пред-
ставлений и знаний, — были бы победно сброшены, как сбрасывает обуздан-
ный слон своего вожака, раскраивая ему череп о камни.
Боясь встретить мой взгляд, глядя куда-то поверх моей головы, Мицци под-
нялась и прижалась обнаженными грудями к лицу Гоби. «Она хочет спасти
меня», —мелькнула мысль, когда ее лицо, полное непередаваемого отвраще-
ния, искаженное скорбью, отчаянием, отразилось в зеркале в стене. Тесно при-
жав свою небольшую нежную грудь к звериному черепу негра, она казалась
жертвенной белой горлицей, которой сейчас перегрызут хрупкое горло. Я ви-
дел еще лакированные туфли чернокожего, сжимавшего коленями Мицци, его
лапу с сиреневыми ногтями на ее худой восковой спине, когда все залил багро-
вый свет. Воздух расступился и закачались стены, когда Гоби, вскочив с крес-
ла, как пронзенная похотью горилла, с ощеренными, тесно сомкнутыми зубами,
с узловатыми жилами на лбу и руках, схватил, подымая, свою добычу. Мельк-
нула в воздухе голова Мицци — отброшенная назад, будто на шарнире, —
бледная, покорная, и ноги в бальных атласных туфельках, сведенные конвуль-
сией...
С хриплым стоном зарылся негр своим ртом в ее тело, проступавшее сквозь
тонкое белье, рухнув с нею на пол...
По зеркалу, вделанному в стену, пробежала дрожь, будто в тихую погоду
упал крутой ветер. И торопливо из него вышел старик в засаленном жилете, с
желтой личиной евнуха. Загородив своим туловищем комнату, он недобро
усмехнулся своим наглым ртом, протянул пальцы, закрывая насильно мне ве-
ки, насмешливо дунув в стынувший от ледяного ужаса мозг:
—Доктор любопытен через меру...
* * *
—Так каково решение доктора? —услышал я насмешливый голос.
—Доктора?!.. —Я вздрогнул. Ко мне склонилось утомленное лицо продав-
щицы, и только углы ее развратного накрашенного рта плутовато улыбались.
— Разве мы когда-нибудь встречались? — задал я вопрос, с тяжестью стря-
хивая с себя какую-то чугунную оцепенелость.
— Ну, разумеется... —улыбнулась продавщица. —Я вас часто вижу в ко-
фейне «Звездочет», а к тому же вы открыли на моем прилавке бумажник.
Я огляделся. На стойке валялся бумажник, откуда выглядывала моя визит-
ная карточка. На полу, в открытых ящиках, лежали куклы. Запрокинувшееся
лицо фарфорового подобия моей умершей сестры, рядом с негром, отража-
17
лось в высоком зеркале.
— Нет, барышня, — сказал я, с трудом вставая и пошатываясь. — Вы тор-
гуете слишком странными куклами, чтобы я мог подарить их моей малень-
кой подруге, которая еще не умеет румянить рта и не пьет вина в рождествен-
ские ночи... Я лучше повезу ей сластей и орехов... Прощайте...
—До свиданья, доктор, —поправила она робко, протянув свою руку и уро-
нив грустно голову так, что я увидел обнажившуюся худобу ключиц.
—Как вас зовут? —спросил я.
—Ну, как зовут-то нас! Мицци, разумеется...
* * *
Мокрые безгласные хлопья падали мне на озябшие руки, когда я заме-
тил, что забыл в магазине перчатки. Но возвращаться было слишком поздно,
чтобы не опоздать на поезд.
Визгливо ударил на башне св. Стефана колокол, и из храма доносился ли-
кующий голос органа, славословя рождающегося в тайне жертвенного Агнца.
ПРЕЙСКУРАНТ
«Ибо огромная свекла, выросшая из маленького
семечка, после всех объяснений, даваемых ботани-
ками, так же непонятна, как и носорог, выросший
из того же семечка».
Лев Шестов
Как уставший голубь, круто вскинувший сизые крылья в зеленеющую тишь
неба, плавно падал на городские улицы вечер.
Там —за бульварами, площадями, окраинами, за фабричными трубами, где
рычало железо лебедок, а дальше никла к бесплодной земле пыльная худосоч-
ная рожь — заря колыхала на своем пути алеющие золотом дымы. Но ее се-
рафическое крыло коснулось век (навек, казалось) там, куда умчало безучаст-
ное время волю и детство...
Здесь —в каменном нутре людских тревог и безразличий, горестей и вздо-
ров, страданий и неизбежностей — стояли рядами железобетонные чудови-
ща, а над «Дворцом Радости» хлопал победно о свое древко флаг. На его алом
шелковом поле сияла золотая чаша —символ тех блаженств и утех, которые
ждут посетителей, путников, прохожих городского капища.
Есть изумительная невероятность действительности, достоверность и вымы-
сел в улице города, в сумерки, когда небеса зеленеют фосфором, а у зеркаль-
ных спесивых витрин вспыхивает брызжущее электричество. Миг, когда ржа-
вая вывеска расцветает эпопеей, а вокзальная пасть с горящей цепью семафо-
ров —в сияющий венец Творца. Час, когда женщина велит и смеется стае блуд-
ливых взоров, счастливая ими; час, что застит голубым, баснословным, пья-
ным туманом мозг, привыкший верить, что арифметика всяческих строителей и
испытателей непогрешимо и окончательно разъяла мир. От его тайн и моро-
ков не нас ли, не детей ли и внуков наших навсегда избавили трамваи и ра-
дио, икающие в непогоду, как пьяницы?
Кто может поручиться?! Самодовольство и грубый опыт?.. Но они всегда
отличались явной приметой: бесстыдством спокойствия'.
* * *
Как усталый голубь, падал с неба вечер. Жестяным скребущим звуком удив-
лял опавший лист на тротуаре под ногой, а из кофеен и баров «Дворца Ра-
дости» визжала похотливо скрипка, и стучал своими деревянными зубами фокс-
трот.
Восковая невеста в окне магазина, изогнув стан, тончайшими перстами
20
несла на своей безлюбой груди облако муслина, даря потоку котелков и пенс-
не окостеневшую улыбку. Стучали каблучки и мигали сгибы под коленями;
стучали, шатали землю...
Сейфы замыкались болтами и шифрами, оркестры настраивали душу, а пу-
ховка в последний раз прыгала по увядающему подбородку готовящейся к вы-
ходу дивы. Из-под торцов и асфальта взмывало бешенство вечера, пронзав-
шего глаза пылающими огнями.
Занеся тяжелое бронзовое копыто над толпою и мышиною прытью сколь-
зивших машин, конь осторожно нес своего державного седока, кося глазами.
Мне стало тошно от размалеванных губ и назойливых газетчиков. Я вспом-
нил, что в костеле Девы Марии Снежной сегодня исполнят реквием Баха. В па-
мяти, словно шелест, прозвучал нестройный возглас молящихся «ora pro no-
bis» —как вдруг на углу звонкой веселой дробью рассыпались из-за поворота
лошадиные подковы. В одно мгновение полицейские отшвырнули толпу к сте-
нам домов, и легкой рысью из-за угла вылетел навстречу взвод всадников. Их
стальные шлемы и палаши наголо блеснули в гаснувшей заре, боровшейся с
электричеством. Затянутый в форму офицер, на гарцующем рыжем коне, ед-
ва касаясь стремян, остановил наездников. Сверкнула коротко сабля подавае-
мой команды и по мостовой мягко прошелестели шины коляски. В ней, в
мундире, расшитом золотом, при шпаге и в треуголке, украшенной перьями,
сидел какой-то высокий гость. Бритый кучер в черном сюртуке остановил двух
белых жеребцов, торжественно удерживая в руках высокий бич.
Двадцать пять сабель мелькнули легкими крыльями, отдавая салют, и, лов-
ко соскочив с подножки экипажа, человек в треуголке поспешил к подъезду.
Его черные иссиня усы свисали жидкими хвостиками, а шафранный цвет ли-
ца выступал еще разительней рядом с багровым апоплексическим затылком
сопровождавшего его начальника генерального штаба той страны, где, если
верить метеорологическим бюллетеням и профессорам, никогда не бывает
чудес.
Я насмешливо крикнул по-китайски:
—Добро пожаловать!
Монгол поднял кисть руки к треуголке, зло сверкнул глазами, отыскивая на-
хала в толпе, задержался на мгновение, и затем юношески-торопливой поход-
кой вбежал по плюшевой дорожке на лестницу «Дворца Радости».
Я боюсь монголов и их бесовской силы. Я не верю их слову, их дружбе. По-
сле тридцати лет совместной работы, они зверски убили моего дядю-старика
и держали меня в тюрьме пять лет. Невыносимые годы!.. Даже мудрейшую
китайскую грамоту я постиг там... Даже отличать их желтые рожи я сумел на-
конец. И прибывший мне тоже кого-то жутко напомнил, колыхнув уснувшую
ненависть.
Я подтолкнул соседа в мятой шляпе:
—Вы не знаете, что это за обезьяна?
Шалопай недовольно сплюнул, обернулся, но, узнав меня, улыбнулся, об-
дав запахом пива.
—А! Это вы, Летучая Мышь...
21
—Да, я... Давно не встречались, а?!
—Давненько... погодите! Разве это не вы умерли в больнице св. Елизаветы
от белой горячки... я читал в хронике...
—Подавитесь, человече!..
— Ну, так чего же не приходите играть... или опять на штаны сочинитель-
ствовали... —обрадовался он собственной остроте.
Никто не презирает так писателя, как они —единственные и последние прав-
долюбцы благоустроенной земли... С каким превосходством и презрением го-
ворил он это! Ведь и прозвище свое я получил потому, что занят, по его убеж-
дению, сыском. Разглядываю, подсматриваю, чтобы заработать строчки...
—Так кто же, все-таки, этот раззолоченный мундир?
—Собака, вор! Посланник, говорят, из Китая.
—А зовут?
—Чего еще захотели! Всякую мерзость помнить мне надо... Идемте-ка луч-
ше, проглотим литр. Становится холодно, осень рано пришла.
—Осень уничтожает цветы... и нашего брата, а?
—Ха, ха... —заржал он. —Вы садовником на родине не были? Дохлых унич-
тожает, дохлых, говорю. Так им и надо!..
Мы пересекли Старый город и взошли на Карлов мост. Река рычала и зли-
лась у порогов, перехваченная каменной грядой, шипя у деревянных свай воз-
ле устоев.
Сиренево-молочная дымка стелилась над деревьями на островке.
— Глядите, как прекрасна в своей любовной скорби святая Луитгарда, ло-
бызающая распятого жениха... —указал я на статую на парапете. —Удиви-
тельный город...
— Вонючий город... —отмахнулся спутник. —Вот дождусь лета, уйду го-
нять плоты, а вы описывайте дырявые крыши...
На круто взбегавшей на Градчанский холм улице, в глухом двору, затерял-
ся кабачок.
—Mistre, познакомьтесь, —подтолкнул меня мой друг, обратившись к хо-
зяину. —Писатель подземной Праги и ее крыс...
Венгерское, терпкое, блаженно вяжущее язык и десны, согрело нас. Кос (по-
чешски это значит —дрозд), узнав, что издатель не заплатил мне денег, недо-
вольно вытащил бумажку в пятьдесят крон.
— Ну, возьмите, а то еще Андулке придется чистить мой жилет от ваших
слез, пожалуй...
О, Андулка! Я забыл о ней совсем. Грудной голос, бесподобный альт, как
поет она «Lask’y» и «Slunicko»!.. Стоит поверить, что жизнь прекрасна... И ее
смех —грохочущий и заразительный. Толстые деревенские ноги, изумитель-
ные глаза цвета сентябрьского неба, —серые, огромные; волосы, обращенные
в паклю перекисью, и кожа прозрачнее розовой мальвы...
—А где Андулка?
Кос нахмурился.
—Гм... она второй месяц служит во «Дворце»...
—Андулка! Служит?!
22
— Чего вы орете?! Ну, служит... у нее мать умирает... где-то... в Турнове,
что ли; братишка обучается...
Я замолчал, а Кос, стараясь подражать бесподобной выразительности и ин-
тонациям подруги, хрипло запел «Slunicko», напоенное влюбленной жимоло-
стью и тоской городского бульвара.
—Mistre!.. —оборвал вдруг пение мой приятель, мрачно настроенный в
этот вечер. —Дайте нам еще литр...
❖ ❖ ❖
Однако меня начинала трясти моя лихорадка —привычная гостья, и я по-
спешил домой. Но как-то особенно жестка была кровать в этот вечер. И кро-
ме того, наш уговор с Косом оказался шатким: мы выпили вместо одного —
два литра вина. Чай же с дурманившим ромом алкоголем нами не призна-
вался.
Я не мог заснуть. Лежа с закрытыми глазами, я неожиданно услышал над
ухом голос Андулки —густой, гортанный. Она запевала «Lask’y», обещая горя-
чий мед своего рта. Затем внезапно мелькнули злые глаза китайского дипло-
мата. И вдруг я вскочил с кровати и схватился за грудь, так невыносимо тре-
вожно застучало сердце. Память вернула мне его имя.
— Послушай, —вскрикнул я сам себе, —но ведь это —Чон-дзо! Про-
клятье!.. Конечно, это он. Старший священник в монастыре в Хилин-чоо, где
я был заключен, где я в подвале отбивался от голодных крыс часами...
У меня закружилась голова. Почему, каким образом вместо рясы на нем
мундир дипломата? Почему вместо священных свитков — доверительные гра-
моты?! Я должен был искать ответ... Где, у кого? Проклиная непокорную запон-
ку, довязывая галстук на лестнице, скатился я вниз по ступенькам, бросив-
шись в пивную.
—Вечерние газеты есть?
Цедя пенящееся пиво, хозяин кивнул:
—Там... на вешалке.
Я пробежал глазами шатавшиеся столбцы. В Париже опять судят какого-
то женоубийцу... Не то!.. Под поезд бросился директор департамента... Не то!
Сдаются квартиры... такса породистая... молодая дама, скучая, ищет солидных
лет... И это не то!.. Я чувствовал острый приступ лихорадки, которую вывез из
Азии. Меня качало, словно подо мной была палуба корабля в открытом море.
Стуча зубами, я побежал в типографию ближайшей газеты. Из подворотни на-
встречу мне выскочил разносчик. Я сунул горлану деньги. Распахнул лист. Хро-
ника. Черным по белому:
«Сегодня в 6 ч. 40 мин. из Москвы прибыл в столицу полномочный ми-
нистр иностранных дел Китая Чон-дзо и остановился во “Дворце Радости”.
Президент Республики примет высокого гостя...»
23
Я топнул ногой, скрипнул зубами, и, неожиданно для самого себя, погро-
зил неизвестно кому кулаком. Прохожий шарахнулся в сторону, изумленно
поглядел на меня и перестал насвистывать модную песенку, которая называ-
лась почти так же, как подруга грубого, но великодушного Коса:
—Andulko, Andulko,
Andulicko...
пропело эхо где-то в мозгу. И мгновенно меня осенила, словно распахнулись
ставни, счастливая мысль: «Ведь Андулка служит во “Дворце Радости”. Вот ко-
гда она нужна мне больше, чем когда-нибудь...»
И, чувствуя, что моя лихорадка усиливается, я опрометью бросился к зна-
менитому отелю.
❖ ❖ ❖
Не так-то просто было разыскать Андулку среди лифтов, этажей, парик-
махерских и салонов. Наконец, я настиг ее в коридоре. Вместо оранжевого пла-
тья с вырезом на полной груди, я увидал кокетливый кружевной передник на
скромном уборе горничной. Чертовски хороша эта девчонка. Бедный Кос... ее
кто-нибудь здесь украдет...
Я сбивался, мои зубы по-прежнему стучали и я чувствовал, что пароксизм
лихорадки достиг высшего напряжения. В конце концов, Андулка меня поня-
ла:
—Летучая Мышь, вы смеетесь... Да как же я могу это сделать?! Не посажу
же я вас на полог кровати...
—На полог кровати... —бессмысленно повторил я.
—Да... И охота вам интересоваться, выслеживать всех!
—Я говорю вам, детка, что мы знакомы.
—Знакомы?
— Мы встречались в Китае, я его знаю. Устройте так, чтобы я попал к не-
му.
—Да он не примет вас и, кроме того, он в отдельном кабинете ужинает с
Мадлен.
—С какой Мадлен?
—А танцовщица, из-за которой бросился директор под поезд...
—Директор?
—Ну да... Газет не читаете?.. Там пушки какие-то, что ли...
—А!.. Припоминаю...
Священник, служитель Конфуция, с танцовщицей в баре?! У меня кружи-
лась голова. Нет, здесь какая-то дьявольщина... Беспомощно я тер себе виски.
—Андулка, в каком номере, по крайней мере, он?
—Ему отведены первые три.
24
—С ним приехал кто-нибудь?
—Приехали еще чиновники, но с именно ним —только мальчишка-слуга.
—Больше никого?
—Никого.
—Хорошо, соловей, прощайте...
—Спокойной ночи. Примите лекарство с горячим чаем... Ваша лихорадка
здорово вас треплет...
Андулка участливо провела ладонью по моему горячему лбу, задержав ее
лишнее мгновение —которое и выдало ее —на щеке, и побежала дальше. Я сде-
лал вид, что направляюсь к выходу.
❖ ❖ ❖
Но я чувствовал всем существом, что мной руководит уже не моя собствен-
ная воля. Чья-то властная рука направила меня сюда.
Я проскользнул за угол. Сыщик, охранявший высокую особу, скучая, бол-
тал с китайчонком-слугою Чон-дзо в коридоре. Он подвел его к географиче-
ской карте на гигантском плакате какого-то reisebureau и пальцем, на кото-
ром слепо поблескивал фальшивый бриллиант, чертил тот путь, который про-
делали его господин и эта обезьяна. Я вошел в ресторан, наспех проглотил ста-
канчик коньяку, вернулся другим выходом и, пользуясь тем, что они стояли
ко мне спиной, осторожно шмыгнул в комнату китайского министра. Свет элек-
трическим фонарей, освещавших площадь, позволил мне оглядеться. Я сел в
кресло, я ждал Чон-дзо, я торжествовал, приготовив в уме несколько фраз по-
китайски, где комплименты были хуже пощечин. О, восторг мести... Это вы —
без позвонков и страсти —охаяли гнев ее, это вы —трусы —выдумали смирен-
ную подлость прощения, оплевав ее безумный и восхитительный лик!
Разве я мог изжить память о терзаниях, которым подверг меня монгол, раз-
ве я мог простить этому племени сорок ударов бамбуковыми палками за попыт-
ку побега, разве я не чувствовал до сих пор гнилую горечь воды, которую при-
носили мне один раз в сутки с мокрицами на дне глиняной кружки?
Я не знал, что произойдет; я об этом не думал. Я лишь ждал Чон-дзо... За-
кинув голову, я различил над огромной пышной кроватью полог. Шутка Ан-
дулки подтолкнула меня. Не раздумывая, я влез на его верх и растянулся. За-
чем? —спросите вы... Спросите того, кто овладел в эту ночь моей волей.
Пышные края балдахина, отделанные бархатом и позументами, скрывали
меня. Я был невидим. Но мне почудилось, что мои часы выдадут меня. Мне ка-
залось, что мои цокающие зубы предадут меня. Лихорадка, однако, вступала
в следующую фазу, и после ужасного озноба я чувствовал, как мое лицо начи-
нало пылать. Но ведь в тишине стучали часы...
Я обломал спичку и всунул ее в механизм. Это было в без пяти минут один-
надцать... Рычащий джаз-банд задыхался где-то за стенами, взмывая бесов-
ским ритмом. Как умолкающий гром, гремели, смолкая к ночи, трамваи...
25
Я ждал, что первосвященник Китая войдет с хрупкой, с прекраснейшей, по-
рочной Мадлен в свои покои. Когда он иссохшей рукой протянет нитку при-
пасенного жемчуга, я крикну...
Но я ошибся...
❖ ❖ ❖
Из смежной комнаты выбежал слуга-китайчонок и зажег свет. Он и распах-
нул дверь в коридор, рабски согнулся, и юношески-легкой походкой вошел
Чон-дзо. Никаких сомнений не могло быть. Это был он. Монгол умыл руки и
принял от мальчишки полотенце с какими-то таинственными знаками. Они
мне были незнакомы. Когда Чон-дзо уронил себя в мягкое кресло, чтобы поз-
волить себя раздеть, весь его облик мгновенно изменился. Сорвав брезгливо
парик и платье, китаец остался в шелковой рубахе. Перед зеркалом в глубо-
кой думе сидел ветхий старик с уставшим морщинистым лицом шафранного
цвета. Прикрыв лысый череп шапочкой, расшитой золотом, с коралловым
шариком на макушке, Чон-дзо отдыхал. Отдыхал в шумной и глупой столице
Средней Европы великий жрец Чон-дзо, старший священник монастыря Хи-
лин-чоо, наследник мудрости вековых свитков с теми загадочными письме-
нами, которые за большим досугом я сумел изучить.
Китаец лжет искусней женщины и его недоверчивый мозг бдительней ры-
си. Пять лет я играл в монастыре роль новообращенного, исступленного при-
верженца проклятой страны, истощая свои силы над дьявольской грамотой.
Но я отблагодарил своих хозяев за годы тюрьмы и вынужденный послух... Я
сжег монастырь Хилин-чоо с его редчайшим книгохранилищем, бежав на Ал-
тай.
Чон-дзо произнес:
—К вечерней молитве!
На окнах упали занавески и шторы. Смиренно подав шелковый лиловый
халат и мягкие туфли, китайчонок благоговел перед своим господином. На ли-
ловом шелку одеяния я узнал священные изображения серебряных рыб озера
Бигли, и великое светило Поднебесной Империи, и знаки Минской династии,
отгородившей Монголию от грязной Европы Великой Китайской стеной.
Тонкая циновка и трубка, которую Чон-дзо курил, теперь лежа, мне напом-
нили кумирню. Мальчишка принес и расстелил полукругом еще семь таких
же плетеных циновок. Он зажег небольшой бронзовый светильник, дым от ко-
торого пахнул хвоей и мускусом. Поставив в изголовье Чон-дзо лаковый ларец и
коснувшись лбом земли, припав губами к туфлям своего господина, маль-
чишка стал пятиться к двери. Выключив свет, он исчез.
Пламя светильника медленно разгоралось и наполняло комнату тяжелым,
дурманившим ароматом. Оно позволяло мне видеть Чон-дзо. Старый жрец ле-
жал на циновке, не шевелясь, в позе предельной усталости. Изредка китаец
вдыхал дым из тоненькой трубки, в которой тлел шарик опиума.
Время уходило.
Отбросив, наконец, трубку, священник стал на колени лицом к востоку и
упал головой на раскрытые ладони. Он шептал молитву, где я различал:
—Вели и помоги уничтожить...
После Чон-дзо замер.
Где-то за стенами в последний раз всхлипнула скрипка, задохнувшись в
нервозной истоме; паузу разорвали хлопки и пьяные крики.
На улицах, выскакивая из-за углов, еще поводили хлещущими снопами
электричества злые глаза автомобилей, но этажи гасли и огромными прова-
лами незряче глядели в ночь окна.
Глубоко вздохнув, Чон-дзо произнес по-китайски внятно и строго:
—Пора!
Он бросил горсть смолистых зерен в светильник, и комната наполнилась
тем зеленым призрачным туманом, которым переливается океан во время све-
чения. Мерцающая голубым опалом, в завитках причудливейшей орхидеи, ка-
чаясь в воздухе, проплыла медуза. Ее истаявшие щупальцы оказались клуба-
ми дыма.
Чон-дзо склонился. Открыв створки лакового шкафчика, монгол вынул из
шести отделений шелковые коконы и, бережно согрев их своим дыханием, по-
ложил по одному на каждую циновку. Затем он снова подсыпал в светильник
какое-то снадобье, и дым —едкий и тошнотворный —скрыл от меня все. Я чув-
ствовал, что подо мной рушился полог, перед глазами замелькали пляшущие
багровые медузы, оплетавшие своими жалящими хвостами горло, и я потерял
сознание.
❖ ❖ ❖
Я очнулся оттого, что кто-то произнес явственно и тихо:
—Мудрейший Юкон составит грамоту, а вы все скрепите ее своими печа-
тями; но будем ждать Доброго брата...
Светильник, мигая, колебал тени.
На циновках в глубоком раздумье сидели члены тайного совета. Их было
шесть человек. Яркие кофты из легчайшего китайского шелка, в которые они
были облечены, принадлежали по сану высшим сановникам Желтой Импе-
рии. Их старшинство я узнавал по драгоценному шарику на макушках голов-
ного убора. По правую руку от Чон-дзо, с застывшей улыбкой каменных ис-
туканов Азии, сидел, сложив под собой ноги, монгол с бирюзовым желудем,
вдетым в малахитовую чашечку. Это был Юкон. Его брови —две взлетевшие
стрелы —и глаза, смеющиеся хитрыми щелями из-под скул, я видел много
27
раз в миниатюрах священных книг.
Дальше находились остальные. На их уборах горели мрачный сапфир, ядо-
витый изумруд, задумчивый аметист, радужный опал и холодный алмаз.
Чон-дзо и за ним остальные снова упали лицом на руки и тихо в один го-
лос произнесли:
—Господин и Учитель! Пусть не медлит больше Добрый брат!..
И, резко откинувшись назад, все обернули головы к двери. На пороге стоял
среднего роста человек в сером поношенном пиджаке. Он был лыс, с острой
бородкой, с подстриженными усами, подчеркивавшими его чувственный гру-
бый рот. Воровские и жестокие раскосые монгольские глаза его —я, вы, каж-
дый, видели много раз в журналах. Я не назову его, хотя я тотчас узнал его. Я
не назову его потому, что вы мне не поверите, тем более что три года тому на-
зад этот человек умер и лежит под стенами Кремля —гнилая падаль и влады-
ка столетия.
Я едва не вскрикнул. Вошедший приблизился к Чон-дзо и, наскоро кивнув
головой совету, громко произнес:
—Bonsoir, messieurs! Etes-vou prets?!
Вместо ответа Чон-дзо протянул грамоту. Вынув из бокового кармана веч-
ное перо, вошедший расписался. Монголы, нагревая на светильнике кусочки
воска, прикладывали к договору свои печати. Когда все было закончено, Чон-
дзо встал и медленно прочел:
—Верные сыны Великого, в веках славнейшего Творца и Господина, внимая
совету Доброго брата, принявшего тело и плоть грязного европейца, белой вши
вселенной, сохранив мудрость ясную разума, красу очей предков, клянутся име-
нем Великого и Первого зачатия в дни ближайшие приступить к выполнению
дела из дел: освобождению лица вечной Азии и ее сестер от трусливых и под-
лых насильников и воров. Старший священник и брат Чон-дзо жертвенно об-
лекается нами в шутовской наряд лицедея. Старший священник и брат Чон-
дзо обременяется нами —Советом Семи —при свидании с главой государст-
ва, куда он прибыл в час вечерней зари, вручая доверительные грамоты, отра-
вить его и посеять бурю великой смуты гнева. Грамоту эту скрепили дети Ве-
ликого и Всеправедного и Благоуханнейшего, мертвые плотью, живые вечно-
стью...
В этот момент человек в европейском платье чихнул и светильник погас.
Едкий дым обжег мне лицо и я задохнулся, падая вновь в какую-то бездну.
❖ ❖ ❖
Я очнулся от грохота телег. Я узнал этот железный гром, с которым столь-
ко раз встречал рассвет в бессонные ночи. Это везли в город, в его утробы, мо-
локо в тяжелой металлической посуде.
Чон-дзо стоял, наклонившись над ящичками шкатулки. Окна были откры-
ты настежь, но в комнате еще стелился дым от злых испарений светильника.
28
На циновках лежали шесть коконов шелкопряда и грамота, на которой бле-
стел воск печатей.
Свернув рукопись, монгол уложил в лаковую шкатулку коконы и, сбросив
с себя халат, лег на постель. Я ждал, покуда он заснет. Я ждал того момента,
когда я смогу покинуть полог.
Скрюченный, разбитый старостью, подо мной лежал Чон-дзо —первосвя-
щенник и величайший колдун Монголии. Он шамкал губами и тяжело взды-
хал. Наконец, он стал дышать ровнее, и мне показалось, что Чон-дзо спит. То-
гда я осторожно свесил голову. Чон-дзо не шевелился. Я опустился вниз и на-
клонился над стариком. Чон-дзо спал с открытыми глазами —потухшими,
мертвыми. Я вздрогнул, но поспешил к шкатулке. И когда я наклонился, что-
бы унести ее, меня охватили сзади цепкие голые руки, от которых пахло тем
отвратительным запахом, который присущ желтокожим.
Я рванулся, но Чон-дзо зашипел:
—Иди, с нами!..
Но я сумел обернуться к нему лицом и Чон-дзо узнал меня —послушника
монастыря Хилин-чоо. Пораженный встречею, на секунду ослабил он свое объя-
тие, но, спохватившись, потащил меня к окну. Я проигрывал жизнь —мои ру-
ки были сжаты вдоль туловища мертвой хваткой монгола. Тут мелькнул совет
Коса, который однажды, после буйной ночи, предупреждал меня, что против-
ника, завладевшего более удачной позицией, надо ударить в нижнюю челюсть.
Я втянул голову в плечи, зажмурил глаза и, что было силы, треснул старика в
подбородок.
Зубы Чон-дзо лязгнули. Раскинув руки, он свалился на подоконник. Пос-
ледним его движением был какой-то необычайный жест и заклятье на древне-
китайском, которого я не знал. Но все было напрасно уже. С невероятной лег-
костью поднял я высохшее тело китайца и столкнул его вниз. Перевернув-
шись в воздухе, со свистом, оно грузно ухнуло о тротуар. Я еще видел, как в
жестокой муке ногти Чон-дзо царапали асфальт.
Схватив грамоту, опрокинув пинком ноги затрещавшую шкатулку, я выбе-
жал в коридор. Навстречу мне несся человек с искаженным, до жути знако-
мым белым лицом, которого я узнал, расшибшись о холодную гладь зеркала...
Силы, последние силы подняли меня на дрожащие ноги. Я знал, что Ан-
дулка не предаст меня и, разыскав ее, я не ошибся.
❖ ❖ ❖
В сумерки, вечером, выйдя на улицу, я читал в вечерней листовке сооб-
щение о загадочном самоубийстве китайского дипломата. Но я был спокоен,
и направился в полицию. Я настоял, чтобы обо мне доложили главному ко-
миссару. Это мне удалось после долгих хлопот.
Обрюзгший толстяк слушал меня с нескрываемым любопытством и лука-
вым вниманием. Когда, наконец, я развернул роковую грамоту заговора, я ос-
29
толбенел от досады и обиды. На бланке «европейски-известного» отеля «Дво-
рец Радости» был помещен прейскурант дорогих вин и факсимиле его вла-
дельцев.
НОЧНАЯ ПРОГУЛКА
I
Девические глаза
Ночь не принесла желанного роздыха. Его и не могло быть в июне, в ию-
ле, когда в асфальте тротуаров, тяжелом, как трясина, вязла ступня, а желез-
ные шатры крыш заволакивались удушающей копотью фабрик и ядовито-го-
лубым дымком автомобилей.
Красавицы, юность которых уже минула, но сохранила им много жемчу-
гов — акации, отцветающие на бульваре, — не могли уже никого утешить.
Вонь кислого пива отравляла их палевые гроздья, мертвенно повисшие среди
мертвых ветвей.
Ночь упала на улицы душным пологом. Звезды сияли пастухам и морякам.
Но в городе небо ослепло.
Профессиональные бездельники —барон и я —свернули в сторону, в пе-
реулок, испугали кошку на пустой площади, пожиравшую отбросы, и направи-
лись к «Ядовитой хижине». Но я задержался у непримеченного раньше порта-
ла. Вместо обычного герба его верх венчала огромная жаба, высеченная из кам-
ня. Жестокие, тупые глаза ее впивались в прохожего. Зрачки, подцвеченные
ярким суриком, заставили передернуться от отвращения.
—Что за мерзость! —вырвалось у меня. Я поправил монокль, чтобы луч-
ше разглядеть гнусное изваяние. По растянутому рту каменного гада пополз-
ла улыбка. Но это пробежала полоска света от раскрывшейся двери.
— Вы не знали? — спросил барон, щуря насмешливые близорукие глаза,
опушенные рыжими ресницами. —Это взамен вывески. Разве вы не знаете
этого кабака? Он называется «У черной жабы». Любимое местечко...
Но слов барона я не дослышал. С грохотом растворилась дверь и на поро-
ге, покачиваясь, появился какой-то пьяный. Оглядев нас, он указал пальцем
через спину:
—А?! Какова выдержка юбиляра? Он там... Цедит через усы «лежак» и со-
сет «файфку»... Именем Бога, спрашиваю...
Он покачнулся, ухватившись за косяк.
—Спрашиваю вас: 28 красавцев что-нибудь значат?! А? Выдержка...
Но мы молчали. Тогда, озлившись, пьяница рявкнул:
—Семьдесят два года ему, понимаете? Сегодня... день рождения.
И, повернувшись к двери, он со звоном дребезжащего стекла рванул ее, от-
крыв настежь.
—Мистр Вольмут... Налицо! Глядите...
Старик, сидевший за кружкой пива, поднялся. Девически-ясные огромные
глаза его были необычайны. Но через секунду в них вспыхнуло бешенство. Он
откинул трубку на стол, подлетел к пьянице и коротким ударом сбил его с по-
рога. Падая, тот вскинул руками и затылком выбил стекло.
Вольмут стоял прекрасный, как разгневанный пророк: его глаза слепили
32
и ноздри раздувались от ярости.
Барон шепнул:
—Идемте, идемте, пока нет полиции...
И не оборачиваясь, мы поспешили за угол.
—Кто этот старик? И причем здесь «28 красавцев»?
—Вольмут! Разве вы не догадались? Палач Республики...
II
«Юность»
Остро уколов память, мелькнул букетик вянущих гвоздик в руке старухи,
несмотря на нестерпимую духоту прикрывшей голову платком. Волнующий
аромат напомнил мне тот угол земли, который утонул в далеком прошлом,
как сон. Я уронил голову: у весеннего моря кричали влюбленные чайки...
Неизменно прохладная ладонь легла мне на щеку... «Спасибо за счастье»... И
ловкие пальцы прикрепили к костюму гвоздики. Память! Есть ли бремя тяг-
че? Кто знал, что через год я буду укрывать в гробу такими же цветами прост-
реленный висок?..
Во дворе, где визжали дети, а в вечность летело блестящее колесо типо-
графской мерно стучавшей машины, запела шарманка:
«Как прекрасна юность!»
Я удержал барона.
— Погодите, давайте послушаем. Говорят, эта песенка принадлежит герцо-
гу Лоренцо Великолепному... Когда я ее слушаю, я ощущаю смерть...
Барон насмешливо улыбнулся. Но мне это уже порядком надоело.
— Ваше равнодушие сноба — маска, личина, за которой вы прячете соб-
ственное умирание. Перестаньте улыбаться, посмотрите на себя лучше. Смерть
обнаглела. В детских сказках она пугала нас острой косой, голым черепом. Те-
перь ее внешность будничней и опасней. Она облеклась в смокинг.
—И носит монокль? Этот образ вы стянули у Ройса...
—Не язвите.
Я отвернулся от своего друга. Шарманка повторила:
«Как прекрасна юность!»
Переведя взгляд на продавщицу, я остолбенел. Подняв глаза на какое-то
высокое, залитое электрическим сиянием окно, она плакала —в восторге, в го-
ре.
—Послушайте, что вы там видите, почему вы плачете?
Она махнула рукой. Ее губы дрожали.
33
— Вижу? Последние ярусы оперы Его Величества, которые вы уже нико-
гда не увидите, сударь!..
Я был в недоумении.
—Но зачем же плакать?
—Я всегда плачу, когда слышу «Юность». Ведь я имела ее когда-то...
И речитативом бросила:
— «Нет ничего верного на завтра».
Выхватив все деньги, что у меня были, я сунул их продавщице, собрал в
охапку гвоздики и бросил их к ее ногам. Торопясь, потянул ее руку, обезобра-
женную годами и грязью, поцеловал и бросился прочь.
— Вы, должно быть, последний Дон-Кихот, но превосходящий его глупо-
стью во сто раз... —крикнул мне в ухо барон, догоняя.
Я остановился:
—Убирайтесь к дьяволу! Кто эта женщина?
—Сумасшедшая... ясно!..
Но я подошел к полицейскому.
—Не можете ли вы сказать, кто эта старуха, там, на углу...
—Проходите, проходите!.. Что вы, вздумали меня экзаменовать?
—Ей-Богу же, нет!
—Проходите... я регулирую движение, видите? —И, указывая рукой, затя-
нутой в белую перчатку, дорогу мчащемуся автомобилю, он вдруг потерял
свою важность. —Это бывшая солистка императора... когда он был юнцом.
Лукаво повел он бровью и, ухмыляясь, назвал имя исчезнувшей, когда-то
державной Империи.
гость
Когда за нами захлопнулась дверь «Алтаря луны», барон (он же — Про-
фессор) начал напевать свою песенку о «Черном жемчуге». Но я оборвал его.
И вот почему. После случая в «Алтаре луны» мне было не до песен. Хотя ме-
лодия, жалящая горькой нежностью, плыла, качаясь, звенела и у меня в моз-
гу. Я всю ночь пытался побороть ее колдовство. Почему владеет тайной этот
человек, почему покоряет этот проходимец без имени, величающий себя баро-
ном Паганини, сыном великого музыканта?..
Когда однажды я спросил лжеца, подумал ли он, сочиняя свое происхожде-
ние, о том, когда умер великий скрипач, Профессор холодно ответил:
—Об этом вы знаете еще меньше, чем я...
—А скрипка, завещанная Генуе?! А свидетельство истории?..
— В Геную затесался румынский еврей, подаривший городу украденный
из Ватиканской коллекции настоящий Гварнери.
Я был в бешенстве:
—Так что, по-вашему, и Энгр не рисовал портрета вашего «отца»?! Или, мо-
жет быть, Энгр тоже умер в конце девятнадцатого века?
Профессор пожал плечами.
— Мой отец был уродлив, как обезьяна, это вам известно... Энгр, именно
Энгр, никогда бы не заинтересовался его портретом. А то, что известно му-
зеям, книгам и вам —подделка ловкого, но безграмотного антиквара, спутав-
шего сроки: Энгр никогда не видел в лицо моего отца. Знаменитый художник
умер раньше его рождения...
И, вспомнив этот давний разговор, я опять подумал: «Но почему же вот
этот явный лгун владеет тайной? Ведь это же искусство дьявола». Последняя
ночь убедила меня. Крылья песни пронзали подземный гул кабака, задыхав-
шегося в отвратительном сигарном дыму. Песнь рассекла потерянные души
полуночников, в безумии и отчаянии восторга разрывавших на себе туго на-
крахмаленные сорочки. Они кричали той, кто голосом звездной выси втори-
ла скрипке барона. Они кричали:
—Фанни! Ты —ангел смерти...
Но женщина с глазами восковой зачарованной куклы и уснувшими ресни-
цами, шепнула мне. После... за столиком, запустив в мою ладонь острые лаки-
рованные ногти:
— И ты!.. —Она стиснула от какой-то судороги зубы на слове «ты». —И
ты веришь в это?
—Во что?..
—Скрипке, им...
—А... Нет, нет. Я не верю даже камням мостовой.
— Каждая пора, у меня каждая пора тела знает, что стоит его, их «ангел
смерти»... —Она наклонилась. И моих губ щекочуще коснулась шелковистая
паутина волос. —И неужели ты его друг?
—Фанни! Нет добрых или злых... есть только встречные.
— Нет, нет... Слушай, ты. Слушай... Барон! Пусть будет проклята каждая
капля его крови. Великий лжец, дьявол вместо него играет на скрипке. На ру-
ках я у него. Так матери ребенка уносят в постель. Поднимал, баюкая, в ноч-
36
ное небо. Наши звезды. И жасмин, жасмин в цвету и... Учитель! Убей его!..
Я посмотрел в ее глупые глаза и, улыбнувшись, протянул руку за стаканом.
—Так вот! Вот вам всем...
Она вскочила, размахнулась и звонко ударила меня по щеке.
Кабак хлынул в наш угол. Загремели падавшие стулья. Кто-то с остервене-
нием занес кулак над моей головой и заорал:
—Бей, бей!..
—У нее горячка. Идиоты! —крикнул я, увернувшись от удара, который при-
шелся по фужеру. Нападавший с такой силой рассек себе руку, что несколько
капель крови брызнули мне на белье.
Рыдавшую Фанни, судорожно цеплявшуюся руками за воздух, уносили в
соседнюю комнату.
После таких вещей не поют... За нами захлопнулась дверь «Алтаря луны»
и бледно-зеленый туман пустых улиц разом охватил мокрой ладонью стучав-
шие виски. Профессор тихо начал:
—На дне глубоком спит корабль...
Но я зло крикнул:
—Барон! К дьяволу... Довольно на сегодня жемчужных изделий.
Качнувшись, он равнодушно ответил:
—Учитель! У вас положительно скверный характер.
Мостовые были вымазаны черным салом. Полз липкий туман, и пахло
гнилью от реки. Неверно ступая, барон теснил белесое чудовище рассветной
мглы. Оно охватывало сзади его широкие стройные плечи, целуя затылок по-
следним обессиленным поцелуем уставшей ночи. Поскользнувшись, я вскинул
руку с потухшей сигарой и нелепая тень от газового фонаря, воровски шмыг-
нув по стене, острым ножом ударила барона в ключицы.
Так мне показалось...
❖	❖ ❖
Профессор остановился на площадке узкой темной лестницы, тяжело об-
нял скрипку в футляре и подал мне руку.
—Учитель, я больше не буду играть «Черную жемчужину»...
—Она сойдет с ума, вы правы.
—И дерется... спокойной ночи.
—Спокойной ночи, Профессор.
И я уступил ему дорогу, прижавшись к стене, холодной, как окостеневшее
тело. В этих проклятых старых домах сам черт ногу сломит...
❖	❖ ❖
Сухо треснул включатель. Но лампа не зажглась. Уставший, я хлопнул свой
37
котелок об пол и достал спичку, но она обломилась. В тот же миг кто-то чирк-
нул спичкой, и я увидел, как чья-то худая рука, затянутая в палевую замше-
вую перчатку, потянулась к свече. Странно: у меня в комнате свечей не было.
Я удивленно оглянулся. Нет, я не ошибся. Я был у себя. Вот вдоль дивана ви-
сят старинные гравюры: Паганини с обезьяньими руками, Беатриче Ченчи и
святая Луитгарда...
У стола сидел незнакомец. На нем была старомодная крылатка, темная по-
вязка на одном глазу, а резкая тень от шляпы, которую он не снял, войдя, за-
крывала часть лица. Не поднимая головы, незнакомец молча протянул мне за-
писку. Знакомым почерком на обрывке листа было написано:
«Грешник злой, бражник и червь (дальше полностью стояло мое имя) 27
октября 1925 г. убил меня, барона Паганини, о чем свидетельствую перед...»
Незнакомец встал, поднял к седеющей острой бородке серебряный под-
свечник и задул свет. Я отступил, и так неловко, что раздавил валявшийся ко-
телок.
За окном, скатываясь за скользкую от росы крышу, угасала сквозящая си-
зая луна. Незнакомец постоял мгновение на крыше, а после, резко запахнув-
шись от предутренней сырости и наклонив голову, шагнул через небольшой го-
тический костел.
❖ ❖ ❖
Я проснулся от того, что кто-то неистово колотил кулаком мою дверь.
—Профессор, не мешайте мне отдыхать!
Но когда, наконец, я открыл дверь, то опытная рука полицейского мгно-
венно защелкнула на моих запястьях наручники.
Я пытался вырвать свои руки.
—Именем Закона...
Выворачивая мои ладони, он крикнул злорадно, увидев ссадины от ногтей:
—А! Следы борьбы... и кровь на рубашке...
Тут я мгновенно все понял: на площадку настежь была открыта дверь ком-
наты барона. Он сидел за столом, уронив голову на руки, и из ключицы у тру-
па торчал кухонный нож. У стола валялся раздавленный котелок с моей го-
ловы. К порогу моей комнаты тянулись капли почерневшей крови. У стены
стояли незнакомые люди. Кто-то, одетый в старомодную крылатку, с темной
повязкой на одном глазу (после я узнал, что это был следователь), взял со стола
перед трупом записку и протянул ее передо мной.
Рукой барона на ней в предсмертной агонии было написано:
«Грешник злой, бражник и червь (дальше был назван я) 27 октября 1925 г.
убил меня, барона Паганини, о чем свидетельствую перед...»
ANGELUS DEI
«Мое сердце полно радости, потому что это
путешествие меня так забавляет. Потому что в
карете так жарко. И потому что наш кучер —
славный малый и везет нас очень быстро, как
скоро дорога хоть сколько-нибудь это позволяет».
(1768 г.)
Со злым шипением, по-змеиному вытягивая и пригибая к земле белоснеж-
ные шеи, гуси нехотя уступают путь карете. Переваливаясь, они поднимаются
с укатанной и блестящей дороги, пригретой скупым и низким солнцем. Воз-
ница, —веселый рыжий малый, —привстает на козлах, высоко заносит бич над
головою и звонко стреляет им в прозрачном и неподвижном воздухе. Птицы
пронзительно гогочут и, шумя крыльями, бросаются в сторону.
Молодая женщина в меховой дорожной шапочке, дремлющая на подуш-
ках, приоткрывает глаза и устало вздыхает. Но ее встречает улыбка мужа.
—А! —восклицает он, и зарница влюбленной нежности и веселости оза-
ряет его лицо. —Маленькая мышка проснулась?.. —И он бережно и счастли-
во касается губами ее виска, поправляя подушки в изголовье. —Что острому
носику снилось? Покинутая Вена, богемские гранаты, которые украсят наряд
моей женушки?!.. А может быть, —заливается он юношески-беспечным сме-
хом, — вкусный кусочек хорошо изжаренного гуся?.. Ведь уже время завтра-
ка... Не открыть ли походный погребец?
Но утомленная долгим путешествием женщина вяло улыбается. Тогда ее
спутник, пользуясь тем, что дорога начинает подниматься в гору, а лошади идут
шагом, приоткрывает дверцу и выпрыгивает. Он лукаво подмигивает вознице, с
которым, вопреки всем правилам света, он успел подружиться в пути.
—Послушай, Коничек... Если бы какой-нибудь чудак поставил мне памят-
ник, я уговорил бы ваятеля изобразить на цоколе не только тебя, но и твоих гне-
дых рысаков.
С видимым наслаждением разминая уставшие от долгого сидения ноги, он
шагает возле лошадей. Преувеличенно размахивая руками, вдыхая полной
грудью холодный воздух, ловко сбивает засохший рыжий лопух у канавы и прон-
зает его на лету, будто вместо трости у него шпага. Оборачивается, стараясь
еще раз угодить по лопуху, и внезапно останавливается, залюбовавшись кри-
стальной ясностью дали. Позади, в долине, еще виден городок, оставленный
путешественниками в стороне. Карета задерживается. Коничек поправляет уп-
ряжь на хомутах. Лошади глубоко дышат, и из ноздрей вырывается пар. Чет-
ко виднеются причудливые очертания недостроенного средневекового собора,
венчающего холм и напоминающего корону. Возница словоохотлив. Он сооб-
щает, что церковь, славящаяся органом и древностью, была воздвигнута бедны-
ми рудокопами, населявшими когда-то край, и посвящена св. Варваре.
— Заступнице их жизней и работы... —добавляет Коничек. —Господь не
любит и не уважает серебра, —уверенно утверждает возница. —С тех пор, как
40
Иуда коснулся своей проклятой рукой тридцати дукатов, серебром владеет Са-
тана. Что на земле или под землею —все равно!.. Об этом каждый рудокоп
знает лучше самого архиепископа... Немало его дыхание передушило людей!
—Чье дыхание? Архиепископа... или дьявола?
Коничек притворяется, что вопроса не понимает. Но будто невзначай ро-
няет:
—В штольнях больно темно, без фонаря не разобраться...
—Да ты не остерегайся, Коничек. Вот, у нас, в Зальцбурге, так дьявол архи-
епископом заделался! Сразу не разберешь ведь: где Сатана, а где человек...
Но возница делает вид, что не слышит и упрямо глядит в поле. В тени ов-
рагов иней посеребрил яркие озими. Солнце роняет, однако, слишком длин-
ные тени, чтобы можно было обмануться во времени года. Навстречу лениво
ползет телега, через край переполненная жмыхами от репы. Коничек прово-
жает ее глазами и отвечает своим думам прибауткой:
—Осень на переносице —
куры не носятся,
Зима на носу —
убьет и осу!
Неожиданность глупого стишка заставляет путешественника расхохотать-
ся. Смеясь без удержу, он повторяет с восторгом:
— Какой вздор! На носу... на носу... Погоди, ха, ха, ха... как? Зима на пере-
носице... То есть, нет: зима на носу!
В его живом воображении мелькает огромное белое чучело на носу, — не
то полярный медведь, не то снежная баба. И нелепый образ возбуждает в нем
опять такой смех, что его начинает давить кашель.
Напоминание о зиме возвращает к заботам. Через несколько дней у графа
Туна состоится бал и маскарад. В своем письме вельможа предложил оста-
новиться у него во дворце. Принять это предложение или нет?.. Ведь госте-
приимству знатных и сильных он цену знает хорошо.
—Заметь, Коничек, —обрывает он свои думы, —лучшие и самые верные
друзья —это бедняки; богатые не имеют понятия о дружбе...
И тут только он замечает, что карета уже далеко впереди.
—Душек, —произносит он вслух. —Хромой Душек еще звал к себе... Этот,
пожалуй, не лукавит. Но уживутся ли Констанца с Жозефиной?.. После того,
как король Август в Варшаве подарил ей жемчуга, не вздумает ли она прене-
бречь Констанцией?..
И вдруг кровь бросается ему в лицо.
«Пренебречь Констанцией?!» —обжигает сердце случайная мысль. Но он
устраняет ее. И, подпрыгивая, как школьник, вырвавшийся на волю, пускает-
ся догонять карету, громко выкрикивая:
—Стра! Стри! Кналлерпаллер... Шнип! Шнап! Шнур! Шнеперперль! Спай...
Меняя голос, —то повышая его до фальцета, то понижая до баса, словно про-
носится гамма по всем регистрам органа, —он распевает, равняясь с каретой:
41
—Стра! Стри! Кналлерпаллер! Шнип! Шнап! Шнур! Шнеперперль! Снай!
Возница выхватывает изо рта только что закуренную трубку и сгибается
от смеха:
—Ежели бы их светлость...
—Опять для тебя стал светлостью?! —шутливо сердясь, кричит балагур. —
Если бы я был светлостью, у тебя, наверное, не раз сыпались бы искры из глаз
во время нашего пути от моей трости...
И, заглянув через стекло, он запевает колыбельную:
—Спи —усни, ребенок мой,
Глазки ясные закрой...
Но пение остается без ответа. Тогда путешественник вскакивает на козлы,
сует трость за сиденье и, выхватив у возницы вожжи и бич, стегает по лоша-
дям. Испугавшись, они несутся вскачь. Но рыжий Коничек успевает в свою оче-
редь овладеть вожжами, хрипло орет, и кони опять бегут спокойной четкой
рысью.
Впереди виднеется какое-то селение.
—А послушай, Коничек, не думаешь ли ты, что пора закусить?
— Как им будет угодно... Вот минуем только эту часовню... А там —у ко-
лодца —надо поить лошадей. Трактир рядом есть. Там хороши кровяные кол-
басы... Да и пиво не хуже городского...
В глубокой нише придорожной часовни святой прижимает к груди распя-
тие, исступленно глядя в небо. Зеленый бархат мха на цоколе успел наполо-
вину прикрыть высеченную надпись под дворянским гербом.
«Anno Domini...» —мелькает строчка.
—А чья это могила?
— Не могила это, а памятник. Одному здесь барону. Когда-то кобыла оп-
рокинула его на этом месте... Стерва, а не лошадь была! Из венгерского табу-
на сюда привели. На проездке опрокинула и хребет ему переломила... Здесь и
помер...
—Здесь и помер... —задумчиво повторяет седок. —Может быть, лучше, а?
—смотрит он неожиданно пристально на возницу, которому становится не по
себе от его голубых лихорадочных глаз.
— Почему это лучше?.. —с растерянным видом спрашивает Коничек. —
Ведь смерть это!
—Ведь смерть это, —слышится глухое эхо. И седок уже отвечает не возни-
це: собственным мыслям, своей участи —непонятной и жестокой. Его прек-
расное лицо с детски-капризным лбом становится бледным, взволнованным.
Голос обиженно дрожит. Он шепчет —будто в бреду —с болью и исступле-
нием:
— Ведь, — смерть это истинная, конечная цель нашей жизни, и я до того
сроднился —вот уже несколько лет —с этой подлинной, с этой лучшей по-
другой человека, что в образе ее для меня не заключается больше ничего от-
пугивающего, а даже наоборот, —нечто весьма успокаивающее и утеши-
42
тельное...
Он крепко сжимает трость с набалдашником из яшмы. Опускает на руки
голову. После —тихо напевает что-то протяжное и обреченно-печальное. Ло-
шади бодро стучат звенящими подковами. У колодца возница останавливает
гремящую на камнях карету и с изумлением замечает, что веселый сосед, не-
уверенно слезающий с козел, кружевом, нашитым на рукаве сюртука, утирает
мокрые щеки.
Карету раскачивает на выбоинах. Вдали показываются укрепления и баш-
ни города.
Весело хлопает бич Коничека, и похрапывают кони.
У ворот заставы гремит деревянный мост над глубоким рвом, тянущимся
вдоль стен. Глаза путешественницы останавливаются на валяющихся в нем
отбросах и гниющей грязной луже.
«Дунай!.. Как далеко он!..» —с тоской вспоминает она венские набереж-
ные и мутные быстрые волны, плещущие об их гранит.
Она переводит глаза на стены. В бойницах ютятся нахохлившиеся голуби.
Вырастает башня, —черная от веков и копоти, зияющая острой аркой проез-
да. Путешественник высовывает голову, с нетерпением ожидая окончания про-
верки пропуска. Он встречает готическую улыбку каменного ангела над воро-
тами, с отбитым крылом, простирающим руки со свитком.
Латинская надпись прославляет город и его мудрых королей.
— Удивительное дело, — отвечает путешественник своим посмеиваю-
щимся мыслям. —Глупцы и злодеи встречаются только в простом люде...
Возница начинается ругаться со стражей. Седок не понимает чешского язы-
ка. Швыряет деньгу. Дело улажено. Но его внимание занимает другое:
—Коничек, скажи, почему у этого ангела нету крыла?
— Почему нету крыла? Говорят, ядро пруссаков тридцать лет назад ма-
лость подрезало его...
Мостовая узкой и хмурой улицы швыряет карету. Темные порталы двор-
цов недружелюбно глядят на прибывших. Лошади уже чуют постоялый двор
и спешат без кнута.
—Ах, когда же, наконец, кончится этот несносный путь? —жалуется путе-
шественница. —Я дрожу от мысли: а что, если, променяв Вену на эту дыру...
— Полно, Констанца! Что за страхи? В Вене я уже задыхаться начал от пуд-
ры париков, а мушки жеманниц мне мерещились на собственном носу!
— Но разве не известно, что после того, как Габсбурги и двор навсегда по-
кинули Прагу, в ней не осталось никого, кроме мясников да пивоваров? —
пожимает она плечами.
—Пусть даже так! Чем обязаны мы первым и чем они лучше вторых?.. На-
конец, если не понравится, мы вернемся обратно...
43
— О, конечно... Для тебя, дружок, Европа не велика: из Мюнхена в Вер-
саль, оттуда в Лондон, из Амстердама в Рим. Ты —как птица!
— Гм... да, но не из стаи... Принц Кауниц сказал про меня эрцгерцогу, что
подобные люди рождаются раз в сто лет.
—Ах, —вздыхает молодая женщина, —лучше бы они меньше хвалили те-
бя... Похвалы ничего никому не стоят. Это добро можно раздавать пригорш-
нями...
Карета въезжает на небольшую площадь перед мостом. В пролете башни, на
стене, виден Нерукотворный образ, а дальше —длинный ряд статуй.
— Этот мост выстроил Карл IV, — припоминает путешественник, раз-
глядывая изваяние короля на фасаде строения.
Возница, уплатив за проезд через мост, подбирает вожжи. Но седок, по-
рывисто хватая руку жены, велит ему обождать. На соседней колокольне, с
позеленевшим от времени куполом, высоким голосом начинает петь вечер-
ний благовест.
—Констанца! Это —добрый признак!.. Ты слышишь? Нас встречает Ange-
las...
Он выходит из кареты, обнажает голову, слушает, закрыв глаза. Умилен-
ная тревога волнует его лицо.
—Angelas Dei nantiavit Mariae... —с наслаждением повторяет он слова мо-
литвы. Затем отрывает кисть ото лба и описывает ею какие-то плавные дви-
жения в воздухе. И, подняв сияющие от счастья глаза на жену:
— Констанца! Я нашел сейчас тему! Нашел... Это будет хорал... Два рас-
ходящихся трезвучия, а затем —септаккорд...
И седок истово осеняет себя крестным знаменем. Возница усмехается. Но
путешественник не хочет сердиться. Он лишь говорит ему;
—Славный ты малый, Коничек! Но... если бы ты дважды умер и воскрес...
все-таки ты остался бы дураком...
Голубые сумерки, обвевающие землю, мерцают, как исполинская лампа-
да. Над городом, в низких, тяжелых тучах, тронутых пурпуром погасшего зака-
та, плывет каменный торжественный корабль собора. В домах на противопо-
ложном берегу вспыхивают первые робкие огни.
Трактир носит два названия. На старой вывеске значится: «У золотой под-
ковы». Но околоток привык к другому имени —«У Фомы», потому что рядом,
стена в стену, —церковь апостола, усомнившегося в Воскресшем. За стойкой,
обитой цинком, уставленной тяжелыми глиняными кружками, стоит хозяин.
Слава его заведения обязана не только качеству черного пива и колбасам, но
и его изобретению: «настойке святого Христофора».
—Ибо после рюмки этого святого бальзама не только реки, но и море каж-
дому по колено, —утверждают остряки-горожане.
44
Позади хозяина, —молотобойца в юности, —на видном месте, на стене,
висит торговый диплом. Под сенью имени апостольского величества, импе-
ратора Австрии, мелкие строчки выстроились батальоном. Чинно обожая мо-
нарха, они притворяются не меньше, чем ломовые извозчики, рассевшиеся
вокруг жарко натопленной печки. Семь пивных кружек не перестают путеше-
ствовать от стойки к столу. Чьи-то корявые пальцы с остервенением лупят за-
саленными картами по клеенке.
—Семь треф! —рычит сиплый голос. —На, человече, выкуси!
—А я тузом, —спокойно отзывается противник, не вынимая изо рта труб-
ки на черешневом мундштуке.
С шумом, порывисто растворяется дверь. Хозяин, следящий за игрой, со злым
лицом поворачивается к вошедшему. Должно быть, какой-нибудь пьяный...
—Иисусе!.. Наш Ярка!..
Посетители прерывают игру. Гремят отодвигаемые стулья.
— Ну, этот парень летает между Прагой и Веной, как почтовый голубь!
Здорово, Ярка!
—Здорово!
—Из Вены, верно?
—Прямым трактом. В Ичине только перековал гнедого.
