Автор: Крогман А.  

Теги: философия   психология   история философии   письма   духовность   французская философия   философия религии  

ISBN: 5-8029-0203-5

Год: 2003

Похожие

Письма 1925-1975 и другие свидетельства

Взыскующие Града. Хроника русских литературных, религиозно-философских и общественно-политических движений в частных письмах и дневниках их участников, 1829–1923 гг. Антология. Кн.1 1829–1900

Взыскующие Града. Хроника русских литературных, религиозно-философских и общественно-политических движений в частных письмах и дневниках их участников, 1829–1923 гг. Антология. Кн.2 1901–1904

Взыскующие Града. Хроника русских литературных, религиозно-философских и общественно-политических движений в частных письмах и дневниках их участников, 1829–1923 гг. Антология. Кн.3 1905– 1906

Текст 
                    8
•О*
3
as
з
■о-
биографические ландшафты
о
CSS: О
I
Ангелика Крогман
В Я
* *


Симона Вейль, ок. 1922


Предки Симоны Вейль по отцовской линии
происходили из Страсбурга и его окрестностей
Дом, где родился Бернар Вейль, отец Симоны,
расположен в старинной части Страсбурга
на улице Гран Рю


Симона Вейль в возрасте двух лет.
Париж, 1911
«БсУИоЫо дШк НЯ дОЛОМЫ* СМ№*И/Ь ЗдЮЬ, § QltoO<M> JH/topto, MbOW
§ою сюИоюушюош шьдьлыыьш равумом оушром/в, к/Умором
§ьь/мо, ьоньь и, Sygyto/. idoiw/ то/ родим, /сом/орая, и*льъш ivpo/So
hQ/ Н/О/Ш/у лю5о$ь»


Симона со своим отцом.
Майенн, 1915
W*
т^яР
^
о Vj^-V
Ые (pto^tn
„Щ, пмпп
5ttnb batttn!'
tmmtr Inns.
ju, aid tit
<S£&
^4"te,4*iS§&!£toS
\^t*j/%
вй^|
j^^fe^^^
^^^j'^^]
№^^^ 1
^^^^^щ^ I
nwt tin £6* Tfc
tint Ж5т'в«п, 4«|
jtbm Xag: 'ЭД
re.r bwfc tin Jftj
unb fritgttn SEj
Da trug fiifc ДЖ*
iC6nfgin tin* Tra»
mal im 59abt [of, bog j|E
«in grof<f> eue bttn SBofJtr Ж]
one Eanb feed) unb зи »&r d№
{ргйф: „Stin ®и«(ф hrirb Jftji]
trfflllt iwrbtn, ф «njfa^t '"Зш
mps^i*1--*?^ s
i*" etrgtbt> ivitfl bit tint £оф* j
'Л tttjurSBtttbrmatn/'WoA I
j* tinmt Зф gtbee bit £6» I
f mgin tin ЗЛяЬфт. DftJtfr. 1
t nig fabtit nid}t Meg ftmt я
X SBtnwnbJt, grtuubt unb |
} Stfimntt, (onbtrn вшф bit 1
v Jceiftn Зганеп jut Xaufc. 1
Г 2)f«n пюгеп brdjtbn in fti* |
( «tm$Rti«$t, wtilttobtrma |
*L j»5lf golbtnt XttUt faut, |
■^ mufjte tint bafcim Mtibtn. if
Вряд ли можно переоценить то .
влияние, какое оказали на крохотную
последовательницу стоицизма сказки
с их испытаниями на мужество
и стойкость, с их неумолимой моралью


•#
Со §№рь&3 ОМЛО/Лй/ OMbpiM/U, U/3-3Q/
UptvpOQhboX OlbOC>o5tbOC'lf№tl»
§ OOOhfoOSvHjUM hbOVO
Oto/pObe>C>to/#(j,


<<(pcuj\,oc>0(pc>to/§o@a'hvb — зн/ОЛ/tohv oSbfrOhhhvb SvOhOb *иьрьз M$vC>hO&»,— нл&и
Философ Эмиль Шартъе (Ален),
несомненно, повлиявший на Симону Вейль
наиболее заметным образом
Лицей Генриха IV, где училась
Симона Вейль и где она
познакомилась с Эмилем Шартъе


В городе Ле-Пюи (департамент Верхняя Луара) Симона Вейль
осенью 1931 начала свою преподавательскую карьеру
«Q5paeo§№№ ъшь шотруммьт § руклх п,роф№&оро§ для,
H,pou,3§OQC>to/§Q/ кроф&оооров, кюторыя, § овою Шрвдь, о>ню§0/
H,pOto3§OQ9uto/ Н,рОф№С>ОрО§. Gp&Qto §№X OodpbJVMtUbbvX форм,
§ itOto/Орш И/рОЯ/$ЛМШ>Я/ бЪл&ЗН/Ь Oto/p(#§Q/ Ohb №pHM&, OQtbOu U/3
§H/(jCU/Q/K)CUfl/X HjQ/uSoAbUA/UM OtbOOMtofr &$ЛМ>1М/С>9и (]to/pQ/hbQ/ КЮрИЯй,


Роанн. Рядом с Симоной Вейль —
директор женского лицея
и четыре ученицы философского
отделения
В хорошую погоду Симона Вейль иногда проводила
уроки под этим кедром, который виден из окна
кабинета философии в роаннском женском лицее
\


Площадь Мишле в Ле-Пюи; здесь находилась женская средняя школа,
в которой преподавала Симона Вейль
«ОСоМ/й/ ЭМЮЮ &№0Qh9u ЮШЫП/О ИЛ OM/JbCMto/ IhpufiHjQ/Ho/torb,
U/0htoMbHjQ/9v Си tytll/b J\>Uf ИЛ &QCuH/0lfl/§e/hH;Q/9v UfoJbb (fob§to,
iCOhbOpQ/h QG№to/ Hp&HOQQ/ia+UtoK) ОМЬоОЛ, OOOftl/Otuto/
§ pQ/3§tvto/tvtv H/Q/CU&tl ОИЮС/ОбиЮО^П/О/ C>0C>p&Q0h>l/0i0tv@Q/to/bC>9u»


«ТреЛМУСО/Я/ Oto/Q/hb(jfr вн/уШ/СММ/ 0@0&& K,p(№OhtoO(b to/CHCfjK) ЛЮ§0@Ь, ЪрЬдмШОМ
KOhl/OpOu НА </И/СГШ/И/ Stoto/b КАлЛ№Н/Ь. ОНО*ОИЮ М/СМС ОМ Си Jtotop §H/(j(K/QAflb 0@0е/&
юрсюо/п/Ой /пешую jwoSodb, 1ьр&дм&ш>м юо^оро(ь m моом/w 5(#1пь <м>0/шри,&.
чАз offi/02/O &ле>ддш однЮ: доклва/Шльс>й1/1!о 8ыми,9и ISootou/h Ь&рез лю5о§ь»


Эрос Платона — «минне»
(нем. уст. любовь) трубадура.
Миниатюра из Манесской
рукописи, предположительно
возникшей в Цюрихе около 1320
под французским влиянием
<&Лю8шь *t/iv&to/Oib лю8овьЮ — Зк/О/ьШ
О0ЪЛ0/Ш/0/1П/ЬО& HjQ/ дсЫУМ/О/ЩСоЮ»
*typtofpfitoCVto ЛК)5о@Ь (ьЛМШ Cr&OlbM/ VbpbQMtohtoOM
лмловеЛм>1сое> cycufi&hvdo, ню он,& ли,(шшь
tylifC/to/liblbHjOOto/lo. О И/О/ №ft1/b ЛСиШ/Ь ЙюОлМ/СШий,
шмьро$ле>ш<ю& шь лю§и*мюь ogtuflofiv/lo и, wpoofrUyw
3Q/ OhvO OQoSpmivh. Олово «WAOU», ICOhbOpbbM/
1п/ру8а>дур(* о8озн/0/о0/ло/ эньо ogoSpmuu, оЪ&Н/ь
§ЛСиЗКЮ VbOUfyftotvK) §Л(М/0(р/1М/и,. QflftQMQ/9v ЛЮ§овь
§0 $оъй, обоыь июлнюш тиьь лю§о§ь ю Ъогц
Ь&р&з лю§и*мюъ одсцр&М/во»
«Молитва лишь тогда
направлена к Богу,
когда она не ставит никаких условий.
Молиться без условия означает:
молиться во имя Христа».
Молящийся юноша. Бронза.
340—300 до н. э. Берлин


Марк Аврелий, философ-стоик
и «согражданин всех людей»
на императорском троне.
Конная статуя, конец II века.
Рим. Капитолий
Платон. Бюст па герме в Ватикане.
Римская копия с работы неизвестного
скульптора конца IV века до п. э.
Платон выл одним из любимых авторов
Симоны Вейлъ
«Обьзо/нмюоть HjOgfvmMw/bOh §оле> Тоопюда*,
*омо §<* Он, HjLu VbOto/pe/Sodo/jb, зал&Ъа/Ги/л&л&С'Ь
§ <Л1/0&,/П> О03И/(МЬСиСи § Ш/Ohb MOM&fOhV,. tCOVQQ/
9v на/Оило/ &e> itopo/mk/UM у ОМарш Двр&лсия,
§ oSpaet /}QhQ*& F$71 [люёобь to фо/тцмц,
0(jQb§e/] шош<ю§. Qhju, оЪсмьа>лсо && mpdou,
Си WO§XOgtoM&&(№u, 0§9иЗО/ШЮ01>П/ЬЮ, ЮОШ/ОрОб,
наОюзжяшо iwC'hbijibct/to/bC'fr §ьз н,№ьлсиЯ/ ию/Q
оа></н/и*л1 ooSoCu»


Ева с запретным плодом. Барельеф работы Жилъбера
(XII век). Отен. Северный портал церкви Сен-Лазар
«Що/Ш/О/л ли, ты, обмпоъо 0(уаш1/ де> леи Круо? *В да>нль<,6, момшт ото моь ооню§ню&
заммпил. Я танош доо/мсило/ пь&клт н,0/ о(шо&ри,Ш/ [«Бхо^аЛа/дрсиМ/О/»], зом,№Сшь<*й,
ло/Ньшьомьм/и, 8ук£а>ми,. 0/1/1с*с>ло, в oSou,x олдЬсм/х *оръз$ы/ьО/0шю охс/Иои,. СУИл^/тш^
§о §мх oto/po/H/Q/x одшсмсойй/. Я думаю, оюдо/ ольдцш ом/нмоги/и, и, Ч/[ло/?н/01ьО/, йьанс км
Oh оде/ло/л мо/Шмо/Ии/шу 1л,рьдмытюм мт^и^елсою сюзъри/ши,&».
ihtoObiM/o* Spo/toy, Нидрв и>ъ&лю)


На пути в рабство:
закованные в щпи военнопленные.
Барельеф из Месопотамии,
III век до н. э. Багдад.
«В физическом, особенно в совершаемом
чисто автоматически труде, который
только и есть труд в подлинном смысле
слова, присутствует неустранимый
элемент рабства»
На одном из таких станков
Симона Вейль работала
зимой 1934/35 на заводе
«Альстом» в Париже


«сВо&1ьр&ле>л1/ %& 6ню@ь дл& мсиро/, Q/ иллмшьо — 6ьрм/мс>9и на/зад, ю*пру%
си *Mj6ohi/6(j р&а/льнюоги/ь, си fbg&fnb у Н/Q/O нл 5удш нядооги/О/Ги/КЛ/ § уоердсиси
&o5jwogQ/hbb мю УьроЖьло, ооглсиоию комюрому лсиШ/ь h№, *ohi/0 мы, дьлсмм,
яДлММ/ОЯ/ hvpygOM, ЛСиШ/Ь hi/0, ЪМ/О JH/to tydohl/dy&Jn/, 9и§Л9иЫИ/09и *0(j§0hb§0i/yv
ршлыюом/и/: Н/сизИ&д&м/ hd/Ciou, ooSo^t/f&hhooe шла до ошнмн/и/ шоиьрумтМ/О/,
И/О/Ш/си tyUoto/IJQ/ — до ошибки, зн,олоа>»
«Маркс обладал великой душой.
Лицезрение несправедливости ...
причиняло ему физические страдания»


В 1936 Симона Вейль принимала участие
в гражданской войне в Испании
на стороне республиканцев.
После произошедшего с ней
несчастного случая
она смогла вернуться домой


Встреча с матерью
под Барселоной
ЯАз ии>&ьм>0/ родьшляллр (1Q43): «Фа/А^юдя, & $ш да4ню ил июлдЬа/ла/
fo&ftt/Ob&K, от Нею... СУИил §ьо о*ьън,ь хотълооь, *ото§<* &<* §<*ли, здоровы,
и, ил зн/О/ли, д&н&Шъьох залоги/, ЪМ/О&ьо @ьо 5ш,и, § oooto09vhu,u, и,ок,р&нле/,
@о&& душюсЬ po/go@Q/ift/bC>9u юлу§о</и,у wSy, §ооходо/м и, зсшыпо/м, з&ъздсим,
мьрсим, рооту и$шо# и, MfrjbtoUi/Q/ [реёешса/ /\н,дре>]. ЧЛоНоюду, ъдъ Иы,
вотреЛ/алш Ъм,о-ли£о 1ьршр(юих)&, (ьредо/и/а4ля,сШ/& м§ъ, *т,о & о И&ми,.
ОАншръсню, юги/б ли, 6 Амьршм соловьи? Vondbot fov&, fny iu>o da>AUh,gQ..
для, СУИ [(ьрозвсоСцр <м>Ол/и,ьо 0,и*/пюш* 'Ве&ль — 0/1/1и*лф].
Q-lb 3uSto@Q/tb О *Кри,1ШМ»


Эдит Штейн
Жанна д'Арк.
Миниатюра XV века.
Нант. Музей Добре
Роза Люксембург
С этими женщинами сравнивали и до сих пор сравнивают Симону Вейлъ исследователи


Антигона (слева). Амфора IV века до н. э.
Симона Вейль неоднократно упоминала об Антигоне в своих работах,
а в 1936 году сочинила для газеты металлургического завода в Розьере
небольшой текст об этом своем любимом персонаже
AhtMjuWhQ/ — «Ье>ловш>&кюе> оусц&ом/во, кюторое/ § пюлнюм одомоЪе>с>*и/ве>,
S&3 ЪьъйглиЗо пюмоиуь, сясавьовсмиь ооп,ро*мД<м>н,ил ooSoto/ве/шюй о>*и/рсше,
№ dQMOfOQ/fMr, 2/Л0/§& WO>(jQQ/pC>hb@Q/,— й<)С>0ЛЮ1МНЮ *OU,C>lfl/Ob, аЗоОЛЮШ/НЮ
ня6а*оню& oyttyb&mio, которое/ до8ро§ольню и,дш hQ/ Схмярйиь, bhvoSbo оплюти,
<5§0№>0 ЗО4Ь9и1П/ШШ0ОЮ @Ш<Ю& SpQ/flbQ/ ОМ/ KM!h(№to/J\>tolJ[0& (frQ/C/hl/U/
§ змро§Н/0,м> <лм*рег»


Леонардо да Винчи. Святой Иероним.
Эта картина — одно из по-настоящему
сильных впечатлений, подаренных
Симоне Вейль Италией во время
ее поездки туда в 1937 году
Фрески XIII (слева) и XV (справа) веков,
открытые Симоной Вейль в часовне
Сант-Анджело в Азоло
«ОНайшь ооамюю
xggoOfototoM мръходмп в
(jux § оло@ах»
>9и toWtt]C>c>hv(la> oo&hvOtohv к/ш ров § hvow, *ohvo gS&Ofogmtofr
with ььо pytc,- и> т hvQAc @о/)мю, owoooSm ли, он, $ы,ро/зшь


}1ШШШ,^
Флоренция. Гравюра на меди (фрагмент). Ок. 1480
«^Чию к/ьоаФГи/Оя, флорещи/U/, two дл& MehSu это &@о& город. Юол/ныю Sbohi/ь,
под ее ола,§а/ма, & иро§ела/ о§ою иреошьюю оьшн/ь. Qjia,ge§ upe&pavhboe моотьо
*оерез прн>о, & смрооьло/ ое$&, icanc & могла/ там, долго юалсодшьой, $да/ли/
от KjU/x. (-и. Флорещи^ без o0MhehU/9u, дд&#л&ла/&ь he меньсюе моего, нютомц
Ьто городам п,ри,мп/н,о ЕьФиь люЕсимьоми,... Здеоь еоть еауе много кре&раФШх
iecutjbu, кюторвох л he вьдела/; he § моих 1ьрси§ыЛиса/х оома/трьва/ть города/,
9и да/Ю им Vbpoo>aAto§a/hi/bC>9v § &eS& оомотиЛ/еоюо/М ohoooSom»


Лссизи:
«Святой Франциск умел
выбирать изысканнейшие
места, чтобы жить там
в нищете; он вовсе не был
аскетом» (1937)
Стигматизация святого
Франциска Ассизского.
Фрагмент картины
неизвестного мастера.
1432


Ради «духовного здоровья»: «радость» как «неотъемлемая часть» жизни.
1932, во время летних каникул в Кнокке (Бельгия)
«ё&ли, на cfototo/a<to/b того, bfiuo woo h^xoqcum g ов. Фрсш,и,ь<Ш/,
хри&1п/Си(Ш}>1п/§о iMfvto/u, tjto/po/hvtoJbO topaootivfj ми/рси»


Бенедиктинское аббатство Солем, где Симона Вейлъ
провела Страстную неделю 1938 года
• ъ&ж
«ass
*^тас
ЕЗ:
* s • ч -
JT*-»' U l\ *** *
*
tmcnr-'ytmo—<Ы
1Л
Канон, записанный квадратными нотами.
XIII или XIV век
Шт%т
«Зн/0/ои,шльшь9и *о(Ю1мь шши&ъо coOfccjOOfn/fci/ QbjviOhuh/tbQj. Gtopa&to/hfatb jbtoStotmjbb
МуЗЬоЮи, (ff/ЮМЬЬ jytfyHMhV SbohVb U/3§pGbCUfitbH/bbM/ Ъ&ЛО$&1СО^И/ — OQH/QACO M/№ (Уи№Ь fo/pUQH/O
Vbp&gon>i/Q/§toto/b 0&S& пьожю§ы*ли юою-юиЗудь, кмо hoo&icg&to/ ъри,горимокюю кл/ношь. ...
о ърьюрсишъокюм хор&лъ ирьоуиьот/вуш бол&е @ьосюк,а,сЬ уро§ть музьокл/льнюй,
Шхюшса,, *мм даш у Ъа>ха> си wl/lotya'ptoa<; ърсоюрь<шж,и,б, хоро/л, как, Икро*иш>,
(ju S&MCO& ibAUMOb CuC^fjOOhvSo, § ОдСиН/СИСОЙОСо С>Ш1Ь6Н,и, 9»Ил9»Ш09и ЪсиОШ/Ой, ШхН/ОМОй
и, Ътпоосо любовью»


Антонелло да Мессина. Распятие. 1475.
Антверпен. Королевский музей
«QSpae юрют/й/, кютюрьоб, § ъьмт Отра/от/нюй УЬ9итн,щьо оро/§н,ь§С№1п/09и
ОН&ло ОСрсо&тюво 5ьоло ли,сьиь mq/лоом грузом, н,о благодаря, ртотюялыью
ме/HoQfj wSoM и/ зъм/ль& оию уро/§ню§№ьло Иоьлъшьуо»


В Марселе
«Qlcntoptbooto/b Чыдфй, (ьо о*и/н,оштю ю Ъщ — это дл& н,т то ш, btno
ИрОЗрОЛЛЮСЯП/Ь ОЮОШЮгО ОШКлАО/ 1Ь0 OhVtbOUMH/toK) (О оЙШф. HjObQQ/ МЬо 0(Цу(ЦС№<М/
э*кд пюкюрнюс>1п/ь §о&м oiou/M с>(]Шро1п/@ом, мьо icuQtoM Ъош»


Портал церкви доминиканского монастыря в Марселе,
одной из важнейших станций на духовном пути
Симоны Вейлъ
Отец Жан-Мари Перрен родился 30 июня 1905 в семье
офицера, погибшего во время Первой мировой войны.
В ранней юности Перрен ослеп, но, несмотря на это, вел
активную жизнь: он написал более двух десятков книг,
выступал в качестве духовника крестьянской
и студенческой молодежи, основал несколько светских
орденов. В 1942, состоя в должности настоятеля
доминиканского монастыря в Монпелье, Перрен был
арестован гестапо, но вскоре отпущен за отсутствием
улик. Перрен сообищл автору настоящей книги немало
ценных сведений о жизненном и духовном пути
Симоны Вейлъ


FRANCE СШВАТТАМШ.
He.
LAiSSBZ'-PASSER
Щ..1 Not» Ш&//,
Bwr«w ot* Service GLj%j£
Служебное удостоверение
Симоны Вейль в организации
«Свободная Франция» в Лондоне
Симона Вейль с Ланца дель Васто
«Коьдо/ & Ъ/СиМО/Ю шшхияьо Q/HpuMH/to/Oicow ooSopo/, он, hpbQomodijb&Mto/Oh мм
w симе/ЮШ^им twfom) о8шрю о ръли>ъи,ыЪ, кю*июра/& § нжль мсо5ьо м&ло/ъалниоь.
*K0bQQ/ 9u btoto/Q/K) Q-toQboti, За/ш, Mto&to/MCod, АОьНЩрЪШО, IC02/QQ/ 9v ОИьИрО/§Л^ЮОЬ
ШЬ •/ИДО00Г, 9и ЪуЙсМП/вуЮ (У ОУЬръдЪЛЪШЮй дОЛЫЪ Ц$ЪрЪШЮ01П/и/, ЫпЮ OhbQ/ §€/pQ/ —
MOSuf Соли/, hbCft/Wb, ЫпЮ ОШЬ МОЪЛО/ 8bo Sboftl/b МОЫо, ЬОЛи, 5(г0 Ш QU/OI^CUHjUjU/Svf
юогнюра/я, о>дсц&с>Н1/$дш ме/Иоду мН/Ой и, ъю $ осилу моьго HuCroie/puumoiw/iQ/»


Jt ПЖ »»***,<». **» w' «wmtcW A* , j?*rU«A **** v^4 v4*vt «.na*4*« a,
Hibi* ал* «uoa*. «*t >«urtji ^m(M«X«*«tv It «нл-i* out *****
Я**.# <^e* <иь -U «UMfibVt **■ ** f**^ ******* ******* «*K**J% m«£.
Ц kbt*AU «' tw|l«Wa »** m* &Ш ****** *m* it Vawwfcu,
to*** ; vJbv El a.ttt л^Л Д* ***** i«w** **** рпм* » tU*-:.
?■$. Vi«A .***«ч *&*«* k**y* р***> *»**- 4 t*<Hyt ejttt «Wt, <A***+ «e cU'mt,
^A*w*;, tee*. Д«*«* t**i л* *>«** Ww*',*. «L ****** J^i. ^^,***' »* *- ■"****' ***
weifc Щад ь<ын ^.'^i £w» и «ш*д* y® *•** *^ ^ ****■> ^ ****** «j^ i*
tut U* »«Мцл**«**"
Последнее из четырех прощальных писем Симоны Вейлъ к отцу Перрену.
Написано 16 апреля 1942, накануне отъезда в Америку
С$ОЪ& Qp(p(V§Ott ОШО, Ql&pp№ ОНУ&рЬоЛ Ь& «ОО/ЛЬИ^ОоСЫ/СоОо Со ЪШУмЪ&Ш/и/б,
и/от&шшо @goxfbO@№u,&, /самой только моомю шь&тсо § Ыло^&смсох
§3Q/toM00mH,0UuMU;frX. ЯА8о OpbgVu @0&Х Ъ&ЛоИеЛЯ&КЛоХ feQ/a,MOOto/H,OUb№to& И/О,
одию на оиюоо&ю нтра/вльть шш, hop шь ~Боъа> о той, вся Нозра/ота/юсцьб,
ттмо^моотью, (сам это д&лалт друкойя о друзьями, "Бош. ... Кром того,
hpb(lpa>to/u,(l дл9и мн,9и iofvpoo о к,ръифн,и,и, § 1ьракмиЬ&(щю кроблъмц,
тзьь ноЗддьль мн,& § шьшж долгою $рьмн,и> g&potba/hbb § нюле> зрън,и,9и Иьрц,
gobMO/hn/bv и, hva/M<,&hi/§Q/, раФома/1п/ри/(1а>9и и,х о мамосима/льюо блсьзкюго
pa&C>hbO$vH,U/9u С/О §№& УЬОЛНОНУОй @H/lbM>a4</lt/9v Со Ии>д% § И/ЮХ МЛ/ГИ/О, ИЮ Oto/H/OtU/&H/toK)
(с Ьемд & алли&ю обыза/Гп/е/льС'Ги/Иа', юоМ/Орм кри/з^04ьа/ ооозн/О/Нуь ю Иьопюлюьги/ь.
мюм оливам л> hpoMvutoo, и,шсоьда/ ил ohvQ/ла/ 5ьо д&ла/Иьь этого,
а/ длди мн/Я, ото 5бь&о twoSxogttoAio»


ft
%
<? t**** *'•«•**• <&^ n^v ио* yj* #• J»«***v* X m*n «от*л&а
win W |** «* te*w. *&&* «* m* t* ^«wit.*
••Amount dUtM* «
to» <Wt Л *4*u*t &* т*л&л» 4* U J«C junrnt йлЛ ?*
vvCb; *«c**a W*a*vp ***** t&vJL JUmWw»»yH*» J/***ut ««
W ««i, *L ^St^J&V*A.«" Ji*tMci
Факсимиле фрагмента
из «Последнего текста»
Обряд причастия
в бенедиктинском монастыре
Эн Калъкат
«Я $ш quSko ощауа/Ю ампшъоиДпо & щюлошю
§03рСЮ1и/0/Ю(Ц()Ю НЮйьре>§НЮС>йьЬ § h,puA,№to/toto»


Воскресший Иисус. Картина неизвестного
художника начала XVI века. Милан.
Пинакотека Брера
Распятие работы испанского
мастера конца XIII века.
Трухильо. Церковь Сантьяго
«0(ра&ту нроДшоя/, когда/ ьщ И/редиюЬама/ют <*С/тш*ц, uSo п,ре/щъ, Ьем чСримт/Ом,
Oh 9uHjb9vblto09i/ toOto/totoOu,. Sc/ЛСи Ohb@bph(jhbbC>9i/ Ohb Ш/0, blwoSto IW(M&gO@a/hbb 30/ toC/to/totoOu,,
то вскоре /ьом/деси/ь к, илщ § оВььтьь,»
«ъ naotivosuciya/tl jti/OJM/H,to/ мт &шю Вы, jwtfw (^мьрьть зо/ цьрко§ь, н&Ио&жа, §отун,сьть
§ иль,— § том олухом, е&жсо 8ы> ъ& 5ьь/ьо юро/Сша M/oSxogu*/n/0, *vmoSbv за/ М/Ь дмер/ыо.
Смерть HjCu к, *ое/му ил о§9иЗьо§алт ... § нл& илт нмсомой <л/Иьа,»


В Нью-Йорке. 1942
«Wl/la/to/&ptofr mhvb з&ркд/ло, 3Q/fn/(jMQ/fbbhhO& мьиисим дьохО/Н/ОЛм.
0-1(рШ</0 ЛСиШ/Ь И,рО*И/&рШб З&рКД/ЛО Си fbpOb&Oto/b 3H,QMUrOSpQ/3bu,
кснп/орьиь ноЛ/ърньО/ш шл/ тм онь в&кл...»
и
■v^one
UJL


БИОГРАФИЧЕСКИЕ ЛАНДШАФТЫ


5"imone
Weil
rait 5elbstzeugnissen
z/nd jBilddokumenten
б/argestellt шп
Angelica iCrogmann
/towohlt


Лнгелика
/Срогман
Симона
5ейль
свидетельствующая
о севе
перевод с немецкого
Яздательство
«Лркаим»


УДК 1 (092)
ББК 87.3 (4 Фр)
К 83
Перевод с немецкого
Марка БЕНТА
под редакцией
Олега МИЧКОВСКОГО
За консультации и помощь в работе над редактурой
перевода биографии издатели выражают
глубокую признательность и благодарность
Анне Ильиничне ШМАИНОЙ-ВЕЛИКАНОВОЙ
ISBN 5-8029-0203-5 (рус.)
ISBN 3-499-50166-Х (нем.)
Издательство «Аркаим», 2003
Originally published under the title
Simone Weil in the series «rowohlts
monographien»
Rowohlt Taschenbuch Verlag GmbH,
Reinbek bei Hamburg, 1970
Перевод биографии — M. И. Бент,
2002
Дизайн серии — А. Ю. Данилов,
2002


Имя Симоны Вейль (1909—1943) в России практи-
чески неизвестно. Между тем эта женщина, ду-
ховными предшественниками которой, по ее при-
знанию, были Гомер и Эсхил, Платон и Кант,
вполне может быть поставлена в один ряд с таки-
ми метафизическими странниками нового време-
ни, как Киркегор и Ницше, Лев Толстой и Хай-
деггер, Василий Розанов и Лу Саломе.
Ее немалые усилия по приобщению рабочего сосло-
вия к мировой культуре; год, проведенный на за-
воде у станка; участие в гражданской войне в
Испании; мистический опыт последних лет жиз-
ни; наконец, ее смерть в Лондоне от истощения
(голодала из солидарности с оккупированной
Францией) — позволяют утверждать, что между ее
писаниями и метаморфозами ее судьбы почти нет
зазора. Ее диагноз современному миру — утрата
корней — только подтверждает время, а методы
исцеления, которые она предлагала, хотя вряд ли
уже применимы для всего человечества, не могут
не приковывать к себе пристального внимания
одиночек.
Христианка, не принявшая крещения; визионер, для
которого атеизм был родом аскезы; мученица,
превыше всего ценившая «благодать боли»; ис-
следовательница, признававшая Осириса, Проме-
тея, Мелхиседека ранними воплощеньями Иису-
са,— Симона Вейль остается одной из самых за-
гадочных искательниц истины в современном
мире.


Содержание
Яредисловие 9
Детство 14
В четырнадцать лет 21
«Яаша мама Вейль» 28
Учиться и учить
Экспериментальное доказательство воплощения 38
Изящные искусства
Изобразительное искусство 40
Поэзия 42
Музыка 47
Яеоценимая польза математики 51
Геометрия и алгебра — интуиция и научное понятие
la Condition Ouvriere 59
Понятие труда 59
Опыт труда 62
Теология труда 69
.Красная дева Франции 73
«Тойjours Antigone»
Одна против Фив 89
«Великий зверь»


Яисьмо к духовному лицу 100
Сравнительное изучение религий
Отрыв от корней — Укоренение 111
Еще одна «вейлевская болезнь» и ее лечение
Сверхъестественное знание 124
Вейлевская теология
Ожидание Бога 136
Борьба с иррациональным — Минимум
Яролог 151
Яримечания 155
Хронологическая канва 163
Отзывы и свидетельства 176
Библиография 181
Яменной указатель 183
Приложение
Симона Вейль. Укоренение (фрагменты) 186
Симона Вейль. Письмо клирику 250
Симона Вейль. Крест 292
Симона Вейль. Очистительный атеизм 296
Симона Вейль. Мистика труда 298
Симона Вейль. Письма к отцу Перрену. Письмо первое 301
Чеслав Милош. Значение Симоны Вейль 307


Как часто, глядя на нее, я вспоминал бодлеровский стих:
«Но исполинские тебе мешают крылья / Внизу ходить
[в толпе, средь шиканья глупцов]»1*.
Отец Перрен2
«Совершенная и окрыленная душа парит в воздухе и ози-
рает целый мир. Утерявшую крылья душу уносит вдаль,
пока она не найдет такого уголка реальности, где сможет
жить; там она обретает земную плоть».— «Назначение
крыльев состоит в том, чтобы поднимать вверх тяже-
лое»? Невозможно выразить яснее ту мысль, что крылья —
это сверхъестественный орган, а именно благодать.*
* Цифры над строкой отсылают к примечаниям на с. 156 и далее.— Прим. ред.


Яредисловие
Смертное вечно должно рождаться, расти, развиваться,
Время ваяет его, образом образ сменив.
Но красоту и счастье мы в становленье не видим,
Сразу природа дала нам совершенными их.
Каждой Венере земной, как той, первозданной, небесной,
Из беспредельности вод тайно рождаться дано.
Снова, как вышла Паллада из головы громовержца,
Выйдет, эгидой блестя, каждая светлая мысль.
Шиллер. Счастье*
Всякое существо есть немой призыв к тому, чтобы быть
прочитанным иначе.5
«Лак человек крайностей Симона Вейль почти автоматически вызывает
и у других крайние реакции»6, считает ее друг философ Гюстав Ти-
бон, а Т.-С. Элиот предостерегает ее читателей «от поверхностной
оценки»: нужно «держать в узде собственные предубеждения и од-
новременно проявлять терпение по отношению к предубеждениям
Симоны Вейль. Когда ее произведения станут известными и найдут
понимание, предисловие вроде этого станет излишним»7.
Как во французском, так и в немецком издании Укоренения*, послед-
него большого сочинения Симоны Вейль, предисловие отсутству-
ет; из этого, однако, вряд ли можно заключить, что ее произведе-
ния уже «стали известными и нашли понимание». У нас [в Гер-
мании] «среднестатистический потребитель литературы» зачастую
даже не знает ее имени, а среди знатоков Симона Вейль считает-
ся тайной, еще требующей своего раскрытия. Многое говорит о
том, что и сегодня, через двадцать пять лет после ее смерти**, ее
будущее только начинается. Обстоятельная, информативная био-
графия, принадлежащая перу Жака Кабо, вышла в 1957 году и спу-
стя десять лет была дополнена описанием последних пятнадцати
месяцев ее жизни9. Полное критическое издание до настоящего
времени отсутствует даже на французском языке.
Учитывая, что на немецком языке вышел только пятитомник (в отли-
* Перевод Е. Эткинда.
** Впервые биография была опубликована в 1968 году.— Прим. ред.
9


Биографические ландшафты
чие от английского десятитомника) ее работ, для нас доступ к ее
творчеству особенно затруднен. Тем более достойно удивления, что
не так давно наша беспокойная молодежь пополнила свой лекси-
кон — наряду с цитатами из Маркса и Маркузе, Мао и Че — так-
же и афоризмами Симоны Вейль. Неужели их содержание настоль-
ко радикально? Вряд ли тут дело в недостаточной внятности, ибо
по сравнению с закрытым для непосвященных языком нашей вне-
парламентской оппозиции тексты анархистки Вейль обладают тем
явным преимуществом, что они абсолютно просты. Просты той
«благородной простотой», что отличает язык гениев. Но даже если
эти тексты разменять на мелкую монету лозунгов, они и тогда не
смогут служить удовлетворению повседневных и слишком утили-
тарных потребностей какой бы то ни было групповой идеологии.
Необходимо усвоить раз и навсегда: таких групп, клик, движений
или партий, которые могли бы обоснованно заявить свое право на
Симону Вейль, не существует в природе, и в этом мы еще убедим-
ся. Да, она мыслима лишь в контексте «перманентной революции»
и в этом отношении могла бы считаться прямым прототипом бун-
тующей молодежи наших дней; но перманентная революция Симо-
ны Вейль происходила если не без воздействия на общество, то, во
всяком случае, без прозелитов; это была революция одиночки.* Тот
ригоризм, с которым она высказывала свое мнение и действовала,
делал ее в высшей степени неудобным партнером.
* Следует оговориться, что в поиске ис-
торических прототипов мы не должны
заходить слишком далеко и забывать
даты и конкретные исторические усло-
вия. Революционность Симоны Вейль,
несмотря на то что ее близость к троц-
кизму роднит ее с современными левора-
дикальными течениями, все же в корне
отличается от них. Это революционность
европейского интеллигента тридцатых
годов, в первую очередь антифашист-
ская, во вторую — коммунистическая,
питающаяся иллюзорными представле-
ниями о большевизме и порожденная
полным отсутствием правдивой инфор-
мации о сталинской России.
Ангелика Крогман закончила свою
книгу даже до студенческой революции
в Париже (1968), не говоря уже о более
поздних выступлениях леворадикально-
го терроризма, и поэтому еще не могла
увидеть всей разницы между сверхответ-
ственным отношением Симоны Вейль к
общественной ситуации 30-х годов (за-
ставившим ее стремиться к ненасиль-
ственным революционным сдвигам в об-
ществе) и абсолютной безответственно-
стью леворадикальной молодежи 60—
90-х (толкающей ее к бессмысленному
насилию террористических актов).—
Прим. А. И. Шмаиной-Великановой.
10


Симона Вейль
Чувствовала ли она себя одинокой? В ее жизни находилось место
дружеским отношениям, среди которых были и такие — например,
дружба с доминиканцем отцом Перреном,— что оказались судьбо-
носными; и если мы хотим узнать и понять Симону Вейль, мы
должны внимательно прислушиваться к ее друзьям — «не с "объек-
тивным равнодушием" ученых, но с полным страсти и ясности
взглядом любви, которая слишком реалистична и слишком взыс-
кательна, чтобы предаваться иллюзиям»10. Согласно Симоне
Вейль, даже наукой не только можно, но и должно заниматься с
той трезвой и «безличной любовью», какая соответствует ее пред-
ставлению о дружбе.
Памятник, который воздвигли своему другу Перрен и Тибон в книге
воспоминаний «Симона Вейль, какой мы* ее знали»8, безусловно,
имеет субъективно-эмоциональную окраску, быть может даже
чрезмерную; тем не менее книга в значительной мере удовлетво-
ряет требованию Тибона о максимально достоверной картине, ка-
ковая составляет цель и этой работы. При этом, однако, необхо-
димо помнить оговорку Тибона: «Сколь бы ни были прозрачны
душа и жизнь Симоны Вейль, во всякой дружбе, достойной этого
названия, остается неприкосновенный уголок, который не выно-
сит света, и в этом причина, почему мы никогда не сможем вы-
сказать о Симоне Вейль самого сокровенного»10.
Подобная деликатность типична для всей духовной атмосферы во-
круг Симоны Вейль, и даже антологию ее текстов «Сила тяжести и
благодать»8 Тибон публикует с болезненным и мучительным ощу-
щением, будто «выбалтывает семейную тайну»11. Члены семьи и
друзья Симоны Вейль, как будто решив, что молчание — лучший
способ помнить о ней, кажется, готовы развернуть его полог даже
над фактами из жизни ее предков. Впрочем, перед лицом искрен-
них и лицемерных славословий, которые затуманивают облик
Симоны Вейль, и без того еще недостаточно отчетливый, такая
«sancta discretio»* вполне объяснима, вероятно даже необходима
и достойна уважения, хотя она и затруднила наши исследования.
Мы очень точно знаем череду духовных предшественников Симоны
Вейль: от Гомера и Платона — через Канта и Маркса — до Алена,
а вот что касается ее генеалогического древа, то та его часть, кото-
* святая тайна {лат.)
11


Биографические ландшафты
рая расположена ниже прадедов, теряется во мраке времен. Это
тем более досадно, что, по словам самой Симоны Вейль, ценней-
шее достояние человека состоит во временной упорядоченности, в
непрерывности, обращенной в будущее и в прошлое12, и из всех по-
требностей человеческой души нет более насущной, чем прошлое...13
Таким образом, вместе с генеалогическим прошлым Симоны Вейль
мы теряем часть биографической аутентичности. Ибо, если про-
цитировать Шиллера, «время-ваятель, образом образ сменяя», ве-
дет «смертное» через ветви и ответвления совершенно определен-
ного происхождения. Лишь в редких случаях высокий ум порож-
дается анонимной массой — неожиданно, словно «мысль света», и
еще реже — два высоких ума разом, как брат и сестра Андре и
Симона Вейль. Столь необыкновенная пара трудно представима
не только в «первом поколении», но и во втором.
Дом отца Симоны, Бернара Вейля, располагался в старой городской
черте Страсбурга недалеко от Крытого моста; в том же доме, со-
гласно документам, проживали его родители и родители его роди-
телей. Ведет ли ее отец свое происхождение от знаменитого тал-
мудиста Якоба бен Иуды Вейля (около 1400) из города Вейль, как
этого наверняка хотелось бы многим евреям с той же фамилией,
неизвестно. В энциклопедии «Американские ученые» приведены
имена двадцати двух естествоиспытателей с фамилией «Вейль», а
в Страсбурге и поныне проживает почти так же много Вейлей, как
Мюллеров в любом немецком городке средней величины. Из
Страсбурга происходят видные богословы, перешедшие в христи-
анство потомки Якоба бен Иуды, которые относительно равномер-
но распределились между различными конфессиями и странами
Западной Европы. Но пока мы должны отказаться от поисков ин-
тересных родственных связей, в том числе с немецкими Вейлями:
филологом-классиком Генри Вейлем (1818—1909), ориенталистом
Густавом Вейлем (1808—1889) или врачом Адольфом Вейлем
(1848—1916), описавшим болезнь, названную его именем, как бы
нам ни хотелось, чтобы именно этот последний оказался дедом
Адольфины Симоны Вейль... Ее дедом по отцу был страсбургский
купец и землевладелец Абрахам Вейль, чья жена Эжени была до-
черью мясника Матье Леви. Эти дед и бабка еще имели обыкно-
вение ходить в синагогу. Что касается родителей матери, Саломеи
Райнхерц из Ростова-на-Дону, то, по словам Симоны Вейль, они
12


Симона Вейль
были вольнодумцами. Если гордость еврейских семей составляет
более или менее именитый и протяженный ряд раввинов среди
предков — как, например, у Карла Маркса,— то в случае Бернара
Вейля ни о чем таком не известно. По отношению к еврейской тра-
диции Симона Вейль была настроена холодно и даже враждебно,
особенно в тех случаях, когда дело касалось претензий «избран-
ного народа». В отличие от правоверных иудеев, относящихся ко
всему наследственному как к священному достоянию, она не при-
давала никакого значения генеалогическому древу, полагая, что
кровное родство изжило себя как средство поддержания непрерыв-
ности: семьи более не существует^.
Тем больше оснований мы имеем для того, чтобы оставить без вни-
мания гипотетических членов семьи; и тем увереннее переходим
от «смутного рождения из бесконечного моря» кровного родства
к духовному генеалогическому древу, к неповторимой личности и
произведениям Симоны Вейль.
Эта книга, подобно книге Перрена и Тибона, также предлагается чи-
тателю не без колебаний и ни в коем случае не претендует на пол-
ноту и окончательность. Уже один ее объем не позволяет надеять-
ся воздать должное ее предмету. Пусть же она будет воспринята
хотя бы как приглашение, если воспользоваться словами Тибона,
«переступить порог»15. Приглашение, обращенное в первую оче-
редь к немецкому читателю.