Коничек, не отходя от стойки, проглатывает рюмку кощунственного на-
питка.
—Когда приехал?
—Вчера ввечеру...
—Опять с пакетами к наместнику?
—На этот раз барина привез.
—Ба-а-рина? Вон ты какой!
— Барина, да наполовину... Не князь и не батрак, а разнородный, скажу,
барин. Пять раз анисовкой потчевал, песни пел и у меня учился... Выспра-
шивал, как на деревне пляшут, на козлах сидел, тростью размахивал... Гово-
рят, сочинитель из Вены, а Бог его весть... Одно без спору —блаженный!
—Звать-то как?
—Звать?.. Ма... Маз... Мозер! Так, что ли... Но одно без спору и без сомне-
ния —блаженный. Безвредный, а блаженный...
В углу, у печки, читает городские ведомости лысый писарь из ратуши. Он
отводит глаза от строк. Глядит поверх очков. Зная, что его приговоры здесь не
могут обсуждаться, спокойно и уничтожающе замечает:
—Ты хоть и быстрый, а без толку. Судачишь, а без пользы. Сообщаешь,
ан... и соврал. Грамоте тебя не учили!
И он читает:
— Вчера, в четверг вечером прибыл в Прагу из Вены, — он поднимает па-
лец, —unser grosse and geliebte Tonktinstler Herr Mozart... Понял? Herr Mozart!
А ты —Мозер!.. А ты —без спору и без сомнения! Не Мозер, парень, а Моцарт!
Но Коничек упрям и живет собственной правдой.
— Без спору —блаженный! Это мое последнее слово. Под присягой не
отрекусь!..
BEEP
Горбатый Энгель в первый день нашего знакомства выставил меня за дверь...
В течение нескольких недель я разыскивал у букинистов сочинение Даниеля
Ходовецкого и, наконец, попал к старику. По-птичьи резко подвижная, покры-
тая густыми седыми волосами голова вздернулась: антиквар захлопнул справоч-
ник и, насмешливо глядя на меня, отчеканил:
— Сударь! Даниель Ходовецкий никогда писателем не был... Он был, с ва-
шего разрешения, графиком.
—Вы совершенно правы. Об этом знает каждый.
И я решил подразнить старика:
— В Дрездене я видел его работы, изумительные работы, господин Эн-
гель... Но все-таки, Ходовецкий написал «Die Reise nach Danzig».
—Сударь! He вам учить меня. Я занят своих делом 35 лет...
Горбун подбежал к двери, едва не сорвал ее с петель и широким движе-
нием руки указал мне дорогу.
—С Богом...
Через десять дней я вошел в лавку, держа под мышкой «Путешествие» Да-
ниеля Ходовецкого. Горбун рассматривал в лупу какую-то миниатюрку. Мол-
ча я положил перед ним книгу. Энгель попытался вытянуть голову, вросшую
в искривленный хребет.
—Die Reise... —отрывисто прочел антиквар, и голос его пресекся...
В этот памятный вечер мы стали друзьями. Энгель опустил железные став-
ни на окнах лавки и поил меня чаем с дешевым ромом. Где-то громыхали те-
леги и плакали паровозы, умоляя о чем-то ночь, но мы —обреченные любов-
ники, мы в тишине полуподвала благоговейно созерцали великолепие минув-
шего.
Старинные книги дышали печальным ладаном и засушенными цветами,
тускло мерцало блеклое золото драгоценнейших миниатюр на пергаменте ма-
нускриптов —мы касались восхищенной ладонью фарфоровых чашек, на ко-
торых цвели розы и тюльпаны. Их безупречная форма была прекрасней пле-
ча любимой. Мы спорили о гербах и понижали голос до шепота, стараясь раз-
гадать шифр Казановы, который сулил его обладателю славу и счастье.
Поздно ночью, закрывая дверь на тяжелый болт, счастливо-взволнован-
ный горбун, наставнически и дружески похлопывая меня по спине (плеча ему
было не достать), рассуждал:
— Высокое счастье, лучшее счастье, немое и нетленное — общаться с ними!
Так... в тиши ночи... Книга —не любовница, она не убежит. Чем больше вы
будете ее постигать, тем нерушимей ваша связь с нею. Но... с Ходовецким я
осекся. За 35 лет так грубо в первый раз...
—Зато вы приобрели сообщника.
—Собрата... Я пью чай всегда один. Но приходите в субботу. На моем сто-
ле теперь будут две чашки... Мне чудится, что мы знакомы годы...
Но в субботу я не мог навестить Энгеля. Я бежал из Праги, бежал от встре-
чи, о которой, может, расскажу в другой раз. Сидя в глухом монастыре доми-
никанцев, с трудом разбирая средневековую рукописную книгу, я клял легко-
мысленную юность, когда латынь мне казалась Божьей карой.
Лиловая пена цветущей сирени, зыблясь, била в мое окно; звенел в уроч-
ный час колокол и глухо рокотал торжественный орган за вековой стеною ря-
дом.
Я оставил письмо Энгелю, прося извинять меня за внезапный отъезд. Че-
рез неделю я читал следующие строчки:
«Уважаемый друг! Вы нехорошо поступили, нехорошо —несмотря на при-
чины, о которых вы пишите —они неубедительны, тем более что аромат чая
из фарфоровых чашек Пиркенхаммера приятней, чем то благоухание сирене-
вых кустов, из которых ваши хозяева, я убежден, прогоняют замешкавшихся
соловьев трещоткой ночного сторожа...»
Мое второе письмо осталось без ответа.
Увы! Моя латынь помнила старые обиды, и я вернулся в город только по-
здней осенью.
Что может быть тоскливее жалоб дождевой воды в сточной трубе ночью?..
Улица Рыцарей была пуста, теряясь в тяжелом тумане. Сквозняк пошатывал
в подъезде керосиновый фонарь, на котором билась порванная паутина. Кап-
ли шлепались в лужу, вздували на ней пузыри, лопавшиеся глупо и назойли-
во. Мне казалось, что я никогда не попаду к себе. Очевидно, Густав был опять
пьян и не слыхал стука. Когда, наконец, я открыл к себе дверь, под ноги мне
шмыгнули мыши.
Никогда не возвращайтесь после долгого отсутствия в ту же комнату, где
вы когда-то жили. Не сдувайте пыль со старого зеркала, если сердце у вас не
резиновый мяч... Оно предательски укажет, что на ваших висках стало еще бо-
льше седых волос, а забытая девичья перчатка в мертвом хламе стола жгуче уко-
лет память, напомнив, что рука, носившая ее, давно остыла и не принадле-
жит вам.
На столе лежал сверток и письмо. Я узнал старомодный почерк Энгеля и
его привычный эпиграф: «Лето Господнее 1926-ое, Его имени утверждающее
славу». Оно было написано еще весной.
«Мой друг. Это бывает не только в романах, но и на самом деле. Завтра я
уезжаю в Дармштадт и, должно быть, навсегда, потому что на мой старый
горб уселась еще одна забота. Умер мой брат —торговец картин, и оставил мне
довольно значительное наследство. Вы удивлены —как и ваш будущий чита-
тель (ведь вы наверняка опишете нашу встречу), который не верит, что чело-
век моих лет мог бросить насиженное место и любимое дело. Но милые кни-
ги, фарфор и гравюры уже в Дармштадте. А вы только вдумайтесь: ведь я ро-
дился в Дармштадте, я любил в Дармштадте (да-да, и калеки любят!) и я оста-
вил дорогие могилы в Дармштадте. Теперь я еду туда, чтобы замкнуть «круг
48
жизни», о котором мы читали с вами у Иоганна Гюбентальского. Как память
о нашей встрече, я оставляю вам перстень из ляпис-лазури. Символику цве-
тов Вы знаете: это цвет престола славы Господней, тверди небесной и бессмер-
тия. И еще: несколько найденных мною (очень давно) листков из дневника
княгини Загниц и ее веер. Увы! Он не смог отогнать от ее чела двух теней,
которые незримы, но всегда с нами —беды и смерти.
❖ ❖ ❖
Веер! Читатель, вы слышите в этом колдующем слове музыку далей ушед-
шего... Вальс в белом зале, где сияет сонмом серебряных осиянных стрел зве-
нящая люстра. Вот он передо мной, в глухой комнате, где скребутся голодные
мыши. Его створки из палевого шелка расписаны искусной рукой живописца.
А черепаховая инкрустация украсила ручку, где прихотливо изогнулось золо-
тое «Z», увенчанное княжеской короной. Чья ладонь... Я открыл и вскрикнул
от досады. Ах, проклятый, проклятый Густав! Но листки дневника, их немно-
го, да... сомнений нет: события, доверенные им, связаны с веером.
12 июня 1815 года
Приехал сегодня папочка. Он не мог не приехать —милый папа. Ведь мне
сегодня 15 лет. Ах, как он устал от этого Меттерниха. Он совсем старый стал.
Папа говорит: «Вена утомляет, детка...» Мы гуляли в поле. И я нарвала букет
васильков, их столько во ржи, и белых ромашек. А вот сейчас думаю и не по-
нимаю, как это случилось. Я подбежала к папе, а он так удивительно улыб-
нулся мне. Ах, какой изумительный был день. И вдруг я поглядела на все —
на поле, на небо, и такая радость хлынула во мне, что я чуть-чуть даже рас-
плакалась, когда папа подошел и поцеловал меня в лоб. Только вот этот грек
все испортил. И зачем папа привез его с собою? И по-французски говорит сквер-
но он, и уши прожужжал мне о патриотизме. Нагнувшись, я собирала цветы,
и, когда обернулась, мне стало как-то гадко сразу и почему-то стыдно. У него
рот жабий, у этого грека. Но об этом не буду писать. Папа привез мне чудный
веер. Он сказал, что его разрисует Вальтер. Вечером я попросила Вальтера на-
рисовать на левом овале василек и ромашку, а на других еще что-нибудь. Я
завтра придумаю, что еще... А у «Дианы» шесть маленьких.
14 июня 1815 года
Вальтер нарисовал очень красиво. Цветы, как живые. Папочка похвалил
его, а когда Вальтер ушел —сказал:
— Когда я умру, ты не должна никогда забывать, что хотел твой отец. Пусть
твои глаза будут так же ясны, как этот синий цветочек, а душа так же чиста,
49
как эта ромашка. —И про себя добавил: —Vierge des champs.
К обеду приехал курьер: Меттерних опять требует папу.
17 сентября 1816 года
Сегодня я заказала Изабэ нарисовать другой медальон. Изабэ писал в про-
шлом году портрет Императрицы, и у него огромный вкус. Мысль эта приш-
ла мне, когда я возвращалась после бала. Пусть папин веер будет только у ме-
ня дома, в моей комнате. Он дополнит этот дневник. И самое важное я буду
изображать на веере; все самое-самое главное. Ведь оно уже пришло. Как бла-
городен его герб и девиз: «Честь и верность». Буду ли я когда-нибудь носить его
имя?
На втором медальоне подаренного мне Энгелем веера был изображен герб:
щиток с голубым полем, серебряная шпага в нем и алое сердце. Внизу: «Ho-
nor et fidelitas».
25 мая 1817 года
Я так волновалась в церкви, что у меня дрожали колени, как будто про-
шла я десятки улиц. И, когда мою руку взял Рудольф, я мысленно поклялась
своей жизнью Деве Марии, что я отдам ее ему всю до последнего толчка серд-
ца. Проводив нас, папочка сказал Рудольфу: «Князь, я отдаю вам свою дочь,
—единственное счастье, которое у меня есть, —и я хочу, помните, чтобы вы бы-
ли не только моим зятем, но и сыном». В ответ Рудольф поцеловал руку папе.
Я горячо благодарила Бога сегодня за мое счастье. Но мне почему-то страш-
но.
На веере изощренным узором была изображена дата:
29 июня 1818 года
Это было в пятницу. Какое это страдание. А после такая тишина и покой.
Рудольф целовал мне руки, стоя на коленях и все благодарил меня, а я так ос-
лабела, что у меня текли из глаз слезы. Я только говорила ему: «Ты — глу-
пый, ведь он и твой тоже. Посмотри, он похож на тебя, как две капли воды, и
глаза твои —карие.
Пухлые детские щеки и изумленные глаза я угадываю на веере, но, может
быть, это лишь чары.
50
5 октября 1819 года
Я не слышу, как он дышит. Я целый год не слышу, как дышит мой ребе-
нок. Рудольф недоволен, что я не хочу снять траура. Он говорит, что если я не
буду бороться с горем, я увяну.
Золотой небосклон медальона разорвала черная молния, на холмике пла-
кучая ива, мраморный цоколь и урна.
3 апреля 1820 года
Я не верила этим письмам, этим ужасным письмам. Ах, если бы папа уви-
дал теперь свою княгиню. Но это —правда, безжалостная правда. И это сде-
лал Рудольф. Танцовщица, которая делит...
Случай скрыл от меня дальнейшее. Единственный, кто владел тайной вее-
ра, был Энгель. Последние три створки и несколько листков дневника за вре-
мя моего отсутствия были уничтожены мышами. Я проклинал пьяницу Гус-
тава, что он оставил сверток на столе, не известив меня о подарке. Но иногда
я думаю: «Не лучше ли, читатель, что мы никогда не узнаем с вами послед-
ней тени, которая легла на чело той, кто была счастливой девочкой, робкой
невестой, женой, матерью и...»
Если вы любопытны и будете в Дармштадте, обратитесь к Энгелю. Только
молчите, что мыши изгрызли веер. Я не хочу о нем знать больше, чем знаю
сегодня.
СИНАГОГА
(Из пражских легенд)
Если я забуду тебя, Иерусалим, пусть забудется
правая рука моя. Пусть прильнет язык мой к горта-
ни моей, если не буду помнить тебя, если не постав-
лю Иерусалима выше веселия моего.
Псалом 137
И привел меня туда, и вот муж, которого вид
был как блеск меди; в руке у него нитяной снурок
и трость для измерения, и стоял он у ворот.
Иезекииль, 40
Смертный! Если глаз твой не видит ветви с тяжелыми плодами за камен-
ной стеной, не говори, что за нею пустырь, где растет бурьян. Если глаза твои
бессильны узреть под скалой источник студеной воды, не утверждай, что там
копошатся слепые черви. Если уши твои чуют в ночи шорох, не бахвалься,
будто ты твердо знаешь, что это опавшим листом шуршит ветер... Ибо, хотя и
нежданна поступь ангела, хотя и легковесны одежды его, быть может это он
пришел, чтобы ты постиг, что знания наши —горсть пепла, быть может, это
его плащ лиловый коснулся ступени твоего порога. Ибо предел — достояние
человека... И ему указал Бог, когда ночь и что есть день, сам же Он был, есть
и будет вне меры.
Люди выдумали весы и аршин. Оттого и летописец ведет счет годами и ве-
ками тому, что некогда было. Согнув пальцы на одной руке, он принимается
делать то же на другой и вписывает на пергаменте число столетий. Раскрыв
ветхие листы, прочтешь, что было это семь веков назад, но что такое семь ве-
ков? Разве знает кто-нибудь, что такое время?.. Разве это семь свечей, пылаю-
щих на алтаре? Семь ли это зерен ладана, которые сожжешь, чтоб мысль твоя
поднялась с клубами дыма к престолу Вечного? Семь значит —много. И толь-
ко... Потому что на надгробье Сары Катц из колена Аарона, что погребена на
сиреневом кладбище Бетх-Хаим, смиренный каменотес высек год шестьсот ше-
стой, но ведь и тогда уже стояла нерушимой Вечно-Новая синагога. Может,
семьдесят семь веков это было назад?
Летописец ведет счет по пальцам, а их у него, как и у всех сынов чело-
веческих, всего только десять. Как не ошибиться?.. Даже если любишь своего
Бога...
Старый, как вяз, расщепленный бурей, Иошуа говорит, что все случилось
много раньше. Не только города тогда не было этого, и старого замка Град-
чанского, но и вместо Рима была лишь волчья пещера.
Слепой не станет зрячим, если скажет, что видит солнце — это только лу-
чи пронзают его пустые веки. Мы все слепцы... И только один чувствует, как
53
касается его кожи пылающее солнце, а другой принимает каменную стену са-
да за изгородь, за которой растут сорные травы.
Похвальба верит в непогрешимую меру, а смирение —только слову Веч-
ной книги. А в ней пророк сказал устами своего Бога: «И накормлю их пло-
тню сынов их и плотию дочерей их; и каждый будет есть плоть своего ближ-
него в осаде, в которой стеснят их враги и ищущие души их... Так сокрушу Я
народ сей и город сей, как бы кто разбил горшечников сосуд, которого нельзя
уже сделать цельным...»
И сталось так по слову Вечного. Унося с собою ужас и отчаяние, бежали лишь
те, кого пощадил гнев Его. Горечь слез сделала соленым молоко матерей, а
мужчины укрыли бороду в знак великого горя. Стоны и вопли стояли над бе-
жавшей толпой, а хищные вороны клевали брошенные позади трупы. Потух-
ли очаги и погасли светильники: в сокрушенном Городе не было семьи, угод-
ной воле Бога.
Знойные пески сменились болотом. В пустыне жалили змеи, в лесах на-
падали звери. В трясине гиб всадник и конь. В чаще вепри пожирали младен-
цев, и, потеряв рассудок, матери гнались за ветром, слыша в нем зов дитяти,
пока не падали мертвыми. Так уходил на север народ Израиля и путь его был
труден и долог. Немногие добрели до реки, где стоит теперь город.
Тогда была глухая осень уже. И ягоды шиповника из алых стали похожи
на брызги запекшейся крови. Падал снег вечерний, укрывая мертвым сава-
ном землю. Голодные и нищие призывали имя Вечного, скорбя о разрушен-
ном храме. И когда, изнемогши от дневного пути и горя, ступавшего, как тень,
по пятам их, они пали на землю и уснули, стал лицом к оставленной стране
рабби Иегуда. Он вынул из-под рубахи обломленный кирпич сокрушенного
храма и положил его у коленей. Рабби простер свои длинные усохшие руки
ввысь. Молитва неслась к Вечному. Капали слезы на снег синий, обжигая за-
мерзшую землю. Рабби умолял пощадить хотя бы детей, забывших смех и ра-
дость. Так горела молитва, как последняя свеча, над уснувшими тревожным
сном. А снег падал и укрывал их тела. Выли волки и свистел ветер, беснуясь, а
рабби молил Вечного об альмемре, откуда он прочтет Тору. Но бесшумно па-
дал снег и падал, запорошив спящих — мужчин и женщин и детей. Ветер гнал
клубы шипящей метели и скоро остался лишь старый рабби на коленях. Кру-
гом лежал плат снега, погребший изгнанников. И воскликнул в смертной тос-
ке рабби:
—Ты, Бог Исаака и Иакова! Ты не захочешь гибели заблудших сынов своих.
Нет! Ты не захочешь их смерти...
И он припал губами к обломку храма, но, склоняясь, увидал, что всех ук-
рыла снеговая пустыня. И тогда рабби схватил себя за рубаху, желая порвать
ее наискось, но в этот миг услышал шелест. Два сияющих крыла неслись в сне-
говой буре и ослепительно прекрасен был лик Ангела. Он коснулся перстом
рабби и сказал:
— Иегуда! Господь услышал твою молитву. Завтра ты прочтешь Тору с
альмемра...
Рабби не понял. Но ангел стал подле, поднял его за плечи и указал на
54
восток. В зареве восходившего солнца рабби увидал сонм служителей Бога,
несших в руках колонны и балки, камни и светильники. Опустившись непо-
далеку, они начали строить синагогу. Тогда ангел, указавший на чудо рабби,
и в руках у него был нитяной снурок и трость для измерения, сказал ему:
—Иегуда, слушай, что повелевает Бог. Тем, что ты взял с собою камень от
храма отцов и царей твоих, ты умилостивил Вечного. Его ангелы принесли на
это место камни храма Иерусалимского, чтобы выстроить здесь синагогу. Она
будет Вечно-Новой, ибо сам Бог будет заботиться, чтобы время не разрушило
ее. Но ни одна человеческая рука не должна оправлять храма, сколько бы ни
стоял он на этом месте. Горе тому, кто ослушается Вечного. Такова воля по-
славшего меня.
Рабби склонил свою белую голову, чтоб возблагодарить Бога, но услыхал
голос:
—Иегуда, спи!
И крепкий сон охватил его мысль и тело.
Лазарь хотел закричать, но тугая петля охватила его горло. Беззвучно при-
ближаясь, на него шли злые глаза и остро торчащие уши. Он попытался вско-
чить, но пасть щелкнула, волк сделал короткий прыжок и рванул зубами дет-
скую ногу. Мальчик застонал, судорожно сдернул с себя ветошь и проснулся.
Первым проснулся Лазарь! Первый увидал синагогу Лазарь. Она казалась
сложенной из глыб снега, а острая крыша была похожа на медный шлем.
Солнце сияло, и небо, как лучшая бирюза на дорогих запястьях, дышало не-
тленной красой. В лучистую синь уходили торжественно стены храма из белого
песчаника. Только круглое окно над алтарем, где была высечена из камня
гроздь винограда, указывало, что это не дворец, а дом молитвы.
И не Лазарь, а Ангел рядом воскликнул, хотя все услышали голос мальчи-
ка. Голос прозвенел, как медный рог —так, что в овраге запело эхо.
—Рабби... и все! Встаньте!
Сбросили с себя рассыпавшееся покрывало из снега люди и встали на но-
ги. Всплеснули руками женщины.
—Рабби, это сон или наваждение? —крикнули люди.
Но Иегуда поднял лицо к небу. И улыбка зацвела в его глазах, красных от
слез. Еще выше запрокинул голову священник. И опять зашумела толпа:
—Рабби, нас искушает Дьявол!
Но рабби твердо ответил:
—Нет, братья и сыны.
В ясной и пронзительной синеве, там, где колыхался океан тверди небес-
ной, реяли уходившие все выше и выше белые голуби. В них Иегуда узнал
ночных вестников. И, обняв тщедушного Лазаря, выпрямился, как дуб старый
после бури. Задрожал его голос, ликуя:
— Господи, Владыка наш! Как величественно имя Твое по всей земле. Ты
вознес величие Твое выше небес. В устах юных и грудных детей Ты устроил
себе хвалу, вопреки враждующим против Тебя, чтобы сделать безмолвным
55
врага и мстителя.
Не только в горе плачет человек. Слезы, скатившись по щекам рабби, упа-
ли на голову Лазаря.
Еще раз сверкнули в лазури серебряные крылья и утонули.
—Слушайте, братья и сыны! Хвала Вечному Богу Израиля.
И рабби поведал всем о чуде, случившемся ночью и о завете не касаться
руке смертного того, что создали Богом посланные зодчие. И вступил в храм
Иегуда, взошел на альмемр, вспыхнули у алтаря свечи и лампады под сво-
дом, и, открыв Тору, рабби начал молиться.
Кто усомнился в Вечном, тот облобызал ступени и землю у дома Его; кто
не выронил из сердца веры — вошел под его своды и зажег свечу рукой сча-
стливейшего.
Уже долгие годы отдыхал рабби Иегуда под мрамором саркофага, на ко-
тором было высечено его славное имя. Кусты сирени и бузины, посаженные у
могилы его учениками, поднялись выше ограды Бетх-Хаима и домов. Лило-
вые гроздья их ягод колыхались в летний зной и опахивали спокойный сон
учителя. И ученики его уже покоились там же, как и тела тех, кто после смер-
ти ближних приносил на край надгробий деньги для нищих. Много славных
людей нашли здесь свой последний отдых. И Лев — ученый и маг, друг Ру-
дольфа императора, обрел здесь дом последний, дом вечной жизни, и его 33
ученика, и философ и каббалист Аарон Спира, и польская королева, приняв-
шая имя Гендель Бас-Шеви, чтоб ее сон никто не нарушил, и летописец Ганз
—друг Кеплера и Тихо де Браге, и ученик Галилея —Соломон дель Медиго де
Кандиа, и книгочей Оппенгейм-знаменитый, и многие другие. Много столе-
тий прошло с тех пор, как умер рабби Иегуда. Целый город вырос возле Веч-
но-Новой синагоги. Никто не дерзал трогать ее, хотя стены —хранили на себе
печать веков. Но однажды общинный староста велел созвать совет и сказал всем:
— Слушайте! Я позвал вас за тем, чтобы вы прислали мне каменотесов и
строителя. Копоть и дым от ваших очагов покрыли черной грязью стены на-
шего храма. Этой зимой снега было так много, что крыша подогнулась и мо-
жет рухнуть. Стены стали кривыми и, если не подпереть их каменными устоя-
ми, они завалятся...
Но старики покачали головами и сказали:
— Вот наш ответ тебе: деды наших дедов запретили нам это делать когда-
либо... Как же ты хочешь, чтобы мы нарушили это? Слушай! Мы не пришлем
тебе ни строителя, ни каменотесов, мы не дадим тебе ни одного кирпича, ни
горсти песку, ни лопаты извести... Разве ты не знаешь, что, когда нужно бу-
дет, Ангелы Господни сами позаботятся о храме?
В злости крикнул тогда староста:
— Все это —вздорные басни ваших бабушек! Не в том дело, что нельзя
обновлять храма, а в том, что вам жаль расстаться с вашими дукатами. Они
липнут к вашим ладоням и сундукам крепче, чем пиявки.
Злые страсти рождают клевету и обиду. Напрасно противились старики ре-
56
шению старосты —он был непреклонен. На следующий день он отыскал на
рынке каменщиков, и как ни умолял их у синагоги рабби не искушать Бога,
они только смеялись и отвечали, что у них Бог другой. Это были цыгане. Мо-
лодой еврей, только что приехавший из Испании, по имени Исаак бен Коген,
отступившийся от веры отцов, а позже снова вернувшийся в нее, стал во главе
их.
С утра принялись цыгане скрести стены синагоги, где были написаны слова
псалмов и имя Вечного. И в полдень, когда каменщики уселись обедать, к ним
подошел строитель Исаак. Едва он начал объяснять, что следует им делать по-
сле отдыха, как мимо прошла незнакомая женщина с кувшином вина. Она ос-
тановилась передохнуть, потому что нестерпимо жгло солнце и трудно было
дышать. И цыгане пристали к строителю с просьбой угостить их вином, гово-
ря, что никто бы не стал на эту работу.
Исаак бен Коген, чувствуя, что от зноя у него пересохло горло, сказал:
—Ну, налей им по кружке, да и мне хлестни заодно...
Выпив, цыгане опять попросили вина, обещая быстро исполнить работу.
Но строитель сказал им:
—Ложитесь отдыхать, через час я вас разбужу, а если быстро управитесь,
обещаю вам бочонок пива.
Каменщики растянулись в тени и уснули, а Исаак бен Коген стал подсчи-
тывать мелом на стене синагоги, сколько он заработает. Но вино опьянило
его; он присел на камень и задремал.
Уже склонялось вечернее солнце. Уже возвращался скорняк-подмастерье
домой и, рассмеявшись, крикнул:
—Вот кому легко работается!
Меняла высунул из окна плешивую голову и спросил, чего он шумит.
— Да погляди! —ответил подмастерье. —Солнце уже заходит, а эти мо-
лодцы до сих пор отдыхают после обеда.
Сердитый меняла обругал спящих пьяницами и, опустив на ночь решет-
ку, замкнул засов.
На следующий день мальчишки утром подкрались к спящим и швырнули
в них горсть песку. Но никто не проснулся. Тогда они тихонько вытащили ме-
лок из пальцев строителя. Но он крепко спал, сидя на камне. Тогда они стол-
кнули его, и Исаак бен Коген шлепнулся наземь, как бревно.
Мальчишки завизжали от ужаса, бросились за угол и подняли тревогу.
Строитель Исаак бен Коген и каменотесы-цыгане больше никогда не просну-
лись, пораженные Божьей карой. Прибежавшие увидели, что у каждого из них
на лбу было выжжено клеймо:
Нечестивый.
МОЛИТВА СЕЛИМА
Дорогому барону
Просушивавшиеся после ночного дождя паруса сальпурий и маонов под-
няли свои уставшие после долгого пути крылья в раннее небо.
Скользящий ветер моря легко бил в них, но они нехотя уклонялись от этой
игры.
Ленивые отражения мечети и караван-сараев, амбаров и лачуг кафеджи ви-
лись и ныряли в сонной волне.
Мейве-хан благоухал плодами, туго набившими его закрома, опустивши-
ми глубоко в воду остовы прибывших барок. Мейве-хан благоухал плодами и
смолой кораблей, не успев еще расстаться с задумчивой дремой, а шуршав-
шая по песку волна качала гаснувшую звезду. Прибрежный рынок был пуст.
Селим открыл дверь и стал на пороге. Море дохнуло ему в лицо, но он го-
рестно потер лоб. Со щемящей скукой глянул на ряд своих барок, спавших на
крепких якорях. Грузные, спокойные — они напоминали отяжелевших жен-
щин. Правая, на которой курился дымок на корме, пришла из Керазунда —
родины Айше. Ее трюм был тесно набит яблоками —прохладными, розо-
выми, кожа которых лопалась с легким треском, когда в них впивались зубы.
Дальше, бок о бок, стояли две фелюги, груженые грушами. Смуглые и тяже-
лые, с теплым запахом ванили —плоды напоминали груди Айше, когда она бы-
ла еще глупой девочкой. Но годы летели, и Айше стала ведьмой. Ни уговоры,
ни ласка, ни подарки, ни угрозы не могли помочь Селиму. Женщину корчил
Шайтан. Он сидел в ней крепко, цепко присосавшись к самому сердцу.
Ах, сердце Айше —цвет медвяных яблонь... Оно владело Селимом, оно
владело им, как Селим —Мейве-ханом, фелюгами и хамалами. Плуты —они
знали, что глаз у Селима зорок, а рука тяжела, но —рабы —даже не догады-
вались, что их господин —раб за собственным порогом. Об этом никто не знал
пятнадцать лет. Но вчера вечером Селим пригнул свою гордость, как лозу ви-
нограда, и признался во всем древнему мулле. А тот, скучно глядя на фиоле-
товый холм, за который пряталось пылавшее солнце, ответил:
—Селим, ты, видно, прогневал Аллаха... Я ведь редко вижу тебя в мечети.
И добавил:
—Ты же должен знать: женщину надо или согнуть, как лапу якоря, что це-
пляется за берег, или вышвырнуть за порог, как разбитый горшок.
Селим ждал. Но мулла не отводил глаз от огненного небосклона. Тогда Се-
лим встал и, отдав свой поцелуй пыли под ногами учителя, ушел в свой дом.
Шайтан бил всю ночь Айше. Она плакала и вспоминала розовые кораллы
своей бабушки, украденные два года назад пастухом, сбежавшим в Анатолию...
Селим, безучастно, снова поглядел на барки и не спеша пересек Мейве-
хан. Свернув за угол, он вошел во двор мечети, скинул чувяки и омыл ноги.
Отстранив беззвучно циновку, закрывавшую вход, Селим вступил в мечеть.
Вверху, у окон под сводами, на голубых кафлях уже играло солнце, и влюб-
59
ленный голубь, оттопырив крыло, шуршал им по мраморному карнизу и под-
талкивал радужной выпяченной грудью молчаливую подругу.
Внизу, у подножья колонны, было сумрачно и сыро. В щели каменного пола
копошился жирный паук и жужжала пойманная муха. Плита из камня, кото-
рой коснулся Селим, уронив голову, пахнула на него пылью. Ее принесли сю-
да люди —такие же, как он, Селим —неудачник, уставший старый верблюд в
дороге, что зовется жизнью. Вскинул глаза: опрокинутая чаша — сияющий го-
лубой купол —струил певшее расплесканное солнце.
—Ты —благоуханный, как плод инжира, ты, сияющий в звездах кораблю
и караванам, ты —несокрушимый, как меч Айюба аль-Ансари, помоги мне —
Аллах, великий и неизреченный!..
И, упав лицом на землю, Селим рассказал Аллаху о всех бедах, ссорах, не-
счастьях, что принесла ему в дом Айше. Он молился, пока занывшие колени
не напомнили ему, что драгоценные персидские ковры, когда-то устилавшие
пол мечети, были увезены однажды проклятыми грабителями, пьющими гре-
ческую белую мастику и позволяющими женщинам открывать лица. Не смея
оскорблять Аллаха своей злобой, он поднялся и хотел уже выйти из храма.
Но у соседней колонны неожиданно вырос незнакомец, правоверный тоже,
моливший о чем-то Аллаха. Молитва Селима не могла поспеть к Аллаху пер-
вой. Она отстала в своем полете в небе, как воробей, гонящийся за стрижом.
Аллах был занят беседой с другим, когда Селим жаловался ему на рыжего Шай-
тана, завладевшего нежной Айше.
❖ ❖ ❖
В полночь Айше захотелось сладкой дондурмы, и когда Селим стал убеж-
дать ее, что все лавки давным-давно заперты, она изорвала зубами подушку,
обещая повеситься. Затихнув на короткое время в руках Селима, не успев-
шего и на пятнадцатом году жизни отдать ей все поцелуи, Айше отбросила
его с проклятиями, обозвав вором и насильником.
Серебряная гроздь Стожар не успела истлеть в небе, когда Селим вошел в ме-
четь. За всю свою жизнь он не молился горячее. Он стучал лбом об пол, слов-
но клюкой. Он обещал Аллаху обновить ограду вокруг тюрбе его служителей,
покоившихся во дворе мечети. Он обещал посадить вокруг кладбища девяно-
сто кипарисов, по числу могил, чтобы почившие сладостно и мирно отдыха-
ли в их благовонной тени. Лишь бы Айше не била зеркал, не визжала как ко-
шка, которой наступили на хвост, лишь бы Айше улыбалась ему снова так, как в
тот тихий, утонувший в океан времени вечер, когда расцветал пряный мин-
даль и в торжественно-безгласное небо уплывали вереницы журавлей.
Но когда, наконец, Селим поднялся, чтобы уйти, впереди по ступенькам
уже спускался вчерашний незнакомец. Новая неудача казалась какой-то из-
девкой. Селим, нагнав незнакомца, схватил его за рукав:
— Послушай! Зачем ты приходишь сюда раньше меня? Или ты решил по-
60
мешать моей молитве?
Спокойная улыбка заставила Селима отвести злые глаза. Ответ звучал по-
учением:
— Привет человеку от человека, хотя мы оба, сказать правду, верблюды!..
Привет тебе дружеский потому, что и твое сердце захлебнулось горестной ус-
талостью, что идем мы на одном пути, мой лишь дольше и тяжелее, а ноши на-
ши почти что схожи. Моя лишь больше... Я знаю твою молитву, но нет, я не
мешал тебе. И напрасно ты зол. Пойми, если ты согнулся от Айше —легкого
цвета яблонь, —что сталось со мною, когда в моем доме поют Мелике и Де-
ляра —золотая иволга и голубой зимородок*.
И незнакомец исчез за воротами. Селим сдвинул феску на затылок, покру-
тил седевший ус и, оглянувшись на мечеть, сказал:
— Прости и не гневайся, мудрейший Аллах! Стучался я к тебе с жалобой,
недостойной мужа, у которого голова на плечах, а не тыква...
И когда пятьдесят лет спустя Айше умерла, выщипав Селиму —самому лов-
кому когда-то плясуну Анатолии —последние волосы из бороды, он украсил
ее могилу памятником, где до сих пор путник читает:
«Нежный цветок Эски-дениза” и соловей, тихая песнь моей жизни. Айше,
любимая, отдыхай безмятежно и жди Селима». * **
Зимородок — символ крепкого и тихого семейного счастья (Здесь и далее прим. авт.).
** Старого моря.
ЧАДРА ДЕЛЯРЫ
(Когда разорванные туманы стелются в ущельях...)
Старый Асан глянул утром на сад своего сына Кизима, глянул и не пове-
рил глазам.
—Беда, Кизим!.. Кизим, снег упал. Смотри, сады в снегу...
Старый был Асан. Обманулся. Снега не было, только все черешни рас-
цвели ночью и яблони тоже.
Ночью небо было чистое, теплое. Звезды отразили на чашечках белых цве-
тов свои лики.
И стало два неба.
И поцелуй долгий и сладкий, как мед диких пчел, тянулся от звезды нас-
тоящей к звезде отраженной. И когда ветер рассвета порвал паутину поцелуя,
вздохнул синий поток. Стала весна.
Старый седой Асан обманулся: глаза видели скверно, память стала слаба.
Обманулся Асан: татарские девушки начали вышивать белые чадры с узо-
рами. Золотые нити солнца вернули весну. Чадры блеснули тонким узором
золота и синих быстрин, темных, как расщелины скал. Лиловые гроздья спо-
рили с янтарем. Розовые мальвы цвели, будто на зеленых лужайках. Серебря-
ной змейкой бежала кайма, изгибаясь и прячась.
Кизим вернулся довольный из сада. Вот уж третий день, как цветут дере-
вья, а погода словно нарочно прекрасна, чтобы была сильной первая завязь.
Кизим был доволен, что можно в этом году заработать. Он курил дюбек, на
солнце поглядывая, слушая бег недалекого ручья.
Ребятишки устроили в канаве водяную мельницу и ковырялись в песке.
Мимо Кизима прошел Мустафа-угольщик.
—Сад цветет у тебя, Кизим, хорошо!.. Урожай будет...
Кизим улыбнулся:
—Алла олраусун. Спасибо...
❖ ❖ ❖
Кизим снял тихо чувеки и вошел в дом. Глянул за перегородку из ореш-
ника, вымазанного глиной, на жену Деляру. Испугалась. Будто поймали на
краже. Усмехнулся.
—Что испугалась? Деляра, а?
Покраснела. Спрятала чадру, что вышивала перед тем. Потупилась.
—Ничего... так... не ждала, что войдешь, эффенди.
Нахмурил брови Кизим и вышел.
«Кизиму —сорок два, а Деляре —восемнадцать», —думал он.
❖ ❖ ❖
63
Не любила Деляра Кизима, даром что богат: Рустем хоть и беден и без сак-
ли —люб ей. За Кизима пошла по неволе, а Рустема не забыла. Спит Деляра,
а видит Рустема. Целует Кизим ее плечи и губы, а в уме опять Рустем. И голос
не Кизима, а будто того. Кизим шепчет:
—Любишь, Деляра?
—Эффенди, эффенди... —а губы шевелятся горькой болью: «Рустем, кем
да... Рустем, приди...»
И чадру вышила ему.
Белую, как туман, а на ней редкие цветы яблонь и миндалей.
—Покажи, Деляра, чадру, —звали соседки.
—Этот год не шила, нет охоты... —отнекивалась та.
«Рустему... Ему одному отдам чадру и покажу», —думала Деляра.
❖ ❖ ❖
В полдень Кизим надел шелковый новый пояс, достал из сундука денег.
—Пойду в Узенбаш. Старый Ибрагим умер. Лошадь осталась... пойду куп-
лю... Что принести, Деляра?
—Эффенди, не надо денег тратить, возвращайся скорей.
—Молчи. Деньги будут. Вот сад как цветет... Принести новое зеркало, а?
—Когда, Кизим, вернешься? Скучать буду...
Обвилась. Дышит в лицо Кизиму.
—Послезавтра приду, Деляра...
❖ ❖ ❖
Ждет Деляра полной ночи, когда уснут домашние. Не спит старый Асан:
все курит да кашляет.
—Деляра, Деляра, —кряхтит Асан. —Кур замкнула?
—Спи, дедушка, замкнула...
А Рустем ждет. Обещал быть в Суук-Коше ночью.
Холодно, сыро и жутко в ущелье. Ничего: Рустем будет ждать. Обещал. С
ним не страшно.
❖ ❖ ❖
Дрожит Деляра. Пробирается тихо к ущелью в саду. Цепляют ветки кизи-
ла и орешника.
Ничего. Скоро Суук-Кош. А чадра? На груди. Запрятала, как ушел Кизим
64
в Узенбаш. Испугалась, затаила дыхание. Что-то серое... Пропало, исчезло.
«Шайтан, шайтан», —думает Деляра и спешит, прислушиваясь к биению
сердца.
❖ ❖ ❖
Где-то высоко шумел ручей. Вздыхали у кручи старые сосны.
В ущелье было темно и сыро.
Раздробленные скалы и небольшие булыжники мешали идти. Заросли ди-
кого шиповника цепляли платье. Деляра остановилась.
—Рустем, —позвала она.
Где-то глухо ответило: «Рустем».
Высоко поднялись бусы Плеяд. Деляра еще позвала:
—Рустем, я здесь, я здесь...
Суук-Кош засмеялся в ответ: «Здесь, здесь».
Опять тихо меж скал, только вдали дразнит любовный шепот ручья и уно-
сит сознание.
Ждет Деляра уж час, другой, бродит в темноте. Холодно, сыро, устали но-
ги.
Села на камень. Вынула чадру и позабыла. Рустема нет. Пошла к обрыву.
Глянула вниз. Ухватилась за ветку сумаха. Срываются вниз капли и не
слышно, как падают. Засмеялась тихо. Зовет:
—Рустем, я пришла! Рустем, где ты? Я здесь! Я, Деляра, твоя Деляра...
«Деляра, Деляра...» —позвало что-то их пропасти.
❖ ❖ ❖
С полдороги вернулся Кизим. Деньги позабыл на полке. Бранился:
—Мальчик будто! Из сундука взял —на полке позабыл.
На рассвете постучался. Молчат. Кликнул Асана громче. Кашлянул старик.
Открыл двери.
—Кизим, Деляра где? Сейчас шел мимо двери —нету.
Бросился Кизим к Деляре. Пропала. Кликнул собак. Трясется весь. Схва-
тил ружье зачем-то. Побеждал в сад. Нет Деляры. К соседям... Не видели Де-
ляры. Потерял голову Кизим. Бегает по саду. Собрались с деревни. Девушки
вызвались: «В Суук-Кош пойдем посмотреть...»
❖ ❖ ❖
Взошло солнце. Пахнут яблони. Прибежали к ущелью. Глянули вниз со
65
скалы. Чадра лежит. Узнал Кизим. Кричит:
—Чадра Деляры, ее...
Бегут в ущелье. Прибежали к камням, где лежала чадра, —смотрят: белый
туман. Обыскали ущелье. Нет ни Деляры, ни чадры. Взбежали наверх. Опять
смотрят —лежит чадра. Испугались старики. Увели детей.
—Шайтан взял Деляру, не видишь, Кизим?
Осунулся Кизим. Увели домой. Пить перестал и есть. Нет Деляры. Детей
перестали пускать в Суук-Кош:
—Шайтан там. Украл Деляру...
❖ ❖ ❖
Когда на рассвете придешь в Суук-Кош —увидишь, как стелятся разор-
ванные туманы. Так говорят глупые люди.
А старики знают, что это чадра Деляры, которой шутит злой Шайтан...
ПИРАТ ЯНИ
Зависть —змея. Кого ужалит в сердце —забудет ясный полдень. Голову
уронит, в груди ляжет тяжкий камень. Злые мысли не дадут ни пить, ни есть,
пока не сгубят человека.
❖ ❖ ❖
Лето было... И урожай был хороший. В долинах собрали много черешен в
тот год, а еще больше —персиков.
Не знали в Акъяре, куда девать их... Десять, пятнадцать, двадцать фелюг
ушли в море, в чужие города, с фруктами, а в Акъяре еще и половины не со-
брали урожая.
Давно это было... Теперь нет таких урожаев. А тогда часто бывали. Стари-
ки еще помнят.
Когда грузили двадцатую фелюгу, пришел посмотреть на свое добро хад-
жи Нафе. Богомольный старик был хаджи и справедливый. Богаче богатых
был, а бедных не обижал. И звали его «кады», что значит «судья», вот поче-
му Акъяр, где жил хаджи Нафе, еще зовется стариками Кадылиманом. Справед-
ливый был старик. Что скажет хаджи Нафе, так тому и быть...
Нельзя узнать, сколько корзин персиков можно собрать в долине, у горо-
да, —глаз обманется. А хаджи все знает и сразу скажет. Потому что ученый он
и праведный. Шесть раз в Мекке был. Мудрость обрел в священной Каабе.
Пришел хаджи на пристань. Оперся на палку из сухого кизила, посмотрел
и сказал (а кругом все слышали):
—Милость Аллаха —щедрость хозяина! Так и нам надо походить на него.
И задумался хаджи. Падало солнце, и золотыми стрелами уходили в небо
мачты фелюг.
Окончили грузить ящики из дратвы с персиками на баркасы, и подошли
все к хаджи. Знали акъярцы, что скажет им что-то старый Нафе. Хитрый грек
Яни тоже сошел со своей фелюги на берег. Делает вид, что и его касается речь
старика. А на самом деле Яни только кривит душой. Не любит грек хаджи На-
фе, и старик не жалует грека. Нет дел за ним, а слухи только. Сухим из воды
выходит. Но только слывет он в Акъяре да и в других местах за разбойника.
Нету дел за ним, чтобы винить Яни. А не лежит у людей к нему сердце. А серд-
це слышит лучше ушей. И слов ему не надо.
Богат стал сразу, и все хвалится, что хаджи Нафе скоро бедняком будет про-
тив него.
Язык у всякого есть —болтается.
У собаки хвост есть, —тоже болтается...
Отошли все от фелюг к Нафе. И тихо стало.
У каждого свое написано на роду: мне Аллах послал богатство, а детей взял.
У Мустафы садов нет, а сыновей —девять...
Сумерки падали, волны слушали. Хаджи лица не видно было, хоть и беле-
ла борода старика и чалма в вечере. Только в голосе грусть дрожала.
68
— Шесть раз в Мекке был. Поклонялся Пророку и молился, чтобы счастье
было и мне, и всем в Акъяре... Мечеть выстроил здесь и помнил о вас. А те-
перь знаю, что скоро умру, потому что самый старый и, видно, моя очередь...
—Где тебе умирать, хаджи!.. —перебил Кязим.
—Не говори так!.. —зашумели люди.
Хаджи молча поднял руку.
— Перед смертью еще раз, в последний раз, поклонюсь Магомету в Каабе.
Завтра поеду от вас на фелюге. Живите дружно и работайте! Оставлю вам всем
сады и три дома. Поделите поровну... Смотрите на восток, а не на запад. Пото-
му что там солнце всходит, где Аллах живет и Магомет, Пророк его... И не за-
будьте, что сказал я вам сегодня: будьте честными, чтоб не надо было мне воз-
вращаться. Акъяры кады керекмес... Акъяру судьи не надо...
Молчала ночь, молчали и люди. И хаджи ушел к себе, подняв руку ко лбу.
Вздохнули старики. Как-то теперь будет?
❖ ❖ ❖
Везут волы к пристани сундуки. Старые, железом и медью кованные. Тя-
желые, видно... Скрипят колеса, и на помосте застряли. Долго эти сундуки гло-
тали да хранили в себе деньги. Монеты улеглись, к земле притянулись, пере-
стали по рукам бегать, кладом заснули.
Хаджи Нафе роздал сады и дома, а деньги везет в Мекку. Будет строить но-
вую мечеть. Труды рук своих и дней долгих отдаст Магомету. Так сказал хад-
жи старикам, прощаясь. И, поклонившись всем на берегу, сел на фелюгу.
Солнце вставало, красное... И осветило хаджи.
—Вернись, хаджи! —закричал Бекир-помешанный. —У тебя борода в кро-
ви!
—Яваш, дели! Молчи, дурак! —закричали на Бекира из толпы и дали по
затылку.
Вздрогнул хаджи. Но овладел собой и ответил:
—Не бойся, Бекир! Корабль идет к Магомету! Его корабль...
Поднял паруса баркас —крылья в небе...
Остались акъярцы на берегу, и пусто всем стало. Не вернется больше хад-
жи. Справедливый старик был, учил правде.
Спешат волны и моют берег. Тонет парус фелюги в далях. В бирюзе —жем-
чуг.
❖ ❖ ❖
Обжора был Яни и жадный. Ел каурму, облизывал пальцы и чавкал как сви-
нья за миской туршу. И хвалился, как пьяный купец:
69
— Что ваш хаджи?! Вот я —человек! А он? Славы захотел только, вот и
все. С собой садов увезти не мог —оттого не взял!.. Нет! Я не такой! Я без слов,
да с делом!..
Не любили грека в балагане, хоть и платил всегда. Не любили Яни и во
всем Акъяре. Даром, что молодежь умел мастикой напоить до беспамятства.
Откинулся на лавку Яни. Развалился и курит. А язык у него словно Шай-
тан дергает.
—Баш-бузы дай, хозяин! Яни пить хочет...
Хохочет на весь балаган. Рад, что нажрался.
—А хаджи вашему не верю! Чего вам, молодым, не отдал сады? Самому
нужны были!..
Не стерпел Амет —брат муллы:
— Чего ты лаешь, как собака?! Не дает тебе жить, видно, богатство хаджи...
Отнять готов бы —не догонишь. А то пустился бы...
Выбил Амет из мундштука крученую папиросу и сказал сердито:
—Ярамас адам сен... Злой человек ты...
❖ ❖ ❖
Воет буря — шакал в ночи. Дрожит берег, прыгают на скалы волны-же-
ребцы. Злые, с белыми гривами.
Акъярцы позаперлись в домах. В кофейнях и то темно. Худо быть в такое
ненастье в пути. У огня не страшно. И ночь уйдет быстрей.
Пусто на улицах. Словно вымер Акъяр... Прыгает кошкой по волнам в бух-
те фелюга. Неужто кто-нибудь вышел в море? В такую погоду? Не может быть...
Темно впереди. Должно быть, глаз обманулся...
Утром стих ветер. Запел мулла с мечети. Открылись лавки. Зашумели ко-
фейни. Затрещали нарды и кости. Пришел с пристани Али.
—Слыхали? Яни ночью ушел в море!
Не поверили...
—Приснилось тебе, Али!.. В такую ночь!
—Не верьте... А только нет фелюги, и людей его в городе нету...
Удивились.
—Дурной человек, хоть и храбрый. Смерти не боится...
—А куда ушел Яни?
—Не знаю. Ветер знает...
Забегали опять кости. Забыли о греке.
Мало ли дураков на свете. Утонет —одним меньше станет.
❖ ❖ ❖
Весело бежит фелюга Яни. Буря спала. Парус, как грудь, под расплавлен-
70
ной бронзой раннего солнца.
Думы грызут голову грека. Как червяк точит дерево.
Все мало ему. Заработает вдвое против других —еще больше хочется. Серд-
це упрямое, жесткое у Яни. Не любит, чтоб на дороге другие стояли, когда ему
взять что надо. Не пожалеет человека —сгубит. Хочет славы, хочет денег. Чтоб
всюду первым быть. Жажда такая, еще с детства: все спешить хочется... На-
доело болтаться на Черном море. Тесно здесь. Корабль трехмачтовый теперь
надо достать. Чтоб лебедем серебряным по волнам бегал.
Ошибся только в последний раз Яни. Думал, у Ибрама денег много. Даром
погубил человека. Дома турок деньги оставил. Ни себе, ни ему... Чьи-то руки
теперь делят деньги в Трапезонде? А турок на дне, как камень. Не встанет. Ну,
теперь не обманется... Теперь дело верное...
В Акъяр больше не вернется Яни. В Стамбул уйдет, оттуда в Смирну, отту-
да дальше, дальше, чтоб всю жизнь гнаться и гнаться за ветром...
А люди свои все: не выдадут!.. Тоже ребята бывалые!
❖ ❖ ❖
Вечер пришел. По звездам читает путь Яни. И навык с малых лет у него:
знает, как волна ложится, как облако растет, ветер откуда будет...
Луна закачалась во тьме и задышала мертвым лицом. К полуночи раз-
будил задремавшего Яни Юра с оторванным ухом, сбежавший со службы на
военном корабле.
—Хаджи Нафе к Аллаху спешит!..
Вскочил Яни на ноги. И злость, и веселость охватили сердце грека при
виде бежавшего впереди баркаса хаджи.
—Поможем сейчас ему увидеть Аллаха! И в Мекку ездить не надо!
И обругал Яни хаджи, как пса. Велел руль твердо держать, да молчать, ко-
гда окликать станут.
Купается, плещется лицо мертвое луны. Смеется немо. И тихо в ночи, Толь-
ко румпель скрипит, да в груди у Яни сердце дергается, как цепная собака.
Набежало облако на луну. Тень разделила море: лен голубой и бархат пу-
чины.
Бакланом черным гонится Яни в темной ночи за фелюгой хаджи. Нап-
расно тянет крылья, в тоске убегая, парус Нафе и рвется уйти от злой погони.
Растет тень ползущим пятном дальше и дальше, и золотой парус Нафе тает
внезапно во мраке. Коснулась тень черная фелюги хаджи, и крикнули в тоске
люди:
—Яни, это ты?!.. Яни!..
Поет волна, и ветер плачет:
—Яни... Яни...
Глухо ткнулась фелюга грека в корму баркаса хаджи. Плащом сброшен-
ным упал парус.
И прыгнул Яни на палубу. Зарычали, захрипели люди в борьбе, опроки-
дывая друг друга. Схватил Яни хаджи за бороду, сбил ногой старика, рванул
кинжалом по горлу. Но слышал:
—Не найдешь берега!..
Шлепнулось кулем тело хаджи в воду.
Липла меж пальцев густеющая кровь и мешала Яни выгружать деньги из
сердца фелюги. Крепко сторожили сундуки деньги. И бьет топором Яни по
ним. Трещат доски. Кряхтит и визжит железо. А на палубе хрипит Юра с рас-
поротым животом. Дергается еще босая нога его, ударяя в лицо мертвого Кя-
зима.
Поет волна, поет и плачет. И тихо спит на дне фелюга хаджи Нафе.
Укрыл ее зеленый плат моря, что тюрбе —сон правоверного...
❖ ❖ ❖
Солнце золотую пшеницу сеет на близкий берег. Мелькнули холмы слева,
и растет опрокинутая чаша —Айя-София. И минареты воткнуты в землю, что
кинжалы рукоятками.
Петь и кричать хочется Яни. Теперь-то он богат! Теперь-то он хозяин дней! А
старика не жаль. Что курица, что человек —одинаково подохнут...
Вот и берег! Никогда не доходил до Стамбула так быстро Яни. Удача!.. Вид-
но, всегда ему везет. В жизни, как в балагане, когда швыряет карты.
Сбросили парус. Заурчали блоки. Бухнул в воду якорь. Гремит цепь и пле-
щет на бак брызги.
—Что такое на баке? —кричит Яни. —Всю цепь травите?..
С носа баркаса перевесились вниз. Глянули.
—Дна еще нет... Якорь рано отдали!..
Подбежал Яни проверить. Наклонились к клюзу. Не заела ли цепь? Нет, в
порядке...
—Да берег рядом! Как дна нет?!
Подняли головы.
Пропал, исчез город.
Протер глаза Яни. Что, спит что ли? Повернулся назад.
Море. Кругом море.
—Где город, Полихрон?! —крикнул Яни.
—Анастас, где город?!..
Оборвался голос у Полихрона. Упали руки Анастаса —плети.
Бросился к корме Яни. Выругался, плюнул. Ухватил румпель.
—Подымай парус!
Хохочет за далями гроза. Погреб темный — ночь. Шипит пена; швыряет
зыбь фелюгу, как пустую бочку. И трепещут крылья огненных бабочек-зар-
ниц от края до края лютого моря.
Треснуло небо. Змеей вильнула молния и ударила в воду у самой фелюги.
Упал на колени Яни, бросились в трюм люди. Хлебнула воды фелюга, и рва-
нул за парус ветер. Зарычал гром, лопнул воздух. Уцепился Яни за румпель. Ног-
тями впился в древко. Мурашки забегали по спине, и волосы зашевелились.
За кормой глаза чьи-то. Настигают в темноте. И голос старика:
—Не найдешь берега!..
Мелькнули огни впереди. Обрадовался Яни:
—Выходи на палубу!.. Берег!
Летит баркас, гнется мачта. Вот близки огни, вот дергается на якоре шху-
на.
—Стой! Чья шхуна?!.. Ибрама! Да ведь так и есть... И на бак вышел турок.
Смеется, рукой машет, зовет... Да ведь он на дне... А это Трапезонд...
Слышен прибой. Швыряют волны камни на берег, как разбитые черепки.
Взлетела фелюга, поднялся киль на волне. Закрыл гребень огни. Положил ру-
ля, выправил баркас Яни.
Утонул город.
Море впереди стонет:
—Не найдешь берега...
❖ ❖ ❖
Запорошил колкий снег ванты. Обледенели борта. Как пьяная, раскачивает-
ся фелюга в метели. Бьет по мачте порванный парус, и звенят прилипшие к
парусине сосульки.
Окоченели руки и ноги у Яни. Примерзли к румпелю ладони, и не может
оторвать их. Только сочится кровь и падает на снег под ноги. А сколько вре-
мени баркас на море —и Яни не помнит.
Трое суток металась фелюга у Трапезонда. Ночью маячили огни. Семнад-
цать дней прошло, как сорвался Полихрон с мачты и утонул. Буря гнала бар-
кас мимо Акъяра, после опять был виден купол Айя-Софии. У Фиолента замерз
ночью Анастас, а после Яни счет потерял дням и ночам. Только в посвисте вью-
ги слышит голоса:
—Яни, это ты?!.. Яни!..
Гнусаво стонет ветер и несет:
—Яни... Яни...
❖ ❖ ❖
Сто лет прошло, и еще сто, и еще сто.
73
Много людей родилось, много умерло. Новые города выросли, другие ис-
чезли с людьми.
Каждый день ночь сменяет, каждую ночь новый день. Все покой находит,
все исходит. Только фелюга Яни мечется по Черному морю без берега. В зим-
ние ночи встречают ее корабли и спешат прочь от Яни. Потому что проклял
его хаджи и услышал проклятье Аллах.
Не найдет берега Яни.
Не найдет, пока хаджи не умолит Аллаха снять с разбойника Яни прокля-
тье.
А когда умолит —никто не скажет.
ОСЕЛ
Внимай всякому человеку, имеющему сердце,
преклоняющему ухо и видящему.
Коран, глава 50-я.
Аллах неизречен —одного дарит, другого казнит, а кто праведным пред-
станет перед ним, угадать нельзя.
Пятьдесят лет копал землю Амет. Мозоли, как орехи, на ладонях выросли.
А собрать все капли пота —выстирать рубаху можно.
Сын тоже на спине столько баулов перетаскал, хоть и малый еще, что, ес-
ли сложить вместе, ни одного амбара в деревне такого большого нет.
— Аскером хочу сделаться, —сказал как-то отцу. —Денег будет много.
Ничего делать не буду! Только подарки буду с купцов брать...
Даже сердце в груди заклокотало у мальчика.
Усмехнулся Амет. Ел брынзу. Пожевал.
— Вот такие слова я слышал: Азачых, азачых олур бусияр дадерлерле то-
лар коджа анбар. Мало-помалу собирается много. Зерна закрома полнят... Ас-
кером будешь —собакой станешь, теперь только щенок ты... Собирай лучше
медяшки! Медь серебром станет, а серебро и золото купит. Золото будет —весь
свет купишь. Понимай и слушай!
Съел еще зеленого перца Амет, спрятал в суму кусок чурека и закурил.
Сосчитал по пальцам:
— Вот придет пятая пятница —пойдем в Эски-шеир. Ишака купим. Ста-
рый я, а может, разбогатею. Копил —накопил-таки на осла...
Безродный Амет и бедняк. Бедного, известно, всякий обидеть может. Осо-
бенно, если у кого язык злой или руки от безделья чешутся.
Бородавка на носу у Амета. А в деревне дразнят:
—Амет! На носу картошка выросла! Пятьдесят лет землю копает Амет, а
осла купить до сих пор не может.
—Ты в голову деньги бы прятал!..
Али, сын Амета, заикой рос.
—Язык прожевал бы, а после говорил!
Как-то через мост шел Али, и на спине ящик тяжелый с инжиром нес. Ос-
тупился и утопил ящик. Подлетел хозяин, бил, как собаку.
—Осел жеребца не народит! Что отец, что сын! Чего сам не утопился?
Злые люди везде бывают. Что в деревне, что в городе. Были, есть. Может,
когда-нибудь не будут.
В небе —воздух сладкий, в земле —соль горькая.
А то зачем и Магомету бы родиться?..
Пришла пятая Джума.
Амет надел новую феску, запрятал в пояс деньги и утром рано ушел в Эс-
76
ки-шеир. Али в постолах кубарем катится.
Если бы не хлеб доставать надо, всю жизнь бы ходил по дорогам.
В деревне —хамал он, у всех на побегушках. А здесь как птица.
Подбежал к отцу. Глаза горят, что угли.
—Давай лошадь, отец, купим. Поеду по свету, а ты дома сиди. Привезу де-
нег. Гяура зарежу, достану...
Амет ничего не ответил. Задумался.
Быстро побег всходит над землей, медленно дуб вырастает.
Подошли к Эски-шеиру. У ручья обмыли ноги и помолились на Восток.
Вошли в город. Перегородчатыми ставнями закрыты окна домов, будто ни-
кто не живет в них. Зато на базаре такой шум, что кажется, будто море бу-
шует.
«Дум —булум —дум-дум...» —гудит думбало. Падает в темя земли огнен-
ное солнце. Вопит Юсуп-прокаженный о великом Аллахе.
И плещется серебро голубиных крыльев в куполе мечети. Галдят люди.
Бахвалятся купцы товарами.
Шелк черный и лилового пурпура. Ковры. Миндаль и фисташки и инжир
из Смирны. Пахлава и дондурма. Благовонные масла и сандаловые четки из
Мекки. Хна для ногтей из Хамадана. Ятаганы и пояса зеленые. Чубуки янтар-
ные и из белой морской пенки.
Звенят червонцы. Даже сам каймакан не скажет, сколько их у торгового лю-
да. Даром, что жадный, как вепрь.
Оторопел Али. Открыл рот. Смотрит, не насмотрится.
Встретил Амета лавочник из деревни.
—Зачем пришел, Амет?
—Пришел —еле дошел! Хочу ишака купить. Ты что делаешь?
— Продаем —покупаем... Только зачем тебе осел? Лучше мне бы деньги
дал. С лихвой через год получишь!
—Нет! Довольно перевернул земли!
Попрощался и ушел дальше.
Пришли к коновязи. Месили солому и навоз лошади и ослы.
Торговался, торговался Амет. Три раза уходил в сторону, три раза возвра-
щался.
Наконец, столковались. Ударили по рукам, кликнули кафеджи. Побало-
вал купец Али дондурмой.
Посидел Амет, покурил.
—Ну, в дорогу!
У мечети поравнялись с нищим Юсуфом. Сидел на корточках. Откидывал
назад голову. Сквозь застывшие глаза, пыль и гной в бирюзе неба видел лицо
Аллаха.
—Джаами пусть цветет розой сладкой Мосула...
Пел гнусаво, как пустая тыква.
Заметил Юсуф старика с мальчиком и ослом. Закричал:
—Иди, иди... на осле тоже не будешь всадником!
Бросил Амет деньгу к ногам Юсуфа.
77
—Чем я не угоден слову Милосердного?
Покачал головой Юсуф. И сказал:
—Аллах велик, мудр, неизречен... Словом Корана клянусь, что расстелил
он землю —ковер... Возросли на ней инжир и пальма и виноград. И носят тя-
жести и сокровища по пескам пустыни верблюды. Сокровища бедных. Кто
богат, тот беден. А ты богат, ибо беден... оставь осла, чтоб не стать бедным.
Отошел Амет и ничего не понял.
Когда вышли они на дорогу, увидели на поляне плясавших. Все — моло-
дежь из города. Пили бузу эти люди и кричали. Кружились, притоптывая в
кругу, взявшись за руки. Земля ухала и тряслась от пляса. Поравнялись с без-
дельниками. Впереди бежал осел, а сзади спешили Амет и Али. Остановились
плясуны.
—Стой, стой, старик!
Остановились. Подошли. Хохочут. Красные от угара и пляски.
—Твой осел, старик?
—Мой, люди добрые!
—А сын твой?
—И сын мой.
—Зачем же осел тебе?
—На базаре сегодня купил, домой веду!
—А что тебе, осел сына дороже? Чего не посадишь на осла его? Не видишь
разве, у осла четыре ноги, а у него две только, да и то маленькие!
Захохотали, схватили Али, усадили верхом и хворостину еще в руки суну-
ли.
—Ну, поезжай теперь! Экий старик, право! Ну, поезжай! Ступай, старик...
Насмеялись гуляки вдоволь и опять запили, заплясали.
—А и то, ведь, правда... сам не догадался, —обрадовался Амет и пошел за
ослом.
Только что перешли мост, а навстречу мулла и два старика с серебряными
бородами.
Отвесил поклон Амет и хотел пройти мимо. Строго взглянул мулла, пока-
чали старики головами.
—Что же это? Новые порядки у нас?
Остановился Амет. Придержал Али осла.
— Спрашиваем тебя, старик, — стукнул палкой об дорогу мулла. — Что
это? Новые порядки, что ли? Сын —хозяин, а отец —слуга. Сын верхом едет,
а отец за хвост ишака ловит... А? Слезай, мальчишка! Тебе побегать еще мож-
но...
Спрыгнул Али и побежал сзади.
Поджал на осле Амет ноги, чтоб не цеплять за камни на дороге.
«А ведь и то правда... сам не догадался!» —подумал старик.
78
И обрадовался, что на осле едет.
Только недолго ехал он. Встретил в черчафе старуху на повороте. Кривая
вся, горбатая. Совсем как старая груша в поле. Закричала:
—В Аллаха не веруешь? Самому тебе все равно умирать скоро. Смотри, сын
с ног сбивается. Потом глаза выело мальчику.
Соскочил Амет наземь.
— И то правда ведь! Сам не заметил!.. —Подсадил Али, сам сел сзади. Кач-
нулся осел. Хлопнул его по ушам хворостиной Амет, и поплелись они дальше.
Хрипел осел и шатался от ноши. Еле ногами передвигал. К вечеру остано-
вился. Хлестал-хлестал хворостиной Амет ишака. Ни шагу не ступил. Опять на-
чал Амет бить осла. Мотал головой только и хрипел. Соскочил Али. Начал
тянуть осла за уши. Не двинулся с места. Загикал Амет. Кулаком по голове иша-
ка бьет. Стоит осел, как вкопанный. Спрыгнул Амет. Сзади палкой тычет. За-
ревел осел и шлепнулся на дорогу.
Думал-думал Амет. Что теперь делать? Велел Али в лесу большую палку
срезать. Подсунул ее ослу под брюхо и привязал крепко накрепко.
Поплевал на руки.
—Ну, Али, поднимай на плечо!
Понатужились, покряхтели. Подняли осла и понесли обратно в Эски-шеир.
А у ишака только слюна течет да голова мотается.
Замучились оба.
—Еще пятьдесят лет землю буду копать, а осла и на том свете не попрошу!
—клялся Амет.
Луна взошла уже. А все несут Амет и Али свою ношу. От усталости споты-
каются. Уронили осла. Полежали на дороге. Отдышались. Взвалили на плечи.
Опять понесли.
Шли-шли, к полночи пришли. А ворота в городе уже заперты. Рассердил-
ся Амет и плюнул:
—А чтоб ты подох, проклятый! Бросай его на дорогу...
Злой был Амет. Подбежал к ослу и начал его бить сапогом по голове. Смот-
рит, а у него язык высунут. И глаза как стекло. Луна отражается.
—Издох проклятый! Пятьдесят лет на тебя работал... Правду сказал Юсуф
—бросить тебя надо. Только почему я богатый?!..
Оттянули Амет и Али павшего осла к скале, хотел старик шкуру снять. А
после решил:
—Нет! Жить тогда не дадут вовсе в деревне.
Приказал сыну взять конец палки, ухватился за другой. Раскачали дохля-
тину и с обрыва в Пурсак швырнули.
Авось, река никому не расскажет...
79
Так рассказывал об осле, отце и сыне когда-то Настрадин-ходжа.
Правда ли, нет —не знаю. Давно умер славный ходжа.
А мертвых не спросишь...
ПРЕДВОДИТЕЛЬ
СОБАЧЕСТВА
В уезде, где я родился, уезде, который не славился ни урожайностью по-
лей, ни талантами помещиков, предводитель дворянства, по фамилии Язы-
кин, носил полагавшийся его званию мундир, фуражку с красным околышем
и окладистую бороду, подражавшую бороде императора Александра III. Две
сварливых музы вдохновляли Языкина: слепая глупость и надутая спесь. Не-
которые из его суждений повторялись им чаще, чем утренняя и вечерняя мо-
литвы.
Никто никогда не собрал изречений глупцов, несмотря на их древность, а
подчас забавную привлекательность. Если богословы спорили когда-то, како-
го пола ангелы, то предводитель дворянства Языкин был занят вопросом о на-
значении хлебопашца на земле.
—Мужикам грамота вредна, —изрекал он, не то любя, не то ненавидя кре-
стьян. — Кто будет сеять хлеб, если их пустят в университеты? — И его голос
гремел, как угроза пророка. —Назло слюнтяям, я проживу еще сто лет, чтобы
увидеть, кто будет пахать тогда землю!
Званием своим кичился он безмерно. Но нет счастья без изъяна. Беда была
в том, что в нашем уезде создалась некоторая неловкая раздвоенность: в нем
имелся еще «Предводитель собачества». Существование последнего являлось
незаживающей раной, горькой обидой для первого. Когда в гостиных заходи-
ла речь о предводителе, зачастую повторялась изношенная шутка: «Который?..
Предводитель дворянства или собачества?»
Языкин был лицо сословное и должностное.
—Во мне, —утверждал он не раз, —отражаются лучи алмазов скипетра и
короны царей самодержавных.
Предводитель же собачества был умиравший отголосок охотничьего тыся-
челетнего быта. В нем еще тлел пепел гульбы и тризны древних кочевников.
Звали его — Безрукий. Это был чертополох на меже двух полей, двух миров.
Последний в роду, он безвыездно жил в своей запущенной усадьбе, чуждался
людей, был независим. По ночам много читал и писал, но о чем —толки бы-
ли разноречивы.
Псарня его предков, да и его самого, когда-то славилась на всю страну. Бор-
зые, благоговейно преподнесенные его пращуром императрице Елизавете, стра-
стной охотнице, но ленивой, как степная река, не изгладились в памяти уезда
даже в мое время. Покупать породистых щенков приезжали к «Предводите-
лю собачества» даже из Сибири. Какой-то польский магнат, поднявший во вре-
мя делового визита нагайку на любимца Безрукого волкодава Аттилу, наслу-
шавшись ругательств хозяина, достойных конюха, поспешно укатил на своей
тройке к генерал-губернатору с жалобой. Титулованный правитель, лицемер
и светский человек, выразил обиженному свое сожаление, долго тер лоб и по-
дал дружеский совет: не брать с собою в следующий раз нагайки.
Живая слава Безрукого, шумевшая в толках помещичьих пирушек, на кон-
ских ярмарках, в биллиардных провинциальных трактиров, в офицерских пол-
ковых собраниях —эта слава начала, однако, умирать. Размах крыльев славы
живой, волнующей толпу своей правдивой обыденностью, шире и громче, не-
жели размах славы признанных гениев. Она, эта живая слава, бескорыстна и
82
обрывает свой полет вместе со смертью любимца текущего дня.
Жизнь изменилась и вошла в иное русло. Безрукий оторвался от ее ново-
го течения. Его начали забывать.
Степной помещик, одинокий, как коршун, давно занимал мое воображе-
ние. Я знал, что нищета была теперь его привычной и бессрочной гостьей. За-
менить ее могла только смерть.
Щенки хирели, их не на что было кормить. Охота вырождалась. Волки пе-
ребрались в Азию, распуганные локомотивами железных дорог и доменными
печами, горевшими ныне вместо костров суровых охотников. Безрукий пере-
жил свой век, опоздав вовремя умереть.
У меня не было предлога явиться к нему. Мои занятия историей уезда, ка-
залось мне, не впустят меня в его дом, не признававший, как я полагал, исто-
рии. Но пономарь ближайшего села, заменявший в ту дальнюю пору несуще-
ствовавшие телеграфные агентства, гордившийся своим прозванием «Газета»,
питавший безвозмездно округу слухами и новостями, сообщил однажды по ли-
нии помещичьих усадьб, что «предводитель» тяжело заболел. Однако весть
эту сообщил мне не он, а мельник, а мельник узнал ее от косца, а косец слы-
хал ее от бабы, служившей панихиду по ребенку, умершему от скарлатины.
Установить точно, какой из двух «предводителей» болен, я не мог. Но я решил
больше не мешкать.
«Отшумевшая слава —налицо, а затем —смерть...» —сказал я себе. И ве-
лел седлать коня.
Мой отец, помещик тоже, но плохой охотник, находился в родстве с Без-
руким. Он был единственным человеком, от которого «собачий предводитель»
принимал иногда помощь: муку, копченое сало и чай. Отец наказал мне пере-
дать Безрукому письмо с приветом и две бутылки старой домашней вишнев-
ки.
—Упомяни, что ты историк, пишешь книгу о прошлом нашего уезда. Авось,
он примет тебя... —напутствовал меня отец, проверяя подпругу на коне.
Степные просторы родного края во время моей юности были мне любы
еще потому, что в них было мало человеческого жилья. Люди и земля содруж-
ны только в известной мере. Путешествовать от одной помещичьей усадьбы к
другой, от одного села к другому требовало много времени. Но и время в ту по-
ру текло иначе. Жизнь шла медленно, как широкая река, где нет ни порогов,
ни плотин. Турбина времени счастья нам не прибавила.
Медвяным запахом полевых цветов и трав дышал я только в степи. Ликую-
щую хвалу полдню ее жаворонков не могут заменить ни флейта виртуоза, ни
вдохновение колоратурной дивы. Не исследования археологов, но скачущая
рядом со мною тень коня воскрешала в моем воображении полчища кочевни-
ков Азии, которые, вытаптывая эти степи, докатывались до стен средневеко-
вого Парижа. Скифы, гунны, татары топтали степь пятнадцать столетий, чуть
ли не из лета в лето. Свирепый Аттила бахвалился, что после его набегов
трава здесь никогда больше не взойдет. Но многовековая степь цвела, степь
не умирала. Ветер все так же, как тысячелетие назад, играл прядями шелко-
вистого ковыля и султанами синего шалфея. Паруса облаков всё так же вели-
83
чаво плыли в океане безмерно высокого неба. И только одинокие, редкие кур-
ганы, могилы славы такой же немой, как прах их героев, ставших первона-
чальной глиной, напоминали мне в тот день, что история уезда, которую я
действительно знал и начал писать —жалкая горсть куцых человеческих вос-
поминаний. Многовековая степь цвела, степь не умирала.
Усадьба Безрукого была в долине. Три переката горбатых холмов окружа-
ли этот зеленый остров с высокостволыми тополями и домом с колоннами.
Это было ветхое гнездо, которое настойчиво разоряло время, толкая впереди
себя запустение.
Покосившиеся колонны с рубцами унылого кирпича напоминали палом-
ников в раздумье, юность которых стала преданием. Лепные аллегорические
фигуры на фронтоне не устояли перед метелями и суховеем степей. Диана,
богиня-девственница, покровительница охоты, все еще протягивала руку за
стрелою в колчане, но у богини уже не было головы. Гирлянды гипсовых роз
давно растеряли свои лепестки. Облицовка стен превратилась в грязное руби-
ще.
Над садом, заросшим диким хмелем, крапивой и ядовитой цикутой, кру-
жились голодные ястреба.
Окна служебных построек, крытых соломою, были заколочены досками.
В стороне торчали обгоревшие стены старой псарни, памятника славы рода
Безруких.
Во дворе, где когда-то были клумбы, цвели теперь одичавшие мальвы и
кусты шиповника. Одинокая пара овец выщипывала траву. И только узкая тро-
па, ведшая к дому, указывала, что в нем еще кто-то живет.
Почуяв меня, где-то залаяла, надрываясь, собака. Я привязал коня у по-
косившегося забора и, нагрузив на плечо наливку, направился к крыльцу.
Сухой ветер стучал листами заржавленного железа, заменявшими разби-
тые стекла в двух окнах. Низкая дубовая дверь в сенях, вся в трещинах, была
отперта. На пороге лежал старый волкодав.
—Аттила! —окликнул я виновника изгнания польского магната. Я не сом-
невался, что это был он.
Тяжело дыша, Аттила устало поднял голову и посмотрел на меня с тоскою
больного удушьем. Волкодав молчал. Заметил ли он, что я был робок, неуве-
рен в себе? Возможно... Но, вздохнув, он поверил наконец мне свои думы:
«Смерть недалеко... Дело, впрочем, не в ней. Она —утешительница, тихая,
мирная дрема без грез. Это она торжествует над недугами».
И он вновь печально положил голову на лапы, утомленные состязаться с
ветром степей.
Собачью речь почти никто не улавливает. Постичь ее нелегко. Полунемой
язык собак в Академиях наук не изучают. Установить собачью грамоту без-
надежно. Звуковой же состав ее для неискушенного слуха кажется ничтожным.
Но вина здесь не в собаке, а в человеке. Человек пренебрег развить в себе дар
понимания собачьей речи, как давно утратил он, например, и нюх. Вместе с
тем, речь эта существует. Наблюдая мимику собаки, выражение ее глаз, игру
ее хвоста, ее телодвижения, различая присущие ей так называемые нечлено-
84
раздельные звуки, включая лай, вой, рычание, вздохи, взвывания, —путем дол-
гого опыта, терпения, а, главное, чуткости, собачью речь можно начать пони-
мать через год. Упражняясь, доверяя тому, что утраченный нами дар восста-
новим, через три года можно свободно разговаривать с собаками.
Было бы ошибочно предположить, что собаки могут беседовать только о
плотном обеде, своих любовных похождениях и охотничьих геройствах. Мыш-
ление собаки пространно. Собака способна рассуждать об эстетике, о приме-
рах собачьей взаимности, о тщете человеческой деятельности и даже о вопро-
сах мироздания.
Изучение в будущем духовной природы животных откроет и подтвердит
то, что я пишу сейчас. Это способности не собаки, но человека в отношении со-
баки, которые находятся в полном вырождении. Учитесь собачьему языку, он
существует!
В раздумье я долго глядел на Аттилу. Вдруг я услышал чьи-то шаги. Ста-
рый слуга с бакенбардами, в ливрейном изношенном кафтане, но в ночных
туфлях, испытующим взором взглянул на меня поверх очков. Потом перевел
глаза на бутылки вишневки на полу.
—Доложите барину, —начал я, —что его хочет видеть родственник. —Я на-
звал себя. —Вот письмо, а там подарок, наливка... Ведь, сказывают, барин бо-
лен... Тяжело?
Слуга удивленно поднял седые мохнатые брови.
— Их милость находятся в полном здравии. Они в кабинете пишут-с. Из-
вольте обождать.
Я обрадовался. Очевидно, что весть пономаря относилась к предводителю
с императорской бородой.
Войдя в столовую, поскрипывая половицами, я стал расхаживать и знако-
миться с ее необычайной обстановкой. Если в этой низкой, но довольно длин-
ной зале и бывали когда-то трапезы и застольные речи, веселые здравицы, го-
рячие споры о собаках и охоте, то это было давно. Очень давно...
Ощущение глубокого сна и воспоминания в самом сне порождала эта зала.
Я пережил внезапно мгновение, знакомое многим. Казалось, что зала сущест-
вует, но я не существую, что явь только тихий сон, тот сон, который посещает
нас очень редко, несмотря на то, что мы бодрствуем.
Даже люстра со вздрагивающими подвесками (а в ней уже не было ни од-
ной свечи), потускневшая, задернутая паутиной, словно истлевшим кисейным
чехлом, не помогла мне сразу прийти в равновесие, именуемое здравым смы-
слом. Вернее было бы считать его ограниченным смыслом. Ибо мгновенный
сон в яви преодолевает пространство, время и косную плоть.
Я услышал снова дребезжащие листы железа в окнах. И в то же мгнове-
ние потерял волшебную способность постигать скрытый смысл вещей и сре-
ды. Благодать горнего бытия стала опять явью трех измерений.
Безрукий, где-то за стенами, был недоволен моим вторжением. Я это чув-
ствовал, но терпеливо ждал. Уже входя в залу, а из нее был виден сад, ломив-
шийся волнами жасмина в простенки окон, я заметил множество картин. Нет!
Это определение неверно. Это были не картины. Я хочу быть точным: это бы-
85
ли портреты собак.
Портрет перестает быть картиною, когда художник и модель сливаются в
чистосердечной беседе, доверяя друг другу, взаимно познавая друг друга.
Некоторые изображения собак, написанные масляными красками, были
исполнены ремесленно (очевидно, еще крепостными живописцами), но с той
грубой откровенностью, которая принадлежит невзвешенному слову или случай-
ному жесту.
Два огромных портрета борзых выделялись, однако, своей изысканной жи-
вописью. Их мастерство доказывало, что эти две вещи писал какой-то столич-
ный и притом иностранный художник. На тяжелых позолоченных рамах бы-
ли медные дощечки с выгравированными кличками собак.
Обе борзые были изображены в рост. Они были главным украшением
залы. Благородные, поджарые абрисы собак и их узкие головы выглядели вы-
сокомерно. На дощечках можно было прочесть: «Витязь» (1743-1750) и «Боя-
рыня» (1743-1755).
Лучших дружек в живописи я никогда не встречал.
Догадка моя, как я установил позже, была верна. Полотна представляли
знаменитых борзых, подаренных верноподданным предком Безрукого импе-
ратрице Елизавете.
Портрет пары гончих, изображенных грубо, с ошибками в пропорциях, был,
однако, веселой противоположностью выхоленным, надменным борзым. Лука-
вое, воровское выражение глаз этих собак отвечало и их кличкам, придуман-
ным каким-нибудь егерем-пьяницей.
«Стерва» (1785 —дата смерти была обозначена вопросительным знаком)
и «Подлец» (1785-1797) не раз, конечно, отведали нагайку доезжачего, выкра-
дывали сало из его охотничьего мешка и, не страдая ни неврастенией, ни
бессонницей, были превосходными производителями. Эта сука и кобель оли-
цетворяли самую могучую силу вселенной — стихию пола без совести и созна-
ния ответственности. Христианами и баричами они не были. Это были мужи-
ки и язычники.
Рыжий огромный пес, с оттенками сурика и огня в густой шерсти, породу
которого я не мог определить, был изображен прямолично, сидящим на зад-
них лапах. Неумолимо свирепая и мрачная сила в его пристальном взгляде па-
лача приковывала зрителя. На дощечке (я стер с нее пыль) значилось: «Бис-
марк» (1887—1894). А внизу: «Растерзан волками у Черной балки».
Три серые овчарки с мохнатыми грудными клетками и розовыми языка-
ми напомнили мне, что в степях уезда когда-то паслись бесчисленные стада
овец. Названия овчарок указывали на особенности очевидно не только чело-
веческие, но и собачьи. Неведомые философам и моралистам «Распутница»
(I886-1895), «Волокита» (1886-1893) и «Недотрога», в сущности, могли бы быть
уподоблены Фрине, Ловеласу и покровительнице девственниц св. Урсуле.
Серый пойнтер в черных подпалинах, удерживавший в зубах вальдшне-
па, по прозванию «Ахилл», находился в середине собачьей галереи. Я успел
еще заметить черного пуделя «Фауста». Но закончить осмотр портретного соб-
рания мне не удалось. По крайней мере, в этот день.
86
Слабо зазвенел колокольчик. Безрукий требовал к себе слугу, чтобы объя-
вить свое решение. Это меня взволновало. Галерея достославных псов могла
почитаться чудачеством только невеждами и вертопрахами. Ее владелец, а
отчасти создатель, приоткрыл мне дотоле неведомый мир. Но ключ от входа
в него был в самом Безруком. Я это уже знал.
Через минуту слуга открыл настежь обе половинки двери и с забавной
торжественностью произнес:
—Их Высокоблагородие просят пожаловать!
Я ожидал увидеть в кабинете Безрукого трофеи охот, ружья, рогатины,
чучела, все, что испокон веков тешит сердце охотника и дорого ему, как за-
сушенные лепестки флердоранжа безутешной вдове. Ничего подобного здесь
не было. Комната скорее напоминала кабинет ученого, исследователя.
В трех библиотечных шкафах из красного дерева с бронзовыми украше-
ниями находилось несколько больших томов в кожаных переплетах. На столе
была картотека. На стенах же висели большие таблицы, исполненные от ру-
ки, с изображениями генеалогических лестниц. Родословие главного рода Без-
руких могли изучать историки. Безрукого оно не занимало. Он был занят ро-
дословными собак.
За столом, в венгерской куртке, подбитой мехом, в тюбетейке на голове,
сидел «Предводитель собачества».
«Лето уже не греет его кровь...» —мелькнула во мне мысль. Безрукий по-
вернул в мою сторону голову. И, неожиданно для себя, я встретил слегка рас-
косые глаза монгола.
У каждой расы особый взгляд, особый свет в глазах, особая игра отражен-
ной души. Монголы часто, видя, не видят, а не видя, видят. Взор монгола скры-
вает от постороннего, от чужеземца особо. Но нет более древнего и вещего зре-
ния, чем зрение сынов вечной Азии.
Поклонившись, я остался у порога. Безрукий явно оценивал меня. И мол-
чал.
Три измерения на мгновение растворились снова. Я и Безрукий, как мне
почудилось, включились в колебание какого-то тревожного света. И самое
невероятное, что вдруг осенило и переполнило мое существо, было то, что я
ощутил всем своим телом и угадал сознанием, что, восходя к каким-то позабы-
тым, неведомым мне предкам, я тоже сын Азии. Но мгновенное наваждение
исчезло.
Безрукий продолжал молчать. Окинув меня еще раз взглядом с головы до
ног, он взял со стола старомодный лорнет в черепаховой оправе и, глядя мне
в глаза (теперь это был лишь взгляд захудалого русского барина), устало, ше-
пелявя, сказал:
—Ты взаправду историк? Или... —Он перевел глаза на мои новые лаки-
рованные сапоги. —Или только праздный щеголь? Вот, да...
Он взял со стола письмо моего отца.
—Только из-за этого, вот... да... согласен. А впрочем, можешь сесть...
Его речь была отрывиста, он комкал предложения. Язык его словно спо-
тыкался. Опустив глаза, Безрукий положил лорнет на стол и скрестил перед
87
собою пальцы, — сухие, длинные пальцы скорее скрипача, но не охотника,
который всю жизнь выращивал щенков, случал разные породы собак, травил
волков и бил непокорного коня нагайкою меж ушей.
Старик молчал. Мерно и плавно раскачивался игравший медью отражен-
ного заката маятник ампирных стоячих часов. Минутная стрелка, казалось, об-
манывала: она бежала, а время остановилось. Безрукий как будто забыл обо
мне. Шевеля бесцветными губами, он отвечал своим думам:
— Историк! —Он хихикнул. —Щенок, а не историк... Похож на отца. Но
мы все похожи...
Неожиданно он громко и раздраженно произнес:
— Если ты не любишь собак, проваливай восвояси! Я, знаешь, собачий
предводитель...
С усмешкой он уставился глазами пустынного песочного цвета на меня.
Лукавить было нечего.
— История уезда —предлог. Историю нашего края никто никогда не напи-
шет. Ей несколько тысяч лет... Я приехал к вам из-за собак.
Безрукий повел плечом, взял серебряный колокольчик и позвонил. Не по-
ворачиваясь к слуге, он приказал:
—Подай чаю... С сотовым медом.
Удача была несомненна: я снискал внимание старика, хотя мои щеголь-
ские сапоги едва не предали меня. Безрукий снисходительно заметил, глядя
на них:
—Ты не охотник, вижу... Гусарские сапоги носишь.
Прожил я в усадьбе двое суток. Девять томов, написанные Безруким соб-
ственноручно, составленные по записям и собачьим архивам его предков, яв-
лялись произведением целой жизни. В них, кроме истории охоты в России и
в Европе, были генеалогические таблицы, не считая тех, что висели на сте-
нах, всех собак, воспитанных несколькими поколениями Безруких. Годы рож-
дения и смерти многих из них (но не породы) были предположительны. В
этом признавался сам сочинитель. Девятый том заключал в себе поименный
список собак, ушедших в вечность, с отметкой участи некоторых из них. Судь-
бы нескольких собак были сказочны. Сука «Леда» утонула в болоте, запутав-
шись в водорослях и камышах, под тяжестью облепивших ее пиявок.
В 1812 году французы, в надежде найти в усадьбе сбежавшего Наполеона,
съели 37 щенков и сожгли старую псарню, которую я приметил, въезжая к Без-
рукому. Изложение этого славного случая из истории французской армии и спи-
сок имен злополучных щенков составляли отдельную главу. Безрукий назы-
вал исчезнувших в голодных утробах французов щенят «Непорочными жерт-
вами». В том же томе киноварью с золотом были вписаны имена гончих Безру-
кого-отца, стаи, состоявшей из сорока собак, голоса которых были подобраны
в превосходном и редком регистре. Эта образцовая свора травила волков в пер-
вой половине прошлого века при участии эрцгерцога Австрии и епископа Бу-
дапешта, венгерца, дальнего родственника Безруких.
88
— Голосов собак теперь различать не умеют, —заметил старик. —Не то
уже время... И никто не понимает собачьего языка. А он ведь существует!
И Безрукий изложил мне свои мысли о звуковой природе собачьей речи.
Они помогли мне окончательно увериться в том, что «Предводитель соба-
чества» давно постиг, но о чем я лишь смутно догадывался. Простая истина о
языке собак была давно утрачена. По убеждению Безрукого, гунны отменно
понимали собачью речь.
— И только, может быть, потому, что я их потомок, —заключил он, —я
понимаю, что говорят собаки. Но, — понизил он голос, — тайная мудрость
страшна! Ты видел Аттилу? —Я кивнул головой. Безрукий поправил плед на
зябнувших ногах, задумался, потом стал пристально смотреть в мои глаза.
Мы снова включились в невесомое дыхание Азии, вне времени, вне места. Он
тихо произнес:
— Меня ждет уже смерть. Это сообщил мне Аттила. Но дело не в ней...
Смерть —утешительница, сладостная дрема без грез.
Мне стало жутко. Безрукий повторял слышанные уже мною мысли Атти-
лы.
—Хуже другое... —И он поник головой. —Пожар, огонь... Откуда он при-
дет, я не знаю... Аттила тоже не знает. Но всё погибнет... Всё!
Старческая рука указала на фолианты, описала круг в воздухе. В комнату
вкралось молчание; оно ползло, как туман. Но внезапно колдовской крут рас-
пался.
Маятник спокойно отсчитывал положенные всем нам сроки. Мирно, но не-
умолимо.
«Странно, что никто не боится часов...» —подумал я.
—Возьми еще меду, —настоял старик, кутаясь в венгерку на меху, хотя бы-
ло лето, и в запущенном саду цвели старые липы. — Мед, особенно сотовый,
очищает кровь...
И он привычно скрестил пальцы — сухие, длинные и пожелтевшие, как
пергамент. Казалось, в них уже не было крови.
Это была моя первая и последняя встреча с Безруким.
Через год зарева ночных пожаров начали освещать степи и леса России.
Мужики не хотели больше пахать землю. Они восставали. Мужики требова-
ли, чтобы их тоже принимали в университеты... И они же дотла сожгли усадь-
бу Безрукого.
А слова Аттилы оказались правдой: потомок гуннов умер за неделю до
этого.
ПОД МЛЕЧНЫМ
ПУТЕМ
Углекоп Вацлав Рыба, с которым я жил в конторе шахты «Тереза», всегда
умствовал. Как и все чехи. Может быть, поэтому народ этот обладает всем, кро-
ме юности.
—Я, —с гордостью говорил Рыба, —чех, упрямый чех. Я люблю мою ро-
дину, но нет на свете хуже места, чем наш город. Это — бесовское логовище.
Любовь к родине —святая сила. Но наш город проклятое место!
Кто мог бы, действительно, полюбить промышленный поселок с сотнями
штолен, крутыми насыпями шлака и стелющимся дымом заводских труб?
Спертый воздух был отравлен зловонной серой и копотью. Мутная пелена над
городом зыбилась, как ползущий удав. Исчезала удушливая завеса только под
плетью северного ветра.
Бурый уголь добывался здесь днем и ночью. И днем и ночью горели до-
менные печи. Вырывавшиеся из них языки пламени раскачивались, как крас-
ные флаги, призывающие к восстанию. Но этому зову никто не внимал.
Дети шахтеров были бледны, как стеарин. Сами же углекопы напоминали
чернокожих на каторге, в их белках трепетала ненависть.
Устроители счастья рабочего люда! Попробуйте воспеть труд под землей,
а над нею полумертвое солнце.
Оно светило и здесь, но его животворную силу отравляла угольная пыль.
Да и земля тут едва дышала. Она задыхалась.
Когда нежданный дождь освежал воздух, Рыба брал в руки гармошку и
распевал частушки. В них хныкала жалоба и горестная насмешка. Но случа-
лось это редко. Очень редко.
В августе, когда я поселился в конторе, зачумленное солнце ярилось осо-
бенно. С каждым днем оно озлоблялось и терзало немилосердно. От мутной за-
ри до мутной зари. Невидимые лучи непрестанно накаляли угольный полог
над городом. Казалось, что он, наконец, вспыхнет, взорвется и обрушится пе-
плом.
Но воздух был недвижим. Земля задыхалась уже больше недели. Не было
ветра. Задыхались люди и звери. Колодцы у шахт высохли. А листья на трех
чахлых акациях во дворе конторы скрючились и увяли. Их нежный шепот
умолк навсегда, как волшебная сказка, которую потерял утомленный мозг.
Пошатываясь от изнуряющей духоты и годов, вечером старухи брели каять-
ся снова в давних грехах в костел. Они готовились к концу мира. Но исповед-
ник их больше не слушал, торопясь поскорее снять стихарь. И конец мира не
наступал.
Истомленную землю вновь окутала безгласная ночь. Ночь тоже чаяла из-
бавления от бремени. Слишком непосильного. Оно медлило, не приходило,
как запоздавшие роды.
«Если даже ночь мучается, не может освободить свое лоно, разрешиться
счастливым ливнем, как худо должно быть в этот час Альме», —подумал я и
вышел во двор.
Свет от непогашенной лампы падал под острым углом на собачью будку.
И в его лучах плясали ядовитые зеленые мошки, —балерины суточной жиз-
ни.
91
Я поднял глаза к небу. На нем не было видно ни одной звезды. Черный
плат над городом удушал всё. Если бы не мошки, можно было бы поверить
кающимся старухам. Землю ждала смерть.
С трудом волоча ноги, я подошел к Альме. Тяжело дыша, распластанная
грузом своего тела (она ждала щенков) и духотой, она лежала у своего жили-
ща, кое-как сколоченного из досок, с соломой внутри. Запорошенной, как го-
род, как лица шахтеров, как листья акаций, угольной пылью.
Убогое, но это было жилище.
Задумался ли кто-нибудь над собачьей будкой? Мы знаем дворцы, где жи-
ли короли и куртизанки, мы почитаем лачуги, в которых рождались отваж-
ные мореплаватели или гениальные поэты, но остановился ли кто-нибудь из
смертных (историк или писатель) у конуры? Почувствовал ли он, что и она
хранит свои тайны, горести и счастье? Ведь и ее посещают наперсницы су-
дьбы —бессмертные Парки. И там ткут они путеводную нить будущих жиз-
ней. Ни часовые у дворцов, ни щеколда на двери хижины, ни охапка сбитой
соломы в конуре не могут остановить тех, кому дано склониться к новорож-
денному, —принцу или слепому щенку, —и указать ему, какими путями прой-
дет он свою жизнь.
И будку Альмы должны были посетить вещие гостьи. Так как ее жилище
уже осенила тайна. Безразличный взор заметил бы в конуре только грязную
солому, примятую телом Альмы. Я же давно полюбил в ней уют жилья. Что
может быть тоскливее пустыни собственного дома?
Альма чуяла, что час рождения близок. Знал об этом и я, наклонившись к
ней, погладив ее голову.
— Не теряй терпения, мамочка! —сказал я ей. —Сегодня ночью будет гро-
за. А с нею окончится и твое испытание.
Свет покорно-усталых глаз Альмы впервые приоткрыл мне красу материн-
ства.
—Я тебе верю... —услыхал я. И, убрав влажный язык, часто дыша, она
положила мне морду на руку.
Налив свежей воды в миску, я придвинул ее к горячим ноздрям Альмы.
Сухие ноздри у собак — признак недуга. Но я помнил, что в эту ночь земля
задыхалась, а с нею и Альма с перегруженным брюхом.
—Все в порядке? —спросил я ее.
Застенчиво Альма ответила:
— Все в порядке... —Но добавила: —Только меня страшит эта жуткая ду-
хота. А что, —и тревога мелькнула в ее зрачках, —если они задохнутся во мне?
Их трое, я это чувствую... Задохнутся раньше, чем я их увижу... Во мне самой.
Есть лица, которыми любуются даже ангелы, и без опроса ведут их к пре-
столу Вечного Судии.
Есть голоса, которые обещают ласковый огонь очага, но оставляют на поро-
ге дома щепы лжи и обмана.
Есть глаза, в которых сияют голубые туманы морей, и они уходят от нас,
горестно плача, как сновидение.
Есть руки, которые бесстрастно дают нам постичь, что труду принадле-
92
жит лишь единый отдых, именуемый смертью.
Но есть еще мудрые лапы беременной суки, сгребающие тряпье и солому
для щенков, которых она наплодит. Эти лапы, лапы Альмы, я нежно погладил,
как руки встревоженной женщины, готовящейся стать матерью.
—Альма, поверь мне и не бойся! Вот-вот ты станешь веселой мамочкой...
Все будет в порядке.
—Я тебе верю, —повторила она тихо. И, положив опять свою голову на
мою руку, задумчиво добавила:
—Без надежды нельзя жить.
Я задумался. Без надежды нельзя жить. Без надежды гибнут не только лю-
ди, но и звери. Умолкают птицы.
Издавна говорят, что иные животные или пернатые не переносят неволю.
А что такое неволя? Это —гибель надежды. Осознав, что в тюрьму надежду
свободы не впустят, волк за решеткой или соловей в клетке одинаково предпо-
читают смерть.
И я шепнул Альме:
— Альма! Я знаю, что ты еще не была мамой... Поэтому тебе так жутко.
Но уверься: тревогу твою сменит тихое счастье. Твои сосцы набухли. Они бо-
лят и ноют... Но так надо. Из них, понимаешь, они —твои дети —начнут со-
сать твое молоко. Оно брызнет на их языки, оно потечет капля за каплей в их
голодные горла. Ты утолишь их жажду и голод. И надежда станет радостью.
Выпей воды и спокойно жди!
— Молоко брызнет! —повторила она. —Я не хочу обронить ни единой
капли, ни единой... Все молоко должно принадлежать моим детям. Все!
— Не опасайся, Альма. Его хватит. Как хватило для тебя, когда ты появи-
лась на свет, как хватило его для меня, для Вацлава Рыбы, для всех. Ты не знаешь,
но все, что существует и дышит, что живет и умирает, от нашего стучащего
сердца до немого камня, —все это тоже молоко.
Альма недоверчиво подняла на меня глаза:
—Я не могу этого понять. Как может быть старый Рыба и камни, которы-
ми вымощен этот двор, молоком?
— Понять это сразу никому не дано. Надо почуять это сердцем. А это воз-
можно, когда ты отгонишь спесивую мысль, сумеешь внять бегу и росту того,
что не только в нас, но и вне нас. Существует молоко вселенной. Оно —источ-
ник зарождения каждой песчинки или жизни. Молоко мира выдумал не я.
Много, много столетий назад, у далекого моря, где нет ни угольной пыли, ни
шахтеров, терзающих заступами чрево земли, жили люди, и звали их грека-
ми. Они почитали разных богов. Их было много у них потому, что единая си-
ла может дробиться, как поток, творящий струи и брызги. Ты видела не раз в
небе Млечный Путь. Греки верили, что Млечный Путь возник так: когда Юно-
на кормила грудью Геркулеса, она уронила несколько капель молока.
—Значит, существует молоко мира? Молоко вселенной?
—Человеческая мысль бессильна решить эту загадку. Мыслители, поэты,
ученые бродят, как слепые, вокруг той же тайны. Меняются лишь названия. Те-
перь первоисточник всего, молоко мира, называют плазмой...
93
Альма вздохнула:
—Все это слишком непонятно для меня. А для тебя?
— И для меня тоже. Но подумай: прошли столетия, одни народы исчеза-
ли, другие появлялись. Их кто-то создавал и питал. В другом углу земли, там
вон, на севере, где снег страшил древних, народился другой народ. У него бы-
ла другая вера. Забытая Юнона стала у них Богоматерью. И эти люди до сих пор
верят, что Млечный Путь — это молоко, пролитое Богородицей, когда она кор-
мила грудью своего Младенца.
Альма притихла, долго молчала. Ее тело вздрагивало.
—Тебе больно? —спросил я.
—Да... —ответила она. —Больно... Это судороги?
И в углах ее опущенных век я увидел слезы.
— Мне страшно... —прошептала Альма. —А Богоматери тоже было страш-
но?
— И Ей было страшно. Но не потому, что она боялась судорог. Нет... Она
знала, что Ее Сын, которого она поила своим молоком, умрет, чтобы молоко
его плоти не умерло.
—Старый Рыба давно называет тебя сумасшедшим. Я слыхала это, когда
он беседовал о тебе со штейгером. Не надо больше говорить об этом.
—Ты права, Альма. Всякая тайна —проклятие. Оно мучительно. Всякая
легенда (а она не избавление ли?) творилась теми, кто восстал против спеси-
вой мысли, став сошедшим с ума, став сумасшедшим...
В тот день в затхлой конторе я подсчитывал с утра до ночи бесконечные
тонны добытого угля. Счетная машинка утомила не только мою руку, но и мозг.
Я отошел от Альмы и лег на скамье в беседке возле акаций. Духота теснила
закрытые веки и сознание. Внезапно мне почудилось, что листья акаций вздрог-
нули. Нет, они были неподвижны.
—А ядовитые зеленые мошки —тоже молоко вселенной? —прозвучал от-
куда-то насмешливый голос.
— Конечно, — ответила с улыбкой моя мать. Сев возле меня, она нежно
склонилась и расстегнула пуговицы на воротнике моей рубашки.
—Так тебе будет легче дышать, —сказала она.
—Откуда ты, мама? —удивился я. Но я не ждал ее ответа и не помнил, что
ее не было со мною уже много-много лег.
—Конечно, мошки тоже молоко вселенной, —сказала мать. —В нем и мед и
яд. В нем —рождение и смерть. Есть усталые руки, которые откапывают уголь,
чтобы познать лишь единый отдых, именуемый смертью. Есть глаза, в которых
сияют голубые туманы морей, горестно плача, как сновидение...
Чужой насмешливый голос умолк. Слезы, полные угольной копоти, смочи-
ли дряблые щеки усталой старухи. Да, это была моя мать. Это она положила
свою сухую ладонь на мой лоб.
—Мамочка, —сказал я, —не теряй надежды. Мы еще увидимся когда-ни-
будь... — Но она молчала, словно для нас надежды не могло быть. И я торо-
пился, чувствуя, что мы расстаемся навсегда.
—А тебе было страшно? В тот день, когда у тебя ныли сосцы?
94
— Всякая тайна страшна, — склонила она голову. — Но без надежды не-
льзя жить...
И, пошатываясь от слабости и годов, она побрела к костелу. Я еще видел,
как она всходила на его крыльцо.
Я забылся и забыл о пустыне жизни, о городе, об Альме, о конторе, где
тысячи и миллионы подсчитанных тонн угля расстроили мой ум, по мнению
углекопа Рыбы. Моя дума умирала, как земля в эту ночь.
«У Альмы начались уже судороги», —мелькнула еще раз угасающая мысль.
Но она оборвалась под спудом одолевшего сна.
Я очнулся от шума. Ливень громко хлестал по крыше беседки. Ликуя и гре-
мя, гром сотрясал небосвод. Веселый ветер пригибал ветви акаций, шумел их
лепетавшими, ожившими листьями.
Я вскочил на ноги. В зареве молнии мелькнула согнутая фигура Рыбы око-
ло будки Альмы, с угольным мешком на голове и плечах.
—Рыба! —крикнул я. —Человече добрый, что ты там делаешь?
—Альма ощенилась... —услышал я голос углекопа. И в грубом возгласе
его звучала непривычная радость.
Подбежав к будке, я наклонился. Ливень шумел, ликовал. Ветер помешал
мне расслышать Рыбу.
—Стервецы! —повторил он, смеясь. —Стервецы уже сосут мамашу...
—Сколько их? —прокричал я в раскате грома.
—Трое! —рявкнул Рыба, сидя на корточках, не обращая внимания на по-
токи воды, хлеставшие его спину и плечи.
—Мамочка! Ты счастлива, все в порядке? —тормошил я Альму за уши.
— Все в порядке... —ответила Альма, кося глазами на щенков, облепив-
ших ее брюхо. И мне стало понятно, что ей не нужны свидетели ее материн-
ского блаженства.
—Ты слышишь, Рыба? —прокричал я в ухо шахтеру.
—Что? —обернул он ко мне недоумевающее лицо, по которому текла во-
да, смывавшая угольную пыль.
—Я забыл... Ты ведь не понимаешь собачью речь.
Углекоп сухо и насмешливо возразил:
—Нет! Разума я еще не потерял.
Через полчаса вызвездило. Мы сидели с курившим Рыбой в беседке. Ака-
ции, вздрагивая, роняли наземь редкие капли. Легко и счастливо дышалось.
Было тихо. Только вблизи было слышно, как чмокали языками слепые щеня-
та, сосавшие Альму.
В глубоком агате неба был виден Млечный Путь. Я сказал:
—Видишь, Рыба, это —Млечный Путь, источник вечного материнства...
И я не обиделся, когда углекоп, считавший меня помешанным, откашляв-
шись и выбив пепел из трубки, возразил:
— Это —вещи непонятные для здорового человека. Говорят, это —звез-
ды. Мне знать дано немного, но меня учили этому в школе.
И с чувством превосходства добавил:
— Сколько тонн угля отсылает наша контора, подсчитать можно, а сколь-
95
ко звезд в Млечном Пути — никто никогда не узнает. А причем здесь вечное
материнство, не понимаю...
—Ну, скажем, звездная пыль, —попробовал я договориться с Рыбой.
— Мерзкую угольную пыль нечего сравнивать со звездами небесными! —
Углекоп поднялся со скамьи и направился к конторе.
Я долго сидел один. Пристально глядел на небо. Земля дышала. На ко-
локольне костела ударило два часа ночи. Я вспомнил, что двадцать пять лет
тому назад в этот час умерла моя мать. И перекрестился, взглянув снова на
небо. И вдруг заметил: под Млечным Путем, под его бледной дутой, в тумане
отделились три легкие тени. Это Парки, дочери Ночи, в бесшумном полете
приближались к будке Альмы.
ЗВЕРИ И ЛЮДИ
Из пражского альбома
Милому Родольфо
Высохшие эти человеки, с болтающимися руками-плетьми, в тюрбанах, зо-
вутся индусами. Их — семь. Обладатели тайн Востока, под заунывный гул там-
бурина, они плетутся по песку и опилкам арены, позвякивая разноцветными
стекляшками фантастических нарядов. Но парадный выход закончен. Музы-
ка умолкает. Кофейного цвета человек, закинув назад голову, опрокидывает в
себя огромнейшую бутыль какой-то влаги, держа наготове факел. Изогнув-
шись, он выплевывает вверх фонтан жидкости и отскакивает, махнув горящим
древком. Мгновенно вспыхивает гигантская огненная хризантема, наполняю-
щая воздух удушливым запахом керосина.
Босой человек в розовой чалме с белым вздрагивающим султаном быстро
бежит мимо лож, и, показывая вытянутый язык, проводит по нему полоской
раскаленного железа.
Откинувшись в ужасе, закрывает свое лицо ладонями моя перепуганная
спутница, чтобы через минуту неистово хлопать в ладоши при виде другого
кофейного человека, который босыми ногами пляшет на груде битого стекла.
Panem et circenses!
Ему—хлеба. Мне и вам, женщина —зрелищ...
* * *
Железные прутья отгораживают несколько саженей. Разбежаться, чтобы
вонзить дрожащие от негодования когти, вонзить так, чтоб сладко заныла по-
ясница — негде. Вонзить в похабные рожи в котелках и размалеванные мор-
ды, вонзить чешущиеся когти!
—Джайма!
И выстрел бича...
—Джайма!
И по носу рычащей пасти, задыхающейся от вопля ненависти, остро щел-
кает ремень хлыста.
—Джайма!
И человек в красной венгерке, с бичом в правой, со стальной двуконечной
вилкой в левой руке, велит, кричит и пятится, чтобы не обернуться спиной.
Ноги человека напряжены, и собраны все мышцы тела, чтобы успеть отско-
чить.
И снова под парусиновым куполом, где горят мертвые электрические солн-
ца —рев неистовый зверя и окрик человека, который повелевает, но качается
на лезвии ножа. Он требует, мучит, хлещет кнутом и до последнего мига не
знает, чья воля осилит.
—Джайма!
И выстрел бича.
98
Она изгибается, пронзая горящими глазами человека в красной венгерке,
сгибает колени и гнет спину для прыжка. Царственная пасть щелкает, и ры-
чание заставляет человека еще сильней вобрать голову в плечи. Он ни на миг
не оставляет жутких зрачков зверя и вяжет, вяжет свой взор с его взором. Это
—нить, невидимая, но вещная, несущаяся паутина невероятной силы и беско-
нечной хрупкости. На дурацком помосте сидит она — рыжая, огневая с чер-
ными бархатными полосами, изнасилованная, негодующая. Внизу стоит дох-
лая лошадь под седлом, которое больше похоже на матрац, а ей этот охрип-
ший конюх орет:
—Джайма!
Цепко хлестнув себя хвостом по бокам, она роняет голову на передние но-
ги, поднимает зад и с ревом...
—Джайма!! —
дрогнувшим криком останавливает ее прыжок человек в куртке, роняя
бич, выхватывая из пояса черный наглый «наган». Пригнувшись, левой ру-
кой он сует вилку —стальной двузубец —в пасть, а правой резко протягивает
пистолет к бешеным глазам тигрицы.
Она, взывая, как женщина, у которой украли честь, прыгает на седло, ко-
торое похоже на матрац последнего вертепа.
Три тысячи похабных котелков и размалеванных рож взрывают тишину
под парусиновым куполом, где горят мертвые электрические солнца, плеском
потных рук.
А победитель, пропустив шмыгнувшего зверя в клетку, покачиваясь на дро-
жащих от усталости ногах, рукавом грязной красной венгерки вытирает мок-
рый лоб.
* * *
Когда музыка медным громом плещет на арену, мисс Виргиния появ-
ляется на гарцующем вороном коне на кругу. Ее оголенные руки с вытравлен-
ными волосами под мышками напудрены и шлют мне в тысячу первый раз
заученный привет.
В такт флейтам и кларнетам, она покачивается вместе с конем на седле и
треплет ладонью его крутую шею. Крепкие ноги в сиреневом трико и оторо-
ченная мехом короткая юбка, которую, вскидывая, оправляет мисс Виргиния,
и тонкий хлыстик, и залитый сверканием блесток корсаж, горящий изумру-
дами, рубинами, аметистами, и улыбка заставляют меня бросить невенчан-
ной королеве букетик ландышей.
Мисс Виргиния вкладывает его за корсаж и в такт плывущей сладостно и
грустно музыке вальсирует на коне. Иногда она проносится мимо ложи, в
которой я сижу; она в тысячу первый раз посылает мне воздушный поцелуй и
я, схватив бинокль соседки, слежу за ее полетом на лошади.
Виргиния —девственница. Об этом свидетельствует ее имя. И я не поверю
99
издевке стекол бинокля, которые злорадно указывают мне дряблую кожу у под-
бородка и перезрелые тяжелые груди, зашнурованные серебряной тесемкой.
* * *
— За двадцать лет верчения на трапециях и от сальто на трамплинах, ко-
торые вас швыряют в воздух, как мячик, можно, сударь, устать...
—Но Родольфо у вас —феномен!
— Да, из него выйдет первоклассный артист. Он переворачивается в воз-
духе два раза, но этим он еще не доволен.
Смеющиеся цыганские глаза одиннадцатилетнего мальчугана мне лукаво
подмигивают, а рот до ушей растягивается в счастливую улыбку, когда я обе-
щаю написать о нем, что он лучший акробат цирка.
Родольфо! Дай Бог тебе не сломать шею, когда ты, подброшенный упру-
гим трамплином, переворачиваешься комком в воздухе, поверх тебя летит се-
стра, и ты оказываешься верхом на шее отца...
Величайший в мире цирк Клудского.
Владелец —Клудский-senior. Директор —Клудский-junior. Двадцать сло-
нов. 20 бенгальских тигров. 25 львов, и столько же черных медведей, 30 верб-
людов, 100 обезьян, 150 лошадей, зебры, буйволы и тапиры. Бегемот, который
весит 25.000 кило...
Весь этот легендарный мир живет в Праге, под навесом парусинового шат-
ра, где гремит медь оркестра, плещут аплодисменты, по ночам плачут груд-
ные дети, воют собаки, рычат львы и тяжело дышат чахоточные верблюды. В
их уставших глазах я видел тоску, горькую тоску невольников, которым уже
никогда не поет ветер степных далей Азии.
ОДУВАНЧИК
Еще печально меркнет золото между листвой высоких ольх, обступивших
домик, где живет Ваня.
Еще горит над тяжелой землей, за оврагом, за темно-лиловыми стволами
упавшая кайма гаснущей сурьмы на плаще и ризах небесных. Но над взды-
хающими вершинами дерев, где трепетно лепечет лист, под запрокинутой без-
мерно высью — покой. Как дозоры неведомых и недосягаемых путей — зеле-
ные дальние факелы.
А что такое звезды?..
—Это к Богу нашему по вечеру летят ангелы со свечками в руках, —отве-
чает старая Васса. —Чтобы в ночи не заблудиться...
—Дорога, значит, длинная к Богу?
—Долгая дорога, Ваничка!
—А что они будут делать у Бога?
—Сказывать, что видели за день... Про лихие и добрые дела людей.
Черным крылом, вечным, укрывает ночь уставшую землю. В овраге бьет
ручей и мчит с брызгами листочки и ветви и бумажный кораблик Ванин.
—Ручей в речку, реки в море, море в окияны стекает, может, и твой ко-
раблик доплывет до дому...
Сгинул в паутине сумерек угол комнаты, где Ваня днем играет. Мохнатый
медведь, обшитый мехом тетиной муфты, сопит и скребет пол лапой. Страш-
ной и высокой стала стена теми, всюду и нигде, и Ваня только потерянная го-
рошина. За окном лес, старый лес и жуткий. Няня как-то говорила, что солн-
це тоже спать ложится. Оттого и темно ночью.
—Няня, а солнце большое?
—Никто не знает про это... Видеть солнце —никто не видел.
—А помнишь, вечером на лугу мы видели, лягушки еще прыгали, ты гово-
рила, к дождю...
— К вечеру травы и леса дышат, земля туманом курится. За их дыхом
только один глаз солнечный виден, тот, что, на землю глядит. А какое оно с
виду, солнце, на самом деле никто не знает.
—А Бог знает, няня?
—Бог знает и все может, Ваня...
—И солнце видит?
—И солнце тоже...
—И всю землю?!..
— Всю, Ваня, всю, как есть... И города, и села, всю... И нашу, и чужую. И
леса, и зверье в них, и птиц, и море турецкое и горы азиатские...
—А наш дом на Пречистенке Бог знает?
—Все знает, всю Москву знает. И на Кремль глядит и на церкви свои. У при-
твора Нечаянной Радости знает, как ты свечку поставишь за упокой души па-
пы.
—Когда, няня?
—Когда Его воля того захочет, Ваня.
—Скоро, может быть.
102
— Не знаю.
—А если я просить Его стану?..
—Молись крепко, Бог все может.
—А чтобы скорее, няня?!
— Молиться жарко надо, сердцем всем до краю. Тогда и покажет тебе, где
мы с тобой на лавочке сидели и где какая улочка, по которой гулять ходили,
и могилку папину и церкву нашу...
—А как же Он покажет?..
Сухи ладони Вассы и тяжело чело. С кем вспомнить о родине в далях —
смутной, горькой и сладостной до восторга. Не с постылой же рожей пьяной
—Афанасием, что в соседском доме свиней да кроликов выхаживает. И к дет-
скому сердцу, доверчивому и легкому, как пух тополей цветущих, льнет серд-
це в трещинах и морщинах, старое, тусклое, зеркало седое, познавшее непо-
правимое.
— Ваничка, расти-вырасти! Ваничка, глянь очами серыми, подари прах
Вассы улыбкой, когда станешь снова шагать по своей земле собственной. Ай,
девки любить будут! ай, зубами белыми сверкнет и смехом не одной сердце
подкосит. Ваничка, расти-вырасти! Ваничка, родине помощь большая нужна
будет, предвидится!
А тронет ласково Ваня руки старые —тоска схлынет.
—Так как, няня?
—Что, ясень?
—Как Бог дом наш мне покажет?
—С Ним ходи всегда в сердце и памятуй, памятуй, молись, носи в себе слово
Его вечное!
В овраге мчит в брызгах листочки и ветви ручей и уходит в реки и моря и
несет на себе кораблик Ванин.
—Людским шагом идти заказано, троп и дорог нету. Ворон родине темя
исклевывает... Не вышел час наш еще, Ваничка... А вернешься домой, душою
чую... Будет, ясень, станется... Мал еще, пеший не дойдешь, конным неспод-
ручно. Но вот молись, чтобы Господь тебе всю нашу землю указал. На лужку
одуванчик сорви и подуй. Пушинки к небу и подымутся. Ветром выше леса
потянутся и уплывут с облаком. Как станешь дуть, молись и проси Бога, что-
бы показал тебе родину. А сдунешь, ручкой ухватись за пушинку и в петельку
курточки продень. И понесет тебя ветром к синим небесам под горами да над
морем, лесами...
—А страшно с высоты, няня?..
—А ты не бойся и держись за пушинку. Как парус поплывет с тобой и уви-
дишь всю ее, Ваничка. Всю —землю нашу... Благодать к ней, знаю, воротит-
ся... Когда поплывешь по воздуху мимо озер, рек в края полные, увидишь, как
рыба серебром плещется, камыши в воду глядятся. Увидишь поле ржаное.
Пчелу услышишь. Поет, мед собирает. И в лесу белка с ветки на ветку скачет,
орех грызет. Внизу, в поле, перепела кричат... И над домом нашим полетишь.
Всю красоту чудную увидишь, крепко полюбишь, не позабудешь ввек. Толь-
ко не всех Бог на одуванчике с собой уносит. Тех, кто Ему молится, тех, кто от
103
дома своего не отрекся —памятуй, Ваничка, о Нем памятуй!..