Детство
...Но кто способен достойно описать полноту детства!
Если бы дети продолжали расти дальше, как они обеща-
ют, у нас были бы сплошные гении...
...Все дети — моральные ригористы.
Гёте. Поэзия и правда
Гений — это человек, которому и в восемьдесят лет дано
обладать интеллектом двухлетнего.™
...Сказки, своего рода религия детства.
Ален
ыть невинным означает нести на себе тяжесть вселенной. Это
означает служить противовесом}1 В языке сказок невинность и
красота, доброта и красота, правда и красота — одно и то же. Там
внутреннее и внешнее идентичны. Так и в детстве. Как только это
тождество утрачивается, уходит и детство.
Описания и фотографии в равной степени свидетельствуют о том, что
маленькая Симона Вейль отвечала расхожему представлению о
ребенке, «каким он должен быть». Очарование и невинность на-
ходились в ней в полном согласии: ее считали «восхитительно
прелестной», напоминающей изображения на византийских фрес-
ках,— «на лице выражение блаженной радости, которое потом ис-
чезло»18.
Больше мы ни разу не услышим, будто Симона Вейль была краси-
вой; некоторые даже находили ее отталкивающе-безобразной.
В действительности, вероятно, ее облик просто искажали толстые
стекла очков, придававшие ей типичную внешность очень близо-
рукого человека. Судя по сохранившимся портретам, ее лицо так
и не утратило выражения детской невинности, пусть даже стра-
дающей невинности, которая несет на себе тяжесть вселенной и
служит ей противовесом.
Капли крови на снегу... Невинный страдалец проливает на зло свет
спасения... Счастье невинности — бесконечно драгоценное, но не-
изменно находящееся под угрозой, хрупкое счастье, случайный ...
яблоневый цвет. Счастье не привязано к невинности.™
Б
14


Симона Бейль
Симона Вейль родилась 3 февраля 1909 года в Париже, в семье вра-
ча. Андре, ее брат, который был старше сестры на три года, слу-
жил для нее образцом для подражания, предметом самозабвенно-
го восхищения. Позже она скажет, что родители и брат воспитали
ее в полном агностицизме, а также что она не предпринимала ни ма-
лейших попыток преодолеть его и, как ей кажется, была в этом
права.20
Брат и сестра выросли на легендах и поэмах античности и сказках
братьев Гримм, а не на Ветхом или Новом Завете. Тем не менее
Симона Вейль говорит, что с раннего детства имела христиан-
ское представление о любви к ближнему, называя ее справедливо-
стью — тем именем, под которым она фигурирует во многих мес-
тах Евангелия и которое так прекрасно..?1
Дома не велось разговоров ни о христианстве, ни о патриотизме, раз-
ве что во время войны. Хотя родителям и был свойствен мелко-
буржуазный дух, как, впрочем, многим образованным французам,
воспитание детей проходило под знаком интеллигентности и ши-
роты взглядов, то есть полной противоположности ортодоксаль-
ному сектантству. Цитата из написанного спустя годы письма
точно передает мироощущение вейлевских детей: Божьи дети не
должны иметь здесь, в этом мире, иного отечества, кроме самой
Вселенной, включающей в себя всю совокупность наделенных ра-
зумом существу которые были, есть и будут. Вот та родина, ко-
торая имеет право на нашу любовь.22 Хотя это сказано в зрелом
возрасте, после долгих и упорных размышлений, в том числе и о
чувствах, с которыми должны считаться политики,— все же од-
новременно это и законченное описание райского состояния ран-
него детства, каким его испытала Симона Вейль,— испытала бла-
годаря и вопреки своему необыкновенному уму и своей жажде
знания, постижения и истины, дополнительно поощряемой ее
братом Андре с помощью таких радикальных средств, как затре-
щина.
«Не впадая в упрощенный психологизм» — и в этой своей установке
он, безусловно, прав,— Кабо, биограф Симоны Вейль, сообщает,
как однажды некий гость семейства Вейль, умилившись детской
грациозностью Симоны, поцеловал ей руку, после чего она убежа-
ла с криком: Воды! Воды! Я хочу умыться!..23 Кабо задается во-
просом, не объясняется ли этот «ужас перед поцелуями» у малень-
15


Биографические ландшафты
кой дочери врача страхом заразиться микробами. И в других мес-
тах, у других толкователей мы находим ту же склонность прибе-
гать к медицине, психоанализу для объяснения тех феноменов, для
которых уже тысячи лет существуют в высшей степени простые
слова; последние, однако, кажутся до такой степени устаревшими,
что люди стыдятся их употреблять, хотя они выполняют свою тех-
ническую задачу — служить в качестве специальных терминов —
ничуть не хуже, а в данном случае, вероятно, даже и лучше. Упраж-
нение, аскеза, чистота, целомудрие — «современным» человеком
подобное воспринимается как аномалия и требует извинения или,
по меньшей мере, разъяснения. Очевидно, именно с этой целью в
немецком издании биографии приводится своего рода «контранек-
дот»: якобы Симона Вейль позднее перестала бояться того, что фи-
зические контакты могут привести к заражению бациллами, и
даже заметила как-то раз, что охотно дает целовать себя мужчи-
нам с усами, потому что от этого мурашки бегут по коже.2*
Истолкование этой двусмысленной фразы препоручим читателю.
Нет сомнения, что подобного рода апологеты действуют из луч-
ших побуждений, из уважения к своему предмету, так как опаса-
ются, что без модных аксессуаров из области психоанализа Симо-
на Вейль с ее «антикварными» свойствами и привычками вроде
вышеназванных будет выглядеть недостаточно импозантной в гла-
зах наших современников — скорее, даже старомодной, уродливой,
странной. Но поскольку сама она никогда не гналась за модой и
решительно отклоняла любой конформизм,— почему мы должны
пытаться постичь ее с помощью модных понятий там, где, вероят-
но, хватило бы одних архаических?
В какой мере родители вмешивались в развитие своих детей, что и
сколько они вложили в воспитание: педагогическую концепцию,
умозрительный образ личности, философию — или «только» лю-
бовь,— об этом трудно судить по крайне немногочисленным сви-
детельствам, и биографы об этом умалчивают. Если подходить с
мерками «нормального воспитания», соответствующего требова-
ниям образованного мещанства и французскому образцу, то, без-
условно, детям уделялось достаточно внимания, да и надежд воз-
лагалось на них не меньше. Тот факт, что доктор Вейль во время
войны, несмотря на многочисленные переезды из госпиталя в гос-
питаль, стремился постоянно иметь рядом с собой своих близких,
16


Симона Вейль
свидетельствует о его сильном чувстве семьи. Родители Вейль
состояли в образцово гармоничном браке, «какие редко встреча-
ются»25. Впрочем, Симона Вейль оставила крайне скудные свиде-
тельства о своем детстве и вовсе никаких, которые бы касались ее
отношений с родителями. Единственное, что могло бы послужить
подсказкой,— это нежный тон ее последних писем из Лондона26 в
Нью-Йорк. Она пишет матери: ...darling* М., ты не должна себя
мучить. Я запрещаю тебе — ты слышишь? — губить здоровье эти-
ми бисерными кошельками. Занимайся ими только в той мере, что-
бы чем-нибудь себя занять, и прекращай, как только тебе наску-
чит. Я хочу, чтобы при нашей встрече ты была по-прежнему све-
жей и молодой, чтобы тебя принимали за мою младшую сестру.21
С сердечным участием она интересуется внутренними и внешни-
ми потребностями родителей — профессиональными перспектива-
ми, которые могли бы открыться перед отцом благодаря пересе-
лению в Англию, чтением для матери; передает привет Андре и его
семье. Как бы я хотела быть уверена, что вам не тоскливо, ни од-
ному из вас... Fondest love**.28
Darlings***, я уже давно не получала весточек от вас...29 Мне бы очень
хотелось, чтобы вы были здоровы и не знали денежных забот, что-
бы вы были в состоянии искренне, всей душой радоваться голубо-
му небу, восходам и закатам, звездам, мирам, росту цветов и ма-
лыша [ребенка Андре]. Повсюду, где вы встречаете что-либо пре-
красное, представляйте себе, что я с вами. Интересно, есть ли в
Америке соловьи? Fondest love, my two darlings...**** P. S. для M.30
He забывай о Кришне.31
Это письмо с призывом не забывать Кришну, датированное 17-м ап-
реля, то есть написанное через два дня после помещения в боль-
ницу, свидетельствует о том, что Симона Вейль — во всяком слу-
чае, в последние годы жизни — была связана с матерью даже бо-
лее прочными узами, нежели кровные. В 1938 году она провела
вместе с матерью в бенедиктинском аббатстве Солем ту Страст-
ную неделю, которой суждено было стать решающей в ее жизни.
Находясь в Лондоне, она дает матери возможность принять уча-


биографические ландшафты
стие в своей работе, просит внести коррективы в рукописи и тем
самым позволяет ей заглянуть в обычно, безусловно, скрытые ду-
шевные глубины. Но ни намека на приближение конца, только
бережное отношение и — как осторожное указание на уже неотвра-
тимое приближение смерти — уведомление: Сейчас очень мало вре-
мени и подходящих мыслей для писем; они будут короткими, будут
приходить с перерывами и нерегулярно... До свидания, darlings. Ты-
сячи и тысячи нежностей. Симона?2 Это письмо, отправленное за
восемь дней до 24 августа 1943 года, дня ее смерти, оказалось по-
следним. А в конце мая она писала: Сохраняйте толику радости
в сердце, если можете, darlings...ъъ
Даже если эти редкие письма и не позволяют составить мнение о че-
ловеческой сущности ее родителей, то все же они говорят очень
много о характере взаимоотношений в семье. Совместные отпус-
ка, гостеприимство родителей по отношению к друзьям дочери,
многочисленные знаки взаимного участия с обеих сторон — не
только в мыслях, но и в практических делах — свидетельствуют о
сердечном взаимопонимании, хотя, конечно, родители, при всем
своем уважении к занятиям дочери, не могли не испытывать все
возрастающего беспокойства, следя за жизнью своего ребенка и
зная о тех нагрузках, которые, как они предполагали, были слиш-
ком тяжелы для ее хрупкой конституции.
Когда разразилась Первая мировая война, Симоне было пять лет. Ее
отца тотчас же мобилизовали, и для семьи Вейлей начались пере-
езды от гарнизона к гарнизону. Девочке уже исполнилось восемь,
когда она смогла приступить к учебе в лицее города Лаваля. Впро-
чем, слабое здоровье делало занятия здесь нерегулярными. До это-
го же образование Симоны и ее брата было, скорее, результатом
влияния среды, а также исключительной одаренности этих детей,
отнюдь не рядовой даже для Франции,— детей, которые соревно-
вались в заучивании наизусть стихов Расина. Проигравший полу-
чал оплеуху. В большинстве случаев последняя доставалась Си-
моне как младшей. Андре, чтобы приятно удивить отца, обучал ее
чтению; Симона проверяла у него математические формулы. Не-
удивительно, что еще в дошкольном возрасте, когда она лежала в
больнице по поводу аппендицита, она поражала медсестер и вра-
чей своей сообразительностью. Как-то раз, чуть позднее, одна дама,
ставшая свидетелем разговора детей Вейлей в трамвае, возмущен-
18


Симона Вейлъ
но воскликнула: «Все! Я выхожу. Я больше не могу этого слышать.
Это не дети, а какие-то дрессированные попугаи!»34 Дама явно
была неправа. Это были именно дети, которые всего лишь наслаж-
дались свободой развивать друг друга.
Самовоспитание ни в коем случае не ограничивалось образованием
в интеллектуальном смысле, оно дополнялось нравственным вос-
питанием характера в духе стоиков. Стоицизм маленькой Симо-
ны был «языческим», подразумевающим перенесение физических
тягот и другие виды самодисциплины. Но он еще сопровождался
тем, что Симона впоследствии охарактеризует следующим обра-
зом: Обязанность подчиняться воле Господа, чего бы Он ни потре-
бовал, запечатлелась в моем сознании в тот момент, когда я на-
шла ее выражение у Марка Аврелия в образе AMOR FATI* стоиков.
Они считали ее первой и необходимейшей обязанностью, которой
I невозможно поступиться без насилия над самим собой?5 Позднее
' она узнает из опыта, что добродетель стоическая и христианская
1 есть одно и то же. Подлинная стоическая добродетель — это
прежде всего любовь, а вовсе не та карикатура, в которую ее пре-
вратила кучка грубых римлян.36
Важную часть духовной пищи детей составляли сказки, образное бо-
гатство которых сопутствовало Симоне Вейль вплоть до конца ее
жизни. Сказки о Снегурочке, о Можжевеловом дереве и о Госпо-
же Метелице вооружили ее нестареющими символами. В ее днев-
никах37 то и дело встречаются заметки о легендах и сказках евро-
пейских и заморских народов; она придает им величайшее значе-
ние. Позднее она скажет, что сказка о золотой Марии и смоляной
Марии дала направление развитию ее характера. Вряд ли можно
переоценить то влияние, какое оказали на крохотную последова-
тельницу стоицизма сказки с их испытаниями на мужество и стой-
кость, с их неумолимой моралью. Во многих отношениях она всю
жизнь оставалась тем упрямым ребенком, который уселся в суг-
роб и наотрез отказывается продолжать путь, пока на него не на-
вьючат столько же поклажи, сколько навьючили на брата.38 В этом
отчасти и состоит ее стиль: не щадя своих сил, балансируя на гра-
ни саморазрушения, она постоянно требует для себя «самой тяже-
лой поклажи».
* любовь к фатуму, судьбе (лат.)
19


биографические ландшафты
В возрасте десяти лет Симона Вейль сама сочинила сказку, Огненные
кобольды™: две страницы, исписанные аккуратным детским почер-
ком, смесь вычитанного из книг и глубоко личного — таким это
представляется на первый взгляд; при этом греческие имена крас-
норечиво свидетельствуют о круге чтения ненасытного маленького
книжного червя. Но здесь же можно различить и первое интуитив-
ное вторжение в арсенал архетипов, а также на удивление есте-
ственную веру в существование до рождения и в перевоплощения,
которые не могут быть истолкованы иначе, как в смысле реинкар-
нации*.
Из каких источников почерпнула эти представления десятилетняя
девочка, мы не знаем; возможно, они возникли сами по себе как
следствие интенсивного переживания сказок и мифов. Этот мир,
в котором она изначально чувствовала себя как дома, навсегда
сохранит для Симоны Вейль свое бесценное значение. Она посто-
янно будет обращаться к символам этого праязыка, находя его у
всех народов и видя в нем доказательство общей духовности, пред-
шествовавшей строительству Вавилонской башни. Сознание Си-
моны Вейль, вплоть до прозрачной чистоты ее слога, несет на себе
отпечаток переживания сказок, этой «своего рода религии дет-
ства»40, и их язык окажется как нельзя более подходящим для пе-
ревода глубокого и временами парадоксального содержания ее
мышления в отчетливые образы и картины. «Детская способность
различать добро и зло» была в представлении Алена идентична
способности «высказывать правду»41. За эту способность Симона
Вейль будет с детским упрямством держаться до конца; и она мог-
ла бы с полным правом повторить вслед за Аленом, что вообра-
жение — плодом которого являются и сказки — всегда «точнее,
правильнее, правдивее, чем мышление»42.
* переселения душ


В четырнадцать лет
Многие оплакивают свою эпоху «бури и натиска». А ведь
я их предупреждал: «Пользуйтесь своей юностью ... а те-
перь извольте быть разумными. После тридцати каждый
поглощает мудрость ложками».43
Ален
Не доверяй никому старше тридцати!
Лозунг ВПО*
«LJ тот день, когда ей исполнилось ровно пятнадцать лет, Спящая
Красавица поднялась на башню по винтовой лестнице и увидела
старую женщину за прялкой. "Что это так весело подпрыгива-
ет?" — спросила девушка, указав на веретено. Ей тоже захотелось
прясть. Но, взяв веретено в руки, она уколола себе палец, бессиль-
но опустилась на стоявшую рядом кровать и погрузилась в глубо-
кий сон».44
В возрасте четырнадцати лет я впала в состояние того беспричин-
ного отчаяния, что свойственно отрочеству, и всерьез желала
смерти из-за посредственности моих природных способностей.
Симона Вей ль полагала, что ей заказан доступ в трансцендент-
ное царство истины. Уж лучше было умереть, чем жить без нее.
Однако спустя месяцы внутреннего помрачения она внезапно
(и это уже навсегда) ощутила уверенность в том, что любой, кто
всерьез и неустанно ищет правду, в конце концов находит ее даже
и без большого таланта, ибо взыскующий хлеба не приемлет кам-
ней45.
В этом, четвертом из своих Прощальных писем к отцу Перрену в 1942 го-
ду Симона Вейль прибегает к евангельской притче; однако в то
время, которое она описывает, то есть почти за двадцать лет до
письма, она, подобно Эдит Штейн, считала себя атеисткой. Ей
потребуется несчастье, чтобы удостовериться в Господней любви.
Личное, приватное, чисто физическое несчастье уже постигло ее: она
страдала от невыносимых головных болей, с каждым разом все
более мучительных, и чувствовала себя из-за этих мигреней почти
* Внепарламентская оппозиция — участники левого движения 60—80-х годов XX века.—
Прим. перев.
21


биографические ландшафты
калекой. Страдание — на уровне биологических механизмов — дава-
ло ей основание относиться с недоверием к самой себе. Уже две-
надцать лет меня преследует боль, которая находится в центре
нервной системы, в той точке, где соединяются душа и тело; она
продолжается и во сне, не прекращается ни на секунду.^ Симона
Вейль жалуется, что во время этих кризисов, во время своих голов-
ных болей, ей хочется ударить кого-нибудь по тому же месту или
говорить оскорбительные слова. Это означает повиноваться силе
тяжести. Величайший грех. Из-за этого разрушается функция
речи, которая состоит в том, чтобы выражать сущностные от-
ношения вещей}1 Это все равно что убивать с целью отомстить за
свою собственную смертность; распространять вокруг себя свое
собственное нездоровье}* Она ни в коем случае не хотела «зара-
жать» подобным образом других — уж лучше умереть.
В подлинно ветхозаветном смысле слова Симона Вейль была «пора-
жена» этой болезнью, но все же не сдавалась, не переходила на
постельный режим, за исключением тех случаев, когда безгранич-
ность страдания делала дальнейшее сопротивление невозможным.
Трудно не предположить наличие связи между ее страданиями и
силой ее самоотречения, ее интеллектуальным и моральным ри-
горизмом. Тибон пишет: «Эта твердость зеленого плода — зрелость
размягчает и разрыхляет — несомненно досталась ей в наследство
от ее народа». И сравнивает ее страстное нетерпение с нетерпени-
ем Спинозы.49 Еще больше напрашивается другое сравнение:
школьница и студентка Симона Вейль напоминает тех нынешних
молодых израильтян, которые своим прозвищем «сабры» обязаны
названию колючего плода кактуса.
Когда в возрасте пятнадцати лет Симона Вейль сдала выпускной эк-
замен по греческому и латинскому языкам и в октябре 1924 года
решила записаться в качестве экстерна в лицей Виктора Дюрюи,
что неподалеку от Дворца инвалидов, она поначалу колебалась, не
зная, к чему ее влечет больше — к математике или философии.
Рассказывают, что она предоставила решение подброшенной в
воздух монете и жребий выпал в пользу философии. Но это от-
нюдь не означало отречения от математики. Последняя оставалась,
как и прежде, предметом ее живого интереса и неисчерпаемой те-
мой диалога, в том числе эпистолярного, с братом Андре, профес-
сиональным математиком, который в настоящее время является
22


Симона Вейлъ
сотрудником Института высших исследований в Принстоне
(США).* Из области геометрии она неизменно заимствовала об-
разы и сравнения для философских, богословских и политических
исследований.50 Насколько само собой разумеющимся и привыч-
ным было для нее, начиная с детских лет, обращение с математи-
ческими категориями, иллюстрирует следующий эпизод. Во вре-
мя одной из поездок в Швейцарию — предположительно в 1936 го-
ду, после несчастного случая в Испании,— Вейли, родители и дочь,
познакомились с неким семейством Ф. Симона Вейль сильно ску-
чала по дому. Чтобы удержать ее, мадам Вейль спросила у Ф., не
могут ли они подыскать для Симоны какое-нибудь занятие. Дама,
чья девятилетняя дочь по вине заботливых родителей еще не ис-
пытала на себе прелестей систематического и тем более школьно-
го образования, предложила Симоне Вейль позаниматься с ребен-
ком. Стороны пришли к согласию, учебный процесс начался — и
продолжался вплоть до того дня, когда молодая учительница вер-
нула девочку родителям: она, дескать, вынуждена отказаться от
преподавания, так как не знает, что делать с ребенком, который не
может самостоятельно вывести теорему Пифагора.51 Дело в том,
что Симона Вейль причисляла владение математикой к природ-
ным способностям человека, в отличие, скажем, от умения рабо-
тать руками или вкуса в одежде, не говоря уже о пресловутом па-
рижском шике. На учителей и одноклассниц ее крайний нонкон-
формизм производил по большей части раздражающее, почти
шокирующее впечатление, поэтому контакты со сверстниками
давались ей нелегко. Лишь немногим дано было разглядеть под ко-
лючей оболочкой неряшливости и провоцирующего упрямства
«великодушие ее сердца»52 и потребность в нежности. При широ-
ких познаниях и явном интересе к религиозным вопросам она вела
себя подчеркнуто «antitala»53. В Американских тетрадях она вспо-
минает: Чтобы повиноваться Богу, нужно получать Его повеления.
* Андре Вейль (1906—1998) — один из ве-
личайших математиков XX века. Необык-
новенно плодотворно работал во многих
областях, прежде всего в области теории
чисел («группы Вейля») и алгебраической
геометрии. Один из создателей современ-
ной алгебраической геометрии. Один из
основателей группы французских матема-
тиков, объединившихся в начале 30-х го-
дов под общим псевдонимом «Никола
Бурбаки». Начав заниматься математикой
в раннем детстве (его сравнивали с Паска-
лем) и в шестнадцать лет поступив в
Эколь Нормаль, не оставлял этих занятий
до глубокой старости. Умер в США.—
Прим. А. И. Шмаиной-Великановой.
23


биографические ландшафты
Как могло быть, что я получала их в юности, если считала себя
атеисткой?5* Но был ли это атеизм? Или только бунт одержимо-
го искателя истины против института правоверных и фарисеев?
Об этом мы еще услышим.
Понятие чистоты и все, что может содержать в себе это слово для
христианина, овладело мной в шестнадцать лет, после того как за
несколько месяцев я познала смятение чувств, свойственное юно-
сти; оно шаг за шагом надвигалось на меня с непобедимой силой...55
В какой степени присутствует шестнадцатилетняя Симона Вейль
в том письме, которое она спустя без малого десять лет, во время
своего фабричного года, написала одной ученице? Речь в нем идет
об «ощущениях»: Если Вы хотите, чтобы Вашим основным заняти-
ем на долгое время стало опробование всех возможных ощущений,—
хотя в Вашем возрасте подобное состояние духа вполне нормально,—
то с этим Вы далеко не уйдете. Лучше бы Вы сказали, что ищете
контакта с реальностями жизни. Выть может, Вы полагаете, что
это одно и то же; на самом деле это прямая противоположность.
Есть люди, которые живут одними ощущениями — и для ощущений;
пример тому — Андре Жид. В действительности же все они обма-
нуты жизнью и рано или поздно впадают в глубокую меланхолию.
Поэтому им приходится оглушать себя, то есть жалким образом
лгать самим себе. Ибо действительность жизни состоит не из ощу-
щений, а из деятельности. Я имею в виду деятельность как в мыс-
лях, так и в поступках. Те, кто живет ощущениями, в материаль-
ном и моральном отношении являются паразитами по сравнению с
работающими и творящими людьми, которые лишь одни достойны
звания людей. Добавлю, что эти последние, не охотясь за ощущени-
ями, испытывают их тем не менее живее и глубже, менее искусст-
венно и более реально, чем те, кто гоняется за ними. В конечном сче-
те поиск ощущений заключает в себе эгоизм, который внушает мне
ужас, когда он касается меня. Он, правда, не мешает нам любить,
но ведет к тому, что любимые существа рассматриваются нами
просто как повод для радости или страдания; при этом мы совер-
шенно забываем, что они существуют помимо нас, сами по себе. На-
ходиться в плену ощущений, жить среди фантомов — значит гре-
зить вместо того, чтобы жить.56
Трудно предположить, чтобы женщина, которая так чувствует и ду-
мает в двадцать пять лет, всего несколькими годами ранее была
24


Си мона Вей ль
типичным подростком, дни и мысли которого заполнены дураче-
ствами и шалостями. Между тем у ее учителей, по-видимому, вре-
менами создавалось именно такое впечатление. Мы не знаем, со-
ответствовали ли ее дружеские связи в юности тем критериям,
которые она предъявляла к дружбе,— известно лишь, что друзей
она находила нелегко, но если чувствовала у кого-то соответству-
ющую своей «длину волны» и убеждалась в возможности обмена
мыслями, то пылко и нежно привязывалась к такому человеку.
...Есть такая форма личностной любви между людьми, которая чи-
ста и несет в себе предчувствие и отблеск любви божественной.
Это дружба — при условии, что данное слово употребляется в сво-
ем буквальном смысле.51 Симона Вейль проводит четкую границу
между понятием дружбы и любой формой зависимости, подчине-
ния, послушания. Дружба предполагает независимость партнеров
друг от друга и свободное согласие. Дружба осквернена, как толь-
ко верх берет необходимость, пусть даже на мгновение. Даже по-
требность нравиться исключена в качестве мотива. Оба друга пол-
ностью согласны в том, что их двое, не один; они уважают суще-
ствующую между ними дистанцию; дружба есть чудо, благодаря
которому одно человеческое существо соглашается созерцать дру-
гое существо, необходимое ему как хлеб, издалека, не приближаясь
к нему. Для этого нужна душевная сила, которой не обладала Ева.
Дружба должна быть безличной, безучастной, беспристрастной.
Подобно тому, как математик рассматривает отдельную фигу-
ру, чтобы вывести из нее общие свойства треугольника, так же и
тот, кто умеет любить, направляет всеобщую и всеохватную лю-
бовь на отдельное человеческое существо... Когда двое влюбленных,
вследствие незаконного применения симпатии, полагают себя од-
ним единым существом, происходит своего рода прелюбодеяние,
даже если такое сближение имеет место между мужем и женой.
О дружбе может идти речь только там, где существует и соблю-
дается дистанция.™
Могла ли Симона Вейль еще в школьные годы составить себе столь
суровое представление о дружбе? То, что соученицы ощущали как
дистанцию и отчужденность, безусловно, может быть понято в
связи именно с таким определением человеческих отношений.
В ней же самой избыток физических страданий, количество кото-
рых все больше и больше переходило в душевно-духовное каче-
25


биографические ландшафты
ство, поскольку он как нарочно сидел в корне всякой отдельной
мысли, со временем вызвал ненависть к себе. Поэтому в конечном
счете ей самой стало казаться невероятным — в этом она призна-
ется в 1942 году в письме к Жо Буске59,— чтобы кто-нибудь мог
испытывать к ней дружеские чувства.
После получения степени бакалавра философии Симона Вейль встре-
чает (в октябре 1925 года в лицее Генриха IV) человека, который,
несомненно, повлиял на нее наиболее заметным образом,— фило-
софа Эмиля Шартье (Алена). Этот учитель гимназии воспитал не
одно поколение французских интеллектуалов, сделавших себе имя
в области политики, педагогики и культуры; «достаточно часто»
он, по его собственным словам, «держал в своих пальцах гениев»60.
На языке, строгость которого передалась его ученикам, он пытал-
ся примирить религии Запада, пантеизм и «олимпийскую» рели-
гию в христианстве. Высказывается даже мнение, что Тейяр де
Шарден обязан ему частью своего влияния. Уже одна библиогра-
фия его произведений выявляет всю степень духовного родства
между Аленом и «малышкой Вейль», которую он пережил почти
на десятилетие — как раз то самое послевоенное десятилетие, когда
ее произведения начали выходить из печати и оказывать свое воз-
действие.
Именно Ален укрепил Симону Вейль в ее намерении писать, когда
опубликовал в своем журнале «Свободная речь» ее школьное со-
чинение О восприятии, или Приключение Протея^. Много позднее,
в 1935 году, после чтения ее работы Причины свободы и у гнете-
ния62, он пишет своей прежней ученице: «Работа первоклассная;
она требует продолжения». Он советует ей «воздерживаться от по-
лемического тона», но при этом убежден, «что работы такого рода
... серьезные и строгие, обладающие последовательностью и пол-
нотой, являются единственными, которые пролагают дорогу буду-
щему и подлинной революции...»63 И пусть даже впоследствии Си-
мона Вейль разочарует его в политическом отношении, все же в
этих словах отразилось нечто большее, нежели сиюминутное чув-
ство.
«Философствовать — значит объяснять ясное через неясное»,— гово-
рит тот же Ален и — лапидарно и подчеркнуто: «Власть есть зло-
употребление». Эти высказывания революционны как по произ-
водимому впечатлению, так и по сути. Именно здесь начало осно-
26


Симона Бейль
вательного приобщения молодой интеллектуалки левой ориента-
ции к социалистическим, марксистским, профсоюзным идеям;
здесь же истоки ее возвышенного толкования атеизма. Из двух лю-
дей, не имевших опыта общения с Богом, ближе к нему тот, кото-
рый его отвергаете Ален познакомил ее со своим учителем Ла-
ньо и с его пониманием атеизма как некой аскезы, некоего воздер-
жания от Бога в качестве одной из фаз самой веры. Есть два рода
атеизма, один из которых является очищением нашего представ-
ления о Боге65,— очищением от идолопоклонства, от поклонения низ-
шим ценностям как summum bonum*. Пока религия является источ-
ником утешения, она представляет собой препятствие для истин-
ной веры. Именно в этом смысле: атеизм как очищение. Я должна
быть атеистом той моей частью, которая создана не для Бога.66
Это отрывки из дневников последних лет жизни, однако и в них
ощутимо влияние школы Алена. В том же письме 1935 года он за-
ключает: «...все это трудно объяснить; но Вы, я думаю, и не нужда-
етесь в объяснениях. Мне ясно лишь одно: только разочарование
могло бы вызвать у Вас охлаждение к Вашему призванию. Запом-
ните мои слова: все, что враждебно человеку,— ложно. С братским
приветом. Ален».67 С братским приветом — при том что по возра-
сту он вполне годился ей в отцы. Быть может, однако, именно эта
отличавшая его способность относиться к ученикам по-братски и
составляла тайну воздействия философа. В случае Симоны Вейль,
как и во многих других, мы снова видим его в ключевой роли че-
ловека, указывающего путь. Она еще попытается освободиться от
столь мощного влияния, но путь уже избран, и ничего изменить
нельзя. Часть своей терминологии Симона Вейль впоследствии
позаимствует из словаря Алена.
* высшему благу (лат.)


«Даша мама Вейль»
Учиться и учить
При выполнении любого школьного упражнения следовало
бы практиковать особый способ ожидания правды —
когда ее жаждут, но не пытаются искать.™
Господин ректор, я всегда рассматривала увольнение
как самую подходящую кульминацию для своей карьеры.69
±тобы быть по-настоящему внимательным, нужно знать, как это
делается. В большинстве случаев внимание путают с напряжени-
ем тех или иных мышц лица. Когда ученикам говорят: «А теперь
сосредоточьтесь», они сразу начинают вертеть головой, задержи-
вать дыхание, напрягать мышцы. Когда спустя две минуты их
спросишь, на что они направили свое внимание, они не могут отве-
тить... Они не сосредоточились, они напрягли свои мышцы.70
Вот «малышка Вейль» — школьница с обычными недостатками обыч-
ной девочки-подростка: «слишком часто хочет выглядеть ориги-
нальной и эксцентричной», высказывается «очень субъективно,
даже слишком субъективно, а ее поведение оставляет желать много
лучшего». «Ее присутствие в классе, к сожалению, порой можно
терпеть лишь при условии, что она отсажена от остальных учени-
ков». Из уроков английского она извлекает лишь «минимальную
пользу». И все же Симона «умная девочка, хотя и откровенно де-
монстрирует, что она выше истории». Этот и другие предметы она
иногда просто прогуливает. «Когда-нибудь история может сыграть
с ней злую шутку...»71 Что и произошло, когда она провалилась
на первой ступени вступительных экзаменов в Ecole Normale
Superiure из-за недостаточных познаний в этом предмете. Это
было, как она сама признавалась, заслуженным наказанием, ибо
вместо того чтобы заниматься, она целые дни проводила в город-
ских кафе, куря и дискутируя. Мнение об отсутствии у нее исто-
рических познаний, а также о ее антиисторическом подходе к ин-
терпретации истории будет преследовать ее и в дальнейшем и, воз-
можно, исходит от учеников Алена.
28


Симона Вейль
Летом 1928 года Симона Вейль выдержала вступительный экзамен в
Ecole Normale, но время от времени посещала и университет. Там
она познакомилась с тезкой, Симоной де Бовуар, которая позднее
посвятила ей несколько строк в «Мемуарах хорошо воспитанной
девушки»72: Симона Вейль «интересовала меня, поскольку имела
репутацию весьма одаренного человека, а также по причине ее
гротескного внешнего вида; во дворе Сорбонны она всегда была
окружена толпой бывших учеников Алена; в одном кармане сво-
ей блузы она всегда носила номер "Свободной речи", в другом —
экземпляр "Юманите"».73
Помимо Симоны Вейль институт посещали еще только три девушки;
вместе их в шутку именовали «собирательницами колосьев», по на-
званию картины Милле. Симона Вейль была четвертой, но едва ли
подходила для буколического жанра. «В высшей степени неженствен-
ная»74, она дымила, как фабричная труба, а большие карманы ее сши-
того на заказ костюма всегда были полны табака, крошки которого
часто красовались на ее губах, так как она предпочитала курить са-
мокрутки. Ростом всего в сто пятьдесят девять сантиметров, в дет-
ских ботинках без каблуков, с неловкой, словно у маленькой девоч-
ки, походкой, она заявлялась в кафе, чтобы принять участие в оче-
редной дискуссии. Ее взгляды и движения были энергичными, а ма-
нера говорить, напротив, подчеркнуто замедленной, монотонной, как
бы даже с иностранным акцентом, тем более что она проговаривала
почти все «h», которые во французском являются немыми: «словно
проповеди сестры из Армии спасения», как находили ее друзья. «Бро-
салось в глаза ее стремление быть как все и неспособность этого до-
стигнуть. Она делала трогательные усилия»75 и даже вступила в ко-
манду по регби, что плохо кончилось: в 1930 году, после одного из
матчей зимнего сезона, у нее если не начались, то, во всяком случае,
резко усилились жестокие головные боли. Лишь в 1939 году была
установлена их причина — воспаление лобных пазух, от которого ей
так и не суждено было излечиться до конца.
Небрежное отношение Симоны Вейль к требованиям учебного пла-
на, ее демонстративная независимость граничили с презрением.
Впрочем, дерзость в обращении с профессорами числилась в ко-
дексе чести студентов-нормалистов. Они слишком хорошо знали,
что являются элитарной молодежью «великой нации», и давали
почувствовать это своим учителям.
29


Биографические ландшафты
Критика французской образовательной системы со стороны Симоны
Вейль со временем только усиливалась, и ее высказывания впол-
не могли бы сгодиться для бунтующих школьников и студентов
60-х годов. Образование находится в удушающей изоляции и пре-
вратилось сверху донизу в дело для узкого круга специалистов, чье
качество тем ниже, чем ниже ступень, которую они занимают в
системе. Брат Андре — после двадцатилетнего опыта работы за
границей — называет университетское образование во Франции
«чудовищем, страдающим водянкой головного мозга», «Сорбон-
ну — бесформенной головой, провинциальные университеты —
бескровными членами»76. Брат и сестра, по всей видимости, схо-
дились во мнении. В 1943 году Симона Вейль резюмирует: Обра-
зование есть инструмент в руках профессоров для производства
профессоров, которые, в свою очередь, снова производят профессо-
ров. Среди всех современных форм, в которых проявляется болезнь
отрыва от корней, одной из внушающих наибольшие опасения яв-
ляется утрата корней образованием.11
О практических последствиях выводов, которые в то время сделала
из своего опыта Симона Вейль, ее измученным преподавателям
было бы впору сложить песню. У Кабо приведено несколько пре-
лестных анекдотов, которые иллюстрируют ригоризм «святой
Симоны» в предметах морали вообще и политической морали в
особенности; здесь для нее не существовало никаких границ, ни-
каких предрассудков. Ее интересы простирались далеко за преде-
лы лицея или Ecole Normale. Она установила первые контакты с
«синдикалистами», с работниками профсоюзов железнодорожни-
ков, горняков и строителей, а также с рядом политических орга-
низаций, по преимуществу пацифистского характера. К этому же
времени относятся ее первые контакты с кругом авторов «Нувель
ревю франсез» («Новое французское обозрение»).
В июле 1931 года Симона Вейль сдала в высшей степени серьезный
государственный экзамен — из ста семи кандидатов его выдержа-
ли только одиннадцать,— на основании которого она как
«agregee»* получила право работать в высшей школе. В ее аттес-
тате значится: «Блестящий кандидат, несомненно весьма осведом-
* «Агреже» — высшее звание преподавателей французских лицеев, дающее право пре-
подавать в университете.— Прим. перев.
30


Симона Вейлъ
ленный не только в философии, но и в литературе и современном
искусстве. Порой допускает предвзятые суждения, не считаясь с
возражениями или трудностями».78 Симпатии к экзаменуемой не
были безоговорочными; истеблишмент Ecole Normale следил за по-
литическими эскападами студентки со смешанными чувствами:
если бы она осталась в Париже, от нее можно было бы ждать чего
угодно. Поэтому ее решили отправить как можно дальше.
Итак, ее первый адрес — Ле-Пюи. Но профессор Булье основательно
заблуждался, если надеялся за счет этого хода никогда больше не
услышать об этой радикалке; и, напутствуя ее прозвищем «Крас-
ная дева», он, сам того не желая, лишь сыграл на руку ее полити-
ческой карьере.
Что заставило Симону Вейль, которая свое собственное, официально
предписанное образование получала весьма нерегулярно и с замет-
ным небрежением, пойти работать в школу? Не стоит даже думать,
что причиной послужили какие-либо семейные соображения ме-
щанского толка. Столь же маловероятно, чтобы она решила раз и
навсегда посвятить себя наставлению на выбранный ею самой путь
других более или менее одаренных синих чулков. Еще будучи сту-
денткой, она начала преподавать в подобии народного университе-
та, где железнодорожникам предоставлялась возможность переква-
лифицироваться с практической работы на конторскую. Эта за-
дача была ей по сердцу, так как она верила, что положение промыш-
ленного пролетариата может быть существенно и даже радикально
изменено, если дать ему возможность приобщиться к человеческой
культуре, к произведениям искусства и философии.
Чтобы сделать образование, причем во всей полноте его содержания,
доступным для рабочего сословия, требуются усилия «переводчи-
ка». Не вульгаризатора, а именно переводчика, ибо это совершен-
но разные вещи. Задача не в том, чтобы взять уже содержащиеся
в образовательном багаже интеллигента и сами по себе довольно
жалкие истины, а затем еще больше упростить их, исказить, ли-
шить самого главного, но в том, чтобы выразить их во всей полно-
те посредством языка, который, если процитировать Паскаля,
способен донести эти истины до сердца — сердца тех людей, на чью
способность восприятия наложило свой отпечаток их пролетар-
ское положение™ И вот как раз в этом — в переводе насущного со-
держания на язык сердца — Симона Вейль увидела свое призва-
31


Биографические ландшафты
ние. Она давала уроки бесплатно, и народное образование — обра-
зование для рабочих — стало с того времени спецификой ее инди-
видуального педагогического пути.
Встретить молодого рабочего, который и вне уроков обращается к
своим учителям, чтобы побеседовать с ними, который прочел —
как выясняется, не без пользы для себя — Платона и Декарта, было
для нее откровением, приводившим ее в восторг и убеждавшим ее
в ее правоте.
«Ее педагогическое дарование граничило с волшебством: пусть даже
порой она охотно преувеличивала чьи-либо способности к учебе,
но при этом она умела приноравливаться к любой ступени обра-
зования и всегда находила, что дать своему ученику»,— рассказы-
вает Гюстав Тибон.80
Хотя этого сегодня никто не желает признавать, истинная и чуть ли
не единственная цель учебы, которая дает преподаванию смысл,
состоит в развитии нашей способности сосредоточиваться. Боль-
шинство школьных упражнений, правда, имеют смысл и сами по себе,
но это преимущество носит второстепенный характер. Напротив,
все упражнения, которые действительно направлены на развитие
нашей способности сосредоточиваться, могут рассматриваться как
одинаково важные и интересные.81 Решение геометрической задачи
как маленького фрагмента отдельной истины обладает ценностью
лишь в качестве иносказания той другой, которая однажды сказа-
ла человеческим голосом: «Я есмь истина»82. В этом смысле любое
школьное упражнение сродни священнодействию.83 Если к концу уро-
ка ты не продвинулся дальше его начала, то все же в каждую от-
дельную минуту этого урока тобою были достигнуты успехи в ином,
таинственном измерении. Не будучи замеченным и осознанным, это,
казалось бы, тщетное и бесплодное усилие сделало душу светлее. Ког-
да-нибудь и где-нибудь оно, несомненно, даст свои плоды, причем
сторицей, и возможно, настанет день, когда в результате именно
подобных усилий проявится способность непосредственно восприни-
мать красоту расиновского стихав
То, что здесь высказано, есть нечто большее, нежели простое обобще-
ние опыта собственной учебы, а затем работы в школе; это одно-
временно summa paedagogica*, основа концепции образования,
* итог всей педагогики {лат.)
32


Симона 5ей л ь
которая, по мысли Симоны Вейль, призвана помочь прежде всего
детям из народа, в связи с чем она активно выступала против прак-
тики отбора учеников по успеваемости. Она хотела улучшить
условия жизни не единиц, но всех, кто стоял на нижних ступенях
социальной лестницы. Отбор только лишил бы трудящиеся мас-
сы их лучших представителей. Вместо этого Симона Вейль пред-
лагала поднять возрастную планку всеобщего обязательного
школьного образования до восемнадцати лет85 — принцип, кото-
рый сегодня получает все большее распространение, который яв-
ляется само собой разумеющимся в России, где «бесклассовая
школьная система» образует фундамент «бесклассового обще-
ства», и который на Западе уже свыше пятидесяти лет практику-
ется в вальдорфских школах, созданных по йлану Рудольфа Штей-
нера. И здесь и там, как и у Симоны Вейль, речь идет о социаль-
ной справедливости.
Верная своему пристрастию к угнетенному классу, Симона Вейль как
учитель поступает несправедливо, когда оказывает явное предпо-
чтение детям из низов перед детьми «богатых». Она убеждена, что
в них сокрыты безграничные резервы способностей к образованию.
Тибон вспоминает по этому поводу: во время войны Симона Вейль
каждый месяц отправляла половину своих продуктовых карточек
политическим узникам — но «свое духовное богатство она расто-
чала с еще большей щедростью. Каждый вечер после работы она
растолковывала мне большие отрывки из Платона ... с тем педа-
гогическим талантом, который делал ее уроки как бы актом тво-
рения ... Столь велика была ее потребность засевать умы, что она
то и дело допускала забавные промахи. Стремление ко всеобще-
му уравнению на высоком уровне побуждало ее принимать свою
собственную духовную высоту за универсальную мерку; для нее
не существовало ни одного ума, который бы она считала неспособ-
ным к восприятию самых возвышенных теорий».86 Эта убежден-
ность в том, что любой индивидуум, в том числе и самый недале-
кий, обладает способностью к образованию, обнаруживает разитель-
ное сходство с принципами вальдорфской педагогики. Интересно,
говорил ли кто-нибудь об этом преподавателю Вейль?
Расспросы, участие в дискуссиях, преподавание были для Симоны
Вейль родной стихией. Как многие люди, которые живут и воспри-
нимают окружающий мир в полную силу, она искренне стреми-
33


Биографические ландшафты
лась к тому, чтобы ее собственные познания приносили пользу
другим. Когда она со свойственным ей воодушевлением набрасы-
валась на, казалось бы, совершенно неподходящий объект, это ни
в коем случае не было ошибкой. Это лишь отвечало ее представ-
лению о социальной справедливости и любви к ближнему как от-
блесках божественной справедливости, чьи солнечные лучи и
дождь проливаются на праведных и грешных, на злых и добрых
без различия. Точно так же образование и культура равно пред-
назначены для богатых и бедных. Или даже в первую очередь для
бедных.
Ученицы называли ее просто «Симоной» или «нашей мамой Вейль»,
что удивительно не только ввиду ее хрупкого телосложения и
мальчишечьего облика; вопрос еще и в том, действительно ли она
соответствовала интересам учениц и тем более ожиданиям роди-
телей и школы. «То, что вы преподаете, конечно, весьма учено,—
сказал ей, к примеру, однажды школьный инспектор после посе-
щения урока,— но ученицы, как мне кажется, не в состоянии по-
нять ваших лекций». А потому «едва ли хотя бы две из ваших
учениц выдержат экзамены на бакалавра». Ответ был ошеломля-
ющим: Господин инспектор, меня это не волнует?1
На первый взгляд, здесь как будто бы повторяется неудачный опыт
ее собственных школьных лет: из четырнадцати учениц класса, где
она преподавала, только семь были допущены к письменному эк-
замену и три — к устному, и только двум в конце концов удалось
эти экзамены выдержать. Зато они научились мыслить и — по ме-
тоду Алена — постигать предмет. И это за счет того, что препода-
ваемый материал рассматривался в самом широком контексте: со-
циальном, философском — и политическом. Последний пункт на-
влек на Симону Вейль недовольство родителей и начальства и в
итоге привел к скандалу, ибо Симона открыто выражала — как в
публичных речах, так и на страницах прессы — свою солидарность
с демонстрантами-рабочими.
Заходит речь о дисциплинарном переводе в другое место. Ее друзья
по профсоюзу заступаются за нее. Даже родители учениц подпи-
сывают петицию; в благожелательном по тону тексте говорится о
«симпатии» и «высоком уважении» учениц, а из их тетрадей яв-
ствует: то влияние, которое она оказывает на доверенных ей дево-
чек, есть «наилучшее, какое только можно себе помыслить»88,—
34


Си мона Вейль
впрочем, это мнение учениц едва ли разделяет большинство ро-
дителей. Не только ревность заставляла их критиковать и пори-
цать влияние «мамы Вейль»: в тех же школьных тетрадях встре-
чались резкие цитаты из «Коммунистического манифеста» и дру-
гих сочинений Карла Маркса, например о «семье как узаконенной
проституции». Подобный учебный материал не мог не вызвать тре-
вогу у воспитателей, родителей и священников. И вообще педагог
Вейль ведет себя вызывающе. Она братается с рабочими и безра-
ботными, приглашает их на школьные обеды, сидит с ними за крас-
ным вином или картами. Видят, как она здоровается за руку с ка-
менотесами и посещает мрачные пивные. В буржуазных кругах и
правой прессе поднимается волна сплетен и вражды.
Однако «малышка Вейль» не только не дает 'себя этим запугать, но
отвечает на возмущение вызовом. В бюллетене учительского проф-
союза департамента Верхняя Луара в начале 1932 года появляет-
ся статья Пережитки кастового режима.*9 Университетская адми-
нистрация на несколько тысяч лет отстала от человеческой ци-
вилизации. Она по-прежнему живет при кастовом строе ... Для нее
существуют неприкасаемые, совершенно как у отсталого населе-
ния Индии. Есть люди, с которыми учитель гимназии в случае на-
добности может встречаться тайно, за закрытыми дверями пив-
ного зала, но которым он ни в коем случае не должен пожимать
руку на площади Мигиле, так как это могут увидеть родители уче-
ников.90 Неудивительно, что к ней тут же пристал ярлык комму-
нистки. В 1934 году, во время отпуска для приватных научных
занятий, она резюмирует в письме к одной ученице: Во всяком
случае, ты можешь быть уверена: если Министерство просвеще-
ния будет продолжать свою нынешнюю линию, мне не грозит со-
стариться в должности учительницы.91
Рассказывают, что на обратном пути в Париж Симону Вейль — как
некогда дона Камилло у Гуарески — на всех маленьких станциях
между Ле-Пюи и Сент-Этьеном встречали и приветствовали де-
легации рабочих; однако это не могло отменить решения о дисцип-
линарном переводе в другое место.
Симона Вейль проработала в школе до 1934 года. Затем был одного-
дичный перерыв, а с 1935 года и до начала войны она занималась
преподаванием лишь время от времени, так как была вынуждена
часто брать отпуск по состоянию здоровья. В конце концов она
35


Биографические ландшафты
была отстранена от должности по причине своего «неарийского»
происхождения — такова цена, заплаченная лично ею за «договор
о мире», заключенный между Францией и Германией. Но не бу-
дем забегать вперед. В 1933 году, после кратковременной «ссыл-
ки» в лицей города Осера, который не мог не прийтись ей по вку-
су благодаря близости к Парижу, неоспоримому средоточию ду-
ховных и политических интересов всех французов, она вернулась
в департамент Верхняя Луара, в местность между Севеннами и
Пюи-де-Домом, к заводам, шахтам и старым товарищам по проф-
союзу, а также к горам Оверни, где можно было побродить в оди-
ночестве или компанией. На этот раз местом ее пребывания стал
город Роанн. Из него было труднее добираться до Сент-Этьена, где
жили ее друзья Тевеноны, чем из Ле-Пюи, и все же она могла по-
зволить себе делать это по выходным.
О Клермон-Ферране, куда Симону Вейль неоднократно, главным
образом по причине ее контактов с коммунистами, вызывали
школьные власти, слышал любой француз: в этом городе родился
Блез Паскаль, в Пюи-де-Доме он поставил свой знаменитый опыт,
опровергший разделявшееся многими учеными мнение о «нетер-
пении природой пустоты» и доказавший зависимость воздушно-
го давления от высоты над уровнем моря. Для Симоны Вейль, как
и для любого пытливого ума, проблема пустоты имела централь-
ное значение, и она охотно использовала примеры из физики для
толкования метафизических взаимосвязей. Пустота была в ее гла-
зах условием для воздействия благодати. Ее духовное родство с
Паскалем очевидно, и хотя она критиковала этого ученого, между
ними есть несомненное сходство.
Над городом Клермон-Ферран, на склонах того же Пюи-де-Дома, в
замке Сарсена почти через двести пятьдесят лет после Паскаля
родился Пьер Тейяр де Шарден, человек науки и веры, как и Пас-
каль. Подобно Симоне Вейль, он тоже видел одну из важнейших
задач, в решении которых хотел бы участвовать, в том, чтобы за-
делать трещину между наукой и религией, между познанием и
верой, со времен античности становившуюся все шире, при помо-
щи всего инструментария современности, с усердием девятнадца-
того и скепсисом двадцатого столетия. Фактически это означало
заполнить ставшую уже почти бездонной пропасть и тем самым
сделать ее проходимой. Разочарование, печаль и тоска столетия-
36


Сим ома Вейлъ
ми ждали ответа, и за это время проблема из западной преврати-
лась во всемирную. Тейяр де Шарден взялся за труд данаид*; спу-
стя добрую четверть века Симона Вейль последовала его приме-
ру. Пропасть с тех пор уже не кажется такой бездонной, как преж-
де. Поэтому, не вдаваясь в излишние спекуляции относительно
географического совпадения, воздадим должное «гению места»
Оверни и Верхней Луары с видом на Пюи-де-Дом, в окрестностях
которого Симона Вейль провела важные годы своей жизни.
* Согласно античной легенде, сорок девять данаид, дочерей царя Даная, были обре-
чены вечно наполнять водой дырявую бочку.— Прим. перев.


Экспериментальное доказательство воплощения
Изящные искусства
К р асота искушает плоть, чтобы получить разрешение
проникнуть в душу.
Красота: плод, который созерцают, не протягивая за ним
руку.
Дистанция есть душа Upекрасного.92
Единственное из свойств Бога, которое воплотилось во Вселенной, в
теле Логоса,— это красота. Прочие могут воплощаться только в
человеческом существе. Присутствие красоты в мире является экс-
периментальным доказательством возможности воплощения. Ра-
дость, когда она есть совершенное и чистое приятие красоты мира,
является таинством (таинством святого Франциска). (Равно и
красота математики.) Если не считать того, что мы находим у
св. Франциска, христианство почти утратило красоту мира.93
В современной интерпретации искусства понятие красоты уже не за-
нимает той ключевой позиции, какую ему отводит Симона Вейль.
Мы должны это учитывать, когда дистанцируемся от сегодняшне-
го понимания искусства и вновь приближаемся к шиллеровскому
понятию красоты или к языку сказок, где красота тождественна
правде, а художественное совершенство является нравственным
качеством или, как в сказках, безостаточно совпадает с ним. Твой те-
зис, согласно которому убеждения художника не оказывают ника-
кого воздействия на его искусство, кажется мне несостоятельным.
Допускаю, что существуют проблемы глаз и рук, которые требуют
исключительного внимания художника. Но считаю при этом, что
именно его представление о мире и человеческой жизни диктует ему
решение относительно того, в чем должны заключаться эти пробле-
мы глаз и рук. Разумеется, это касается только художников самого
высокого ранга. Но другие меня и не интересуют. Симона Вейль
придавала большое значение тому, что Джотто вдохновлялся духом
францисканства, что Галилей, как она считала, был платоником...
Тайна самого выдающегося искусства состоит как раз в том, что
убеждения художника переходят в творения его рук; и не так важ-
но, способен ли он выразить их в словах?*
38


Симона Яейль
Мы не поймем Симону Вейль ни как педагога, ни как учащуюся,
если не примем во внимание то значение, какое она придавала
искусству вообще и искусству как средству воспитания в част-
ности. Ее отношение к искусству отличалось высочайшей тре-
бовательностью, побуждавшей ее презирать все второсортное.
Искусство имело в ее глазах характер откровения. Любое пер-
воклассное произведение искусства как бы содержит в себе при-
зыв Иоанна Крестителя: «Покайтесь!»95 Именно об этом пишет
Рильке в своем «Архаическом торсе Аполлона»: «...ибо здесь нет
ни одного места, где тебя не видно. Ты должен изменить свою
жизнь». Симона Вейль не просто верила, что воспринятое всей
душой произведение искусства способно изменить жизнь чело-
века,— она испытала это на себе почти физически.96 Красота
для нее — без всякого преувеличения — есть таинство и по са-
мой своей природе призвана изменять и воспринимающего ее
человека, и мир, где она присутствует. Глядя на нужду и безра-
ботицу 30-х годов, Симона Вейль описывает безрадостные усло-
вия существования трудящихся и отмечает: У нас нет выбора
в средствах исцеления, лишь одно-единственное средство дела-
ет монотонность терпимой, и это средство — отблеск вечно-
сти: красота. Красота, продолжает она, создана для простого
народа, а народ — для красоты. Для других социальных слоев по-
эзия — роскошь. Народ нуждается в поэзии как в хлебе. Не в той
поэзии, что в словах; такая поэзия сама по себе для него беспо-
лезна. Он нуждается в гораздо большем — в том, чтобы само со-
держание его повседневной жизни стало поэзией. Но рабочим
трудно поднять голову**1\ и следовательно, им грозит опасность
полностью деградировать, впасть в безразличие. Симона Вейль
верит, что радость является неотчуждаемой составной частью
человеческого бытия, условием духовного здоровья, так что совер-
шенное отсутствие радости равнозначно безумию?*
Строгое и одновременно наивное представление об искусстве, с ко-
торым мы имеем здесь дело, предназначено не для искушенных
экспертов, а для народа. И для детей. Так и восторженность Си-
моны Вейль отличается спонтанностью и безудержностью, слов-
но у ребенка: Почему у меня не энное количество существований,
которые мне так необходимы, чтобы хотя бы одно из них посвя-
тить театру! И еще меня преследует мысль изваять статую..?*
39


биографические ландшафты
Изобразительное искусство
Такая картина, чтобы ее можно было повесить в камере
приговоренного к пожизненному одиночному заключению и
чтобы при этом она не стала для него пыткой...ш
Поездка Симоны Вейль в Италию в 1937 году, безусловно, была пред-
принята с целью ознакомления с политической ситуацией, кото-
рая не могла не тревожить воинствующую пацифистку. Фашист-
ская империя, созданная Дуче, вызывала у нее интерес и одновре-
менно внушала ей вполне обоснованные опасения. Между тем
избранный маршрут — из швейцарской Монтаны, где Симона
Вейль находилась с начала года для поправления здоровья, через
Палланцу, Стрезу, Милан, Болонью, Феррару, Равенну, Флорен-
цию, Рим, Ассизи и снова Флоренцию — характеризует это пред-
приятие как классическое образовательное путешествие.
В Милане Симона Вейль часами простаивает перед потрескавшейся
фреской Леонардо, изучая композицию «Тайной вечери». Рим
покоряет ее своими греческими скульптурами: они восходят к эпо-
хе Фидия, при этом камень производит впечатление изначально
текучего вещества, которое при затвердевании приобрело совер-
шенную формут. И она заключает: Этот «Св. Иероним» (картина
Леонардо в Риме) и «Концерт» Джорджоне в Питти (Флоренция)
и Христос в Брера (Милан) — три по-настоящему сильных впе-
чатления™2, подаренные ей Италией.
Что касается Флоренции, то для меня это свой город. Должно быть,
под ее оливами я провела свою прежнюю жизнь. Увидев прекрасные
мосты через Арно, я спросила себя, как я могла так долго находить-
ся вдали от них. И Флоренция, без сомнения, удивлялась не меньше
моего, потому что городам приятно быть любимыми... Здесь есть
еще много прекрасных вещей, которых я не видела; не в моих при-
вычках осматривать города, я даю им просачиваться в себя осмо-
тическим способом*.ш
Весенний дождь задержал ее в капелле Медичи перед фигурами сар-
кофага работы Микеланджело. Она находит «Утро» печальным,
как печально пробуждение раба в преддверии невыносимо тяже-
* т. е. путем диффузионного проникновения.— Прим. перев.
40


Симона 5 е й л ь
лого дня, а «Ночь» производит на нее впечатление не освежающего
покоя, а скорее прибежища от отчаяния. Ей кажется, что она ви-
дит перед собой художественное отображение политических обсто-
ятельств — как бы окаменевшие стоны людей, угнетаемых тирани-
ей Медичи.104
Год спустя, путешествуя в окрестностях Венеции, она обнаружила в
Азоло, близ Тревизо, маленькую романскую часовню Сант-Андже-
ло, а в ней, под осыпавшейся штукатуркой,— второй живописный
слой, где были изображены персонажи из истории города. Она
пустила в ход все рычаги, чтобы предотвратить окончательное раз-
рушение фресок, и с этой целью сочинила текст, который был из-
дан лишь спустя годы после ее смерти, в 1951-м. Благодаря по-
смертной славе автора ученые обратили йаконец внимание на до-
толе неизвестные фрески и обнаружили целых три слоя росписи,
нанесенные один поверх другого. Датировка, предложенная Симо-
ной Вейль, оспаривается, но самим открытием мы несомненно обя-
заны ее внимательности.105
Всем прочим местам Италии, однако, Симона Вейль предпочитает
Ассизи. Это ее духовная родина. Правда, ее впечатления мало чем
отличаются от впечатлений современного туриста, осматривающе-
го памятники искусства: В Ассизи и вокруг все францисканское, за
исключением того, что сделано людьми в честь святого Францис-
ка... Можно подумать, что провидение создало эти веселые поля и
эти трогательно-скромные маленькие часовни специально к его
приходу.т И когда я осталась одна в маленькой романской часов-
не двенадцатого столетия, Сайта Мария дельи Анджели, под сво-
дами этого несравненного чуда чистоты, где святой Франциск
столь часто молился, что-то более сильное, чем я, заставило меня
впервые в моей жизни опуститься на колени..}01 Здесь невозмож-
но отделить эстетическое переживание от религиозного и, как мы
уже убедились, делать этого и не следует.
Греческая статуя внушает своей красотой такую любовь, предметом
которой не может быть камень. Точно так же и мир внушает своей
красотой такую любовь, предметом которой не может быть ма-
терия. Из этого следует одно: доказательство бытия Божия че-
рез любовь. Иначе и быть не может, ибо Бог есть не что иное, как
добро, и нет никакого другого органа, способного вступить в сопри-
косновение с добром, кроме любви. Как нельзя воспринять звуки че-
41


биографические ландшафты
рез органы зрения, так же невозможно воспринять Бога через иную
способность, кроме любви.108
Из способности художественного произведения задевать за живое
вытекает тяжкая ответственность художника. Разрыв между искус-
ством и религией в новое время влечет за собой ту же опасность,
те же разочарования, тот же отрыв современного человека от кор-
ней, что и разрыв между наукой и верой. Этот разрыв является в
глазах Симоны Вейль основным злом, распознаванию которого по-
священо ее последнее большое сочинение, Укоренение8.
Свидетельством воплощения Бога в мире служит красота. Поэтому
любое искусство высокого ранга по своей сути является религиоз-
ным искусством.109 Предмет науки: прекрасное (порядок, пропор-
ция, гармония) в той мере, в какой оно надличностно и необходи-
мо. Предмет искусства: доступное чувственному восприятию и
опосредованное прекрасное, постигаемое сквозь сеть случайного и
несовершенного. Такое представление Симоны Вейль об искусст-
ве органично дополняется следующей мыслью: Произведение ис-
кусства имеет автора, но если оно совершенно, ему присуще нечто
глубоко анонимное. Этой своей анонимностью оно сродни боже-
ственному искусству. Тем самым красота мира свидетельствует
о существовании одновременно личного и безличного Бога, который,
впрочем, не является ни тем, ни другим.110
Поэзия
Поэзия: невыносимое страдание, невыносимая радость.
Душераздирающая тоска. Такова провансальская, англий-
ская поэзия. Красота, которая в силу своей незамутнен-
ной чистоты причиняет боль. Страдание, которое в силу
своей незамутненной чистоты усмиряет, дарит успоко-
ение.их
Писать — как переводить — с отрицанием — вычеркивая слова, кото-
рые затуманивают предмет — ту немую сущность, что подлежит
выражению.112 Если последние слова принадлежат Симоне Вейль-
писательнице, пользовавшейся псевдонимами «Эмиль Новис» и
«С. Галуа»113, то в нашем эпиграфе мы слышим голос зрительницы,
42


Симона Вейлъ
слушательницы, читательницы, которая в искусстве воспринимала
прежде всего «Покайтесь!», от Гомера и театра греков через григо-
рианскую мессу вплоть до Шекспира каждый раз с новой силой пе-
реживая опыт катарсиса и перипетии. И нерасторжимей, чем где-
либо еще в искусстве, связь между красотой и правдой обнаружи-
вает себя именно в этой, наиболее «собственной» его области; здесь,
как нигде, красота для Симоны Вейль воплощается в правде, а прав-
да—в красоте. Ибо потребность в правде более священна, нежели
любая другая.т Правда, в свою очередь, постижима (в духе ubi amor
ibi oculus* Августина) с помощью любви. Правда есть всегда прав-
да о чем-то... содержащий откровение блик действительности... Че-
ловек стремится познать правду того, что любит... Всякий другой
род любви жаждет прежде всего удовлетворения и потому являет-
ся источником заблуждения и лжи. Истинная и чистая любовь сама
по себе является духом правды. Это святой дух. Греческое слово, ко-
торое переводится как «дух», буквально означает «огненное дыха-
ние», дыхание вперемешку с огнем, и в античности оно служило для
обозначения той сущности, которую современное естествознание
именует энергией. То, что мы переводим как «дух правды», означа-
ет энергию правды, правду как творящую силу. Чистая любовь и
есть эта творящая сила, любовь, которая ни за что на свете не ста-
нет терпеть лжи и заблуждения.115 Симона Вейль «придерживает-
ся твердого убеждения,— пишет ее друг Тибон,— что по-настояще-
му гениальное творение нуждается в высокой ступени духовности
и что нельзя достичь полноты выражения, если не пройти строгого
внутреннего очищения».116 Поэтому она была беспощадна к тем ав-
торам, у которых чувствовала даже самый незначительный оттенок
тщеславия, стремление к дешевому эффекту, нечестность, напыщен-
ность (в ее «черном списке» значились Корнель, Виктор Гюго, Д'Ан-
нунцио...). Мы далеко не единодушны,— пишет она в начале 1940 года
своему брату,— в своем мнении о Ницше. Нельзя сказать, что я от-
ношусь к нему несерьезно; скорее, он вызывает у меня неодолимое,
почти физическое отторжение; даже тогда, когда он выражает мои
собственные мысли... Не понимаю, как можно считать состоявшим-
ся философа, который кончил так плачевно. Ее отталкивает безудерж-
ное высокомерие Ницше, которому, напротив, не помешало бы не-
* где любовь, там и правда {лат.)
43


биографические ландшафты
много смирения. Тот, кого несчастье делает высокомерным, может
быть предметом сострадания, но никак не восхищения.117
Достаточно раз осознать, какое бесконечное множество недостовер-
ных фактов бесстыдно предлагается повсюду, даже в книгах самых
уважаемых авторов, чтобы начать испытывать страх перед пе-
чатной продукцией. Читаешь, будто пьешь воду из мутного источ-
ника. По отношению к людям, которые ежедневно работают по
восемь часов, а вечером, несмотря на усталость, продолжают свое
образование, пишущий обязан быть правдивым. Ибо они верят
книге на слово. Нельзя заставлять их проглатывать фальшь, даже
из лучших побуждений. Общество кормит писателей, дабы они
имели достаточно досуга для своих усилий избегать заблуждений.
Никакие добрые намерения не могут оправдать нерадивого стре-
лочника, повинного в крушении поезда.и8
Безжалостнее всего Симона Вейль разделывается со своими коллега-
ми-журналистами. Она считает позорным терпеть существование
газет, о которых всем известно, что ни один сотрудник не мог бы
там удержаться, если бы по временам не соглашался сознательно ис-
кажать правду. Публика не доверяет газетам, но ее недоверие еще
не контроль. Читатель судит о правде или неправде на основании
интуиции и вкуса, а потому склонен впадать в заблуждение. Любо-
му ясно, что журнализм, опускаясь до организованной лжи, престу-
пен. Но почему-то считается, что это преступление должно оста-
ваться ненаказуемым. Симона Вейль требует строгого наказания,
вплоть до тюремного заключения, за всякую ложь или нечестность.
Пропаганда любой тенденции должна быть запрещена — на радио,
в прессе и вообще везде. Особенно же вредными она считает пери-
одические издания вроде «Конфиданс» или «Мари-Клер»119, по
сравнению с которыми кокаин — безвредный продукт}20
Наша эпоха до такой степени отравлена ложью, что превращает в
ложь все, к чему прикасается. В этом Симона Вейль почти дослов-
но сходится с Максом Пикаром121: любое слово, которое изначаль-
но означает непреходящую ценность или законную потребность
человека, деградирует и превращается в ложь, если им злоупотреб-
лять как лозунгом. Этой опасности Симона Вейль противопостав-
ляет свой собственный пуризм, свое стремление к интеллектуаль-
ной честности, к точной, однозначной, незавуалированной форму-
лировке, единственно верной для каждого отдельного случая.
44


Симона 5 е й л ь
Борьба за способ выражения распространяется не на одну только
форму, но и на мышление и на все внутреннее бытие. Если не до-
стигнута предельная простота выражения, значит, и мысль еще
не достигла своего подлинного масштаба... Настоящий способ пи-
сать — это писать так, будто переводишь. Когда переводишь
текст, написанный на иностранном языке, стараешься не добав-
лять в него ничего от себя ... с поистине религиозной совестливо-
стью. Точно так же следует пытаться переводить и текст непи-
саный}22 Вооруженная подобными критериями, она тщательней-
шим образом отделяет фигуры первого от фигур более низкого
ранга. Всем писателям Симона Вейль предпочитает Гомера и Пла-
тона, Эсхила и Софокла, Шекспира и Расина. Среди современни-
ков Клодель удостаивается цитирования, а сочинения Бернаноса
и Камю входят в круг ее духовных интересов. Близость к Камю от-
четливо прослеживается во многих ее дневниковых записях.
В конце концов, разве не писали Клодель и Бернанос под тем же
девизом, что и Симона Вейль: Чтобы наверняка быть актуальным,
нужно писать о вечных вещах.123
Искусство «переводить» вечные истины, безусловно, является одним
из важнейших и наименее известных, а потому трудным, ибо для
владения им нужно находиться в эпицентре правды. В конечном
счете переводимость является одним из критериев правды. То, что
не поддается переводу, не является правдой, подобно тому как то,
что не меняет свою внешнюю форму в зависимости от угла зрения,
является не твердым телом, но лишь оптической иллюзией. В мыш-
лении тоже существует трехмерное пространство.
Поиск адекватных методов перевода, нацеленных на то, чтобы сде-
лать культуру доступной для народа, принес бы культуре еще
больше пользы, чем народу; в ходе этого поиска культура, возмож-
но, перестала бы быть делом специалистов.124 ...За немногими ис-
ключениями, второразрядные и еще более убогие произведения пред-
назначены, скорее, для так называемой элиты, а произведения наи-
первейшего ранга — для народа... Например, рабочий, до мозга
костей пронизанный страхом безработицы, способен глубоко по-
нять и то состояние Филоктета, когда последнего лишили его лука,
и то отчаяние, с которым он разглядывает свои бессильные руки.
Рабочий понял бы также, что Электра голодна, тогда как у бур-
жуа, если не иметь в виду наше время (1942—1943 годы, то есть
45


биографические ландшафты
разгар войны), отсутствует всякое представление о голоде,— в
том числе у издателей и комментаторов наших изданий классиче-
ской литературы}25
Невозможно было относиться к задаче «переводчика» серьезнее, чем
это делала Симона Вейль. Она шлифовала свой стиль письма во
взыскательной школе Алена вплоть до, казалось бы, таких мело-
чей, как техническое оформление первоначально неряшливой ру-
кописи: Ален не терпел ни исправлений, ни зачеркиваний; требу-
ющий корректуры текст должен был переписываться набело до тех
пор, пока не станрвился идеальным. Умение Симоны Вейль фор-
мулировать свои мысли полностью отвечало ее собственным стро-
гим меркам. Ее переводчики благодарны или, по крайней мере,
должны быть благодарны ей за это. Для начала им, впрочем, при-
ходится вживаться в этот огромный и многомерный духовный
ландшафт, чтобы не смешивать диалекты различных провинций,
как это зачастую случается. С другой стороны, ее тексты с их аб-
солютной внятностью — это не лакомство для гурманов, но суро-
вый грубый хлеб для голодных. Даже тот, кто владеет француз-
ским в ограниченных пределах, может пережить воистину пасхаль-
ное чудо внезапного постижения.
Из-за недостатка места мы можем лишь вскользь упомянуть о поэти-
ческом творчестве Симоны Вейль126. В 1937 году она посылает
Полю Валери своего Прометея с просьбой дать отзыв, и в своем
ответном письме от 20 сентября поэт поначалу «немного терзает»
стихотворение, но затем рассыпается в комплиментах по поводу
«тщательности композиции».
Ключевое место принадлежит, бесспорно, стихотворению La Porte*127,
где описывается долгое и на первый взгляд бесцельное ожидание
грешника перед закрытыми воротами. Поначалу невольно прихо-
дит на ум притча о «законе» из «Процесса» Кафки, где крестья-
нин из страха перед стражем в течение всей жизни не осмелива-
ется войти в ворота, предназначенные для него одного. Однако
ожидания эти — разные, а потому разнятся и финалы: у Кафки —
шок отчаяния из-за безвозвратно упущенной возможности, у Си-
моны Вейль — великое чудо «выхода за пределы»: врата наконец
открываются, но взору не предстают ни цветы, ни фруктовые
* «Врата» (фр.)
46


Симона 5 е й л ь
сады, как ожидалось; вместо этого душа переполняется тишиной,
пространством и светом. В дневниках Вейль есть две строки, ко-
торые могли бы помочь нам лучше понять это стихотворение:
Этот мир — закрытые врата. Они являются препятствием и од-
новременно — проходом}2*
Хотя Симона Вейль лишь мечтала об энном числе существований,
одно из которых можно было бы посвятить театру, она-таки по-
пытала свои силы в драматургии, написав пьесу Спасенная Вене-
ция — на сюжет, использованный до нее многими драматургами,
включая Гофмансталя. Она работала над ней по дороге из Пари-
жа на Юг, в Виши; место и время — лето 1940 года, оккупирован-
ная немцами Франция — в равной степени зловещи. Речь в пьесе
идет о неотразимости красоты и неоднозначности предательства,
когда оно имеет своей целью спасение этой красоты. Мы вынуж-
дены отказаться от выдержек из текста, но заметим, что обраще-
ние Симоны Вейль к столь актуальной для нее теме помогает по-
нять многослойный комплекс ее «пацифизма», ее «патриотизма»;
мы еще увидим, насколько малосодержательны подобные ярлыки
в силу их банальной однозначности.
Впрочем, излюбленными жанрами Симоны Вейль были не лирика и
драма, а критическое эссе, заметка, афоризм. Тут ее стиль был в
буквальном смысле слова блистательным, сочетая в себе прозрач-
ность стекла с твердостью алмаза, сверкая бесчисленными граня-
ми света (который, как считала она сама, исходит не от нее).
Музыка
Никто да не вступит сюда,
кроме математика.129
Нисходящее движение, это зерцало благодати, составля-
ет сущность всякой музыки. Все остальное служит толь-
ко в качестве ее обрамления.130
«Но действие природы чисел и ее силы можно наблюдать не только в
демонических и божественных вещах, но также в технических при-
способлениях и в области музыки».131 Эту цитату из Филолая Си-
47


биографические ландшафты
мона Вейль разъясняет по-своему: Именно так, как сказал Фило-
лай: безрассудно думать, будто математика применима только к
теологии. Благодаря некоему чудесному соответствию она приме-
нима также и к человеческим предметам, к музыке, технике.™2
С точки зрения Симоны Вейль, математически-техническое мышле-
ние является всего лишь продолжением способности к конкретно-
му представлению, врожденного чувственного восприятия. С тем
большим основанием математика соотносится с музыкой в преде-
лах излюбленной темы Вейль — темы достижения гармонии с по-
мощью посредничества, с помощью опосредующей пропорциональ-
ности. Греки, по ее словам, ощущали это опосредование как ... пе-
чать высшей правды, в том числе и в музыке. Геометрический
элемент содержится в музыке, но не в виде звука, а как некий центр
симметрии. Такое же геометрическое посредничество существует
между звуком и его октавой, между квартой и квинтой. Это сразу
бросается в глаза..}32. Прекрасное есть необходимое ... повинующе-
еся Добру.ш В этом смысле математика является столь же прекрас-
ным отражением мирового порядка, взаимодействия иерархий, как
и музыка; и та, и другая — дар счастливого хора муз135. Принципи-
ального различия нет, есть только разные виды перевода как спо-
соба проекции вечной правды на земную плоскость.
Хотя у нас нет никаких свидетельств относительно наличия у Симо-
ны Вейль художественного образования, зато хорошо известно,
насколько сильной была ее тяга к ранним течениям в европейской
музыке, а также к Баху и Моцарту, даже к Вагнеру. Полюсы — если
это полюсы,— или координаты, между которыми простирается ее
интерес к музыке, назывались математикой и мистикой. Мы по-
мним «обращение» Клоделя на Христову вечерю 1886 года, когда
он во время «Magnificat»* «внезапно испытал пронизывающее
чувство невинности, ощущение своего вечного Божьего сынов-
ства»136. Вот как Симона Вейль описывает воздействие, которое
оказывали на нее мессы в бенедиктинском аббатстве Солем, где
временами бывал и Клодель и где она в 1938 году провела Страст-
ную неделю: Я испытывала сверлящую головную боль; каждый звук
причинял мне страдание, словно удар; и в такие моменты крайнее
напряжение внимания помогало мне выйти из этой страдающей
* «Да возвеличится» {лат.) — католическая молитва, песнь Богоматери.— Прим. перев.
48


Симона Вейль
плоти, оставить ее одну забившейся в предназначенный для нее
угол и найти чистую и совершенную радость в неслыханной кра-
соте пения и слов.137
Переживание музыки для нее — это двойное нисходящее движение:
любовь повторяет то же действие, какое производит сила тяже-
сти. Не является ли двойное нисходящее движение ключом ко вся-
кому искусству? ... Зерцало благодати ... сущность всякой музыки.
Все остальное — обрамление. Восхождение нот — это сугубо чув-
ственный подъем. Нисхождение же — это чувственный спуск и ду-
ховный подъем одновременно. Вот рай, которого жаждет всякое су-
щество: восходить к добру по естественному влечению. Если пре-
красное является действительным присутствием Бога в материи,
если соприкосновение с прекрасным является в полном смысле сло-
ва таинством,— то откуда же тогда столько извращенных эсте-
тов? Получается, что наряду с божественным существует и демо-
ническое искусство. Значительная часть нашего искусства демо-
нична. Страстный любитель музыки вполне может быть
извращенным человеком — однако мне очень трудно представить
себе таковым кого-нибудь, кто взыскует григорианского канона.
Григорианская месса является столь же сильным откровением, как
смерть мученика.138 Григорианство для Симоны Вейль есть
summum bonum* в музыке. Подобно тому как строгости выраже-
ния и красоте пропорций нужно учиться у математики, говорит
она, так и музыкальной технике надо учиться у григорианского
хорала. В нем, с точки зрения Симоны Вейль, присутствует бо-
лее высокий уровень музыкальной техники, чем даже у Баха и Мо-
царта; григорианский хорал, как, впрочем, и всякое великое искус-
ство, в одинаковой степени является чистой техникой и чистой
любовью139. В 1937 году, описывая мессу на Троицу в соборе
Св. Петра в Риме, где она пережила божественную музыку под бо-
жественным сводом посреди коленопреклоненного народа, Симо-
на Вейль говорит: И поскольку нет ничего прекраснее, чем тексты
католической литургии, то последняя воистину является образцом
синтетического искусства, к которому стремился Вагнер.ш Здесь,
и только здесь, мы имеем дело с действительно абсолютной тре-
бовательностью к качеству, ибо когда ежедневно по многу часов
* итог доброго (лат.)
49


.Биографические ландшафты
поют одни и те же каноны, то даже чуть уступающее высшему со-
вершенству начинает казаться невыносимым,— только совершен-
ная красота способна удерживать внимание141.
Умение внимать есть особый дар мистиков. У Клоделя даже сказано
по поводу созерцания картин: «Глаз внимает»142. Симона Вейль
как-то упомянула, что хотела бы вернуться в Венецию и полно-
стью посвятить себя слушанию музыки.143 Эта тоска по раю, взы-
скуемому всяким существом, о котором она обычно даже думать
себе запрещала, так и осталась неудовлетворенной. Она считала,
что ее место не там, что ее призвание в другом.
Подлинные блага земные — суть metaxy (посредники, мосты)144; такую
же роль играет и искусство в целом. Именно в этом для Симоны
Вейль его достоинство, но в этом же и его ограниченность. Впро-
чем, в наше время искусство не может больше исполнять своей
задачи в качестве моста к Ыеп absolu*, так как искусство в настоя-
щий момент не имеет будущего — ведь всякое искусство есть об-
щественное достояние, а общественной жизни больше нет (есть
только мертвые коллективы), и еще потому, что подлинная связь
между телом и душой нарушена ... С 1914 года этот разрыв окон-
чателен ... Если искусство и может еще возродиться, то лишь из
лона великой анархии — вероятно, это будет эпическое искусство,
так как несчастье многое упростит. Поэтому бессмысленно зави-
довать Леонардо или Баху. Величие наших дней должно пролагать
себе другие пути. Оно может существовать лишь скрытым во тьме
одиночества, не имея никакого отклика...иъ Но, поскольку искусст-
ва без отклика не бывает, искусство перестанет обладать величи-
ем. Обескураживающее или приносящее облегчение — пророче-
ское слово о великой анархии уже находится на пути к своему во-
площению в действительность. Пророчица сама пустилась в путь
во тьму одиночества, в анонимность массы.
* абсолютному благу (фр.)