Идут на север дальний облака. Тянется по небу караван верблюдов, вы-
соко-высоко идут они над землей к старому, доброму Богу, к ветхому дедуш-
ке мальчика Ванички. Прыгает весело лань белоснежная около них, лебеди
несутся в лазури лазоревой и выше, еще выше плывет, ухватившись за пушин-
ку одуванчика, Ваня. Послушал он няню, продел в петельку курточки, ею вя-
занной, пушинку и смеется, глядя на золотые и синие главы храмов внизу —
васильки и ромашки.
Старая Васса знает, что Бог есть Господь Вседержитель. Он маленьких ра-
дует, Ваничку в пропасть не уронит.
Ваничка, ясень, расти-вырасти! Запечатлей в глазах изумленных и в серд-
це отверстом благодать полей цветущих и лесов наших —улыбку Божию.
РУССКИЕ БЕЖЕНЦЫ
Куклы работы В. М. Любощинской и худ. И. И. Калюжного
Текст Николая Еленева
Утром я покупаю газету у Энгеля. Не знаю, оттого ли, что родился я в де-
ревне, но меня всегда изумляет это место. В нем еще притаились чудеса, хотя
мимо мчатся автомобили и трамваи. Вот прядь золотая первой возлюблен-
ной Гейне, вот трубки людоедов племени лянь-квань и компас капитана Не-
мо, гороскоп императора Рудольфа II, полевая книжка Суворова... А встречи
у Энгеля?! Здесь я познакомился с самым оригинальным по внешности че-
ловеком во всей Европе —господином Рутманом. Меня всегда огорчало, что я
небольшого роста, но Рутман на голову еще ниже. Усы растут у него из ноз-
дрей —у него отсутствует верхняя губа. Женщины содрогаются при его виде,
но, во-первых, нет ничего лживей женщины, а, кроме того, оценить и понять
своеобразие ни одна женщина не может.
В беседе с господином Рутманом мы поняли друг друга: у женщин вкус
бездарен. В петлице мой друг носит неизменно семь крупных гвоздик. Это ка-
кой-то символ, но, как я ни допытывался, Рутман не открыл мне этой тайны.
Его галстук чрезвычайно похож на куст ярко-зеленого салата.
— Шелк ласковей ладони любимой... и этот прекрасный цвет будит ра-
дость... —пояснил Рутман.
Бархатная куртка на нем — цвета крови дракона, штаны — увядшей гли-
цинии.
Я застал его у зеркала, когда он спесиво поправлял бант галстука.
—Какая восхитительная выдумка!
—Это не выдумка! Разве вы не знаете, что так выглядят бабочки, гигант-
ские бабочки на Луне. Я ведь изучаю их около 20 лет... В лунные сырые ночи
оне иногда прилетают на землю и отдыхают на старых гниющих сваях у реки.
Они очень ядовиты. Однажды одна из семейства «Endimion dormiens» ужа-
лила меня. Я хворал пол го да!..
—Это ужасно !
—Да, это ужасно... Я едва остался жив. Вот, не угодно ли: я их изобразил на
этих акварелях...
На огромной папке мерцали, как фосфор, 17 извивающихся букв:
« Бабочки и флора Луны».
Здесь же я встретил доктора обоих прав Харта. С моноклем в глазу, в чер-
ных потертых перчатках, с бамбуковой тростью и в старомодном сюртуке, зас-
тегнутом наглухо, Харт очень пренебрежительно обошелся со мной. На мой
вопрос, где можно найти сочинение Христины Пизанской, доктор Харт отве-
тил мне, роясь среди старых книг:
—Да, да... вы совершенно правы... Черт! где же эта «Revue du Droit Inter-
national»?!
Мне оставалось только отойти, а грациозная блондинка, которая ежеднев-
но утром продает газету и дарит мне свою сияющую улыбку, заметила:
—Оставьте его! Разве вы не знаете, что покойный президент Вильсон стя-
нул у него лучшую идею в мире, идею и проект Лиги Наций?!..
И она лукаво и тихонько засмеялась. Я вспомнил детство и деревню. Вес-
ною так смеются ручьи.
Итак, утром я покупаю газету у Энгеля. И каждый раз я озарен улыбкой.
106
Но сегодня меня встретили озабоченно сдвинутые брови. Я подал грустно де-
ньги.
—Вас хотят видеть!
—Меня!
—Да! Русские эмигранты... хотят просить...
—Но помилуйте, я всего лишь скромный...
—Но они хотят вас видеть, и помогите мне, уберите их отсюда, они мне на-
доели!
—Минуту размышления, барышня!
На соседней готической башне заиграли куранты, и прошелестело крыло
вечности в их напоминании. Глухо и печально пропели колокола, но тор-
жествуя, рычал где-то трамвай. Я поднял голову. Озаренные глаза улыбались.
—Я согласен!
—Вы поможете им...
—Барышня!
Но она вырвала руку и резко распахнула дверь. Я увидал всех, о ком скажу
сейчас. У шкафа, лениво позевывая, чесал себе спину об его угол какой-то
оборванец. Да, это были русские. Их было несколько человек.
—Господа! Что вам угодно от меня?
—А, это вы! Наконец! Мы безработные, сидим здесь без призора.
—Вы ведь газетчик, напишите о нас! Ей-Богу!
—Верно!
Я был оглушен.
—Во-первых, я не газетчик и, кроме того, есть различные учреждения...
Спутав и без того сросшиеся брови, ко мне подлетел кавказец в черкеске.
—Я —князь Башлыкшвили!
И он мрачно уставился на меня.
—Очень рад... Может, князь, вы объясните мне...
— Обязательно! Мне уполномочивали: говори, объясняй, дальше так не-
возможно! Все мы —беженцы, один я интеллигентный человек: могу писать,
читать. Больше невозможно! Хотим гласность и участие общества. Еще имеем
надежду на доброе сердце. Пиши, пожалуйста, на каждый человек отдельный
лист, всю правду. Печатай в газетах, на журналах. Где хочешь! Пускай бога-
тый помогает бедным. Я —честный человек, имел три Иоргия, 12 раз ранен,
сам великому князь Николай Николаич на фронте два раза жизнь спас. Не
сделаешь! —князь любовно погладил кинжал.
Я вспомнил об улыбке. Никогда не увидеть ее опять. Это страшней всяких
угроз.
—Хорошо, князь, я согласен.
Записывая сведения о моих соотечественниках-беженцах, я обращаюсь ко
всем русским добрым людям сделать хорошее дело:
1) Выписать их из Праги до приискания работы. Условия имеются в редак-
ции и
2) Спасти меня тем самым, иначе князь меня зарежет. В этом я уверен. Я жил
на Кавказе, знаю его обычаи и тот пьяный воздух, что с детства отравляет
107
навсегда кровь горным жителям.
Для того, чтобы легче было руководствоваться в этой задаче, я записал
все, что рассказали о себе мои новые знакомые.
I.	МИТЬКА ДУДКИН
— Родились мы на озере Кездре... брат утоп, а я спасся... Камышу и ракит-
ника у нас пропасть! Так, видите ли, сызмальства к такому делу я пристра-
стился: вырежу из ракитника сопилку, когда куст по весне гонит сок сладкий,
вырежу и, вот, как любил свистать... Мятой на берегу к вечеру пахнет, душа
чего-то просит, пожалуешься —легче... В полдень чайка крылом белым лазурь
прорвет, весело друга кликнет —подражать и этому мог... Вот!
А у озера жил барин, ба-алыпой барин! Очень любил всякие утехи и ба-
рышень баловал. Сколько их было у него —все мы только удивлялись. Прие-
дут из города —все красавицы! В нарядах, в причудах... Очень помню. На лод-
ках катал я их... Любил шум барин и этих барышень очень... У себя, в доме,
зал имел огромный —для плясов. Музыка ночь гремит, все кружатся гости, а
барин живей всех, носится ветром. А после —пир, конечно... Старая барыня
—строгая, всегда от такого шума уходила, по ночам молилась у себя... Дом длин-
ный. Может там, у ней, и не слышно было. Но не противилась. Какой сговор
меж ними был, что ли, не знаю... Только плакала баринова мать. Душой по-
дорвался барин, полагаю... А поутру —хмельные все... Барышни визжат... Эх!
Еще на тройке любил скакать барин. Станет в коляске, на ногах еле держится,
как перетянет лошадей и пошел и пошел... А за ним вдогонку гости.
—Перегоню! —кричит барин.
А на подушках в коляске лежит вдрызг пьяная и хохочет — его, самая лю-
бимая... Ух, и кошка была!.. Воздух руками ловит, заливается:
—Кого опередишь?!
—Ветер! Ветер перегоню! —кричит барин.
И будто не в своем уме, право... Бросит вожжи, лошади рожь мнут, отды-
шаться не могут. Бросит барин вожжи и свалится на подушки. А тут гости под-
скачут.
—На Кездру купаться! Освежиться!
Эх, лошадей сколько запалили! Все татары шатались, на мясо покупали.
На озере я барина и повстречал. Хоронился за камышом и вижу все, как
есть... Барышня одна из городских купается. (Бело тело —сахар!) Идет по пе-
ску, шатает ее хмель, вошла по горло и поплыла, а после гляжу, как хлебнет
воды, как заголосит! Ну, я здесь был недалёко... Подплыл да за косу. Она в
меня вцепилась, вижу —тонет... Я ее по темени легонько кулаком треснул —
на берегу только отошла...
Барин требует к себе:
—Ты спас?!
—Я, барин!
108
—Как звать?
—Митька! (А за пояском у меня дудка).
—Ко мне —хочешь? Музыкантом сделаю!
Ну, и научился я у него всяким инструментам. Как привез к главному му-
зыканту своему:
—Вот, Дудкина тебе привез!
Так и остался я Дудкиным, хоть после на барабане играл и на гармонии...
Забражничал опять как-то барин. Под утро —кататься. Кричал:
—Сам сегодня еду!
Вывели тройку.
—Прочь! —кричит на барышень.
И покатил. Понесли его лошади. Испугались чего-то. Несли сперва по до-
роге, после к обрыву бросились, что над озером... Гонит барин, а после, хоть и
опившись больно был, спохватился. Туда-сюда лошадей в сторону вожжами
рвет —ничего поделать не может. А до обрыва сажень какая осталась... Пе-
рекрестился барин да вон! Лошади как мчали, так и сиганули в обрыв. Барин
на откос упал. Подвернулся куст, что ли, аль вожжа зацепила, а только — на-
взничь!
Принесли домой... Старая барыня через час какой зовет. Сухая и строгая.
Глаза плачут, а лицо как судорогой ей будто свело.
—Иди, Митя, с барином простись...
Так и помер на другой день к вечеру.
Прискакал брат барина. Губернатором был...
— Чтобы духу вашего не было! —кричит на гостей. Ну, и музыканты потя-
нулись в город. И я тоже. В то время я на гармонии лихо играл. В Москве мне
и говорят:
—А Петра Невского слыхал?!
—Нет, —говорю...
—То-то...
Я его пошел слушать. Все бы ничего, и медалям его не завидовал, а, вот,
только одна вещь меня ущемила. Гармонь была у него, кроме прочих, махонь-
кая, в ладони укладывалась. И на ней польку он одной рукой разделывал. Я к
нему пробрался.
—Возьмите, —говорю, —господин Невский, меня к себе в обучение...
—Играешь?!
—Играю, —говорю.
—А ну-ка, покажи!
Я сробел, а после ничего... Задумался господин Невский.
— Вот что, —говорит, —Митя... Ступай с Богом!.. Я все по заграницам нын-
че езжу, а ты и так хорошо играешь. Ступай, наслаждай русского человека, а я
в Вену зван. Авось, кусок хлеба не отобьем друг у дружки...
Так и не довелось мне обучиться у него. Говорят, будто помер тоже уже...
Мало нынче кто на гармонии хорошо играть умеет, ну, а мной еще довольны.
Позовете куда —с великой радостью... Песни русские помним!
109
ПРИЛОЖЕНА КЪ ЖУРНАЛУ .ПЕРЕЗВОНЫ* № 21
Афаиасгй Пстроыга»	Прасковья Нгаоровш
Поликарпъ — ПасЬчиикъ	Вася - „Богова ошибка*	Митька Дудкипъ
РУССКИ КУКЛЫ РАБОТЫ В. М. ЛЮБОЩИНСКОЙ И ХУД И. И. КАЛЮЖНАГО
RUSSIAN DOLLS. DRAUGHT BY В M. LUBOSTCHINSKAJA AND THE PAINTER J. J. KAUUJNY
II.	ВАСЯ — БОГОВА ОШИБКА
— Рыбалил я... сколько годов мне? Не знаю... Кажись, тридцать. С Петькой
Калашниковым ялик держали мы в Алуштах. Только повесили его в Нико-
лаеве. Присудили, что тетку зарезал. А это не он, а Александр Сергеич. Был
такой там татарин. Так прозвали. Контрабанщик был... Он и зарезал, опосля
узнали...
Весной камсу завсегда брали. Наше дело сырое. В море выйдешь, а тебе
ветер брызгой засыпает, волной кроет... Вода тоже, сами знаете, жгучая. Соли
в ней много... Ну, вот, потому без водки и невозможно нашему брату. Не вы-
держивает человек! Вон, Афанасий Петрович насмешку строит:
—Вы —босота! Не сеете! Голыми руками Божью рыбу берете!..
Мы-то не сеем!.. А вот, как живорины с берега забегут, закрутят, а ялик
заскрипит, вот —переломится на зыби, —в жизнь закаешься рыбалить. Луч-
ше песок с берега будем сеять... Взойдет —ладно! Не взойдет —все одно по-
дыхать... Только вы хоть и не пишите: нет удачи мне... Выпью когда, вот тебе
она, рядом —удача, а взять не могу...
Петька, тот фартовый был. На том судьба его и споймала... Как позырет
утречком вверх:
—Вася, низовой сегодня задует. Чуларку брать пойдем, намёты справь!
И верно: к вечеру низовой с ущелья потянет. Намёт тянешь —свинцу буд-
то пуд. И трепыхается она, склизкая, об дно ящика хвостом плещет. Хороший
был человек, задаром пропал. Меня очень жалел, «Боговой ошибкой» звал.
Очень за ним я скучаю, за водкой даже меньше... Здесь? Здесь ром есть. Да
ядовитый он, говорили, из угля его выгоняют. Глаза портит... Ну, а рыбалить
здесь не знают! Да и где же: река не река, так... для блезиру только... Вот, буд-
то где это, читал князь в газетах, Максим Горьков живет. К нему хочу про-
ситься. Он нашего брата, говорят, любит. Могу ему там ялик справить. Вы бы
ему написали... Я ведь и за харч пойду. Накажи меня Господь...
III.	ПРАСКОВЬЯ ФЕДОРОВНА ПУШКАРЕВА
...Так, так! Как сталось?.. Ах, Коленька, все с этого ожерелья у меня пошло.
Все с него, дружок. Уж я-то не знала, я-то не знала... Кабы знала, в монастырь
ушла бы... Сказано мудрыми людьми: жемчуг слезы горькие приносит. Так
оно и вышло. За что Господь Бог покарал, не придумаю, в толк не возьму. На
Бабьегородском жили мы, в Замоскворечьи. Знаешь, чай, знаешь, ежели в
Москве, говоришь, рос...
Москва-река! к вечеру —помнишь?!.. К Нескучному или в Мамоновский на
лодке подплывешь. А с обрыва вся тебе Москва как на ладошке видна. И храм
Спасителя в дыму тонет. Купол мерцает. А Кремль! Родимый! Как подумаю —
сон, что ли?! В Кремле разбойник сидит и правит. Русью правит! А?! Совести в
ш
русском человеке мало, совести мало. Зла не помним, ненавидеть не можем,
забывчивы больно...
Вот-вот... Я-то и говорю: с него началось, с ожерелья. Венчались мы с по-
койным моим супругом Федор Петровичем, купцом 2-ой гильдии, в церкви
Рождества Пресвятые Богородицы, что на Якиманке. Жили славно, но детей
Бог не послал. Покойный на Деловом Дворе мукой торговал. Огромный склад
имел. Кенареек любил, а пуще всего бега. С собой меня возил. И как лошадей
знал! Манташевские, Телегинские, Шапшала — все наперечет! И с наездни-
ками дружил, а наездники, что получше, все англичане. Кетона, того не зна-
ла, вот Раймер, не то Реймер, уж не помню точно, в Петровском дачу даже
свою имел. Денег немало поплыло... Зато жизнь-то какая была! Разве здесь
жить умеют?! Да, да... все сбиваюсь! Так вот оно как было. Ко дню рождения
Федор Петрович за год, а не то за два до войны преподнес. Все к нему с Ка-
лужской заставы скопец один повадился. То икону старинную, иной раз стро-
гановского письма, принесет, то кивот какой... Он-то и свел его с кем-то... Од-
ним словом, утром в день рождения поцеловал меня сердечно, словно невес-
ту, так этот день помню! И говорит:
— Ну, Прасковьюшка, дай Бог тебе здоровья и да хранят тебя его Ангелы
святые, а от меня прими этот подарок и носи на счастье.
Открыл он складень белый, а я только ахнула! Жемчуг, что орех лесной! И
один другого жемчуг краше! Словно радуга в молоке купается, играет. За-
висти, зависти было! Шипели... Очень не любили меня в его семействе. Что
бездетная, попрекали, что гордыня будто во мне. Завидовали!.. Страсть как!
Накликали, видно, беду. Остудился чегой-то Федор Петрович на Вербе, в пос-
ледний раз с ним к Петровскому катались, к вечеру слег и не встал больше.
Сгорел в неделю и последней воли не оставил. Тут оно и пошло! Все по зако-
ну разобрали... Думала к сестре уехать. Пошли на Ильинку жемчуга свои про-
давать. А мне в лицо сам Петров и смеется:
—Да что вы, Прасковья Федоровна, шутить решились... Жемчуг-то под-
дельный!..
Ах, Коленька, что я перечувствовала, передумала — Бог только об этом
один знает. Ну, решаю, хоть и поддельный, а памятью о покойном муже все
же будет. А тут эти, окаянные, стадо свиное, подоспели. Разгромили Москву-
голубку! Кого убили, кого по миру пустили... Софронова дочь меньшую... Лад-
но! опять сбилась. Чулки теплые вязала. Стежка за стежкой —глянешь, и день
прочь. А после и до меня добрались. Обыск учинили — никак, письмо подмет-
ное было. Ожерелье нашли и как злодейку какую заарестовали. Следователь
ихний допытывается —к чему я жемчуга таила.
—Как таила! Да он поддельный! —говорю.
—Ха, ха!! —ржет. —Нас хитростью этой, любезная, не возьмете!
—Да вы Петрова спросите!
—Какого еще Петрова!?
— Да на Ильинке торговал, наш купец замоскворецкий, он все об этом
ожерельи вам скажет...
— Ладно, —говорит, —узнаем! А коли лжете —хуже будет.
112
Опять к допросу недели через две.
— Говорите правду, не то скверно будет, у вас племянник у белых служит,
вы на подозрении!
—Тьфу! — говорю. —Вы Петрова спросите!..
—Петров ваш ум на старости лет лечит!
После узнала: умом старик порешился. Ну, отсидела... вошь в глаза узна-
ла, жмыхой скот у нас лучшей кормили. В Ростове-на-Дону братец мельницу
имел. К нему после пробралась, а после и море увидать довелось. Только очень
оно уж огромное —сердце пугает и тошнит меня на корабле... А еще о скопце
поведать забыла. Ну, ну... в другой раз... ладно, милый. Так вот так и запиши:
вдова купца 2-ой гильдии Прасковья Федоровна Пушкарева, носки теплые и
душегрейки теплые вяжет. Чай, и в загранице наших замоскворецких встре-
тить можно...
IV.	ПОЛИКАРП-ПАСЕЧНИК
— Поликарп —звать меня... Пасечником состоял... Пчеле очень рад... Ска-
зывали, будто померла она, пчела-то, в Рассей как есть вся. Правда ли, нет, а
только сон имел такой: будто поднялась к солнцу туча, чудом да золотом в
солнце плещет... Ан, вижу, вся что ни на есть пчела, справедливая тварь, взви-
лась облаком легким и подалась на зорю... А зоря погорела: ой! ветер будет...
Стар, стар я... Поди, седьмой десяток счесть могу... Так к пасеке б, а?! Ей-пра-
во... Очень пчелу уважаю...
V.	КНЯЗЬ БАШЛЫКШВИЛИ
Ввиду того, что князь отказался очертить себя, мне приходится предло-
жить его послужной список, воспроизводимый здесь по памяти с его слов.
Имя: Георгий.
Отчество: Георгиевич.
Фамилия: Башлыкшвили.
Звание: князь.
Чин: корнет 1-го Гусарского Мухетского полка имени короля датского.
Прохождение службы: произведен в чин корнета за боевые отличия, ко-
мандовал эскадроном и в бою под Августовым ранен дважды. Награжден ор-
деном св. Георгия з-й степени. Состоял комендантом станции Харабуз и сог-
ласно прошению откомандирован в распоряжение Начальника Штаба Дикой
Дивизии. В конной атаке за рейд в тыл неприятеля и ценные донесения на-
гражден орденом св. Георгия 2-ой степени с мечами и бантом. В том же году
представлен к производству в чин поручика. В бою под Львовом ранен дваж-
ды. В бою под Черновицами ранен дважды. В бою под Праснышем ранен
из
дважды. В бою под Ригой ранен дважды и в бою под Икскулем ранен дважды.
Прохождение службы в гражданскую войну:
Командовал 12-ой кавалерийской дивизией. Участвовал в рейде генерала
Мамонтова и награжден орденом св. Георгия 1-ой степени с мечами и бантом.
В бою под Каховкой контужен дважды. В бою под Сивашем контужен дважды
и в бою под Карасубазаром контужен дважды.
Р. S. Ввиду малой пригодности в настоящее время послужных списков да-
же героев, мне кажется, что князем не заинтересуются. Но, когда я уже ухо-
дил, он шепнул мне на ухо, что он умеет плясать лезгинку.
VI.	ЖЕНА ЕГО — ТАМАРА
Гадает на картах, кофейной гуще и умеет приготовлять брынзу.
114
VII.	АФАНАСИЙ ПЕТРОВИЧ СУНДУКОВ
— зовут меня. В Нижнем держал бани и биллиардную. Ежели бывали в Ниж-
нем, знаете трактир Ермолаевых. Там держал. Славился, сударь, этот трактир
солянкой... Ни в Метрополе в Москве, ни в Альпийской Розе, что на Софийке,
такой не было!
Покойный граф Витте на Всероссийской выставке, что у нас была, и тот от-
ведал, а про Федор Ивановича Шаляпина и не говорю. Он у нас шары любил
катать. По причине огромного роста кия не мог однажды по руке подобрать.
Очень знаменитый человек, а обхождение простое, но тогда осерчал...
Заграничный люд, доложу, невежественный, а что значит луза иль пира-
мидка, скажем, —представления не имеет! У них здесь все карамболь в ходу.
Ну, а это дело плёвое, этим у нас и гимназисты не вожделялись... Отпишите,
куда следует... А Лёвушку в Москве не знавали? Король бильярдный!.. Пола-
гаю, с Троцким ныне только играет...
ВАХМИСТР ЧУБ
Феодосий Чуб —левша, но коренаст и больно бьет бабу. Потому что в бабе
—хмель.
А хмель, когда его через край, силу точит.
Пшеницу цепом бьет Федосий, бабу —палкой. Когда подопрется накрест
руками, грудь у нее выпирает, что сладкое тесто из макитры.
И щекотно становится.
А глазом поведет —будто в непогожий день прорвалась лазурь утренняя,
хлябь синеокая.
Кабы не гладкая баба, не скучал бы здесь Федосий.
Лежит ночью он, а на нутре сосет. Все стоит перед памятью. И сладко па-
мятовать и горько. Словно полынь дохнула и гарь стеновая.
— Красива!., нос только мухи засидели... —говорил Федосий, когда был в
злостях.
Но лежит теперь далеко в ночи и знает, что врал, язык паскудя.
И звезды на небе —веснушки на лице оставленной. Думы думает Чуб. И
все горькие, как дым костра.
Подбились ноги за день. Горы злые. Да и коней нету. Пешой не уйдешь
дальше дня.
— Шосса ехидная... —сплевывает Чуб, —вся каменьями заложена. Жжет
подошву, всю ногу натер... Ноет, треклятая!
А баба все в память лезет. Спать не дает. Вяжет думу в крепкий узел.
—Нуда на сердце и только...
Ночь борет костер. И машут крыльями тени —черные голуби.
Да за откосом рычит и фыркает Мзымта.
— Ежели бы щепкой стать, скажем... Умчала б за час в море, али нет? Вы-
прыгнул бы тогда с воды на берег, в город. Да в духан... да рому б достал у ар-
мяшки, огурцов... Эх, и упился бы... Удовину морду б расклепал... Кацап!..
Швырнул Федосий сучок в огонь и ткнул спавшего Вдовина.
—Эй, Микит! А, Микит! Твоя смена...
Из-под бушлата глянул заспанный Вдовин. Рыжий, а щеки только не трес-
нут —что помидоры. Протер глаза.
—Чаво?
—Чаво? Чаво? —прогнусил Чуб. —Удовин вывел голубей голубых у до-
ме... а нынче с винтовочкой спознался.
И нараспев Федосий поддел Вдовина:
—Чаво? Не трожь благородия твово?..
—Да чаво, Федь, замаешь?
—Кто те замает!? Ходи-ка сменяй!
Рыжий, сбитый, что войлок, Вдовин подсел к огню. Глаза добрые, раскосые
слезятся от огня и дыма.
—А сколько времени, Федь?
—Тебе время... Глянь на звезды, коли надо.
Свернул крученку Вдовин, поплевал сквозь зубы в горячий пепел.
Хохочет в ущелье Мзымта. Днем ничего — река, что река, а в ночи, как
зверь рычит.
117
И на душе холодно, словно в подвале.
И ночь черная, и глаза у вахмистра черные, а время —путь безысходный.
—А в лесу темно. Ишь ты, чикалка скулит. Аж боязно... —старается не мол-
чать Вдовин.
Воет шакал, и только буки заплели высоко в небе, в мерцающих звездах
ветви, да серебром светится снег Аибгского хребта.
Вдовину жутко и холодно от этой дали, от ночи чужой и огромной.
— Ровно лицо упокойника энта гора. А наш-то прапорщик зовет гору ли-
пардовой, вроде, значит, шкурки от тигры.
Вахмистр слепо смотрит в огонь.
—А ты знаешь, что это, тигра?
—Вестимо... господин прапорщик объяснял давеча. Африканский зверь, вро-
де, как сказать, большой кошки, что ли...
—Ну, будет... ходи сменяй. Ты с прапорщиком своим нарасскажешь!
Вахмистр Чуб искоса смотрит на лицо, опрокинутое вверх, прапорщика За-
коморного. Не то спит он, не то умер. Сизые губы... лицо безусое, как стеа-
рин, испито и устало. Острый нос еще больше от света костра.
«Услышит —промолчит, а не услышит, черт с ним... —думает Чуб об офи-
цере. —Во рту воду носит... говорить не охотник».
И злость, глухая, истошная, мучит и тискает сердце Чуба. Взял бы да трес-
нул прикладом об камень, о голову «господина прапорщика», застрелил бы
ночь чужую, что гложет. Всю обойму вкатил бы. Чтобы и звезды эти дозорча-
тые сгасли, чтобы криком Мзымту перекричать, чтоб до устали истерзать ду-
шу, чтоб изнемогши с сердца нуда спала.
Только все это понапрасну.
«Тоже дохлая лошадь... —угадывает Чуб, взглянув на серое, костяное лицо
офицера. —Тоже дергается, потому что в оглоблях...»
— Ну, ты!.. —ощерясь, обернулся он к Вдовину, не в силах унять горькое,
что кружило, горело у сердца.
Вдовин съежился, вскинул винтовку, зашлепал по грязи. И мутным пятном
стаял в теми...
* * *
Зыбилась пелена тумана в рассвете и липким киселем поползла из уще-
лья.
Глядел вахмистр Чуб на безмолвно таявшую ночь, на верхушку далекого
хребта, где серебро снега стало казаться розовым цветом шиповника.
И все больше, все сильней и тягуче ныло сердце. Словно стиснул его кто-
то пальцами и сдавил в комок.
Чуб закрыл глаза. Хотелось есть, что-то сосало внутри, от табака было го-
рько во рту. Внезапно вспомнился запах теплого ржаного хлеба, испеченного
на листе капусты. И не захотел больше открыть глаза. Пахло дымком гаснув-
118
шего костра.
Высоко по макушкам вековечных грабов и буков торопливо шуршал ветер.
Где-то, вовсе незримый, звал подругу в просини зари круживший орел.
Вахмистр забыл о сторожевом охранении.
Навстречу шли знакомые холмы, и пел ветер.
Холмы пригнулись к долине, к речонке, словно испить хотели ее, и за пра-
вым, за крайним маячило село.
А идти легко, будто под ногами не дорога, а воздух, но на душе черная тре-
вога, словно не то после похмелья он, не то помер кто-то.
И до хаты близко. Минул колодезь с покосившимся журавлем. Завернул
за угол. Во дворе пусто, а пес-то другой. Подумал:
«Муратка околел, верно...»
Отогнал наседавшую собаку костылем и толкнул дверь. Все старое, свое. В
углу образ Спаса и св. Феодосия Печерского, у окна свитка белая жены и на
стене досель висит шомполка.
Но вдруг навстречу поднялся мужик. Кряжистый, с востреньким носом и
поганой облезлой бородкой.
—Чего тебе?
Чуб бросил с плеч суму на пол.
— Чего, спрашиваю, надо? Кто будешь таковой, что без дозволения в хату
ломишься? —наступал мужик на Чуба.
Предчувствие беды и злоба перехватили горло.
—Федосий я! Вот что! Аль не узнал хозяина?!
Мужик насупил брови и ехидно протянул:
—Хозяин? А я-то что ж? Али двое нонче хозяев на одну хату?
Чуб бросился на мужика, схватил его за ворот и заорал:
—Выметывайся, борода!!
Мужик отпрянул и заголосил:
—Алена! Алена!
На порог выскочила из сеней баба.
Федосий узнал жену. Ситцевый фартук округлил выпяченный живот на из-
носе. Федосий хватился за грудь. Голос оборвался.
—Брюхата, сука?! Нагуляла... с ним, с полюбовником...
Мужик шмыгнул за дверь. Баба бросилась вслед, но Чуб ухватил ее за во-
лосы, запрокинул лицо к стене и сбил ее сапогом наземь.
Баба завыла:
—Федь, не губи... не губи!!
Но Чуб не слышал ничего. С пеной у рта, ревел он что-то и бил кулаком
жену по груди, по животу, по лицу.
Зашаталась, закружилась изба. Мелькнул Спас, свитка, герань на подокон-
нике пестролистная.
Горячие ладони ощутили холодную сталь стволов шомполки.
Не целясь, дернул за спуск. Грохнул выстрел. И Чуб открыл глаза.
* * *
Костер потух. В бледном небе еле просвечивались гаснувшие звезды.
К сторожевому охранению, с перекошенным лицом, воя, бежал без винтов-
ки Вдовин.
Левой рукой он поддерживал кисть другой руки.
Вахмистр ухватил винтовку, вскочил на ноги, треснувшись теменем об на-
вес, и зычно гаркнул:
—Караул, в ружье!
Дремавшие солдаты и прапорщик Закоморный сорвались мгновенно, гре-
мя винтовками о доски, строясь у обрыва.
Но Чуб понял уже, что неприятеля нет, увидев морщившееся от нестер-
пимой боли глупое лицо Вдовина.
—Отставить! —гаркнул он еще раз.
Вдовин присел на корточки и завыл.
—Федь, ой, ой... дюже горит...
Солдаты обступили Вдовина и с любопытством глядели на сочившуюся
кровь, на висевшие, перебитые пулей пальцы, откуда торчали из алевшего ко-
ма кости.
Прапорщик Закоморный хрипло выругался:
—Вахмистр! Завяжи этой сволочи руку... и под арест его...
Вдовин заморгал глазами и веснушчатое лицо его стало изжелта-серым.
—Господин прапорщик, та я ж...
Закоморный не слушал.
—Взять под арест! Винтовку сдай и патроны!
Закоморный увидел, что Вдовин без винтовки.
—Упустил, господин прапорщик... —догадался Вдовин. Закоморный отвер-
нулся и закурил папиросу.
Чуб безразлично смотрел на Вдовина, оборачивая ему тряпкой пальцы.
—Самострел... Микит! Вот Мотов до тебя доберется!
Вдовин встрепенулся.
—Неужели судить будут?
Вахмистр промолчал.
—Федь, а Федь, неужели будут?..
Чуб обругал Вдовина.
—А что ж, домой, что ли, пустят? Когда не расстреляет Мотов, в каторгу
угонит. Твое дело решенное, Микит...
Вдовин умоляюще смотрел в лицо вахмистру, стараясь поймать его глаза.
Что-то детское, беспомощное было в дрожи этого рыжего, дюжего мужика.
—Федь, а Федь, скажи... неужли...
Чуб молчал.
—Для Мотова все равно —человека надо ему в расход пустить для приме-
ру. Вот как поручика Курицына...
Вдовин дрожал все сильней.
—Федь, ведь земляки-то... Федь, подмоги! Ведь нечаянно...
Голос у Вдовина срывался.
—Как тепереча?.. ведь баба с Васькой осталась...
120
К ним подошел прапорщик Закоморный.
—Вахмистр! Послать сейчас же в роту мое донесение о происшедшем.
Чуб, нехотя выпрямившись, глухо буркнул:
—Слушаю!
❖ ❖ ❖
Арестованный и конвоиры медленно поднимались по тропинке. Солнце вы-
соко стояло над лесом, дышавшим пряной сыростью и горьковатым медом
диких азалий. Внизу еще был слышен удалявшийся рокот реки, но здесь, на
лужайке, уже пели пчелы, и осиянная твердь струилась в благодатном полдне.
За перекатами зеленых долин, где ютились деревушки, в голубой дымке
высились горы. Нестаявший снег лежал на главах их, как парча.
Бесконечность и тишина дня слушали только шаги идущих.
Зеленое кружево папоротников легло у подножий стволов. Тропинка взбе-
жала в последний раз на шоссе.
Вахмистр присел на битый щебень и, утерев с лица пот, достал кисет.
—Садись, Микит... покурим, горемычный!
Вдовин понуро сел.
Лямин — солдат четвертого взвода, ротный запевало — стоял у обрыва и
рассеянно сбрасывал носком сапога щебень.
Молча курили.
Впервые за всю жизнь Вдовину захотелось воли; все тревожней станови-
лось на душе, приближаясь к роте. Вдовин чувствовал, что он принадлежит
уже Мотову и всем существом ощущал безысходный гнет. Позади осталось
все давнее: вахмистр, с которым вместе ушли из села на войну, воскресные
утра после обедни и красные пряники на гульливом базаре, развеселая гар-
мошка.
Вдали —ничего. Только билось и трепетало внутри: Мотов... полковник Мо-
тов.
Лямина и вахмистра Вдовин считал подневольными и чувствовал, что они
не спасут. И вышло-то все как. Оторвало пулей пальцы, а все вокруг ощети-
нилось цепким лесом.
И опять в мозгу прыгали те же слова: Мотов... полковник Мотов...
Вахмистр поднялся, чтобы идти. Но вдали послышалось дребезжание эскад-
ронной двуколки и веселый окрик телефониста Мануйлова:
—Ну ты, лихая!
Подстегивая лошадь вожжами, Мануйлов осадил коня. Улыбка застыла, ко-
гда заметил обвязанную руку Вдовина.
—Что с тобой, Вдовин!?
Вдовин безутешно махнул здоровой рукой.
—Подстрелился Микит наш... —вздохнул вахмистр.
Вольноопределяющийся спрыгнул с двуколки.
121
—Когда... как же это вышло ?
Вдовин сидел опустив голову.
— Ночью нынче... держал пальцы на дуле, а приклад упер на камень, при-
тулился до скалы, да под утро задремал, видно...
—Ну, а выстрелил-то как? —допытывался Мануйлов.
—Со сна качнуло меня вбок, что ли... Винтовка скользнула, да об землю.
—А предохранитель не оттянул?
—Ну, да вся обойма была... вот тебе и грех!. Как жиганет по пальцам!
Мануйлов покачал головой.
—Эх, неудача какая... Господи!
Он присел и задумался.
Пели о чем-то телеграфные провода, булькал ручеек, да переминалась с
ноги на ногу лошадь.
—Как же быть теперь... Господи!
—И за что это доля нам такая? —спросил Лямин.
—Господи, Господи... —заговорил опять Мануйлов быстро. —Кругом ра-
дость Божья: солнышко, травушка, небо синее, на поле, вон, кукуруза какая!
Так нет тебе покоя. Иди убивать, иди пулю кому-то в сердце вгонять, как ша-
калу. А за что, спрашивается? Может быть, он такой же, как я и ты, может, то-
же и полдень и травку любит.
Мануйлов помолчал.
— Вот теперь Вдовин... Отстрелил себе пальцы, судить будут, умучают за-
конами и арестами, если не расстреляет наш Мотов. Для поддержания дис-
циплины, для острастки, а сам автомобиль спер в городе. Нет правды в этой
жизни, нет правды, вахмистр!
Чуб усмехнулся.
— Правда, она есть, коли люди честные... потому правда, как увидит сво-
лочь какую —так в землю зароется, что крот —не откопать.
Вахмистр внимательно глянул на Лямина.
—Вот скажем, нас четверо: Лямин... знаю его сызмальства. От него правда
не утечет, чего ей пугаться чистого сердца, неграмотный он, верно... ну, а это
ничего даже... Микит —голубь просто, хоть и дурной, а всегда любил его за то
—возьмет гармошку, угадать можно, что душа голубиная. Вы, Анатолий Мит-
рич, никогда не гнушаетесь простого человека... вот что...
Замолчали. Вахмистр взял несколько камней из кучи и рассеянно уклады-
вал их на траве.
Лямин вполголоса запел, словно жаловался. Удаль и тоска отчаяния звене-
ли в песне.
И уходил незаметно полдень.
—Ну, ехать пора... —поднялся Мануйлов и подошел к двуколке.
—А правда-то, —усмехнулся зло Чуб, —зарылась, родимая?
—Правда... —остановился Мануйлов. —Бог видит, я...
—Эх, Анатолий Митрич! —вдруг вскочил вахмистр. Глаза у него блеснули
недобро. Лямин и Вдовин от неожиданности встали. Мануйлов обернулся. И
все уже знали, что так просто не разойтись теперь.
122
Вахмистр с каким-то отчаянием бросил:
— Правда? Правда недалече... чего таить —смотрите! Только... —и голос
Чуба зазвенел высоко, —только смертная она тому, кто не схоронит ее от лю-
дей!
И он указал пальцем на траву, где перед этим сидел. Мануйлов и другие по-
дошли.
На земле подряд лежали четыре битых кремня.
❖ ❖ ❖
Штаб полка помещался на брошенной даче. В комнате, окна которой вы-
ходили на террасу, где уже зацветали глицинии, заседал военно-полевой суд.
Председатель суда, начальник хозяйственной части полка полковник Мо-
тов, безразлично выслушивал допрос.
Маленькие калмыцкие глаза на полном круглом лице оливкового цвета
смотрели на качавшуюся за стеклом веточку глицинии.
Полковник думал об Анне Павловне, своей жене. Цвет ее платья из тонко-
го ласкового крепдешина был таким же, как цветы глицинии. Это было прият-
но полковнику Мотову. Напоминало сладкие духи, легко волновавшие его
всегда, которыми душилась Анна Павловна.
— «Chevalier d’Orsay»... —вспомнил Мотов название духов и с удовольст-
вием погладил свою бритую голову, круглую, как биллиардный шар, неболь-
шой короткой рукой с толстыми пальцами.
—А почему же ты не поставил предохранителя? —допрашивал Вдовина
член суда, ротмистр с гнилыми редкими зубами.
Сиреневое платье не уходило из памяти Мотова. Оно так мягко облегало те-
ло Анны Павловны, придавая ему еще большую ласковость. Как таял началь-
ник дивизии в прошлое воскресенье.
«А все-таки генерал боров только и болван... дивизия будет у меня в ру-
ках... будет...» —решил в уме Мотов.
—Сколько времени не был дома?
—Второй год пошел... —тихо отвечал Вдовин.
Мотов взглянул на Вдовина. Привычка не верить чему-либо делала глухим
его.
«Экая рыжая морда...» —подумал Мотов.
Допрос был окончен и подсудимого вывели.
— Господин полковник, —обратился к Мотову ротмистр, —согласно статьи
свода военных законов, во время состояния войны солдат, Вдовин Никита, со-
вершил преступное деяние, наказуемое лишением всех прав состояния, и под-
лежит смертной казни через расстреляние?!
Ротмистр повернулся в сторону другого члена суда — полковника артилле-
рии.
Оба наклонили головы.
123
Ввели Вдовина.
Полковник Мотов, чеканя слова, прочитал приговор суда.
Вдовин открыл рот, но встретил жесткий взгляд Мотова и опустил голову.
Его начинала трясти дрожь. В комнате стало тихо и жутко. За окном болта-
лась от ветра веточка сиреневой глицинии и на зеленой лужайке, где заглох-
ли клумбы, щипала свежую траву белая коза.
Полковник Мотов скомандовал караулу:
—Отведите!
Ротмистр сложил папку заседания суда и захлопнул аккуратный томик сво-
да военных законов.
Полковник Мотов встал:
—Господин полковник! Ротмистр, прошу не отказать отобедать сегодня у
меня...
Весело щелкнули шпоры ротмистра. Суд в сопровождении ротного коман-
дира направился к автомобилю, жужжавшему на залитом солнцем шоссе.
—Хорошенькая у вас машина, господин полковник, —обратился к Мотову
ротмистр, —полковая или ваша?
—Нет... —неопределенно ответил Мотов, открывая дверцу. —Прошу, про-
шу, господа...
Машина рванулась, и на шоссе остался ротный командир, бывший подпра-
порщик.
«Спросил бы лучше доктора Шахова...» —злобно ответил он в мыслях рот-
мистру, отдавшему ему честь нагло растопыренной пятерней.
❖ ❖ ❖
Дежурный телефонист, вольноопределяющийся Мануйлов, тщетно вызывал
штаб дивизии.
Гнусаво и лениво выл полевой телефон.
—У-у...ууу... вторая рота? Да не перебивайте вы, ну вас к черту! Да, Мануй-
лов... мне штаб дивизии...
В трубке что-то трещало и опять в пустой комнате за ящиком приемника
громко разговаривал с пространством Мануйлов.
Но даль отвечала глухим, скучным мычанием.
Слабо светила на окне керосиновая плошка. Ночь струилась от луны, и лес
вблизи на крутом скате казался волнами застывшей темной лавы.
Вольноопределяющийся Мануйлов непрестанно курил, чувствуя, что все его
тело бьет лихорадка близкого неизреченного ужаса.
Принялся опять вызывать штаб дивизии.
—У'У'УУУ-- вторая рота? Да когда же вы освободите линию? Я? Первая...
да, первая!
Что-то харкнуло в слуховой трубке. Опять заплакал уныло и тоскливо прием-
ник.
124
Мануйлов дрожал всем телом.
Дверь открылась и тихонько вошел вахмистр Чуб.
—Ну что, Мануйлов?
—Нет пока... Штаб не отвечает.
Вахмистр вышел. Опять закричал Мануйлов в трубку, зовя в безликой но-
чи. И опять немо и безразлично трещал приемник.
Вольноопределяющийся откинулся на стул и посмотрел на часы. Закрыл
глаза.
«Неужели утвердит...» —сверлила буравом все та же мысль. Мануйлов си-
дел с закрытыми глазами, но казалось, что красные облака неслись мимо.
—Господи... —вздохнул телефонист. —Что за жизнь, что за люди...
И захотелось Мануйлову прочь бежать от роты, домой. Сесть опять за уют-
ный угол стола, открыть атлас бабочек, который давал ему на дом препода-
ватель гимназии Егор Иванович, опять перерисовывать пестрые крылышки
и, подсушивая на лампе акварельные краски, прихлебывать теплый чай.
«Стану профессором, мама... —вспомнил Мануйлов мать, читавшую рядом
романы Вербицкой, —буду носить сюртук».
—У... ууу... —запел телефон. Мануйлов схватил трубку.
—Первая рота! Первая рота слушает... Да, да! Мануйлов... Утвердил... утвер-
дил?.. —у Мануйлова упало что-то внутри.
—Телефонограмму? Сейчас, сейчас...
❖ ❖ ❖
Мануйлов бросил трубку и подбежал к двери. Из темноты выскочил вах-
мистр.
— Вахмистр, генерал утвердил приговор. Сейчас принимаю телефонограм-
му ротному...
Чуб сипло прошипел в ухо Мануйлову:
—Режь скорей!.. Мать их...
Мануйлов прикрыл тихонько дверь. Трубка трещала и выла:
—У...ууу...
Мануйлов сжал, дрожа, пальцы. Быстро открыл окно. Ночь баюкала уснув-
ший сад, и луна высоко плыла над домом.
Съежившийся, словно собравшийся весь для прыжка, Мануйлов торопил
себя мысленно:
«Скорей, скорей...»
Он запер дверь на задвижку. Перекрестился. Насунул фуражку, путаясь в
рукавах, натянул шинель и еще раз глянул в окно. Во дворе было пусто.
—У... ууу... —плакала трубка.
Мануйлов стал на подоконник и рванул ножом по проводам у оконной ра-
мы. Еще раз что-то харкнуло в трубке и приемник умолк. Мануйлов осторож-
но выпрыгнул и, сгорбившись, пополз в тени стен. Он чувствовал, как стучала
125
кровь в висках. На углу Мануйлов остановился и выглянул. Под деревянным
навесом стояли лошади, и тлевший костер освещал дремавших дневальных.
Одна из них загремела недоуздком и ударила копытом по деревянному брусу.
—Ну, ты... холера! —приподнялся на локте солдат и, натянув воротник ши-
нели на лицо, повернул спину к костру.
Мануйлов обернулся. Слабо освещенная комната телефонистов была пус-
та.
Подобрав фалды шинели, Мануйлов опрометью бросился бежать через ос-
вещенную лужайку.
Добежав до кустов, Мануйлов бросился наземь. Сердце стучало и мешало
слушать. Мокрая росная трава пахла землей и влагой. Мануйлов поднялся и
перебежал к просеке, где лежали нарубленные дрова. Что-то свистнуло. Ма-
нуйлов два раза повторил посвист сойки. К нему подбежал Лямин.
—Ой, как бы не споймали!? Уйдут ли?
Мануйлов пристально вглядывался в лужайку.
—Хлеб взял? —глухо спросил он.
—Здесь все, в суме.
Лямин глянул на небо и зашептал:
—Ни облачка тебе, Господи! Светло больно...
Мгновенья ползли, а в ушах Мануйлова все гудела телефонная трубка и пры-
гали слова:
—У... ууу... первая рота? Говорит штаб дивизии. Примите телефонограмму
об утверждении приговора...
—Глядите, глядите... —зашептал Лямин.
От сарая возле дачи отделились две фигуры и побежали к лесу. Ночь мол-
чала, и лес, казалось, слушал ее немоту.
—П-иу... п-иу... —подал сигнал Лямин.
В это время в тени у дома вспыхнул огонек, и раздался выстрел. Его под-
хватило ущелье, перебросило в лес и побежало, ахая, эхо. Еще и еще замига-
ли вспышки выстрелов и беспорядочно загремели винтовки.
Один из бежавших упал. Стрельба на мгновенье прекратилась. Упавший
бросился дальше. Внизу у дома щелкали затворы винтовок и голос ротного
заглушенный распоряжался:
— Первый и второй взвод по направлению ущелья, третий к каменолом-
не... четвертый... От середины по линии в цепь!
Протискиваясь через кусты, хлеставшие бегущего сзади Вдовина, подбе-
жал к Мануйлову и Лямину вахмистр.
—Гнать будут на ущелье... гони к речке! —и бросился в сторону.
Мануйлов, нагоняя, спросил:
—А брод разве знаешь?
Чуб не ответил, выскочив вперед, прижав к туловищу винтовку:
—За мной... да не гудеть!
Перепрыгивая через поваленные стволы, вахмистр чутьем угадывал дорогу.
Вдовин бежал последним, ему мешала рука, левой же трудно было отби-
вать хлеставшие по лицу ветки.
126
Беглецы выскочили на поляну и побежали вниз к лесу.
—За мной, направо... —позвал Чуб, останавливаясь, чтоб отдышаться. Тем-
ный глухой лес, почти без поросли, стоял, как пустой храм.
Скользили ноги на сопревшей листве, и падали люди.
Ночь немотствовала, и только на даче, далеко уже, было слышно, как тяв-
кал разбуженный погоней пес.
Да в далях, в алмазно-холодной вышине, как серебряный плат Св. Покрова,
светилась «Липардова гора».
К ней вел беглецов спокойно и уверенно вахмистр Чуб.
—Большой путь держим, Анатолий Митрич! Большой! —со счастливой тре-
вогой в голосе зашептал Лямин.
Внезапно из-за ствола в темноте блеснул свет.
Мануйлов бросился в сторону.
Но это была ночная светящаяся бабочка.
—Господи! —шепнул Мануйлов. —Я-то перепугался...
—Укроемся... —злорадно выругался Феодосий.
И с ненавистью ткнул рукой в пустую темь, грозя огромным кулаком не-
видимым уже последчикам.
ПЕРСТЕНЬ
Тяжело переваливаясь на широких, вспененных волнах, издавая протяж-
ные гудки, «Нептун» вошел в гавань. У каменного волнореза хлопотливая зыбь
хлюпала и булькала у его железных бортов. Всплески переливались зелены-
ми и алыми бликами от боковых огней корабля.
Ветер бросался собакой...
Сиплый голос прорвался сквозь шипевший пар у изготовленных лебедок:
—От-дать якорь!
Тяжелая громада сорвалась, злобно рыча и возмущая студеную воду. За-
скрежетала якорная цепь. Матросы суетились на палубе. На пристани крепи-
ли канаты.
—Стоп, стопори!
Рявкнул тот же голос со спардека, и лязг железа у лебедок смолк. Пар резко
шипел у поршней машин и захлебывался, забиваемый ветром. Пахло перего-
ревшим смазочным маслом. С севера мчалась, свистя, сухая, колющая вьюга,
—оттуда, где осиянно и еле различимо горела алмазным заревом корона се-
верного сияния.
Простодушно на берегу мигали огни. Приветливые огни трактиров, ко-
феен и жилищ, благоразумно доверивших земле свои дни и ночи.
Кутаясь в меховой бушлат, Иван Осипович —капитан «Нептуна» —во-
шел к помощнику.
—Ну-к, Степа... готов? Дём на берег...
Помощник умел молчать неделями, и, если бы не надо было подавать ко-
манду, не вынимал бы из зубов трубки.
Тяжелое забрало седеющих усов как будто помогало ему в этом. Редко драл-
ся, но если бил, бил жестоко и спокойно. Болтливость капитана презирал, но
долгие годы совместного плавания примирили с этим.
Капитан торопил.
—В «Византию», а?..
Почему Иван Осипович был моряком, никто бы не сказал. Это был зубо-
скал, непоседа, болтун. Любил внешний успех и считал себя блестящим орато-
ром. Говорил длинно, нелепо, употребляя слова, которых иногда не понимал.
— Права наши —плавающих и трясомых волнами, шквалами, тайфуна-
ми, смерчами, —права наши береговым законом не учтены. И слава Богу: гу-
ляй, моряк —хозяин стихий и недруг спокоя...
Помощник, не обращая внимания, проверял корабельную ведомость и не
торопился. Иван Осипович вытащил из кармана часы в целлулоидном футляре
и, ломаясь, ужаснулся:
— Степаныч, печенка китовая! Полдевятого категорически! А к собаке (так
называлась вахта от полночи) поднимется норд-ост...
129
—Норд-ост нынче не будет.
—Будет, говорю! Дём, Степа.
—Артельщик поставил на субботу 8 фунтов свинины, а?! Швабра рыжая...
Думает: корабельная ведомость все стерпит...
И он приписал против графы о свинине: «Не бреши, собака».
—Да завтра разберемся, брось...
Пока бритва скребла тяжелый подбородок Степаныча, капитан чувство-
вал, как его тело становилось все легче, подвижней. Когда он взбежал по тра-
пу на палубу, у него мелькнула мысль, что только глупая судьба заставляет
его плавать на «купце». Сейчас, в сущности, должны были бы пропищать
свистки фалрепных у борта, а он —контр-адмирал, по крайней мере, —отва-
лил бы от корабля на вельботе. И перед его глазами мелькнули весла запаш-
ных, выгнутые на свежей и крутой волне, как дуги. Но фалрепных не было, а
угрюмый Степаныч, меньше всего походивший на блестящего офицера, заме-
тил, что у борта заложен скверно кранец. Он остановился.
—Алешка, —рявкнул он на вахтенного, —какого же дьявола кранец так
заложили?! Или буртик сорвать хотите?..
Помощник дрался редко, но рука у него была тяжелая. Об этом команда
хорошо знала и такое качество уважала.
Ветер злился, выл у подворотен, хлопал вывесками и гнал едкую про-
мерзшую пыль. Шмыгали тени по деревянным тротуарам и звенели, словно
стучали в лихорадке зубы, стекла керосиновых фонарей.
Гнусаво свистя на визгливых петлях, открылась дверь «Византии». С во-
шедшими ворвался клубящийся пар морозного воздуха и утонул в дыму наку-
ренного помещения.
Шум и гул субботнего вечера, когда вино раскачивало пьяным весельем,
драками и плясом берег, блаженно обожгли сердце капитана. Поспешно сбра-
сывая с себя бушлат, Иван Осипович отдал команду по-военному, стараясь пе-
рекричать присутствующих:
—Играй захождение!
Это был обычай «Византии». Загремели стулья. Все поднялись. Оркестр
смолк. Кларнет сиротливо потянул:
—Та... та, та... та, та... тааа...
Иван Осипович торжественно поднял руку к козырьку. Мгновенно все смолк-
ло, будто кабак провалился. Предполагалось, что это встретились в открытом
море два корабля. Сухопутные человечки этого не могли понять, но те, кто
плавал, — слышали, как в этот миг шелестела меж стульев бегущая волна и
реял в небе, под потолком, флаг. Иван Осипович, чеканя, бросил:
—Ис- пол нител ьный!
130
Кларнет взвизгнул:
—Та, та!!
Радость встреч... Она плещет буйным смехом после долгих дней низкого
хмурого небосклона, страшных ночей, темных, как погреб, с кипящей в их без-
дне черной жестокой смолой океана.
«Ботаническая и флорная коллекция» искусственных пальм, как называл
их капитан, украшала стол прибывших. Стучащее фортепьяно, две скрипки
да виолончель, мыча и надрываясь, гремели славу «Византии».
Лихо срывал лакей укупорку с пивных бутылок, а капитан подражал звуку:
—Шпок!
И, разрывая зубами кусок жирного мяса, заливал его пенистой влагой. И
врал, врал, как всегда, угощавшимся за его столом.
— В Котке —кокотки, а на море —«королевские ворота» вех... Северная,
остовая, южная... Туман исключительный, ну-ка, попади в гавань в такую по-
году! К сроку... Что сроки... В Котке —кокотки... и пришел, ей-Богу!
—А Степаныч где был? Зубы лечил на берегу...
Помощник действительно всегда был под рукой у Ивана Осиповича в опас-
ных местах. Об этом давно знали в дружеском кругу. Капитан, шутя, отби-
вался от насмешек. Они были незлобивы, подогретые коньяком и встречей,
встречей на берегу, где хрюкающую свинью в подворотне принимают за гром, а
дождевую лужу за открытое море...
Степаныч глотал водку, закусывал и молчал. Но, когда дверь из биллиард-
ной открыл мальчишка, уносивший пустые бутылки, промелькнул рыжий бы-
чий затылок Штейна. Помощник с удивлением отметил:
—Барбос здесь!
А штурман, плававший на «Акселе», пояснил:
— Ну, как же... третий день стучит на биллиарде. После своей победы над
тобою, Степаныч, нос задрал выше бугшприта. Хвалится: «Рафного мне нет,
я теперь классний игрок...»
Штейн был барбос, чухна, рыжая сволочь и кот. Игорная страсть и тще-
славие, однако, владели не в меньшей мере и Степанычем. Победный гром и
треск шара, влетавшего от стремительного удара в лузу, мягкое чоканье кости
о кость, когда требовалась эластичность и осторожность толчка кием, спосо-
131
бы трех и двух бортов в игре, хлесткие словечки —«швыряю в угол», «режу»,
наконец, неподдельное восхищение окружающих, — все это волновало спокой-
ное и жестокое существо Степаныча. И вот, здесь был тот, из-за чьей удачи
(ну, конечно, не умения) он в прошлый раз бесславно потерял звание «клас-
сного игрока» и проиграл триста рублей.
Ужин подходил к концу. Подали кофе.
— Реванш очень хорошее дело... —ответил Штейн капитану, раскуривая
сигару. —Авег...
Веснушчатая кожа задвигалась у Штейна на лице от хитрой улыбки и он
самодовольно погладил свой рыжий припомаженный чуб.
— Что там... авег! —перебил Иван Осипович, глядя насмешливо в зеле-
ные, маленькие глаза Штейна. —Допивайте кофий и начинайте...
Степаныч молчал, боясь, что барбос откажется от игры. Степаныч знал, что
там, на море, когда вода фонтаном била и хлестала по палубе, обнажившийся
на глубокой волне винт парохода сотрясал весь ют, а Иван Осипович матерно
ругал ветер, зыбь, свою профессию и до сипоты орал в рупор, — Степаныч
знал, что там, в эти страшные минуты, он был нужен капитану. Здесь же, на
земле, где требовалось быстро находить слова, а они были тяжелы в мозгу, как
якорные лапы, где надо было, не разлив вина, угощать женщин и говорить
им приятные вещи, где нужно было подписать удачный контракт с парохо-
довладельцем, —здесь приходил на помощь Иван Осипович. Ах, если б не этот
засов, мучительно-тяжелый, на языке, он бы...
Но Штейн опять внимательно поглядел на перстень на своем указатель-
ном пальце. Крупный бриллиант нагло сверкал и напрасно Штейн старался
обратить внимание моряков. Они успели услышать гнусную историю о коль-
це. Но Иван Осипович и Степаныч делали вид, что кольца не заметили.
— И вот что я еще скажу... —начал капитан. —Двух классных игроков на
одном зеленом поле, битвенном, не может быть. Противоречит смыслу логи-
ки и ее чести, вот... Не пейте много кофию, дорогой Штейн, не пейте. Врач в
Гельсингфорсе однажды говорил мне, что от кофея человек седеет и делается
припадочным.
—Вы любите шютить...
—А вы боитесь шуток? Нет?
Штурман с «Акселя» подзадорил:
—Шуток он не боится. Он боится потерять звание классного игрока.
—Еще бы: случай помог! —захохотал Иван Осипович.
— Слючай?! —угрожающе спросил Штейн. Он молча поднялся, движе-
нием руки указал на биллиардную и обратился к помощнику: — Реванш же-
ляете?..
132
На волосатой руке Степаныча, в сгибе локтя, была татуировка. Пасть дра-
кона с красным языком шевелилась, когда помощник ударом кия посылал
шар в лузу.
—Тфа борт в середин... —тихо предупредил Штейн. Глаза столпившихся
в биллиардной внимательно следили за редким состязанием. Но шар отско-
чил от левого борта и стал против угла. Штейн мысленно обозвал себя школь-
ником.
—Пятнадцать угол швыряю! —буркнул Степаныч.
—С попутным ветром... —засмеялся капитан.
—Под руку не гофорить! —обозлился Штейн.
Грохнула луза, проглотившая лоснящуюся кость. Степаныч чувствовал точ-
ность своей игры. Сегодня он был в ударе: туз влетел в угол, трудный дуплет
вызвал рукоплескания.
— Господа капитаны и весь подручный такелаж! —радостно крикнул Иван
Осипович. —Тише, Бога ради, тише... Решается комбинация судьбы. Тише!..
—За тебя, Степаныч, держу попа. Не фукни!.. —заревел внезапно штур-
ман с «Акселя», стоя на стуле и размахивая сторублевкой.
«Кругом враги, сволочь...» —мысленно выругался Штейн.
Исход игры был ясен.
—Имею сто! Это —дело... —заорал штурман.
Вторая партия тянулась долго. Штейн вывертывался, тянул шары к бортам,
но проиграл.
— Господа, фильтруйте внимание. Судьба на стапелях у обоих... —волно-
вался капитан.
Последняя партия закончилась неслыханно. Кий Штейна скользнул по ша-
ру и нелепо ткнул воздух. Гогот толпы ударил в стекла, в стены, в лицо Штейну:
—Кикс! Ха, ха, ха!!
—Армянский удар!
И за чьей-то спиной раздалось самое возмутительное:
— В гальюн за такую игру...
Бледный Штейн швырнул кий и от бешенства сжимал челюсти.
Партия была проиграна постыдно, мальчишески.
Грузное тело Степаныча взлетало под потолок. Чья-то голова пострадала
от его каблука, но стон подбитого был покрыт дружным ревом качавших побе-
дителя. В углу с засученными рукавами сидел Штейн и пил холодный квас.
133
Он охотно ударил бы ножом того, кто послал его в гальюн, но с толпы не
спросишь.
— Unerhort...— пробормотал он, чувствуя, что злоба растет и душит его.
Он подошел к Степанычу.
—Еще одна партий...
Капитан незаметно дернул Степаныча за одежду.
—Не желаю... —сухо ответил помощник.
—Вы ведь теперь не классный игрок, —съязвил Иван Осипович.
Штейна передернуло.
—Нет? Не играете?
Степаныч молчал.
—Нет?! —глухо переспросил Штейн.
—Да что вам еще надо?! —вмешался штурман. —Имели не одну партию.
Штейн отстранил его рукой и указал пальцем на перстень.
—На это?
Предложение произвело эффект. Присутствующие заглянули Степанычу
в лицо. Штейн снял перстень:
—Ифан Осичь, тершите, ми играем.
Степаныч тихонько тронул шар и с тем сочным неподражаемым звуком,
который может издать только слоновая кость, рассыпал по зеленому сукну
пирамиду.
— Н-на суше, Степа, не могу циркулировать... не могу, лягу в дрейф... и
все... —бормотал капитан, цепляясь за деревце на бульваре. —Норд-ост начи-
нается...
— Ночь оч-чень темная, оттого... —пояснил помощник и в свою очередь
ухватился за тощий ствол, который затрещал.
Капитан потерял равновесие, упал на колени, но вскочил и закричал:
—По борту южная вешка! Так держать!
—Есть так держать... —бешено подхватил команду Степаныч. И срываясь
с тротуара, он бросился вслед за бегущим капитаном в переулок, что вел к га-
вани.
«Нептун» грузно покачивался с борта на борт. Узкая полоса света от под-
вешенного фонаря, падавшая на сходни, мерно набегала и сбегала прочь.
134
Степаныч шел впереди, и ветер рвал полы его мехового бушлата. Вступив
на трап, он последовал за перебежавшей полосой, шагнул и раскинул в темно-
те руки.
Капитан мгновенно отрезвел:
—Человек за бортом!!
Матросы прибежали с фонарем. Перевесились вниз. На широко раскинув-
шемся бушлате, лицом вверх, лежал помощник и его качала тяжелая волна. Но
Степаныч зарычал и отбивался.
— Кольцо! —завопил он, захлебнувшись горькой водой. Но ловкая петля
уже подымала его на сходни, головой вниз. Степаныч встал на ноги. С обвис-
шего бушлата струилась вода.
—Ты сорвал кольцо?! —рявкнул он на матроса, замахнувшись кулаком.
—Утопли бы... —качнулся в сторону матрос.
— На молитву, шапки долой! — завизжал внезапно фальцетом капитан.
Это было так неожиданно, что Степаныч и матросы потянулись к фуражкам.
—На-кройсь! —молодцевато и радостно бросил капитан, уже зная, что Сте-
паныч опомнится. Помощник оперся о поручни, поглядел в глухо ворчавшую
воду у каменных массивов волнореза, едва не раздавившего его о борт кораб-
ля, и плюнув, пошатываясь пошел на палубу.
«Нептун» величаво переваливался с борта на борт. Сиро выли ванты на
мачтах и робко мигал в ночь топовый огонь.
У штурманской рубки били склянки.
Ветер бросался собакой...
Прага
ЧЕТЫРЕ ВАРИАЦИИ
I.	Завет барона фон Умлаута
Орудийный гром, откатывающийся в непроглядную осеннюю даль, был
еще слышен. При разрывах, сотрясавших воздух, в штабе, на пустом ящике от
консервов, как трусливое эхо, дребезжала печатная машинка с какой-то недо-
писанной ведомостью.
Адъютант, позеленевший от бессонных ночей и усталости, вышел и бросил в
мой угол полевую сумку, украшенную дворянской короной.
—У одного из захваченных орудий подобран убитым начальник немецкой
батареи... Барон фон Умлаут... Разберитесь, поручик, в его документах...
Просмотрев ничего не значившие для нашего командования бумаги и фо-
тографии трех скакунов, я не удержался, чтобы не переписать для себя замет-
ки из записной книжки, снабженной следующим примечанием: «Моему племян-
нику, если я буду убит».
Будь предубежден против всякого, кто носит монокль в правом глазу и ды-
мит приторными английскими папиросами. Опытному и старому курильщи-
ку медвяный дым напоминает невыветренный будуар кокотки. Склонявше-
муся сотни раз к орудийному прицелу известно, что в правом глазу монокль
носят прохвосты тыла. Впрочем, если ты позабудешь, что женщина должна
находиться по правую руку и займешь ее место, носи его справа... Офицер но-
сит монокль слева. Он курит сигары.
II.	Проклятый цветок
На днях я прочитал в газетах сообщение о внезапной смерти моего дяди.
И мысленно поклонился праху старого гусара и джентльмена. Я учился у не-
го жизни, я ценил его холодный, насмешливый ум и упрямую волю. Старик
платил мне скупо-мужественной любовью. Перебирая в памяти встречи с ста-
рым холостяком, припомнил, однако, и такой случай.
В прошлом году, направляясь с визитом в семью, где хозяйка дома была
именинницей, мы зашли в цветочный магазин. Я обратил внимание на корзи-
ну чудесных пармских фиалок.
—Вы не думаете, что эти цветы имели бы успех?..
Старик поглядел на меня так зло, будто я сделал какую-то грубую оплош-
ность. Я заметил, как его тонкие четкие ноздри расширились от гнева. Заме-
тив мое замешательство, сухим голосом он отчеканил:
—Я никогда не дарю фиалок! Я проклял эти цветы...
Понимая, что я невольно допустил какую-то неловкость, я поспешил задать
вопрос продавщице, какие цветы теперь в моде.
Молча мы подошли к Сене. В мрачном небе вспыхивала Эйфелева башня,
сея огненные цифры, алые молнии и зеленые звезды.
137
Старик остановился у парапета, глядя на тяжелую воду реки.
—Видишь ли, это, это было очень давно. Тогда вплетали в это вечность, тай-
ну, Бога... Теперь все проще. Почти —собачество... Пользуясь несостоявши-
мися маневрами, я примчался на крыльях радости. Это —наш словарь. Нын-
че бы сказали: быстрее аэроплана. Нежданная встреча —разве не счастье?!
Было поздно. На улице я все-таки успел купить букетик фиалок. Вошел без до-
клада, ведь я был женихом. Открыл дверь... Помнишь, что в таком случае сде-
лал герой одной из старинных комедий?!
Я отрицательно и молча покачал головой.
—Ну вы —сегодняшние всезнайки! Увидев, он прикрыл дверь и, чтобы не
мешать страстному дуэту, удалился на цыпочках, присвистывая: «Tiens, tiens,
tiens...»
Иногда, кроме молчания, ничего не подберешь. Но старик швырнул в чер-
ную воду изготовленный букет, остановил мчавшееся по набережной такси и,
сердито хлопнув за собой дверцей, бросил:
—До завтра!
III.	Законы прекрасного
Жак Дюбуа —знаменитый археолог и историк античного искусства —желч-
ный, изможденный старик. Он всегда небрит, выскочивший из воротничка за-
саленный галстук висит у него на запонке, словно акробат, уцепившийся одной
ногою за трапецию. Нос и лоб ученого усеяли пятна и экземы.
Его секретарь — образец подобострастия, лести и наглости. После второго
графина бордо, он уверяет меня:
— Старик в этом году летом отдыхал на Ривьере. Ежедневно перед купа-
нием он становился в позы классических статуй, проверяя «законы прекрас-
ного»... Труднее всего далось ему положение Венеры Медицейской... Он мно-
гократно изыскивал ее позу под гогот мальчишек у кабинок, и исступленно
бормотал: «Целомудрие и стыдливость... Осените же меня, целомудрие и стыд-
ливость!..»
IV.	Близорукий коллекционер
Новый приезжий пленил очень скоро всех жильцов приморского пансио-
на. Когда он появлялся в гостиной, глаза женщин мгновенно расцветали. Под-
тягивались и мужчины, хотя соперничать было нелепо. Даже болтливый вор-
чун Шварц, директор каких-то фабрик и заводов, прибывший неделю назад и
потешавший общество своей близорукостью, заметил за табльдотом:
—Великая сила —обаяние... Вот сегодня нету Василия Герасимовича и все
закисли!
138
Чахоточная грузинская княжна склонила голову под взглядом Шварца,
собирая прилежно крошки, и предательский румянец побежал к ее крохот-
ным бледным ушам. Я хотел прийти ей на помощь и попробовал повернуть
разговор:
— Не представляю себе, — обратился я к Шварцу, — во сколько времени
наш экспедиционный корпус будет переброшен во Францию. Вы читали уже об
этом?..
Хозяйка пансиона, увидев гримасу Шварца —подали опять рыбу, —оправ-
дывалась:
— Не взыщите, Генрих Петрович, на базаре сегодня, кроме рыбы, нельзя
было ничего достать...
— А вы знаете, —не обращая внимания, обратился ко мне Шварц, —что
Василий Герасимович не только увлекательный собеседник, но и живописец?
Вчера я случайно видел, как он зарисовывал эскиз бухты. Я не хотел ему ме-
шать, а любопытно бы взглянуть?..
Я секунду помолчал. Странная речь у этого коллекционера, подумал я: «Жи-
вописец зарисовывал эскиз бухты...»
— Вот как, —воскликнул военный врач, отдыхавший в отпуску. —Для меня
это новость. Я думал, что его конек — история войн. По правде сказать, вче-
рашние его рассказы о Нахимове и защите Малахова кургана прямо блестя-
щи...
В тот же вечер ко мне пожаловал Шварц. Было слышно, как, злясь и рыча,
билось о скалистый берег море.
— Во время непогоды, знаете, тоскливо... Проклятая астма! И к тому же я
к вам с просьбой. Вы ведь знаете —я большой любитель художества. Вы боль-
ше знакомы с Василием Герасимовичем?.. Не покажет ли он нам своих работ?
—Я как раз собирался к нему после вашего открытия...
—Пойдемте, попытаемся...
Василий Герасимович был, очевидно, любезен неизменно, хотя сперва, ка-
залось, колебался. Наброски порта, рыбачьего поселка, маяка на мысу были
исполнены легкой уверенной рукой настоящего рисовальщика.
— О, да ведь это все далеко не любительство, как изволите вы говорить,
—искренне заметил я, —это настоящее искусство. Неужели вы до сих пор не
выставляли своих вещей?
— Ну что вы, что вы... У меня сухой и слишком тяжелый штрих, теперь и
пишут и рисуют иначе. C’est tout a fait demode.
Шварц, не отрываясь от рисунков, по-старинному сложив пальцы трубоч-
кой (этакий провинциал, мелькнуло у меня) пришел в настоящее восхище-
ние:
— Побойтесь Бога, Василий Герасимович! Что значит —«demode»?.. Ведь
у вас изумительная верность глаза, чудесная перспектива. Я-то кое-что в этом
понимаю! Или вы думаете, что я не знаю, зачем у вас на этом рисунке мас-
штаб? Будете писать картину, а?!
—Какой масштаб? —удивился я этому вздору.
—Это не масштаб, —снисходительно поправил Василий Герасимович, —это
139
я проверил лишь перспективу, она у меня хромает...
Но коллекционер-директор был в азарте. Полагая, вероятно, что в его воз-
расте можно не стесняться, он выпалил:
—Вот эти два рисунка: маяка и гавани —я покупаю!.. Хотите две тысячи?
Серые, ставшие недобрыми глаза Василия Герасимовича сузились и, зло ус-
мехаясь, он сухо ответил:
—Своими рисунками я не торгую...
Гнусавый гонг, звавший к ужину, спас меня от бесцеремонности Шварца.
После ужина он настоял на «пульке». Я отказывался, но непогода усили-
валась, надо было скоротать как-нибудь вечер.
На четвертом кругу, когда пришла очередь сдавать карты Василию Гера-
симовичу, Шварц, извинившись, отлучился. Через минуту он появился в дверях.
Бросив взгляд на его рыхлое, ленивое тело, я поразился. Твердым, легким ша-
гом, держа руки за спиной, с сомкнутыми бровями, он подошел к карточному
столу и быстро наклонился. Со щелчком что-то звякнуло, Василий Герасимо-
вич привскочил и рассыпал на пол тасуемую колоду.
— Василий Герасимович, он же Вильгельм Герман Клебс, вы арестованы,
как военный шпион! —словно издали, услыхал я голос Шварца, крепкий голос
военного. Козырнув Шварцу, в комнату вошли, звеня шпорами, жандармы.
Грузинская княжна оборвала на рояле мечтательный «Liebestraum» Лис-
та, подбежала к побледневшему Клебсу, секунду комкала кружевной платочек и
внезапно дала ему пощечину.
ЛЕГЕНДА О ПОЦЕЛУЕ
Рассеянно слушая проводника и лишь наполовину понимая его объяснения
на швабском наречии, я все-таки улавливаю указания, что паркет замка ис-
полнен из слоновой кости и черного дерева, а роспись плафона изображает
стихии вселенной.
Внезапно посетители оглашают пустынный зал нестройным смехом: в се-
дом серебре хитро расположенных зеркал умножаются наши отражения, а фу-
ражка с кокардой рослого служителя образует целый взвод.
Усталые гении, додерживающие гирлянды неотцветающих роз из белого
штука, безразлично глядят на бескосых девиц, привыкнув к нескромным воз-
гласам и заученной лекции.
Я незаметно покидаю ротозеев, застывших у тканного полога кровати, где
провел бессонную ночь Наполеон, спасаясь из России, и пробираюсь на терра-
су. До меня долетают затверженные фразы и среди них:
— Zum letzten mal war die Solitude bei dem Besuch des GroBfursten Paul von
RuBland, des spateren Zaren Pauli, der Schauplatzhofischen Glanzes...
В стальном блеске встречного зеркала передо мною мелькают безумные
глаза несчастного императора, ускоряя мой шаг. Отцветающий исполинский
тюльпан тихой зари над вюртембергскими долинами на мгновение заслоняет-
ся видением Михайловского замка, а вскрик выпи чудится предсмертным хри-
пом удушаемого горла.
Каменные перила не могут защитить меня от ресторана вблизи, стучащего
шумом ножей и вилок о стены замка. Я отворачиваюсь от снующих лакеев,
отдыхающих мопсов, туристов, бесстыжих реклам и пробегаю взглядом аллею-
просеку, упирающуюся в горизонт.
Черный бархат лесов укрывает холмы, небо гаснет, хрипло вторит потре-
воженному призраку выпь.
Я мучительно силюсь догадаться о последнем слове, оборванном цепкими
пальцами убийцы, и внезапно нахожу его:
—Мне отмщение и Аз воздам...
❖ ❖ ❖
О возмездии нынче можно было бы толковать разве только школярам, да
и то они, пожалуй, в него уже не поверят.
—Мне отмщение и Аз воздам... —повторяю я недоуменно, прислушиваясь
к шороху вечера в листве вековечных каштанов. Не выдумка ли это робкого
ума, завет и заповедь, устрашающие гнев борьбы и ее страсти? Загадок на зем-
ле не меньше, чем звезд на этом небе.
Пустующий парк обступает теснее замок, где последняя люстра погасла сто-
летье назад. Я облокачиваюсь о скамью, опускаю от привычной усталости го-
лову, слежу свой путь, вспоминаю друзей и предтечей, и, завороженный стра-
шной заповедью, произношу ее вслух:
—Мне отмщение и Аз воздам...
142
Не видя, но чувствуя чью-то близость рядом, от неожиданности я испу-
ганно поднимаюсь. Движение исхудалых обнаженных рук, роняющих шаль на
песок, пальцы, скрещенные неподдельною горестью, до жути знакомое лицо
— женщины и девочки, которую никогда не встречал, но откуда-то знаю. И
вдруг черта обреченности, подмеченная когда-то в одном из старинных порт-
ретов, открывает мне ее имя. В застывших зрачках читаю ужас понятого мною
проклятия, догадываюсь о кощунстве своего любопытства; я склоняю голову,
едва произношу:
—Ваше Высочество...
Изможденные холодные пальцы касаются моей дрожащей руки. Быть мо-
жет, это дохнул ветер и зашелестел шелковой листвою каштанов, а мне лишь
почудилось:
— Молчите... Не вспоминайте о каре. Разве это не мера, что брат мой сме-
нил корону на посох, а я этими руками в родах приняла сама собственного ре-
бенка вместе со смертью?..
Ночь останавливает явь и летящие сроки. Мои губы встречают холодную
плоть бесчисленного запястья, но оно еще дышит безрадостным ладаном.
❖ ❖ ❖
Через полчаса курьерский умчит меня навсегда из Штутгарта. За чашкой
черного кофе на вокзале беседа не клеится. Я не видал своего друга двенад-
цать лет, но наши пути окончательно разошлись. Прикладная математика
иссушила его мозг и укоротила досуги до минимума. Я гляжу на циферблат
гигантских часов и радуюсь, что наша встреча ограничилась часом. Он гово-
рит:
—Я сожалею, что не мог показать вам города и его окрестностей, но на за-
воде срочный заказ. Качество нашей бертолетовой соли...
— Не досадуйте, —перебиваю я. —Кое-что я успел осмотреть. Я видел пре-
красный старинный фарфор в Новом дворце, готические игральные карты
чудесной сохранности, портрет супруги Павла Первого...
—Кстати... А замок «Solitude» вы посетили? Ведь в нем жила и трагически
умерла любимая сестра Александра 1-го...
— Великая княгиня Екатерина Павловна... —добавляю, с трудом овладев
дрогнувшим голосом.
—Да. Она ведь была в замужестве за герцогом Вюртембергским.
Козыряющий носильщик обрывает разговор, провожая меня в поезд. Я с об-
легчением закрываю окно вагона. Навстречу летят огни семафоров и разъез-
дов, молнии мчащихся рельс, черная июльская ночь.
ПЯТЬ ГРАВЮР
I.	Последний афоризм Себастьяна Мельмота
После того, как в прошлом году в Париже, в пошлейшем парке Монсо, я
встретил Оскара Уайльда (ведь вы же знаете, что он погребен в 1900 году), я
стал верить в бессмертие. Мы условились с поэтом продолжить нашу беседу о
новой постановке «Саломеи» в России на следующий день. Но 13-го мая ме-
ня спешно вызвали в Берлин, и я не знаю, удастся ли мне когда-нибудь еще
раз выпить бокал оранжада у цинковой стойки бистро, глядя в усталые, свин-
цово-тяжелые глаза Себастьяна Мельмота.
Его щеки выцвели и небриты, пиджак износился, холеные пальцы побуре-
ли от никотина отвратительных дешевых папирос. Я напомнил эстету об его
статье о социализме, от которого он ждал столько красоты, и рассказал о под-
вигах Дзержинского и Троцкого.
—	C’est impossible се que vous racontez...
—	Увы, мэтр. В 1921 году на Волге погибло от голода несколько миллионов
людей, поверивших басням прогрессивного паралитика. Ну, а ваши соотечест-
венницы, изгнавшие Байрона в прошлом веке, а в его конце — вас, в это вре-
мя продолжали кормить на площади св. Марка белым хлебом классических
венецианских голубей...
Изгнанник задумался и, скорее по старой привычке, чем по искреннему по-
буждению, бросил свой последний афоризм:
—	Создавая легенду, —услыхал я, —художник творит мир; разрушая мир,
деспот творит легенду...
Вяло подав мне руку, Себастьян Мельмот поднялся. Я же незаметно занес
его мысль в записную книжку, чтобы суметь оправдать себя перед теми, кто
вздумал бы обозвать меня, читая эти строки, лжецом.
II.	La belle chocolatiere**
Жан Этьен Лиотар, славный живописец и бродяга, в 1745 году, наскучив
Константинополем и дорогим костюмом турка, шедшим ему, правда, к лицу,
без особого труда уговорил красавицу Бальдауф надеть чепец и белоснежный
передник. Кокетка не стала от этого казаться целомудренней, тем более, что
на подносе она держала фарфоровую чашку шоколада — напитка пряного
века, оплаченного прекрасной головой маркизы Ламбаль и кудрями юного до-
фина... Но если бы мы знали будущее... Если бы знали, мы перестали бы ве-
рить в перст Провидения...
Написанный портрет вызвал восхищение, и, как ни глумилась, как ни сви-
О. Уайльд, после отбытия наказания в каторжной тюрьме, проживал под этим именем в Па-
риже, где и умер (Здесь и далее прим. авт.).
Так называется некоторыми историками искусства портрет Бальдауф, исполненный Ж. Э.
Лиотаром.
145
репствовала чернь, он и по сию пору висит в Zwinger’e в том самом Дрездене,
где король Август державно несется на бронзовом жеребце в прошлое, спа-
саясь от локомотивов и заводских гудков...
Пять лет назад ко мне подошел почтенный служитель музея и, дотронув-
шись до плеча, вывел меня из оцепенения:
— Сударь, вас, видимо, увлек портрет этой красотки. За 20 лет моей служ-
бы в стенах этих двух зал, я встречаю такого посетителя впервые...
И старик, улыбнувшись, продолжал:
—Вы вошли сюда вскоре после полудня, а сейчас 4 часа вечера. Галерея за-
крывается и...
Я отвернулся от старика, пробормотал что-то невнятное и поспешил к вы-
ходу. Желая взглянуть еще раз на волшебную пастель, я встретил задорные
глаза лукавой шоколадницы. За свою жизнь я немного научился понимать
язык взглядов: недвусмысленно мне была обещана ночь...
Любовь вознамерилась стать добродетелью, когда санкюлоты сожгли «Ка-
техизис страсти» кавалера де Сан Гальта, даря новорожденным «Декларацию
прав человека и гражданина»... Вы можете спокойно отправиться в Дрезден
и спросить обольстительную Бальдауф, пил ли я в ту ночь ее волшебный на-
питок и почему она отсутствовала из музея до зари 27 октября 1925 г. Если вы
застенчивы и полагаете, что это нескромность, она посмеется над вами, и, —
даю слово, назовет вас провинциалом. Я только не совсем уверен, что вас ждет
успех: повернет ли кокетка и к вам свой капризный профиль? Ведь так напи-
сал ее славный живописец и бродяга Жан Этьен Лиотар, несомненно, ревнуя
ее к потомству.
Ш. Волшебный водомет
Чтобы постичь великолепие голубой ризы апрельского неба над парком,
чтобы коснуться восхищенной ладонью теплого мрамора львов, охраняющих
широкие террасы, ведущие к морю, где скалы обрызганы пеной белой гли-
цинии и золотом медвяного дрока, чтобы услышать щебет ласточки, выпорх-
нувшей из-за черного кипариса, позовите зубоскала Али, велите оседлать ло-
шадей, откупитесь от него, чтобы он остался в кофейне и не лез с разъясне-
ниями, что самая красивая гора на свете Ай-Петри, а граф Воронцов был бо-
гаче царя Николая, и умчитесь в Алупку... Придержите лошадей, взмылен-
ных от галопа на крутом шоссе, с тонкими щиколотками и копытами, осы-
панными серебряной пылью, и они пойдут упругим шагом. Предложите ва-
шей спутнице, у которой сияет лицо от ветра и шестнадцати лет, а губы еще
ни разу не кривились от похоти, выпить с вами бутылку сотерна и не обра-
щайте внимания на жадные глаза скрипача-румына, так как и это входит в
его профессию... Ваш стакан переполнится ароматом отцветшего лавра, а душа
поверит, что до вас никто не владел счастьем и вечностью. А когда песок на
дорожке станет глуше звенеть от ваших шагов и на западе погаснут небесные
146
мальвы, остановитесь у старого водоема послушать его дремотную речь. Она
спасет вас от вокзалов, пылесосов и баров, она заглушит посвист метро Пари-
жа и выкрики разносчиков халвы Стамбула, джаз-банд кабаков Берлина, спа-
сет от назойливой шарманки Пратера, рассеет черное дыхание Праги. Она за-
ставит вас, как сегодня меня на шестом этаже, хотя бы на миг, вновь услы-
шать ее голос, звенящий счастьем и вечностью в струе воды у незакрытого в
рассеянности крана...
IV. Тщеславная надежда
Спасаясь от любопытных и нескромной улицы, влюбленные догадаются,
что только в безлюдном музее никто не помешает их встрече. Они войдут в
безмолвный зал, где уже давно свели свой неравный счет с жизнью полковод-
цы и монархи, чудаки и звездочеты, куртизанки и поэты.
Они не посмеют оскорбить мудрости и покоя приютившего их кладбища
и будут говорить шепотом. Но когда невзначай скучающий служитель с мол-
чаливым упреком во взгляде даст понять, что они попали сюда по ошибке, при-
творяясь, они склонятся над очередным гробом — нумерованной витриной.
Легко и нежно коснется она своим плечом спутника, и безучастное стекло
отразит единственное чудо на земле, имя которого нельзя произносить всуе.
Вынужденное внимание остановит невидящие глаза на пожелтевших, напо-
ловину истлевших от промчавшегося века страницах, которые когда-то писа-
лись еще от руки. С усилием разбирая выцветшие строчки, ее глаза внезапно
засветятся благодарной радостью, ища участия спутника.
— Ведь это к счастью... —скажет она. —Я не знала, что здесь хранятся эти
рукописи...
Но храбрец, пытающийся отвлечь подглядывание служителя, недоумеваю-
ще спросит:
—Что ты хочешь сказать?..
Вполголоса, так, чтобы лишь он да Богоматерь неизвестного мастера, за-
бавляющая Младенца котенком, услыхали их радость, она прочтет эти строч-
ки:
— Спасаясь от любопытных и нескромной улицы, влюбленные догадаются,
что только в безлюдном музее никто не помешает их встрече...
V. Нечаянная правда
Биллиардная щелкает упругими шарами и маячит лоснящимися лысина-
ми. Зеленые лужайки столов пьют злое электричество. Фарисеи хотели оста-
новить когда-то время. Пусть попробуют явиться сюда в субботу... Их вздуют
киями и отведут в участок.
147
Назойливый вентилятор глотает дым и жужжит, как выключенный про-
пеллер, а рыжая кокотка, выпив шоколад, протирает нос захватанной жир-
ной пуховкой. Слава шумит, что он у нее из парафина.
Зачем поет Сольвейг, изнывая по чуду и трепеща на струнах? Ведь ее дав-
но разоблачил звон ножей и посуды.
У столика напротив сидит полинявший человек международной наружно-
сти. Должно быть, он когда-то неумеренно глотал лафит, а теперь по ночам
вместо любовницы шепчется с бессонницей. Лоб его уже обнажился и скоро
млечный пробор придется перенести поближе к выцветшему уху. Синие пят-
на под его глазами, однако, парикмахеру исправить будет не под силу: с эти-
ми орденами его снесут на кладбище. Перед ним ворох вечерних газет, рюм-
ка недопитого коньяка и книга в желтой обложке. Я почти убежден, что это
экземпляр стотысячного тиража Маргерита, без пропусков цензуры и в под-
линнике. Я ловлю враждебный взгляд незнакомца, холодный, как студень уст-
рицы. Лениво сдвинув острый череп, он отворачивается в сторону и на лице
—брезгливом и скучном —ползет ветхая дума о всесветном хамстве. Я не то-
лько задет, но и заинтересован. Подзываю лакея.
—Чего изволите, сударь?
—Послушайте, кто это там сидит?
За подобные вопросы чаевые повышаются.
—Это —жена директора ипотечного банка...
—Да я не о том!.. Я говорю об этом субъекте с дворянским перстнем, у сто-
лика напротив...
Лакей недоумевает; смущен; впрочем, в последнем я не уверен.
—Простите, я там никого не вижу.
—Вы близоруки, что ли? У зеркала... напротив!..
Тогда, ослепленный сиянием золотых коронок ощеренной челюсти, я слышу
наконец беспристрастную, нечаянную правду:
—Ах, там... но ведь это в зеркале ваше отражение, сударь...
ПОСЛЕДНЯЯ ПОДРУГА
Из пражского альбома
Когда вечер дышит гелиотропами и не успевшей еще улечься сухой днев-
ной пылью, —поверх крыш, в нашу темную келью грустно впорхает терция
уплывающего в ночь парохода. Хлопают его колеса по воде и мигает алым
рубином фонарь на борту, и чей-то звонкий смех, счастливый, не обманутый,
тревожит память. Терция тает в воздухе, жалобно отзываясь в роще и угасая,
как вздох. И вполголоса отвечает тоске ее Millo —моя хрупкая последняя под-
руга. Она тревожно и обреченно глядит в ночь своими черными глазами, бес-
помощная, пытаясь спеть придуманную ею песнь. Без слов песнь догорает с
вечером и волнующей своими зовами далью. Не спрашиваю и знаю, что вя-
нет, как петуния, ее зябкое тело в глухой каменной келье, в черной башне во-
докачки.
Millo, зачем люди украли у тебя солнце и соленый ветер, которым ты ды-
шала когда-то?.. Если бы вместо станка наборщика, Бог подарил мне лимон-
ный сад, что пахнет медом... Если бы взамен иссохших рук у меня были бы
мышцы матроса... Я сел бы с тобою, Millo, на корабль с голубыми парусами.
И баюкало бы нас море и ушли бы мы с тобой навсегда, навеки, Millo, в Стра-
ну Удивления, где нет страшного мертвого снега. И не царапалась бы по но-
чам у окна седая ведьма-вьюга. Болезнь бы испугалась зеленого шума трепе-
щущих пальм, она бы сбежала в первой гавани, чтобы опять в каком-нибудь
подвале наброситься и терзать кого-то и пить медленно чью-то кровь.
Millo —золотая ромашка на проклятой земле! Простишь ли ты мне, что я
не сумел одолеть чудище города, щупальцами предательски душащее нас, ка-
лек и обреченных муравьев?
Простишь ли ты мне, что не высек мой мозг мысли, которая умчала бы нас к
твоей колыбели на океане —маленькому островку?
Покорно выбираю я из одиноких 36 перегороженных деревянных сот 36
свинцовых уродцев, которые называются буквами. Они злы и мстительны —
несносные карлы! Кривляясь, как шуты, они становятся на голову, когда им
велишь лечь и не двигаться. Они цепляют друг друга, как пьявки и, смешав-
шись в тяжелый ком, ждут, пока я не обругаю их пылью дьявола... Но не в си-
лах моя мысль высечь пламени. Мне снятся лишь полчиша этих кривляю-
щихся жестоких уродцев, я покорно нанизываю их в ряды без конца, чтобы
прочесть чужие мысли и эти мысли издеваются над нами с тобой, Millo... Они
рассказывают, что оттуда, из неведомых мне стран, плывут корабли и в их сна-
стях поет задумчиво ветер, и над ночной торжественной чашей океана сияет
Южный Крест —маяк счастливых...
Так изнывает уставшая мысль, a Millo смолкает. И когда она пытается по-
слать последний привет ушедшему в ночь кораблю вместо звуков песни, я
слышу хрип, который рвет мое сердце. У тебя, Millo, болит внутри что-то и чах-
нешь ты, не жалуясь. Только глядишь своими обреченными глазами в ночь,
которая дышит гелиотропами и пылью.
Был праздник... Но осеннее небо было похоже на мою выцветшую рабо-
чую куртку из серой парусины. Когда испуганный, редкий луч протягивался
и падал в нашу келью, Millo прижимала беспомощно свою голову к моей ще-
ке и мы оба молчали. Я много сказал слов в жизни и много их слышал. Они
стали не нужны больше моему сердцу, которое знает, что это — пыль пути-до-
роги. Может быть, Millo не знала этого, но она чувствовала, что наша дружба
—последняя дружба, и ей слова не нужны. Когда-то Millo пела мне и тогда я
верил, что мы победим нищету, уйдем из черной башни водокачки, увидим
остров, где родилась Millo, где в полной чаше океана отражается Южный Крест
— факел вечности. Но гасли испуганные глаза. Башня, черная башня водо-
качки мстила за то, что в ее склепе когда-то давно звенело счастье...
Был праздник. Неожиданно Millo запела. Я охватил голову руками и слы-
шал, как несся ее голос в солнце горним полетом. И вдруг умокла. Шлепну-
лось ее хилое тельце о каменный пол. Я схватил ее в руки, но моя последняя
подруга была неподвижна. Millo, ты никогда не услышишь, как плещут зеле-
ные воды океана о тот островок, где ты родилась. Тебя умертвила башня водо-
качки.
На холме за городом, где весной будут тянуться за ускользающим ветром
южные травы, где опять зацветут золотистые ромашки, спит Millo, моя пос-
ледняя подруга. В этой жизни все, что у меня осталось, это золотистое перыш-
ко из правого крыла Millo, которым когда-то она касалась моей щеки.
БЕЛАЯ БАШНЯ
Илл. Евгении Орловой

Сказка, в которой рассказывается о том, как русский мальчик Ваня
стал юнгой Джеком, после маленьким Хо, перехитрившим
вождя негров, и о том, как английский король в его честь
приказал палить из пушек.
I
500 ступенек и лампа
У самого моря, на скале, о которую день и ночь дробились с шумом волны,
стояла высокая белая башня. Она была так высока, что если бы можно было
поставить рядом большой городской дом, его крыша коснулась бы только ее
середины.
Выстроена она была из тяжелых камней и ее могучие стены не могла бы
разрушить никакая буря.
Башня была круглая, а на ее верхушку вела лестница, в которой было че-
тыреста семьдесят пять ступеней. С последней ступеньки был устроен выход
наружу, на балкон, который тянулся вокруг башни. Самые высокие деревья
казались с башни маленькими кустиками травки, а люди напоминали жуч-
ков. Но и балкон не был верхушкой белой башни. От него поднималась еще
железная лестница с 15 ступеньками. Лестница вела в отдельную комнату, где
стены были сделаны из стекла. Посредине комнаты на столбе стояла лампа ве-
личиною с целую бочку. Это была сложная машина, окруженная зеркалами, с
разными винтами и рычагами. Они были так устроены, что лампа оборачи-
валась вокруг столба.
В обеих лестницах башни, большой и малой, вместе было 500 ступенек, а лам-
па оборачивалась за ночь 250 раз. Зеркала, окружавшие эту громадную лампу,
еще более усиливали ее свет. Ночью он был виден так далеко, что капитаны
всех кораблей, проплывавших мимо белой башни, как бы далеко они ни были
в море, видели его. Белая башня, которая была маяком, для того и была сде-
лана, чтобы ни один пароход не заблудился в темноте и не утонул,
Днем капитанам легче было находить путь, по которому им надо было ве-
сти свои корабли, но и тогда помогала башня. Она высоко поднималась над
берегом и была такая белая, что издали казалось, что она высечена из сахара.
Как только капитан замечал издали маяк, он кричал со своего мостика ма-
тросам:
—По борту—Белая башня! Так держать!
А рулевой отвечал:
—Есть Белая башня! Так держать...
И тогда уже все пассажиры знали, что через несколько часов пароход при-
плывает к пристани, с борта спустят сходни, носильщики начнут выносить из
кают чемоданы и сундуки, знакомые и родственники будут здороваться и це-
ловаться, а купцы на берегу получат заморские товары: грецкие орехи, халву
из Турции, бананы и ананасы с далеких островов, где живут чернокожие, и раз-
ные другие вещи, которых и перечесть нельзя.
II
Счастливые спички
Каждый вечер, как только начинало смеркаться, по лестнице маяка под-
нимался наверх со своим отцом мальчик Ваня. Он всегда нес спички, чтобы
можно было зажечь лампу. Эти спички в семье Вани называли «счастливы-
ми», потому что ими зажигали маяк, указывавший кораблям в непогоду и бу-
ри правильный путь. Пятьсот ступенек надо было пройти в полумраке, и не раз
Ване становилось страшно. Каменные стены башни глухо отдавали шум ша-
гов, и, хотя отец Вани объяснил ему, что это эхо, Ване все казалось, что кто-то
говорит за его спиной.
«И-я! И-я!» —слышалось Ване издали, а по ночам ему снился великан, ко-
торый стоял возле белой башни, облокотившись на нее, и смотрел ему в гла-
за: не напроказил ли Ваня? Великан хмурил брови и голосом громким, как
труба, спрашивал:
—Как ты себя вел сегодня в школе, Ваня?.. Опять грыз ногти? Смотри, слу-
шайся старших. Меня зовут Ия... Я —страшный Ия, а живу я в башне!..
И великан грозил Ване пальцем величиной с бревно. Но все это ему то-
лько снилось. К вечеру он поднимался на самую верхушку башни со своим от-
цом. Оба входили в комнату со стеклянными стенами; Ванин отец начинал чи-
стить лампу, наливал в нее керосин, смазывал винты и рычаги маслом, и, на-
конец, Ваня зажигал лампу, которая сияла, как тысяча свечей. После оба они
спускались в низ маяка, где их уже ждала мама. Там они все трое и жили. У
них была комната, а рядом кухня, в которой Ванина мама готовила обед и
ужин.
III
Афик
У Вани был еще закадычный друг Афик. Афик был черный пес с белым пят-
ном на лбу и мохнатым хвостом. По вечерам он терпеливо лежал на пороге
во время ужина, а потом получал вкусную кость, грызя ее с наслаждением,
пока Ваня готовил уроки. Ваня учился хорошо и никогда не ленился. Окон-
чив заданный урок, он складывал в порядке книги и тут начиналась потеха.
Посередине комнаты ставили табурет, а Афик перепрыгивал через него, пока
Ванина мама не приносила кусок сахару. Тогда Афик устраивался на скамей-
ку, служил и подавал лапу, когда ему говорили:
—Здравствуй, Афик!
Но самое интересное было следующее. Афику клали на нос кусок сахару, а
Ваня, выждав минуту-другую, кричал:
156
—Раз, два, три,
Афик, сиди!
Пес терпеливо ждал. Тогда Ваня продолжал:
—Раз, два, три,
Афик, проглоти!
Афик щелкал пастью и ловил с собственного носа сахар, который разгры-
зал с величайшим удовольствием.
IV
«Бабушка»
Рано утром Ваня скоренько выпивал кружку теплого молока, съедал кусок
хлеба с маслом и, поцеловав свою маму, отправлялся в школу. От маяка до-
рога вела полем, где весною колосилась рожь, а в голубом небе пели звонкие
жаворонки. В ранце на спине Ваня нес книжки и пенал, в котором были ка-
рандаши, ручка и резинка с изображением слона. Ване ужасно хотелось, хотя
бы один раз, увидеть живого слона: он уже знал, что слон одним махом про-
глатывает целую булку и выпивает ведро воды.
Афик сопровождал Ваню до леса. Дальше он не смел ходить. Здесь Ваня,
погладив его, говорил:
—До свидания, Афик!.. Ступай домой!
Умный пес протягивал мальчику лапу и, помахав своим мохнатым хво-
стиком, возвращался на маяк. Ваня же вприпрыжку шел по лесу к городу, где
находилась школа. Но и в лесу у него было много друзей. За песчаным хол-
мом, из-под зеленой травы, звенел ручеек, в котором вода была такая вкус-
ная и такая холодная, как будто она только что протекала по льду. Ручеек зве-
нел и бежал у дороги, словно старался перегнать Ваню. Летом Ваня делал из
бумаги кораблики и пускал их по воде, глядя, как они плывут среди веселых
брызг. После бумажные кораблики скрывались за поворотом в лесу, куда Ва-
ня не смел ходить. Бумажный флот Вани исчезал вместе с веселым шумом во-
ды. Куда уплывал он, как далеко, —Ваня не знал. Может быть, в Африку или
в какую-нибудь другую далекую страну, где столько чудесных вещей, о кото-
рых рассказывал в школе учитель.
На повороте, у ручья стояла старая огромная сосна. Верхушкой она, каза-
лось, цепляла белые облака. Ее ветви звенели от ветра, а она медленно и важ-
но покачивала своей огромной головой, как старая бабушка. Так называл Ва-
ня эту сосну. От «Бабушки» было как раз полдороги до школы.
Однажды когда Ваня спешил после уроков домой, начался сильный дождь.
Дело было весной, а у него не было ни плаща, ни галош. Но тут ему пришла
157
на помощь «Бабушка». В ее стволе было большое дупло. В нем мог спрятать-
ся не только Ваня, но и Афик, прибежавший навстречу.
Ветер свистел, дождь лил как из ведра, но Ваня и Афик запрятались в дуп-
ло и сидели там, пока не прекратилась непогода. Последние капли упали с вет-
вей, Афик выскочил из дупла, а за ним и Ваня. Тучи бежали за море, солнце
опять светило и грело, пели птицы, но только, когда Ваня подошел к своему
ручейку, он не узнал его. Ручеек превратился в поток и несся стремглав вдоль
дороги; вода его стала мутной; он шумел и не обращал внимания на Ваню,
который просил его бежать с ним в ногу. Ручей мчался, сердито прыгал через
камни, разбрасывая брызги и пену. Было ясно, что ему некогда, что он несет-
ся к морю. Тогда Ваня и Афик, перепрыгивая через лужи, направились поско-
рее домой.
V
Почему отца Вани звали «Капитаном»
У отца Вани была длинная седая борода, а все знакомые называли его «Ка-
питаном». Когда он был молодой, у него был корабль, плававший под пару-
сами в далекие страны. Но однажды разразилась страшная буря, сломала мач-
ты, изорвав все паруса. Волны заливали палубу, снесли с нее весь груз, вода
хлынула внутрь трюмов, корабль начал тонуть. Тогда Ванин отец и матросы
спустили на воду шлюпку, захватили бочонок пресной воды, кусок сала, суха-
ри и покинули тонувший корабль. Несколько дней ни капитан, ни матросы
не видели ничего, кроме моря и неба. Пресная вода из бочонка была вся вы-
пита, сухари съедены. Кругом лодки плавали акулы, и все решили, что они по-
гибнут. Наконец, они заметили вдали землю и, выбившись из сил, кое-как доб-
рались до берега. Корабль и товары погибли в море, и у Ваниного отца, когда он
добрался до города, не оказалось ничего, кроме трубки, которую он всегда ку-
рил, пачки листового табаку и перочинного ножа, которым он резал сало, ког-
да делил его матросам на шлюпке. Правда, у него еще были спрятаны в поясе
1 золотая и 1 серебряная монеты. Но одну он отдал хозяину гостиницы, где он
жил после крушения, а на другую купил бумаги, марку и написал письмо знако-
мым, прося его устроить смотрителем на маяк. Через неделю пришел ответ, Ка-
питан сел в поезд, приехал на маяк и с тех пор служил на «Белой башне».
VI
Гость, которого загнала буря
На дворе была уже осень. Лес пожелтел, перестали щебетать птицы. На ря-
158
бинах свисали ярко-красные гроздья ягод, а через поредевшие ветки было вид-
но глубокое небо, по которому улетали птицы на зиму в заморские теплые страны.
Одна только «Бабушка» не страшилась осени, высоко вздымаясь в своем
темно-зеленом наряде. Но она стала молчалива, и шалун-ветерок не раска-
чивался и не прыгал на ее крепких ветвях. Ване казалось, что она все считала,
сколько стай диких уток, гусей, журавлей и других птиц пролетело на юг над
ее вершиной.
По вечерам рано начинало темнеть, день становился все меньше, а солнце
уже почти не грело. После оно заволоклось сизыми тучами, начал идти мел-
кий дождь.
Ваня и Афик запрятались в угол комнаты. Ваня строил из кубиков башни
и города, а мохнатый Афик, положив голову на лапы, дремал целыми часами.
Ему снились чудные сны о том, что Ванина мама приготовила ему полную та-
релку молока с кусками белого хлеба. Афик с наслажденьем глотал мягкие кор-
ки и лакал молоко, поглядывая еще на большую кость, которая лежала около
тарелки, оставшись от супа. Запах жирного душистого мяса щекотал ему ноз-
дри. Афик уже открыл пасть, чтобы схватить кость, как вдруг ему почудилось,
что в лесу завыла целая стая волков. Он задрожал от страха и... проснулся. Но
он увидел себя в комнате. Выли не волки, а ветер на дворе, потому что начи-
налась страшная буря. Над морем неслись темные тучи, тяжелые капли дож-
дя забарабанили по стеклу, ветер гнал вспененные волны, бросавшиеся на ска-
лу, на которой стояла Белая башня. Они гремели об камни с такой силой, как
будто рядом стреляли из пушки. Начинало темнеть, а буря становилась все
сильнее и сильнее, и Ваня с Афиком видели из окна, как «Бабушка», стоя вы-
ше всех над деревьями, размахивала из стороны в сторону своими зелеными
ветками, как будто руками.
В комнату быстро вошел Капитан и крикнул:
—Ваня, скорей давай счастливые спички!
Ваня схватил коробочку и бросился на лестницу, по которой уже бежал на-
верх его отец.
Великан Ия что-то кричал вослед, но Ваня скакал через ступеньки, крепко
сжимая в руке коробку. Ветер выл и визжал в башне, как будто сто кошек раз-
бежались на ее крыше. Запыхавшись, Ваня и Капитан выскочили на балкон
наверху, и здесь их обдал дождь, как из ведра. Ветер превратился уже в ураган
и сорвал с Ваниной головы шляпу, которая улетела в море. С грохотом захлоп-
нулась за Ваней и Капитаном железная дверь. Капитан зажег все фитили, и
свет засиял тем кораблям, которые находились в эту ночь в пути. Проливной
дождь стучал в стекла башни, как будто по ним стреляли горохом. Капитан
начал накачивать побольше керосина, а буря злилась все больше. Еще силь-
нее и яростнее гремели внизу у скалы волны. Ване стало страшно, но он не
хотел малодушничать и не признался об этом отцу, который заводил и прове-
рял машину, поворачивавшую лампу все ночь. Со страхом смотрел Ваня на
стекла. Снаружи ручьями лилась вода и, как снопы сияющих алмазов, летели
брызги воды и снега.
—Ах! —закричал в ужасе Ваня. —Там машет руками Ия...
159
В освещенных полосах воды мелькали какие-то тени, в воздухе кувырка-
лись огромные крылья и исчезали в темноте. И вдруг с грохотом что-то хлоп-
нулось об стены и Ваня увидел огромные страшные когти, которые царапа-
лись о стекло. Он бросился к Капитану, заплакав от страха. Однако он услы-
шал какой-то жалобный писк, и когда Капитан открыл дверь на балкон, Ваня
увидел на пороге какую-то огромную птицу. Она лежала, не шевелясь, а из ее
длинного клюва на мокрый снег просачивалась алая кровь.
VII
Как молился Ваня
Через полчаса, сойдя вниз, Капитан и Ваня принесли маме птицу, которая
оказалась молодым журавлем. Обессилев во время осеннего перелета, борясь
с ужасной бурей, он неожиданно увидел свет Белой башни. Журавль напря-
гал все силы, чтобы не упасть от усталости в море. Он летел как можно бы-
стрее, а тут еще буря подгоняла его. Он несся, как пущенная стрела. Однако
его глаза закрывались от страшной усталости и он открыл их тогда, когда пе-
ред его веками что-то засияло. Но было слишком поздно. Журавль ударился
изо всех сил об стекло и, разбившись до крови, упал на балкон маяка. Весь
мокрый от воды, с пораненной головой, он был, однако, живой, но из его клю-
ва по капелькам сочилась кровь.
Ванина мама укутала птицу в теплый платок, влила ему в рот несколько
капель разбавленного уксуса. Птица жалобно глядела своими красивыми гла-
зами, хотела поднять голову, но не могла. Ваня взял манную кашу, приго-
товленную ему к ужину, и хотел, чтобы журавль отведал вкусного блюда. Но
он не притронулся к еде. Капитан внимательно осмотрел его, пощупал его ла-
пы, крылья и сказал:
—Это молодой и неопытный журавль. Он отбился от стаи, потерял своих и
залетел на наш огонь. Но лапы и крылья целы. Он только сильно ударился
клювом и головой об стекло башни. Если утром ему станет лучше, он останет-
ся живым и перезимует у нас.
Мама принесла старую корзину, подостлала туда мягкого сена и уложила
журавля. А Ваня, когда ложился спать, помолился, как всегда, Богу и, прочи-
тав все молитвы, добавил:
—И еще, Господи, не забудь черного Афика и очень прошу тебя, чтобы жу-
равль выздоровел...
VIII
Неосторожное любопытство
Пришла зима и покрыла землю снежным одеялом. Журавль совсем оп-
равился, иногда даже ссорился с Афиком. Он подходил к его тарелке, когда
тот обедал, и норовил выхватить из миски кусочек хлеба повкусней. Афик на-
чинал тогда ворчать и сердиться. Но подбегала Ванина мама и отгоняла в
сторону птицу, которая, как часовой, простаивала в углу целыми часами и ино-
гда лишь кричала «урр». Ваня хорошо знал, что обозначало это странное сло-
во. Ведь когда он приходил из школы и едва переступал порог комнаты, к не-
му навстречу бежал журавль и кричал «урр». А это могло обозначать на язы-
ке журавля только «здравствуй»... Вот почему прозвали журавля словом —«Ур-
ка». Когда его звали по имени, он поворачивал голову и вприпрыжку бежал к
тому, кто его поманил.
Так проходила зима, но на Рождество едва не случилось беды.
Капитан принес домой елку, а на сочельник мама и Ваня стали убирать ее
свечками, золочеными орехами и всякими игрушками. На самой макушке
прикрепили золотую звезду, ветки осыпали посеребренной ватой и, наконец,
позвали друзей Вани, которым были приготовлены подарки. Когда все поужи-
нали и съели кутью, мама зажгла елку и в комнату впустили Афика и Урку, что-
бы они тоже порадовались вместе с детьми. Афик, помахивая от удовольствия
хвостом, с лаем стал носиться вокруг елки, а дети, взявшись за руки, начали тан-
цевать. Капитан курил свою трубку и разговаривал с гостями, а Урка долго
смотрел на освещенное деревце с большим удивлением. Вдруг он крикнул «урр»
и, подняв крылья, взлетел и уселся на его верхушке. Своим белым крылом он
зацепил горящую свечку и его перья начали гореть. Мама в ужасе всплеснула
руками, дети в страхе бросились к дверям, но Капитан не растерялся. Он пой-
мал горящего Урку, схватил его за обе лапы, выбежал в сени и засунул журав-
ля с головой в бочку, наполненную водой. Урка отбивался и неистово кричал,
но через минуту Капитан уже вернулся и поставил его на пол. Журавль так
смешно выглядел с подгоревшим крылом, что дети начали смеяться. Вокруг
Урки образовалась целая лужа, а самая маленькая из пришедших на празд-
ник —пятилетняя Наташа —сказала своей маме на ушко, что Урка нехорошо
себя вел, не попросившись вовремя на горшочек...
IX
Уркин паспорт
Но вот прилетела из-за моря весна. Солнце растопило глубокий снег, кото-
рый скрывал и ручеек, замолкнувший под льдом, и зеленые ветви «Бабуш-
161
ки». На дворе и в поле зазвенели тысячи потоков, а острые сосульки с шумом
срывались с крыши «Белой башни» и разбивались об землю, как звонкое сте-
кло. Из-под сырой земли показалась зеленая молодая травка. Ветерок несся с
моря, где спешили корабли, распустившие паруса, и пароходы, дымившие из
своих труб. Зимой Афик больше дремал, уткнувшись носом в лапы, забив-
шись в угол у печки. Теперь же ему снова можно было прыгать по холмам и
лаять на белые облачка; они казались ему барашками. Весело возвращался Ва-
ня из школы, а мохнатый Афик бежал ему навстречу. «Бабушка», как и преж-
де, кивала им обоим своей зеленой головой, давая понять, чтобы они, после
обеда, приходили играть на песке возле ее дупла, где уже цвела земляника. В
день рождения Вани мама подарила ему новые грабли и лопату, и он строил из
песка крепости, города, а Урка, как неутомимый часовой, стоял на одной но-
ге, поглядывая, как играет Ваня. Иногда он расхаживал по лугу и выискивал
своим длинным клювом дождевых червей, которых глотал с огромным удоволь-
ствием.
Капитан сделал из медной дощечки маленький плоский кружок и на це-
почке повесил его на шею Урки. На этой дощечке, которую Капитан называл
«Уркиным паспортом», он вырезал его имя, и журавль теперь стал совсем по-
хож на солдата, которому пожаловали медаль.
X
Потерянная книжка
Наступало лето. В лесу появилось много земляники, и Ванина мама соби-
рала на лужайках ягоды, чтобы сварить на зиму вкусное варенье. В день, ког-
да случилось происшествие, о котором вы узнаете дальше, Ваня должен был
вернуться домой раньше, чем всегда, потому что школа закрывалась на лето
и начинался отдых. За хорошее поведение и успехи Ваня получил в награду
чудесную книгу с картинками. В этой книге описывалось путешествие в Аф-
рику одного смелого мальчика. Ване всегда хотелось увидеть заморские стра-
ны и, возвращаясь домой, он не мог удержаться, чтобы не присесть у ствола
«Бабушки» и пересмотреть опять картинки. Навстречу примчался Афик, и Ва-
ня начал показывать своему другу картинки, где были нарисованы слоны, ти-
гры, львы, крокодилы, райские птицы и обезьяны. Вдруг Афик залаял. Краду-
чись, к ним подошел какой-то человек в широкой шляпе, с черной бородой.
Цвет его лица был совсем коричневый, а зубы у него были белее, чем молоко.
Ваня испугался и подумал, что это разбойник. Но незнакомец спросил его:
—Как тебя зовут? Откуда у тебя такая красивая книжка?
Ваня поборол свой страх и тихонько ответил:
—Меня зовут Ваней, а книжку я получил за то, что хорошо учился.
Тогда человек с бородой присел на корточки и начал рассматривать кар-
тинки, все время почему-то оглядываясь по сторонам. Афик не унимался, по-
162
чуяв что-то недоброе, и громко лаял.
—Ах, какие славные картинки! Вот бы обрадовалась моя дочка, если бы у
нее была такая книжка, —сказал человек в широкой шляпе. —А она лежит
теперь больная и, наверно, плачет... Знаешь, Ваня, если ты добрый мальчик, пой-
дем со мной. Ты покажешь моей дочке свою книжку, а после отправишься до-
мой.
Ване совсем стало страшно. Он стал отказываться, говоря, что его ждет ма-
ма. Но незнакомый человек взял его за руку и сказал, что живет он совсем не-
далеко, за поворотом дороги. Ваня почувствовал, что он погиб и заплакал. Афик
начал выть, бросаться на незнакомца, но тот отшвырнул его ударом сапога и,
схватив вдруг Ваню на руки, бросился бежать. Ваня закричал, уронил книж-
ку, но было уже поздно. Афик, видя все это, бросился в сторону Белой башни
и исчез за кустами.
XI
Афик воет
Капитан был на верхушке башни и чистил лампу, когда услыхал, что вни-
зу, чего до сих пор никогда не бывало, Афик поднял жалобный вой и цара-
пался в дверь. Предчувствуя, что случилось что-то недоброе, он поспешил вниз.
Ванина мама ушла к соседям и ничего не могла слышать. Капитан сбежал с
лестницы и увидел, что Афик, визжа, жалуясь, заглядывая ему в лицо, куда-
то его вызывает. Он побежал за Афиком, который стремглав бросился к лесу.
Быстро примчались они к ручейку, и тревога охватила Капитана. Первый до-
бежал до «Бабушки» Афик. Он снова начал визжать, бегать вокруг дерева и,
когда подоспел Капитан, Афик бросился в лес. Капитан видел, как Афик, ню-
хая землю, бежал по чьим-то следам. Ветки и кустарники били его по лицу,
но Капитан старался бежать как можно быстрее. Наконец, они добрались до
поляны. Здесь Капитан увидел пепел потухшего костра, а на траве лежала книж-
ка с картинками, которую получил Ваня в награду. Но самого Вани нигде не бы-
ло, хотя Капитан обежал весь лес. Он стал кричать: «На помощь!» Прибежа-
ли соседи и Ванина мама. Соседи сказали Капитану, что еще сегодня утром
они видели, как на этой самой поляне варили себе кашу цыгане. Все броси-
лись их разыскивать, однако ни в лесу, ни у берега моря никого уже не было.
Ванины мама и папа горько заплакали и вернулись в Белую башню, молясь
Богу, чтобы он вернул им маленького сына. На столе вечером лежала книжка
Вани с картинками, в углу вздыхал Афик и все бросался к дверям, да Урка пе-
чально поворачивал голову то к маме, то в сторону Капитана, как будто спра-
шивая: «Где же Ваня, куда же он забежал? Уже ведь ночь на дворе...»
Но Вани не было, и никто не мог бы тогда сказать, где он...
163
XII
Капитан выпускает Урку
Тихо стало в Белой башне. Некому уже было прыгать с Афиком, который
часами лежал в углу и вспоминал, как Ваня заставлял его ловить сахар и слу-
жить на задних лапах. Подолгу и часто плакала Ванина мама и все надеялась,
что Ваня сыщется. Но бежали дни и недели, а о Ване не было никаких изве-
стий. Капитан изъездил всю страну, печатал в газетах объявления; Ваню разы-
скивали и полицейские, но все было напрасно. По вечерам Капитан уже те-
перь поднимался один на башню и зажигал лампу сам. «Счастливые спички»
лежали в комоде, но мама говорила знакомым, что она верит, что Ваня вер-
нется и тогда опять пойдет со своей коробочкой зажечь маяк.
Урка сильно вырос за лето и стал большим крепким журавлем. Его обож-
женное крыло давно уже покрылось новыми чистыми перьями. Когда его
выпускали на прогулку, он поднимался с клекотом над забором, направлялся
к «Бабушке», пролетал вокруг леса, как будто разыскивал Ваню, а после тихо
опускался во дворе...
В полях начали косить хлеба, убирать снопы, и скоро школьники веселой
гурьбой отправились в школу. Все они заняли свои места на скамейках; одно
лишь осталось пустым, —то, на котором сидел Ваня.