Яеоценимая польза математики
Геометрия и алгебра — интуиция
и научное понятие
Равновесие, являющееся свойством пропорции,— вот душа
геометрии.ш
Всякая геометрия исходит из креста.и7
Алгебра с помощью хитрости избавляется от всех за-
труднений ... Занятие алгеброй — пустая трата време-
сть одна весьма занятная тема,— сообщает Симона Вейль в на-
чале 1940 года своему брату, по-видимому еще в Страсбург, род-
ной город отца, где Андре Вейль с 1933 по 1940 год преподавал
математику в университете. Странный народ эти вавилоняне!
Лично мне их вкус к абстракциям не больно нравится. Шумеры,
вероятно, были много симпатичнее... Но ты,— похоже, ты явля-
ешься прямым наследником вавилонян. Сама я согласна с пифа-
горейцами, которые говорят, что Бог — всегда геометр, и не го-
ворят, что Он занимается алгеброй. И все же я рада была узнать
из твоего последнего письма, что ты отрицаешь свою принадлеж-
ность к абстрактной школе.ш В столь критическую для Фран-
ции и для них самих, в особенности для Андре, фазу войны —
10 мая началась немецкая агрессия на Западе и вместе с ней окку-
пация Франции — брат и сестра находили свободное время для
обстоятельного обсуждения таких, казалось бы, далеких от жиз-
ни проблем, как отношения между вавилонской, египетской и
греческой математическими школами. Можно удивляться этому
вслед за Ричардом Рисом150, если не знать, насколько централь-
ное и одновременно универсальное место занимала математика
в философии и исторической концепции Симоны Вейль. Различ-
ные варианты, а еще больше — даты разрешения отдельных ма-
тематических проблем давали ей объяснение духовной истории
человечества, отражающейся в истории математики от ее исто-
ков до современности, от Фалеса и Пифагора через Галилея до
51


Биографические ландшафты
Планка и Эйнштейна. Такой подход снабжал ее необходимыми
критериями.151
Большинству не дано понять ... что вселенная, в которой мы живем,
соткана из геометрических соотношений и что все земное подчиня-
ется неограниченной власти геометрической необходимости,152
И если даже философия и музы преграждают нематематикам до-
ступ в свои храмы и школы, то уж тем более это делают Прометей
и Гефест: понятие труда означает для Симоны Вейль не только
попутный, но, по существу, и исходный предмет математико-фи-
зического мышления, как и само последнее появляется из ручно-
го труда. Своеобразная «осязаемость» определений Симоны Вейль
является залогом справедливости или, по крайней мере, полезно-
сти ее точки зрения. Она, как всегда, ссылается на греков, говоря,
что жизнь и мышление, искусство и физический труд — словом,
любая деятельность у них содержит в качестве своей глубинной
основы понятие равновесия. Именно понятие balance* ориентирова-
ло у греков всякое научное исследование на добро. В этом весь Пла-
тон, причислявшийся ею к пифагорейским умам, для которых воля
к освобождению стоит выше всего рассудочного, в отличие от тех
же Аристотеля или Гегеля, этих конструкторов систем153. То, что
она предпочитала Платона Аристотелю, а геометрию — алгебре,
есть нечто гораздо большее, нежели свойственный женской нату-
ре эмоциональный выбор; такое предпочтение коренится в потреб-
ности и стремлении к конгруэнтности** сущности, мышления и
действия, к тому самому тождеству прекрасного и доброго, истин-
ного, правильного, что присуще сказкам. Глубоко укорененная,
хотя и поначалу не ощущаемая религиозность, безусловно, призы-
вает чувство к контролю над вводящим в соблазн рассудком, ко-
торый ценен не сам по себе, но лишь как служебный инструмент
высокого уровня. Рассудок призван полностью и точно фиксиро-
вать, упорядочивать чувственное восприятие. Математика исходит
непосредственно из этого добросовестного чувственного восприя-
тия и является лишь его продолжением из области созерцания в
область мышления, которое опять же, скорее, является делом
attente***, нежели действием. А потому «гимнастика для ума», то
* равновесия (фр.)
** совмещаемости, совпадению
*** внимания (фр.)
52


Симона Вейлъ
есть чистое умозрение, лишенное реального, геометрически позна-
ваемого и ощущаемого содержания, представляется чем-то ненуж-
ным и почти аморальным, в то время как алгебра достойна упо-
минания лишь как составная часть геометрии. Напротив, внима-
тельное изучение явлений, практическое рассуждение в конечном
счете выводит мысль за пределы материального мира: отсюда —
математика как продление функции органов чувств в область
сверхчувственного, имеющее своей целью постижение явлений не
только этого, но и иного мира.
В философии Симоны Вейль присутствуют гностические, каббали-
стические, теософские мотивы, перед которыми испытывают ро-
бость даже ее записные почитатели как среди марксистов, так и
среди теологов; ни те, ни другие не смеют следовать за нею даль-
ше по такой ненадежной почве, и даже профессиональный мате-
матик Андре Вейль, похоже, не отважился на это. Однако мы не
можем оставить без внимания именно этот аспект математики у
Симоны Вейль, ибо там, где она оперирует величинами и форму-
лами, кодами и уравнениями из области математики и физики,—
там же одновременно вибрируют, более или менее различимо, ме-
тафизические октавы, нижние и верхние. Математика как средство
восприятия не ограничивается одним учетом посюсторонних фак-
тов — она также выражает законы той необходимости, которая слу-
жит здесь воплощением божественного устройства, а потому спо-
собна символизировать истину и вместе с ней сверхъестественное
познание, направленное на абсолютное благо. К сожалению, в выс-
ших учебных заведениях геометрия преподносится как нечто не
имеющее отношения к миру, вследствие чего студенты видят в ней
игру, то есть нечто случайное. Но что может быть бессмыслен-
нее, нежели случайная необходимость?^* Ведь она неизбежна по
определению. С таким пониманием необходимости и его физико-
математическими, философскими, социально-политическими по-
следствиями мы будем постоянно сталкиваться у Симоны Вейль.
Когда хотят сделать геометрию понятной для учащихся и прибли-
зить ее к практике, то перешагивают через доказательства, и в
результате не остается ничего, кроме нескольких предельно скуч-
ных рецептов. Геометрия потеряла свои соки, свой мозг, свою сущ-
ность. Между тем нет никакой нужды выбирать между приведе-
нием доказательств и практикой. Доказывать с помощью куска
53


биографические ландшафты
дерева или железа столь же легко, как и с помощью мела. Включе-
ние геометрической необходимости в программу профессиональных
школ вполне осуществимо при условии объединения классной ком-
наты и мастерской. За счет этого перед всей геометрией открыл-
ся бы доступ в сферу трудовой деятельности^55.
Согласно Симоне Вейль, оторванность от корней, характеризующая
типичного представителя современной западной цивилизации,
покоится не в последнюю очередь на его катастрофической неспо-
собности установить осмысленные отношения, будь то на практике
или в теории, с ручным трудом. Глубокая пропасть между школой,
особенно высшей, и миром рабочих является одновременно и при-
чиной, и следствием. Это было замечено по меньшей мере за пол-
столетия до Симоны Вейль, и все это время велась работа по на-
ведению мостов через эту пропасть. В большинстве социалисти-
ческих стран старшеклассники и студенты обязаны проходить
сельскохозяйственную и заводскую практику. Чисто мозговая
культура содержит внутреннее противоречие и не может оставать-
ся жизнеспособной в течение длительного времени.
Остальные естественнонаучные дисциплины тоже могли бы препо-
даваться намного более практическим образом, путем проециро-
вания тех отношений, которые определяют трудовую деятель-
ность человека, на природу. Из чего следует, что рабочим такая
связь науки с практикой, если бы им ее доступно растолковали,
показалась бы намного более естественной, нежели гимназис-
там.156
Симона Вейль указывает на то, что геометрия греков имела культо-
вое происхождение и причислялась к тайным знаниям. Об этом,
по ее мнению, свидетельствует тот весьма загадочный факт, что
греки вплоть до Диофанта, автора эпохи упадка, не пользовались
алгеброй. Вавилоняне примерно за две тысячи лет до Рождества
Христова использовали алгебру с уравнениями и числовыми коэф-
фициентами не только второй, но даже третьей и четвертой сте-
пени. Не подлежит сомнению, что грекам была известна эта ал-
гебра. Они просто не нуждались в ней. Их весьма глубокие алгеб-
раические знания полностью содержатся в их геометрии. С другой
стороны, для них имели значение не результаты, не количество или
важность открытых теорем, но лишь доказательства. К тем, кто
не разделял этой установки, относились с презрением}51
54


Симона Вейлъ
Понятие посредничества — mediation*, среднее пропорциональное — и
опосредованного им натурального числа побуждает разум надеж-
но схватывать связи, представить себе которые он бессилен. Таким
образом, математика является посредничеством вдвойне. С ее по-
мощью можно переходить от неопределенных и легко постижимых
мыслей о чувственном мире к абсолютно определенным и абсолютно
непостижимым мыслям о божьем мире; ибо она заключает в себе
главное содержание необходимости, господствующей над чувствен-
ными вещами, и образы божественных истин. Неудивительно, что
греки, открыв эту поэзию, были опьянены ею; они по праву увидели
в ней откровение — для нас непостижимое, ибо наш разум настоль-
ко огрубел, что отказывается допустить возможность истинной,
твердой уверенности в отношении непостижимых тайн. Здесь при-
менение математики могло бы принести неоценимую пользу. В этом
отношении она незаменима. Требование совершенной строгости, ко-
торому подчинялись греческие математики, исчезло вместе с ними,
и лишь последние пятьдесят лет математики вновь следуют ему...158
В декабре 1942 года, в связи с новым французским изданием План-
ка, в «Кайе дю Сюд» появилась рецензия — Размышления по по-
воду квантовой теории. Некий Эмиль Новис прежде всего обра-
щается в ней к Эйнштейну, указывая на несоответствия в его фор-
муле относительности. Далее автор переходит к Планку, согласно
которому создатель гипотезы располагает неограниченными воз-
можностями, ничто его не связывает — ни информация, поступа-
ющая от его собственных органов чувств, ни инструментарий; он
может создать геометрию по своему произволу и усмотрению; его
манера наблюдения, даже его биографическая обусловленность
влияют при этом на результаты. Мнение Эйнштейна, что Бог не
бросает жребий, полностью отвечало убеждению рецензента, а по-
тому дискретность и квантовые скачки у Планка не могли не вы-
зывать у него возражений; правда, по политическим соображени-
ям рецензент не мог заявить свой протест под своим собственным
именем: имя «Эмиль Новис» было анаграммой Симоны Вейль. То,
что она считает своим долгом защищать от Планка, в отношении
которого не скупится на язвительную иронию,— это ее собствен-
ное понимание науки. Цель науки для нее, с одной стороны, со-
стоит в добросовестном наблюдении и признании «необходимо-
* посредничество, медиация (фр.)
55


Биографические ландшафты
сти», с другой — в поиске абсолютной истины. Произвольная на-
ука, отданная на откуп отдельным ученым и их силе воображения,
утрачивает реальность и тем самым обязательность. Симона Вейль
хочет, чтобы наука была понятной не только для посвященных, но
для всех и за счет этого находилась под контролем.
Неверно, что наука есть некий сверхъестественный оракул, источник
поучений, которые, само собой разумеется, меняются год от года,
но при этом будто бы непременно становятся все мудрее. Между
тем именно таково современное представление о науке, и то состо-
яние дурмана, в котором мы, несомненно, находимся, когда кричим:
«Наука утверждает, что...»,— не развеивается даже уверенностью
в том, что через какие-нибудь пять лет она уже наверняка не бу-
дет этого утверждать. Создается впечатление ... что голая акту-
альность обладает для нас вечной ценностью. Даже Валери не-
однократно говорил о науке в духе этого всеобщего предрассудка.
Что касается ученых, то они, само собой, раньше всех готовы по-
давать свои личные взгляды как научные положения, за которые
они не несут ответственности и в которых ни перед кем не обя-
заны отчитываться, поскольку эти взгляды исходят от оракула.
Такая претензия недопустима, ибо несправедлива. Нет никакого
оракула, есть только воззрения отдельных ученых, а они всего лишь
люди...159 Почему Планк в своих сочинениях по квантовой теории
не упоминает ни одной попытки оперировать вероятностью, ко-
торая бы не сопровождалась принесением в жертву непрерывно-
сти [Kontinuite]?160 Симона Вейль просит брата доставить ей че-
рез кого-нибудь из физиков ответ на этот вопрос, не дающий ей
покоя. Введение дискретности в атомную физику пагубно для по-
следней прежде всего потому, что дискретность служит только
цели математического упрощения, без учета подлинной сущно-
сти энергии. Впрочем, как известно, бумага все стерпит161.
Разгневанная молодая женщина, разумеется, уязвима здесь для кри-
тики со стороны естествоиспытателя. Но надо иметь в виду, что в
этом животрепещущем пункте она чувствует угрозу для всего сво-
его мировоззрения: для дискретности нет места не только в ее тео-
логии, но и уже в политико-философском наброске об укоренении;
нет места, по крайней мере, постольку, поскольку дискретность не
выполняет регулирующей функции в неразрывной ткани необхо-
димости. С ее точки зрения, использование понятия дискретно-
сти, как и использование алгебры, является чем-то вроде обмана
56


Симона 5 е й л ь
доверия, словно ученые не знают, что буквы совершенно не годят-
ся для изображения понятий. Когда глубокая мысль не поддается
выражению, это происходит оттого, что в ней одновременно при-
сутствует несколько вертикально расположенных друг над другом
слоев, между тем как повседневный язык плохо передает уровне -
вые различия; но алгебра подходит для этого еще в меньшей сте-
пени, так как ставит все на одну и ту же плоскость ... она совер-
шенно плоская; у нее отсутствует третье измерение мысли.ш
Симона Вейль констатирует возникающий отсюда огромный
ущерб. Связь между знаком и обозначаемым распадается; непре-
рывный обмен знаками усложняется за счет и ради себя самого.
И эта растущая сложность требует все новых и новых знаков.
Отсюда возникает та специализация, которая не поддается конт-
ролю. Наследуются не только результаты, но и методы, которые
остаются непонятыми. И эти алгебраические результаты пред-
лагаются прочим наукам в качестве методологии^3.
Грех Ниобы состоял в непонимании ею того, что количество безот-
носительно к добру, и за это она была наказана смертью своих
детей. Мы ежедневно совершаем тот же грех и принимаем такое
же наказание.ш Здесь в игру вступает моральный, если не сказать
полемический, акцент. Деньги, механика, алгебра — эти три чудо-
вищных порождения новейшей цивилизации представляют полную
аналогию ... Алгебра и деньги обладают свойством все нивелировать:
первая — интеллектуально, вторые — в повседневной жизнит. Ал-
гебра разрушает очистительную силу математики... Говорить без
слов — в этом очищение; invariants innommes* заставляют допустить
внутреннюю вертикальную иерархию. Тема нивелирования иерар-
хического упорядочивающего принципа количественным мышле-
нием, алгеброй образует «центр вращения» исторических воззре-
ний Симоны Вейль, вследствие чего ее концепция культуры в зна-
чительной мере базируется на критике алгебры и ее применений
в науке, технике и социальной практике.
Алгебраическому, статистически-количественному злоупотреблению
и вытекающему из него разрушению человеческого начала Симо-
на Вейль противопоставляет покоящуюся на равновесии пропор-
цию, душу геометрии, пытаясь здесь, как и повсюду, «душою об-
рести Элладу». Она указывает на ту роль, какую играл в грече-
* неизменные неизвестные (фр.)
57


биографические ландшафты
ской мифологии и театре Прометей166, освободивший человечество
от тупого, рабского ожидания своими уроками, с помощью пере-
данных людям познаний в науке, искусстве, ремесле; при этом она
сравнивает его с Христом, Логосом, Божественной мудростью.
Хотя и в Библии, как ей кажется, где-то сказано, что мудрость
научила людей земледелию и всем остальным профессиям, однако
сегодня мы абсолютно далеки от подобных мыслей. Тем не менее
если бы мы рассматривали всю технику как дар Христа, разве не
переменилась бы оттого наша жизнь самым коренным образом?^1
Для какого-нибудь инженера наших дней это прозвучало бы черес-
чур эмоционально, а стороннику свободной от ценностных ориен-
тации науки показалось бы просто абсурдным. Однако, к приме-
ру, барон Карл Фридрих фон Вайцзеккер обмолвился в одном из
докладов168: необходимо иметь в виду, что современные естествен-
ные науки вообще оказались возможными лишь в христианскую
эпоху, так что и ядерная физика немыслима без специфически
христианского развития сознания. К подобной точке зрения мож-
но отнестись как к вызову или как к не лишенной вероятности
гипотезе — или как к тому и другому вместе; но и Симона Вейль
высказывается сходным образом: С исторической точки зрения,
наша цивилизация обязана своим происхождением некоему религи-
озному откровению.т То, что это откровение, каким бы ни было
его происхождение, по существу является христианским, она пы-
тается доказать неоднократно и в конце концов приходит к оше-
ломляющему выводу, что греческая геометрия и христианская
вера происходят из одного источника170. Донести эту точку зрения
до человека XX века есть ее заявленная цель, а потому она стре-
мится вновь ввести сверхъестественное применение математики
как постепенное продвижение от меньшей к большей совестливо-
сти и от более представимого к менее представимому. Математи-
ка как посредничество... Утрачена потребность в достоверности,
когда дело касается Божественных предметов. С недавних пор в
математике вновь возникла потребность в точности. Это могло
бы указать путь. Но в математике такой путь не имеет цели.
Использовать математику, с тем чтобы обрести веру в непости-
жимое как в возможное. Направить математику на эту цель ...
зримо только то, что непрозрачно}1{


La Condition Ouvriere*
Понятие труда
Труд человечен, так как его предпосылкой является мыш-
ление}12
В утренние и вечерние зимние сумерки, когда светит толь-
ко электрический свет, все органы чувств свидетельству-
ют о том, что в этом мире ничто не схоже с природой,
ничто не дается даром и ... все нацелено на превращение
человека в рабочего.™
ыло бы занятно написать монографию о понятии труда.1'и В днев-
нике Симоны Вейль эта фраза заключена в угловые скобки и вы-
делена курсивом; один из многих планов, которым не дано было
осуществиться в отведенные ей тридцать четыре года. Впрочем,
Симона Вейль написала отдельные важные главы, и в принципе
существует возможность реализовать задним числом и весь план:
не только собрать заметки по данной теме, как это было сделано
издателями Условий существования трудящихся, но и проследить
развитие этого понятия в других ее работах. С тех пор как эта про-
блема привлекла ее внимание — не позднее, чем в последние годы
учебы,— она никогда не переставала ее занимать.
Среди многого другого Симону Вейль упрекают в аллергическом от-
вращении к физическому труду и на этом основании оспаривают
компетентность ее суждений; и когда она в тоне самообвинений
говорит о своей lachete*, то это якобы может означать не обязатель-
но трусость, но и физическую слабость, леность или инертность.
Она находит в труде героическую черту: ...в тот момент, когда че-
ловек отделяет себя от материи и от своего собственного тела, он
рассматривает самого себя как посторонний предмет, с помощью
которого он должен сделать то, что замыслил..}15 Так записано в
школьных тетрадях учениц Симоны Вейль, но еще раньше, в
1929 году, «малышка Вейль» резюмировала свои мысли на схожую
* «Условия существования трудящихся» (фр.). Ср. название романа А. Мальро «Усло-
вия человеческого существования» («La condition humaine», 1933).— Прим. перев.
** трусости, малодушии (фр.)
Б
59


биографические ландшафты
тему в одной из своих первых статей, которые Ален в то время пуб-
ликовал в своем журнале «Свободная речь»,— О восприятии, или
Приключение Протея. Пользуясь сюжетными мотивами и симво-
ликой гомеровского мифа об изменчивом и многоликом Протее,
автор размышляет — «в равной мере поэтически и метафизиче-
ски»176 — об условиях восприятия, пространстве и труде; Симоне
Вейль еще нет и двадцати. Проблема восприятия тесно связана с
проблемой труда, говорит она. Но что такое труд? Труд, в отли-
чие от рефлексии, красноречия, магии, есть следствие действий, ко-
торые не имеют прямого отношения ни к первоначальному движе-
нию души, ни к намеченной цели... Все может изменяться — крас-
ки, звуки, объемы; не меняется только закон труда, который
состоит в безразличии по отношению к тому, что было и что бу-
дет. Протей может принимать ту или иную форму, но дух в своей
деятельности не может освободиться от подчинения одному и
тому же закону и, как следствие, от контакта с одной и той же
материей. Закон труда, который не меняется при изменении ка-
честв, форм, расстояний и в сравнении с которым качества, фор-
мы, расстояния служат лишь знаками,— это закон внешней связи,
организующий пространство}11 Ибо исследовать пространство
означает находить в нем сырье для труда, которое всегда остается
пассивным, всегда находится за пределами нашего «я»; как только
пространство организовано, Протей побежден. К радости друзей-
студентов, кульминацией эссе явился тезис: Геометрия, как, веро-
ятно, любая теория, есть результат трудовых усилий}19. Кроме
того, труд — это единственное, что приводит нас к постижению
идеи необходимости™, а необходимость, в свою очередь, есть за-
кон вселенной в той же степени, как и математики, точнее геомет-
рии. Правда, в другой раз Симона Вейль говорит, что человече-
ская жизнь начинается не с труда, а с культуры180; однако почти
полтора десятилетия спустя, размышляя о том месте, какое зани-
мает физический труд в обществе, она определяет его как духов-
ный центрт.
Труд, в каком бы аспекте его ни рассматривать — социологическом,
политическом или даже теологическом,— является для Симоны
Вейль многомерным понятием, причем неизменно включающим в
себя и техническую составляющую, которая может быть выраже-
на в мере и числе либо в пропорциях мер и чисел. Законы рычага,
60


Симона 5 е й л ь
сила тяжести, золотое сечение, пифагорейские формулы треуголь-
ника, взаимосвязи астрономические и те, что относятся к ядерной
физике,— все это образует ее повседневный рабочий арсенал. Оп-
тика, акустика, механика, физическая химия, зоология, ботаника,
биохимия суть вместительные отсеки ее умственной кладовой, из
которой она уверенными движениями берет все, что ей нужно. Од-
нако хотя бы на время вывести свое единоличное хозяйство из ха-
отического состояния ей практически никогда не удавалось, а по-
тому неизбежно встает вопрос, можно ли воспринимать ее всерьез
в качестве рабочей силы, в качестве советника в производствен-
ных и профсоюзных делах, тем более что теоретическая острота ее
суждений не находила эквивалента в ее практической деятельно-
сти — а это очевидно с первого взгляда. При всем том Симона
Вейль знала и неизменно повторяла, что должна быть назначена
на то единственное место, где такой человек, как я, может рож-
дать идеи, находясь в контакте с предметом™2.
Но еще до того, как она испытала этот в высшей степени болезнен-
ный контакт на своем собственном опыте, она выступила (в 1933—
1934 годах) с пространным эссе183, в котором оспорила с философ-
ской точки зрения утопическую надежду всех систем по улучше-
нию мира на «золотой век» свободы, когда почти или совсем
отпадет надобность в физическом труде. Труд как помеха для сво-
боды? Симона Вейль уверена: если принять в расчет человеческие
слабости, то нетрудно понять, что жизнь, из которой исчезло бы
само понятие труда, оказалась бы отданной во власть страстей,
а то и безумия184. Ибо власть над самим собой возможна лишь
через дисциплину, а последняя — только через усилия, прилагае-
мые для преодоления препятствий. Единственный новый вид сво-
боды, который мог бы предложить людям «золотой век»,— это та,
которой радуются маленькие дети, когда родители не преследуют
их наставлениями; в действительности она есть не что иное, как
разрешение беспрепятственно предаваться своим прихотям. То
есть если бы мы не зависели от людей и предметов, то в тем боль-
шей степени находились бы в зависимости от своих собственных
страстей; к счастью, нас оберегает от них регулярная деятель-
ность. Если понимать под свободой лишь отсутствие необходимо-
сти, то само слово утрачивает всякое значение и перестает обо-
значать нечто такое, отсутствие чего лишает жизнь ее ценно-
61


биографические ландшафты
emu. Под свободой нужно понимать нечто иное, нежели возмож-
ность без усилий получать все, что тебе хочется. Существует и бо-
лее «зрелая» формулировка: Истинная свобода определяется не со-
отношением между желанием и удовлетворением, но соотношени-
ем между мыслью и действием. При этом не так важно, является
ли действие приятным или болезненным, и даже результат не иг-
рает никакой роли.185
Опыт труда
Труд — это для нас единственный путь от мечты
к реальности.186
Таким образом, труд для Симоны Вейль в конечном счете означает
контакт с неудобной, болезненной реальностью, приведение тела
в соответствие с истинными соотношениями вещей; то есть: дол-
жно произойти нравственное преображение, и именно через этот
насильственный акт труд заставляет нас покинуть область вооб-
ражения и приводит в контакт с действительностью ... Привыч-
ка — вторая натура; лучшая, чем первая. Привычка к труду по-
зволяет нам овладеть миром.187
В еще одной статье, О времени, которую Ален тоже опубликовал в
своей «Свободной речи»188, Симона Вейль увязывает понятие тру-
да с кантовским понятием времени. Она отдает должное гениаль-
ному прозрению Канта и восторженно продолжает: Воспрянем же
вновь для мира, а именно — вернемся назад, к труду и чувству ре-
альности, и пусть у нас не будет недостатка в усердии соблюдать
то правило, согласно которому лишь то, что мы делаем, является
трудом, лишь то, что мы чувствуем, является чувством реально-
сти: низведем наши собственные тела до степени инструмента,
наши чувства — до степени знака.т
Являясь человеком умственного труда par exellence, Симона Вейль
была хорошо знакома с постоянным соблазном люциферовского
бегства от мира, который сопутствует теоретическому мышлению.
Она также знала, что ее отношение к профсоюзам, рабочим и
условиям существования трудящихся, несмотря на все контакты во
время учебы и в первые годы преподавательской деятельности, не
62


Си мона Яейль
могло не оставаться платоническим, не быть чистой теорией до тех
пор, пока ее диалог с миром рабочих ни к чему ее не обязывал, пока
она посещала этот мир исключительно в качестве гостьи. Даже ее
участие в демонстрациях рабочих Ле-Пюи еще не означало ее
«штатную принадлежность» к рабочему классу. Существовал
лишь единственный пропуск в это сословие, а именно: тот кусо-
чек картона, который в начале и конце каждого рабочего дня сле-
довало вставлять в контрольную ячейку у фабричных ворот и ко-
торый еще служил удостоверением при получении заработной
платы. Этот контакт с объектом, эта суровая действительность в
конце концов становятся для Симоны Вейль неизбежными. Что-
бы постичь реальное содержание понятия труда, не было, как ей
казалось, более верного средства, чем испытать состояние подсоб-
ной работницы на собственном опыте. В этом заключался един-
ственный способ добыть экспериментальное доказательство того,
действительно ли индивид в условиях современного мира труда
способен сохранить свое человеческое достоинство (так, в частно-
сти, считал фабрикант Огюст Детеф) или же машина превращает
его в одну из функционирующих деталей, в раба, шестеренку, то
есть заставляет опуститься ниже человеческого уровня.
Симона Вейль берет отпуск без сохранения содержания для приват-
ных научных исследований и в течение года ходит работать на за-
вод, в меру возможности освободившись от домашнего комфорта,
от всех посторонних средств помощи, которые находились в ее
распоряжении благодаря образованию и прежнему социальному
статусу, и твердо вознамерившись испить до дна горькую чашу
condition ouvriere190 в индустриальную эпоху. Это был процесс са-
мореализации и самоотречения одновременно, при этом успех
предприятия находился под большим вопросом. Если бы молодая
учительница продолжала вести жизнь интеллектуалки и только бы
разыгрывала из себя работницу, эксперимент потерял бы всякую
ценность. С другой стороны, само испытание — в силу хрупкого те-
лосложения испытуемой, отсутствия привычки к физическому
труду, неуклюжести, чрезмерной чувствительности к человече-
ским и техническим требованиям — было крайне суровым, даже
опасным для жизни. Это был опыт на себе в максимально жест-
ких условиях; отдельные фазы его предельно точно и объективно
зафиксированы в Заводском дневнике191, представляющем собой
63


биографические ландшафты
своего рода лабораторный отчет об этом эксперименте, который
охватил все стороны существования французского пролетария
30-х годов (за исключением, разумеется, заботы о детях, о соб-
ственной семье).
Человеку недостаточно знать, что он делает; он также должен по
возможности понимать, как так происходит™2, что благодаря ему
изменяется природа. Собственный труд должен быть для каждо-
го предметом размышлений.™ Симона Вейль делает именно то, о
чем здесь говорит: в день ее поступления на электромеханический
завод «Альстом», во вторник 4 декабря 1934 года, появляется пер-
вая запись в заводском дневнике подсобной работницы Вейль.
В начале третьей недели, в понедельник 17 декабря, в нем значит-
ся: ...усталая и подавленная. Такое ощущение, будто 24 часа была
свободным человеком (в воскресенье) и теперь снова должна при-
выкать к рабскому существованию... Отвращение к этим 56 сан-
тимам (сдельная заработная плата), необходимость перенапря-
гаться и перерасходовать силы с вполне реальной перспективой по-
лучить головомойку из-за медлительности или брака... Ощущение
рабства... И два дня спустя, в среду 19 декабря: Очень сильная го-
ловная боль, работа выполнена, но при этом я почти непрерывно
плакала. (По пути домой бесконечные приступы слез.) И ведь ни-
какой особой причины, кроме трех-четырех бракованных деталей.
В субботу, перед выходным, настроение лучше: Вполне терпимая
работа... Рабочий талон без дефекта, то есть без штрафа за брак
или промедление в работе, что констатируется с заметной гордо-
стью, но этого я достигла исключительно за счет постоянного на-
пряжения — не без известного удовлетворения, так как у меня по-
лучилось.ш И еще: В те вечера я испытывала радость от того, что
зарабатывала свой хлеб честным трудом.195 Чтобы испытывать это
чувство радости, учительской деятельности, по-видимому, было
недостаточно, хотя там она свой хлеб не только зарабатывала, но
еще и делилась им с безработными и другими голодающими. По-
чему же это чувство оказалось связанным именно с опытом рабо-
ты на заводе?
Симона Вейль признаёт, что этот опыт оказался ей не по силам. Со-
прикосновение с несчастьем убило мою молодость. Она чувствует
на себе неизгладимую печать этого опыта и восемь лет спустя пи-
шет Перрену: ...даже сегодня, если кто-то ... обращается ко мне без
64


Симона Бейль
грубости, я не могу избавиться от ощущения, что здесь какое-то
недоразумение.ш Ее мужество, ее чувство собственного достоин-
ства были почти раздавлены. Воспоминание о том времени могло
бы деморализовать ее, если бы ей не удалось его вытеснить.
Я вставала в страхе, шла на завод с ужасом: я работала как ра-
быня; в обеденный перерыв я плакала, не переставая] возвращаясь
домой около шести часов вечера, она думала лишь о том, чтобы
выспаться (это мне не удавалось) и достаточно рано проснуться.
Время давило непереносимо}91 Растоптанное человеческое досто-
инство можно было бы восстановить только в совершенно другой
плоскости, но усталость ставила под вопрос самую способность
мыслить.
Невозможно себе представить более серьезный ущерб чувству соб-
ственного достоинства такого человека, как Симона Вейль, и она
уже была недалека от вывода, что душевное здоровье рабочего в
наипервейшую очередь зависит от его физического состояния. Я не
вижу, как может рабочий, если он не форменный атлет, не пус-
титься с отчаяния на поиски какой-нибудь компенсации в виде
пьянства, бродяжничества, преступления или порока или просто —
как это чаще всего бывает — не впасть в отупение... Сопротивле-
ние невозможно... Человек даже перестает отдавать себе отчет в
этой ситуации, он терпит ее — и все. Любое пробуждение мысли-
тельной способности воспринимается теперь как пытка}98 Возни-
кает соблазн, который при подобной жизни почти неодолим: ...пол-
ностью отказаться от мышления, ибо слишком хорошо знаешь, что
это единственная возможность избавиться от страданий}99
Но есть и утешение: никогда не забуду этого наблюдения: среди не-
образованных людей я всегда находила великодушие сердца и воспри-
имчивость к важнейшим идеям.200 Дружеский разговор с двумя
монтерами стал божественной минутой, благодаря переживанию
полного товарищества. Впервые за всю мою жизнь. Никаких барь-
еров, ни в силу классовых различий (поскольку они ничего обо мне
не знали), ни в связи с разницей полов. Настоящее чудо.201 Это чудо
понимания, которого она долгие годы искала, привело ее в состо-
яние, близкое к эйфории. Тяготы трудовых будней, особенно шум,
и в конце рабочего дня, как итог, головная боль, рвота, чувство раз-
битости, отсутствие аппетита и сна — все это причиняло ей физи-
ческое страдание и глубокое моральное удовлетворение одновремен-
65


биографические ландшафты
но. Чувство в высшей степени странное...202 «Кто не страдает» —
так значится на титульном листе «Размышлений о социальной
проблеме» Поля Клоделя203, и Симона Вейль, подводя своего рода
промежуточный итог в виде Заводского дневника, пишет: На-
ивность человека, который никогда не страдал...204 Сама она не на-
ивна — во всяком случае, теперь уже не наивна. Она регистриру-
ет страдания других и свои собственные с объективностью сторон-
него наблюдателя для последующего использования.
Тем временем она чувствует, что навсегда отмечена печатью раб-
ства205. Она причисляет себя к разряду тех, кто не идет в счет —
ни в какой ситуации — нив чьих глазах — и никогда не будет идти
в счет, что бы ни произошло,— вопреки последнему стиху первой
строфы «Интернационала»™. Даже в ней, прирожденной револю-
ционерке, парализован импульс к сопротивлению; вместо этого
она ловит себя на поведении, которого меньше всего на свете от
себя ожидала: на покорности. Покорности смирившегося вьючного
животного.201 Мы знаем: дело зашло настолько далеко, что по до-
роге на работу или с работы, едва соображая от усталости, она даже
не пыталась претендовать на место в автобусе — настолько глубо-
ко уже запечатлелось в ее душе клеймо рабства. Если у Альстома
она бунтовала хотя бы по воскресеньям, то у Рено заняла более
стоическую позицию20*. Но до этого, после трех недель безработи-
цы, в письме от 31 мая 1935 года, направленном в адрес Министер-
ства просвещения, Симона Вейль ходатайствует о своем восста-
новлении в должности учительницы; и осенью она начнет новый
учебный год в лицее Буржа.
Однако опыту этого фабричного года суждено было сказываться еще
долго. После того как однажды она сплавилась с анонимной мас-
сой, несчастье других проникло в ее плоть и кровь. Ничто уже не
отделяло меня от него, поскольку я по-настоящему забыла о сво-
ем прошлом и не рассчитывала ни на какое будущее.209 Конечно,
условия существования трудящихся во Франции 30-х годов выгля-
дели иначе — бледнее, беднее,— чем сегодня, спустя десятилетия,
и тем более иначе, чем в Западной Германии времен экономиче-
ского чуда. Многие аспекты производственного труда, благодаря
растущим социальным завоеваниям, значительно улучшились,
другие скорее ухудшились. Вопрос о пропорции, которым Симона
Вейль задается вслед за Гегелем и Марксом, сегодня, вероятно,
66


Симона Яейль
звучит столь же актуально, как и прежде. Она цитирует знамени-
тую фразу Гегеля, которой охотно пользовались и пользуются не
только марксисты, а именно, что количество может переходить в
качество, и продолжает: Жизнь любого человека состоит из мрач-
ных и светлых сторон, это понятно, но все дело в пропорции, и в
любом случае должен быть некий предел для мрачных сторон, иначе
человек будет чувствовать себя униженным.2™ На заводе она от-
крыто возмущается тем, что не знает, что она делает. Коллега-ра-
ботница замечает по этому поводу: «Мы считаемся машинами... за
нас думают другие...» И Симона Вейль комментирует: ...то же, что
говорит Тейлор*, только с горечью.2п
Годами она ведет переписку на эту тему с профсоюзными деятелями,
директорами фабрик и управляющими,«пишет статьи в газеты,
воззвания и исследования, такие, как, например, Условия суще-
ствования трудящихся212 (1937) или Основы плана нового внутрен-
него распорядка на промышленных предприятиях2™. Многое из
того, что она предлагает в этой и других работах, в особенности же
в своем политическом завещании Укоренение, позднее, во время
послевоенного восстановления Франции, будет принято на воору-
жение; другие проблемы, как и прежде, сохраняют свою остроту,
несмотря на все достигнутые с тех пор улучшения. Трудовая дис-
циплина не должна быть односторонней; она должна основывать-
ся на понятии взаимных обязательств.2и Сегодня порой появля-
ется искушение переадресовать этот выпад (который, несомнен-
но, направлен против работодателей) самим рабочим, но вопрос
о том, как быть с взаимными обязательствами в периоды сверхза-
нятости, вряд ли стоял на повестке дня для Симоны Вейль.
В 1937 году она выступает с докладом Рационализация2^, в котором
полемизирует с вышеупомянутым Тейлором, отцом «системы на-
учной организации производства»216, и названным по его имени
тейлоризмом,— от такой полемики сегодня, вероятно, отстрани-
лись бы даже самые воинственные профсоюзники. Симона Вейль,
классовый борец honoris causa**, клеймит в своем докладе мето-
ды рационализации в их развитии как систему контроля, как сред-
* Ф. Тейлор — американский инженер, разработавший хронометраж как средство
интенсификации труда.— Прим. перев.
** «из почтения» {лат.) — почетная ученая степень, в данном случае — иронически.—
Прим. перев.
67


.Биографические ландшафты
ство принуждения; заодно достается и возникшей одновременно
с системой Тейлора новой отрасли науки, именуемой психотехни-
кой217. Со злой иронией Симона Вейль констатирует: Благодаря
психотехнике промышленники теперь могут говорить, что они не
заставляют своих рабочих страдать. Для этого им достаточно со-
слаться на авторитет ученых. Но нет ничего легче для промыш-
ленника, чем купить ученого, а если работодатель — государство,
то нет ничего легче для него, чем узаконить те или иные научно
разработанные нормативы. В настоящий момент такое можно на-
блюдать в Германии, где внезапно обнаружили, что жиры не так
важны для питания, как думали раньше...218 Гитлер, который к тому
моменту уже вынашивал планы войны и готовился к ней, ввел, как
известно, первое ограничение норм потребления жиров под лозун-
гом «Пушки вместо масла» — что дало Симоне Вейль повод для
полезного совета: Рабочим не следует доверчиво препоручать уче-
ным, интеллигенции и инженерам управление тем, что является
жизненно важным для самих рабочих. Конечно, рабочие могут при-
слушиваться к их советам, но рассчитывать они должны только
на себя, пользуясь научными достижениями лишь в той мере, в ка-
кой они сами их освоили.™ Перед лицом нарастающей склонности
к злоупотреблению лекарственными препаратами это предостере-
жение звучит весьма актуально, и то, что современная наука, вклю-
чая ее применение в промышленности и в особенности ее популя-
ризацию в прессе и рекламе, нуждается в строгом и всестороннем
контроле, сегодня стало еще более очевидным.
Можно предположить, что в то время Симона Вейль просто не мог-
ла достаточно хорошо разобраться в потребностях современного
массового общества, в сложном переплетении национальных и
межнациональных экономических интересов и определяемой ими
неустойчивости экономического равновесия. В 30-е годы эта про-
блематика, несмотря на горький наглядный урок в виде мирового
экономического кризиса, не имела еще таких четких очертаний,
как сегодня. Однако было вполне естественно, что перед лицом ма-
териальной и духовной скудости, с какой Симона Вейль ежеднев-
но сталкивалась на заводе, тем более в женском коллективе, ее на-
блюдения заряжались чувствами сострадания и гнева и находили
разрядку в речах и статьях, где использовались слова и понятия
из арсенала «синдикалистов», чья терминология наиболее соответ-
68


Симона Вейль
ствовала этой теме. Выступления Красной девы порой выглядели
весьма эффектно. Но не будем забывать, какой стороне ее лично-
сти обязана в конечном счете вся эта деятельность. Начиная с дет-
ства, она неизменно вставала на сторону самых незащищенных в
социальном отношении слоев населения. Во время Первой миро-
вой войны брат и сестра откладывали свой рацион сахара и шоко-
лада, чтобы отправить его солдатам на фронт; во время Второй
мировой войны «святая Симона» — пацифистка и патриотка в
одном лице — голодала из солидарности с оккупированной Фран-
цией. В ее прозвище обыгрывалось — столь же остроумно, сколь
и метко — имя ее соотечественника и предтечи, графа Клода Анри
де Сен-Симона220, одного из первых социалистов и христианских
утопистов. «Очки», через которые она еще школьницей научилась
видеть все «в красном цвете», несомненно, вели свое происхожде-
ние от Маркса, однако тот факт, что ее неизменно влекло к бедно-
те, в рабочие кварталы, на фабрики, на собрания и в колонны де-
монстрантов, имел свои глубинные причины кое в чем другом —
в той prima causa*, которую она распознавала в себе с каждым го-
дом все отчетливее и которая в конце концов легла в основу ее
кредо. И неудивительно, что вскоре она начала извлекать неоце-
нимую пользу из понятия труда, как ранее из математики, в ре-
зультате чего условия существования трудящихся и та более взве-
шенная позиция, которую она в конце концов заняла по отноше-
нию к ним, послужили трамплином для взлета к connaissance
surnaturelle**.
Теология труда
Труд как искупление первородного греха; соучастие
в спасении.™
Институт рабства скрывает от людей (хозяев и рабов) ту истину,
что человек по своей сути является рабом. Лучшие институты —
это те, которые меньше всего лгут.222 Кто ищет необходимость в
* первопричине {лат.)
** сверхъестественному знанию (фр.)
69


Биографические ландшафты
сфере душевного, тот, как правило, является материалистом, ате-
истом в подлинном смысле слова; происходит подмена. Что есть
необходимость без труда? Необходимость есть то, что ставит
условия. Кто унижает себя, тот возвысится... Признать, что че-
ловек анонимен, что человек состоит из человеческой материи (ев-
харистия). Не домогаться положения, признания. Признать, что
ты являешься человеком массы, что ты не имеешь никаких прав,—
это значит засвидетельствовать истину. Сорвать с себя украше-
ния, смириться с наготой... Воплотиться. Человек должен совер-
шить акт воплощения, ибо высокомерие развоплотило его. Именно
высокомерие происходит в нас от Сатаны.223 Далее люциферов-
ская опасность прямо называется по имени: бегство от мира, раз-
воплощение, препятствие для укоренения. Противоядие — физиче-
ский труд. Привычка к труду, высвобождение «я». Образ совершен-
ной добродетели... Чувство унижения, неотделимое от труда...
Время как его причина. Труд как искупление первородного греха; со-
участие в спасении.224
Это можно рассматривать как набросок к теологии труда, материалы
для которой имеются и в других источниках — например, в эссе
Главное условие, при котором труд не является рабским225. Там
Симона Вейль исходит из той, быть может, уязвимой предпосыл-
ки, что в физическом, особенно в совершаемом чисто автоматиче-
ски труде, который только и есть труд в подлинном смысле слова,
присутствует неустранимый элемент рабства; последний не ис-
чезнет и при полном социальном равенстве, ибо труд обусловлен не-
обходимостью, а не целенаправленностью. Трудятся из нужды, а
не из стремления к добру; иначе говоря, «поскольку надо на что-то
жить». Но существование не является для человека целью, это
только предпосылка любого добра, любых благ, истинных и лож-
ных.226 Что касается этих фиктивных, исключительно воображае-
мых благ, то к счастью для нас материя как сырье для человече-
ского труда обладает отражающим свойством; материя есть зер-
кало, затуманенное нашим дыханием. Нужно лишь протереть зер-
кало и прочесть знаки-образы, которые начертаны на нем от
века...221
При расшифровке этих символов, когда Симона Вейль исследует
метафизические свойства физического труда и возможные целе-
вые установки, возникают доступные для понимания тексты по-
70


Симона Вейль
трясающей силы. Достаточно всего лишь хорошенько обработать
землю с помощью наших усилий, и тогда, при посредничестве хло-
рофилла, из солнечной энергии возникнет твердая материя, кото-
рая войдет в нас в виде хлеба, вина, масла, плодов. Весь труд крес-
тьянина сводится к тому, чтобы лелеять эту способность расте-
ний и служить ей — этому полному образу и подобию Христа.228
Хлорофилл, одна из ее любимых метафор, встречается во многих
ее работах. Не менее впечатляет и ее интерпретация Гимнов Стра-
стной пятницы из требника, где крест воспевается как весы и ста-
новится для Симоны Вейль олицетворением действия рычага —
той закономерности, которая только и делает возможным любой
механический процесс, любой человеческий труд.229
Никогда — начиная с опасного для здоровья'опыта работы на заво-
де — Симона Вейль не философствует в пустом пространстве го-
лого воображения, где есть лишь воображаемая полнота и вооб-
ражаемое равновесие, в особенности если наблюдение ведется с
одной-единственной позиции. Симона Вейль меняет позиции,
пробуя на себе почти все формы физического труда, за исключе-
нием, насколько нам известно, работы по дому — по нынешним
понятиям, наименее престижной и наиболее унизительной. «Ма-
лышка Вейль» упрямо, снова и снова, несмотря на попытки от-
править ее домой, пробует свои силы в сельском хозяйстве; она
пашет и копнит сено, задает корм скоту и стирает себе ноги в де-
ревянных башмаках, участвует в уборке картофеля, зерна и ви-
нограда, спускается в шахту и даже ездит на рыбную ловлю. Она
не щадит себя в своих усилиях воплотиться; она способна, как
сама того требует, осмысливать понятие труда с разных точек
зрения, представлять его себе объемно. Цена, которую она за это
заплатила, была высокой, опыт — горьким, граничащим с само-
отречением.
Именно благодаря своей конкретности и точности в деталях Завод-
ской дневник является потрясающим, уникальным документом. Он
служит доказательством надежности метода познания, основанно-
го на законе труда: ...оставаться безразличным по отношению к
тому, что было, и к тому, что будет™ То, что относится к про-
цессу труда, относится и к сопровождающему его мыслительному
процессу; последний подчиняется закону восприятия, самозабвен-
ного наблюдения. Негодные методы исследования. Внимание сосре-
71


Биографические ландшафты
доточено на одной проблеме. Снова феномен horror vacui*. He хо-
чется расходовать силы впустую. Охотничий азарт. Ничего не же-
лать... Только усилие, лишенное желаний (не привязанное к объек-
ту), непременно оказывается вознагражденным... Отступить от
предмета, который преследуешь. Лишь косвенное эффективно.2ЪХ
Ничего не добьешься, если перед этим не отступить. Рычаг. Ткац-
кий челнок. Любой труд. Сначала выращиваешь колос, затем даешь
зернам упасть в землю...232
В применении к собственной методике Симоны Вейль это означало
бы, что в отношении понятия труда «theologie weilienne»** возник-
ла не из предвзятого умысла, но как непроизвольный результат.
Мы знаем, что товарищи Симоны Вейль по профсоюзам следова-
ли за ней лишь до «порога ее мистической жизни», которая «была
им чуждой», и не могли следовать за нею дальше. Но «причины,
заставлявшие нас ценить и любить ее», от этого нисколько «не те-
ряют в силе», и «мы в полной мере остаемся ее друзьями и сохра-
няем верную память о ней»233. Тевеноны и все остальные друзья
по профсоюзу вряд ли сказали бы так, если бы путь Симоны Вейль
до этого порога не обладал в их глазах практически-земной на-
правленностью: шаг за шагом, ступая обеими ногами по земле, как
бы тяжело это ни давалось.
* страха пустоты (лат.)
** вейлевская теология (фр.)