За море улетали уже птицы и, когда заходило солнце, высоко в небе были
видны золотистые четки... Это, освещенные зарей, летели на юг, на зимовку,
огромные стаи диких лебедей и гусей.
В один тихий вечер, когда в воздухе слышались крики журавлей, Капитан
решил выпустить Урку на свободу. Он отправился с ним на верхушку башни.
Уже пряталось солнце за горизонт и тихо у скалы, на которой стояла высокая
башня, плескалось море. Вдруг вдали, в вышине, показалась точка. Она нача-
ла увеличиваться, после от нее отделились еще точки, и Капитан увидел в не-
бе треугольник журавлей, улетавших в теплые края. Капитан поднял Урку и
подбросил его высоко, как только смог. Журавль расправил шумящие крылья,
облетел башню и опять уселся на перилах. Тогда Капитан взял его голову, под-
нял ее и указал Урке на пролетавшую над маяком стаю. Мимо быстро неслись
журавли, а их гортанные крики, как будто вдали трубили в рог, оглашали весь
воздух. Казалось, они звали Урку вернуться к ним. Капитан снова взял Урку
на руки и подбросил его опять. Журавль поднялся в этот раз выше, покружил
вокруг маяка, а затем, прокричав на прощание своим сильным горлом «Ур,
ур...», —стал догонять исчезавшую вдали стаю.
XIII
Разговор журавлей
Поравнявшись с птицами, летевшими в конце треугольника, Урка закри-
чал по-журавлиному:
—Здравствуйте, милые братья!
Один из журавлей посмотрел на Урку и крикнул своей сестре, которая ле-
тела впереди него:
—Откуда взялся этот пострел?..
Та сильно рассмеялась, повернула голову и, лукаво посмотрев на Урку, от-
ветила:
—Что-то я его не помню. Как будто он с нами этим летом не встречался.
Урка, однако, не растерялся и опять крикнул:
—Что же, значит, вы не хотите меня принять к себе?
Тогда журавль, с которым Урка поздоровался, затрубил еще громче, пото-
му что сто журавлей, которые разом прорезывали воздух двумястами крылья-
ми, неслись с таким шумом, словно над морем мчался ветер. Он крикнул:
—Вот что, молодец: по твоим крыльям да и по носу видно, что ты нас-
тоящий журавль. Летим мы в Африку на зиму; разговаривать нам сейчас не
время... Надо следить, чтоб треугольник стаи не расстроился, потому что, хо-
тя мы и обгоняем корабли, у нас ни компаса, ни парусов нету, а капитаном у
нас один журавль-предводитель, что летит впереди всех. Ступай-ка ты к нему
и проси вожака, чтобы он разрешил тебе пристать к стае.
Урка быстро замахал крыльями и примчался к старому журавлю, который
вел птиц-путешественников.
—Дорогой предводитель-журавль, — начал Урка, — позволь мне пристать
к твоей стае...
—А ты откуда взялся? — недовольно закурлыкал вожак. — Нас и без того
много. Думаешь, легкое дело перелететь это море со ста журавлями?!
—Я с «Белой башни», —отвечая Урка. —Я уже летал, да буря загнала
меня прочь от моей стаи. Я чуть было не разбился насмерть, а вот теперь ищу
своих.
—Ага, вспоминаю, —ответил старый журавль. —Весной мы, действитель-
но, недосчитались одного молодца... Ну, отправляйся в конец стаи да следи
внимательно, куда мы летим. Там уже, в Африке, разберемся...
Урка радостно закурлыкал, поблагодарил предводителя стаи и, когда ми-
мо него пронесся последний журавль, который недавно назвал его постре-
лом, он полетел сзади него, влившись в треугольник.
Земля скоро скрылась из виду. С большой высоты было видно только тем-
ное море, без конца и краю, да в безмерной выси зажигались, как блистаю-
щие алмазы, первые звезды.
165
XIV
Тряпка во рту и веревка вокруг тела
Куда же исчез Ваня? Что с ним случилось? А вот как обстояло дело. Как
только Афик помчался к Белой башне, бродяга-цыган схватил Ваню на руки
и понесся к морю. Здесь у обрыва, на краю глухой тропинки, сидел верхом на
лошади другой цыган и держал под уздцы еще одну лошадь. Не говоря ни
слова, они быстро всунули в рот Ване тряпку, чтобы никто не мог услышать
его криков о помощи. Ваня плакал горькими слезами, и ему стало страшно,
как никогда еще в жизни, даже тогда, когда ему снился великан Ия. Цыган,
укравший Ваню в лесу, прыгнул на лошадь, ударил ее хворостиной и понесся
по дороге. Лошади скакали галопом, поднимая облака пыли, за которыми бы-
ло видно, как вдали исчезала Белая башня, становясь все меньше и меньше.
Ваня плакал и бился в руках цыгана. Тогда бродяга остановился на минуту,
связал его веревкой и поскакал еще быстрей. Через полчаса, свернув с дороги
в какой-то незнакомый лес, они примчались на поляну. Навстречу им выбе-
жала целая толпа цыган, которые расположились здесь со своими повозками.
Верховые спрыгнули с лошадей и стали быстро о чем-то шептаться на своем
языке с другими бродягами. Но скоро они начали спорить и кричать друг на
друга, показывая кулаки. Их черные глаза страшно блестели, а один цыган схва-
тился даже за нож и, что-то крича, замахнулся на Ваню, как будто собирался
его убить. У Вани замерло сердце и в мыслях он навсегда простился с мамой,
Капитаном, Афиком и Уркой. Но спор скоро замолк. Один из цыган, с серь-
гой в ухе, вытащил из-за пояса кошелек и начал отсыпать монеты. Воры, при-
везшие Ваню, пересчитали деньги, после связали ему покрепче ноги и руки, а
на голову набросили мешок, обкрутив его веревкой вокруг шеи. Ваня теперь
слышал только, что цыгане о чем-то шепотом беседуют, но видеть он уже ни-
чего не мог. После он почувствовал, что его кто-то вскинул на плечи и неся,
как куль, стал удаляться от табора.
XV
Сон на канатах
Цыгане из табора, купившие Ваню, шли очень долго. У Вани болели уже
все кости от того, что его тащили на спине, как мешок с картофелем. Нако-
нец, бродяги стали пробираться через густой кустарник, о чем Ваня догадал-
ся, потому что цыган, несший его до сих пор, стал идти сильно согнувшись, а
ветки все время цепляли Ваню за плечи и голову. После он спустил его на зем-
лю, развязал ему руки и ноги и приказал ползти, держась за его штаны.
Ничего не оставалось, как только послушаться. Так пробирались они не-
166
которое время, пока Ваня не почувствовал, что откуда-то пахнет дымом. На-
конец, цыган остановился, поговорил с кем-то и снял с его головы грязный
мешок. Ваня увидел, что он находится в огромной пещере. На земле горел кос-
тер, освещая двух незнакомых людей, поджидавших похитителей.
Пламя освещало стены пещеры. Ее своды напоминали ужасную пасть зве-
ря, который, раскрыв ее, окаменел навеки.
Каменные столбы, величиной со ствол дерева, находились по бокам и по-
ходили на огромные клыки. Внизу была видна вода, а на ней покачивалась лод-
ка. Ваня посмотрел кругом и заметил, что люди, к которым его притащили
цыгане, были одеты совсем по-другому. У них были красные фески на голо-
вах, с болтавшимися черными кисточками. Их синие куртки были расшиты
золотом, а шаровары были перетянуты шелковыми поясами. У каждого за поя-
сом торчали по два пистолета и кривому кинжалу. Их ноги были обуты в туф-
ли из мягкой ножи с загнутыми наверх носками, какие уже однажды Ваня ви-
дел на картинке. Незнакомцы начали рассматривать Ваню и только теперь вы-
тащили у него изо рта тряпку, от которой он едва не задохся. Ваня снова на-
чал плакать, но человек в красной феске закричал на него и отвел на лодку.
На ее носу, под палубой, была устроена маленькая каморка, где лежали кана-
ты. Втолкнув Ваню, усатый турок крикнул ему, что если он не перестанет пла-
кать, то его выпорют плеткой. Ваня упал на канаты и рыдания сжали ему гор-
ло, когда он услыхал, что за ним запирают засов. Долго лились из его глаз сле-
зы, хотя он сдерживался, боясь, что его высекут. Наконец, обессиленный, он
заснул, подложив под голову кулак и кое-как пристроившись на жестких ка-
натах.
XVI
Не Ваня, а Джек
Ваня проснулся от каких-то криков. Сперва он не мог понять, где находит-
ся, позвал маму, но вспомнил, что его украли и что он сидит запертым в
каморке лодки. Внезапно загремел засов и Ваня увидел человека в феске, ко-
торый держал в руках раскачивавшийся фонарь, потому что лодку подбрасы-
вали волны. Турок вывел его на палубу за руку. Кругом было море да темная
ночь. Лодка прыгала на волнах рядом с большим кораблем. На его палубе бы-
ли видны матросы. Некоторые из них держали в руках факелы, а один бросил в
лодку канат. Турок в феске поймал его на лету и прикрепил лодку к кораблю.
После с борта спустили веревочную лестницу.
Турок обхватил Ваню за пояс и стал взбираться наверх. Как только они очу-
тились на палубе, их обступили матросы с черными взлохмаченными борода-
ми и свирепыми лицами. В это время кто-то крикнул:
—Дорогу! Идет атаман!
Было ясно, что он попал в руки к пиратам. Матросы расступились, и к Ва-
167
не подошел высокий человек в сапогах с красными отворотами, в бархатных
штанах и черном плаще. Сбоку у него висела кривая сабля, а за поясом, рас-
шитым золотом, торчал длинный пистолет. Шляпу атамана украшало белое
перо страуса, а на его груди висела золотая цепь, которая блестела, как солн-
це, от света факелов. Один глаз атамана был прикрыт черной повязкой (поз-
же Ваня узнал, что в сражении атаману выбила глаз пуля), а на другой глаз
свисала густая мохнатая бровь. Вид атамана был страшный и мрачный. Он
облокотился на пушку и молча стал смотреть на Ваню. Пираты обступили его
и ждали приказаний. Все приумолкли, было только слышно, как шумели вол-
ны, которые рассекал бегущий корабль, да как поскрипывали блоки в снастях
и на реях.
— Как зовут тебя? —обратился, наконец, атаман к Ване, который боялся
еще раз взглянуть на страшного командира корабля.
—Меня зовут Ваней.
—Так вот что: теперь ты будешь не Ваня, а Джек! Ты будешь юнгой на моем
корабле, но если ты будешь стараться убежать, я тебя повешу вот на этой мач-
те.
И атаман указал пальцем на высокую мачту, где были подняты вздувшие-
ся от ветра паруса.
—А теперь, —повернулся атаман к одному из пиратов, —дайте ему круж-
ку воды и ломоть черного хлеба, посыпанного солью. Отведите его на бак,
пусть хорошенько выспится и завтра начинает учиться морскому делу.
Один из пиратов уже взял Ваню за плечо, но атаман добавил:
—Если же он не съест своей порции и будет реветь, как девчонка, всыпать
ему ю линьков...
Отвернувшись, атаман направился к своему капитанскому мостику, на кото-
ром стояли две заряженные пушки.
XVII
Молодой юнга
На следующий день Ваню разбудили с восходом солнца. Ему дали тряпку,
натолченного кирпича и приказали «драить» (так говорили матросы), т. е. чи-
стить медную обшивку мачт, люки кают. Старый пират, которому было пору-
чено обучать Ваню морскому делу, —бородатый, с волосатыми руками, —по-
крикивал на него:
—Эй ты, горошина! Принимайся-ка теперь за пушки...
Тогда Ваня начинал чистить бронзовые дула пушек и натирал их до того,
что они блистали, как зеркало. Старый пират, заложив руки в карманы, по-
хаживал рядом в своих огромных сапогах и посмеивался себе в седой ус.
—А теперь научись-ка, голова гороховая, набить мне трубочку. Да потуже,
смотри...
168
Пират выколачивал об каблук погасшую трубку, протягивал ее Ване, а он,
отобрав табак из пиратского кисета, начинял ее и подавал своему начальнику.
Так прошел целый месяц. Корабль на всех парусах бежал по морю; лишь из-
редка встречались в пути чайки, которые с криками кружили у мачт, а потом
опять исчезали в синем небе. Кругом была вода да высокий небосклон, по ко-
торому спешили облака.
Атаман ходил взад и вперед по кораблю, отдавал приказания: какие пару-
са надо убрать, а какие поставить, курил трубку и проверял компас. Ваня знал,
что такое компас, который был тоже в Белой башне. Однажды атаман спро-
сил его:
—Эй ты, Джек-горошина, знаешь, что это?
Ваня не смутился и сказал, что это такой прибор, стрелка которого указы-
вает, где север и где юг, где восток и где запад.
Атаман, однако, этим не удовлетворился:
—Ну ладно... Это ты знаешь. Ну, а как без компаса ты можешь сказать, где
восток и где запад? А?
Ваня не оробел. Он сейчас же ответил:
—Восток это там, где солнце всходит, а запад —там, где заходит.
—Это штука тоже невелика, —ответил атаман. —А скажи, где север и юг?
Но Ваня был сыном Капитана и об этом знал уже давно. Он не растерялся
и ответил:
—Надо стать к востоку лицом и тогда, с левой стороны, будет север; поза-
ди, как раз за спиной, будет запад, а по правую руку —юг.
Атаман остался доволен; но еще спросил:
—Это все днем, а ночью как найти север?
Ваня и это знал:
—Надо смотреть на звезды и найти Большую Медведицу. От крайней из
звезд ее надо смотреть еще выше. Там тогда увидишь тусклую звездочку, —
она называется Полярной звездой, —вот это и есть север.
Страшней было взбираться по веревочной лестнице со старым пиратом на
верхушку мачты, где была устроена площадка. Старый пират подбадривал Ва-
ню:
—Ну-ка, гороховая голова, посмотри кругом хорошенько. У тебя глаза мо-
лодые: не видно ли земли?
Но кругом корабля было только море и небо. По правде сказать, Ваня по-
рядком трусил, чтобы не свалиться с веревочной лестницы на палубу, и креп-
ко цеплялся за канаты. Когда же он спускался наконец вниз, то вздыхал с об-
легчением —так высока была площадка на мачте. Но пираты скоро полюби-
ли проворного Ваню и так и прозвали его — «Джеком-горошиной»... В свобод-
ное время они распевали песни об удалых подвигах и сражениях, пили ром и
плясали так, что дрожала палуба. Наконец, они сваливались от усталости и
вина на палубу, на канаты и засыпали с таким храпом, что казалось, будто ры-
чали звери. В такие минуты Ваня прятался за пушку и, вспоминая «Белую ба-
шню», тихонько плакал. Он знал, что если бы его увидал в таком виде кто-ни-
будь из пиратов, он тотчас же бы получил 20 линьков.
169
XVIII
Чудесная земля
Однажды утром Ваня проснулся от того, что вахтенный на мачте закричал:
—Земля!
—Земля, земля!!! —понеслись крики по кораблю.
Атаман вышел из своей каюты и начал смотреть в подзорную трубу. Он
подозвал старого волосатого пирата, который прозвал Ваню «Горошиной», и
сказал ему:
—Вот что, Седой Ус, придется нам пристать у этого берега, хотя это место
и далеко от того города, куда мы плывем. Сухарей-то у нас много, а сколько
бочек пресной воды осталось?..
—Только две...
— Вот видишь, —сказал атаман, —надо нам остановиться и набрать воды.
Да и паруса надо привести в порядок...
Корабль приближался к берегу. Еще издали Ваня увидал высокие пальмы
и широкую реку, впадавшую в море. Но на земле не было видно ни одного че-
ловека. В это время атаман разглядывал в подзорную трубу берег и искал ме-
сто, где бы удобнее всего было бросить якорь. Через некоторое время корабль
поплыл вверх по течению реки, и скоро загремел якорь, зарывшись в песок.
Пираты стали убирать паруса. Ваня и Седой Ус взобрались на мачту и рассмат-
ривали все вокруг, однако не обнаружили ничего, кроме густого леса пальм.
Ни людей, ни жилищ нигде не было видно. Седой Ус нюхал воздух: не почув-
ствует ли он откуда-нибудь дымок от жилья, —но воздух благоухал только чу-
десными цветами, которые росли на берегу и пахли медом.
Седой Ус скомандовал:
—Ну, Горошина, катись вниз, это необитаемый остров...
Ваня сбежал по веревочной лестнице вниз, а пират отправился к атаману
доложить, что земля, к которой приплыл корабль, никем не заселена.
XIX
Бомба
С корабля было видно, что в реку впадает ручей, протекающий по лесу. Ма-
тросы спустили на воду лодку и нагрузили ее бочками, чтобы набрать свежей
воды. Когда они подплыли к берегу и вышли на песок, из камышей вдруг по-
ползло что-то громадное, похожее на гигантскую ящерицу.
—Берегись, крокодил! —закричали пираты и один из них бросился на не-
го с топором. Но крокодил успел скрыться в воде; только камыши шуршали и
раскачивались на том месте, где под водой проплыло чудовище. Пираты под-
170
катили бочки к ручью и начали черпать из него чистую воду. В воздухе, теплом,
как в оранжерее, пахло медом. Ваня увидел на стволах деревьев чудесной кра-
соты цветы: сиреневые, желтые и коричневые с алыми пятнами, которые по-
качивались от легкого ветерка. Седой Ус объяснил ему, что их называют ор-
хидеями и что на родине Вани они растут только в теплицах. Огромные ба-
бочки, величиной с ласточку, порхали от цветка к цветку. Их крылья были ос-
лепительно-голубые, как будто они были сделаны из эмали; у других крылы-
шки были ярко-лимонного цвета, у некоторых они были цвета спелой мали-
ны и напоминали дорогой бархат. Внезапно бабочки рассыпались в сторону,
потому что из леса выпорхнула птичка не больше наперстка Ваниной мамы.
Она была похожа на радугу: хвост у нее был красный, а крылья голубые. Ваня
сразу узнал эту птичку —он видал ее изображение в книжке и помнил, что она
называется колибри.
Но в воздухе что-то просвистело и на песок, рядом с Ваней и пиратами, на-
полнявшими последнюю бочку, тяжело грохнулась бомба. Ваня зажмурил гла-
за, ожидая, что она сейчас разорвется и убьет всех на месте. Но бомба не ра-
зорвалась, потому что оказалось, что это огромный кокосовый орех. Все под-
няли головы и начали доискиваться, откуда мог он свалиться.
—А вот она! —закричал пират Седой Ус, указывая пальцем на ветки паль-
мы. На верхушке дерева, раскачиваясь, оскалив зубы, сидела огромная обе-
зьяна, удерживаясь то хвостом, то лапами, чтобы не слететь вниз на песок. Ед-
ва успел Седой Ус произнести эти слова, как с других деревьев полетело еще
несколько бомб-кокосов. На ближайшие деревья выскочило семь обезьян, а
за ними была видна еще целая стая, которая спешила к берегу. Тогда Седой
Ус выхватил пистолет и выстрелил в первую же мартышку. Она переверну-
лась в воздухе, полетела вниз кубарем, но уцепилась хвостом за ветку. Стая обе-
зьян с визгом и воем скрылась в лесу.
—Скорей в лодки! —скомандовал Седой Ус. —Это гориллы, они опасны.
Они на минуту перепугались и еще вернутся. Если нам удалось разогнать де-
сяток и подстрелить одну, из леса примчатся на помощь сотни и тогда нам бе-
да...
Все бросились в лодки. Бочки были уже наполнены водой и через несколь-
ко минут все снова взошли на палубу корабля.
XX
Ваня гасит факелы
Когда все вернулись, атаман распорядился, чтобы на следующий день ут-
ром матросы начинали чинить паруса, красить лодки и заделывать пробоину
в верхней части правого борта, наскоро заколоченную досками после сраже-
ния, о котором рассказал Ване Седой Ус. Но перед этой работой атаман поз-
волил всей команде повеселиться.
171
Как только солнце зашло за лес и после жаркого дня повеяло прохладой,
пираты вытащили на палубу из трюма две бочки с вином и три с пивом. Дым
повалил из камбуза, как называют моряки кухню, и скоро началось пиршест-
во. Прежде всего, пираты выбили из бочек днища и стали угощаться вином.
Уплетая свежий хлеб и соленую баранину, они чокались и кричали «ура!».
Вино скоро стало кружить им головы. Они начали хвастаться друг перед дру-
гом силой, удалью и необычайными приключениями. Около полуночи ата-
ман приказал зарядить пятнадцать пушек и дать залп по необитаемому остро-
ву. Страшный залп грянул, как гром, весь корабль окутался дымом, и Ваня по-
думал, что он оглохнет. После пираты устроили борьбу между собой на палу-
бе, а атаман сидел на пустой бочке, курил трубку и подзадоривал соперников.
Когда закончилась борьба, начались танцы. Вместо оркестра двенадцать пира-
тов били в барабаны и играли на медных трубах. Веселье все увеличивалось.
Тогда атаман велел выкатить еще три бочки пива.
Из камбуза снова принесли солонины и всякой провизии. Зажгли факелы
и опять пошло веселье. Скоро все были пьяны и кое-кто из пиратов уже хра-
пел под мачтами, вдоль борта, а один умудрился даже влезть в пустую бочку
и там заснуть. Несколько матросов дали еще один залп по острову, но скоро
все умолкло. Последние пираты свалились на палубу и заснули тяжелым сном,
крича спросонья и хватаясь за кинжалы и пистолеты. Но вот взошла луна и
осветила корабль. Его палуба походила на место какой-то битвы. Между пус-
тыми бочками, словно убитые, лежали пьяные пираты, и если бы не их храп,
можно было бы подумать, что все они умерли. Ваня (а о нем пираты забыли
во время попойки) потихоньку вылез из- под сложенного паруса на носу ко-
рабля, называемого еще баком, и, пробравшись между спящими, направился
в кубрик, который иначе зовется каютой. Он погасил догоравшие факелы,
чтобы не случилось пожара, и лег спать. Все было тихо вокруг. Река струилась
в море, лунный свет озарял пальмовый лес на берегу и только изредка в нем
кричала какая-то ночная птица. Пираты храпели и спали так крепко, что ес-
ли бы даже начали палить из пушек, они едва ли проснулись бы.
Наконец, Ваня укрылся плащом, который ему подарил Седой Ус, служив-
шим ему вместо одеяла, и скоро тоже заснул.
Корабль слегка покачивался от течения воды в реке и чуть слышно скри-
пела якорная цепь. Ване снилось, что это «Бабушка» поскрипывает своим мо-
гучим стволом, а рядом бежит и струится ручеек, в котором он когда-то пус-
кал бумажные кораблики.
XXI
«Полундра»
На луну набежало облако, и тень закрыла пальмовый лес, реку и корабль.
Но вот от деревьев что-то поползло по песку к воде. И вдруг по течению реки
172
беззвучно заскользили длинные темные полосы. На минуту луна снова выныр-
нула из-за туч и осветила все. Берег и река ожили: по песку спешили из леса
целые толпы негров с копьями, щитами и стрелами, а по реке плыли к ко-
раблю челноки, на дне которых прятались чернокожие. Ни малейшего шума
не было слышно, так осторожно подкрадывались они к уснувшим пиратам.
Как раз в это время Седой Ус проснулся от нестерпимой жажды и направился
к бочке с водой. После выпитого вина и солонины, которой он наелся перед
этим вдоволь, ему пришла даже мысль выкупаться. Он уже хотел раздеться,
как заметил в ужасе, что со всех сторон сотни негров подплывают к кораблю.
Он протер глаза, подумав, что, может быть, это ему чудится со сна после вы-
питой водки. Но он не ошибся: негры уже карабкались на борт, удерживая в
поблескивавших белых зубах ятаганы и стрелы. Тогда Седой Ус закричал, что
было силы, то слово, которое на языке моряков означает опасность:
—Полундра!.. Все к оружию! Чернокожие на корабле!
После он подскочил к первой же пушке, сделал выстрел. Как гром прогре-
мело орудие, и ядро врезалось в толпу негров на берегу. Послышался страш-
ный вой, крики, и туча отравленных стрел посыпалась на корабль. Наполови-
ну еще пьяные матросы вскочили на ноги, не понимая, что происходит, хва-
тая друг друга в темноте и ругаясь. Но вот с пистолетом и кинжалом выско-
чил атаман, крича и распоряжаясь. Затрещали выстрелы ружей, несколько не-
гров свалились замертво. Однако другие, как обезьяны, карабкались на ко-
рабль, прыгали на палубу и с диким воем теснили матросов к корме. А по ре-
ке плыли сотни челноков и стрелы дикарей осыпали со всех сторон защищав-
шихся пиратов. Несколько человек команды валялись уже убитыми, другие не
переставая палили из пистолетов. Атаман подбежал к последней пушке, ко-
торую пиратам еще удалось отстоять. Дым от выстрелов скрыл на минуту все,
но луна опять осветила бой и тогда пираты увидели страшную картину. Од-
ноглазый атаман отчаянно отбивался от двадцати негров, нападавших на не-
го, и рубил направо и налево острым, сверкавшим на луне, топором. Седой Ус
и еще несколько матросов бросились к своему начальнику на помощь, но в это
время один из негров страшным ударом копья пронзил горло атаману и тот
упал, обливаясь кровью, у мачты. Тогда Седой Ус, видя, что весь корабль, и бе-
рег, и река кишат неграми, решился на последнее. Он приказал оставшимся в
живых скорее сесть в лодку, а сам бросился в пороховое отделение и зажег там
фитиль, успев после этого выбежать обратно и спрыгнуть в шлюпку. Матросы,
отстреливаясь из пистолетов, стали грести по направлению к морю. Вдруг стра-
шный грохот потряс воздух. Столб пламени и дыма вырвался из-под палубы
корабля. Наверх взлетели мачты, пылающие паруса, доски, негры, бочки. На
взорванном корабле начался пожар, он начал тонуть. Негры на челноках спе-
шили обратно к берегу, а Седой Ус и десять матросов изо всех сил гребли, спа-
саясь в море, куда чернокожие со своими легкими челноками пускаться не ре-
шались. Что ждало пиратов впереди? Ведь ни воды, ни сухарей на шлюпке не
было...
Седой Ус стал вглядываться в спасшихся. Их оказалось немного, а к тому же
были раненые. Двадцать пять пиратов погибли от стрел и дротиков черноко-
173
жих в бою и только десяти удалось бежать. Седой Ус устроил перекличку:
—А где же Горошина?! —закричал вдруг старый пират. Матросы молча-
ли; для всех стало ясно, что Ваня, о котором забыли при сражении, погиб во
время страшного взрыва.
XXII
Спасательная бочка
Но на самом деле Ваня уцелел только чудом. Вот как это было. Когда гря-
нула пушка, поднявшая тревогу на корабле, он выглянул из кубрика и уви-
дел, что негры напали на матросов. От ужаса Ваня сперва не мог пошевель-
нуться. Он видел, как бросился к пушке атаман, как падали от копий и стрел
матросы, как гибли чернокожие под ударами кинжалов и как они корчились
на палубе, простреленные меткими пистолетами. Смерть атамана, которому
пронзил горло копьем негр-великан, была так ужасна, что Ваня, дрожа от стра-
ха, забился в угол кубрика. Здесь лежала пустая бочка из-под солонины, кото-
рую съели пираты во время пирушки. Ваня впрыгнул в нее и, зажмурив гла-
за, уселся внутри на корточках. Крики, стоны и стрельбу заглушил вдруг такой
взрыв, как будто тысяча пушек выпалила сразу. Это Седой Ус взорвал поро-
ховой погреб на корабле. Все зашаталось кругом, с грохотом треснула палуба,
а бочка взлетела на воздух. Ваня, хотя и был оглушен, успел заметить, как в
пламени и дыме кругом все рушилось: сломанные мачты, доски, разбитые
лодки. Ваня уцепился за края бочки, которая, взлетев над кораблем, рухнула
в воду. От этого удара он лишился чувств, а бочка поплыла по реке, покачи-
вая его, как будто он запрятался в люльку.
XXIII
В дремучем лесу
Однако недолго плыл Ваня в бочке. За ней погнались на челноках негры и
вытащили его оттуда. Когда все выбрались на берег, негры повели Ваню в
дремучий лес. Луна уже погасла, небо начало светлеть и скоро поднялось солн-
це. Зеленые маленькие попугаи перелетали с ветки на ветку. Рядом с пальма-
ми росли деревья, которые казались Ване выше Белой башни. Под одним из
них, покрытым широкими листьями, свободно поместилась целая толпа черно-
кожих, которые начали кричать друг на друга, показывать на Ваню пальцами
и потрясать копьями и щитами.
Ваня решил, что негры его сейчас убьют. Старший из них был совсем го-
лый, только вокруг бедер у него был пояс из листьев. У него был приплюсну-
174
тый нос, а в ноздри было продето кольцо. Негр грозил остальным дикарям
кулаком, скалил свои белые зубы и кричал, заступаясь за Ваню:
—Абибула! Абибула! Лай ва!
Ваня ничего не понимал. Наконец негры, перестав спорить, двинулись в
путь. Впереди, продираясь через густые заросли, шли десять чернокожих. Изо
всех сил они били в инструменты из кожи, походившие на барабаны. Вслед за
ними двигались еще несколько человек, которые во все щеки трубили в длин-
ные дудки. Лес стал реже, и негры с Ваней пришли на лужайку, где трава бы-
ла выше человека на несколько голов. Дикая музыка барабанщиков и флей-
тистов продолжалась целый час. Ваня уже едва шел от усталости, когда, на-
конец, увидел впереди что-то походившее на домики. Это была целая дерев-
ня больших шалашей, сложенных из бамбуковых стволов и покрытых камы-
шом. На узенькую пыльную улочку, которая проходила между этими домами,
выбежали маленькие негры, совершенно голые, а из хижин через низкие две-
ри стали выползать наружу женщины и старики. Всем хотелось взглянуть на
Ваню. Чернокожим очень редко приходилось видеть белых. Мальчишки виз-
жали и прыгали, показывая на Ваню пальцами, стараясь пробраться к нему
поближе, но негры отгоняли их копьями. Наконец, все пришли на площадь.
Здесь стоял дом предводителя негров, о чем Ваня узнал, прожив в нем нес-
колько месяцев. На частоколе из бамбуковых стволов торчали отрезанные го-
ловы врагов предводителя, а ворота были украшены шкурами убитых львов и
леопардов. Через двор вела дорожка к высокой хижине; у ее дверей стояли
два негра с высокими пиками, увешанными красными лентами. У каждого из
них в левой руке был щит из толстой кожи. Отряд, поймавший Ваню, подо-
шел к хижине, и вдруг все негры упали на землю. Ваня не понял, что случи-
лось. Тогда негр, стоявший рядом с ним, столкнул его на колени. Все на минуту
замолкли, а после в один голос завыли так, что у Вани душа ушла в пятки.
Ничего не понимая, он только слышал:
—Абибула, Абибула-ай-ай, ай-ай...
XXIV
«Тур-мур Абибула»
На пороге показался высокий худой негр. Голова у него была обмотана бе-
лой чалмой, а в носу и в ушах висели золотые кольца. Это был король чер-
нокожих, которые напали на корабль пиратов и поймали в плен Ваню. Об этом
он догадался потому, что каждый из них подходил по очереди к высокому
негру, целовал ему руку и, низко кланяясь, выкрикивал странное имя — «Аби-
була». Подтолкнули и его сзади, и когда, робея, Ваня подошел, король указал
пальцем себе на грудь, выкатил свои глазища, оскалил белые зубы и крик-
нул:
—Тур-мур Абибула!
175

Что должно было обозначать: «Я —король Абибула!» Ваня задрожал от
страха. Король что-то крикнул одному из дикарей и сейчас же чернокожий
приоткрыл циновку дверей. Абибула взял Ваню за плечо и повел его внутрь
бамбукового дома, который был дворцом предводителя чернокожих. Оба они
вошли в комнату, где не было ни потолка, ни крыши. Видно было безоблач-
ное небо, а по бокам были устроены навесы от солнца и дождя. На полу ле-
жали шкуры убитых антилоп, а столбы, поддерживавшие навес, были обтя-
нуты кожами змей. Абибула ударил в ладоши и опять что-то крикнул на своем
языке, из которого Ваня не мог понять ни одного слова. Появилась черноко-
жая женщина и поставила перед ним деревянную миску, в которой оказалось
молоко из кокосовых орехов. Показывая Ване, что он должен его выпить, она
еще сунула ему в руку ломоть белого хлеба, который, как об этом он позже уз-
нал, негры приготовляли из плодов дерева по имени баобаб. Ваня уже много
часов ничего не ел и не пил. Как ни страшно и необыкновенно было все слу-
чившееся с ним за последнее время, он с удовольствием выпил молоко и съел
необычайный хлеб. Абибула расхаживал по хижине, поглядывал на Ваню и
бормотал какие-то приказания. Чернокожая сейчас же бросалась их испол-
нять. Она принесла еще два огромных душистых банана и положила их перед
Ваней; после устроила меленькому пленнику постель в углу, положив на бам-
буковых жердях несколько шкур. Абибула подвел Ваню к его новой койке и,
показав ему рукой, чтобы он ложился спать, ушел в соседнее помещение. Ва-
ня не смел ослушаться и поскорее лег. Его ноги болели, как будто он прошел
тысячу верст, и, хотя он хотел представить себе, что его ждет дальше, он сей-
час же уснул.
XXV
Фуч-ламо — красивый цветочек
и маленький Хо
На следующее утро к Ване была приставлена старая женщина, которая на-
кануне поила его молоком. Сперва он боялся ее. Приплюснутый нос и тол-
стые губы на ее черном лице, кожа которого, казалось, была вымазана жи-
ром, внушали ему неприятное чувство, но скоро они подружились и Ваня уз-
нал много вещей, о которых он раньше никогда и не слыхал. Каждый день ста-
рая женщина учила его языку негров, и мало-помалу Ваня научился объяс-
няться. Оказалось, что старуху называли Фуч-ламо, что обозначало на языке не-
гров — «красивый цветок». Часто на прогулке его новая няня и учительница
срывала в лесу какой-нибудь красивый цветок, показывала Ване на него и го-
ворила: «Это —фуч-ламо». Ваня кивал головой и соглашался. Тогда старая
женщина показывала пальцем на себя и говорила: «Я тоже фуч-ламо». Но Ва-
ня тогда смеялся, а старуха сердилась, что-то кричала, но, успокоившись, за-
тыкала сорванный цветок себе за ухо и пела:
177
Фуч-ламо —это я,
Красивый цветочек.
Голубая луна
Мне завидует очень.
Но если Ваня смеялся над старухой, то над ним в свою очередь потеша-
лись негры. Как ни старался он всех убедить, что его настоящее имя — Ваня,
они хохотали только и говорили, что он вовсе не Ваня, а Хо. На их языке это
обозначало —молоко. Ваня с жаром доказывал, что мама и папа никогда не
называли его каким-то глупым словом «Хо», что его зовут Ваней. Тогда ста-
руха показывала пальцем на лес, на горы вдали и говорила:
—Нет, милый Хо! Это все не так... Ты там, за теми горами, за далеким
морем, у своей мамы назывался Ваня, а у нас ты зовешься Хо...
—Да кто же вы такие?.. —волновался Ваня.
—Мы великое племя, наше имя хинхины, а король у нас Абибула, что зна-
чит — «Высокий Бамбук».
— Как же вам тогда не стыдно убивать людей? —допытывался Ваня, вспо-
миная ужасную битву на корабле.
Но негры не могли понять, что значит слово «стыдно», потому что война
и разбой были их обычными занятиями. Кое-что Ване все-таки удалось выве-
дать у своей няни. Научив его своему трудному языку, она однажды сказала
ему, что страна, куда он попал, принадлежит Абибуле и называется Бухамар,
и что когда он вырастет, то научит короля и его солдат всему, что знают такие,
как он сам, т. е. белые люди. Только поэтому его и не убили; иначе из него
сделали бы суп с красным перцем, а его маленькую кудрявую голову воткну-
ли бы тоже на кол возле дворца Абибулы. Он узнал еще, что за горами, вид-
невшимися вдали, живут белые люди у великого моря; живут они на берегу,
который называется Золотым. Так называется он потому, объяснила старуха,
что чернокожие в реках этой страны находят золото в песке. Белые люди бо-
льше всего на свете любят золото, а почему, Фуч-ламо это хорошенько не знает.
Белые люди отнимают золото у негров и заставляют их искать его всюду. Кро-
ме того, они зачем-то покупают в обмен на «веселую воду», как сказала ста-
руха, клыки слонов. Ваня не мог понять сперва, что значит «веселая вода».
Тогда черная няня объяснила ему, что если человек выпьет этой воды нес-
колько глотков, то он начинает петь, плясать, кувыркаться, ему становится
весело, но зато после его вдруг охватывает такая усталость, что голова начи-
нает кружиться и он падает, как будто отравленный ядом. Ваня понял, что
«веселая вода» была водка, которая погубила и пиратов, когда они напились
до беспамятства.
— Но Абибула, —добавила Фуч-ламо, —великий вождь и храбрый, он как
настоящий лев. У него много солдат, а у его солдат много стрел и кинжалов.
Стрелы, и кинжалы, и копья, и ятаганы войска Абубилы намазаны ядом змей,
таких, от укуса которых не устоит ни гиена, ни тигр, ни носорог. Как только
подрастет Ваня, Абибула выучится у него, как нужно делать железные палки,
из которых вырывается огонь, и убивать из них людей. Тогда Абибула двинется
178
войной на Золотой берег и всех белых возьмет в плен, чтобы отрезать им го-
ловы.
Но прошло много дней, а Ваня ни разу не видел короля Абибулу, о кото-
ром он столько услышал. Когда же он спросил Фуч-ламо, почему никогда не
видно короля негров, старуха закричала на него, как будто он сделал что-то
очень скверное:
— Ах ты, дуралей Хо! Видно, что ты еще совсем глупый! Великий король
Абибула не простой человек, как мы с тобою. Когда тебя поймали наши сол-
даты, Абибула только приехал посмотреть на тебя да порешить —скушать ли
твои молодые косточки или нет. Наш король живет в своем дворце и когда он
потребует тебя к себе, только тогда ты сможешь его увидеть.
Но недолго умела сердиться Фуч-ламо: она начала уже смеяться над Ваней и
его любопытством. Фуч-ламо как раз пекла в золе от костра плод баобаба, из
которого в стране делали хлеб, и все приговаривала:
—Ну и глупый же ты, Хо! Видно, что ты очень глупый! Совсем не похоже,
чтобы у тебя была голова. Скорей у тебя вместо головы вот такая шишка бао-
баба...
XXVI
Перочинный ножик
На следующее утро, когда Ваня завтракал финиками, запивая их ключе-
вой водой, во двор вбежал негр. Он был весь в пыли и пот градом катился с
его лица. Негр поставил у стены бамбукового шалаша свое копье и, выпив
кружку воды, вызвал старую Фуч-ламо.
—Что случилось, что ты так бежал? —спросила она.
Негр осушил еще одну кружку.
—Ай, солнце жаркое сегодня, Фуч-ламо! Такое жаркое, будто небо и воз-
дух горят... Дай отдышаться. Спрашиваешь, что случилось? Прислал меня Ве-
ликий наш Абибула и приказал, чтобы я скорей вернулся с маленьким Хо.
При этих словах Ваня почувствовал, что его сердце забилось в тревоге.
— Великий Абибула, — продолжал негр, — прислал меня сказать, что до-
вольно уже учиться маленькому Хо, пускай он теперь послужит нашему вож-
дю и королю.
Старая Фуч-ламо всплеснула руками. Она так полюбила Ваню, что это из-
вестие ее опечалило. Да и Ване было страшно и грустно расставаться с Фуч-ла-
мо, которая очень заботилась о нем все это время. Она связала ему из гибкой
и крепкой травы легонькие туфельки, а рубашку и штаны сшила из тонкой
материи, которую в стране Бухамар негры умеют приготовлять из волокон ба-
нанового дерева. А чтобы жаркое солнце не палило ему голову, Фуч-ламо
смастерила Ване и шляпу из сплетенных и высушенных листьев пальмы. Ведь
платье, которое было на нем, когда его украли цыгане, давно износилось и
179
превратилось в тряпки.
—Ай, ай!.. —заплакала Фуч-ламо. —Что же стану я теперь делать без Хо,
моего маленького Хо?.. Кому я стану носить по праздникам жареную на углях
рыбу, кому же я стану собирать в лесу дикий душистый виноград?.. Ты уж по-
сиди до вечера здесь, отдохни, —обратилась она присланному негру. —Я те-
бя угощу печеными улитками и вином из фиников.
Но негр замотал головой.
—Нет, нет, Фуч-ламо... Это невозможно! Абибула отрубит мне голову, если
я не приведу маленького Хо к вечеру... Вот только полдень пусть пройдет да не-
много жара не будет такой ужасной, я сейчас же пущусь в обратный путь. Воз-
дух сегодня горит, Фуч-ламо, вот какой зной сегодня... На перекрестке дорог,
который виден за лесом, где в прошлый раз охотился Абибула Великий, я ви-
дел даже, как у ручья пил воду Гуру. Вот как воздух горит сегодня!..
—Ты видел Гуру?! —со страхом воскликнула старуха. Ваня уже знал, что в
стране Бухамар именем Гуру называли огромную змею, которая могла про-
глотить целого теленка. Она была толщиной с дерево, а ее кожа была желтая,
как речной песок. Притаившись, она обыкновенно лежала где-нибудь в кус-
тах целыми часами, а когда неосторожная антилопа или лань проходила мимо,
Гуру мгновенно делала страшный прыжок, обвивала ее своим телом и души-
ла. После змея облизывала мертвую добычу так, что она покрывалась ее слю-
ной, и тогда с жадностью ее проглатывала. Об этой огромной змее и говорил
негр.
— Видел, видел, —закивал он головой. —Гуру стал еще больше: толстый,
как бочка, и длинный, как два этих двора.
— Значит, будет опять война, —сказала Фуч-ламо. —Если Гуру опять по-
явился, будет война.
—Конечно, будет, — согласился негр. — Абибула скоро пойдет войной на
белых на Золотом берегу. Ну, а теперь я засну! Как только тени пойдут к вече-
ру, разбуди меня, Фуч-ламо.
Негр разлегся на циновке и сейчас же захрапел, а старая Фуч-ламо, утирая
слезы, начала собирать в узелок Ванины вещи. Она налила свежей воды в его
баклажку, выдолбленную из дерева, уложила его новенькие штаны, пояс из
кожи крокодила и новенькую шапку из листьев пальмы с пером зеленого попу-
гая.
—А вот, милый мой Хо, — обратилась она к Ване, — еще тебе подарок,
чтобы ты помнил старую Фуч-ламо и мог защищаться, если злой Гуру когда-
нибудь нападет на тебя.
Старуха протянула Ване остро наточенный ножик, который он спрятал в
свой узелок. Но солнце стало склоняться к западу и по другую сторону реки
было видно, хотя это и было очень далеко, как стадо огромных слонов от-
правлялось на водопой. Фуч-ламо разбудила негра, он вскочил на ноги и крик-
нул:
—Ну-ка, Хо, белый мышонок, собирайся в дорогу!
Ваня обнял Фуч-ламо, которая горько заплакала, и хотел уже идти со дво-
ра, но негр расхохотался.
180
—Этак мы с тобой шли бы целую ночь!.. Нет, Хо! Садись-ка мне на плечи,
а я уже повезу тебя верхом.
Фуч-ламо подсадила Ваню, а негр, схватив свое копье, помчался по дороге
так, что старуха видела, как мелькали его черные пятки. Ваня обернулся. Фуч-
ламо махала ему одной рукой на прощанье, а другой утирала слезы.
XXVII
Ваня кричит «Арзинумбамбуру»
Негр, которого прислал Абибула, несмотря на то, что Ваня сидел у него на
плечах, обхватив его крепкую шею, несся изо всех ног. Он пробежал по пы-
льной дороге деревни, а маленькие негры, узнав еще раньше, что Ваня поки-
дает их, кричали вослед:
—До свиданья, Хо! Не забывай нас, Хо! Возвращайся к нам поскорей. Мы
опять будем кататься с тобой на челноках и ловить в тенета красных попу-
гаев...
— Арзинумбамбуру... —кричал им в ответ Ваня, что обозначало на языке
жителей страны Бухамар —«до свиданья».
Но негр перепрыгнул канаву на краю деревни, обнесенную частоколом, что-
бы дикие звери не могли в нее забраться, пробрался через кустарник с колю-
чими шипами который называется «держи-дерево», и помчался по тропинке
в лесу. Дикие лианы, спускавшиеся с высочайших деревьев, напоминали Ва-
не ванты на мачтах корабля, когда по ним, как молодой юнга, карабкалась на-
верх обезьянка, строя гримасы Ване, подпрыгивавшему на спине бежавшего
негра. Заросли эвкалиптового дерева, из сока которого негры добывают ле-
карство против лихорадки, в одном месте так разрослись, что ветки чуть не
сбросили Ваню на землю. Но он еще крепче обхватил шею дикаря, который
вдруг остановился и спрятался за деревом.
XXVIII
Птичка «фи»
—Не дыши, Хо! —успел он прошептать Ване.
Из лесного омута, тяжело сопя и грузно ступая по грязи и илу, поднялся
из воды носорог. Его страшный бивень, которым он мог бы распороть живот
самому большому слону, торчал у него на носу, как огромный коготь. С чу-
довища текла вода, а его ноги, похожие на толстые сваи, с треском давили ку-
старник и камыш. Но больше всего удивило Ваню, что птичка, не больше ко-
робки, в которой он носил счастливые спички, чирикнув, выпорхнула из ча-
181

щи и спокойно уселась на спине носорога. Она начала рыться в оставшемся
на спине животного иле, ища в нем червячков. Носорог захрапел, повернулся
спиной и, расталкивая трещавшие и шатавшиеся деревья, исчез в лесной глу-
бине. Притаившись, Ваня и негр ждали, чтобы можно было снова пуститься в
путь, потому что в лесу стало быстро темнеть. Но треск сучьев замолк, негр вы-
глянул из-за дерева и пустился бежать еще быстрей. Ваня так подпрыгивал
на его спине, как будто он действительно ехал верхом на скакуне. Устав, на-
конец, от этой скачки, он спросил негра, скоро ли они попадут во дворец Аби-
булы. Негр показал ему на реку, которую они должны были еще переплыть, и
ответил, что у подножья далеких гор находится дворец короля чернокожих. С
этими словами он подбежал к реке, схватил свое копье зубами и бултыхнулся
вместе с Ваней в воду. У берега на одной ноге стояли огромные птицы с ро-
зовыми перьями и тяжелыми загнутыми клювами. Это были прекрасные фла-
минго. Они с шумом поднялись над водой и полетели куда-то вдаль. Негр на-
чал быстро плыть, но, как ни старался Ваня закрывать рот и дышать только
носом, он порядочно-таки прихлебнул мутной воды, которая неприятно пах-
ла илом и водорослями.
Промокший Ваня и дикарь, для которого это купание было настоящим пу-
стяком (так как, кроме пояса вокруг бедер, у него и другого костюма-то не бы-
ло), благополучно выбрались на берег. И покуда пловец отдыхал, Ваня успел
вытащить из своего узелка бананы, запрятанные в дорогу Фуч-ламо. Он с боль-
шим аппетитом съел один, а другой отдал негру, который сказал ему: «чир-
чир». А на его языке это значило —«спасибо».
XXIX
Ваня лакомится пирогом, а Афик лает
Едва прожевал Ваня банан, как почувствовал такую усталость, что, едва
растянувшись на траве, мгновенно заснул. Когда негр поднялся, чтобы продол-
жать путь и тронул его за руку, он сладко спал.
—Вставай же, Хо! —тормошил его негр. —Уже совсем темно, нас ждет Аби-
була...
Но Ваня ничего не слышал. Тогда чернокожий поднял его и, перекинув
через плечо, двинулся дальше. Не думайте, что ему было очень удобно спать
на плече у дикаря, но ему все-таки снилась Белая башня, которую он не видел
уже столько времени. Должно быть, оттого, что Ваня давно не ел вкусных ве-
щей, ему приснилось, что его мама зажарила вкусного гуся с печеными ябло-
ками, а румяная картошка плавала в растопленном горячем масле. Мама хло-
потала у печки, то открывая, то закрывая духовку, внутри которой готовился
еще большой пирог с вишневым вареньем и миндалем. В углу комнаты, как
снилось Ване, сидел и Капитан. Посасывая свою трубку, он пускал из-под
усов дымок и все расспрашивал Ваню, почему он так долго не был дома. Здесь
183
же вертелся, помахивая пушистым хвостиком, Афик, который вдруг залаял
так, что Ваня открыл глаза. Тут только он увидел, что все это был лишь сон,
что на самом деле он неудобно лежит на плече негра, приближавшегося к де-
ревне, где жил Абибула.
Лаял не Афик, как оказалось, но выскочившая из одного шалаша собака.
Она увидела на плечах чернокожего Ваню и хотела его укусить. Ване стало так
грустно, что он уже не мог сдержаться и заплакал навзрыд, поняв, что и Бе-
лая башня, и Афик, и вкусный пирог с вишневым вареньем ему только прис-
нились. Все это было бесконечно далеко, так далеко, что Ваня уже и не надеял-
ся увидать все это когда-нибудь. Хотя ни негры, ни Фуч-ламо, которая очень
заботилась о нем, ничего дурного не сделали ему, Ваня каждый вечер молил-
ся, ложась спать, как и раньше, и просил Бога, чтобы Он помог ему вернуться
домой, потому что нет счастливее места на всем свете, чем собственный дом,
и нет поцелуя нежнее и слаще, чем поцелуй родной мамы.
XXX
Король хинхинов
Утром Ваня проснулся от боя барабанов и от звуков труб. Сперва он не мог
сообразить, где он находится. Но за стенкой хижины, где он спал, он услыхал
вдруг страшный шум и крики чернокожих. Среди рева толпы он ясно вдруг
расслышал удары в медный инструмент, который гремел, как колокол, напо-
минал же он по виду таз и назывался гонгом. Гонг взвывал и гремел непре-
станно, а толпа кричала:
— Слава Абибуле, непобедимому королю страны Бухамар, самому красиво-
му и храброму вождю хинхинов!
После снова забили барабаны, где-то выли собаки и чей-то голос опять про-
кричал:
—Слава Абибуле, сыну непобедимого Сабебы! Веди нас всех на войну про-
тив белых и мы истребим их, как гиен в пустыне, которые поедают наш хлеб
и пожирают наших детей.
XXXI
Манжеты
Шум все увеличивался, крики становились все страшней и громче. Ваня
приподнялся со своей лежанки и, крадучись, приблизился к окошку, выре-
занному наверху. Он увидел большую площадь, на которой были негры, их
жены, дети; все кричали, размахивали руками, копьями и прыгали на месте
184
так, что целое облако пыли поднялось над деревней. Перед соседним домом,
повыше других, на крыльце стоял Абибула. Ваня узнал его сейчас же. Абибу-
ла был в белой чалме, в одной руке он держал длинный меч, остро наточен-
ный, а в другой — щит. Вокруг короля негров стояли двадцать солдат, кото-
рые отгоняли толпу, желавшую приблизиться. Абибула был совсем голый, как
и другие негры, только вокруг бедер у него был надет ярко-красный пояс, да
еще одно украшение отличало его от остальных. Ваня сперва не понял, что
это такое, но, присмотревшись, увидел, что у Абибулы были надеты на руках
целлулоидные манжеты, которые, как узнал он позже, Абибула купил у одно-
го белого купца, отдав в обмен за них ю слонов и 15 шкур убитых антилоп.
Трубачи снова заиграли какую-то дикую музыку, барабанщики что было
сил затрещали, и, когда Абибула поднял руку с мечом, все смолкли. Король
негров подождал минутку и начал.
XXXII
Абибула грозит и говорит о молоке
—Я —Абибула Великий, сын Сабебы Великолепного, король страны Буха-
мар и вождь ваш, говорю вам, хинхины, а вы меня слушайте! Слушайте меня
все, старики и дети, взрослые и женщины, трубачи и солдаты, барабанщики
и флейтисты. И пусть сейчас не шумит лес и не рычит носорог, и пусть сейчас
злой Гуру спрячется в свою нору, и пусть сейчас не свистит ветер, потому что
говорю я —Абибула Великий, сын Сабебы Великолепного, король страны Бу-
хамар!
Голый король, украшенный только манжетами, остановился на минуту и
снова поднял над головой свой меч. Тогда все склонились по пояс. Но Абибу-
ла продолжал:
—Глядите, хинхины, на меч моих предков и на мой меч!
Все подняли головы.
—Белые люди у великого моря хотят соединиться и идти вглубь нашей
страны. Они давно вывозят на своих кораблях наше золото, убивают наших
слонов, заставляют хинхинов искать в рудниках и шахтах алмазы и рубины. У
них есть «веселая вода» и порошок, который становится молнией и убивает
каждого хинхина, который не хочет работать для белого человека. Я —Аби-
була Великий, —спрашиваю вас, что должны мы сделать с этими белыми?
Толпа, подняв кулаки, копья, палки, начала реветь:
—Смерть белым.
Абибула стоял на крыльце, потрясал своим мечом и щитом, а манжеты у
него прыгали то вверх, то вниз.
—Смерть белым! —повторил он за всеми. —Хинхины думают правильно.
Нам нужно приготовиться, потому что скоро белые нападут на нас, на страну
Бухамар, и станем мы тогда их рабами. Но я —Абибула Великий, я —король
185
ваш, очень хитрый, такой хитрый, как и каждый белый, а может, еще больше.
Знаете ли вы, хинхины, что мы не победим белых, пока не научимся делать
порошок, из которого получается молния с громом. Но я и об этом тоже по-
думал, хинхины. Я привез в страну Бухамар Хо...
Все стали переглядываться и спрашивать друг друга, зачем король гово-
рит о молоке. Тогда Абибула засмеялся и крикнул:
—Вы думаете, что я говорю о молоке, которым вы питались, когда были у
груди ваших матерей? Нет, хинхины!
И, повернувшись к солдатам, он крикнул:
—Приведите сюда Хо и старого Ярыгу!
хххш
Ярыга и порошок-молния
Солдаты бросились к хижине, откуда, притаившись, выглядывал Ваня. Один
из них схватил его за руку и вывел на площадь, где рядом с королем стоял
старый скрюченный отвратительный негр с отвисшим животом, держа в ру-
ках большой топор.
Абибула схватил Ваню за плечи, поднял его над толпой и закричал над
ухом:
—Хинхины, глядите, вот это и есть Хо! А теперь, —закричал Абибула, —
Ярыга отрубит ему голову.
Негр с отвисшим животом, который был палачом, схватил Ваню, пригнул
его голову над поставленным возле короля чурбаном и занес уже топор. Но
Абибула сейчас же остановил его.
—Погоди, Ярыга! Маленький Хо, вставай!
Ваня, едва живой от страха, поднялся. Тогда король негров опять обратил-
ся к толпе:
—Хинхины! Отрубить голову Хо —дело нетрудное. Это мы всегда сумеем
сделать. Но пускай он лучше научит нас делать тот порошок-молнию, о кото-
ром я говорил. Как вы думаете, хинхины?..
Негры завопили так, что в шалашах завыли собаки. Они свистали, крича-
ли, как петухи, хрюкали, как поросята, визжали, как кошки.
—Пусть Хо научит нас, как делать порошок-молнию! —ревели черноко-
жие.
— Как называется порошок, о котором я говорю? — заорал на Ваню Аби-
була и приставил свой меч к его глазам, из которых градом сыпались слезы.
—Говори сейчас же, Хо, иначе я выколю тебе глаза!
Ваня давно уже понял, что требовал Абибула.
—Это не порошок, —упавшим голосом ответил он.
— Как же не порошок, когда он совсем напоминает черный песок?! —за-
кричал на него страшный Ярыга.
186
—Как он называется, отвечай!
—Он называется, —еле выговорил Ваня, —порох...
—Как? Как? —зашумели в толпе.
Абибула крикнул:
—Порох!
—Ага, порох! Порох! —понеслись всюду крики, а Абибула от радости, что
он узнал это название, начал танцевать, а за ним и вся толпа пустилась в та-
кой пляс, что казалось, все негры сошли с ума.
XXXIV
Старый Чучу и будильник
Когда негры перестали наконец танцевать, к Абибуле подошел какой-то
старик-чернокожий. Глубокие морщины покрывали все его тело, а его седые
курчавые волосы выглядели так, как будто ему вымазали голову сметаной. В
руках он держал высокую палку. Она была сплошь увешана разноцветными
лентами и погремушками. На голой груди старика на шнурке висели зубы
крокодилов, когти тигров и, самое удивительное, — старый заржавленный бу-
дильник. Он давно уже перестал правильно показывать время, но негры и ста-
рик-чернокожий, который однажды похитил будильник у белых, и не подо-
зревали, что это часы, о которых они никогда ничего не слыхали. Они дума-
ли, что это живое и таинственное существо. В стране Бухамар черные люди ни-
когда не слыхали о Боге и поклонялись вещам. Будильник казался им живым
и страшным, чему можно молиться и поклоняться. Хинхины были язычни-
ками, а старик, увешанный кольцами и погремушками, был их главным жре-
цом, предсказывавшим судьбу, служившим в церкви идолопоклонников, судив-
шим вместе с Абибулой провинившихся дикарей. Кроме того, когда какой-
нибудь мальчик подрастал, старик делал острым ножом надрезы на его теле.
Заживая, они становились безобразными шрамами. Хинхины, однако, счита-
ли татуировку украшением человека и гордились рубцами на обеих щеках и
плечах.
XXXV
Дзынь-дзынь говорит
Негр-старик завел пружину будильника, после приложил его к уху и ска-
зал:
—Великий Абибула и хинхины. Вот слушаю я, что скажет сейчас наш бог
Дзынь-дзынь...
187
Жрец повернул винтик и будильник так затрещал, что все негры в испуге
отскочили в сторону.
—Бог Дзынь-дзынь, — продолжал колдун, — говорит, что белых людей у
великого моря очень много. Так много, как рыбы в воде. Он говорит еще, что-
бы все хинхины шли сейчас молиться в церковь и чтобы все хинхины про-
сили, чтобы он послал им победу,
Старик посмотрел на будильник и увидел, что стрелки на циферблате бы-
ли обращены как раз на Ваню, который стоял возле Абибулы, бледный как по-
лотно. Тогда жрец поднял руки и, задрожав от страха, опять крикнул:
—Хинхины! Дзынь-дзынь показывает своей острой рукой на маленького
Хо...
Все с жадным любопытством, затаив дыхание, стали смотреть на Ваню. А
растерявшийся Абибула спросил жреца:
—Что же это значит, старый Чучу?..
Колдун Чучу подумал минуту и ответил:
— Великий Абибула, всем надо идти молиться нашему богу Дзынь-дзынь.
Идемте в церковь. И маленькому Хо тоже надо идти молиться!
С этими словами Чучу взял Ваню за руку и направился со всеми в церковь
идолопоклонников-хинхинов, которые никогда не слыхали об истинном Боге,
но молились железному будильнику.