красная дева Франции
«Toujours Antigone»*
В темную пору кровавого смятенья,
Узаконенного беззакония,
Планомерного произвола,
Обесчеловеченного человечества,
Когда не прекращаются волненья
в наших городах,
В такой вот мир, похожий на бойню,
Озабоченные слухом о грозящем насилии,
Чтобы грубая ярость слепого народа
Не разбила собственных орудий,
Не растоптала собственного хлеба,—
Мы снова вводим в мир
Бога.
Он скудно прославлен, скорее
Почти что хулами осыпан,
Его не подпускают
К местам подлинной жизни.
И все же он низов единственное спасенье,
Поэтому решено
Во имя его забить в барабан,
Под который он вступит в кварталы нужды,
И слово его огласит скотобойни.
Это наша попытка, несомненно
Последняя в этом роде.234
Бертольт Брехт
(Перевод С. Третьякова)
Правда слишком опасна, чтобы дотрагиваться до
нее. Она — взрывчатое вещество.235
Маркс был идолопоклонником.™
а
розвище «Красная дева», которым директор Эколь Нормаль снаб-
дил в дорогу Симону Вейль, свою строптивую ученицу, содержит
вполне почетный намек на национальную святыню Франции Жан-
ну д'Арк, которая, как мы теперь знаем, едва ли имеет что-либо
Всегда Антигона (фр.)
73


.Биографические ландшафты
общее с трогательной гипсовой героиней Шиллера, кроме титула
«Орлеанская дева», тогда как «Святая Иоанна» Шоу, выполнен-
ная в строгом соответствии с историческими свидетельствами,
может притязать на портретное сходство. Симону Вейль сравни-
вали также с Блезом Паскалем и Розой Люксембург. Уже в двух
немецких публикациях она сопоставляется с Эдит Штейн. Уже су-
ществуют «Платон и ...», «Д.-Г. Лоуренс и ...», даже «Симона Вейль
и мы», и если ее слава будет возрастать такими же темпами, то в
скором времени нас захлестнет поток названий типа «Симона
Вейль и ...». При этом тема «Симона Вейль и Карл Маркс», веро-
ятно, займет привилегированную рубрику.
Впрочем, если говорить о сходстве, то ни современные, ни усопшие
знаменитости для сравнения не годятся; не подходит и святая
Иоанна из пьесы Шоу и судебных актов, с которой Симону Вейль
объединяет, правда, дерзкая откровенность, но отнюдь не «святая
простота». Юная крестьянка Жанна д'Арк была одной из наивных
святых; юная интеллектуалка — вовсе нет, а если да, то совсем по-
иному.
Более всего сходства она, судя по всему, имеет со сценическим пер-
сонажем — лейтенантом Армии спасения Дарк из пьесы Бертоль-
та Брехта «Святая Иоанна скотобоен». На первый взгляд, сходство
настолько ошарашивающее, что невольно начинаешь искать
«missing links»* — биографические, литературные, политические —
между «бедным Б. Б.» и Красной девой Франции. Однако до сих
пор не удалось найти никаких сведений о — впрочем, вполне ве-
роятной — встрече, в ходе которой Брехт мог бы увидеть в «свя-
той Симоне» живой прототип для своей Иоанны. У нас еще будет
возможность оценить, насколько далеко заходит это сходство в
действительности. Симону Вейль «telle que nous l'avons connue»**
вряд ли можно было упростить до ходульности сценической фи-
гуры иным способом, кроме насилия; пусть это послужит пред-
остережением для авторов, которые вздумают предпринять с нею по-
добные опыты. Тем не менее Троцкий, которого в конце 1933 года
в течение нескольких дней принимали у себя родители Вейль, вы-
веденный из себя интервью, в котором он не мог отказать дочери
* недостающие звенья {англ.)
** такой, какой мы ее знали (фр.)
74


Симона Вейль
своих гостеприимных хозяев, в конце концов вынужден был с раз-
дражением воскликнуть: «Ваше место — в Армии спасения!»237
На сценических подмостках европейских левых действительно посто-
янно возникали эффектные театральные ситуации, в которые ока-
зывалась вовлеченной и Симона Вейль. Прозвище «Красная
дева» — во всяком случае, какое-то время — она носила по праву.
Ее неудержимо притягивало «все, что было гуманным, анархиче-
ским, профсоюзным и революционным»238, и в этом она мало отли-
чалась от сегодняшней студенческой молодежи буржуазного про-
исхождения. Еще будучи школьницей, а затем студенткой Эколь
Нормаль, этот «категорический императив в юбке», как называли
ее товарищи239, искал контакта с французской Лигой прав человека
и движением «Воля к миру», а также с кругом сотрудников жур-
нала «Пролетарская революция», который, по-видимому, более
всего отвечал ее собственным идеалам. Находясь в Ле-Пюи, она
поддерживала связи с профсоюзами, и их лидеры стали ее друзь-
ями. К этому времени относится следующий портрет, созданный
ее коллегой. Симона Вейль была не из тех, «кого легко забыть».
Ее ум вызывал восхищение, и все же она всегда оставалась «для
нас чужой ... даже во время совместных трапез она словно отсут-
ствовала», ибо «читала Карла Маркса в подлиннике ("Капитал")
и только время от времени отрывала от книги глаза, которые —
скрытые за толстыми стеклами очков,— казалось, не видели нас».
М.-М. Дави, написавшая ее биографию, продолжает: «Ее считали
коммунисткой. В действительности она ни в малой степени тако-
вой не являлась...» Если иметь в виду партбилет и учетную кар-
точку, то, конечно, нет, ибо, в отличие от молодого Альбера Камю,
Симоне Вейль не было нужды лишний раз убеждаться в том, что
она не соответствует никакой партийной линии; однако утверж-
дение, что она «ни в малой степени» не была коммунистически на-
строенной, мы хотели бы, как минимум, подвергнуть сомнению.
«...Просто она отвергала мещанское фарисейство, остававшееся
слепым к нуждам рабочих. Ее ученицы восхищаются ею, а среди
коллег есть три на удивление отважные женщины, которые ее под-
держивают».240 Общаться с известной на весь город коммунист-
кой — для этого в тогдашнем французском захолустье действи-
тельно требовалось определенное мужество. Но что же такого де-
лала в Ле-Пюи Красна>: дева, что, с одной стороны, нуждалось в
75


.Биографические ландшафты
поддержке, а с другой — настраивало против нее буржуа? Она пи-
сала, насколько мы знаем, газетные статьи по разным поводам, она
была сотрудницей «Свободной речи» Алена, учительского журна-
ла «Освобожденная школа» и «Пролетарской революции». Но она
также пропагандировала на уроках марксистские идеи и засыпа-
ла учениц цитатами из Маркса, которые шокировали родителей,
поскольку те, подобно буржуазным родителям наших дней, в свое
время не удосужились заглянуть в «Капитал». Говорили, что она
отдает предпочтение детям из рабочих семей перед детьми «бога-
теев». Она приглашала безработных на обед в школьную столовую
и встречалась с ними в распивочных. Почти сразу после своего
прибытия в Ле-Пюи она начала работать по выходным в школе
для рабочих в Сент-Этьене, где учредила свою премию за экза-
мен — что в глазах обывателей являлось недопустимой привиле-
гией,— премию для покупки книг, которым предстояло лечь в
основу домашних библиотек учащихся. И все это под девизом: Со-
беремся ли мы наконец внести свою лепту в действенное и долго-
временное улучшение условий труда промышленных рабочих? В бу-
дущем мы все равно к этому придем; но не нужно дожидаться, пока
наступит это будущее, нужно его творить.241
Симона Вейль идет еще дальше, и об этом сообщают все газеты в
округе: 16 декабря 1931 года она сопровождает делегацию безработ-
ных к мэру Ле-Пюи, а 17 декабря появляется на заседании муни-
ципалитета в составе депутации из восьмидесяти рабочих, чтобы
поддержать их требование к властям принять меры в связи с ка-
тастрофическим положением безработных. Смятение от этого де-
марша было настолько велико, что мэр закрыл заседание и велел
очистить зал. Он распорядился взять молодую учительницу под
наблюдение. Всего через несколько недель после начала работы
она получила свое первое предупреждение от школьного ведом-
ства в Клермон-Ферране. 12 января 1932 года в Ле-Пюи прошла
забастовка. После обеда полиция очистила площадь Мишле от со-
бравшихся там безработных, которые отступили в здание биржи
труда242, где их встретила Симона Вейль. По выходе из здания ее
арестовали, но почти сразу же отпустили. Об этом пишут газеты,
ее снова вызывают в вышестоящую инстанцию в Клермон-Ферран,
где предлагают позаботиться о своем переводе в другое место.
В ней видят источник энергии, питающей профсоюзную актив-
76


Симона Вейль
ность, и власти сообща работают над тем, чтобы избавиться от нее.
Ей угрожают принудительным переводом, но друзья тут же заяв-
ляют свои протесты: раздаются призывы к защите свободы мне-
ний учителей, служащих, женщин. 3 февраля состоялась большая
демонстрация, сопровождавшаяся пением «Интернационала» и
«Карманьолы». Газеты сообщают, что шествие возглавляла жен-
щина с красным знаменем в руках. Правая пресса встревоженно
докладывает, что Москва якобы заслала в Ле-Пюи своего агента-
женщину, которая подстрекает рабочих к бунту... Все это заканчи-
вается дисциплинарным переводом в Осер.
Перед этим Симона Вейль провела отпуск в Германии, к которой от-
носилась с большой симпатией как к потенциальной родине рево-
люции. Послевоенную политику Франции и других держав-побе-
дительниц она неизменно отвергала. Сведения о стране-соседе она
черпала из сопоставления левой и правой прессы Германии — га-
зет «Роте фане» («Красное знамя»)* и «Фелькишер беобахтер»
(«Народный наблюдатель»)**. Тем летом положение до предела
обострилось: шесть миллионов безработных, у НСДАП по резуль-
татам выборов 31 июля почти тридцать восемь процентов мест в
рейхстаге. В такой отчаянной ситуации молодые берлинские ра-
бочие ведут себя настолько солидарно, настолько храбро, настоль-
ко трезво у что в это трудно поверить. Необыкновенно высок и куль-
турный уровень немецких рабочих. На их фоне создается впечат-
ление, будто все французы спят...243 Она отмечает боевой задор
немецких коммунистов и надеется, что прекрасная немецкая ра-
бочая молодежь спасет страну от Гитлера; больше всего на свете
она хотела бы находиться рядом с ними. Но надежды не оправда-
лись. Снова, как и в 1914 году, всеобщая забастовка не состоялась.
Симона Вейль возмущена пассивностью и равнодушием коммуни-
стических партий. Международная солидарность рабочего класса
вновь оказалась иллюзией.
Германия в ожидании244 — уже с августа 1932 года, с тех пор как по ту
сторону Рейна дела приняли скверный оборот и пожар рейхстага
с последовавшими за ним репрессиями погнал во Францию новую
волну политических беженцев, в «Свободной речи», «Пролетар-
* Центральный орган КПГ.— Прим. перев.
** Центральный орган НСДАП.— Прим. перев.
77


Биографические ландшафты
ской революции», «Освобожденной школе» печатались поодиноч-
ке или с продолжением заметки Симоны Вейль о событиях и си-
туации в Германии245. Они вызывали резкую критику «в собствен-
ных рядах», поскольку Симона Вейль винила в приходе Гитлера
к власти отсутствие взаимодействия между социалистическими
партиями, а также идеологическое доктринерство. Сколько раз
бывало так, что когда в 1932 году коммунист и нацист вступали в
спор посреди улицы, у обоих голова начинала идти кругом, как толь-
ко они обнаруживали, что согласны по всем пунктам!246 Ритуаль-
ные речевые обороты пропаганды, раздававшейся с обеих сторон,
все больше и больше становились похожи на некий религиозный
миф. Это сглаживало различия.
Профсоюзное движение, по мнению Симоны Вейль, тоже обнаружи-
ло свою несостоятельность, и она не собиралась об этом молчать.
В июле 1933-го, в одном из воззваний, под которым стояла и ее
подпись, можно было прочесть, что в (коммунистической) орга-
низации «C.G.T.U.»247 демократия открыто и цинично попирает-
ся ногами, а на ее месте воздвигается режим бюрократической дик-
татуры. Жесткой критике подвергает она и советскую политику
в отношении Германии, призывая к помощи семьям заключенных
немцев, даже если они не коммунисты. На одном из профсоюзных
съездов (23—27 сентября 1933 года) она распространяет соответ-
ствующие листовки; ей пытаются помешать. В выступлении ей от-
казано, и все же она произносит речь, хотя ее слова тонут в гуле
возмущенных криков. Еще на конгрессе Объединенных учитель-
ских профсоюзов248 в Реймсе (5—7 августа) она вызвала к себе
антипатию, и теперь ей уже не хотят давать слова. Десятью года-
ми позже она разочарованно скажет о мертвом балласте профсо-
юзного движения249.
Осенью 1933 года мы встречаем Симону Вейль в лицее Роанна (де-
партамент Луара); отсюда по выходным можно съездить в Сент-
Этьен в гости к Тевенонам, и она охотно пользуется этой возмож-
ностью. В октябре в Сент-Этьен прибывает на освящение памят-
ника воинам президент страны Лебрен. Накануне члены
«C.G.T.U.» устраивают антивоенную демонстрацию, и Симона
Вейль, несшая знамя горнорабочих, держит речь, сидя на карни-
зе, причем ее слова приходятся по вкусу далеко не всем. Несмот-
ря на идеологические разногласия, она не устает демонстрировать
78


Симона Бейль
свою солидарность с рабочим классом и во время знаменитого
марша горнорабочих 3 декабря 1933 года несет красное знамя сент-
этьенской «Биржи труда». В конце концов речь здесь идет не
о сомнительных целях коммунистического интернационала или
туманных мифах мировой революции — горнорабочие протестуют
главным образом против понижения своей заработной платы на
сорок процентов (!), то есть против острой нужды. Красная дева
всегда, вплоть до самой смерти, была на стороне тех, кто испыты-
вал нужду или кому грозила нужда; при этом ни партдисципли-
на, ни какие-либо иные коллективные договоренности не имели
для нее никакого значения.
Помимо Германии, из всех зарубежных государств она более всего
симпатизировала родной стране своей матери, мечтая собственны-
ми глазами увидеть этот «рай для рабочих», где социализм, «бес-
классовое общество» осуществлялись на практике уже пятнадцать
лет. Она вовсю готовилась к поездке, изучала язык и, наконец, за-
просила визу. Но страна, в языке которой слова «красивый» и
«красный» являются синонимами, а слово «мир» имеет, по мень-
шей мере, два значения (мир-вселенная и мир-покой),— эта зага-
дочная страна, в которой целое поколение классовых борцов ви-
дело колыбель марксизма, хотя колыбель самого Маркса находи-
лась в католическом Трире,— эта Советская Россия отказала ей во
въезде. Дело в том, что Красная дева была недостаточно ортодок-
сальной; это вряд ли могло ускользнуть от глаз ее товарищей, чи-
тателей ее статей, свидетелей ее выступлений на профсоюзных
конгрессах. В случае этой молодой учительницы никогда нельзя
было рассчитывать на верность партийной линии; она обладала
слишком самостоятельным, слишком критичным умом — настоль-
ко критичным, что под конец жизни даже задалась вопросом: А су-
ществует ли вообще марксистская доктрина?™
Вряд ли у Маркса и Ленина когда-либо была более внимательная
ученица, чем Симона Вейль, и она отдавала Марксу должное в
большей степени, нежели многие другие его интерпретаторы.
Маркс, безусловно, не имел никакого иного мотива, кроме искрен-
него стремления к свободе и равенству; однако это стремление, если
отделить его от религии материализма, с которой оно смешалось
в его голове, более принадлежит тому, что сам Маркс пренебрежи-
тельно называл утопическим социализмом. Если бы сочинения
79


Биографические ландшафты
Маркса не содержали ничего более ценного, их можно было бы со
спокойной совестью забыть, за исключением немногочисленных эко-
номических анализов. Но... у Маркса есть еще одна теория помимо
этого гегельянства против шерсти, а именно материализм, кото-
рый уже не содержит ничего религиозного и представляет собой не
столько учение, сколько метод познания и действия. Симона Вейль
ополчается против практики биографов Маркса (Рюле и других),
которые освещают бытовые мелочи и тем самым описывают жизнь
не великого, а самого заурядного человека, неведомо каким чудом
осуществившего великие дела25Х.
Симона Вейль, разумеется, не впадает в мелочное бытописательство;
она осознает масштаб этой личности. Каждая из страниц, которые
она уделяет Марксу (а их немало), проникнута уважением. Впро-
чем, если в кодекс чести Симоны Вейль в бытность ее студенткой
Эколь Нормаль входила непочтительность, то она и позднее ни-
когда не считала себя обязанной к «респекту» в своих критиче-
ских высказываниях; напротив, она чувствовала себя призванной
к непочтительности, а потому мы видим ее в роли сверхдобросо-
вестной Золушки, отделяющей здоровые фасолины от больных.
И здесь пощады ждать не приходится. Трудно найти более туман-
ное понятие, чем понятие общественного класса. Маркс, вся сис-
тема которого держится на этом понятии, никогда не пытался
четко определить или хотя бы исследовать его.252
В уже цитированном труде Причины свободы и социального угнете-
ния (1934) Симона Вейль подводит первые итоги своим разногла-
сиям с Марксом; именно этим объясняется то значение, какое она
придавала данному сочинению в сравнении с другими своими ра-
ботами и почему она стремилась непременно сохранить и напеча-
тать его.253 Тексту предпосланы два эпиграфа — из Марка Аврелия
и из Спинозы. Второй гласит: «Что касается человеческих мате-
рий — не смеяться, не плакать, не возмущаться, но понимать».254
По отношению к Марксу Симона Вейль придерживалась именно
этого принципа. Великая идея Маркса состояла в том, что в об-
ществе, равно как и в природе, ничто не происходит иначе, нежели
как через материальные изменения. «Люди сами творят себе ис-
торию, но на определенных условиях». Желать — ничто; необходи-
мо знать материальные условия, которыми определяются возмож-
ности наших действий.255 Материализм и атеизм представляют
80


Симона Бейль
в глазах Симоны Вейль род аскезы, призванный очистить челове-
ческий разум от неясностей и иллюзий; она придерживается вы-
сокого мнения об этом средстве, так как последнее отвечает ее
представлениям об интеллектуальной честности. Поэтому главную
заслугу Маркса она усматривает не в мировоззрении, а в методе
материализма. Но материалистический метод, этот инструмент,
который оставил нам Маркс, все еще девствен] до сих пор ни один
марксист, начиная с самого Маркса, не воспользовался им по-на-
стоящему. Единственная истинно ценная идея, которая содержит-
ся в трудах Маркса, является единственной, что осталась без вни-
мания. Поэтому неудивительно, что все общественные движения,
опиравшиеся на Маркса, оказались несостоятельными.™ Впрочем,
и сам Маркс является наследником определенных традиций, ка-
ковое обстоятельство если и не оправдывает, то, по крайней мере,
объясняет его. Подъем тяжелой промышленности превратил про-
изводительные силы в божество некой псевдорелигии, обаянию ко-
торого невольно поддался и Маркс в процессе работы над своей
концепцией истории. Термин «религия» может показаться неуме-
стным, когда речь идет о Марксе, но Симона Вейль указывает
здесь, как и в других местах, на то, что у Маркса и других мысли-
телей XIX века идущая от Дарвина вера в прогресс являлась не ре-
зультатом строго научного мышления, но осадком веры. В пользу
этого свидетельствует хотя бы словарь Маркса, где присутству-
ют квазимистические выражения вроде «исторической миссии про-
летариата». Эта религия производительных сил, во имя которой
целые поколения предпринимателей без малейшего зазрения сове-
сти эксплуатировали трудящиеся массы, в той же степени обосно-
вывает и факт угнетения внутри социалистического движения; все
религии превращают человека в орудие провидения, и даже социа-
лизм отдает человека в услужение историческому прогрессу, то
есть прогрессу производства. Поэтому — сколь бы сильно ни оскорб-
лял память Маркса тот культ, которым прикрываются угнета-
тели в сегодняшней России,— этот позор нельзя назвать незаслу-
женным.251
Годы спустя, уже после того как она испытала «необходимость тру-
да» на собственном опыте, несчастный случай, о котором мы ска-
жем ниже, явился своего рода поворотным пунктом в развитии
• социальных взглядов Симоны Вейль. Благодаря знанию условий
81


Биографические ландшафты
существования трудящихся, она смогла теперь точно обозначить
то зло, которое должен принести с собой марксизм именно рабо-
чим. Революционные настроения в большинстве случаев возника-
ют как протест против несправедливости, и идея революции как
восстания против социальной несправедливости — это прекрасная,
здоровая идея. Но как протест против зла, характеризующего
условия жизни рабочих, революция — обман. Ибо никакая революция
не способна устранить это зло. Тем не менее обман оказывает весь-
ма стойкое воздействие, поскольку предчувствие беды всегда пере-
живается живее, глубже, болезненней, нежели реальная несправед-
ливость. Обычно, впрочем, то и другое смешивается. Прозвище
«опиум для народа», которым Маркс заклеймил религию, вполне сго-
дилось бы для нее в те времена, когда она отрицала сама себя, но
по существу оно больше подходит для революции. Надежда на ре-
волюцию — это всегда наркотик. Ибо революция одновременно
удовлетворяет потребность в авантюре как в чем-то таком, что
более всего противоречит необходимости (то есть закону труда),
и является не более чем реакцией на все то же зло258.
Вот к каким выводам пришла Золушка в 1941 году. В уже названном
тексте А существует ли вообще марксистская доктрина?, который
к моменту ее смерти в 1943 году остался незаконченным, она сде-
лала еще один шаг вперед. Многие люди объявляют себя либо про-
тивниками, либо приверженцами, либо умеренными сторонниками
марксистского учения. При этом им даже в голову не приходит
задать себе вопрос: а было ли у Маркса учение? Трудно предста-
вить себе, чтобы вещь, вызывающая столько споров, вообще не су-
ществовала. Тем не менее так бывает довольно часто. Вопрос за-
служивает того, чтобы быть поставленным и исследованным. По-
сле внимательного изучения, быть может, появится основание
ответить на него отрицательно.259 Нет сомнений, что именно та-
ково было намерение Симоны Вейль. Маркса считают материали-
стом по ошибке, полагает она; во всяком случае, он был им не все-
гда. Поначалу предметом его исследований была философия тру-
да в духе Прудона, а философия труда не материалистична. Но
молодой Маркс не приступил даже к наброску наброска, так что
такую философию еще предстоит создать. Быть может, она необ-
ходима. Быть может, она является задачей именно нашей эпохи.
Различные признаки указывают на то, что в прошлом столетии
82


Симона Бейль
вызревал ее эмбрион. Однако из него ничего не выгило. Возможно,
что это произойдет в наше время.
Маркс еще в юности был остановлен тем обстоятельством, которое
в XIX веке являлось весьма обычным делом: он слишком всерьез при-
нимал самого себя. Он был одержим своего рода мессианским про-
видчеством, которое заставляло его думать, будто ему дано сыг-
рать решающую роль в спасении рода человеческого. Отныне он уже
был не в состоянии контролировать свои умственные способности
в полной мере.260 Здесь она доходит до того, что на полном серьезе
обвиняет Маркса в идолопоклонстве. Его идолопоклонство имело
своим предметом общество будущего; однако, поскольку любой идо-
лопоклонник нуждается в осязаемом объекте, он перенес свое по-
клонение на общественную группу, которую считал предназначен-
ной произвести ожидаемые преобразования, а именно на пролета-
риат.2^ Пусть даже «святая Симона фабричных дворов» некогда
и сама придерживалась подобных убеждений, но в Лондоне, где
появились вышеприведенные строки, это уже явно было делом
прошлого. Впрочем, сколь бы резко она ни критиковала то, что
принято считать марксистским учением, она неизменно давала по-
нять, что даже там, где кончалось ее почитание Маркса, он по-пре-
жнему вызывал у нее симпатии. Разумеется, у Маркса не было
намерения обманывать публику. Той публикой, которая хотела
быть обманутой ради возможности жить, был он сам.262 Мимохо-
дом Золушка критиковала «утопический социализм», марксист-
ское понимание науки и навязчивую идею прогресса. Эта атеисти-
ческая идея par exellence выводила ее из себя, так как она базиро-
валась на той предпосылке, что посредственное может из самого
себя родить превосходное263. Тем не менее, говорит она, Маркс был
способен производить гениальные идеи. В его трудах имеются не-
преходящие, неотменимые фрагменты истины, и они не только
совместимы с христианством, но бесконечно ценны для него. Они
должны быть поставлены в заслугу Марксу. Это тем важнее сде-
лать, что сегодняшний марксизм, то есть расхожие идеи, основан-
ные на теориях Маркса, не имеют к ним никакого отношения.
Правда слишком опасна, чтобы дотрагиваться до нее. Она —
взрывчатое вещество.264
Маркс был первым и, пожалуй, единственным — ибо его исследования
не были продолжены,— кто имел двойное намерение: исследовать
83


биографические ландшафты
общество в качестве фундаментального человеческого фактора и —
как физик в материи — изучить взаимоотношения сил внутри него.
Перед нами гениальная идея ... Это не доктрина. Это инструмент
изучения, анализа, исследования и, может быть, построения вся-
кой доктрины, которая не желает разлететься в пыль при первом
соприкосновении с истиной.265
Этот фрагмент помещен в конце книги Принуждение и свобода, в ко-
торой собраны тексты Симоны Вейль, отражающие ее полемику
с марксизмом, и которая, наряду с Укоренением, непременно дол-
жна быть издана на немецком языке. Рукопись обрывается фра-
зой: Маркс нащупал истину, глубинную истину, когда понял, что
человек воспринимает справедливость лишь в том случае, если ис-
пытывает ее на себе...266
Справедливость: даже полемика Симоны Вейль с марксизмом проте-
кает под этим знаком, не говоря уже о ее заступничестве за эксплу-
атируемых и угнетаемых. Она хочет быть голосом безгласных, и
сами безгласные должны слышать и понимать этот голос. В вас нуж-
даются только как в предметах, вам дают только пфенниги. Нечто
подобное находим в «Коммунистическом манифесте». Эта ситуа-
ция порой угнетает вас, не так ли? Порой она вызывает у вас ощу-
щение, что вы не более чем машина, которая должна производить.
Такова неизбежная предпосылка фабричного труда. В этом никто
не виноват...261 Эти слова, не достигшие тех, к кому они были обра-
щены, звучат гораздо сдержаннее, чем ее статья 1931 года в «Уси-
лии», где она еще с энтузиазмом призывает рабочих вступить во
владение всем наследием предшествующих поколений, и прежде все-
го наследием человеческой культуры. Ибо такое вступление во вла-
дение и есть подлинная революция26*. Это было объявлением войны
«макиавеллизму» Паскаля и современной образованной буржуазии.
Пять лет спустя, после угнетающего опыта работы на заводе, могло
создаться впечатление, что она больше не верит в подобную, наи-
более близкую ей концепцию пролетарской революции как овладе-
ния человеческой культурой четвертым сословием. Справедливо-
сти ради она соглашается, что рабочие до известной степени заслу-
живают своей участи, ибо кто в период высоких заработков имел
мужество настойчиво отстаивать свои интересы? Человек сохраня-
ет свои права лишь тогда, когда он способен использовать их по на-
значению.269 Только ответственность бывает коллективной,— по-
84


Симона Бейль
лагает она,— страдание же всегда индивидуально.210 Стоит мне по-
думать о том, что великие вожди большевиков ставили себе целью
создание свободного рабочего класса и что при этом никто из них —
ни Троцкий, ни даже Ленин — ни разу не заглянул на завод и, следо-
вательно, не имел ни малейшего понятия о реальных условиях, от ко-
торых для рабочих зависит вопрос о рабстве или свободе,— как по-
литика представляется мне какой-то зловещей издевкой.271 Даже не
верится, что это письмо было написано в том же самом 1934 году,
что и большая статья Причины свободы и угнетения. И как теперь
быть со Спинозой, с его «не смеяться, не плакать, не возмущаться»?
Брехтовская Иоанна из Армии спасения была бы явно не в состоя-
нии следовать Спинозе. Но разве Симона Вейль когда-нибудь
«била в барабан» по примеру «черных капоров», чтобы «ввести в
мир Бога для спасения низов»272 в качестве сверхъестественного
средства против страданий2™? Чтобы быть какой-нибудь Иоан-
ной Дарк, ей не хватало наивности и сопряженной с нею самона-
деянности: если вспомнить, что последними словами разуверив-
шейся и опустошенной Иоанны Дарк, произнесенными ею перед
смертью на открытой сцене, были призыв к насилию и горькое
отречение от Бога и всех, кто хочет и впредь цепляться за него:
«Если кто внизу скажет, что есть Бог, который невидим // И все-
таки может помочь, того надо бить // Головой о мостовую, пока
он не сдохнет...»*274,— то станет очевидно, что внутренний путь,
проделанный Симоной Вейль за тридцать четыре года ее жизни,
вел в противоположном направлении, а именно (если свести все
к краткой формуле) от атеизма через несчастье к любви к Богу.
Это гораздо труднее и не так театрально.
Между тем существует сценический персонаж, с которым можно по
праву сопоставить Красную деву, как она и сама, наполовину шутя,
порою делала это,— тоже юная мятежница, борец против угнете-
ния и за справедливость, волновавшая сердца как поэтов, так и
публики, начиная от Софокла через Гёльдерлина и французских
модернистов вплоть до Брехта и создателей труппы «Living
Theatre»**. Симона Вейль неоднократно ссылается на нее, а в
1936 году сочиняет для газеты металлургического завода в Розье-
* Перевод С. Третьякова.
** «Живой театр» {англ.) — нью-йоркская авангардная театральная труппа 1960—
1970-х гг.— Прим. перев.
85


Биографические ландшафты
ре небольшой текст об этом своем любимом персонаже — Анти-
гона275. Статья была призвана дойти до каждого, затронуть души
всех, от директора до последнего подсобного рабочего276. Правда,
Антигона Симоны Вейль не имеет ничего общего с персонажем
нравоучительной басни для послушных детей. Она представляет
собой человеческое существо, которое в полном одиночестве, без
чьей-либо помощи, оказывает сопротивление собственной стране,
ее законам, главе государства271',— абсолютно чистое, абсолютно
невинное существо, которое добровольно идет на смерть, чтобы
спасти своего запятнанного виной брата от несчастливой участи
в загробном мире278. Симона Вейль надеется, что уж Софокла-то
никто не сочтет подрывным, однако никуда нельзя деться от того
факта, что Антигона издавна считается покровительницей проте-
ста против государственного принуждения. Конечно, ставить знак
равенства между неписаным законом Антигоны и естественным
правом было бы заблуждением. Креон не видел в ее поступке ни-
чего естественного. Он считал ее помешанной.279 Было ли это с ее
стороны такое же любовное безумие, что одушевляло саму Симо-
ну Вейль? Ведь и она защищает от общества и властей не «есте-
ственное право» человека, но его обязательства по отношению к
сверхъестественной справедливости абсолютного блага. В ее гла-
зах средством отпора насилию, средством его уничтожения и
упразднения является равновесие: если известно, что именно меша-
ет равновесию в обществе, необходимо сделать все возможное, что-
бы добавить веса в более легкую чашу весов, пусть даже этот вес
является злом. Главное — это поддерживать равновесие и всегда
быть готовым перейти на другую сторону, уподобляясь в этом
справедливости, которая всегда «бежит из лагеря победителей».280
Все это объясняет, почему завзятая пацифистка Симона Вейль от-
правляется летом 1936 года в Испанию, чтобы — на потеху своим
прежним товарищам по Эколь Нормаль — сражаться с оружием в
руках на стороне республиканцев, в чьем лагере встретились рус-
ские и французы, немецкие эмигранты и американские интеллек-
туалы, молодые левые Европы и Америки. Это не лагерь победи-
телей, но тем не менее вскоре «Антигона» начинает сомневаться,
точно ли этот лагерь является местопребыванием справедливо-
сти. Спустя всего два месяца несчастный случай — ожог кипящим
маслом — выводит ее из строя. Но она уже достаточно осознала,
86


Симона Бейль
что, к примеру, отвращению перед убийством и жажде убийства
необходимо противостоять в равной степени. Она убедилась в том,
что слухи о творящихся в Испании беззакониях сильно преувеличе-
ны. Факты, имеющие не больше значения, чем сон. Пошлость. Из
справедливой революции, из гражданской войны голодающих кре-
стьян против богатых помещиков и попов, которые с ними заод-
но28\ получилось «перетягивание каната» между Германией и Рос-
сией, между фашизмом и большевизмом, своего рода кровавые ма-
невры за счет испанского народа, предпринятые с целью оценки
соотношения сил и шансов на победу в будущей войне. Такая ат-
мосфера в одно мгновение лишила борьбу всякого смысла. Ибо смысл
возможен лишь там, тле решается вопрос об общественном или ин-
дивидуальном благе,— здесь же человек не идет в счет282.
После тревожного ожидания вестей родители Вейль наконец доста-
вили свое дитя из испанского лазарета домой. Только в октябре
1937 года участница гражданской войны поправилась настолько,
чтобы вновь взяться за преподавание — на этот раз в Сен-Канте-
не. Возникает вопрос: вернулась ли бы она на испанский фронт,
если бы у нее была такая возможность? Скорее всего, нет, потому
что она отправилась на эту войну добровольно, «полная готовно-
сти принести себя в жертву», как и многие, подобные ей, а угоди-
ла на войну наемников, более страшную, чем любая другая. Так что
она не испытывала более никакой внутренней потребности вер-
нуться в Испанию282. Позднее она признается своей подруге Си-
моне Дейц: Мой несчастный случай в Испании был моим везени-
ем.283
Однако Симона Вейль еще не раз окажется перед подобным выбором
и всегда будет занимать сторону слабейших: немецких беженцев
против товарищей по профсоюзу, страдающей родины против за-
хватчиков, а если бы она дожила до окончания войны, то наверня-
ка бы заняла сторону коллаборационистов против победителей из
движения Сопротивления. Ибо она ни в коем случае не была, как
полагает Ричард Рис, пылкой патриоткой и лишь из сострадания
к потерпевшей поражение родине пожелала сражаться в подполье
против угнетения и насилия; из сострадания и во имя справедли-
вости голодала она в Лондоне вместе с голодающими француза-
ми. Всякий раз при этом речь шла о равновесии, готовности перей-
ти на другую сторону. В этом причина того, почему никакое ми-
87


Биографические ландшафты
ровоззренческое направление, никакая политическая группа, ни-
какая партия не могут заявить свои права на Симону Вейль. Она
всегда будет добавлять свой вес на более легкую чашу, чтобы, на-
сколько это в ее хрупких силах, уравновешивать царящую в мире
несправедливость.
Красная дева в любой ситуации противостоит насилию, и если бы в
какой-то момент выяснилось, что «Бог» находится «на стороне
сильных батальонов», то она — вечная Антигона284 — призвала бы
людей к сопротивлению этому Богу на том основании, что он не
может быть истинным, что в лучшем случае он всего лишь язы-
ческий кумир.
Уравновешивать вселенную — бежать из лагеря победителей: ей при-
ходится непрерывно выдерживать это напряжение, которое уси-
ливается пропорционально значимости происходящих событий.
Какой жизненной силой надо было обладать, чтобы прожить так
всю жизнь?


Одна против Фив*
«Великий зверь»
Леность и слабость — вот причины того, почему столь зна-
чительная часть людей — naturaliter maiorennes — тем не
менее охотно всю жизнь остаются несовершеннолетни-
ми—и почему другим так легко удается присвоить себе
роль их опекунов. Ведь быть несовершеннолетним так
удобно... Мне не нужно думать... Эту обременительную ра-
боту, несомненно, возьмут на себя другие.
Кант
Человек мыслит в одиночестве и тишине. Как только
люди начинают мыслить коллективно, все становится по-
средственным.
Ален
Коллективного мышления не существует...2*5
Среди общественной массы дьявол чувствует себя как
дома.286
JVLhi помним, что Ален ставил знак равенства между властью и зло-
употреблением властью. Симона Вейль настроена менее катего-
рично, когда говорит о естественной склонности коллектива к зло-
употреблению властью.287 Правда, ее собственный опыт показыва-
ет, что эта склонность почти неотвратимо осуществляется на деле.
Еще в начале столетия Роза Люксембург ставила Ленину в упрек
то, что он готовит не «диктатуру пролетариата», а диктатуру по
отношению к пролетариату. В работе Главное условие, при кото-
ром труд не является рабскимш (Марсель, 1941) Симона Вейль
пишет, что хотя революционное чувство у многих является проте-
стом против несправедливости, однако у большинства, а также в
исторической перспективе оно быстро становится империализмом
пролетариата, ничем не отличающимся от национального импе-
* Ср. «Семеро против Фив» (трагедия Эсхила; так же названа одна из частей романа
Р. Роллана «Очарованная душа», 1933).— Прим. перев.
89


Биографические ландшафты
риализма. Ибо он имеет своею целью совершенно неограниченное
господство определенной группы над всем человечеством и над все-
ми областями человеческой жизни289.
Пролетарский империализм как цель революции является, согласно
Симоне Вейль, не только иллюзорной мечтой, но и прямым сред-
ством обмана рабочих и господства над ними. В действительности
бюрократия — неважно, кастовая или классовая — является новым
и главенствующим фактором социальной борьбы: в СССР она пре-
вратила диктатуру пролетариата в осуществляемую через нее же,
бюрократию, диктатуру и с тех пор руководит революционными
рабочими всего мира. Но, спрашивает Симона Вейль, возможно ли
вообще организовать рабочих какой-либо страны без того, чтобы
эта организация вновь не породила бюрократию?290 В данном слу-
чае речь шла о тщетном стремлении к созданию единого левого
фронта (СДПГ и КПГ) в борьбе против Гитлера. Впрочем, когда
Коммунистический Интернационал в конце концов принял пред-
ложение социал-демократов, для Германии это было слишком по-
здно, так как власть в стране уже принадлежала Гитлеру.
Некогда Симона Вейль возлагала свои надежды на профсоюзы. Од-
нако не только государственная власть все больше сосредоточива-
ется в бюрократическом аппарате. Рабочее движение в конце кон-
цов тоже оказывается во власти профсоюзной бюрократии, кото-
рая ничем не отличается от бюрократии государственной или
промышленной. В результате появляется автаркическое плановое
хозяйство, которое управляется тройной, соединенной в едином
аппарате бюрократией,— в точности программа фашизма, с той
лишь разницей, что фашизм уничтожает аппарат профсоюзов...ш
Но именно избыточная централизация ослабляет центральную
власть. В один прекрасный день ... все выльется в разрушительную
анархию и произойдет возврат к почти первобытным формам
борьбы за существование...292 Затем, полагает она, придет момент
основать новый, более гуманный порядок, который тем временем
следует подготавливать, тем более что и капитализм достиг такой
фазы, когда он обнаруживает непреодолимые препятствия для сво-
его развития, во всяком случае, переживает фазу перехода; но пе-
рехода куда?293
Угрозу для человека и достойной человека жизни представляют собой
не западный капитализм и не растущие имперские амбиции той
90


Симона Вейль
страны, которая претендует на звание рая для рабочих; это не груп-
пы правых или левых партийных руководителей и не группы про-
мышленных руководителей сами по себе. За всем этим стоит тот па-
губный принудительный характер, который неминуемо заключает
в себе или со временем создает внутри себя любой коллектив. Маркс
был не первым, кто рассматривал общественную массу как реаль-
ность. Подлинное намерение Макиавелли, который был великим муд-
рецом, по всей видимости, состояло в разработке механизма обще-
ственных отношений. Но еще гораздо раньше Платон убедился в ре-
альности социальной необходимости. Он знал, что общественная
масса образует барьер между душой и благом, и преодолеть его бес-
конечно труднее, нежели плотскую массу в собственном смысле.
Платон сравнивал общество с гигантским зверем, которому вынуж-
дены служить люди и рефлексы которого они изучают, дабы соста-
вить на их основании свои представления о добре и зле294.
Используя это платоновское определение как своего рода зонд, Си-
мона Вейль исследует именно те коллективы, цели и идеи кото-
рых ее в особенности привлекают. Левые партии, в том числе ком-
мунистическая, как мы видели, не выдерживают испытания, но тем
более это касается и других. Политическая партия есть машина,
с помощью которой производятся коллективные эмоции, организа-
ция, создаваемая для того, чтобы оказывать коллективное давле-
ние на мышление каждого отдельного человека, состоящего в этой
партии. Первая и, по большому счету, единственная цель всякой
политической партии есть ее собственное развитие, причем без ка-
ких-либо ограничений. Итак, всякая партия по своему происхожде-
нию и целям является тоталитарной...295
Симона Вейль почти буквально повторяет Канта: удобнее всего — не
думать296; партийная дисциплина освобождает нас от этого «об-
ременительного занятия» (Кант), партии даже официально созда-
ются с целью убивать в их членах чувство правды и справедливо-
сти. Этому служит в первую очередь пропаганда, которая призвана
внушать, вместо того чтобы вносить ясность в дело, и, скорее, яв-
ляется средством порабощения ума297. Если бы организацию обще-
ственной жизни доверили дьяволу, то и он бы не смог выдумать
ничего более гениального298, чем политические партии.
Почти во всем, даже в чисто технических вопросах, привычка следо-
вать партийной линии заменяет обязанность думать, и весьма
91


Биографические ландшафты
сомнительно, чтобы эту проказу, повсеместно разносимую поли-
тиками, удалось излечить, если не приступить к подавлению по-
литических партий™. Лучше всего было бы их просто упразднить!
При этом, однако, остается неясным, что должно прийти на их
место. Система советов даже не упомянута в качестве альтернати-
вы; развитие событий в России, начиная с 1917 года, локальные
инциденты во время так называемой революции в Германии, на-
глядный урок в Испании делают советы в глазах Симоны Вейль
неприемлемыми. Она настаивает на четком разграничении эконо-
мической и духовной жизни; одна не должна контролироваться
другой, но обе должны, причем строго, контролироваться государ-
ством. Резкость директив и запретов, суровость наказаний, пред-
лагаемых в этой связи Симоной Вейль, сделали бы честь любому
авторитарному режиму. Тем не менее роль государства и прави-
тельства остается недостаточно проясненной, а вопрос о том, как
достигать власти, как ее использовать и как ограничивать,— без де-
тального ответа.
Быть может, перед мысленным взором «святой Симоны» витала
власть философов по примеру Сенеки? Риск такого правления она
бы разделила, не колеблясь ни мгновения; она увидела бы в этом
свой долг. В любом случае, ей было ясно, что демократия, кото-
рая не способна воспрепятствовать созданию партии, стремящей-
ся как раз к упразднению этой самой демократии, не может про-
существовать долго (ситуация в англосаксонских странах в этом
смысле является исключением). Когда демократия издает дис-
криминирующие законы, она лишает себя воздуха. Когда не издает,
ее безопасность столь же велика, как безопасность птицы перед
змеей?00
Мы должны иметь в виду принципиально анархический склад Си-
моны Вейль и его обусловленность — бескомпромиссной ли мо-
лодостью или же особенностями типа ее личности. Симона Вейль
является анархисткой в той мере, в какой она отвергает коллек-
тивное принуждение, стремясь заменить его индивидуальной
свободой и индивидуальной ответственностью; отсюда то значе-
ние, которое она придает освоению пролетариатом человеческой
культуры; отсюда ее участие в образовании рабочих, которое
только и способно развить в четвертом сословии привычку к сво-
боде и ответственности.
92


Симона Бейль
Декарт говорил, что неправильно идущие часы не являются исключе-
нием из закона функционирования часов, но представляют собой
другой род механизма, который подчиняется своим собственным
законам; так же и сталинский режим следует рассматривать не
как неправильно функционирующее государство рабочих, но как со-
циальный механизм другого рода.ш Тем самым Симона Вейль от-
водит отговорку Троцкого — хорошо известную и в Германии со
времен Третьего рейха,— будто в случае режима Сталина (или
Гитлера) речь идет исключительно о «бюрократических деформа-
циях»: о бюрократических ошибках «государства рабочих», «дик-
татуры пролетариата».
Критика и неприятие со стороны Симоны Вейль касаются отнюдь не
только партий, государственного империализма, тоталитарных
диктатур, но и всех явлений общественной жизни, коль скоро они
внедряются без учета интересов отдельной личности и под давле-
нием коллектива — либо с помощью массового формирования
взглядов. Так, например, отечество как некая абсолютная цен-
ность, которая не может быть запятнана злом, в ее глазах явля-
ется бессмыслицей. Отечество тождественно нации, а нация есть
факт, но не абсолютная ценность,— факт среди многих, каждый
из которых столь же уникален или священен, как и другие. Поэто-
му говорить о Вечной Франции — это своего рода богохульство. Ри-
шелье обнаруживал больше реализма. Представление о некой бо-
гоизбранной нации свойственно только Ветхому Завету?02 Герои-
ческий патриотизм по образцу Корнеля возможен лишь тогда,
когда наряду с отечеством на карту поставлены добро и правда.
Патриотизм не может служить оправданием злодеяний и жесто-
костей.
Наше величайшее и, в конечном счете, единственное отечество — это
вселенная. В данной мысли Симона Вейль усматривает суть сто-
ической мудрости. У нас есть небесное отечество. Но его, в извест-
ном смысле, трудно любить, поскольку мы его не знаем. Поэтому
мы раскрашиваем его с помощью нашего воображения. Это делает
всякую добродетель легкой, но и лишает ее особой ценности. По-
этому давайте любить здешнее отечество! Да, оно противится
любви. Но Господь дал нам именно это отечество, чтобы мы лю-
били его. На то была Его воля — сделать эту любовь трудной и все-
таки возможной.ъоъ Любовь к отечеству как форма любви к
93


биографические ландшафты
ближнему, любви вопреки всему. Нация же как таковая не мо-
жет быть предметом сверхъестественной любви. У нее нет души.
Она — великий зверь304, а в качестве предмета ложного поклоне-
ния — идол, который в конечном счете требует человеческих
жертв. Жертвами становятся меньшинства внутри страны, рабы,
побежденные, колонии. Где дело не доходит до изгнания побеж-
денного народа, там, по меньшей мере, уничтожается его культу-
ра. Даже политическая теория Платона, столь высоко почитае-
мого Симоной Вейль, выглядит в этом отношении устаревшей и
неприемлемой, ибо входящая в нее концепция государства еще
предусматривает наличие рабов, которые выполняют самую гряз-
ную работу.
Античность часто обвиняют в том, что она не признавала никаких
других ценностей, кроме коллективных. На самом деле эту ошибку
совершали только римляне, которые были атеистами, и древние
евреи, да и те только до вавилонского плена. Если же мы соверша-
ем несправедливость, приписывая это заблуждение дохристиан-
ской античности, то мы будем столь же неправы, если закроем глаза
на то, что впадаем в это заблуждение и поныне, будучи испорче-
ны двойной, римской и еврейской, традицией, которая зачастую
проявляется в нас сильнее, чем чистый дух христианства?^
Здесь следовало бы задаться вопросом, не смещает ли Симона Вейль
акценты, расставленные самим ходом исторического развития.
Почему на христианскую душу языческая добродетель патриотиз-
ма действует разрушительно! Потому ли, что она перешла к нам
от Рима некрещеной™! Могут ли коллективы как таковые прини-
мать крещение? И тем более коллективные чувства, всегда гото-
вые выродиться в коллективное принуждение? «Неизгладимая пе-
чать» крещения во имя Христа относится к личности, отдельно-
му индивидууму и всегда требует индивидуального решения. Не
следует ли на этом основании, в соответствии с христианским по-
ниманием истории, демонтировать патриотизм как реликт про-
шлого, как нечто излишнее, несовременное? Не забудем, что и сама
Симона Вейль, несмотря на свою страстную приверженность к
кресту, осталась некрещеной, и это имело свои последствия.
Симона Вейль проводит различие между римским понятием права и
понятием справедливости у греческих мыслителей. Эта последняя
носит христианский характер, римское же право — нет: Невозмож-
94


Симона Вейль
но себе представить Франциска Ассизского рассуждающим о пра-
ве.301 Конечно, любой находящийся у власти коллектив объявля-
ет себя защитником справедливости, и, поскольку каждый человек
считает себя в достаточной степени способным к справедливости,
то, соответственно, каждый уверен, что система, в которой
власть принадлежала бы ему, была бы достаточно справедливой.
Это одно из искушений, в которые дьявол вводил Христа. Люди по-
стоянно поддаются этому искушению.308
Бросается в глаза, что, несмотря на периодическое упоминание Са-
таны, кафкианско-иррациональный, призрачный или демониче-
ский аспект тотальной бюрократии сознательно или несознатель-
но оставляется без внимания; и то обстоятельство, что Симона
Вейль не ссылается в данном контексте на Кафку, воспринимает-
ся почти как досадный изъян.
Плоть побуждает нас говорить «я», дьявол же побуждает нас гово-
рить «мы»; либо, подобно диктаторам, «я» с коллективным зна-
чением. В соответствии со своей миссией, дьявол изобретает дур-
ное подражание, «эрзац»309 божественного310. Безусловно, отказ от
«я», от эгоизма является целью и, можно сказать, «профессией»
святого. Совершенство безлично. Личность есть то в нас, что со-
участвует в заблуждении и грехе. Великие усилия мистиков всегда
были направлены на то, чтобы достичь такого состояния, при ко-
тором в их душе не оставалось бы частицы, говорящей «я». И все
же та часть души, которая говорит «мы», бесконечно более опас-
назп Ибо люди слабы; лишь в коллективе они чувствуют себя за-
щищенными и сильными, хотя и не задаром, а потому и не оказы-
вают сопротивления господству великого зверя: в настоящее вре-
мя (1943) безусловная приверженность коричневой, красной или
какой-либо другой тоталитарной системе еще может создавать
у человека, так сказать, осязаемую иллюзию внутренней целост-
ности. Именно поэтому подобная приверженность представляет
собой столь сильный соблазн для столь многих сбитых с толку
душ.зп Последствия же «безусловной приверженности» слишком
хорошо нам известны.
Зверь Апокалипсиса — это родной брат великого зверя у Платона313
То, что мы называем правом и традицией, есть лишь чуть прикры-
тая голая сила, поставленная на службу потребностям коллектив-
ного зверя ... пока он еще сохраняет следы дрессировки, которой его
95


подвергло сверхъестественное влияние благодати. Без дальнейше-
го воздействия благодати эти следы превратятся в простые пере-
житки и будут подвластны произволу зверя... Понятие права, од-
ного из этих пережитков, является языческим и не может принять
крещение. Римлянам оно служило для пропаганды, ибо они, подоб-
но Гитлеру, понимали, что сила становится по-настоящему дей-
ственной лишь при условии, что она прикрывается какими-либо
идеями314. Хотя Римская империя и возвела христианство в ранг
государственной религии, слияния духа Рима с духом Христа так
и не произошло. Варвары, похоже, были в гораздо большей степе-
ни предназначены для христианства: их духовное наследие смеша-
лось с духом христианства, чтобы породить это уникальное, не-
повторимое, абсолютно цельное явление, которое получило назва-
ние рыцарства Ренессанс был возрождением прежде всего
греческого, а затем уже римского духа. И именно в ходе этой вто-
рой фазы он разлагающе повлиял на христианство; ибо тогда ро-
дился современный национализм, эта современная форма патрио-
тизма.^5 Поскольку коллективные мысли и действия не могут
быть справедливыми в принципе, во имя великого зверя соверша-
лись коллективные преступления: колонизация других народов
римлянами и французами, обращение негров в рабство в Север-
ной Америке и вообще любое господство одних классов над дру-
гими, одних групп над другими. Это одинаково верно по отноше-
нию к тоталитарному фашизму и к тоталитарному коммунизму, к
либеральному капитализму и к умеренному социализму. И подоб-
ное происходит отнюдь не только в политике, но повсюду, где
практикуется насилие над совестью, где вместо ответственного ин-
дивида обязанность думать берет на себя какая-нибудь инстанция.
Посему лучшими институтами являются те, которые меньше все-
го лгут316. Великий зверь, однако, еще требует и фарисейской доб-
родетели правоверности, безусловного повиновения великому зве-
рю™. Рим: атеистический, материалистический великий зверь, ко-
торый поклоняется только самому себе. Израиль: религиозный
великий зверь. Ни тот, ни другой не достойны любви. Великий зверь
всегда отвратителен.3™
Это одна из многих цитат, свидетельствующих о неприятии Симоной
Вейль Древнего Рима и Древнего Израиля, чьи ошибки и слабо-
сти она преследует с той же суровостью и нетерпимостью, с какой
96


ветхозаветные пророки увещевали, бранили, карали детей Изра-
иля. Как следствие, ее презрение ко всему древнееврейскому не
распространялось лишь на книги пророков и немногие другие
книги Ветхого Завета; и едва ли какой-нибудь римлянин, за ис-
ключением Марка Аврелия, заслуживал в ее глазах пощады. Си-
мону Вейль — впрочем, как и Маркса — обвиняли в антисемитиз-
ме, и по сравнению с тем же просветителем Лессингом, с его сдер-
жанной и в высшей степени толерантной интерпретацией Ветхого
Завета319, она, пожалуй, выглядит «расисткой». Бросается в глаза,
по крайней мере, что она — и это сильно отличает ее, скажем, от
Эдит Штейн и плохо согласуется с ее собственной стоической го-
товностью к самопожертвованию — даже в период преследований
в оккупированной Франции не солидаризируется с евреями.
В любом другом случае находящееся под угрозой тотального пре-
следования меньшинство нашло бы в «святой Симоне» свою го-
рячую защитницу. Вместо этого она пишет — в ноябре 1940 года
министру просвещения и в октябре 1941 года уполномоченному
по делам еврейского населения — два письма, в которых заявля-
ет, что не подпадает под законы, дискриминирующие еврейское на-
селение. Впрочем, эти письма с их язвительной иронией явно за-
думаны как провокация. Как раз они особенно ясно высвечивают
истинную природу «антисемитизма» Симоны Вейль, да и многое
другое говорит о том, что расового вопроса для нее не существу-
ет. Она попросту не верит в «расу». Она признает только узы духа,
узы же крови не признает вовсе, что принципиально отличает ее
от ортодоксальных иудеев, для которых кровное родство играет ре-
шающую роль, ибо связано с верой в спасение избранного наро-
да* — народа, обвиняемого Симоной Вейль в национализме и ра-
сизме. Ибо кумиром для них служит раса320. Симона Вейль при-
знает только духовное родство, даже если речь идет о членах одной
* С точки зрения религиозной традиции
иудаизма, кровное родство, т. е. происхож-
дение от матери-еврейки, несомненно, иг-
рает некоторую роль в духовной жизни
человека, так как предрасполагает его к
участию в этой традиции. Но, во-первых,
еврей может отказаться соблюдать запове-
ди иудаизма и может принять другую ре-
лигию; в таком случае его кровное родство
с религиозными евреями не будет играть
заметной роли. Во-вторых, любой нееврей
по крови может, если пожелает, нести бре-
мя заповедей, т. е. принять иудаизм; и
здесь отсутствие кровного родства не бу-
дет играть никакой роли. Говоря же в об-
щем, следует отметить, что понятие «из-
бранного народа» не расовое, а духовное.—
Прим. Л. И. Шмаиной-Великановой.
97


Биографические ландшафты
семьи, а потому ее дистанцирование от иудаизма обусловлено ис-
ключительно духовной полемикой. Она ведется во имя и под зна-
ком христианства — той теологии и христологии, которая в изве-
стном смысле столь же революционна и анархична, как и полити-
ческие идеи Симоны Вейль.
Из всех народов древности, пожалуй, только один был лишен какой-
либо мистики: Рим. По какой же таинственной причине? По той,
что это было столь же искусственное государство изгнанников, как
и Израиль.321 Заметим, что здесь имеется в виду не вооруженное
государство 1948 года, образованное уже после смерти Симоны
Вейль, но избранный народ скитальцев по пустыне. Государствен-
ное образование, лишенное того мистического элемента, который
оставляет за людьми возможность содействовать торжеству абсо-
лютного блага, являет собой в глазах Симоны Вейль превосход-
ный образец того, что она вслед за Платоном именует «великим
зверем». Как раз эту ущербность официальное христианство, к не-
счастью для своих приверженцев, унаследовало от Израиля и
Рима. Поэтому для Симоны Вейль античный и церковный Рим
подспудно связаны одной и той же генеалогией. Борьба с великим
зверем закономерно приводит ее к полемике с католической цер-
ковью, и чем в большей степени личность и миссия Христа обре-
тают в трактовке Симоны Вейль черты первичного переживания,
весомость краеугольного камня, лежащего в основе всего здания,
тем больше этот спор с церковью в последние годы жизни стано-
вится для нее центральной проблемой, важнейшей задачей.
Каждому известно, что по-настоящему доверительный разговор мо-
жет происходить лишь между двумя-тремя людьми. Уже в случае
пяти или шести собеседников начинает преобладать коллективный
язык. Поэтому совершенно бессмысленно применять к церкви сло-
ва: «Ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди
них»322. Христос не сказал: двести, или пятьдесят, или десять. Он
сказал: двое или трое. Этот отрывок из ее четвертого, прощально-
го письма к отцу Перрену, возможно, является главным ключом к
пониманию Симоны Вейль, и те причины, что побудили ее обра-
титься к теологии, следует искать в биографических обстоятель-
ствах. Это тот пункт, где сходятся жития многих мистиков, коль
скоро в обращении со сверхчувственными материями они являют-
ся индивидуалистами. Если мы присоединимся к толкованию
98


Симона Вейль
Мартина Бубера, согласно которому язык мистики заимствован у
молчания и является робкой попыткой красноречия по ту сторо-
ну немоты, то тогда мы согласимся и с мнением Симоны Вейль,
что язык торжища отличен от языка брачных покоев; кстати, эта
формулировка тоже принадлежит языку мистики. Симона Вейль
до последнего дня будет настаивать на своем убеждении: ...наше
истинное достоинство состоит не в том, чтобы составлять часть
тела, будь то мистическое тело или тело Христово. Значение, ко-
торое в настоящее время придается понятию мистического тела,
показывает, сколь жалким образом христиане поддаются внешним
влияниям. Конечно, ощущение себя членом мистического тела Хри-
стова способно опьянять. Но сегодня существует немало мисти-
ческих тел, голову которых образует не Христос и которые дарят
своим членам опьянение того же рода...
Пока это [эта принадлежность] является следствием послушания, я
довольна, что лишена радости принадлежать мистическому телу
Христа. Ибо если только Бог захочет мне помочь, я и без этой ра-
дости буду оставаться верной Христу вплоть до самой смерти.323
Эти слова, обращенные к отцу Перрену, являются одновременно
исповедью и программой; запомним это хорошенько. Симона
Вейль подразумевает здесь — на всю оставшуюся жизнь, вплоть
до смерти, так же, как это было прежде с опытом заводской жиз-
ни324,— еще одно экспериментальное доказательство, вновь полу-
ченное на собственном опыте. Мне кажется, что Господу неугод-
но, чтобы в данный момент я вступила в церковь.325 Ибо соци-
альные чувства сегодня настолько всесильны, настолько способны
возвысить человека до крайней степени героизма в страданиях и
смерти, что мне представляется желательным, чтобы часть овец
осталась вне стойла и доказала своим примером, что любовь к Хри-
сту в своей сути есть нечто совсем иное.323
Таким образом, речь здесь идет о доказательстве возможности быть
христианином вне церкви. И мы еще увидим, насколько пугающе
высокой будет ставка Симоны Вейль в этом «пари».


Яисьмо к духовному лицу
Сравнительное изучение религий
И я отправился к богам. Туда ведут тысячи дорог.
Ален
Воплощение христианства требует гармоничного разре-
шения проблемы отношений между индивидуумом и кол-
лективом. Именно этого разрешения жаждут сегодня
люди.326
Современный феномен безрелигиозности народа почти це-
ликом объясняется несовместимостью науки и религии...
Наличие науки ведет к тому, что христиане испытывают
угрызения совести?21
настоящее время (1942) сравнительное изучение религий в Евро-
пе — да, пожалуй, и во всем мире — практически не ведется. Ни-
кто даже не думает о возможности подобного изучения?2* Запол-
нению этой бреши была посвящена значительная часть жизненно-
го труда Симоны Вейль — по крайней мере, в последние годы.
Пример работы в данном направлении мы находим в Письме к ду-
ховному лицу. Рукопись была передана Симоной Вейль некоему
отцу Кутюрье в Нью-Йорке непосредственно перед ее отъездом из
Америки в Европу. Это письмо резюмирует содержание многих
предшествующих разговоров и, соответственно, тех мнений, кото-
рые Симона Вейль в них отстаивала. Разговоры велись бурные —
и не с одним отцом Кутюрье. Среди ее нью-йоркских собеседни-
ков был феноменолог Дитрих фон Гильдебранд, и в спорах с ним
Симона Вейль настаивала на том, что дух христианства обладает
большим родством с духовным миром Греции, нежели с Ветхим
Заветом. Он возражал прежде всего с научной точки зрения, но
заодно и потому, что считал Симону «заразившейся поветрием ан-
тисемитизма». «Впрочем, как я позднее заметил, ничего подобно-
го не было и в помине; ее аргументы были обусловлены ее откро-
венно гностической позицией...»329
Мы видим, что фактически речь постоянно идет об одном и том же
споре, который Симона Вейль начала не позднее июня 1941 года в
В
100


Симона .Вейль
Марселе с отцом Перреном и который продолжала вести с меняю-
щимися собеседниками до самой смерти. В последние недели пре-
бывания в Лондоне она послала за священником, и молодому аб-
бату де Норуа довелось стать поверенным мучивших ее вопросов.
Из его рассказа мы узнаем, что Симона Вейль до конца, то есть бу-
дучи уже на смертном одре, не соглашалась ни на какой компро-
мисс.330 Ее жажда истины, тождественная в ее глазах с чистым бла-
гом, абсолютным благом, не могла быть утолена в земной жизни.
Самым жгучим из всех вопросов, которым, в частности, заканчива-
лась Анкета33*, заполненная в 1942 году, для нее неизменно явля-
ется следующий: Прилично ли с такими мыслями желать приоб-
щения к церкви? Не было бы лучше, ценнее, правильнее обходиться
без принятия таинства?332 Принять или не принять таинство —
лично для Симоны Вейль в этом заключается болезненная суть
проблемы, которая становилась тем болезненнее, чем серьезнее она
относилась к теории таинства333 и религиозной практике. Труд-
но оценить на взгляд вкус и питательность пищи, которую никог-
да не пробовал334 Но ее опыт на себе, от которого она ждет како-
го-либо решения, не является ее частным делом; более того, и
Письмо к духовному лицу, и все другие религиозные сочинения —
одним словом, вся «вейлевская теология» — рассматриваются ею
как представительство: она выступает от имени всех тех, кто бо-
лее или менее недобровольно вынужден пребывать вне церкви и в
силу этого не может претендовать на приобщение к таинству или
спасение: язычников, еретиков, представителей нехристианских и
искорененных христианским миссионерством культур. В этом от-
ношении полемика, которая началась как личный разговор, все
больше превращается для Симоны Вейль в дело социальной зна-
чимости, связанное не только с индивидуальной потребностью и
спасительной миссией посредничества, но и с проблемами церков-
ной стратегии и тактики.
За четыреста и за шестьсот лет до Симоны Вейль две сильные духом
и волей женщины уже доставили немало хлопот духовенству и
папам тех времен своим ригоризмом и требованием реформ; в
1967-м Павел VI объявил об их причислении к учителям церкви.
Это были монахиня-доминиканка Екатерина Сиенская (1347—
1380) и кармелитка Терезия Авильская (1515—1582). Сегодня по-
добные разговоры с церковью — с духовенством ватиканского со-
101


Биографические ландшафты
бора, с Папой, выпустившим энциклику «Humanae vitae»,— ведут-
ся со всей откровенностью и остротой; в них как бы находит свой
многообразный отклик диалог Симоны Вейль с духовным лицом.
Впрочем, первым адресатом ее мучительных вопросов был впол-
не конкретный человек и к тому же личный друг: монах-домини-
канец, отец Жан-Мари Перрен. В одном из прощальных писем к
нему Симона Вейль пишет, что своей дружбой он открыл ей силь-
нейший и чистейший источник вдохновения, какой только можно
найти в человеческих взаимоотношениях. Ибо среди всех человече-
ских взаимоотношений ни одно не способно направлять наш взор на
Бога с той все возрастающей интенсивностью, как это делает
дружба с друзьями Бога. Она чувствует себя в безграничном долгу
перед ним, ибо он показал ей новый аспект обязанности быть ин-
теллектуально честной. Прежде я воспринимала эту обязанность
как нечто такое, что направлено против веры. Это может пока-
заться ужасным, но на самом деле ничего ужасного в этом не было;
как раз наоборот. Ибо в конце концов настал момент, когда я осо-
знала, что все мои симпатии — на стороне веры. Ваши слова наве-
ли меня на предположение, что, возможно, во мне есть нечто не-
чистое, что заставляет меня неосознанно сопротивляться вере.
Я поняла, что после стольких лет неустанного повторения одних
и тех же слов: «Возможно, все это неправда», мне не то чтобы сле-
дует перестать говорить себе их... но добавить к этой формуле
противоположную: «Возможно, все это правда», и поменять их
местами. Кроме того, превратив для меня вопрос о крещении в
практическую проблему, Вы побудили меня в течение долгого вре-
мени держать в поле зрения веру, догматы и таинства, рассмат-
ривая их с максимально близкого расстояния со всей полнотой вни-
мания и видя в них нечто, по отношению к чему я имею обязатель-
ства, которые призвана осознать и выполнить. В ином случае я,
вероятно, никогда не стала бы делать этого, а для меня это было
необходимо^5,— необходимо как раз во имя интеллектуальной че-
стности. Суждения неуязвимы для критики лишь в том случае,
если они основаны на живом личном опыте — будь то опыт фаб-
ричного труда, участия в гражданской войне или опыт в делах
веры. Симона Вейль разделяет этот «моральный ригоризм» пости-
жения через опыт с Альбером Камю, который считал невозмож-
ным и аморальным судить о чем-либо со стороны. «По-дилетант-
102


Симона Вейль
ски игнорировать все происходящее и стремиться изолировать
себя от окружающего мира означает пользоваться ничтожнейшей
из свобод».336 Теперь ясно, что заставило пацифиста Камю посту-
пить на военную службу, а атеистку Симону Вейль испытать ре-
лигию на практике: они оба презирали дилетантизм.
Прощальные письма Перрену дают нам представление о том, какое
место занимала в жизни Симоны Вейль дружба: ...сильнейший и
чистейший источник вдохновения. К своим друзьям — мы это зна-
ем — Симона Вейль предъявляла такие же суровые требования,
как к себе самой. Так, духовную широту и интеллектуальную чест-
ность Перрена она находила незаурядными, но все же еще весьма
недостаточными. Ибо достаточно только совершенство?31 Здесь
ясно прочитывается аллюзия на слова Евангелия: «Итак, будьте
совершенны, как совершен Отец ваш небесный»338, и нам становит-
ся понятным значение призыва одного друга Божия к другому, это
взаимопонимание двух людей, которые, несмотря на различие
позиций, общаются на одном языке. Прощайте. Желаю Вам всех
мыслимых благ, кроме креста. Если бы ему, тем не менее, однаж-
ды пришлось умереть за Господа насильственной смертью, то она
желает, чтобы это свершилось в радости и без душевных мук... По-
верьте еще больше и навсегда в мою по-детски преданную и нежно
благодарную дружбу. Симона Вейль.339
Обращаясь теперь к полемике, содержащейся в Письме к духовному
лицу у желательно принять во внимание ее исходный пункт, а имен-
но личную дружбу — в той мере, в какой строгое представление
«святой Симоны» о дружбе допускало личный элемент.340 И это
письмо, адресованное не какому-то конкретному священнику, но
духовному лицу как типу, как функционеру римской церкви — и
тем самым всем пастырям общин, епископам, кардиналам и, нако-
нец, самому наместнику Христову,— это письмо тоже следует в
первую очередь понимать как свидетельство дружбы между дру-
зьями Бога, которая, правда, требует от партнера совершенства,
ибо меньшего недостаточно. По своей строгости это требование не
уступает формуле великой кармелитки Терезии: «Достаточен
только Бог», предваренной бесхитростной, на первый взгляд, фра-
зой: «Терпение достигает всего», которая по существу означает не
меньше, чем многотрудное «восхождение на гору Кармель»,— одно
из строжайших орденских предписаний, один из ответственней-
103


Биографические ландшафты
ших путей внутри церкви, повторяющий путь пророка Илии и
святого Иоанна Крестителя. Эдит Штейн выбрала себе этот путь
и просила допустить ее в кельнский монастырь кармелиток. Си-
мона Вейль, испытывая душевные муки, осталась на пороге цер-
кви. Серьезное отношение к ее личности и поставленному ею над
собой опыту требует понимания того, что подобное воздержание
от таинств есть не что иное, как доведенная до крайности, почти
до абсурда аскеза.
Когда я читаю катехизис Триентского собора, он представляется мне
не имеющим ничего общего с религией, которая в нем якобы изла-
гается. Когда я читаю Новый Завет, мистиков, литургию, когда я
отправляюсь на мессу, я чувствую с определенной долей уверенно-
сти, что эта вера — моя, или, точнее, что она могла бы быть моей,
если бы не дистанция, которая существует между мной и ею в силу
моего несовершенства. Она снова просит дать ей определенный
ответ на вопрос, совместимы ли ее воззрения с принадлежностью
к церкви или нет. Этот ответ представляется ей настолько судьбо-
носным, что в сравнении с ним даже самое жизненно важное дело
выглядит пустяком34*. Почему? Потому что здесь, по мнению Си-
моны Вейль, речь всерьез идет о будущем церкви, христианства и
всего человечества. Настоящее безотрадно, будущее почти обрече-
но, ибо в прошлом история свернула с пути спасения, история
церковная в той же степени, что и мирская; более того, уже сам
факт существования двух историй является злом. Главная правда
о Боге состоит в том, что ОН добр. Думать, будто Бог мог пред-
писать людям творить несправедливые и жестокие деяния, есть
величайшее заблуждение, какое только можно допустить по отно-
шению к НЕМУ. Согласно Геродоту, только у Израиля был «Зевс
армий»342; другим народам, за исключением, быть может, римлян,
подобное богохульство было неведомо. Римскую империю и рим-
скую церковь как иудейское наследие следует рассматривать почти
как антихристианские. Христианские черты гораздо больше при-
сутствуют у древних египтян, в Греции, Индии, Китае. Египет-
ская Книга мертвых — созданная по меньшей мере за три тысячи
лет до Р. X.— проникнута христианской любовью Евангелия... Древ-
ние евреи, которые в течение четырех столетий контактировали
с египетской культурой, отказались принять этот дух. Они стре-
мились к власти.
104


Симона Вейль
Все библейские тексты, относящиеся к периоду до вавилонского пле-
нения, запятнаны этим стремлением, за исключением Песни Пес-
ней, Книги Иова и нескольких псалмов Давида; жизнь всех осталь-
ных пророков, начиная от Авраама, отмечена жестокостями; пер-
вым абсолютно чистым образом иудейской истории был Даниил,
посвященный в мудрость халдеев. Все, что есть истинного в иудей-
ской культуре, было заимствовано ею у соседних культур благо-
даря пленению. То, что мы называем идолопоклонством, в значи-
тельной степени явилось плодом иудейского фанатизма. Все наро-
ды всех времен всегда были монотеистами.ш
Итак, вот насколько далеко зашел новый эксперимент, осуществляе-
мый под девизом Возможно, все это правда. Симона Вейль защи-
щает «язычников» от «фарисеев», будь они иудейского или като-
лического вероисповедания. Античные и внеевропейские мистери-
альные культы исследуются ею на предмет их духовного и
сакрального содержания; их символический арсенал сравнивает-
ся с христианским, при этом обнаруживаются ошеломляющие
схождения, которые для Симоны Вейль выглядят почти как тож-
дества. Все тексты Симоны Вейль, дающие повод для критики ее
«антиисторического» подхода, неизменно опираются на Геродота.
Исходя из Геродота, она приходит к скандальному, в известном
смысле, выводу, что остальные дохристианские религии содержа-
ли в себе христианские пророчества в гораздо большей степени,
нежели религия иудеев. Симона Вейль не является ни единствен-
ным, ни тем более первым исследователем, фиксирующим эту тра-
дицию пророчеств в античных мистериальных религиях; она даже
находит в них, как, например, в культе Озириса или в той же Эдде,
частичное исполнение пророчеств о пришествии Спасителя. До-
казательством такой духовной генеалогии христианства в рамках
античных культур для Симоны Вейль служат обнаруживаемые ею
повсюду символы агнца и распятия, а также ритуалы посвящения,
которые, с одной стороны, связаны с крещением, с другой — со
смертью и воскресением. То же относится к прослеживаемому
вплоть до древнейших времен сакральному употреблению хлеба
и вина. В соответствии с этим она приписывает особое значение
царю-жрецу Мелхиседеку. Фрагменты Священного Писания (Кни-
га Бытия, псалмы, Павел), где упоминается Мелхиседек, доказы-
вают, что еще на заре Израиля за пределами иудейской религии
105


Биографические ландшафты
имели место богопоклонение и богопознание ... бесконечно превос-
ходившие все то, чем когда-либо обладал Израиль.344
Симона Вейль не боится говорить о ранних воплощениях Христа и
называет в этой связи Озириса, Диониса, Прометея, Мелхиседе-
ка; она указывает на это и в других своих сочинениях, как, напри-
мер, в Дохристианских предчувствиях. При этом произведения
греческих авторов интерпретируются ею — как в мистико-фанта-
стическом, так и в реалистическом плане — языком, который сво-
ей лапидарностью и вдохновенностью напоминает язык древних
пророков; с ними же Симона Вейль разделяет и «священный гнев»,
и героическую нетерпимость. Наша цивилизация ничем не обяза-
на Израилю и мало чем христианству; она почти всем обязана до-
христианской античности (германцам, друидам, Риму, Греции, ми-
нойской культуре, финикийцам, египтянам, вавилонянам...).345 Каж-
дая из этих погибших культур представляется Симоне Вейль по-
терянным раем, и ее особые симпатии, по-видимому, принадлежат
тем, о которых мы меньше всего знаем,— например, друидам или
критянам, словно эти культуры должны быть вознаграждены за
столетия забвения.
Каждое новое направление веры поначалу всегда объявлялось ересью
и атеизмом, ибо величие любой религии состояло в том, что на на-
чальной стадии своего существования она уменьшала легковерие34*\
Страсти Христа, сына Божьего, являются первичным стимулом
уже для «дохристианской» истории, которой в действительности
не существовало: для античности страсти были делом будущего.
Сегодня они являются прошлым. Прошлое и будущее симметрич-
ны. Хронология не может играть решающей роли в отношениях
между БОГОМ и человеком..?41 Греческая геометрия, понятие три-
единства у Гераклита, числовые уравнения и среднепропорцио-
нальное как символ посредничества Христа, античные образы люб-
ви и воздуха и их отношение к божественной любви и к святому
духу, аналогии между греческой поэзией и провансальской, меж-
ду Эддой и раннехристианскими гимнами доказывают, что вопло-
щения Христа были известны западной культуре задолго до соб-
ственно христианства, а потому Римская церковь не имеет права
подвергать анафеме и отлучать «язычников» и «еретиков». Для
Симоны Вейль нет ни еретиков, ни язычников, и великое небла-
гополучие христианской истории она усматривает в том, что так
106


Симона Вейль
называемые язычники обращались в веру насильно и вырывались
из почвы их собственных традиций. Когда Христос сказал: «Итак,
идите, научите все народы»348, то Он, вероятно, хотел, чтобы каж-
дый апостол добавил добрую весть о жизни и смерти Христа к
религии той страны, где он в тот или иной момент находился. Но
апостолы неверно поняли поручение. Вместо этого они распро-
странили теологию, и усердие позднейших миссионеров подчинило
другие народы холодному, жестокому и разрушительному господ-
ству белой расы. Симона Вейль не дала бы и двадцати су за такой
миссионерский труд, так как перемена религии может дать столь же
нежелательные плоды, что и попытка писателя сменить родной
язык на чужой. Поэтому христианская миссия среди народов дру-
гих частей света представляется ей великим заблуждением, если
не преступлением. Европа была лишена духовных корней, отреза-
на от той античности, откуда ведут свое происхождение все со-
ставные части нашей цивилизации; начиная с XVI века этот про-
цесс настолько усилился, что перекинулся на другие части Земли,
лишив корней и их.349 Христианство никогда по-настоящему не по-
кидало пределов Европы, ибо повсюду воспринималось как бес-
полезный импортный товар и бессильно покоилось на руинах тех
традиций, из которых под руками рачительных садовников оно
могло бы естественным путем развиться до цветущего состояния.
Европа — оторванная от собственных сверхчувственных корневых
основ — взвалила на себя, ко всему прочему, ответственность за
всемирную катастрофу отрыва от корней. Эта болезнь, угрожаю-
щая в духовном отношении христианству, а в политическом — все-
му человечеству, может быть излечена только противонаправлен-
ным процессом укоренения, который Симона Вейль описывает в
одноименной книге. В сфере религии она требует вернуть все
утраченное, преодолеть разрыв между античностью и христиан-
ством, между мирской и духовной жизнью. Чтобы христианство
действительно воплотилось, чтобы христианское откровение про-
питало собой всю жизнь, необходимо для начала понять, что в ис-
торическом плане наша светская цивилизация происходит из ре-
лигиозного откровения, которое, будучи дохристианским с точки
зрения хронологии, по существу своему было христианским.350
Симона Вейль допускает, что первые апостолы лучше понимали по-
ручение Христа «идите, научите народы», чем позднейшая цер-
107


Биографические ландшафты
ковь, и не верит, чтобы на заре христианства не предпринималось
попыток соединения частей различных культов и религий, подоб-
ных тем, о которых мечтал Николай Кузанский35\ Пока остается
в силе иллюзия принципиального различия между так называемым
язычеством и христианством, последнее не получит воплощения и
уж тем более не пропитает собою всю мирскую жизнь; оно будет
обособлено от нее и, следовательно, останется непродуктивным.
Как сильно изменилась бы наша жизнь, если бы люди поняли, что
греческая геометрия и христианская вера происходят из одного
источника!352 Письмо духовному лицу заканчивается восклицатель-
ным знаком предостерегающей жалобы, знаком vox angelica* или
vox apostolica**, которые умолкнут только с последним вздохом,
и еще здесь отчетливо звучит регистр vox humana***: собственной
внутренней неудовлетворенности Симоны Вейль, все сильнее да-
вавшей о себе знать с тех пор, как она обрекла себя на то, чтобы
оставаться вне церкви — то есть некрещеной. Этот отказ приводит
к глубоко трагическому конфликту, который терзает ее до глуби-
ны души. Она знает: доказательством истины является мучениче-
ство. И она остается непреклонной. В Последнем тексте252 Симо-
на Вейль пишет: Я уже давно ощущаю интенсивно и неуклонно воз-
растающую потребность в причастии. Если рассматривать
таинство как благо, если я сама так считаю, если я жажду его и
если мне в нем отказано без какого-либо упущения с моей сторо-
ны, то здесь имеет место ужасная несправедливость. Если при той
позиции, которой я упорно придерживаюсь, мне разрешат крес-
титься, то в этом случае произойдет разрыв с традицией, по мень-
шей мере, семнадцати столетий. Если этот разрыв оправдан и же-
лателен, если он жизненно необходим и насущен именно сегодня для
спасения христианства — что в моих глазах несомненно,— то для
церкви и для мира было бы полезно, если бы он совершился у всех
на глазах, а не через личное решение какого-нибудь священника,
который бы втайне и без огласки совершил крещение. Из этих со-
ображений и ряда других, не менее весомых, я до сих пор не обра-
щалась ни к одному священнику с формальной просьбой о крещении.
Не делаю этого и теперь..?™
* гласа ангельского {лат.)
** гласа апостольского (лат.)
*** гласа человеческого (лат.)
108


Симона Бейль
Процитированный Последний текст начинается с личного исповеда-
ния веры. Датировка — впрочем, сомнительная,— а также серьез-
ный тон высказывания свидетельствуют об искренности намере-
ний. Вопреки или же как раз благодаря этому невольно пугаешь-
ся столь героической последовательности этой женщины, которая
вплоть до порога смерти твердо держится своей «политики» по
отношению к церкви и, даже находясь при последнем вздохе, все
еще желает вынудить ее пойти на давно назревшую, как она пола-
гает, реформу, единственно для того, чтобы она, одна-единствен-
ная «малышка Вейль», могла принять (на определенных услови-
ях) либо отвергнуть благодать крещения. Что это — тот «трансцен-
дентальный эгоизм героев», о котором писал ее друг Тибон355, или
же люциферовское высокомерие? Не забудем, что для Симоны
Вейль речь шла о большем, нежели жизненно важное дело, что
именно здесь ею была принесена жертва, по сравнению с которой
даже умереть, в том числе и за церковь, было бы пустяком. Если
бы передо мною на этом столе лежало мое вечное спасение и мне
было бы достаточно протянуть руку, чтобы получить его, то и
тогда я медлила бы до тех пор, пока бы не сочла, что получила по-
веление на это... Ибо я не взыскую ничего иного, кроме покорности
во всей ее полноте, то есть — вплоть до креста.356
Такова ставка, на которую отваживается Симона Вейль: спасение
ее собственной души. Если бы наше оторванное от корней, ли-
шенное духовности мышление не утратило, причем давно, спо-
собности отдавать себе отчет в том, насколько серьезным делом
является «спасение души» для верующего индивида, для anima
Christiana* — а более высокой ставкой никто лично не располага-
ет,— то мы бы поняли то jLiexavoeiTe**, что исходит от жертвы Си-
моны Вейль; последуй мы ее призыву, это привело бы к настоя-
щему сотрясению как светского, так и религиозного ландшафтов
нашего столетия. Невозможно не услышать, что все это высказа-
но тоном мольбы и «крайней озабоченности» и адресовано не толь-
ко Риму, но и — между строк — всем институтам, которые опека-
ют личность и подавляют свободу мысли и совести. Впрочем, было
бы достаточно — как это в той или иной степени происходит на
* христианской души (лат.)
** покайтесь (греч.)
109


Биографические ландшафты
практике — высказать в официальном заявлении, что искреннее
согласие с таинствами Троицы, с воплощением, спасением, евхари-
стией и богооткровенным характером Нового Завета есть един-
ственное предварительное условие для доступа к таинствам.
И тогда христианская вера могла бы без угрозы церковной тира-
нии над душами занять центральное место во всей мирской жизни
и во всех действиях, из которых та состоит; она могла бы все,
абсолютно все пронизать Ьвоим светом. Это единственный путь
к спасению для несчастных людей нашего времени?51
Удивительная привычка истории — ее запаздывание™ в отношении
революционных идей — более всего дает о себе знать в истории
католической церкви. Так, Рим, не услышав настоятельной
просьбы Симоны Вейль или не будучи в состоянии услышать ее,
потерял в этой женщине нечто большее, нежели потенциальную
святую. Симона Вейль могла бы стать учителем церкви масштаба
Екатерины или Терезии и почиталась бы как верующими, так и
неверующими, как священниками, так и мирянами; она могла бы
стать проповедницей Нового Завета, чьи слова были бы услыша-
ны всем духовным спектром современности: от ультракрасных до
ультрачерных, и в первую очередь — несчастными во всем мире.
Утверждение, будто «Симона Вейль умерла как верующий человек,
но не как христианка»359, может показаться мелочным, буквалист-
ским критиканством, почти что нелепостью,— если не учесть, на-
сколько серьезно она относилась ко всему, что касается таинств
крещения и причастия. Никакая земная инстанция не смогла бы
разрешить ее проблему. При внимательном чтении таинственно-
го Пролога360 догадываешься, что и для самой Симоны Вейль эта
проблема осталась неразрешенной и, если принять во внимание ее
вечно сомневающуюся натуру, не могла не остаться неразрешен-
ной. Так что с ее стороны было вполне логично сообщить в пись-
ме к Гюставу Тибону: В настоящий момент мне было бы легче уме-
реть за церковь, нежели вступить в нее,— в том случае, если бы ей
было крайне необходимо, чтобы за нее умерли. Смерть ни к чему
не обязывает ... в ней нет никакой лжи.ш