XXXVI
У Цвака в церкви
Старый Чучу, Ваня, а за ними Абибула и все негры вошли в церковь. Это
был длинный сарай из толстых бревен, где было почти темно, так что Ваня
сперва ничего не мог разглядеть. Но, когда его глаза немного привыкли к
полумраку, он увидел, что весь пол был покрыт разноцветными циновками,
столбы были украшены клыками слонов и на них висели разные вещи, кото-
рые негры дарили богу Дзынь-дзынь. Здесь висели кусочки материи, веночки
из сухих цветов, медные кольца, пучок стрел, вырезанные из дерева обезьян-
ки, перья страусов и еще много других вещиц, о которых никто бы и не мог
сказать, зачем они сделаны. Против входа был устроен помост, где находился
алтарь этой идолопоклоннической церкви. На нем был изображен главный
бог и идол хинхинов —страшный крокодил Цвак. Он был вырезан из одного
огромного куска черного дерева. Его пасть была страшно открыта: виднелись
зубы и раскрашенный красный язык. Глаза чудовища сверкали от света, пото-
му что они были сделаны из двух вставленных алмазов величиной с грецкий
орех. Позади истукана-крокодила висела занавеска из белой материи, а на
ней золотыми нитками было вышито изображение какой-то птицы с острым
клювом.
Когда все разместились в храме и стали на колени, старый Чучу стал го-
188
ворить с деревянным крокодилом, как будто тот мог его услыхать. Он протя-
нул к нему руки и сказал:
—Страшный Цвак, вот, все мы пришли спросить тебя, нашего бога, и твое-
го брата Ур-ура, который летает всегда над рекой и отдыхает на твоей спине,
когда ты спишь в камышах, пришли мы спросить, что нам делать... На землю
пришла весна, птички летят опять на север, а на страну Бухамар хотят напасть
белые. Мы просим тебя, подумай, и пусть Ур-ур даст нам совет.
При этих словах старый колдун Чучу отдернул занавеску, за которой нахо-
дился ящик, очень напоминавший клетку. Ваня увидел внутри высокую птицу,
которая стояла на одной ноге. И вдруг он заметил, что на птице, на ее шее,
висела цепочка, и на ней хорошо знакомая ему дощечка. Как ни ужасно было
все происходившее до сих пор, Ваня не мог не узнать старого своего друга и,
не удержавшись, крикнул:
—Урка!
Журавль взглянул на Ваню и, сорвавшись с места, подлетел к нему. Он уз-
нал его и начал прыгать вокруг Вани, радостно покрикивая «ур-ур».
Тогда страшный крик потряс стены сарая. Старый Чучу упал на колени и
завопил в ужасе:
—Хинхины, мы едва не оскорбили наших богов. Маленький Хо, я это вижу,
брат нашего святого Ур-ура!
Негры, только что хотевшие отрубить Ване голову, опрокидывая друг дру-
га, с визгом стали выбегать из церкви, а Абибула, раздавая направо и налево ту-
маки, чтобы протиснуться к выходу, спасался в таком страхе, что даже потерял
возле деревянного крокодила одну из своих манжет.
XXXVII
Просьба о пощаде
Из церкви-сарая выскочили все; один старый Чучу лежал на циновке. В
суматохе его едва не раздавили. От старости он уже не мог бегать, как другие,
и, когда прошло некоторое время, он приподнял голову, с опаской поглядев
на Ваню и журавля. Он увидел, что Ваня разглядывает медную дощечку на шее
птицы. Для Вани же встреча с Уркой была огромной радостью и никаких со-
мнений в том, что это был Урка —не могло быть. Ваня ясно читал на дощеч-
ке, которою Капитан называл когда-то в шутку паспортом журавля, слова: «Ур-
ка. Белая башня». Ему живо представилось все: и его родители, и счастливые
спички, и Афик. Он вспомнил и то, как он принял когда-то Урку за великана
Ия, когда тот залетел на свет маяка. Ваня гладил крылья журавля и пригова-
ривал: «Ах, Урка, милый Урка! Что же нам теперь делать?»
Колдун Чучу прислушался и обратился тогда к Ване, перед которым он стал
вдруг заискивать:
— Маленький Хо! Прости меня, глупого старого Чучу: ведь я не знал, что
189
ты брат нашего доброго ангела Ур-ура. Не сердись на меня, пожалуйста, и не
убивай меня. Скажи мне, чего ты хочешь: вина, лепешек из кукурузы с диким
виноградом, или сока сахарного тростника? Я пойду сейчас к Абибуле и ска-
жу, чтобы тебе принесли пить и есть.
Но Ваня, давно уже заметивший, что Урка поглядывает в открытую дверь,
ответил:
—Хорошо, Чучу, принеси мне чего-нибудь, а мы пойдем с Уркой погулять.
Не забудь только принести мне и ножик, который подарила мне Фуч-ламо. Я
откопаю для Урки червей.
Старый колдун поскорее поднялся и, смешно кланяясь Урке и Ване, как
будто они были иконами, прихрамывая выбежал во двор.
XXXVIII
Абибула просит вернуть его браслет
Через некоторое время Ваня услыхал опять дикую музыку негров, кото-
рые, приближаясь к сараю, били в барабаны и свистели что было силы в ка-
мышовые дудки. Два негра появились в дверях, держа перед собой деревян-
ный широкий поднос, на котором находились лучшие яства страны Бухамар.
В глиняном кувшине был налит виноградный сок, рядом лежали ломтики
свежего ананаса, в другом кувшине было приготовлено кокосовое молоко. Но
больше всего Ваня обрадовался, увидев, что рядом с лепешками из баобаба,
который называют также хлебным деревом, лежит его ножик. Позади негров
стоял Абибула; он поднял руку и Ваня увидел, что на нем осталась только од-
на манжета.
—Маленький Хо, —начал король негров, —пожалуйста, кушай и пей ско-
лько тебе хочется и не гневайся на меня, и на хинхинов тоже не гневайся. То-
лько, прошу тебя, позволь мне взять обратно мой прекрасный браслет.
Ваня догадался, что Абибула говорил о своей манжете, валявшейся возле
деревянного крокодила.
— Попроси страшного Цвака, —тихо зашептал Абибула, —чтобы он не тро-
нул меня ни сейчас, ни ночью, ни сегодня, ни завтра...
Ваня улыбнулся и, смело подняв манжету, отнес ее Абибуле, который от ра-
дости, что он получил обратно свое украшение, начал визжать, как поросенок.
Ваня же, схватив свой ножик, отпилил цепочку на ноге Урки и вместе с ним
побежал во двор.
XXXIX
Урка глотает червей и собирается с силами
Негры выглядывали из-за углов хижин, наблюдая, как Ваня и Урка впри-
прыжку пробежали улочку и расположились на лужайке. Ваня хорошо пом-
нил, что Урка был большим любителем червей. Он начал копать землю но-
жиком и, наконец, после долгих трудов отыскал какого-то червяка, которого
Урка с удовольствием здесь же и проглотил. Дело было к вечеру, и на дворе
была ранняя весна. Из-за леса с шумом пронеслась внезапно небольшая стая
диких лебедей. Покружив над лужайкой, они уселись на ночевку где-то в ка-
мышах у реки. Урка заметил птиц, взмахнул крыльями и поднялся над Ваней,
словно собираясь улететь. Тогда Ваня начал жалобно кричать:
—Урка, Урка, не покидай меня!
Он начал махать руками и всячески подзывать Урку. Но журавль как буд-
то лишь попробовал силу своих крыльев после долгого сиденья взаперти и,
покружив над лесом, с клекотом опустился опять у ног Вани.
—Урка, ты собираешься меня покинуть? —зашептал Ваня журавлю. —Ты,
наверно, опять улетишь на север, к своим настоящим братьям и сестрам. Да?
Скажи мне! Может быть ты опять увидишь Белую башню, и маму, и папу, и
Афика?
Но Урка лишь топтался на месте, глядя на Ваню своими красивыми гла-
зами, да время от времени похлопывал крыльями.
LX
Знакомая песня
Когда утром Ваня еще сладко спал на циновке во дворце, он услыхал все-
таки, как знакомый голос вблизи напевал песенку, а слыхал он ее уже не раз:
Фуч-ламо —это я,
Красивый цветочек.
Голубая луна
Мне завидует очень.
Ваня вскочил на ноги и увидел, что спиной к нему стояла старая Фуч-ла-
мо, которую опять приставил к Ване Абибула, и стирала его штанишки, кото-
рые выпачкались в грязи, когда он переплывал с негром реку. Он быстро под-
бежал к чернокожей, а старуха крепко прижала его к своему сердцу. Ваня рас-
сказал ей обо всем, что произошло с ним за это время. Он рассказал и о том,
как на спине носорога уселась птичка «фи», и о том, как страшный Ярыга дол-
191
жен был отрубить его голову, и о том, как он встретил здесь Урку.
— Хинхины думают, —закончил Ваня, —что Урка святой ангел... Я очень
смеялся над этим, Фуч-ламо. Ведь Урка жил у нас в доме, это обыкновенный
журавль...
Но старая женщина покачала головой.
— Ты еще глупый, Хо, хотя я тебя и люблю. Ур-ур, конечно — святой. Это
—добрый ангел, как есть еще страшный ангел, Цвак. Он только сделался жу-
равлем, чтобы никто не мог увидеть, как он выглядит по-настоящему...
—Ну что ты говоришь, Фуч-ламо, —заспорил Ваня. —Ведь на шее у моего
Урки, или, как ты называешь его, «Ур- ура», даже паспорт висит, который ему
сделал мой папа. Хочешь, посмотри сама...
Фуч-ламо с недоверием поглядела на Ваню, а после сказала:
— Милый Хо! Прости, что я тебя назвала глупым... Я вижу теперь, что
твой папа, наверное, король в стране, откуда ты явился.
Ваня рассмеялся, услыхав это, но Фуч-ламо долго думала, внимательно
смотрела на Ваню, а после тихонько, так, чтобы никто не услыхал, сказала ему:
— Хо, слушай меня! Теперь весна и Ур-ур, может быть, опять улетит на се-
вер, туда, где живут твои мама и папа. Ты рассказывал мне о высоком дворце,
где всегда сияет огонь по ночам, только ты называл этот дворец почему-то Бе-
лой башней и говорил, что это маяк. Ты еще говорил, что вы, белые люди,
умеете писать, но я писать не умею. Что такое письмо, я хорошенько даже не
понимаю, хотя ты объяснял, что это «немой разговор». А если Ур-ур залетит
к вам на Белую башню? Нельзя ли тебе послать с ним письмо?
И тут Ване внезапно пришла на ум счастливая мысль. Он взял в руки свой
перочинный ножик и выцарапал на паспорте Урки следующие слова:
«Мама и папа, я в стране Бухамар, где живет король негров Абибула. Спа-
сите меня. Ваш Ваня».
LXI
Просьба Абибулы
Король Абибула и старый колдун Чучу, прячась за кусты, подглядывая из-
за заборов, видели, как Ваня вырезывал на медной дощечке на шее Урки свое
письмо. Это их еще сильнее напугало, так как они решили, что Ваня хитрый
колдун, который только прикинулся маленьким мальчиком, и что он может
их погубить. Они быстро созвали своих приближенных и направились к Ване,
который спокойно играл в это время во дворе, забавляясь двумя черепахами.
Одна из них была такой величины, что на ней можно было усесться и, хотя и
медленно, проехаться по двору.
Абибула и Чучу, низко кланяясь, подошли к Ване. Король негров начал та-
кую речь:
— Мы видели, Хо, что ты очень понравился Ур-уру, и что ты не только
192
умеешь говорить с ним на его языке, но что ты еще вырезал что-то на блес-
тящем кружке, который висит у него на шее. Мы очень просим тебя, погово-
ри с твоим братом Ур-уром, чтобы белые люди не губили страну Бухамар. Они
хотят ее завоевать, отнять у нас все, а мы станем тогда очень несчастными.
Старый Чучу поднял руку и показал Ване на лес:
— Посмотри, Хо, вот видишь, там летят стаи птиц. Это они переселяются,
потому что пришла весна... Они летят все на север, где живут белые люди и
где живет их главный предводитель. Я знаю, что тебя любит добрый Ур-ур и что
ты знаешь его язык, которого никто из нас здесь не понимает. Скажи ему, что-
бы он полетел к королю, у которого много войска, которое умеет стрелять по-
рошком, обращающимся в молнию.
Во время всех этих речей Урка спокойно стоял на одной ноге, но в это вре-
мя над крышами, совсем низко, так, что был слышен шум и свист крыльев,
пронеслась стая журавлей. Их гортанный клекот и курлыканье заставили встре-
пенуться Урку. Он подбежал сперва к Ване, после поднял голову и вдруг, про-
кричав пронзительно «ур-ур», взлетел над забором, над хижинами негров, под-
нялся над деревней и, блестя крыльями на солнце, отливавшими серебром,
стал догонять исчезавшую вдали стаю.
Абибула и Чучу решили, что это настоящее чудо, и, упав на колени, стали
благодарить Ваню, который вдруг понял, что Урка счастливей его, и счастли-
вее всех людей на свете, потому что у него есть крылья. И, поняв, что он снова
совсем один в далекой стране Бухамар, Ваня закрыл лицо, пряча свои слезы.
LXII
Что делалось в школе
Что же было на родине Вани в то время, как он находился за много тысяч
верст, в плену у Абибулы? Прошел ведь целый год с того дня, когда Капитан,
разыскивавший его с верным Афиком, нашел в лесу возле «Бабушки» Ванину
книжку. Целый год в мамином комоде лежала коробочка со «счастливыми
спичками» и целый год в школе оставалось незанятым место на скамье, где
сидел когда-то прилежный Ваня. Он учился лучше всех и умел быстро отве-
чать на вопросы учителя, называя без ошибки реки, моря, города, названия
редких птиц, зверей и растений. И в этот день, о котором мы сейчас услышим,
место Вани на скамье было не занято, потому что не только его родители, но и
учитель все надеялся, что Ваня найдется.
Послышался звонок, и шум и смех в классе сразу умолкли. В дверях поя-
вился учитель, но на этот раз он был не один. С ним пришел какой-то старик
с седой бородой и голубыми глазами. Он приветливо посматривал на маль-
чиков из-за золотых очков.
—Здравствуйте дети! —сказал, входя, учитель. —К нам приехал ученый про-
фессор. Он расскажет вам много интересного. Я сказал ему, что вы хорошо
193
учились весь год. Завтра начнется летний отдых и мы сойдемся здесь только
осенью. Вы будете бегать летом в лесах, в полях, у моря, будете видеть, как
летают птицы, и слышать, как они поют. Но только не забудьте: когда вы най-
дете в лесу гнезда или увидите птенцов, не разоряйте их, не убивайте этих ма-
лышей, но любите их и любуйтесь ими. Они тоже, как и мы с вами, созданы
Богом, у них тоже есть живая душа и тоже есть ум. А обо всем этом вам рас-
скажет сейчас профессор.
Ученый с седой бородой сел за стол и долго рассказывал школьникам о
жизни птиц: о том, как живет одинокий орел в горах и парит над безднами и
пропастями, где движутся ледники, как вьют себе гнезда из водорослей лас-
точки на морских скалах, а китайцы лакомятся этими гнездами, как прячется
от дневного света сова в развалинах старых замков, как дружно живут малень-
кие зеленые попугаи, которых зовут «неразлучниками», как кладет в чужие
гнезда яйца кукушка, как стучит дятел своим клювом по древесной коре, по
звуку отыскивая червяка, как ныряет баклан под водой, проплывая десятки
саженей, и как хранит пеликан в своем зобу у клюва пищу.
LXIII
Окольцевание
— Ну, а теперь, дети, — сказал профессор, — я хочу вас попросить кое о
чем. Все, что я вам рассказал, я знаю потому, что долгие годы изучаю, как жи-
вут птицы, какие у них привычки, когда они несут яйца, и когда переселяют-
ся в теплые края, и когда прилетают к нам обратно. На дворе уже весна и каж-
дый день можно ждать, что к нам вернутся из заморских стран наши перна-
тые друзья. А они наши друзья, потому что птицы уничтожают мух, гусениц,
вредных червяков и проч. Я приехал сюда к вам, на берег моря, для того, что-
бы еще раз поглядеть, как после долгого перелета разные птицы будут отды-
хать. Вы поможете мне, если захотите ловить этих птиц. Мы расставим с вами
силки и тенета. А зачем —вы сейчас узнаете. Ученые люди в разных местах
земли надевают на лапу какой-нибудь птицы колечко; на колечке они пишут
день, месяц, год и название того города или деревни, откуда бывает выпуще-
на на свободу такая птица. В разных странах живут другие ученые, которые
ловят этих птиц. Они отмечают в своих записках, как быстро пролетела из од-
ного места в другое пойманная птица. Как же они узнают это? Если, напри-
мер, птица выпущена в Африке, а поймали ее здесь, можно узнать, сколько
дней она летела сюда. Поняли? Ученым известно тоже, сколько верст от Аф-
рики до нашей родины. Вот теперь, если разделить расстояние, число верст,
на число дней, то и получится, как быстро летела птица. После, —ученые вы-
пускают своих пленников на волю. Мы с вами тоже будем их ловить, надевать
колечки, чему я вас научу, а после снова их выпускать. Может быть, нам удастся
поймать какую-нибудь ласточку, или чайку, или лебедя, у которого тоже будет
194
такое колечко...
Слушавший внимательно приятель Вани, с которым они подружились, сидя
в школе на одной скамье, не мог удержаться от любопытства и перебил про-
фессора:
—А правда, что ласточка мчится быстрей, чем паровоз?..
—Да, это правда, —улыбнулся профессор. —И не только ласточка. Извест-
но, что птица, которая называется золотистая ржанка, перелетает Тихий океан
по прямой линии, а это составляет три тысячи верст, в один перегон, делая око-
ло ста верст в час. При попутном ветре та же птица летит еще быстрей, делая
сто двадцать верст в час. Обычно золотистая ржанка летит 36 часов, т. е. боль-
ше суток, без перерыва. Но самый длинный путь совершает морская берего-
вая ласточка: эта ласточка дважды в год пролетает вдоль всего земного шара.
Она водится на крайнем севере Старого и Нового света, а местом ее зимнего
кочевья являются области южного Полярного моря.
Заметьте, дети, — продолжал профессор, подойдя к карте и указывая на
нее, —что птицы летят по определенному пути. У них как бы есть свои доро-
ги, по которым они переселяются и кочуют. Так, например, белые аисты всег-
да делают свои перелеты так, как вы это видите на этом рисунке. Они летят из
северной Франции в Испанию, оттуда через Гибралтарский пролив в Афри-
ку... Есть птицы, которые, оставаясь зимой в Европе, как бы запасаются загра-
ничным паспортом. Некоторые бекасы из России улетают на зиму в Англию,
а английские бекасы переселяются в Испанию. Весной птицы летят быстрее,
чем осенью. Они как будто спешат домой и, например, аист возвращается на
родные места вдвое быстрее, чем во время своего осеннего перелета.
Ну, на сегодня довольно, —заметил профессор. —Обо всем этом мы пого-
ворим еще, когда будем ловить птиц. Так кто же хочет заняться со мной этим?
—спросил он
Каждый вскочил со своего места и поднял руку.
—Я хочу... —крикнул кто-то.
—И я... —пропищал чей-то голос.
—И я, и я... —просили другие.
Профессор записал всех и обещал, что на следующее же утро он соберет всех
школьников, научит их как и где нужно ставить силки, и, попрощавшись, вы-
шел из класса.
LXIV
Необычайный улов
Уже несколько дней школьники с профессором просиживали целые дни в
поле и в лесу, поджидая, чтобы какая-нибудь птица поймалась в силки. Тенет
было поставлено много и, затаив дыхание, каждый из вызвавшихся помогать
профессору ждал, что он поймает птицу с кольцом на ноге. Поставили силки
195
и на лугу, у болота, где высоко поднялись камыши и где можно было ожидать
прилета диких гусей, уток, лебедей, цапель и журавлей. Профессор по нес-
колько раз в день обходил своих маленьких птицеловов, тихонько беседовал с
ними, учил, как надо подманивать птиц особыми свистульками, которые он
привез с собой. Сперва дело не удавалось, но скоро многие научились подра-
жать подсвисту черного дрозда, кряканью утки, воркованию горлиц и пискли-
вому выкрику стрижей.
Первая добыча всех взволновала. Недалеко от леса в силки попалась чай-
ка, но на ней никакого кольца не было и профессор сейчас же выпустил ее на
волю. Во время обеда все дети собирались у большой сосны на лужайке, рас-
кладывали костер, готовили себе вкусный обед и после снова принимались за
ловлю. Несколько дроздов и две цапли оказались тоже без колец, но профес-
сор прикрепил им на ноги «паспорта» и они улетели в большом испуге. Но в
субботу под вечер одному из мальчиков удалось наконец поймать малиновку
с небольшим алюминиевым кольцом. Он стремглав бросился к профессору,
радостно сообщив ученому об удаче. Все собрались сейчас же на лужайку по
звуку трубы, что обозначало или час обеда или же, что всех зовет профессор.
Это называлось «сбором». Профессор вынул свои золотые очки, долго разгля-
дывал пойманную птицу и сказал, что это малиновка и что летела она 22 дня,
сделав путь в 1135 верст, т. е. она пролетала в день 51 версту с небольшим. Ко-
гда на кольце малиновки была вырезана отметка и ее выпустили, все напра-
вились домой, как вдруг у камышей кто-то заметил, что какая-то большая пти-
ца пытается вырваться из сетки, в которой она запуталась. Все бросились туда,
а кто-то из детей, подбежав, закричал:
—Это журавль!
Птица отбивалась, но профессор ловко схватил ее за лапы. Но на них ни-
какого кольца не было.
—Зато у него есть медаль на шее! —удивленно вскрикнул профессор, уви-
дев медную круглую дощечку, которая болталась на шее птицы. — И на ней
какая-то надпись! Вот так случай! —не переставал изумляться профессор.
Но уже темнело и пришлось зажечь фонарик.
—Я плохо вижу, прочтите кто-нибудь... —сказал профессор, удерживая в
руках вырывавшегося журавля.
Приблизив фонарь, один из молодых птицеловов прочитал вслух:
«Урка. Бе-ла-я башня. Мама и папа, я в стране Бухамар, где живет король
негров Абибула. Спасите меня. Ваш Ваня».
Никто ничего не мог сперва понять.
—Белая башня?.. Ваня?.. —повторил профессор. —Что же это может обоз-
начать, а?..
И вдруг все вспомнили и закричали:
—Да ведь Белая башня —это наш маяк!
—Маяк? —спросил профессор.
— Ну да, да, —закричал радостно один из мальчиков, —а Ваня —это был
196
наш школьник, он жил на маяке, в прошлом году он исчез, его, говорят, ук-
рали цыгане.
Тогда профессор быстро зашагал к Белой башне, держа под рукой пой-
манного Урку, а за ним бежали вприпрыжку школьники и наперебой расска-
зывали старому ученому, кто такой Ваня.
LXV
Письмо без почтовой марки
Капитан только что зажег маяк и сошел вниз, чтобы поужинать. Вдруг он
услыхал за дверью детские голоса, шум, топот ног. Тогда он подошел к двери
и открыл ее настежь.
С раскрасневшимся лицом, с сияющими глазами, запыхавшись, вбежал в
комнату приятель Вани и сосед по школьной скамье.
Сбиваясь от волнения, он начал:
—Сейчас мы и профессор, там... на лугу летали!..
Капитан рассмеялся:
—Как это вы летали?..
— То есть не летали, —поправился мальчик. —Мы поймали журавля на
письме!..
—Что за вздор ты несешь! —сказал Капитан.
—Да письмо от Вани! —задыхаясь, выкрикнул мальчик.
Ванина мама, ничего не понимая, быстро поднялась, всплеснула руками
при словах о письме, но в это время на пороге появился профессор, держа под
мышками Урку.
—Не волнуйтесь, не волнуйтесь. Я со счастливыми вестями: ваш Урка слу-
чайно попал в мои сети и, как настоящий воздушный почтальон, примчал вам
письмо от Вани.
С этими словами профессор пригнул шею Урки и показал медную дощеч-
ку, где Ваня выцарапал перочинным ножиком несколько слов.
— Это —чудо! Это —Божье чудо! —зашептала Ванина мама, заплакав от
волнения и счастья. А капитан и профессор сейчас же побежали в город на те-
леграф, чтобы просить королей и президентов всего земного шара отыскать
Ваню.
LXVI
Как летят звуки
В комнате, где сидел дежурный телеграфист, было совсем тихо, только спо-
197
койно и мерно тикал маятник больших часов на стене. Стрелки медленно по-
двигались к полуночи, и от скуки телеграфист даже сладко зевнул. В это вре-
мя машина на столе, в которой находилось колесо с длинной, намотанной на
него лентой бумаги, зазвонила, послышался треск, лента бумаги побежала из-
под колеса, а другое колесико, поменьше, но с зубцами, стало пробивать на
ней дырочки. По резкому звонку дежурный уже знал, что присланная депеша
срочная и он стал внимательно следить за машиной.
«Трик, трик, трик...» —затрещало короткими и быстрыми ударами по бу-
маге колесико с зубцами.
«Трааак, трааак, трааак, трик, трааак...» —посыпались то длинные, то ко-
роткие звуки.
Через пять минут депеша была готова. Телеграфист вынул ленту бумаги.
Ни я, ни вы — ничего бы не поняли в ней. Дело в том, что на бумаге видне-
лись лишь то просто дырочки, то удлиненные прорезы. Но понимающий свое
дело телеграфист начал что-то писать, поглядывая на ленту бумаги. Там, где
была одна дырочка, он ставил одну букву, где две —другую, где короткая со-
четалась с длинным разрезом —еще иную.
Скоро из букв составились слова, и оказалось, что в телеграмме было на-
писано следующее:
«Срочно запятая вне какой бы то ни было очереди точка Императору и ко-
ролю Великобритании точка Просим Ваше Величество отправить Ваши вой-
ска в страну Бухамар и освободить русского мальчика Ваню запятая который
находится в заточении у предводителя негров Абибулы точка Ванины папа и
мама точка».
Телеграфист немедленно сел за аппарат и начал быстро-быстро передавать
телеграмму в другие страны. Машина опять затрещала, звук скользнул по мед-
ной проволоке, выскочил по ней, как крохотный мышонок, наружу и помчал-
ся по проводам. Столбы, поддерживавшие провода, так и замелькали перед
ним. Звук пробежал в одно мгновение город, после мост над рекой, полетел к
горам, промчался через темный и сырой туннель, а за ним, почти настигая его,
побежали и другие звуки, то короткие, то длинные. Никакая птица не догна-
ла бы их, потому что звуки летят гораздо быстрее птиц. В несколько часов зву-
ки эти проделали огромный путь. Первый звук, который вылетел из машины
телеграфиста, перелетел через поля и леса, тянувшиеся на тысячи верст, пе-
рескочил через снеговые горы, через оливковые сады, виноградники, через ку-
курузные плантации и попал в Грецию. Здесь телеграфист-грек как раз соби-
рался читать газету о том, что делается в главном городе страны Афинах, как
вдруг застучала машина. Он передал телеграмму дальше. Звуки выпорхнули
и полетели в Болгарию, где шумели горные реки и тянулись бесконечные ого-
роды. Оттуда они перебрались в Вену, где протекает мутно-желтый Дунай, а
на его набережных красуются великолепные дворцы. Австриец курил спокой-
но фарфоровую трубку и не думал о такой необычайной депеше. Отбросив ку-
рение, он застучал на машине, и телеграмма выскочила в Мюнхене, где немец в
полдень ел сосиски и пил пиво. После замелькали фабрики предместий Па-
рижа и высочайшая Эйфелева башня. И, наконец, телеграмма примчалась
198
в Лондон. Но между Англией и материком находится море и пролив, котоз-
рый называется Ламаншем... Как же долетела депеша туда? А она принеслась
туда так же, как через полчаса уже спешила в Африку: на суше звук бежал по
проволокам, укрепленным на столбах, в море же и в Атлантическом океане
он скользил под водой, на огромной глубине, по особым просмоленным тру-
бам-канатам, которые называются кабелями и которые лежат на темном и хо-
лодном их дне.
LXVII
Телеграмма короля
Английский генерал сидел на террасе своего дома в Африке и пил души-
стый холодный чай, —так жарко было в тот день. Вдруг вбежал к нему адъю-
тант и, звякнув шпорами, подал генералу телеграмму, сказав, что депеша при-
слана от самого короля Англии. Генерал вскрыл ее и, быстро пробежав теле-
грамму глазами, отдал приказание:
— Немедленно вызвать войска к боевой готовности, посадить на автомо-
били и ждать меня!
Адъютант отдал честь и побежал исполнять приказание, а генерал стал оде-
ваться в поход. Он надел белый полотняный шлем с козырьком впереди и сза-
ди, прицепил к поясу два револьвера, захватил карту, набил трубку табаком,
зажег ее и спокойно направился из комнаты. На площади уже играли сбор тру-
бачи, а у белоснежных палаток, под бой барабанов, выстраивались в образ-
цовом порядке солдаты. Через десять минут перед домом генерала стояли две
тысячи молодцеватых англичан. Когда генерал вышел на террасу, офицеры
крикнули:
—Смирно, ружья на караул!
Две тысячи винтовок мгновенно оторвались от ног солдат, блеснув примк-
нутыми штыками. Войско замерло. Генерал сошел со ступенек, приложился к
козырьку, крикнул: «К ноге». После он открыл снова телеграмму и громким,
зычным голосом сказал:
—Солдаты! В плен к негру Абибуле попал русский мальчик Ваня. Наш им-
ператор приказывает нам его немедленно освободить. Да здравствует наш им-
ператор!
Генерал приложил снова руку к козырьку, а две тысячи солдат, словно
вдруг пронеслась буря, грянули такое «ура», что где-то вдали в лесу от испуга
завыли шакалы и обезьяны.
LXVIII
Старый Чучу моется
Старый колдун Чучу почти никогда не мылся, а если и делал это, то очень
редко и неохотно. Он считал, что только крокодилы и жабы могут каждый день
сидеть часами в воде. И Чучу в конце концов покрылся такой грязью, что об
этом мне стыдно даже писать. Проснувшись утром, он почесывался и все от-
кладывал идти на реку, чтобы, наконец, смыть с себя пот и грязь, разъедав-
шие его кожу. Кряхтя и бранясь, он, наконец, поплелся к реке и выбрал место
у переправы, где не только никогда не было видно крокодилов, но где было
так мелко, что вода доходила воробью только до колен.
Чучу стал умываться и рассуждать вслух:
— Вот я, такой старый, что только моя умная голова помогает мне жить.
Наши хинхины давно бы убили меня, как помеху, но я —страшный их кол-
дун и чародей, и хинхины это хорошо знают. Я все могу сделать!
Здесь Чучу даже рассмеялся от удовольствия.
— Я очень хитрый!.. Да! И очень умный! И никого нет такого храброго,
потому что только я один в стране Бухамар осмеливаюсь разговаривать со
страшным Цваком. Вот я и белых скоро перехитрю: как только маленький Хо
научит меня делать порох, я...
В эту минуту старому хвастуну послышалось, что на дороге за горой что-то
страшно хрипит и шумит, да так, как он никогда не слыхал еще в жизни.
«Может, это злой Гуру, —с испугом подумал старым негр. —Но нет, Гуру
шипит, когда ползет. Может быть, это страшный Цвак?..»
Дрожа, Чучу поднялся на ноги и увидал что-то, чего он никогда еще не ви-
дел за всю свою жизнь. На дороге, в облаках пыли, летели какие-то страшные
не то звери, не то дома, не то коляски. Они быстро приближались и все они шу-
мели, как будто у них билось огромное сердце. В страхе Чучу бросился бе-
жать, все время оглядываясь. Но мчавшиеся на каких-то странных и невидан-
ных не то ногах, не то колесах существа, быстро его догнали. От ужаса Чучу
упал лицом на дорогу. Через минуту он увидел, что из страшных колясок, бе-
жавших без лошадей, выскочили белые солдаты. Их было так много, что Чу-
чу понял, что бежать все равно было бы бесполезно. Из первого же автомо-
биля выскочил английский генерал, а с ним и переводчик. Солдаты постави-
ли на ноги Чучу, который трясся от страха и валился на колени, умоляя не
убивать его. Но генерал строго крикнул:
—Ну, ты, не ломайся! Кто ты такой?
Чучу начал низко кланяться и говорить переводчику:
—Пусть белый вождь не сердится! Белый вождь пусть не убивает Чучу! Я
Чучу, я здесь в стране Бухамар священник.
— Ладно, — сказал генерал. — А где здесь живет вор Абибула, который
украл и держит взаперти маленького белого мальчика Ваню?
Чучу понял, зачем появились генерал и столько солдат.
200
—А, это белый вождь говорит о маленьком Хо?.. Да? Маленький Хо очень
хитрый, очень хитрый и умный...
Но генерал не стал слушать болтовню перетрусившего колдуна и велел сей-
час же вести его к Ване. Старый же колдун решил в уме, что Ваня отослал Ур-
ура совсем с другим письмом, чем они думали вместе с Абибулой.
LXIX
101 выстрел
Пришлось бы еще долго рассказывать о том, как хинхины, увидев, что бе-
лые солдаты и генерал несутся к деревне на автомобилях, удирали в лес с та-
кой быстротой, что через несколько минут в шалашах остались только груд-
ные дети и старухи.
Абибула оказался еще большим хвастуном, чем грязный Чучу, и от страха
спрятался под корыто, что видел Ваня, о котором чернокожие, спасаясь, по-
забыли. Через три дня Ваня, переодетый в новенький костюм, который ему на-
скоро сшил английский военный портной, всходил по трапу на военный крей-
сер. Он захватил с собой на память ножичек, который подарила ему Фуч-ла-
мо, и ручную обезьянку —подарок английского генерала. Она умела становить-
ся навытяжку и, как настоящий солдат, отдавать честь. Крейсер на всех парах
направился к Белой башне, а в газетах уже во всех странах писали о русском
мальчике, которого негры называли Хо. После четырех недель пути, вдали на
горизонте показалась белая точка. Она стала увеличиваться и через некото-
рое время все увидели, что это Белая башня. Крейсер, рассекая волны, летел
на всех парах, и скоро Ваня узнал на пристани свою маму, которая плакала от
счастья, что наконец-таки Ваня отыскался. Капитан стоял рядом с нею, а вер-
ный Афик первый взбежал на сходни и стал, прыгая, облизывать Ванины руки.
Ваню осыпал поцелуями каждый, кто пришел на пристань, а пришли все,
потому что никто не забыл его, хотя многие сперва не могли поверить своим
глазам, —как он вырос за год и загорел под знойным африканским солнцем.
В тот же вечер, когда смеркалось, Капитан, прервав рассказ Вани, который
и мне довелось слушать, сказал:
—Ну, Ваня, пора зажигать маяк!
Ваня хотел попросить спички, но его мама, улыбаясь, открыла комод и по-
дозвала его. В нем лежала та же самая спичечная коробочка, с которой боль-
ше года назад поднялся Ваня зажечь свет на Белой башне. Весь город, вся стра-
на знала, что сегодня маяк опять зажигает Ваня, и когда английский крейсер
проходил мимо сиявшего как никогда маяка, его командир велел в честь Вани
дать 101 выстрел из пушек.
СТИХОТВОРЕНИЯ
В ГОРОДСКОМ САДУ
Le roi est mort! Vive le roi!
Неправда! Умер король, воистину умер...
1.
В оркестре причитывает гобой меланхолично
О звездах угасших шесть лет,
А сумерки съежились в клумбах, как птичка
В тесной и замкнутой клетке.
В оркестре кому-то грустно и скучно:
Оттого, что вовсе и не было звезд,
И старая баллада наизусть смычком изучена...
О, плачь и скули, конский хвост!
Виолончели гудят, возмущаясь и хныча,
И топорщится скверно сшитый фрак дирижера;
Меланхолично гобой о звездах причитывает:
Кому-то грустно и скучно от вечного вздора.
Музыка, музыка! А в газете вечерней красуется
Что японский микадо смертельно болен...
Бедный микадо! Кто споет тебе аллилуйю?
Наши сердца изжеваны сквозняками и молью.
Музыка, музыка! А на окраинах сифилис
Изгрыз, как ржавчина, плечики девочек,
И в глазенках их ночи и теми рассыпались
В тревоге, в предчувствии, в немочи.
Музыка! Музыка тянется вздохом усталости
К небу, откуда выпал вечер - подстреленный голубь;
Сердце изжевано, сердце неделя измяла,
И на ресницах паутины и пологи.
2.
Мудрецы-книгочеи, шарлатаны-астрологи,
Скажите, почему же вечер плачет о смерти,
О смерти моей и микадо, о золоте
Моей юности, обуглившейся, как вертел,
В чаду недель, и годов, и десятилетий...
203
Мы бьемся. Мы путаемся в плену петель,
О, не нам перед тайной быть в ответе.
3.
Мы сидим на скамеечке с моим другом,
Он уверяет, что мы —скаковые лошади,
Что нам дадут допинга и мы вновь заскачем по кругу,
Но я не верю: скорей, мы —калоши...
На той же скамеечке в детстве, нет, в юности
Мы верили, что дни уготовлены для жатвы
Богатой и неустанной. А теперь хочется плюнуть,
Потому что сердце иссохло и сделалось ватным.
В том же саду, у той же скамеечки
Смеялся оркестр, вызванивал весны:
Когда это было, и было ль, книгочеи?..
А впрочем, нельзя задавать пустые вопросы...
Я сижу на скамеечке с чахоточным другом,
С увядшими розами в уставших сердцах...
И никогда, вероятно, радость не затрубит,
Опрокинув гигантскими крыльями страх.
Он носит печать на плечах ненавистных годин,
Я повторяю убор и слова многих тысяч;
Мы идем и не видим, а во рту гильотин
Наших сердец ничем не превысишь.
Он потерял свое имя, называясь поручик,
В болотах Полесья, в тюрьме и гостиных...
Наш жребий постыл и до одури скучен
Мотив окарины* гнусавый и длинный.
И, умолкнув, жуем упреки и наше бессилье,
А оркестр причитывает о звездах и прочем,
Нам чуждо небо зацветающе-синее,
А трубы озлобленно над грустью хохочут.
4.
В оркестре поет гобой меланхолично
О том, что мучается сердце девичье,
Сгоревшее быстро, как тонкая спичка.
Глиняная свистулька (Прим. авт.).
204
Ушедшее здешнее с ветхим обличьем,
Русая с веткой маслин Беатриче,
В лиловом капоте, увядшем от зноя,
В доме на набережной, в доме кирпичном,
С балконом, глазеющим прежде и снова.
О, бедная девушка, в ночи усталая!
Подушку, измяв, ты в истоме целуешь...
Мечтай о волнении пышного бала,
Мечтай о мигрени! И тебе —аллилуйя,
Тебе и микадо, и мне, и поручику,
Оркестру, и вечеру, и звездам угасшим,
Угасшим шесть лет, с тех пор, как измучено,
Тело России кладбищенским маршем.
Пойте, свистите и плачьте, оркестры!
Смотрите, рыдает плечо дирижера,
С манишки слезится безудержно клейстер,
И молнии труб потрясают соборы.
Качаются церкви; реки, иссохнув, охрипли,
Слоны, обезумев, влюбились в музеи,
А дети, повыдрав страницы из Библий,
Сожгли все псалмы, на пепел глазея.
Кричите, что умер король, не воскреснув:
Умер король, воистину умер...
И звезды, угасши, скатилися в бездну,
Крепко сколоченных издавна тюрем.
Вечная память юности нашей.
Вечная память героям и трусам:
Их кровь напояет борозды пашень,
Чтоб рожь зашумела нежными бусами,
Когда мы издохнем и нас позабудут,
С лицом без лица, с поцелуем Иуды,
Когда мы истлеем, как во поле кляча...
Оркестры, свистите, пойте и плачьте!!
Июнь 1920. Ялта.
205
АНГЕЛ КАФЕ
Семнадцать весен бетонного города
Цветут на личике, как плесень,
И если бы не прически воздушное золото,
Я вам не отдал бы ни одной из песен.
Но вы, отравленная дымом фабрик и сигар,
Наизусть владеющая обольстительным приветом,
Красивее азалий и стройных чинар...
Но впрочем... дело не в этом.
Вы видите, смотрите: в углу сидит ваш бог,
Это ему вы несете кофе на подносе,
Это ему вечером вы варите грог,
А он глуп и приготовишки простоволосей.
О, ангел-девочка, в кафе печалей!
Как сказать вам, что я, сумасшедший,
Разгрыз бы мосты из железа и стали,
Если б жизнь стала проще и легче?!
206
ВСТРЕЧА
Хромоногому барину с бородою мочалой,
Полинявшему, как газетный лист,
Когда улица от каблуков и ног качалась,
Подошел какой-то наглый хлыст.
А с барином шла блондинка завзятая
На головке успенская рожь,
Пакля рейнвейна. «И вся-то я
Прелестно сжеманилась, сладкая ложь...»
«Эй, вы! Хлюст подорожный!
Гаркнул наглый и бритый хлыст, —
Я дам сейчас вам по роже:
Вы украли у жены моей брошь!»
Отшатнулся барин, и на палке повис.
Сутолочь, крики, визг и пронзительный свист...
Толпа прилипла к тротуару, как рой.
По старой памяти крикнули: «Городовой!»
Когда барин с ногой деревянной грохнулся наземь.
Съехидничал кто-то: «А еще училась в гимназии.
Кукла мордатая. Да номер не пройдет,
Бритый ейный полюбовник, по-нашему, кот».
Уходила толпа и улица дальше и дальше...
И вечер свернулся в алый свиток.
Барин спешил к супруге своей генеральше.
Кто врет, что генерала видели битым?..
Приложение
КЕМ БЫЛА
МАРИНА ЦВЕТАЕВА?
«Мы никогда не удовлетворены портретом
кого бы то ни было, кого мы знаем лично».
Гёте
Время наивных убеждений, что портрет — как в области изобразительно-
го искусства, так и в словесности — может обладать природой неоспоримой
данности —давно минуло.
Проблематика портрета, как такового, сложна и до сих пор мало разрабо-
тана. Онтологически она настолько огромна, а исторически разнородна, что
ее полярные пределы могут выражаться, начиная от метафизического умыс-
ла и попыток художника, писателя или мемуариста и кончая чисто формали-
стической игрой, которая по своему существу является лишь видом декорати-
визма.
Моим кратким воспоминаниям о Марине Цветаевой присуща задача толь-
ко наброска и, разумеется, его схожесть и сходство относительны. Живая чело-
веческая личность, исключительная духовная особь, какою являлась Цветае-
ва, была едина и одновременно многолика, противоречива и неповторна. Для
внешнего представления, понимания и воссоздания духовного существа Ма-
рины потребовался бы длинный ряд портретов, причем принадлежащих раз-
ным художникам или просто свидетелям. Этой иконографии, как совокупно-
сти или только показаний, нет и, по-видимому, никогда уже не будет. Истори-
ко-литературные очерки, посвященные писательнице (вернее —заметки), не-
многочисленны. Осведомленность писавших их ограничена. Близких отноше-
ний с Цветаевой у этих авторов не было. Что же касается ее изображений в
живописи или ваянии, то, насколько мне известно, их нет вообще.
209
В УЕЗДЕ ЮНОСТИ
«И назад устремляется мысль и забота моя,
как знамя из шелка, несомое против ветров».
Калидаса («Сакунтала»)
Убийство австрийского престолонаследника Франца-Фердинанда в Сараево
28 июня 1914 г. было последним жутким предупреждением изжитым поли-
тическим и ограничительно-националистическим навыкам старого мира. Ро-
ковой смысл этой угрозы был осознан гораздо позже. Во всяком случае, воз-
вращаясь из Граца в Вену 1 августа 1914 года, по юношеской беспечности я про-
должал верить в возможность мирного исхода и предотвращения общего кру-
шения. Объявление Германией войны, о чем я узнал вечером в тот же день,
застало меня врасплох. Поручив вышколенному лакею в Гранд-Отеле купить
мне билет на родину, в этот раз я услышал его насмешливый ответ:
— «Поезда за границу больше не идут... Может быть, ваши казаки через
две недели победоносно займут Вену!..»
Случилось это, однако, спустя тридцать один год.
Последний мой арест, четвертый по счету, заставил меня познакомиться с
тюремным двором в Черновицах. Но мне все-таки удалось пробраться в Ру-
мынию, в то время страну бесконечных кукурузных полей, насладиться мир-
ным током Дуная с его изумрудными плавнями и очутиться в насторожив-
шейся Одессе.
Огромные географические карты в витринах столичных газет и книгоиз-
дательств, с приколотыми флажками и зигзагами цветных ленточек, безмолв-
но, но мрачно вещали, что убийство Фердинанда повлекло и влечет за собою
сотни тысяч убийств.
В тылу всяческие благотворительные организации развлекали раненых
«солдатиков». Их водили на доклады, показывали сокровища музеев, угоща-
ли, задабривали. Распространяя запах крепких сапог, добротных шинелей и
йодоформа, бывшие крестьяне, рабочие, мастеровые, рыбаки, извозчики, ме-
щане безропотно подчинялись наивно-прекраснодушной опеке и скучали. То-
мились, как звери в неволе. Единственное развлечение, которое они любили,
был цирк.
Когда Софья Федорченко (кто помнит теперь ее превосходную книгу «На-
род на войне»?) завела однажды беседу с одним из таких подопечных о живо-
писи, она услышала замечательный по своему смыслу ответ. Раненый солдат
заметил, что в его роте был какой-то унтер-офицер, который изображал лю-
дей с такой поразительной точностью, что: «Аж скучно было смотреть!..»
Искусство для народа —не изображение, но преображение. Лучшим дока-
зательством служат былины и сказки.
Руководительство роздыхом, развлечениями и ускоренным просвещением
210
народа, оторванного от созидательного труда, терпевшего бойню со сжатыми
зубами, но росшей ненавистью, не давалось ни благотворителям по назначе-
нию, ни русскому обществу. Задача эта вообще была неразрешима. Но увесе-
ления самого общества, несмотря на безмерные страдания, кровь, отчаяние и
горе, продолжались. Городская и бумажно-замкнутая в себе самой культура
росла своим порядком. Рухнула она, когда ни одно заклятие, ни один мани-
фест, ни одна жертва не могли уже удержать гнева обманутого дня и труда. Но
до сроков искупления еще было далеко...
ПОД СЕНЬЮ СКАЗОЧНЫХ КОНЕЙ
«Два коня в ряду стоят,
Молодые, вороные,
Вьются гривы золотые...»
П. Ершов («Конек-Горбунок»)
На Страстном бульваре старый дворянский особняк был перестроен и об-
ращен в Камерный театр. Неуютный, неуклюжий в смысле зодческом, но все
же театр. А. Я. Таиров, с ловкостью, присущей ему как бывшему помощнику
присяжного поверенного, расторопного дельца, но с более скромными способ-
ностями самобытного режиссера, бросил вызов соратникам Чехова, пережив-
шим автора «Чайки», воспитавшим благоговейно-религиозное отношение к
Художественному театру, «храму правды». Но театр не храм, театр —зрелище,
заявляли Евреинов, Мейерхольд, а за границей —Макс Рейнгардт. Они ви-
дели новые возможности в сценическом искусстве и обещали иные решения.
За год до войны Москву пленил своеобразностью своей творческой мысли
Марджанов. Один из старейших участников труппы Таирова, покойный Гер-
ман Воскресенский, не раз повторял: «Если у Таирова есть еще что-нибудь в
запасе, если он вообще достиг чего-нибудь, то всем он обязан Марджанову».
Распад Свободного театра, на развалинах которого собственно и возник Ка-
мерный театр, уничтожил Марджанова. Что сталось позже с этим одаренней-
шим режиссером, мне неизвестно. О нем ходили разноречивые слухи. Неко-
торые утверждали, что он был сослан на каторгу.
Постановка Марджановым «Сорочинской ярмарки», «Покрывала Пьерет-
ты» (музыка венгерского композитора Эрнеста Донаньи), «Прекрасных саби-
нянок» и «Желтой кофты» неожиданно показали новые пути и цели в теат-
ральной культуре. Таиров, который до закрытия театра Марджанова был «по-
мощником режиссера», вступил теперь на самостоятельный путь. Генераль-
ная репетиция «Сакунталы» убедила многих, что Камерный театр утвердится.
Московский Художественный театр угрюмо и настороженно встретил нового
соперника. Алиса Коонен поняла Таирова, а Александр Яковлевич понял Алису
Георгиевну. Строгой и долгой выучке Станиславского она предпочла водитель-
211
ство Таирова. Молодая артистка не просчиталась. Выступление в «Сакунта-
ле» Калидасы, в которой она сумела разгадать не только символику лиричес-
кой драмы индусского поэта (V в. по Р. X.), но смысл условных декораций Пав-
ла Кузнецова и музыку В. И. Поля, явилось залогом ее дальнейших успехов.
Таиров режиссировал не только на сцене. Он режиссировал и в жизни.
Приглашение, в качестве «помощника директора» и артиста, богатейшего
и добрейшего А. В. Брунова было поводом для незлобивой потехи большин-
ства труппы. Для привлечения широкой интеллигенции и создания своего кру-
га постоянных зрителей Таиров умело использовал выступления на сцене теа-
тра видных писателей, ученых, публицистов и посторонних актеров.
Мудрый знаток античной литературы поэт Вячеслав Иванов появлялся пе-
ред избранной аудиторией в ореоле священнически-торжественной отрешен-
ности от повседневной жизни. Уравновешенная его созерцательность сменя-
лась страстными утверждениями Н. А. Бердяева, потрясавшего своей цыган-
ской копной смуглых волос. Его обезображивала пляска св. Вита, которую не
мог скрыть рассеянный свет на эстраде. Но внутренний огонь, которым был
наделен этот мыслитель, заставлял забывать о его страшных гримасах и по-
дергиваниях.
Хриплый, жестяный голос Валерия Брюсова (задолго до того пророчески
истолкованного Врубелем в его карандашном портрете) — воплощение чинов-
ника в его вневременном, универсальном значении —сухо и едва ли осознан-
но тогда настаивал на необходимости умозрительной формулы и параграфа в
искусстве. Их цепи испытали на себе те, кто в то время были еще юнцами. Но
привидение интеллектуального прокурора, Вия на подмостках, изгонялось обая-
тельной улыбкой, превосходной декламацией и изящной повадкой И. И. Моз-
жухина, беспечного Ванечки Мозжухина в безупречно сшитом фраке. Кто
мог предположить в те годы, что этот баловень судьбы закончит свою жизнь
во Франции нищим и душевнобольным? Мозжухина обожали не только мос-
ковские барышни и дамы. Его искренне любила вся Москва и прощала ему
его нелепые проказы, вроде той, когда однажды, притворившись в трамвае по-
мешанным, он начал восклицать во всеуслышание, что у почтенного старика,
сидевшего напротив, «борода в клеточку»... Читая наизусть незамысловатые
стихи Игоря Северянина «Она на цыпочки привстала и подарила губы мне»,
Мозжухин вкладывал в них столько человечности, столько нежности и изя-
щества, что публика, только что уносившаяся в метафизические высоты, бур-
но, неистово ликовала, как только ликует поток, сорвавший плотину.
Но Таиров, следуя примеру «капустников» Художественного театра, нашел и
другой путь, чтобы привлекать друзей для своего дела. Это были закрытые
вечеринки. На одной из них я впервые встретил юную Марину Цветаеву, —
на сцене, у рампы, под сенью гигантских изваяний сказочных коней. Их гри-
вы до сих пор шумят в благословенном лукоморье моей памяти.
Изваяния вздыбившихся коней, которые заменяют собою кариатиды в бо-
льшой пагоде в Сирингаме (Индия XVI в.), вдохновили Павла Кузнецова при
создании им скульптурного обрамления декораций для «Сакунталы». Могучие
лепные кони, расположенные по сторонам рампы, уносили зрителя из мира
212
действительности. Они, в игре яркого света и глубокой тени, были наделены
чарами сказки. Они же оказались геральдической эмблемой театра. Если сим-
волом Художественного театра стала стилизованная чайка его занавеса, то Ка-
мерный театр счастливо нашел его в образе коней своей рампы. Театральная
мысль до тех пор обращала мало внимания на назначение занавеса и рампы.
Задолго до Кузнецова над функцией рампы задумывался античный театр, а в
нашу эпоху В. Мейерхольд и Макс Рейнгардт. Но подмостки и занавес —ве-
личины разные. Один из первых проблему занавеса пытался решить Мард-
жанов. Поручил он его исполнение для Свободного театра Константину Сомо-
ву. Однако, занавес оказался только традиционным пестрым ковром из бархата
и шелка с аллегорическими фигурами. Задача не была решена. Выдающееся,
интимно-изысканное дарование Сомова, главным образом миниатюриста, бы-
ло чуждо театру как соборному действу и зрелищу. Но кони Павла Кузнецо-
ва не только решили задачу архитектонического сосуществования зрительно-
го зала и сцены. Они явились их литургической принадлежностью. И архи-
тектурным слагаемым.
ЗДРАВИЦА ПАЖА
«Но много нас еще живых, и нам
Причины нет печалиться...»
Пушкин («Пир во время чумы»)
Когда Мариус Мариусович Петипа вошел в состав труппы Камерного теа-
тра, ему было семьдесят лет. Такова была молва. Он, однако, не только кра-
сил «душистые седины». Он выступил в «Сирано де Бержераке», звеня шпа-
гой и восхищая почти юношеской свежестью. Артисты не переставали дивить-
ся его гибкости: «Старику семьдесят лет, а как фехтует... Кто бы сказал!»
Имя Петипа и трех поколений этого одаренного рода артистов было хорошо
известно России. В честь привлечения знаменитости Таиров устроил закры-
тую вечеринку. Встреча друзей театра и артистов произошла на сцене. За сто-
ликами расположилось около тридцати приглашенных. Были какие-то яства
и пития, но циничнейший Герман Воскресенский, с внешностью монгола, в
неизменных крагах и тужурке, негодовал: «Война меня не касается... Коньяка
нет, и это безобразие!» Тишайший Иван Иванович Аркадин, Сашка Жигачев
уже привыкли к подобным выходкам. Но металлический баритон Сережи Ти-
хонравова звучал почти угрожающе: «Запишись в экспедиционный корпус, от-
правляйся во Францию... Там храбрецов угощают шампанским!» На правой
стороне сцены был столик Петипа с его окружением. Запомнились гладко при-
чесанная Коонен, напоминавшая томную нищенку на картине Берн-Джонса,
начинавший полнеть Таиров в тесной визитке, с озабоченно-юркими глазами
213
хозяина празднества и насмешливо-нервный, преодолевающий бремя возра-
ста Петипа. Благожелательный герой дня.
Жест, его дисциплина и культура принадлежат романскому гению. Корот-
кие, точно рассчитанные телодвижения Петипа были мимическим стаккато:
головы, плеч, туловища. Наедине, в часы отдыха, в кровати, без свидетелей,
Петипа, усталый, немощный, вероятно, со вздохом глубокой печали и осво-
бождения закрывал веки, чтобы затем опять готовиться к очередному уси-
лию, притворной веселости и внешней беззаботности. Но в обществе Петипа
обманывал окружающих, себя, гарцуя, как цирковой конь, рассыпая скоро-
говоркой остроты. Стоит ли упоминать, что черные смокинги молодых лю-
дей, окружавших Цветаеву, были безукоризненны, а их манеры умеренно-
сдержанны? Не в них, конечно, дело. Меня поразило лицо одного из спутни-
ков Марины: высокого брюнета со скорбно сдвинутыми бровями, серыми гла-
зами, выбритыми, иссиня выглядевшими щеками и тяжелой обезьяньей че-
люстью. Это был С. Я. Эфрон, муж Цветаевой. Привычным движением, ко-
торое позже я наблюдал неоднократно, в беседе он часто заслонял кистью ру-
ки глаза, как бы защищаясь от чего-то. Уже в этот вечер я понял, что эта му-
жественно выглядевшая волосатая рука выдавала прирожденную робость. За
тридцать лет до своего расстрела Эфрон подсознательно искал защиты. В жиз-
ни он чувствовал себя пасынком. Гетто своего «я» Эфрон никогда и ни в каком
окружении не изжил.
Когда я впервые взглянул на лицо Марины, мне вспомнился мир Ренес-
санса и песенка, которая по преданию принадлежит герцогу Лоренцо Велико-
лепному:
«Quant'e bella giovinezza,
Ma si fugge tuttavia...»*
Но мне пришлось сосредоточиться, напрячь память, чтобы найти тип ли-
ца Цветаевой. Это удалось мне не сразу. Когда же она повернулась, спокойно
слушая собеседника, беспокойство умственного усилия мгновенно исчезло: пе-
редо мною возник образ пажа на ватиканской фреске «La Messa di Bolsena» с
его выразительным профилем. Вместе с тем, лицо Цветаевой было моложе,
беспечней и одухотвореннее. С ее темно-русыми подстриженными волосами,
четким тонким носом, узкими губами, но довольно широким русским овалом,
Марина была лишена земной косности.
Имя Цветаевой в это время было еще мало известно. О ее стихах, «Вечер-
нем альбоме» и «Волшебном фонаре», знали только немногие. Но, кроме пе-
чатного слова, мысль Цветаевой проникала разными путями в отдельные, хо-
«О, как молодость прекрасна,
Хотя спешит на убыль каждый час...»
Герцог Лоренцо Медичи, по прозванию Великолепный (1449-1492), покровитель литературы
и искусства, в особенности — Микель Анджело (Здесь и далее прим. авт.).
214
тя и узкие слои общества. Это была необычная сила своеобразности ее духа,
творившая подлинно новую форму и передававшая искренность переживания.
Встречавшиеся с нею убеждались в даровании с первого же дня и верили в
его естественный рост. Если иные не любили Марину, отталкивались от нее,
то все-таки не могли не признать, что Цветаева незаурядная личность. Ее
поэтический дар выходил за пределы художественной мысли и мировосприя-
тия данной эпохи. Этот дар не был похож ни на женское повседневно воз-
можное обаяние, ни на женственную привлекающую песенность, ни на гедо-
нистическое переживание извечного зова красоты. Строй форм и строй идей
Цветаевой открывали непочатую новь.
Вечеринка шумела. Волны человеческой болтовни, мирного звона посуды
и смеха росли. В зияющем пустом и неосвещенном зале таилась пещера ночи.
Но ее никто не замечал. Мы были на счастливом острове, под сенью леген-
дарных коней. Беседа, шутки, флирт, аромат духов, незримые качели гула
человеческих голосов опьяняли, отрывали от мысли, что вне этих стен во всем
мире —лихолетье. Здесь не было ни раненых, ни искалеченных, ни отврати-
тельного запаха йодоформа.
Подготовленные «неожиданности» обыкновенно неудачны. Но заговор Таи-
рова был осуществлен так ловко, что в первую минуту едва ли кто-нибудь до-
гадался о предварительном сговоре. Отойдя от Цветаевой, с которой он пого-
ворил о чем-то вполголоса, потребовав внимания гостей, а командовать Таи-
ров умел, он объявил, что Марина Цветаева произнесет в честь Петипа «экс-
промт». Шум утих. Заняв свое место вновь возле Петипа, Таиров прочеканил:
«Марина Ивановна, мы вас слушаем!». Эхо черного, темного зала повторило:
«Мы вас слушаем ...» Впрочем, может быть, это мне почудилось.
Весело, задорно поднялась из-за стола Цветаева. Одета она была так прос-
то, что ее можно было принять за вольнослушательницу университета Ша-
нявското, очага передовой молодежи. Взглянув на Петипа на противополож-
ной стороне сцены, слегка тряхнув юной «скобкой» своих душистых волос,
Марина начала произносить стихи. Ровным, слегка насмешливым голосом.
Впервые я увидел, что ноздри у Цветаевой едва заметно вздрагивали, когда
она была взволнована. Форма носа, соразмерная, с легкой горбинкой, превос-
ходно сочеталась с ее высоким, крутым и большим лбом. Но серые глаза бы-
ли холодны, прозрачны. Эти глаза никогда не знали страха, всего менее мо-
льбы или покорности.
Марина не распевала своих стихов. Она беззаветно любила слово, его са-
мостоятельное значение, его архитектонику. Обращаясь к Петипа на «ты», бро-
сая ему горделиво-игривый вызов женщины, она предлагала ему, рыцарю
чести и шпаги, сердце и жизнь. Но сердце и жизнь не прихоть, не блажь, не
причуды. Ей нужен обет, а залогом пусть послужат его честь и шпага. Дар за
дар, верность за верность, но смерть за вероломство. Умышленно использо-
ванный Цветаевой поэтический архаизм возвращал к внешней форме эпохи
Людовика XIV. Никогда, ни раньше, ни позже, я не слышал столь откровен-
ной эротики. Но удивительно было то, что эротическая тема была студена, це-
ломудренна, лишена какого бы то ни было соблазна или чувственности. Со-
215
нет Цветаевой был замечательным образцом поэтического мастерства и холод-
ного разума. А едва уловимый оттенок иронии сознательно, с расчетом унич-
тожал его любовный смысл.
Счастливая, юношески гордая, Марина торжествовала. Тешили ли ее апло-
дисменты? Ни в коем случае. Она, можно быть уверенным, их не слышала. Поз-
же, в беженстве, встречаясь с Цветаевой в течение нескольких лет чуть ли не
ежедневно, я убедился, что единственной страстью, причем страстью умствен-
ной, у Марины была любовь к слову и его тайне. Когда она эту тайну приот-
крывала или умела овладеть ею, сообщить ее ближнему, она не ждала ни
мзды славы, ни мзды почета или материальной награды. Божьей милостью
творец, самый бескорыстный художник, —такова была Марина: в юности, в
зрелые годы и, я уверен, в трагическую годину, когда не она себя удушила, но
удушили преследовавшие ее два универсальных исчадия современности: чи-
новник и палач.
«Экспромт» Цветаевой, вероятно, писался не час и не два. Может быть,
день, ночь... Ремесло в поэзии для нее было понятием не только преодоле-
ния, совершенства, но и этического смысла. Недаром этим словом она назва-
ла одну из своих книг. Не знаю, писал ли когда-нибудь стихи Петипа. Если он
их и писал, то его «экспромт»-ответ был заготовлен кем-то, кто хорошо знал
французскую любовную лирику. Петипа принимал призыв-вызов, Петипа от-
вешивал глубокий и учтивый поклон духовного потомка кавалера Бержера-
ка:
«Je jette avec grace mon feutre...»*
Петипа посвящал свою шпагу, шпагу Сирано, своей даме, а его шпага и
честь —неотделимы: в счастье, в беде, в вечности. Но игривая нота галантной
шутки звучала побочным голосом: «Не будьте, господа, слишком наивны... Не
принимайте маскарада за действительность!»
Старый петиметр как начал, так и закончил: позируя, любуясь собою, уве-
ренный в успехе и произведенном впечатлении.. И если в стихах, брошенной
перчатке Цветаевой, угадывался моральный пафос, унаследованный от Шил-
лера, то в изысканном ответе Петипа можно было уловить Парни и даже...
прозы Лакло.
«Мой головной убор срываю я изящно...» Стих этот принадлежит знаменитому француз-
скому поэту и драматургу Эдмонду Ростану (1868-1918), автору «Сирано де Бержерака»,
«Шантеклера», «Орленка» и т. д.
216
БРЕМЯ ГЕТТО
«Dann denke ich: Du warst der Letzte,
dem ich mich vertraue. Und sein Blick
scheint wieder zu sagen: Mag ich also
wenigstens der Letzte sein».
Franz Kafka **
Между коридорами любой тюрьмы и общежития для русских студентов на
окраине Праги большой разницы не было. Коридоры унылы всюду, безлики,
а порою страшны.
«Свободарна» —четырехэтажное здание, где были поселены беженцы-сти-
пендиаты чехословацкого правительства, вмещала по обеим сторонам своих
узких туннелей несколько сот «кабинок». Тянулись они вплотную. Отделяли
их тонкие перегородки, которые не доходили до цементного пола и не упи-
рались в потолок. Кроме койки, отстоявшей от противоположной стены не
более метра, и висевшей над нею электрической лампочки, другой обстанов-
ки не было. Через окна были видны пустыри со шлаком, фабричные трубы,
пивные, а в отдалении лысые холмы.
Хмурая Прага с ее парками, древними дворцами, занятыми после войны
бесчисленными канцеляриями и величественным готическим собором, была
далеко. Когда под вечер студенты, в большинстве бывшие офицеры Добро-
вольческой армии, возвращались после занятий из города, общежитие прев-
ращалось в настоящую казарму. Единственным преимуществом было то, что
в ней не было утренней побудки и зари.
Каким образом С. Я. Эфрон сумел письменно связаться с Мариной, остав-
шейся в Москве, мне неизвестно. Об этом я его никогда не расспрашивал. Не-
смотря на то, что он был офицером Добровольческой армии и проделал Ку-
банский поход, состоял членом союза его участников, он не только получал
от нее письма, но и стихи. В них звучала подлинная нежность, нежность чис-
то духовная, напряженная надежда встречи и неприятие текущего дня. Путе-
шествуя с Эфроном целый месяц в товарном неотапливаемом вагоне из Кон-
стантинополя в Прагу, в длинные осенние ночи мне довелось слышать не раз
от него о Марине. Природа лишила меня чувства любопытства. Если я почти
ничего не знал в то время о внешней судьбе Цветаевой, мне казалось, что я
уловил ее духовное существо, каким оно представлялось Эфрону. В отдельных
замечаниях, в его голосе, когда он говорил о жене, звучало тихое восхище-
ние. Да, собственно, в этих речах имелась в виду и не жена. Марина, какою ее
«Тогда я думаю: Ты был бы последним из тех, кому я доверился бы. И взгляд его как
будто отвечает: Могу ли я быть, по крайней мере, последним». Выдержка из рассказа Фран-
ца Кафки (1883-1924) «Одиннадцать сыновей». Стихия страха и хаоса в человеческой судьбе
— один из характерных признаков творчества Кафки.
217
истолковывал Эфрон, —в поношенной шинели, грязной офицерской фураж-
ке, с печально-тревожными глазами в ожидании какой-нибудь беды, —была
кристальной чашею мудрости и писательского дарования. В его рассказах не
было ни ходульного восторга, ни малейшего признака пошлого бахвальства.
Втайне он безоговорочно признавал превосходство Марины над собою, над
всеми современными поэтами, над всем ее окружением. Слепая любовь и вся-
кое обожание вызывают настороженность и подозрение. Но Эфрон меньше все-
го напоминал человека, терзаемого тоской вожделения. Факел света, кото-
рый он видел в руках Марины, как я убедился потом, был воистину вручен ей
судьбой. И я не боюсь досужих критиков: свыше. Этот свет, этот огонь не был
ни теплом очага, ни путеводным маяком, ни вспышкой праздничного фейер-
верка. Это было холодное сияние Млечного Пути, его таинственное воплоще-
ние. Источник бытия вселенной, каким представлялся древним Млечный Путь,
питал и творчество Марины, —стихийное, вне сомнения, внеземное в земном
пресуществлении.
В феврале или марте 1922 года, встретившись в узком коридоре с сутулив-
шимся Эфроном, я увидел на его лице улыбку. Усталую, но радостную. Он
предложил мне войти в его кабинку. И вполголоса, чтобы не услышали за пе-
регородкой: «Я хочу поделиться с вами новостью. Марина получила разре-
шение на выезд за границу». Оба мы порадовались счастливой вести. Но
Эфрон попросил меня молчать об этом. Провокаторов в то время среди сту-
дентов еще не было, но Эфрон был робким, подозрительным, а подчас и не-
искренним человеком.
Мятежный, недоверчивый Франческо Борромини, один из самых одарен-
ных строителей семнадцатого века, заколовший себя в старости кинжалом, на-
зывал зависть родным братом. Эфрон, несмотря на свою незаурядную культур-
ность, всю жизнь тщеславно и завистливо искал известности: в своей военной
авантюре, ибо меньше всего по природе был он военным, в годы студенче-
ства, в попытках стать писателем. О его смерти, мне кажется, говорить еще не
время. Но тридцать с лишним лет назад, в тот день, меня удивили портреты в
его клетушке. На перегородке, прикрепленные кнопками, были печатные вос-
произведения царской семьи и патриарха Тихона. Никогда не веря в искрен-
ность монархических убеждений Эфрона, сомневаясь в его религиозном ми-
роощущении, я вопросительно, но в упор стал смотреть ему в глаза... Он явно
смутился, пробормотал что-то о мученической кончине государя и его семьи,
о подвиге патриарха.
— «Царя и его семью я видел много, много раз. Вы знаете, при каких об-
стоятельствах... Насильственная смерть людей, которых вы хотя бы только
встречали, но не знали, —не отвлеченный факт, не сообщение учебника ис-
тории. Участь их трагична. Но неужели вы верите в то, —спросил я сухо, —что
история может вернуться вспять?» —Ни минуты не сомневаясь, для чего по-
надобился Эфрону этот иконостас в его нынешнем окружении, я заметил: «Всё
это романтика... Для чего она вам нужна?» Он пытался что-то возразить, объяс-
нить. Но я знал, что мы раз навсегда поняли друг друга. Защитного цвета ли-
чина была в природе Эфрона. Биология называет эту способность мимик-
218
рией. Русский язык достаточно богат, чтобы определить ее приспособляемо-
стью.
ПРОТИВОРЕЧИЕ СЛАГАЕМЫХ
«Саг les mains ont leur caractere
C'est tout un monde en mouvement
Oil le pouce et 1’auriculaire
Donnent les poles de 1’aimant».
Paul Verlaine («Mains»)*
Глубокая, сырая лощина с дачным поселком «Вшеноры» недалеко от Праги
неприветлива. Даже в знойный день в ней нет радости. Низкорослый вереск,
черника в смешанном лесу на высоких холмах сменяются папоротником у ти-
хо булькающего ручья. Ему вторят высокие трепещущие ольхи. Вблизи неза-
тейливые дачи, гостиница с кегельбаном, пропахнувшая пивом, жилища же-
лезнодорожников. Но со склона северного холма открывается вид на долину.
В ней покой, мир, а над нею глубокая лазурь тверди небесной. Медленно те-
чет среди полей река. Видны волны колеблемой ветром пшеницы. Дорога кру-
то поднимается к занимаемому мною домику.
Не торопясь, по рассыпанному щебню, к забору подходят Эфрон и Мари-
на. Она впервые переступает мой порог. Прошло много лет, как я ее не видел.
На ней тяжелые тирольские желтые ботинки с болтающимися поверх шнур-
ков языками из кожи. Глаза Марины по-прежнему так же холодны: глаза стран-
ствующего ястреба. Но они утратили веселость, слегка выцвели. Блеск взгля-
да сменился думой, привычным раздумьем. Стройность и гибкость юного те-
ла исчезла. Теперь для меня это лишь мелькнувшая, растворившаяся тень той
памятной ночи, когда Роксана-Марина еще не знала, что ей будет суждено про-
изнести: «Ah! que de choses qui sont mortes... qui sont nees!»** Голова пажа те-
перь напоминает голову гуманиста Платины, сосредоточенно уставшего. Чер-
ты всё те же? Нет, время смещает и черты лица. Овал стал шире, потерял стро-
гую четкость. Прическа та же, но напоминает облик сельской учительницы.
«В руках ведь заключен особый смысл:
В них целый мир, исполненный движенья,
Где как мизинец, так и перст
Творят магнитных полюсов боренье».
Поль Верлен (1844-1896), знаменитый французский поэт, один из основоположников симво-
лизма.
«Ах! Сколько дел исчезло в прахе и сколько народилось вновь!» Строка из «Сирано де Бер-
жерака» Э. Ростана.
219
Волосы стареют вместе с человеком: они отяжелели.
Неряшливость одежды отмечает русских. Пожалуй, даже не самой одеж-
ды, но как они ее носят. Скифская рубаха наложила на русского печать ты-
сячелетий. С ней он не может расстаться до сих пор, и одежда менее всего бы-
ла заботой Цветаевой. Она никогда не владела изяществом, никогда не дума-
ла о внешности. Пренебрежение не только к материальной культуре, но и к
значению обличья Марина впитала в себя в Москве естественно, без раздумья.
Платье на ней было всегда одно, независимо от его покроя, цвета, ткани: оно
только наглухо прикрывало ее наготу, заставляло забывать о ней. Какой-то
парижский портной, славившийся своими женскими нарядами, превосходно
определил свою задачу в живом, хотя и пошлом, изречении: «Нужно достиг-
нуть того, чтобы, одев женщину, мы чувствовали ее раздетой». Никто не умеет
носить переброшенного через плечо плаща с большей непринужденностью,
чем итальянец, никто, кроме кавказского горца, не знает, в чем заключается
живописность башлыка, и никто не выглядит естественней в доломане, чем
венгерец. Отсутствие женского обаяния в Марине обусловило и ее внешний
вид. Если бы она попыталась рядиться, это было бы только смешно. Она соз-
навала это, но это не огорчало ее.
Опыт, пережитое, в особенности опыт голода, непередаваемы. Хотя голод
первичен, ни один представитель героического земства, ни один проповед-
ник или художник не в состоянии дать почувствовать его, вскрыть его власть.
Народная мудрость запечатлела эту, в веках полысевшую истину, во всем из-
вестной поговорке. Марина перевезла с собою через границу если не страх, то
призрак голода. Войдя, она протянула мне кое-как обернутую в газету боль-
шую кастрюлю:
«Я принесла вам каши. Мы сварили ее слишком много. Я подумала: не
выбрасывать же ее...» Хотя средств на существование в то время у меня было
очень мало, в таком подарке я не нуждался. Он показался мне странным, не-
уклюже неуместным. Но побуждение Марины мне стало ясным гораздо позже.
Советская действительность не вошла, или почти не вошла, в мой жизнен-
ный опыт. Но на Марине она сказалась, даже на ней, по своему существу при-
рожденному бунтовщику, который в случае необходимости не остановится и
перед кражей. Но Марина, кроме того, с первых сознательных дней своей
жизни была художником-одиночкой. Борьба за существование для нее была
особенно тяжела.
Моя гостья дымила папиросой. Курила она много и некрасиво. Это тоже
признак поведения и жеста. Самым изящным курильщиком, которого я когда-
либо видел, был профессор международного права московского университета
Байков, самым величественным — старый турок в чалме в Стамбуле, который,
задумчиво глядя на меня, вошедшего в кофейню холодным, голодным, неб-
ритым после двухнедельного пребывания на корабле, прислал мне чашку го-
рячего кофе. Я до сих пор вижу его жест привета с дымящимся мундштуком в
руке. Отвратительно курят французы, начиная от завсегдатаев «бистро» и кон-
чая генералом де Голлем, прилепливая слюной папиросу к нижней губе.
По сей день я не могу понять, как могла позволять себе Марина выдыхать
220
табачный дым через ноздри. Вместо портсигара у нее была старая жестяная
коробка от дорогих папирос, деревянный мундштук был прожжен. Если она не
докуривала папиросы, она вкладывала ее остаток обратно в коробку. Пережи-
тая нищета, навыки неряшества? Ее пальцы, со следами никотина, были до-
вольно коротки, пластически образующей была не длина кисти, но ее шири-
на. Было ясно, что Марина не ухаживала за своими руками и ногтями. Что
обуславливает форму руки? Раса, наследственно передаваемая профессия? На
этот вопрос ответить трудно. Франц Лист не принадлежал по рождению к при-
вилегированным кругам, но ни один аристократ его эпохи не обладал более
красивыми руками. Знала ли Цветаева, что льстивый Ван Дейк, изображая ру-
ки своих светских заказчиков, пользовался одной и той же моделью, одним и
тем же образцом? Знала ли Цветаева, что Артур Шнитцлер, создавая портрет
«Анатоля», лакея в кафе, отгадал его драму и судьбу в необычайной форме
его рук? Для меня была и осталась загадочной анатомическая природа Ма-
рины: голова ее была одухотворена, как голова мыслителя, выражая сочетание
разных вековых культур и народностей. Руки же... Такие руки с ненавистью
сжигали не только помещичьи усадьбы, но и старый мир.
ЖРЕБИЙ САМООТВЕРЖЕННЫХ
«К чести нашей народной гордости, надобно заметить,
что в русском сердце всегда обитает прекрасное чувство
взять сторону угнетенного».
Гоголь
Мы отдыхали в тени старой буковой рощи. Марина, как всегда, была без
шляпы. Сидя, она прислонилась к серо-замшевому стволу стройного дерева.
Сколько ему может быть лет? Мое замечание, что этот бук уже произрастал,
когда читавшего стихи Андре Шенье везли на эшафот, было умышленно. В
это лето Марина могла с правом повторить стихи Пушкина:
«Зовет меня другая тень,
Давно без песен, без рыданий
С кровавой плахи в дни страданий
Сошедшая в могильну сень».
Тень Шенье звала Марину. Чувствовалось, что ее мысль была всецело по-
глощена судьбою поэта, отвергшего революцию, восставшего против нового
насилия, против новой лжи. Она собирала все, что можно было найти о Ше-
нье в библиотеках, писала о нем поэму. Открытое противодействие черни, со-
противление исказителям правды, презрение к террору вдохновляли художе-
221
Сидят: М. Цветаева, Е. Еленева, К. Родзевич, О. Туржанский. Стоят:
С. Эфрон, Н. Еленев (1923 г.).
ственную совесть Марины. Однако действительная участь исторического Шенье
для Цветаевой, едва ли вполне осознанно, была творчески чаемым предлогом.
Не историческая быль, но этически кочующая легенда, живущая в том или
ином образе, привлекала ее, как случалось это и со многими другими писате-
лями. Использованное историческое обличие в этих случаях было только вне-
шним обрамлением.
Марину всегда возбуждало и притягивало любое дерзание, любая борьба,
если она не преследовала выгоды, но служила защите личной свободы, спра-
ведливости. Была ли восставшая личность мифологическим Прометеем, ис-
торическим Шенье или бескорыстным участником Кубанского похода, Мари-
ну не заботило. Существенным и повелительным были для нее пафос и отва-
га борьбы.
«Поэта, не принимающего какой бы то ни было стихии —следовательно и
бунта —нет», —заявила сама Цветаева. Полноценной жизнью, достойной люб-
ви и признания, была жизнь самоотверженных, судьба не страшившихся сму-
ты. Едва ли она любила, например, поэзию Гумилева. Но имя расстрелянного
поэта произносила как-то особенно: в тихом раздумье. Пример Гумилева-бун-
товщика для Цветаевой был воплощением извечного мужества и мужествен-
ности, которого она искала всю жизнь, но ни в ком не нашла.
Никаких политических убеждений у Цветаевой не было. Всякая догма бы-
ла для нее остывшей прописью. Живи Марина в эпоху военных поселений
222
Аракчеева, она презирала бы так же царизм, как презирала и ненавидела бо-
льшевизм. Своего прирожденного чувства и жажды свободы ни при каких об-
стоятельствах она не скрывала, не подавляла. «Бес разрушения», который ка-
зался некоторым в Марине, был живым негодованием перед всяким насилием
и угнетением, —в жизни, в искусстве. Для нее не существовало ни запретов,
ни преград, ни ограничений в собственном исповедании или поведении. По-
луправды для нее не существовало.
Эгоцентризм Марины порою был наивен, в особенности, когда она писала
о своей дочери Але, умной девочке, но сорванце. Но в конечном итоге миро-
ощущение Цветаевой было монистично и гуманно.
Общаясь с русскими социал-революционерами в Праге, от которых отчас-
ти зависела ее материальная судьба, поспорив однажды с ними о прошлом
России и революции, она со злым торжеством бросила свой последний довод:
«Убийство Александра II лежит на вашей совести!»
Неприятие Цветаевой духовного мещанства и роевого устроения жизни бы-
ло прямым наследием, полученным ею еще в детстве от семьи и русских пере-
довых кругов.
Летом 1925 г. ее увлекла средневековая легенда о крысолове из Гамельна с
его чудодейственной флейтой. Для Марины это была счастливая находка эс-
тетического и одновременно этического символа. Смысл саги, которой насчи-
тывается около семисот лет, толкуется по-разному. Был ли ее герой для Мари-
ны избавителем или искусителем, спасителем или лукавым проходимцем?
Для нее он прежде всего был кудесником, чародеем, каким он и возникает в
ее истолковании. Стадо крыс — символ, колдун и наваждение его флейты —
символ. Не узнает ли наша современность себя в этих образах, рассуждала Ма-
рина, в аллегории неумирающей басни? Видимо, скрывая свое волнение, Ма-
рина прочитала в моей семье свое новое произведение. Хотя оно было напе-
чатано в журнале «Воля России» в том же году, зарубежье до сих пор этой ве-
щи не знает, а что хуже —«Крысолова» не знает Россия. Символическая идея
«Крысолова» привлекала многих художников и поэтов, в том числе и Гёте.
Смысл этой легенды, помимо ее исторического и художественного обличья,
представляет собою, конечно, извечную проблему борьбы правды с неправдой,
истины с ложью, трагизма плотского или духовного соблазна.
В христианском сознании и миросозерцании ее источник кроется в притче о
Дьяволе, искушавшем Христа на горе: «...и показывает Ему все царства мира
и славу их... и говорит Ему: все это дам Тебе, если падши поклонишься мне».
За кем последовала Россия? За Христом или вождем Крысоловом? Отвергла
она своего искусителя?
Непонимание произведений Цветаевой самодовольными критиками рус-
ской печати за границей (а вниманием к своему творчеству она очень доро-
жила) обходилось обычно молчанием. Но однажды зашел разговор и об этом.
«Рассуждения господина X., —заметила она ядовито, —бездарнее почтового
чиновника из Бахчисарая, усвоившего на досуге учебник Саводника». Исклю-
чением для нее был Ходасевич.
Мысль Марины в беседе, в противоположность ее перегруженной прозе,
223
была отрывиста. Она не умела и не любила разглагольствовать. Если разго-
вор порою увлекал ее, мысли Марины были сжаты, коротки, но всегда остры,
напоминая сухие, мгновенные толчки электрической искры. К тому же Марина
умела слушать собеседника. Последнее обуславливается или воспитанием, или
любознательностью. Ее эгоцентризм художника не имел ничего общего с обы-
вательским эгоизмом. Она знала о своем «сиротстве» («Роландов Рог»), зна-
ла, что писала для тех еще неизвестных и не родившихся, которые когда-ни-
будь образуют новое поколение. Как писатель, а отчасти и как человек, Мари-
на Цветаева была обреченно одинока. В этом заключался ее нелегкий исто-
рический и культурный жребий. Ибо, по ее же словам, словам мудрым: «Ис-
кусство своим жертвам не платит».
ИЗБРАННИЦА СЛОВА
«Но если есть Страшный Суд слова —
на нем я чиста».
М. Цветаева
Марина знала и ощущала всем своим существом, что слово «есть высший
подарок Бога человеку». Ничто не ценилось Мариной больше, чем слово. Ни
близкие, ни собственная участь, ни временные блага. Для нее оно было, по ее
выражению, «стихией стихий». В религиозной философии слово, Логос, —бо-
жественная сила творчества и Провидение.
Постигнутое ремесло поэзии, сознательная воля, разум, знание безмерно-
го русского словаря, — слагаемые, которые, по мнению Марины, принадле-
жали ей как художнику только потому, что она творила в состоянии постоян-
ного наваждения. Старая мысль, старая, как и само искусство. Но стихия сло-
ва и жизнь Марины были нерасторжимы. Вне поверки, вне усмотрения или
возможного сознательного преодоления. Если Тютчев мог примирить в себе
чиновника и поэта, то Цветаева могла жить только в мире слова и для слова.
Ей принадлежит признание: «...утверждаю, что ни на какое дело своего не про-
меняла бы». Более духовно-целостного художника в русском прошлом найти
трудно, а может быть, и невозможно. Вероятно, таким же был Хлебников. Но
его я не встречал.
Марина не знала «мертвых» слов, так как даже мертвые слова оживают,
если вещий дух истинного творца вызывает их к действенности хоровода,
иные скажут — оригинальной композиции. Марина сознавала, что она была
«одержимая», и это была ее высшая гордость. В будущем возможные иссле-
дователи ее приемов, размеров, построений, словаря, мелодики и контрапунк-
та, пожалуй, смогут разъять и поверить алгеброй ее создания. Затем, на осно-
ве этих «общеобязательных» изысканий, Марине поставят «беспристраст-
224
ные» отметки и определят ее степень как поэта. Такие непогрешимые весовщи-
ки, измеряющие при помощи алгебраических и геометрических фигур и фор-
мул не только картины Пуссена, готические соборы, но и слово, никогда не
найдут главного: тайны избрания Марины Словом. Оно повелело и поручило
ей с «сердцем гулким» прожить жизнь «без скаредства» («Молодец»).
Чуждая по своему нраву общительности и естественного побуждения к об-
щению (Марине принадлежит признание: «...нет, позабыли мне в люльку боги
дар соборной любви!») Цветаева в последнем счете служила не себе, как не-
счастный Леопарди, но ближнему в лучшем значении этого понятия. В этом
заключалась ее любовь к жизни, но к жизни в ее полярных возможностях и
двух-ипостасном существе. Переживание сладости и полноценности бытия
замечательно воплощено Цветаевой в классически четком стихотворении «Ба-
бушка». Это создание, одно из самых искренних в творчестве Марины, зай-
мет такое же место в русской литературе, как пантеистическая, хотя и дале-
кая по своему звучанию, «Нива» Лермонтова.
Мнимая асоциальность Цветаевой когда-нибудь будет пересмотрена. Пос-
пешный, вызванный нашим временем с его прописями, этот приговор буду-
щими поколениями будет решительно отвергнут.
Цветаева не была гением, несмотря на ее исключительную одаренность. Она
принадлежит литературному стилю и мировосприятию, которые впервые обна-
ружили свои признаки в творчестве Артура Рембо. Главная особенность этого
художественного феномена заключается в том, что поэт находится порабо-
щенным стихией слова, его автономной жизнью. Воля поэта несоразмерно сла-
бее императива, веления слова. Пассивное подчинение ему в итоге приводит
как к случайности формы, так и к случайности содержания. Равновесие оказы-
вается нарушенным. Восстановление художественной меры и гармонии —ос-
новная задача, которая стоит перед поэтом. А это и есть проблематика буду-
щего творца.
труд И ТВОРЧЕСТВО
«...легкой жизни нет ни для одного человека, ни для
одного бога. Жизнь всех богов представляется нам как
Возвышенная печаль, как напряжение Бесконечной
борьбы с бесконечным трудом».
Т. Карлейль
Пытливости разума и остроте мышления Цветаевой когда-нибудь будет
отведено особое место в работах о ее творчестве и литературных созданиях.
Без какой бы то ни было предварительной научной подготовки или исследо-
225
вательского опыта, Марина постигла непосредственно изначальные истины,
которые огромному большинству сообщаются или чужой мыслью, или приоб-
ретаются в итоге долгого созерцания и духовного саморазвития. Ум Цветае-
вой и ее способность даже в незначительно-повседневной беседе поколебать
общепринятые, преемственно-утвердившиеся исповедания и взгляды не только
поражали многих, но и пугали. Всякий исторический «символ веры», начи-
ная от дикаря и кончая законодателем, был и будет Фермопилами, из-за ко-
торых идет непрекращающаяся борьба человечества. Оголенные и предельные
проблемы жизни, а их, быть может, не так уж много, не привлекают рядового
человека, но устрашают, а порою ввергают его в ужас. Спасаются от них по-
разному, —в зависимости от пола, возраста, умственно-духовного уровня. Бо-
льшинство женщин находило защиту перед Цветаевой в бегстве и неосоз-
нанной клевете. Они называли ее «синим чулком». Мужчин, опасавшихся Ма-
рины, отталкивавшихся от нее, в общем можно было отнести к двум разря-
дам. Ханжи и трусы обвиняли Марину в бесовском цинизме, а завистники и
пустоцветы —в заумности.
Личная судьба, современность, отражающаяся в идеях, социальной борьбе
и вещной действительности, побудили Марину, кроме прочего, дать себе от-
вет на вопрос, что такое труд. Марина знала, что труд —неизбежность. Но не-
обходимость труда может стать, и может быть или здоровым и счастливым при-
менением любых сил и творчества, или их бесчестным и постыдным порабо-
щением. Охраны творчества и труда, охраны, как величайшего обществен-
ного или государственного долга, Цветаева нигде не нашла и не ожидала, что
подобная возможная охрана когда-нибудь станет слагаемым человеческого об-
щежития. Вывод для Марины был только один. Если труд —рабство, то не-
чего удивляться не только правоте восстания, «божественной природе» этого
права, но и преступлению. Со злобной издевкой «праведникам» она припи-
сывала, вкладывала в их уста, следующее изречение: «Мы не совершаем ни
проступков, ни преступлений. Их совершают только другие за нас, чтобы мы
могли спасать наши души ...»
Естественное право и моральная закономерность возмездия, принадлежа-
щая рабам, для Цветаевой были непререкаемой, самоочевидной истиной и
источником для нравственного и художнического ликования. Художнически-
человеческое преображалось затем в художественное. Ее стихотворение «По-
лотеры» —самое могучее и волнующее выражение бунтарской стихии во всей
русской поэзии. Кроме заключительного в нем смысла оправданной «пуга-
чевщины», оно безупречно и неожиданно в своей форме.
«Нам балы давать не внове!
Двери —все ли на ключе?
А кумач затем —что крови
Не видать на кумаче!»
Обветшавшая «Марсельеза» не только театральна, ходульна, но просто лжи-
ва по сравнению с «Полотерами» и их героическим, походным ритмом. Если
226
эти стихи когда-нибудь найдут своего композитора, они станут боевой песнью
тех, чей труд, вместо творческого счастья, стал чугунным ярмом, находящим
признание в установлениях церкви, государства и лженауки.
БЫЛЬ И СКАЗКА
«Бледнолицый
Страж над плеском века —
Рыцарь, рыцарь,
Стерегущий реку».
М. Цветаева («Пражский Рыцарь»)
История Чехии, прошлое Праги в творчестве Цветаевой не отразились. Это
вызывает на раздумье, так как она знала, хотя бы поверхностно, какое мно-
жество событий, выдающихся личностей, художественного наследия она могла
найти в минувшем страны и ее опечаленно-прекрасной столице.
Марина внимательно слушала, когда речь заходила о них. Она знала, что
Праге —тысяча лет. Знала, что в ней жил совестливейший из совестливей-
ших проповедников, Ян Гус, погибший на костре, император-мистик Ру-
дольф II, ценивший искусство больше власти, герцог Валленштейн — траги-
ческий соперник Габсбургов. «Но судьба герцога Фридландского изображена
Шиллером. Вы хотите, чтобы я соперничала с ним? ..» —«Это только отго-
ворка... Вспомните, что музеи и архивы страны хранят настоящие сокровища,
начиная от монет торговцев-арабов, посещавших Прагу в X веке, и кончая дан-
ными о Суворове...»
Но ничьими советами, конечно, Цветаева никогда не руководствовалась.
Главное было то, что в современных чехах она видела мещан. Она трунила не
раз над их любимым кушаньем «кнедликами», отожествляя нацию с этими
тяжелыми клецками. Цветаева не понимала переходного времени в жизни
страны, не обладая достаточной терпимостью. Преклонение перед Германией,
которого она не скрывала, было тоже непреодолимым препятствием для ее
признания славянской средой. Чешским языком Марина владела плохо. Бла-
гонамеренность и скрытность рядового чеха ненавидела. Но было бы неспра-
ведливо винить только ее. Художественная политика Чехословакии, в частно-
сти, творилась не индивидуальными усилиями, но правительственными уч-
реждениями. Казенная мысль — всюду казенщина. Цветаева не была европей-
ской знаменитостью, она была нищая беженка. Этого было достаточно, что-
бы ее не замечали ни печать, ни видные чешские писатели, тесно сотрудни-
чавшие с властью, ограниченно и подобострастно взиравшей только на Фран-
цию.
Однажды я показал Марине пражский Карлов мост с его статуями, расска-
зал ей его историю и легенды, связанные с этим замечательным архитектур-
227
ным созданием средневековья. На одном из мостовых устоев высится извая-
ние так называемого пражского Роланда, иначе — Брунцвика. Статуи подоб-
ного рода в северной Германии, олицетворяющие права и свободу горожан,
восходят к XIII веку. Пражский рыцарь, сооруженный в конце XV столетия,
уничтоженный шведским обстрелом города в 1648 году и возобновленный, не
соответствуя, однако, фрагментам, в 1884 г. Людвигом Шимеком, понравился
Марине больше всего. Стройная фигура юноши в доспехах, с поднятым ме-
чом и щитом у ног, отвечала ее вкусу. Изваяния эпохи барокко, сооруженные
на мосту уже в начале XVIII века, Цветаеву не увлекали. Она не обладала со-
ответствующей художественной подготовкой, чтобы понять их замечательные
достоинства и, обусловленный католицизмом, их религиозный пафос.
Но Марину тронул, показался ей искренне-значительным герб Вацлава
IV, изображающий зимородка в венке, — символ женской верности, символ
доброго гения, предотвращающего несчастье и беду. Зимородок по-чешски —
«птачек-леднячек». —«Как хорошо звучит “птачек-леднячек”... Это название
весело, ласково звучит... —повторяла она. —Но пойдемте взглянуть еще на
пражского рыцаря».
Вниз по реке медленно шли огромные плоты. Полуголые, загорелые пло-
товщики сплавляли корабельный лес. Близкие пороги гулко шумели. Роланд
охранял реку и права горожан, на которые уже никто не посягал. Сказочный
образ юного витязя, как всякая сказка, говорил Марине больше, чем история.
Осенью того же года появилось стихотворение Цветаевой «Пражский Рыцарь».
Однако, символическое изваяние для Марины послужило только предлогом
для передачи личных чувств. И, что можно заметить не сразу, эти стихи зак-
лючают в себе оттенок удачно переключенного и усложненного «цыганского
романса».
Начиная от П. Вяземского и кончая Цветаевой, Прага осталась чуждой рус-
скому поэтическому постижению. Их стихи —только географические обозначе-
ния.
ЧАЕМОЕ И БЫТ
«Un homme qui s’est institue artiste n’a
plus le droit de vivre comme les autres».
Flaubert*
Было бы наивно думать, что Цветаева, несмотря на свою духовную исклю-
чительность и своеобразие, не менялась во времени. Художница Цибулька, ко-
«Всякий, кто избрал поприще художника, не имеет права жить, как другие». Из переписки
Гюстава Флобера (1821-1880).
228
торая жила до разгрома Чехии в Праге, говорила о себе: «У меня два про-
филя: один врубелевский, а другой —ведьмы». У Цветаевой был не один «про-
филь», определявший ее существо. Однажды Марина подарила мне после дол-
гой беседы о Крыме и его истории, восходящей к VIII веку до Р. X., древнюю
монету с изображением головы Афины-Паллады, богини мысли и покрови-
тельницы искусства. Лик богини, которая по преданию была порождена не
плотью, но разумом Зевса, лик, разумеется, в идеально-отвлеченном смысле,
проступал отчетливо в художественной и интеллектуальной природе Цветае-
вой. Этот лик был отражением античной культуры и ее наследия. Мы пони-
маем его как взаимодействие космических благотворных сил и этических уси-
лий и достижений человечества. Благодать эта, как я думаю, жила в Марине
до конца ее дней. Другие же особенности менялись. На них отражались следы
нищеты в беженстве, возраста, одиночества как художника, встреч, событий
и их оценки. Оценки событий не только самой писательницей, но бегом и пре-
творением идей, связанных с событиями.
Еще до своего переселения во Францию Марина написала «Поэму Горы».
Имелся в виду путь восхождения. Произведение это отразило пережитый опыт
(я умышленно говорю: опыт) с неким К. Б. Р. Мираж встречи с равным себе
по плечу длился недолго. Доверившись лукавому и лживому по своей приро-
де человеку, Марина горестно поплатилась. И как женщина и как избранница
и носительница, по ее же мысли, «наития стихий». Лжечеловек, с которым
она решила в минуту блажи испытать свою судьбу и свободу, абсолютную сво-
боду, опрокинул ее наземь. Гора чаемого счастья оказалась не лучше юдоли
плача. Это было первое поражение Марины в земном кругу. Не в обыденном,
повседневном или бытовом значении. Уверенность ее перед людьми не исчез-
ла, как не исчезла вера в свою силу художника. С изъяном из испытания вы-
шла гордость. Nosce te ipsum... Вера в свою сверхчеловечность путем унижения
показала Марине собственную общечеловечность. Как ни бежала она от тол-
пы и шеренги, ей пришлось побыть и в них.
Нимб —не только атрибут священных изображений и идеографическая на-
ходка художников Индии и христианского мира. Ощущая и почти видя, мы
все же не видим реального излучения и свечения духовной природы избран-
ного Провидением, в противоположность художнику. После пережитого, —воль-
но или невольно, — свечение нимба Цветаевой потускнело. В Марине появи-
лась косность земного, тяжесть вериг быта, которого она так боялась: «Быт.
Тяжкое слово. Почти как: бык. Выношу его, когда за ним следует: кочевников».
Но кочевничеству Марины уже был поставлен предел, о чем никто из нас
в то время еще не знал. Отбиваясь от немилосердного быта, Марина ожесто-
чалась. В профиле Цветаевой-Платины порою проступали черты стареющей
«ведьмы».
Помню одно резкое столкновение. Марина принесла мне книгу С. М. Вол-
конского «Родина», восторженно сравнивая автора с Гёте. Если не ошибаюсь,
она, как и я, встречала когда-то Волконского и хотела узнать мое мнение.
Прочитав книгу, я назвал ее «княжеской», убежденный в ее поверхностной
человечности и социально-классовой ограниченности. Недоумение Марины
229
сменилось гневом. Спор перешел с ее стороны в озлобление. Вспоминая те-
перь этот незадачливый день, мне кажется, что Марина сознавала тогда пре-
увеличенность своей оценки, однако спорила из-за упрямства. Потеряв терпе-
ние, я взял со стола «Молодца» Цветаевой —ее подарок. Отыскав нужную мне
страницу, прочитал вслух ее же стих:
«На своем селе —мы царь!
Захотим —с конем в алтарь!»
Марина не могла не понять, что имелось в виду. Несколько секунд она мол-
чала. Затем резко: «Мне пора домой».
После этого мы долго не виделись. Случайные и редкие встречи с Мари-
ной, до ее переселения в Париж, не давали повода для разговоров или спо-
ров. В те годы в Прагу приехал Максим Горький и В. Ф. Ходасевич. Цветаева
отыскала меня и предложила свести к Горькому, которому заранее пообещала,
что я напишу для «Беседы» статью об искусстве в Чехии. Мой решительный
отказ удивил ее. Когда Цветаева была недовольна, она не глядела в лицо, ко-
сила глазами в сторону. В этот памятный для меня день мне казалось, что она
уже внутренне оправдывала соглашение с врагом, вступила на путь дотоле не-
приемлемого и рокового сговора...
ЗАПАДНЯ КРЫСОЛОВА
«II faut revenir un jour chez soi. Il у faut
revenir malgre soi.
On у revient toujours, mais pourquoi?!
Comme il faudra mourir un jour».
Paul Fort («Ballades Frangaises»)*
В 1931 году, в конце лета, я навестил семью режиссера Т-го в Медоне около
Парижа. Во время ужина послышался звонок в передней. В столовую неожи-
данно вошел Эфрон. Марина и он уже давно покинули Прагу. Наши отноше-
ния оборвались еще до этого. Мы не переписывались. Но Эфрон искренне об-
«Придет пора, когда на свой порог вернуться будет надо,
И мы не властны час сей отвратить.
Возврату всяк покорен и всегда. Но почему?
Да потому, что день придет, когда нас в саван облачат взамен наряда».
Поль Фор (1872), французский лирический поэт. Представитель позднего символизма.
230
радовался случайной встрече. Расспрашивал о жизни в Чехии, общих знако-
мых и всячески настаивал, чтобы по окончании трапезы, несмотря на позд-
ний час, я зашел бы к ним. «Марина будет так рада вспомнить старое... Ведь
сколько лет мы не виделись!»
Знакомые серые скорбные глаза, густые сдвинутые брови, выдающие пос-
тоянную тревогу. И почти докучливый голос: «Марина будет так рада вас уви-
деть... Мы живем совсем недалеко. Перейти только железнодорожный мост, в
пяти минутах отсюда...»
Во вторую половину прошлого века во всей Европе появился особый вид
так называемых доходных домов. Они всюду одинаковы. Узкие комнаты в них
напоминают стойла в конюшнях. Несоразмерные окна пропускают недостаточ-
но света. Чересчур высокие потолки исключают уют. В этих жилищах холодно
зимой, холодно и сиротливо летом.
Комната, в которой жила Марина, была не лучше. Две кровати у стены, изго-
ловье к изголовью. На бесцветных стенах ни одной картины, ни одной фото-
графии. Неряшливый деревянный стол, неубранная посуда. Табачный дым.
И в нем тусклая электрическая лампочка.
Я ожидал увидеть детей: Алю, гордость Марины, и ее сына, о котором знал
только понаслышке. Свою дочь Цветаева считала гениальной, назойливо и бес-
цельно рекламировала. Но Али не было. Не было и сына. А мне хотелось уви-
деть черты его лица...
Ожидания Эфрона были ошибочны. Марина не только не обрадовалась мое-
му приходу, но встретила безразлично, пожалуй, даже сухо. Глядела упорно в
сторону и беспрестанно курила. Кожа на ее лице (Марина не употребляла ру-
мян) стала желтовато-мутной. Осень приближалась не только на дворе... По-
за Марины была оцепенелая, словно у нее ныл позвоночник. Губы строго сом-
кнуты. А на челе: «Чего вам, собственно, надо? Разве не видите: “сюда не за-
ходит будущее, здесь всё тишина и отставка...”» —«Нет, Марина, —отвечает
моя мысль. —Эта выдержка из Гоголя некстати. Здесь всё —немое отчаяние.
Здесь —ожидание гибели...» «Вы знаете, Марина (Цветаева и Эфрон обраща-
лись друг к другу на “вы”), Николай Артемиевич провел лето на берегу Ламан-
ша...» —Пустое эхо: —«На берегу Ламанша?» ...И стародавнее средство, чтобы
не приоткрывать ни душу, ни мысли: «Говорят, что там все время идет дождь».
Но о погоде мы все-таки не говорили. Мы не встречались несколько лет. Лу-
чистый нимб Марины больше не ощущался, он погас. От него исходило что-
то чужое, недружелюбное.
— «Печатаете ли вы что-нибудь? Что вы пишете?» Недовольно пожимая
плечами, низким голосом: «Кое-что... Разве стихи нужны кому-нибудь в эми-
грации?..»
Эфрон чувствовал смущение. Пытался вывести Марину из ее мрачного со-
стояния. Ничто не помогало. Оставалось только откланяться. Исповеди от Ма-
рины не слышал, вероятно, даже священник. Тем меньше мог ожидать ее я.
Ни прошлое Марины, ни Франция с ее умением светского обхождения не на-
учили ее притворству. Уходя, досады я не чувствовал, знал только, что мы ни-
когда больше не встретимся. Молчание Марины было молчанием человека, у
231
которого не было больше выхода. Со сжатыми зубами, со жгучей ненавистью
к своему настоящему, через несколько лет она все же пыталась найти выход.
Это была последняя ставка. Добровольная? Вероятно, она знала, что отказать-
ся от нее невозможно. Она вернулась на родину. Будет ли когда-нибудь уста-
новлено, что с нею там произошло? Едва ли... Общеизвестно одно: в 1941 году
Марина Цветаева повесилась. Был ли это действительно суд над самой собою?
А может быть, это была месть разоблаченного ею, кочующего в веках Крысо-
лова?..
ОБ АВТОРЕ
Прозаик, поэт, искусствовед Николай Артемьевич Еленев родился 31 октября
1894 г. на ст. Лозовая-Павловка Екатеринославской губ. в семье харьковского дворя-
нина А. П. Еленина, владельца известного имения «Туфелька» в Нижней Массандре
и градоначальника Ялты в 1915-1917 гг. Окончил ялтинскую Александровскую муж-
скую гимназию, позднее учился на юридическом факультете Московского универси-
тета и в Московском археологическом институте, а также, по некоторым сведениям,
в Морском корпусе.
Дебютировал в литературе не позднее 1917 г. (рассказ «Чадра Деляры» в «Жур-
нале для женщин»). Участник Первой Мировой и Гражданской войн. В 1920 г. опу-
бликовал ряд стихотворений в севастопольских альманахах В. Баяна («Обвалы серд-
ца», «Пьяные вишни», 2-е изд.). В том же году эмигрировал в Константинополь, где
был секретарем Комиссии по организации бесплатного питания для русских бежен-
цев.
Перебравшись в Прагу, окончил Русский юридический факультет, философский
факультет Карлова университета. Входил в состав правления столовой «Русского Оча-
га», состоял членом Союза русских писателей и журналистов в Чехословакии, Рус-
ского исторического общества (с 1933 г.).
В 1920-1930-х гг. публиковал рассказы, миниатюры и статьи в газетах и журна-
лах Праги («Воля России», «Неделя», «Своими путями»), Парижа («Возрождение»,
«Последние новости»), Берлина («Руль», «Сполохи»), Риги («Перезвоны»), Брюс-
селя («Благонамеренный»), Варшавы («Меч») и др. В Праге отдельным изданием
вышла работа «Путешествие великой княгини Екатерины Павловны в Богемию в
1813 году» (1936). Собирал материалы для неизданного «Словаря русских художни-
ков и их произведений», в 1926 и 1932 гг. организовывал в Праге выставки худож-
ника Б. Григорьева.
В 1931-1935 гг. жил во Франции, затем в Познани (Польша). Работал в немецком
Институте истории искусств. В 1942 вернулся в Прагу. Доктор философии (1943). Ра-
ботал переводчиком при правительстве Э. Бенеша. В 1946-1950 гг. жил во Франции,
затем в США, преподавал русский язык в военной школе иностранных языков в Мон-
терее. Публиковался в журнале «Грани» (Франкфурт-на-Майне), газетах «Русская мысль»
и «Новое русского слово».
Последние годы жизни провел в Австрии. Скончался по пути из Неаполя в Нью-
Йорк в 1967 г.
Жена в первом браке - Е. И. Еленева, в девичестве Альтшуллер (1897-1982); дру-
жила с М. Цветаевой, собирала материалы о ней, составила первый сборник ее про-
зы (Нью-Йорк, 1953).
233
КОММЕНТАРИИ
Все включенные в книгу произведения, за исключением оговоренных случаев, пуб-
ликуются по означенным первоизданиям. Орфография и пунктуация приближены к
современным нормам. Как правило, частые в эмигрантской газетной и журнальной пе-
риодике 1920-1930Х гг. опечатки исправлялись безоговорочно.
Mizzi
Воля России: Ежемесячный журнал политики и культуры (Прага). 1928. № 1, де-
кабрь.
С. 7. Григорию Алътшуллеру —Г. И. Альтшуллер (1895-1983) —шурин автора, док-
тор медицины, мемуарист. С 1920 г. в эмиграции. В 1925 г. принимал роды у М. Цве-
таевой и спас ее сына Мура от удушья.
С. 7. «Wie heisst du? ... Mizzi natiirlich» —«Как тебя зовут? —спросил Фридолин. —
«Ну, как зовут-то нас! Мицци, разумеется...» (нем.). Эпиграф, обыгрывающийся да-
лее в тексте, взят из «Traumnovelle» («Новеллы снов», 1925) австрийского писателя и
драматурга А. Шницлера (1862-1931).
С. 7. ...«Amalia Fochs-Witwe» —«Вдова Амалия Фохс» (нем.).
С. 8. ...убитого в Сараеве эрцгерцога —Австрийский эрцгерцог Франц Фердинанд
(186З-1914) и его жена Софи были убиты в Сараево 28 июня 1914 г., что послужило
поводом к началу Первой Мировой войны.
С. 8. ...на башне церкви Святого Стефана —видимо, имеется в виду пражский ко-
стел Св. Стефана, возведенный в XIV в.
С. io. ...«schmutzige Metze» —«грязная сука» (нем.).
С. 11. ...Пороховой башни —Пороховая башня —готическая башня XV в. в Праге,
служившая в свое время складом пороха.
С. 11. «OldPrague», «monuments» ... «Very beautiful» —«Старая Прага», «памятники» ...
«Очень красиво» (англ.).
С. 11. Готические створки цветных окон раздвинулись... —Далее описана про-
цессия апостолов на средневековых астрономических часах Староместской ратуши
в Праге, а также украшающие эти часы скульптуры.
С. 15. Mein Herr, es ist wahrscheinlich ein Irrtum... —Господин, здесь, вероятно, какая-
то ошибка (нем.).
234
Прейскурант
Россия и славянство (Париж). 1929. № 9,12 янв.
С. 20. «Ибо огромная свекла... того же семечка» —из кн. философа Л. И. Шестова
(1866-1938) «Potestas Clavium (Властьключей)» (1923).
С. 21. ...«ora pro nobis» —«молитесь за нас» (лат.).
С. 22. ...«Lask’y» и «Slunicko» —«Любовь» и «Солнышко» (чешек.).
С. 25. ...«reisebureau» —бюро путешествий (нем.).
С. 28. Bonsoir, messieurs! Etes-vouprets?!—Добрый вечер, господа! Вы готовы?! (фр.).
Ночная прогулка
Неделя (Прага). 1927. №8,8 февр.
С. 33. ...Ponca —Ф. Ропе (1833-1898) —бельгийский художник-символист, график,
иллюстратор, создатель эротических и макабрических образов.
Гость
Своими путями: Литературно-художественный и общественно-политический иллю-
стрированный журнал (Прага). 1926. № 12/13, июнь.
С. 36. ...Энгр —Ж. О. Энгр (1780-1867) —французский живописец и график, ведущий
европейский академист XIX в. Известен также как талантливый скрипач; согласно не-
которым мемуарам, играл в Риме квартеты Бетховена совместно с Н. Паганини (1782-
1840). Создал два портрета Паганини.
Angelas Dei
Впервые: Меч (Варшава). 1935. № 17 (50), 28 апр., под загл. «Мнение возницы Ко-
ничека (Angelus Dei)». Публикуется по изд.: Ковчег. Сборник русской зарубежной
литературы. Нью-Йорк, 1942. Текст сверен с первой публ.
С. 44. Angelus Dei nuntiavit Marice... —«Ангел Господень возвестил Марии...» Пер-
вые слова католической молитвы, известной как Angelus.
С. 45. ...unser grosse und geliebte Tonkiinstler Herr Mozart —наш великий и любимый
235
музыкант герр Моцарт (нем.).
Веер
Возрождение (Париж). 1926. № 472,17 сент.
С. 47. ...Ходовецкого —Д. Ходовецкий (1726-1801) —польско-немецкий художник, зна-
менитый график.
С. 47. ...«Die Reise nach Danzig» —точнее, «Die Reise von Berlin nach Danzig» («Путе-
шествие из Берлина в Данциг», 1773). Книга Ходовецкого представляет собой худо-
жественный альбом-дневник путешествия, состоящий из гравюр в сопровождении не-
больших текстов.
С. 50. Vierge des champs —Дева полей (фр.).
С. 50. ...Изабэ —Ж.-Б. Изабе (1767-1855) —французский художник-портретист и ми-
ниатюрист, работавший при дворе и Наполеона, и Бурбонов.
Синагога (Из пражских легенд)
Благонамеренный: Журнал русской литературной культуры (Брюссель). 1926. Кн. II,
март-апрель.
С. 53. Псалом 137—В Септуагинте и Вульгате Пс. 136.
С. 53. ...Вечно-Новая синагога —Имеется в виду Староновая синагога в Праге, старей-
шая действующая синагога Европы (XIII в.).
С. 54. ...«И накормлю ихплотию... цельным» —Иер. 19:9-11.
С. 55. Господи, Владыка наш!... мстителя—Пс. 8:2-3.
Молитва Селима
Россия (Париж). 1928. №20,7 янв.
Чадра Д еляры
Журнал для женщин. 1917. № 17, сентябрь.
236
Пират Яни
Последние новости (Париж). 1924. № 1270,15 июня.
Осел
Сполохи: Литературно-художественный и общественный ежемесячный журнал (Бер-
лин). 1923. № 19/20, май-июнь.
Предводитель собачества
Грани: Журнал литературы, искусства, науки и общественно-политической мысли
(Франкфурт-на-Майне). 1962. № 51, май (вместе с расск. «Под Млечным путем» под
общим загл. «Две сказки»).
Под Млечным Путем
Грани: Журнал литературы, искусства, науки и общественно-политической мысли
(Франкфурт-на-Майне). 1962. № 51, май.
Звери и люди
Возрождение (Париж). 1926. № 398, 5 июля.
Одуванчик
Возрождение (Париж). 1925. № 104,14 сент.
Русские беженцы
Перезвоны: Литературно-художественный журнал (Рига). 1926. № 21, июнь.
С. 105. ...В. М. Любощинской и худ. И. И. Калюжного —В. М. Любощинская (урожд.
Герценштейн) —дочь экономиста-кадета, депутата I Государственной Думы М. Я. Гер-
ценштейна, убитого черносотенцами. Жила в Праге. Жена участника Первой Мировой
и Гражданской войн М. М. Любощинского (1897-1981), управляющего курортным оте-
237
лем. В 1938-1945 гг. жила с мужем в Индии, где Любощинский служил управляющим
у магараджи Бхопала. Скончалась в Праге в конце 1970-х гг. И. И. Калюжный (1882-
1934) —график, журналист, революционер-эсер. В 1913 г. был выслан в Забайкалье. В
годы революции и Гражд. войны вел политическую работу в Нижнем Новгороде, Сама-
ре, Уфе, Екатеринбурге, Владивостоке, публиковал фельетоны и карикатуры под псевд.
«Нави». Эмигрировал в 1921 г. с Чешским легионом. В Праге входил в комитет Зем-
гора, научн. комиссию Русского заграничного историч. архива и совет Русского на-
родного университета. Сотрудничал в берлинской газ. «Дни», работал в области при-
кладной графики. В 1923 г. выпустил на чешском яз. кн. своих сказок с иллюстрация-
ми.
С. 106. ...у Энгеля —антиквар Энгель фигурирует также в рассказе «Веер».
С. юб.... «Revue du Droit International» —«Обозрение международного права» (фр.).
С. 109. ...Петра Невского —П. Е. Невский (наст. фам. Емельянов, 1849-1916) —знаме-
нитый гармонист-виртуоз. Много гастролировал в Европе и записывался на грампла-
стинки. Среди прочего, использовал на концертах крошечные гармоники наподобие
описанной ниже.
Вахмистр Чуб
Младорусь: периодический литературно-художественный сборник. Кн. 2. Прага, 1922.
Перстень
На рубеже: Иллюстрированный литературно-публицистический и информационный
двухмесячный журнал (Львов). 1928. № 5, январь-февраль.
С. 132. Aber... —Но, однако... (нем.).
С. 134. Unerhort... —Неслыханно... (нем.).
Четыре вариации
Руль (Берлин). 1931. № 3301, 4 окт.
С. 138. ...«Tiens, tiens, tiens» —«Бери, бери, бери» (фр.).
С. 139. C’est tout a fait demode —Это очень старомодно (фр.).
238
Легенда о поцелуе
Руль (Берлин). 1931. № 3247, 2 авг.
С. 142. 7ллт letzten mal... hofischen Gldnzes —«В последний раз “Солитюд” являл сце-
ну придворного великолепия великолепия во время визита российского великого кня-
зя Павла, впоследствии царя Павла I». Речь идет о барочном замке «Солитюд» («Оди-
ночество») под Штутгартом, построенном в 1764-1769 гг. по заказу вюртембергского
герцога Карла Евгения.
Пять гравюр
Руль (Берлин). 1931. № 3205,14 июня.
С. 145. C’est impossible се que vous racontez —Вы рассказываете нечто невозможное
(ФР-)-
С. 145. La belle chocolatiere —«Прекрасная шоколадница» (фр.).
С. 148. ...Маргерита —имеется в виду чрезвычайно популярный в 1920-х гг. фран-
цузский романист и драматург В. Маргерит (1866-1942).
Последняя подруга
Возрождение (Париж). 1926. № 377,14 июня.
Белая башня
РГАЛИ. Ф. 2275. Оп. 1. Ед. хр. 2. Машинопись с авторской правкой.
Автор иллюстраций Е. Н. Орлова (1895-1945) —художница, график. В 1910-х гг. учи-
лась в художественной школе А. А. Мурашко в Киеве и в Московском училище живо-
писи, ваяния и зодчества. Участвовала в киевских выставках. В эмиграции жила в Пра-
ге. Иллюстрировала книги для пражских издательств. Погибла при бомбежке Праги.
В городском саду
Обвалы сердца: Вадим Баян. Т. Щепкина-Куперник. О. Мандельштам. Мария Кал-
мыкова. Альбин Азовский. Николай Еленев. Михаил Решоткин. Борис Недзельский.
Борис Бобович. [Севастополь]: изд-во «Таран», [1920].
239
С. 203. Le roi est mart! Vive le roi! —Король умер! Да здравствует король! {фр.).
С. 203. Японский микадо смертельно болен - Здесь говорится о японском импера-
торе Тайсё (1879-1926), который взошел на престол в 1912 и по причине слабого здо-
ровья сложил с себя обязанности правителя в 1921 г.
С. 204. Беатриче - Беатриче (Биче) Портинари (1266-1290), муза великого итальян-
ского поэта Данте Алигьери (1265-1321).
С. 204. Звездам угасшим... шесть лет - Т.е. с 1914 г., когда началась Первая Мировая
война.
Ангел кафе. Встреча
Пьяные вишни: Игорь-Северянин. Вадим Баян. О. Мандельштам. Мария Калмы-
кова. Альбин Азовский. Анна Грианова. Николай Еленев. Борис Бобович. 2-е изд. [Се-
вастополь]: изд-во «Таран», [1920].
Кем была Марина Цветаева?
Грани: Журнал литературы, искусства, науки и общественно-политической мысли
(Франкфурт-на-Майне). 1958. № 39, июль-сентябрь.
ОГЛАВЛЕНИЕ
Mizzi	6
Прейскурант	19
Ночная прогулка	31
Гость	35
Angelus Dei	39
Синагога (Из пражских легенд)	52
Молитва Селима	58
Чадра Деляры	62
Пират Яни	67
Осел	75
Предводитель собачества	81
Под Млечным путем	90
Звери и люди: Из пражского альбома	97
Одуванчик	101
Русские беженцы	105
Вахмистр Чуб	116
Перстень	128
Четыре вариации	136
Легенда о поцелуе	141
Пять гравюр	144
Последняя подруга: Из пражского альбома	149
Белая башня	152
СТИХОТВОРЕНИЯ
В городском саду	203
Ангел кафе	206
Встреча	207
ПРИЛОЖЕНИЕ
Кем была Марина Цветаева?	208
Об авторе	233
Комментарии	234
Настоящая публикация преследует исключительно культурно-образовательные цели
и не предназначена для какого-либо коммерческого воспроизведения и
распространения, извлечения прибыли и т. п.