Отрыв от корней — Укоренение
Еще одна «вейлевская болезнь» и ее лечение
Политика — неприятная, заурядная и отталкивающая
вещь, которой тем не менее приходится заниматься, как
и многими другими неприятными, заурядными и отталки-
вающими вещами.
Ален
Мы все находимся в положении Сократа, когда он в своем
заточении ожидал смерти и учился играть на лире... По
крайней мере, мы жили...
Осмыслить или подвергнуть критике нашу цивилизацию —
что это значит? Получить разъяснение относительно
того, в какую западню угодил человек, став рабом своих
собственных изобретений.362
[Прежде] структура единичного и структура мира были
непрерывными, даже если временами и единичное, и мир
могли казаться дискретными. Сегодня же структура еди-
ничного дискретна; дискретен и мир вокруг него.
Макс Пикар
В пределах какого-либо порядка любой более высокий и, сле-
довательно, бесконечно превосходящий порядок может
быть представлен не иначе, как через бесконечно малое.
Горчичное зерно...363
К
еважно, был ли Адольф Вейль, открыватель «вейлевской болезни»
(печени)364, родственником «святой Симоны» или нет, но мы уже
лет двадцать знаем о существовании новой «вейлевской болезни»
(на этот раз душевной); она называется отрыв от корней, и ее об-
стоятельным диагнозом, а также планом лечения мы обязаны Си-
моне Вейль. Отрыв от корней — это опаснейший недуг человече-
ского общества, ибо он сам себя воспроизводит. Действительно, од-
нажды оторвавшееся от корней существо ... подпадает под власть
либо душевной инерции, которая почти равна смерти, либо безу-
держной активности, которая стремится оторвать от корней и
тех, кто еще не оторвался от них или оторвался лишь частично.™5
111


Биографические ландшафты
Отрыв от корней является в равной степени политико-социальной
и религиозной проблемой, которая прежде всего заставляет
вспомнить столь часто поминаемое со времен Маркса «отчуж-
дение», а также психологическое понятие «дискретности», пред-
ложенное Максом Пикаром. Отрыв корней предполагает, одна-
ко, и нечто третье и уже содержит — здесь его сходство с тер-
мином Пикара — в себе ответ, который одновременно является
и программой.
Укоренение, самое крупное из сочинений Симоны Вейль, возникло
во время последних месяцев ее жизни в Лондоне, где в тот же пе-
риод (1942/43) представители «Сражающейся Франции»366 и их
сторонники вели работу над манифестом «Декларация прав че-
ловека и гражданина», который должен был лечь в основу кон-
ституции послевоенной Франции. Симона Вейль тоже считала,
что уже теперь, во время войны, необходимо подготавливать мир,
лучший мир. Ее вкладом в эту подготовку явился ряд статей,
написанных частично по поручению «Сражающейся Франции»,
а также работа Укоренение, в которой обобщались идеи этих ста-
тей. И если это Введение в обязанности по отношению к человеку
изначально было адресовано исключительно Франции, то как
политическое завещание Симоны Вейль оно имеет всемирное
значение, не ограниченное ни временем, ни пространством. Впро-
чем, как часть биографии вся эта деятельность едва ли могла
принести автору удовлетворение, поскольку в то время она с воз-
растающим нетерпением ждала, что ее отправят во Францию для
контакта с предметом — то есть для активного участия в Сопро-
тивлении: ...на тот случай, если бы вдруг оказалось необходимым
ради какой-либо достойной цели принести в жертву одну челове-
ческую жизнь (здесь она имеет в виду свою собственную). Мне
кажется, что это разумно и целесообразно, и было бы несправед-
ливо мне в этом отказать.367 Однако для отказа были уважитель-
ные причины, и целесообразное желание Симоны Вейль таким об-
разом умереть за Францию осталось неосуществленным. Прав-
да, у нее еще сохранялась возможность голодать во имя Франции,
употребляя продуктов не больше, чем получали ее соотечествен-
ники у себя дома по карточкам; кроме того, она могла писать для
Франции.
112


Симона В ей ль
Укоренение, как и другие сочинения того периода, например Личность
и святой368, частью опровергает, частью дополняет упомянутый
манифест Комитета СФ по государственной реформе и может рас-
сматриваться как предостережение от повторения в новой консти-
туции послевоенной Франции ошибки 1789 года. Недостаточно
определенное, слишком слабо либо неверно действующее пред-
ставление о правах человека, опирающееся на столь же ложное
понятие естественного права, способствовало распространению
этой ошибки по всему миру. Вместо этого Симона Вейль посту-
лирует в своем Проекте декларации..?т понятие обязанностей по
отношению к человеку. Понятие обязанности обладает приори-
тетностью по отношению к понятию права.310 В этом состоит не-
обходимая, хотя и трудная для осуществления предпосылка уко-
ренения. Обязанность опирается не на случайные ситуации или
какие бы то ни было общественные «правила игры»; она, скорее,
является духовным и вечным антиподом преходящего «естествен-
ного права» и исходит из экзистенциальных потребностей чело-
веческой души, таких как порядок и свобода, послушание и ответ-
ственность, равенство, иерархия, честь, наказание, свобода мнений,
безопасность, опасность, частная собственность, коллективная
собственность, истина...— каталог, из которого автоматически об-
разуются комбинации бинарных оппозиций; список может быть
дополнен и дальнейшими потребностями, упоминаемыми Симо-
ной Вейль в других местах: прошлое, легитимность... Эти потреб-
ности и вытекающие из них обязанности призваны теперь выпол-
нять ту конституирующую функцию, которая ранее принадлежа-
ла человеческим правам, и это не просто изменение терминологии.
Повиноваться человеку, чей авторитет не освящен легитимностью, —
это бред ... Легитимность есть устойчивость во времени...371 По-
скольку душа взыскует повиновения как хлеба насущного, любой,
кто раз и навсегда лишен его,— болен. Поэтому всякое сообщество,
управляемое неограниченным правителем, который никому не обя-
зан отчетом, находится в руках больного. Пожизненный глава
должен быть символом, а не властителем,— как король Англии.
Бесчисленные признаки говорят о том, что люди нашего времени
жаждут повиновения. Но эту жажду используют для того, что-
бы вместо повиновения навязывать им рабство312,— один из тех
институтов, которые лгут313.
113


Биографические ландшафты
К проблеме легитимности относится понятие иерархии. Последняя
опирается на уважение и предполагает, что властитель осознает
символический характер своего сана. Истинная иерархия ведет к
тому, что каждый на том месте, которое он занимает, может
слиться с ним душой314.
Свобода имеет смысл лишь в сочетании с ответственностью, иначе
она является неразумием и равнодушием и неотвратимо вырож-
дается в скуку375. Равенство есть признание того, что каждому
человеческому существу должно уделяться равное количество ува-
жения и внимания, без градаций. Будучи применено к социальному
равновесию, оно [равенство] призвано налагать на каждого обязан-
ности согласно его власти и благосостоянию, а в случае отказа или
нарушения — соответствующие наказания. Кроме того, исполне-
ние высоких общественных должностей справедливо сопряжено с
более высокой степенью личной опасности. Следует ли подразуме-
вать под этой опасностью и те многочисленные политические по-
кушения, что имели место непосредственно после окончания вой-
ны? Можно предположить, что Симона Вейль с ее сильной на-
клонностью к жертвенной смерти ответила бы на этот вопрос
положительно.376
Любое неравенство основано на количественных различиях. Где ца-
рит только видовое различие, а не различие степени, там нет не-
равенства. Но там, где стимулом всякой деятельности и едва ли
не единственной мерой всех вещей оказываются деньги,— там не-
избежно распространяется яд неравенства311.
Укоренение, пожалуй, является важнейшей и самой недооцененной
потребностью человеческой души и к тому же труднее всего под-
дающейся определению31*. Благодаря своей естественной включен-
ности в окружающее сообщество человек связан с прошлым и бу-
дущим. Сопричастность различным прилегающим «ландшафтам»
не менее значима, нежели укоренение в собственном. Отрыв от
корней происходит вследствие завоевания извне или социальных
неустройств внутри страны. Главной причиной отрыва от корней
рабочего, да и вообще любого наемного работника, является та
центральная роль, которую для него играют деньги. Безработица
есть потенциальный отрыв от корней. Последнему в немалой сте-
пени способствовали французская воспитательная система и от-
ношение к образованию как средству достижения высокого соци-
114


Симона Вейль
ального статуса. Необходима новая концепция образования, в рам-
ках которой возможность продолжать профессиональное и общее
образование оставалась бы открытой для взрослых в течение всей
жизни. При этом всю полноту истины следовало бы выражать на
языке сердца, единственно доступном для людей, на которых ле-
жит отпечаток их пролетарского состояния. Симона Вейль меч-
тает о смешении рабочих и интеллектуалов — безобразное опреде-
ление, но сегодня они не заслуживают более красивого] она высту-
пает за создание общественных лагерей, за участие студентов в
фабричном труде и уборке урожая в течение длительных сроков и
в качестве анонимных частиц, целиком растворенных в общей ра-
бочей массе. В конечном счете речь идет не о чем ином, как о пол-
ном устранении пролетарского сословия, основной характеристи-
кой которого как раз и является отрыв от корней. Это положение
вещей можно исправить путем организации такого промышленно-
го производства и системы образования, в рамках которых рабо-
чие будут чувствовать себя комфортно, в своей родной стихии.
Значительная часть этой задачи ложится на самих рабочих. Уже
теперь (1942—1943 годы) необходимо принять решение относи-
тельно того, в каком направлении осуществлять послевоенное вос-
становление. Восстановление — это шанс; его нельзя упускать, что
непременно произойдет, если строительство той среды обитания,
в которой, возможно, предстоит жить многим поколениям, будет
пущено на самотек.379
Проект Симоны Вейль, касающийся возвращения рабочим их корней,
предусматривает вместо индустриальных агломераций мелкие
предприятия в сельской местности, координируемые особым цен-
тром; на этих предприятиях каждый, а не только специалисты, ре-
гулярно проходит образовательные курсы, и эти периоды счита-
ются праздничными. Поблизости от каждого центрального пред-
приятия находится высшая школа для рабочих. Работа на
производстве занимает только половину рабочего дня, остальное
время используется для продолжения образования, углубленного
изучения структуры производства, общения с товарищами, кото-
рое должно воспитывать в человеке патриотизм предприятия.
Станки являются собственностью не центрального, а каждого от-
дельного предприятия или небольшого коллектива рабочих.
В детстве школьное обучение должно оставлять детям достаточ-
115


Биографические ландшафты
но свободного времени, чтобы они могли часами заниматься ремес-
лом и мастерить на рабочем месте своих отцов. За этим следует
длительный период школы наполовину, в течение которого учеба
чередуется с работой, а также с путешествиями, проведением до-
суга в молодежных клубах, повышением квалификации... Когда
молодой рабочий, насытившись многообразными впечатлениями,
приходит к намерению обосноваться на каком-то одном месте, это
означает, что он созрел для укоренения. Жена и дети, дом и сад,
обеспечивающий ему большую часть пропитания, работа, связы-
вающая его с предприятием, которое он любит, которым гордит-
ся и которое является для него открытым окном в мир,— этого до-
статочно для земного счастья человеческого существа. В свете со-
бытий четверти века, минувшей с тех пор*, и в сравнении с ней
описанная здесь идиллия приобретает почти гротескные черты.
Однако не у одной Симоны Вейль были подобные представления,
и в попытках осуществить нечто похожее в пределах промышлен-
ного сектора недостатка не наблюдалось. Симона Вейль периода
работы над Укоренением отнюдь не фантазерка; тогда, в 1942—
1943 годах, она, скорее, принадлежала к авангарду того будущего,
которое не ждут, а творят; и когда послевоенная Франция при-
нялась за восстановление, она не раз вспомнила свою Красную
деву. Симона Вейль не строила себе иллюзий. Набросанный здесь
план мог бы быть реализован лишь после долгих усилий. Но, в лю-
бом случае, подобный строй общественной жизни не был бы ни ка-
питализмом, ни социализмом. При нем было бы упразднено проле-
тарское сословие, между тем как то, что называют социализмом,
в действительности предполагает вовлечение в это сословие всего
человечества. Проект Симоны Вейль имеет своим предметом не
интересы потребителя, в соответствии с той формулой, которая
сейчас все больше и больше входит в моду,— такой интерес может
быть только грубо материальным,— но достоинство человека в его
трудовой деятельности, то есть некую духовную ценность.™
Ясновидящая Кассандра написала эти строки двадцать пять лет на-
зад. И хотя мы знаем, что момент выбора был упущен не позднее,
чем в 1945 году, все же не грех поразмыслить над тем, можно ли
было избежать предсказанного тогда, а сегодня частично осуще-
* Напомним читателю, что эта книга впервые увидела свет в 1968 году.— Прим. ред.
116


Симона Бейль
ствившегося (речь идет о нынешнем состоянии человечества — со-
стоянии всемирного пролетариата потребителей),— если бы
были предприняты определенные усилия для реализации предло-
женного Симоной Вейль плана укоренения.
С этим же кругом вопросов связана задача заново определить в фи-
лософском и политическом отношении место Европы между Аме-
рикой и Россией. Сегодня, похоже, есть все основания полагать,
что за время, протекшее с конца Второй мировой войны, разделен-
ная Европа окончательно рассталась с той ролью, которую отво-
дила ей «святая Симона»,— не ассоциировать себя ни с Америкой,
ни с Россией, культивировать специфически европейские состав-
ляющие западной истории и помнить о сво,ей миссии «посредни-
ка» между Востоком и Западом. Средиземноморская культура
античности содержала ростки такой возможности, однако они
были заглушены на века вследствие одностороннего развития За-
падной Европы, находившейся под римским влиянием, когда цер-
ковь предавала «анафеме» эллинистически-египетское и восточ-
ное мистериальное наследие. Правда, в одиннадцатом и двенадца-
том столетиях был дан импульс Ренессансу, который мог бы
оказаться истинным, если бы был в состоянии плодоносить; речь
идет о Провансе, о Лангедоке, где западный дух пустил ранние
почки.381
Язык как родина души, родной пейзаж как почва для произрастания
Логоса в виде фольклора, сказки, мифа — ни один человек, воспри-
нявший этот круг впечатлений и мыслей Симоны Вейль, не уди-
вился бы тому, что она обрела свою духовную родину в Лангедо-
ке, где местность названа по языку*, а язык — по местности**,—
там, где нас до сих пор овевает античный дух, куда Эллада и Га-
лилея, крестные родители этих мест, посылали вестников, чтобы
напоить Запад светом с Востока.
В этих землях Симона Вейль провела ровно два года (1940—1942),
быть может, решающие в своей жизни. Две написанные ею статьи
о провансальской культуре XII века появились в «Кайе де Сюд»382
осенью 1942 года, в то самое время, когда она, снедаемая тоской
* От фр. langue d'oc — дословно: язык частицы «да»; древнее название провансаль-
ского языка.— Прим. перев.
** Провансальский, по названию провинции Прованс— Прим. перев.
117


Биографические ландшафты
по родине, готовилась к возвращению из Нью-Йорка. Эта тоска от-
носилась не к национальным идолам, но исключительно к месту, где
было сокрыто горчичное зерно, из которого суждено было взойти
(ЗаслАеих*: Всего лишь раз за эти двадцать два столетия —
с тех пор как римляне своим господством обрекли средиземномор-
ский бассейн на бесплодие — расцвела средиземноморская культура,
которая со временем, быть может, произвела бы второе чудо, быть
может, достигла бы столь же высокого уровня духовной свободы и
плодовитости, как античная Греция, если бы не была за-
клеймена как ересь и не подверглась уничтожению во время «крес-
товых походов против альбигойцев». Никогда более Европа не до-
стигала такой степени духовной свободы, утерянной вследствие той
войны.383 Симона Вейль сравнивает фрагмент средневековой песни
о крестовом походе против альбигойцев, где на провансальском язы-
ке воспевается падение Тулузы, с гомеровской «Илиадой», которой
она ранее уже посвятила большое сочинение384; в гибели катаров и
альбигойцев она усматривает параллель с гибелью Трои. Прован-
сальская культура была не только придворной, но и городской куль-
турой и, подобно эллинской, служила для Симоны Вейль олице-
творением культуры вообще: прообразом человечества, находяще-
гося в состоянии укоренения. Она описывает, как все население го-
родов постепенно проникалось духом рыцарства. Повиновение там
было не лицемерным и не унизительным, ибо добровольно прояв-
лялось по отношению к тем, кто был призван стоять у власти бла-
годаря своим личным достоинствам. Возможно, это было как раз то,
что люди Ока** называли «parage»385. Если бы они победили, то, воз-
можно, судьба Европы сложилась бы совсем по-другому.386
«Она сама принадлежала к катарам, к "чистым"», говорили о Симо-
не Вейль, и при внимательном взгляде мы обнаруживаем, что за-
падный дух — возрождение, истинный Ренессанс платоновской
идеи — насквозь пронизывает Укоренение, ее завещание. В центре
ее плана лечения стоят достоинство и ответственность человека,
который является не марионеткой в руках бюрократий и аноним-
ных властей, но автономной личностью, принадлежащей самой
себе. И как волшебное снадобье, которое должно способствовать
* здесь: царству (греч.)
** т. е. Лангедока.— Прим. перев.
118


Симона Лейль
возрождению индивидуальности, снова и снова рекомендуется
образование, каждый раз в соответствующей форме.
Эта проблема стоит не только перед рабочими, но и перед крестьяна-
ми, которые в равной степени лишены корней в современном мире.
Для тех и других наиболее подходящим учебным материалом
были бы евангелия: Подобно тому, как юных членов ХРМ387 вдох-
новляет представление о Христе как рабочем, так же и крестья-
не должны гордиться той ролью, какую евангельские притчи от-
водят сельской жизни, причастию хлебом и вином; они должны
вывести отсюда убеждение, что христианство есть то, что при-
надлежит им. Солнечная сила как пример, иллюстрирующий по-
нятие энергии, озарила бы труд сиянием поэзии. Основу этой кон-
цепции образует эстетическое и религиозное воспитание, которое
порой обосновывается поразительными аргументами: Мы живем
в ту эпоху, когда любой энтузиазм раскаляется добела. Тяготение
тоталитаризма к идолопоклонству может быть ограничено лишь
подлинно духовной жизнью. Когда дети приучены не думать о Боге,
они становятся фашистами или коммунистами — из потребно-
сти целиком посвятить себя какому-нибудь делу.
Основным препятствием является вполне оправданное недоверие масс,
в чьих глазах любой притязающий на что-либо лозунг есть ловуш-
ка, средство для их обмана388; реальная опасность, типичная для
нашего времени,— это образ вождя, которому люди обязаны лич-
ной преданностью, поскольку металлический холод государства
заставляет их испытывать потребность в любви к какому-нибудь
существу из плоти и крови. Хорошо освоенное в Голливуде искусство
... фабриковать публичных идолов показывает, что поклонение масс
может быть направлено на первого встречного389, который в этом
случае является не зрелой, легитимной, символической фигурой,
подобно королю Англии, но фигурой искусственной.
В противоположность государству нация определяется как связующее
звено между прошлым и будущим в настоящем. Гарантировать эту
преемственность есть обязанность нации по отношению к инди-
виду, ибо никакая другая инстанция, даже семья, не в состоянии
более выполнять эту задачу. Нация, отечество есть нечто такое,
в чем человек нуждается и с чем он связан обязательством. По-
следнее не может быть доказано геометрически, так как принадле-
жит более высокому порядку, нежели порядок доказуемого. Отверг-
119


Биографические ландшафты
нуть его означало бы совершить духовное самоубийство: душа пре-
вратилась бы в пустыню. Отказаться от обязательства по отноше-
нию к отечеству можно лишь ценой отказа от продолжения самого
себя и действительности. Даже самый крайний пацифизм, соглас-
но учению Ганди, представляет собой не отказ от этого обязатель-
ства, но особый метод его осуществления, который, впрочем, ни разу
не был применен даже им самим. Необходимо проводить различие
между истинным пацифизмом, отвращением к убийству, и паци-
физмом ложным, отвращением к смерти?90 В случае использования
метода истинного, то есть самого крайнего пацифизма, весь народ
воздерживается не только от вооруженной борьбы, но также и от
малейшего сотрудничества с врагом. При этом они — в данном слу-
чае французы — погибли бы в гораздо большем количестве и гораздо
более мучительным образом. Это было бы воспроизведением страс-
тей Христа в масштабе нации и в глазах Симоны Вейль, без сомне-
ния, имело бы смысл] нация исчезла бы, но это исчезновение было бы
бесконечно более ценным, нежели слава и победаш. Последнее уже
не следует понимать как чисто политическую концепцию; полити-
ка здесь доведена до абсурда и принадлежит к области мистиче-
ского. К тому же, согласно Симоне Вейль, такое коллективное вос-
произведение и невозможно, ибо достичь подобия совершенства
душа может лишь в сокровеннейшем одиночестве.
Политическое завещание Симоны Вейль является, как мы видим, чем
угодно, только не проектом конституции: с одной стороны, оно на-
много выходит за рамки такого рода проектов, с другой — не содер-
жит «готовых к употреблению» директив. В любом случае, было бы
упущением не найти в Укоренении — помимо золотой россыпи пла-
тоновско-манихейско-аквитанской мистики — также и обилия по-
лезного или, по меньшей мере, допускающего обсуждение матери-
ала и очень определенных указаний на те моменты истории, в ко-
торые, по мнению Симоны Вейль, были временно или частично
осуществлены ее политические представления: Мнимые варвары от-
носились к христианству достаточно серьезно; в результате это едва
не привело к появлению христианской культуры. Она была бы сво-
бодна от позорного пятна рабства, ее средоточием было бы ремес-
ло. Образ Флоренции двенадцатого столетия, набросанный Макиа-
велли, есть модель того, что современный жаргон нарек бы народ-
ным государством на профсоюзной основе. В Тулузе рыцари и
120


Симона Лейль
рабочий люд рука об руку сражались против Симона де Монфора,
чтобы защитить духовное достояние, в равной степени принадле-
жавшее тем и другим. Цехи — в том виде, в каком они существова-
ли в это многообещающее время,— были религиозными организаци-
ями. Это значит: в то время вполне могла стать возможной хрис-
тианская культура, даже превосходящая греческую.392
Кто отвергает обязательство по отношению к отечеству, к другим
людям и, наконец, к понятию долга вообще, тот оторван от корней,
его душа опустошена и неизлечимо больна. Если отрыв от корней
в конечном счете был религиозной проблемой, то столь же религи-
озным должен быть и целительный процесс укоренения. Но как
вдохнуть в народ убеждение или откровение, как вселить в него
новый дух — такая методическая проблема абсолютно нова. Опре-
деленные наметки содержатся в «Государстве» и других сочинени-
ях Платона; вне сомнения, в тайной науке доримской античности
существовали соответствующие учения, но они полностью утраче-
ны. Этими вопросами могли еще заниматься тамплиеры, затем пер-
вые масоны. Руссо, великий ум, разглядел проблему, но не присту-
пил к ее решению; люди 1789 года, похоже, даже не думали о таких
вещах, а в девятнадцатом столетии умственный уровень упал на-
много ниже той области, где задаются подобными вопросами393.
Это был конец развития. С тех пор как римский дух возобладал над
греческим, Запад отделился от Востока, а христианская культу-
ра — от «языческой», утратилось единство чувства и мысли, души
и духа, искусства и науки, и западный человек, оторванный от сво-
их истоков, оказался внутренне раздвоенным. Полный разрыв
между наукой и религией — примерно на пороге XX столетия —
ознаменовал собой крайнюю степень этого раздвоения; оно искус-
ственно и негуманно и является причиной отрыва от корней.
Вспомним указание в конце Письма к духовному лицу394: осознание
того, что греческая геометрия и христианская вера произошли из
одного и того же источника, могло бы действительно в корне из-
менить нашу жизнь, если бы мы сделали соответствующие выво-
ды и стали рассматривать утраченное и подлежащее обретению
единство как конечную цель наших философских и политических
усилий. Summa politika* Симоны Вейль сводится к тому же, что и
* здесь: политическое кредо (лат.)
121


Биографические ландшафты
ее теологическая «summa»: Путь от современного мышления к ан-
тичной мудрости был бы коротким и прямым, если бы только им
пожелали следовать.
Так как наша эпоха с ее философскими системами проходит под зна-
ком естествознания, последнему принадлежит ведущая роль в про-
цессе исцеления с помощью укоренения, анализы, призванные за-
ложить основу для полноценной теории чувственного восприятия,
неизбежно подтвердят истинность убеждения Симоны Вейль
в том, что реальность вселенной обнаруживает себя не в чувствен-
ных впечатлениях, но в необходимости, знаками которой являются
эти впечатления. Необходимость есть отказ Бога от вмешатель-
ства в причинное развитие вселенной, которая, будучи духовной
идеей, предстает нашим чувствам в материальном воплощении.
Вечная математика, этот язык, выполняющий двоякую функцию,
есть материя, из которой соткано мироздание.
Современная психология хотела бы возвести изучение человеческой
души в ранг науки. Чтобы достигнуть этого, достаточно чуть
больше точности. Ибо — и здесь налицо полемика с Фрейдом,
как ранее была полемика с Марксом — наука о душе и социоло-
гия абсолютно невозможны без строгого определения понятия
сверхъестественного и введения его в науку в качестве научного
понятия для дальнейшего использования с максимальной точно-
стью. Если бы науки о человеке были подобным же образом осно-
ваны на строгих математических методах ... то единство суще-
ствующего в этой вселенной порядка заявило бы о себе со всей
неотразимой ясностью.™5 Средства для восстановления достой-
ной человека, укорененной жизни имеют сверхъестественное
происхождение. Но, чтобы быть действенной, благодать свыше
требует от нас напряженного ожидания Бога, и из этого проис-
текает наш долг подавать своей жизнью пример возможности
истинно воплощенного христианства™. Точно так же и наши уси-
лия противодействовать силе тяжести, которая одновременно
способствует и препятствует нашим достижениям в области фи-
зического труда,— эти усилия, с помощью которых мы создаем
противовес вселенной и необходимости как ее основному зако-
ну, были бы невозможны без сверхъестественного источника
энергии. Возврат к истине вновь сделал бы очевидными и эту при-
роду, и эту цель физического труда.
122


Симона Лейль
Добровольно исполняемый физический труд является, после доброволь-
но выстраданной смерти, наиболее совершенной формой доброде-
тели смирения. Искупительный характер труда, о котором гово-
рится в Бытии, так и не был по-настоящему понят?91 Ибо оту-
певшие (а мы именно таковы) от своего технического высокомерия,
мы позабыли, что существует божественный порядок вселенной и
что труд, искусство, наука являются лишь различными видами
контакта с ним... Если бы мы вновь осознали эту великую истину,
мы могли бы вытравить то позорное пятно, бич современного
мышления, каковым является вражда между религией и наукой.398
Рабочий прежде всех остальных искупает «в поте лица своего»
первородный грех, сдерживая собственным телом грандиозное,
непрерывное падение человечества.
Религиозная традиция возводит ремесленный труд к непосредствен-
ному повелению Божества, и большинство утверждает, что Бог
стал человеком, дабы выполнить эту педагогическую миссию. Это
представление основано на воспоминаниях о том времени, когда
выполнение ручной работы было священным делом в большей мере,
нежели все остальное.399 Следовательно, все прочие виды челове-
ческой деятельности уступают физическому труду в духовном
отношении. Теперь нетрудно определить место, которое должен
занимать в хорошо организованной общественной жизни физиче-
ский труд. Он должен быть ее духовным центром.400
На этом обрывается рукопись Укоренения. Тем не менее кажется не-
возможным видеть в этом «случайном» заключении лишь оборван-
ный конец нити, который со временем мог бы привести к какому-
нибудь другому концу, неизвестно как далеко расположенному.
Намного более обоснованной представляется возможность видеть
в таком финале также и вывод, который логически, начиная с ис-
токов учения Симоны Вейль, вытекает из ее гносеологии труда и
сверхчувственного. Культура, основанная на одухотворении тру-
да, была бы высшей степенью укоренения человека во вселенной и,
как следствие, противоположностью того состояния, в котором
мы находимся и которое заключается в почти полном отрыве от
корней. А потому такие условия человеческого существования,
условия существования трудящихся, при которых труд считался
бы духовной ценностью, являются нашей вожделенной целью и от-
ветом на наши страдания401.


Сверхъестественное знание
Вейлевская теология
Crux fidelis inter omnes
Arbor una nobilis:
Nulla silva talem profert
Fronde, flore, germine...
Ipse lignum tunc notavit,
Damna ligni ut solveret...
Beata cuius brachiis
Praetium pependi saeculi,
Statera facta corporis,
Tulitque praedam tartari.
Венанций Фортунат.
Крестные гимны из мессы для Страстной пятницы
Христианство ... смогло столь глубоко захватить нас бла-
годаря ставшему человеком Богу. Однако его истина и его
величие заканчиваются на кресте...
Альбер Камю
Мне довольно одного креста.402
Христу не было нужды являться в виде царя, чтобы властвовать
в сиянии своего величия, ибо он пришел в сиянии своего учения,
сказано у Паскаля; и как эхо в «Часослове» Рильке: «Не сотвори
чудес ради меня. Установи закон свой, что ясней из рода в род».
Необходимость — так называется у Симоны Вейль текст, посвя-
щенный этому установленному порядку, и в необходимости — без-
граничная кротость послушания.403 Так что Бог в мире одновремен-
но явлен и сокрыт.ш
С юных лет я придерживаюсь взгляда, что проблема Бога — это про-
блема, для решения которой в нашей земной жизни отсутствуют
исходные данные, и что единственный надежный метод избежать
ошибочного решения ... состоит в том, чтобы не ставить ее. По-
этому я ее и не ставлю.405 Мы заметили, что сверхъестественное
знание, подобно металлической нити в парче, повсюду пронизы-
124


Симона Яейль
вает ткань вейлевской философии и постепенно становится ее
основой. Однако до сих пор мы рассматривали «вейлевскую теоло-
гию» только в ее проекции на отдельные области: труд, воспита-
ние, искусство, роль общества в жизни государства и церкви;
и хотя полемика с церковью является безусловным «центром вра-
щения» как биографии, так и произведений Симоны Вейль, ее тео-
логия этим не исчерпывается. Конечно, можно усомниться вслед
за Гюставом Тибоном, идет ли здесь вообще речь о теологии406:
ведь словарь Симоны Вейль — это словарь «мистиков, а не умо-
зрительных теологов; то, что он хотел бы выразить,— это не вечный
порядок сущностного бытия, но особое странничество души в по-
исках Бога». Однако это совершенно определенно было опроверг-
нуто самой Симоной Вейль: Могу сказать, что на протяжении
всей моей жизни я никогда, ни одной секунды не искала Бога}01 Дело
Бога — искать душу, удел же души — внимательное ожидание:
Attente. Коль скоро Господь уловил душу, она становится его ору-
дием: То, чем для меня является карандаш, когда я с закрытыми
глазами ощупываю стол,— то же и душа для Христа. Мы имеем
возможность быть посредниками между Богом и той частью со-
здания, что доверена нам. Наше согласие [на это] позволяет ему
(Богу) воспринимать через нас свое творение.ш
Вряд ли было бы справедливо по отношению к Симоне Вейль подхо-
дить к ней без учета теологического содержания ее мышления и ми-
стического опыта, тем более что они соединялись в высокоразвитом
уме, который до конца не желал складывать оружие в «борьбе ирра-
ционального с рациональным»409. О систематизированной теологии
речи, впрочем, не идет; конструкторы систем никогда не привлека-
ли ее симпатий, гораздо больше она склонялась вместе с Камю (а тот
вместе с Ницше) к убеждению, что воля к систематике заведомо не-
продуктивна, поскольку действительность может быть постигнута
только с помощью внимательного наблюдения самих феноменов. По-
корность вещей по отношению к Богу — это для нас то же, что про-
зрачность оконного стекла по отношению к свету. Когда мы ощуща-
ем эту покорность всем своим существом, мы видим Бога.т
Атеизм и материализм глубоко проникли в современную теологию:
без Дарвина и Маркса невозможно представить себе Тейяра; вме-
сте с Аленом и Ланьо Симона Вейль видит в атеизме крайне по-
лезное упражнение в очищении, потому что атеизм вытесняет идо-
125


Биографические ландшафты
лопоклонство и другие заблуждения и тем самым освобождает че-
ловека от люциферовского греха иллюзии. Материалистический
метод, как и неоценимая польза математики, тем необходимее для
современного человека при его продвижении к сверхъестествен-
ному познанию, чем больше он в ходе исторического развития
мышления утрачивает эмоциональные связи со сверхчувственным,
не считает их надежными, только терпит их или даже склонен их
стыдиться. В силу своего «модернизма» он предпочитает такую ме-
тафизику и религию, которая не опровергает, а дополняет физи-
ко-математические достижения XX столетия, согласуется с есте-
ствознанием; правда, для этого и естествознание нуждается в пе-
ресмотре или, по крайней мере, в новых импульсах. Симона Вейль
убеждена в том, что методы мышления и познания, используемые
в точных науках,— желательно только, чтобы это были не план-
ковские методы*,— должны применяться к сверхчувственному
опыту; мысль, которая вульгарному материализму еще и сегодня
должна представляться фантастической.411
Ален в своих поисках «нового человека» шел «к богам» и не находил
«в священных книгах ничего, кроме человека; правда, человека во
всей его полноте»412. Камю видит в христианстве собственно «че-
ловеческую религию». Ее «горечь, конечно, делает ее непереноси-
мой. Но в этом и заключается ее правда, а все остальное проник-
нуто ложью».413 Симона Вейль отделяет божественную сферу от
человеческой с той же категоричностью, с какой она подчеркива-
ет связь между язычеством и христианством. В глазах католиков,
верных церковной линии, она воплощает «новую гностическую
угрозу для церкви»414. Как мы знаем, сама она в принципе отвер-
гала такие понятия, как «язычники» и «еретики». Главное обви-
нение вейлевской теологии в адрес Рима состоит в том, что цер-
ковь не присоединила к дохристианским религиозным воззре-
ниям христианские в качестве продолжения и исполнения
существовавших эсхатологических ожиданий, а, напротив, насто-
яла на разрыве со старой традицией. В качестве средства против
грандиозного непонимания христианской миссии, ставшего при-
чиной вейлевской болезни отрыва от корней, целительница
* Имеется в виду немецкий физик Макс Планк. См. главу «Неоценимая польза мате-
матики».— Прим. перев.
126


Симона Венлъ
предлагает, как мы видели в главе «Письмо к духовному лицу», по-
нятие спасения, которое в корне отличается от ветхозаветного и
католического понятия спасения, поскольку не объявляет вне за-
кона эсхатологические ожидания язычников, но включает их не-
посредственно в процесс спасения в качестве предыстории хрис-
тианства*. Для Симоны Вейль, таким образом, существует не один
только Ветхий Завет. Каждый народ заключил свой собственный
договор с Богом. Христианство должно было исполнить все эти за-
веты и вообще было призвано к тому, чтобы стать Новым Заветом
всех прежних договоров с Богом, новым договором с Отцом че-
рез посредничество Сына, который воплотился в Христе как слово
Божье, как любовь к Богу.
«Для нее нет ничего слишком незначительного» или слишком дале-
кого; все, что свидетельствует в пользу существования пророчеств
о пришествии Христа у египтян и греков, персов, кельтов, герман-
цев и индейцев, в Индии или в Китае, Симона Вейль рисует «боль-
шими буквами на золотом фоне», находя при этом соответствия —
иногда, правда, несколько надуманные,— которые могли бы оше-
ломить непосвященных. Подобная «ересь» слишком хорошо изве-
стна ее клерикальным критикам, и она остается одним из главных
препятствий между ними и «святой Симоной».
Бог, каким она себе его представляет, находится — в качестве того
самого золотого фона — гораздо глубже заставленных фигурами
богов небес в до- и нехристианских религиях. Он есть абсолют-
ное благо, бесконечно далекое, для постижения которого в земной
жизни отсутствуют исходные данные] проблема Бога неразреши-
ма, и любая попытка решить ее недопустима, ибо ложное решение
было бы величайшим несчастьем. Уже одно только отсутствие
Бога в мире и объясняемое этим отсутствием алкаше человеком
сверхъестественного хлеба могли бы служить доказательством Его
существования. Только красота мира и любовь свидетельствуют
о БОГЕ — то есть как раз то, что ускользает от необходимости, чьи
законы господствуют во вселенной и на земле людей, определяя
человеческую историю и повседневную жизнь, в особенности же
* Следует учесть, что библейская вера тоже не объявляет вне закона эсхатологические
ожидания язычников, но предполагает, что они исполняются в иудейском (или хрис-
тианском) обетовании. См., напр., Ис. 11: 9—10.— Прим. А. И. Шмаиной-Великановой.
127


.Биографические ландшафты
труд и социальное. Необходимость с ее причинным и предметным
принуждением воплощает здесь для нас — мягко, но неумолимо —
сверхъестественный порядок. Естественнонаучное представление
о мире, если понимать его правильно, не может быть оторвано от
истинной веры. БОГ соткал эту вселенную из вытекающих одна из
другой причин; полагать, что в этой ткани есть прорехи, как если
бы БОГ был не в состоянии достичь своих целей, не допуская оши-
бок, означало бы грешить против БОГА. Если допускать существо-
вание таких прорех — или постулируемую Планком дискрет-
ность? — то нельзя не возмущаться тем, что БОГ ничего не дела-
ет, чтобы оградить невинных от несчастья. На самом же деле БОГ
просто предоставил свое творение во власть необходимости, отка-
завшись от всякого вмешательства, скажем, через так называемое
чудо. События, которые называют чудом, согласуются с есте-
ственнонаучным представлением о мире, если признать в качестве
постулата, что достаточно продвинутое знание могло бы дать им
объяснение. Такой постулат не отвергает принадлежности подоб-
ных событий к сверхъестественному. Впрочем, милостыня, подан-
ная из чистой любви, есть столь же великое чудо, как и шествие по
водам, а последнее, в сущности, ничем не отличается от слез свя-
того — разве только тем, что реже происходит.415
Христология Симоны Вейль является столь же христианской, сколь
и «языческой», следовательно, «синкретической», как и вся ее тео-
логия. В пределах Троицы Христос предстает как посредничество,
как среднее пропорциональное между Богом-Отцом и Богом-Свя-
тым Духом, как «третий член сравнения» между небом и землей,
между БОГОМ и человеком. Тексты на греческом и на санскрите,
который Симона Вейль специально учила, Эдда и сказки братьев
Гримм обогащали ее все новыми золотыми россыпями христиан-
ских пророчеств. В Письме к духовному лицу, как мы помним, даже
рассматривается возможность более ранних воплощений Христа
под другими именами и образами, и здесь, как и в иных местах,
напрашивается сравнение с теософскими и антропософскими
представлениями. От них, однако, Симона Вейль подчеркнуто ди-
станцируется, когда пишет: ...широкоераспространение восточных
культов в Риме ... абсолютно схоже с распространением сект тео-
софского типа в наши дни (1942). Насколько можно судить, речь
здесь идет уже не о самом предмете, но о некоем искусственном
128


Симона Вейлъ
изделии, предназначенном для снобов.416 Впрочем, трудно предпо-
ложить, чтобы Симона Вейль могла интересоваться идеями Ру-
дольфа Штейнера и при этом не заметить их родство со своими
собственными идеями, и не только в сфере религии. Более веро-
ятно, хотя и почти необъяснимо, что она просто не была знакома
с сочинениями Штейнера.
Читал ли ты святого Хуана де ла Крус? — спрашивает она в письме
из Марселя своего брата.— В данный момент это мое основное за-
нятие. Я также достала текст на санскрите («Бхагавадгита»),
записанный латинскими буквами. Мысли в обоих случаях чрезвы-
чайно схожи. Мистика во всех странах одинакова. Я думаю, сюда
следует отнести и Платона, так как он сделал математику пред-
метом мистического созерцания.411
С точки зрения Симоны Вейль, природа, подобно культурным и ис-
торическим традициям, тоже полна зашифрованных сверхъесте-
ственных знаний. Она считает, что даже сила тяжести и благодать
действуют в природе в известной мере по законам физики и фи-
зиологии. Солнце и соки растений в полях непрерывно вещают
о том, что превыше всего на свете. Мы живем солнечной энергией;
мы питаемся ею, и именно она поддерживает нас в вертикальном
положении, приводит в движение наши мускулы, вызывает все наши
телесные действия. Возможно, она является единственной сущно-
стью во вселенной, которая, выступая в разных обличиях, пред-
ставляет собой силу, противостоящую силе тяжести; она есть то,
что восходит ввысь в виде деревьев, нашими руками поднимает
грузы, приводит в действие наши силы. Она происходит из недо-
стижимого источника, к которому мы не можем приблизиться ни
на шаг. Она непрерывно нисходит к нам. Но хотя она и окружает
нас, мы не можем завладеть ею. Только растительный элемент хло-
рофилл способен улавливать ее для нас и претворять в нашу пищу.
Тайна жертвоприношения, пресуществления и причастия в мессе
выражена здесь символическим языком, исполненным непосред-
ственно доступной, прозрачной простоты. Плодом работы Симо-
ны Вейль на заводе и в поле было ее, так сказать, осязаемое мыш-
ление. «Penser musculairement,— называет это Ален и замечает: —
C'est le genie».*
* здесь: «Мыслить мускулами ... Это великий талант» (фр.).— Прим. перев.
129


биографические ландшафты
В уже упоминавшейся статье Главное условие, при котором труд не яв-
ляется рабским говорится: Образ креста, который в гимне Страст-
ной пятницыш сравнивается с весами, мог бы стать неисчерпае-
мым источником вдохновения для тех, кто таскает грузы, орудует
рычагами и к вечеру устает от силы тяжести вещей. На весах боль-
шой груз, находящийся вблизи точки опоры, может быть приподнят
малым грузом, если тот находится на большом расстоянии от нее.
Тело Христово было лишь малым грузом, но благодаря расстоянию
между небом и землей оно уравновесило вселенную. Совсем по-дру-
гому и все же достаточно сходно, чтобы служить аллегорией, каж-
дый, кто работает, поднимает тяжести и орудует рычагами, дол-
жен своим слабым телом создавать противовес вселенной}™
Вспомним, что физический труд является компенсацией, искуплени-
ем первородного греха. Поскольку труд упраздняет «ego» (лат. «я»),
он может служить символом совершенной добродетели. Труд, вы-
полняемый без стимулов с полным совершенством, в качестве каж-
додневной жертвы, которая, правда, так или иначе адресована
БОГУ, возможно, является одной из форм святости. Католическая
религия обладает достаточной силой влияния, чтобы превратить
труд в духовное упражнение, но для этого необходимо сперва при-
знать, что труд есть страдание.
Здесь мы подходим к центру вейлевской теологии. Этим, безуслов-
но, мистическим центром является страдание, несчастье. В глубо-
чайшем несчастье, переживаемом как наибольшее удаление от
Бога, как преддверие полной отверженности и пустоты, проис-
ходит воспламенение чувством любви к Богу. В абсолютной пус-
тоте Бог проявляет себя как Творец. В готовности отдаться пус-
тоте, в самоуничижении происходит мистическая встреча. Создать
эту пустоту в глубине собственной души, с тем чтобы вступило в
силу абсолютное благо,— этой цели уже тысячелетиями служит
медитативная практика восточных и западных духовных лиц, раз-
личия между которыми в данном случае несущественны. Готов-
ность отдаться несчастью, согласие на страдание приводит к тому
же результату, и это не изобретение Симоны Вейль; потребность
в добровольном страдании существовала всегда, в крайней фор-
ме—у средневековых флагеллантов. Вообще, духовный прогресс
трудно представим без испытанных средств «умерщвления плоти»
в самом широком смысле этого термина, а также без доброволь-
ная


Симона 5сйль
ных или претерпеваемых со смирением страданий. Страдание как
контакт с объектом, на который нас подвигает потребность в
ощутимой, чувственно воспринимаемой реальности в сфере сверх-
чувственного; Голгофа как место, где встречаются естественное и
сверхъестественное, сила тяжести и благодать,— превращают
несчастье в любовь к Богу. Таким образом, для Симоны Вейль, как
в биографическом, так и в философском отношении, в центре ока-
зывается крест: символ «условий человеческого существования»
в целом, система координат христианского существования в част-
ности. Величие христианства в конечном счете покоится на том,
что оно стремится не к сверхъестественному средству избавления
от страданий, но к сверхъестественному использованию страда-
ния. Тем не менее следует пытаться, наскдлько это возможно, из-
бегать несчастья, дабы несчастье, когда оно с тобой случится,
оказалось абсолютно беспримесным и абсолютно горьким420. Если
здесь мы еще видим Симону Вейль как последовательницу Стой,
то страсть, с которой она говорит о распятии, уже явно относится
к мистике: ...всякий раз, когда я думаю о распятии Христа, я впа-
даю в грех зависти.41^ Она желает себе на тот случай, если она не
заслуживает подобного преемства, по крайней мере разделить
крест с благоразумным разбойником*411.
На нее крест оказал такое же влияние, как на других — воскресение.
С этим согласуется ее индифферентность по отношению к так на-
зываемым чудесам. Даже если бы Гитлер пятьдесят раз умер и
воскрес, я все равно не увидела бы в нем сына Божия. И если бы
Евангелие опустило всякое упоминание воскресения Христа, вера
далась бы мне только легче. Мне довольно одного КРЕСТ А.т Крест
является для нее хорошей пристанью**, счастливым и благородным
древом, чьи листья и плоды не найдешь ни в каком лесу и чей об-
раз она прослеживает через века; это весы, на коих изможденное
легкое тело, которое, однако, было БОГОМ, перевесило целый мир.
«Дай мне точку опоры, и я подниму мир». Этой точкой опоры яв-
ляется крест. Никакой другой нет и быть не может. Она должна
находиться там, где мир пересекается с тем, что не является
миром. Эта точка пересечения есть крест.414
* Лука XXIII, 32-43.- Прим. перев.
** См. Деяния апостолов XXVII, 8.— Прим. перев.
131


.Биографические ландшафты
Toute geometrie procede de la Croix*, и, следовательно, крест является
источником мирового порядка. Этот порядок сверхъестествен и
может быть постигнут только через сверхъестественное знание.
Крест как точка пересечения этого мира со сверхъестественным
миром абсолютного блага есть парадокс, на котором распято че-
ловеческое существование. В том, что ей было довольно одного
креста, Симона Вейль сходится не только с Эдит Штейн, но и,
несмотря на явное неприятие Лютера, со строгим протестантиз-
мом, величайшим праздником которого является Страстная пят-
ница и который хотя бы уже по этой причине может быть назван
христианством Страстной пятницы. Впрочем, именно в этом пун-
кте воззрения Симоны Вейль фундаментально отличаются от воз-
зрений другого великого еретика современности, Тейяра де Шар-
дена. Он включает в свою теологию если не метод, то составные
части диалектического материализма (эволюционное учение, веру
в прогресс), кладя в ее основу модифицированный дарвинизм.
Голгофы для Тейяра словно не существует. Его христология, так
сказать, игнорирует крест; место грехопадения и спасения у него
занимает эволюция. Симона Вейль никогда бы не согласилась с
Тейяром в том, что сублимация ноосферы как процесс, якобы дик-
туемый естественной необходимостью, может или должна проис-
ходить в виде «эволюционной конволюции»**. Напротив, она не
верит в материалистическое принудительное представление о про-
грессе, которое предполагает, что посредственное может само из
себя порождать превосходное425. Потому и Священная История,
какой ее видит Тейяр: как почти неизбежный филогенетический
процесс развития материи,— для Симоны Вейль неприемлема.
Столь же неприемлемо для нее и согласие с Паскалем и его пред-
ставлениями об авторитете духа и религиозного познания. Соли-
дарной она ощущает себя только с несчастными и бесправными и
восстает против всех земных авторитетов и институтов.
Быть может, Симона Вейль защищает безнадежное дело? И если да,
то можно ли назвать это дело христианским? Мыслима ли (мы уже
не спрашиваем, действенна ли) христианская, то есть солидарная
ответственность без опоры на принципы порядка, а также на
* Вся геометрия исходит из креста {фр.).— Прим. перев.
** От лат. evolution — развертывание; convolution — свертывание.— Прим. перев.
132


Симона 5ей л ь
личности или группы, которые «уполномочены» хотя бы пытать-
ся утверждать эти принципы? В какой мере в любом бунте про-
тив существующего одним из движущих мотивов является недо-
статочная зрелость, отсутствующее или неразвитое гражданское
сознание — своего рода запоздалое половое созревание? Героиче-
ская натура и выдающиеся критические способности Симоны
Вейль делали для нее невозможным не только заключение пакта
с великим зверем, под каким бы обличием он ни выступал, но и бес-
следное растворение в анонимной массе, достигнутое, как она сама
того желала, за счет безвестности и нищеты. Ибо, когда она рату-
ет за счастье укоренения для всех людей в целом и для угнетенных
и бесправных в частности, а для себя лично в виде исключения
предпочитает несчастье, то она явно проводит границу между со-
бой и обычными людьми. Разве для Симоны Вейль не существова-
ло третьего пути, христианского, делающего связь между индиви-
дуумом и коллективом возможной и плодотворной? Если именно
от этого, как она полагала, зависит воплощение христианства42^ —
то в чем же тогда для нее состояло препятствие? Быть может, в
том, что она не решалась провести принципиальное различие меж-
ду великим зверем и мистическим телом?
Рассуждая о jiavia*, Платон, по ее мнению, мог подразумевать толь-
ко состояния индивидуального экстаза, а не коллективного полу-
исступления427. Однако разве она никогда не испытывала или не
считала возможным испытать то, что описано в Деяниях апосто-
лов в образе «шума с неба», «огненных языков», излияния Духа
на иудеев в день Пятидесятницы**? Мы знаем, что она, мистик по
натуре, мобилизовала всю силу недоверия, на какую была способ-
на, даже вопреки индивидуальному мистическому опыту, дабы
избежать малейшего риска внушения; она уличает Паскаля в не-
честности, так как он фактически рекомендует такое внушение.428
Тем более ей подозрителен любой массовый экстаз — с тем боль-
шим основанием, что именно в ее эпоху массовые внушения и кол-
лективные экстазы — основные методы фашистской, национали-
стической, идеологизированной политики — привели непосред-
ственно ко Второй мировой войне. Поэтому можно предположить,
* безумие, восторженность, страсть (греч.)
** Деяния апостолов П.— Прим. перев.
133


.Биографические ландшафты
что склад характера и жизненные обстоятельства вкупе с истори-
ческими событиями помешали Симоне Вейль оценить по досто-
инству то место в Евангелии, где решение ее кардинальной про-
блемы — а это, несомненно, и проблема современного человека во-
обще — уже нашло свое воплощение, свой ei5o<;*. Впрочем, этот
ранний прообраз в течение почти двух тысячелетий оставался уто-
пическим и, если даже был возможен, то лишь в виде «незримой
церкви», в рамках Сопротивления, в подполье, как ойкумена, об-
ходящаяся без каких бы то ни было институтов.
Если же признать, что процесс исцеления, такой как укоренение, по-
чти невозможен без совместной и, пожалуй, организованной ини-
циативы, то у Симоны Вейль как раз отсутствует необходимый
шаг от индивида к сообществу, демонстрация готовности к союзу
как в политическом, так и в религиозном плане. Остережемся, од-
нако, видеть в этом акт произвола, анархической переоценки соб-
ственной личности. Скорее, здесь можно распознать экзистенци-
альную обусловленность, даже необходимость. В главе о великом
звере («Одна против Фив») мы уже обратили внимание на инди-
видуализм мистиков: мистический опыт, свидетельства о котором
простираются ретроспективно в глубь веков, а географически — во
все стороны далеко за пределы христианства, является, как пра-
вило (если не всегда), неделимым и непередаваемым прапережи-
ванием вдохновленного индивида, находящегося в состоянии эк-
стаза. Для вдохновленного же коллектива существует заманчивый
пример дня Пятидесятницы; но в чьей власти добиться повторе-
ния? И какие для этого нужны условия? Поскольку Симона Вейль
запрещала себе думать о воскресении и жизни после смерти и, ста-
ло быть, не дошла до Пасхи, остановившись на Голгофе, на месте
казни,— не вытекает ли из этого со всей непреложностью, что на
добровольно выбранном пути самоограничения в преемстве ей
должно было быть отказано в опыте дня Пятидесятницы?
Она считала, что ее призвание требует от нее испить полную чашу
страданий и несчастья. Ее ригористическая натура предписывала
ей пройти этот путь до конца; Образец молитвы, написанный в
предпоследний год жизни, служит тому свидетельством. То, о чем
она просит там у Бога, есть окончательное умирание земного че-
* идея, сущность (греч.)
134


Симона Бейль
ловека, «целиком, вместе с душой и телом»: Отче, сотвори это пре-
вращение сейчас, во имя Христа; и хотя я испрашиваю это превра-
щение в неполной вере, внемли моей просьбе, как если бы она была
высказана в вере полной. Но зачем, с какой целью обращается она с
просьбой? Отче, Ты, который есть Добро, и я, недостойная, изыми
у меня это тело и эту душу и сделай из них что-нибудь, что будет
принадлежать Тебе, и пусть в вечности от меня останется только
это изъятие или ничто.429 Не здесь ли тайна «индивидуализма»
Симоны Вейль: в конечном счете не принадлежать никому и ниче-
му, кроме одного лишь Бога? Путь, который она хотела пройти до
конца, логично вел к кресту. А на кресте распятый одинок.


Ожидание Бога
Борьба с иррациональным — Минимум
Quaerens me sedisti lassus...
«День гнева» из заупокойной мессы
Fateor et mihi adventasse verbum.
Бернар Клервоский
Такова человеческая любовь. Мы любым лишь то, что мо-
жем вкушать.430
Одна из драгоценнейших радостей земной любви — слу-
жить любимому существу так, чтобы оно об этом не зна-
ло,— в любви к Богу возможна только через атеизм.™
1 ребовать того, чтобы быть понятым, есть преступление, коль скоро
человек не разобрался в самом себе. Необходимо отказаться от
дружбы, или, скорее, от мечты о дружбе, чтобы быть достойным
ее принять. Она принадлежит к сфере благодати, а значит, к тем
вещам, которые получаешь как дар. Всякая мечта о дружбе за-
служивает того, чтобы быть разбитой. Это не случайность, что
тебя никогда не любили. Желание избежать одиночества есть сла-
бость. Дружбу нельзя искать, желать, о ней нельзя мечтать, ее
можно только практиковать, ибо она есть добродетель. Вымести
прочь весь этот мусор нечистых и путаных чувств. Довольно!*32
В двадцать пять лет самое время окончательно покончить с
подростковым возрастом...433
Хотя без дальнейших объяснений читателю трудно понять, какое от-
ношение к теме главы имеет этот отрывок, мы помещаем его в на-
чале как одно из редких свидетельств, носящих хотя бы отчасти
автобиографический характер. Он может служить доказательством
того, что Симона Вейль была женщиной с чувствительной и пол-
ной надежд душой, что она рассуждала о дружбе, о любви не из
чистой теории. Любовь требует реальности. Нет ничего ужаснее,
чем в один прекрасный день обнаружить, что любишь сквозь те-
лесную видимость выдуманное существо. Любить чистой любо-
136


Симона 5 е й л ь
вью — значит соглашаться на дистанцию. Обладать — значит
осквернять. А потому: уважать дистанцию между собой и тем, что
любишь*33. С нашей стороны было бы праздным любопытством,
граничащим с нескромностью, пытаться на основании неопреде-
ленных следов в дневниковых записях найти в биографии Симо-
ны Вейль, скажем, несчастную любовь; таковая нас не касалась бы
и вряд ли имела бы здесь какое-либо значение.
Ален находит молитвенные жесты «столь же естественными, как дви-
жения распускающегося цветка». Люди уже давно и, похоже, на-
меренно забыли о том, что между Agape* и Eros** не всегда и не
обязательно существует пропасть; по природе своей они не враги,
но близнецы, которые идут или, по крайней мере, могли бы идти
рука об руку. «И призвал я Бога: приди*вдвоем...»434 Все любов-
ные пары, скрепленные в Боге, от Алкмены и Амфитриона до
Проэзы и Родриго, познали на себе одну и ту же истину: что при
подлинной любви между двумя людьми в любовном союзе всегда
присутствует третий, Бог или ангел, который тоже любит и любим.
В этом направлении мы должны искать и понятие любви у Симо-
ны Вейль; почерпнутое ли из опыта или из наблюдения, оно ни в
коем случае не было основано на чистом умозрении. Вспомним то
письмо, которое двадцатипятилетняя Симона Вейль написала од-
ной из своих учениц, и заодно процитируем отрывок из работы,
появившейся в феврале 1943 года,— En quoi consiste Vinspiration
occitanienne?*** В ней Симона Вейль сравнивает невозможную
платоническую любовь, которая была не чем иным, как целомуд-
рием, с любовью трубадуров. Куртуазная любовь имеет своим
предметом человеческое существо, но она лишена чувственности.
Она есть лишь внимание, направленное на любимое существо и
просящее за это одобрения. Слово «merci», которым трубадуры
обозначали это одобрение, очень близко понятию благодати. Такая
любовь во всей своей полноте есть любовь к Богу через любимое су-
щество. В этой стране (Лангедоке), как и в Греции, человеческая
любовь была одним из мостов между человеком и Богом.435 Это же
* Греч, существительное женского рода, обозначающее любовь. В противополож-
ность Эросу, т. е. страстной любви, имело значение деятельной одаряющей любви
(в частности, в христианской литературе).— Прим. перев.
** Греч, существительное мужского рода, обозначающее любовь.— Прим. перев.
*** «Из чего состоит провансальское вдохновение?» (фр.)
137


биографические ландшафты
то время как для имени Божьего в моих раздумьях не было места,
мое понимание проблем этого мира и этой жизни было христиан-
ским в строгом смысле слова... Я неизменно возбраняла себе думать
о будущей жизни, но при этом всегда считала, что момент смерти
есть мерило и цель жизни. Я считала, что для тех, кто живет как
подобает, это должен быть такой момент, когда на бесконечно
малую частицу времени в душу вступает чистая, нагая, верная и
вечная правда. Я могу с полным правом сказать, что никогда не
желала для себя иного блага. Подобное призвание к правде, в отли-
чие от всех иных возможных побуждений, предъявляет к призван-
ным исключительные требования. Но не следовать этому побуж-
дению, коль скоро оно дало о себе знать, даже если оно требует
невозможного, всегда казалось мне величайшим несчастьем. Тако-
вым было мое представление о послушании...438
Можно ли считать странной «случайностью» тот факт, что в этом
четвертом из прощальных писем к отцу Перрену, где, по собствен-
ным словам Симоны Вейль, содержится ее духовная автобиогра-
фия, практически полностью представлен каталог христианских
добродетелей, аналогичный тому, что используется католической
церковью — в виде устойчивых формул, подобно анкете — как
основа для официальных процедур провозглашения блаженных
или святых? Любой человек, в отношении которого на вопросы об
истине, смирении, послушании, бедности, любви и т. д. могут быть
даны только положительные ответы, имеет надежду на выпускное
свидетельство summa cum laude*. Можно счесть такую практику
устаревшей и примитивной, схему языка формул — слишком гру-
бой и, как следствие, не пригодной для отражения всего многооб-
разия и богатства развитой личности, но в этом случае тем более
следует приветствовать то, что Симоне Вейль подобное не грозит:
не будучи членом церкви, она не может претендовать ни на роль
учителя церкви, ни на роль святой. Но является ли ее отказ от
крещения единственным препятствием?
Человек столь выдающейся религиозной одаренности, как Симона
Вейль, не мог избежать интереса к феномену святости; ряд мест в
ее текстах свидетельствует об этом интересе. Вся корова целиком
есть производитель молока, хотя молоко поступает только из
* с отличием {лат.)
140


Симона В ей ль
вымени. Точно так же мир вырабатывает святость.439 Но сегодня
недостаточно быть просто святым; нужна особенная святость, ко-
торой требует настоящий момент и которой прежде не было.
Прежняя святость устарела. Для новой святости, в которой нуж-
дается мир, подобно тому, как город, опустошенный чумой, нуж-
дается во врачах, необходима более высокая гениальность, неже-
ли та, что позволила Архимеду изобрести механику и физику. Но-
вая святость была бы гораздо более чудесным изобретением. При
этом, однако, она подразумевается почти сама собой: только свое-
го рода извращенность может заставить друзей Бога отказаться
от гениальности, ибо им достаточно испросить ее у Отца во имя
Христа. Это (по крайней мере сегодня) оправданная просьба, по-
скольку она необходима.440 Ее исполнение не зависит от внешних
предпосылок, как Симона Вейль полагала в четырнадцать лет,
впадая от этого в отчаяние; она убеждена, что любое существо,
даже если оно вовсе лишено природных способностей, вступит в это
предназначенное для гения царство правды, коль скоро оно взыску-
ет только правды и неуклонно направляет на нее свое внимание,
ибо как раз тот, кто взыску ет хлеба, не получает камень441. Кро-
ме того, хорошо известно, что любое существо, хотя бы ослица,
может не хуже других служить посредником. Быть может, Богу
даже нравится выбирать для этого существа самого низкого по-
рядка. Я должна повторять себе это, чтобы не страшиться своих
собственных мыслей.442 Действительно, эти мысли столь последо-
вательны, столь страстны и в определенных отношениях столь без-
оглядны, что многим могли и, быть может, даже должны были бы
внушать опасение.
Я могу вам очень точно объяснить, что представляет собой моя си-
туация в отношении святости,— пишет Симона Вейль Морису
Шуману443, чтобы отвести от себя соответствующее «подозрение»
с его стороны. К слову сказать, мне не нравится, как у христиан
принято говорить о святости. Они рассуждают о ней, как банкир,
инженер, просвещенный генерал стали бы говорить о гении поэта,—
превосходная штука, к которой они ощущают себя непричастны-
ми, которую они любят и которой восхищаются, однако им ни на
мгновение не приходит в голову считать себя ущербными из-за
того, что они ею не обладают. При этом мне кажется, что в дей-
ствительности ... для христиан святость есть минимум. Для хри-
141


Биографические ландшафты
стиан она означает то же, что для купца — добросовестность
в денежных делах, для профессионального солдата — храбрость,
для ученого — критический ум. Добродетель, свойственная только
христианам, носит имя святости. Или какое-то другое? Беда
в том, что некий сговор, столь же древний, как само христианство,
сделал все, чтобы скрыть эту и другие неудобные истины. Разу-
меется, существуют вороватые купцы, трусливые солдаты и т. д.,
а также те, кто решил любить Христа и кто тем не менее беско-
нечно ниже святости. Кстати, это как раз мой случай. Вызванное
природой или болезнью истощение запаса человеческих сил обна-
руживает известное сходство с отречением святых. Однако отли-
чие очевидно: святость сопровождается прибавлением все новых
и новых сверхъестественных сил, рабское служение — физической
и моральной опустошенностью. Возвращаясь ко мне: после того как
обстоятельства автоматически дали мне в руки этот «эрзац»309
святости, я чувствую совершенно очевидную обязанность превра-
тить его в свое жизненное правило, сколь бы бессмысленно оно ни
было, исключительно из любви к делу как таковому. Не из надеж-
ды достичь ее [святости], но с тем, чтобы оказать ей честь... Един-
ственное, чего я желаю для себя,— это принадлежать к числу тех,
кому предписано считать себя бесполезными слугами, которые все-
го лишь выполняют свою повинность. Но меня душит страх перед
тем, как бы вместо этого не оказаться принадлежащей к разряду
непокорных слуг.
Ответа на этот вопрос она ждет только в крайнем несчастье и от край-
него несчастья] начиная с детства, даже в те годы, когда она счи-
тала себя атеисткой и материалисткой, она неизменно боялась
упустить не свою жизнь, а свою смерть.ш Таким образом, смерть
для нее — это те врата в незнаемое, в которые она стучала с дет-
ских лет, а ее короткая жизнь — череда станций на пути к смерти,
которые она добросовестно и в то же время нетерпеливо минова-
ла, прежде чем достичь тех последних врат. Одной из ранних стан-
ций был год работы на заводе с опытом бедности, рабства и физи-
ческого, даже морального опустошения. В конце перед ней откры-
лись ворота... Несколько позднее душераздирающая печаль старых
песнопений во время крестного хода в португальской рыбацкой
деревушке помогла ей понять, что христианство является преиму-
щественно религией рабов и что рабы не могут не принадлежать
142


Симона В ей ль
к немуу я в их числе. Два года спустя, в Ассизи, нечто, что было
сильнее меня самой, заставило меня впервые в жизни пасть на ко-
лени. Спустя всего несколько месяцев, весной 1938 года, она вме-
сте с матерью провела Страстную неделю в бенедиктинском аббат-
стве Солем, где — невзирая на страшные головные боли — слуша-
ла григорианские хоралы. Мы знаем, что она при этом пережила:
экстаз.445 Она понимает, что значит в несчастье испытывать лю-
бовь к Богу446, и с тех пор посвящает себя исследованию сверхъ-
естественного механизма этого явления. При ударе молотком по
гвоздю сила удара по широкой шляпке проходит через весь гвоздь
вплоть до его кончика и при этом остается такой же, какой была
вначале, хотя этот кончик представляет собой всего лишь точку.
В данном случае гвоздь — аллегория крайнего несчастья: физиче-
ская боль, душевная мука, социальное унижение. Кончик находится
в сокровеннейшем месте души. Шляпка гвоздя — это вся существу-
ющая в мире необходимость, распределенная по всей совокупности
пространства и времени. Несчастье есть чудо божественной тех-
ники. Таким образом, душа, если она строго держится направле-
ния к Богу ... сама распята в центре мира, на точке пересечения
творения с творцом,— там, где пересекаются балки креста.441
В Солеме некий молодой англичанин стал для нее ангельским вест-
ником, обратив ее внимание на метафизическую поэзию своих со-
отечественников XVII столетия. Одно из этих стихотворений —
«Любовь» Джорджа Герберта (1593—1633)448 — Симона Вейль
выучила наизусть, чтобы читать вслух с предельной сосредоточен-
ностью и одобрением в те минуты, когда ее головные боли стано-
вились невыносимыми. Я думала, что всего лишь произношу пре-
красное стихотворение, но это чтение имело — хотя я сама того
не сознавала — силу молитвы. Однажды, когда я в очередной раз
читала его вслух ... сам Христос сошел вниз и овладел мною. Такой
возможности она не предвидела: возможности реального контак-
та, личного контакта, на этом свете — между человеческим суще-
ством и Богом. Она слышала, как об этом говорили другие, но не
верила в это. Ни чувства, ни сила воображения не принимали ни
малейшего участия в этом переживании внезапного подчинения
силе; я лишь чувствовала сквозь страдание присутствие любви,
подобной той, которую мы узнаем в улыбке любимого лица. Из сми-
рения она никогда не читала никаких мистиков, всякий раз выби-
143


Биографические ландшафты
рая для чтения лишь то, к чему у нее лежала душа. Нет ничего
более полезного для духовного совершенствования ...а потому я не
читаю, я питаюсь. Она боялась силы внушения в молитве, одна-
ко после уроков греческого с Тибоном, во исполнение взаимно-
го обещания, выучила «Отче наш». Бесконечная сладость этого
греческого текста захватила меня настолько, что несколько дней
подряд я не обходилась без того, чтобы не повторять его снова и
снова. Это стало ее единственным упражнением, которое она каж-
дый раз повторяла до тех пор, пока не достигала полной сосредо-
точенности. Сила этого упражнения исключительна и неизмен-
но поражает ее, ибо всякий раз превосходит ожидание. Уже на-
чальные слова порой исторгают мой дух из тела и перемещают
его в какое-то другое место за пределами пространства, в беско-
нечность второй и третьей степени. Иногда Христос присут-
ствует лично, но при этом с бесконечно более реальной, ясной и
преисполненной любви достоверностью, нежели в тот первый раз,
когда он захватил меняш.
Она никогда бы не решилась на такую откровенность с Перреном,
если бы не предстоящий ей отъезд в Америку. Она допускала, что
может умереть во время переезда — Вам не кажется, что море
могло бы стать отличной крестильней?450 — и хотя еще за два года
до этого говорила о необходимости распространить обязанность
соблюдать скромность в известных делах даже на диалог души с
собою, теперь сочла себя не вправе молчать. Ибо в конечном счете
речь идет не обо мне. Речь идет только о Боге. Одно ей кажется
несомненным: что искренняя забота об истине предписывает со-
противление даже Богу. Христу нравится, когда ему предпочита-
ют истину, ибо прежде, чем Христом, он является истиной. Если
отвернуться от него, чтобы последовать за истиной, то вскоре
попадешь к нему в объятия. Правда, эта встреча не является вхо-
дом в окончательное, мирное прибежище души и уж тем более
ничего не решает во внешнем осуществлении. Она не сама себя
лишает сверхъестественного хлеба отказом от крещения и евхари-
стии; он — Христос — лишает меня этого, и никогда прежде у меня
даже на секунду не создавалось впечатления, будто здесь мне пре-
доставляется свободный выбор.
Однако даже если бы мгновение смерти не приносило нам ничего но-
вого, одного земного опыта хватило бы для того, чтобы ощутить
144


Симона Яейль
присутствие всей полноты божественного милосердия. То, что я
знаю об этом благодаря контакту, превосходит мое понимание и
мою способность к благодарности настолько, что даже обещание
будущего блаженства ничего не могло бы добавить к этому; подобно
тому, как для человеческого ума сложение двух бесконечных вели-
чин не представляет собой сложения.^ Что касается милосердия
Божьего, то его можно испытать в двух случаях: в несчастье и в
чистой радости, возникающей из ощущения красоты) эта радость
наступает в тот момент, когда душа с отчаянием вопрошает все-
ленную: Почему? — имея в виду не причину, но цель — и не нахо-
дит ответа. Вселенная лишена целесообразности, и ответом на воп-
рос распятого человека является молчание Бога, которое одновре-
менно свидетельствует об отсутствии Бога и о его тайном
присутствии в этом мире.
Чтобы услышать божественное молчание, нужно быть принужденным
к тщетному исканию целесообразности. Только две вещи облада-
ют властью для этого принуждения: красота, поскольку она, не
обладая никакой целесообразностью, вызывает чувство присут-
ствия целесообразности^2', и несчастье, в котором возгорается
милосердие Божие. На его глубочайшем дне, посреди его безутеш-
ной горечи.А5{ Вот два единственных и равноценных пути, но несча-
стье есть путь Христа452. Причем именно «тотальное» несчастье,
которое уже не оставляет места ни для чего другого и понуждает
душу к тому, чтобы повторять крик, исторгнутый самим Христом
на кресте: «Зачем ты меня оставил?» — повторять неустанно и
безответно. Ибо, если бы нашелся утешительный ответ, это озна-
чало бы, что человек придумал его для себя заранее; и тот факт, что
человеку хватило сил для такого придумывания, свидетельствовал
бы о том, что его страдание еще не достигло крайней степени не-
счастья, подобно тому, как вода при девяноста девяти градусах еще
не кипит. Лишь тогда, когда страдание переходит в это новое «аг-
регатное состояние» несчастья, когда душа пребывает в муках и
смертельном одиночестве на кресте, в том месте, где крик уже не-
возможно удержать, и тем не менее не перестает любить,— лишь
тогда она соприкасается с чем-то таким, что уже является не не-
счастьем и не радостью, но чистой, сверхъестественной, соединя-
ющей в себе радость и страдание, сокровеннейшей, существенней-
шей сущностью и любовью самого Богат.
145


Биографические ландшафты
Мы знаем, насколько уважительные причины Симона Вейль имела для
того, чтобы не покидать того места, на котором я нахожусь с мое-
го рождения, в точке пересечения христианства со всем тем, чем оно
не является453. Но, независимо от подобных мотивов, продиктован-
ных всеохватной любовью к ближнему: если бытие Божие в мире
заключается в его отсутствии и если несчастье является специфи-
чески христианским способом испытать любовь к Богу, то и со сто-
роны Симоны Вейль было бы вполне логично хотя бы ради макси-
мального действия рычага расположиться на наибольшем удалении
от центра; разумеется, не в грехе (ибо грех — это не удаленность,
но лишь ложное направление), а в крайнем несчастье. Несчастье есть
наиболее реальная из всех реальностей, и один только Бог может
освободить от былого несчастья. Но даже Божья благодать не в
силах исцелить неисцелимо поврежденную природу: ведь даже бла-
женное тело Христа несло на себе следы ран.А5А
В случае Симоны Вейль поврежденная природа была следствием хро-
нических головных болей, которые временами достигали масшта-
бов подлинного несчастья. Страдания ее души, достигавшие той
же «точки кипения», что и страдания ее тела, заключались в голо-
де, который тоже был неопровержимой реальностью: Голод, без-
условно, имеет меньше отношения к насыщению, но он столь же ре-
ален, как акт принятия пищи. Симона Вейль допускает, что по-
требность в таинствах и воздержание от них могут представлять
собой еще более чистый «контакт», нежели участие. Она не была
уверена, относится ли это к ней, но предполагала, что это было бы
чем-то исключительным, а ей представляется безрассудной дерзо-
стью считать себя исключением455. Свой неутоленный голод по
таинству Симона Вейль воспринимает как акт послушания, ко-
торый дается ей несказанно тяжело и в котором она не перестает
сомневаться. Тем не менее она полагает, что никто и ничто не мо-
жет освободить ее от этого долга повиновения, кроме, пожалуй,
мгновения смерти. Пока же душа любит в пустоту, хотя Симона
Вейль и верит, что ее любви соответствует нечто реальное. Эта
вера не является твердым знанием и не может помочь. Душа до-
подлинно знает лишь то, что она испытывает голод, и очень важ-
но, что она в этом признается. Если бы она не признавалась в этом,
она бы лгала. Ибо реальность ее голода — это не просто вера, но
достоверность .456
146


Симона Ве й л ь
Трудно представить себе сочинение, более глубоко проникнутое хри-
стианским духом, нежели Размышления о молитве «Отче наш»451
Симоны Вейль. В нем глаголет «anima naturaliter christiana»*, хри-
стианская с момента ее создания,— неважно, крещеная или нет.
Это текст высочайшей концентрации и предельной серьезности,
так что трудно предпочесть какую-то одну из его частей другим.
Однако здесь нас более всего интересует четвертая просьба, и если
мы рассмотрим ее вслед за Симоной Вейль на фоне достоверно-
сти и реальности ее голодания, то она предстанет нам как сердце-
вина сочинения, как то место, где острие гвоздя проникает в со-
кровеннейший центр души.441 Быть может, ее изнуряющая тоска
по таинству и, в конечном счете, ее «голодная смерть» свидетель-
ствуют о реальности и сверхчувственной силе евхаристии больше,
чем все, что мы до сих пор слышали, читали или испытали в свя-
зи с причащением, как если бы голод по абсолютному благу дей-
ствительно доказывал существование последнего.
Христос — это наш хлеб. Мы можем испрашивать его только на дан-
ное мгновение. Он всегда здесь, но только с нашего согласия (к ко-
торому Он нас не принуждает) Он является к нам. Это согласие есть
акт воли и в качестве такового актуально, что означает: мы не мо-
жем изъявлять сегодня нашу завтрашнюю волю. Вера в присутствие
Христа равнозначна Его присутствию. Но нам не дано воли, кото-
рую можно было бы изъявлять на будущее. Все, что находится
в нашей воле, но не проявляет себя, есть воображаемое, а вообража-
емое, как мы помним, есть сфера действия дьявола. Действенный
элемент воли — это не усилие, направленное в будущее, но слово «да»
в обряде бракосочетания, произнесенное в данный момент и для дан-
ного момента, но при этом как вечное слово. Пища, в которой мы
всегда нуждаемся, так как существуем за счет притока энергии из-
вне, имеет сверхъестественную природу и дает нам трансцендент-
ную энергию, которая возникает на небесах и устремляется в нас,
когда мы ее взыскуем. Эту пищу мы должны испрашивать. Все
остальное в нас, за исключением энергии свыше, является необхо-
димостью, которая понуждает нас к дурному. Однако мы не можем
заготавливать ее [энергию свыше] впрок458, подобно тому как на-
род Израиля не мог заготавливать впрок манну в пустыне.
* христианская по природе душа (лат.)
147


биографические ландшафты
В основе своей все преступления одинаковы, так как имеют одну и ту
же причину. Она заключается в том, что мы не способны питать-
ся светом, в результате чего возможны любые преступления. Кто
мог бы сказать: «Моя пища есть творить волю Пославшего
Меня»А59, тот обладал бы хлорофиллом — тем единственным цели-
тельным средством, которое позволяет питаться светом... Не надо
никаких других благу кроме одной этой способности^ Не в этих ли
словах находится тот таинственный ключ, который поможет нам
понять, почему Симона Вейль могла считать потребность в та-
инстве и одновременное воздержание от него более чистым кон-
тактом, нежели восприятие крещения и причастия? Просьба дру-
га Божия об особом гении святости в ее глазах не только законна,
но является прямым долгом. Считала ли она, таким образом, что
названный хлорофилл когда-нибудь окажется в ней и позволит ей,
обходясь даже без хлеба насущного в причастии, питаться от од-
ного света благодати! В ней, безусловно, жила тоска по иной, воз-
вышенной и невинной форме существования; но, может быть, так-
же и порыв к бегству, обратное движение, затруднявшее много-
трудную и насущную задачу воплощения!
Во вторник 24 августа 1943 года около 22 часов 30 минут Симоны
Вейль не стало. На погребение, состоявшееся 30 августа на клад-
бище в Эшфорде, пришли восемь или девять человек, в том числе
хозяйка лондонской комнаты Симоны Вейль. Ввиду отсутствия
священника, опоздавшего в Лондоне на поезд, отходную читал ми-
рянин.461 Свидетельство о смерти гласило: «Остановка сердца ...
вследствие недоедания и туберкулеза легких. Покойная ... сама
себя довела до смерти отказом от пищи, так как ее душевное рав-
новесие было нарушено».462 Вряд ли данной констатацией разре-
шена загадка этой «голодной смерти». Больше похоже на правду
объяснение Ричарда Риса463, который пишет: «Самоубийство не от-
вечало убеждениям Симоны Вейль, хотя и верно то, что она вос-
хищалась катарскими "perfecti"*, которые порой добровольно об-
рекали себя на голодную смерть». Безусловно, у Симоны Вейль
были свои причины для отказа от пищи, но они «имели отноше-
ние к самоубийству лишь в том смысле, в каком имело бы отно-
шение к самоубийству нежелание подняться в спасательную
* совершенные (итал.) — религиозная секта.— Прим. перев.
148


Симона Бей ль
шлюпку, чтобы осталось больше места для других». Ричард Рис,
которому мы многим обязаны в понимании Симоны Вейль, под-
нимает в этой же связи и вопрос о «нарушенном душевном рав-
новесии» — через контрвопрос, не является ли так называемое
«well-balanced mind»* в действительности лишь результатом
«инерции, самообмана и эгоизма» и, следовательно, весьма одно-
сторонней уступкой по отношению к естественной силе тяжести,
в то время как Симона Вейль со своей сверхчувствительностью
к — нарушенным — соотношениям сил считала для себя необхо-
димым находиться как можно ближе к краю на другой чаше весов,
чтобы по возможности служить равновесию (которое было для нее
важнее всего) в качестве противовеса вселенной. То, что этим были
подорваны ее силы, вряд ли может удивить кого-либо из тех, кто
пытается следовать ее примеру.
Рис вполне обоснованно предпосылает своему «Наброску к портре-
ту» цитату из Б лейка: «Если бы безумец упорствовал в своем бе-
зумии, он стал бы мудрецом».464 Примерно за три недели до своей
смерти, в предпоследнем письме к родителям, Симона Вейль пи-
шет из мидлсексской больницы о природе этого безумия: У Шек-
спира шуты — единственные персонажи, которые говорят правду.
Непереносимо трагический характер этих шутов, который до сих
пор оставался скрытым от нее самой и от публики, не имеет ниче-
го общего с обычной сентиментальностью: В этом мире одни толь-
ко существа, которые пали до последнего предела унижения, ниже
нищеты, которые лишились не только общественного уважения, но
и потеряли в глазах других самое человеческое достоинство, то
есть разум,— только они обладают реальной возможностью гово-
рить правду. Все остальные лгут. Это не какие-то сатирические
или шуточные истины, это правда как она есть, чистая, беспримес-
ная, ясная, глубокая, сущностная. Высший трагизм безумца за-
ключается в том, что никто не обращает на него внимания, никто
к нему не прислушивается, никто не понимает, что он говорит
правду. Не в этом ли тайна и веласкесовских шутов? Знать прав-
ду ценой бесконечного унижения, иметь возможность ее высказать
и не быть никем услышанным: не оттого ли столь безысходная
печаль в их глазах?465 И: Darling M.— чувствуешь ли ты сходство,
* уравновешенное сознание (англ.)
149


Биографические ландшафты
сродство натур между этими шутами и мною — несмотря на выс-
шее образование, академическую степень и комплименты относи-
тельно моей «интеллектуальности»? В этом один из ответов на:
«что я могу дать». В моем случае высшая школа и т. п.— только
дополнительная ирония. Хорошо известно, что большой ум зачас-
тую парадоксален, а порой и безумен. Похвалы моим умственным
способностям нацелены на то, чтобы избежать ответа на вопрос:
«Говорит она правду или нет?»465 Симона Вейль чувствует себя
хрупким инструментом и слишком обессиленной, чтобы выполнить
свою миссию свидетельствования. Не могу читать без содрогания
притчу о бесплодной смоковнице. Мне кажется, что она — мой пор-
трет... В ней природа тоже была бессильна, и все же она не полу-
чила прощения. Симона Вейль считает, что у нее больше причин
бояться гнева Божьего, чем у многих великих преступников. Одна-
ко вследствие некой странной инверсии мысль о гневе Божием не
будит во мне ничего, кроме любви. Если что и повергает меня в
дрожь, так это мысль о милосердии Божьем.
Исключая тех немногих, кто испытывал к ней толику дружбы, зато
дружбы истинной, она считает себя как бы не существующей для
других, подобно тем насекомым, что имеют цвет увядшей ли-
ствы466. Это как раз та самая мимикрия, которой она желала для
себя, чтобы бесследно раствориться в анонимной массе. И, опять же,
сознание собственной незначительности многократно перевеши-
вается новой уверенностью в себе, которая проистекает не столько
из определенной причастности к сверхличным ресурсам спасения,
сколько из твердого убеждения в том, что таковые ресурсы вооб-
ще имеются,— из растущей внутренней уверенности в том, что во
мне есть золотой запас, который следует передать дальше. Но то,
что я вижу в моих современниках, все больше убеждает меня: ни-
кто не хочет им владеть. Это цельный слиток. Все, что прибавля-
ется к нему, немедленно сплавляется с остальным. По мере того
как слиток растет, он становится все компактнее. Я не могу раз-
дробить его на мелкие части. Чтобы принять его, требуется уси-
лие... Что касается потомков — даже если когда-нибудь снова на-
родится поколение с мускулами и разумом, печатные труды и ру-
кописи нашей эпохи к тому времени, несомненно, исчезнут
материально. Это меня не беспокоит. Золотая жила неисчерпае-
ма...461


Лролог
...Борьба иррационального с рациональным, которая за-
вершается без победы и поражения на исписанном листе
бумаги, отмеченном — для умеющих видеть — печатью
великого страдания.
Мартин Бубер
Он вошел в мою комнату и сказал: «Несчастный, ты ничего не пони-
маешь, ничего не знаешь. Пойдем со мной, и я научу тебя вещам,
о которых ты не догадываешься». Я последовал за ним.
Он привел меня в церковь. Она была новой и безобразной. Он подвел
меня к алтарю и сказал мне: «Стань на Колени». Я сказал ему:
«Я не крещен». Он сказал мне: «Преклони колени на этом месте, из
любви, ибо здесь — правда». Я повиновался.
Он приказал мне выйти и подняться в мансарду, откуда через раскры-
тое настежь окно был виден весь город, строительные леса, река,
где разгружались суда. Он велел мне сесть.
Мы были одни. Он говорил. По временам кто-нибудь входил, вмешивал-
ся в разговор и снова уходил.
Уже была не зима. Еще была не весна. Ветви деревьев были голыми, без
почек, воздух — холодным и полным солнца.
Свет усилился, стал лучистее и исчез, затем в окне появились звезды
и луна. Потом снова загорелась заря.
Иногда он замолкал, доставал из шкафа хлеб, и мы делили его. Этот
хлеб действительно имел вкус хлеба. Никогда больше мне не встре-
чался такой вкус.
Он налил вина мне и себе, оно имело вкус солнца и вкус земли, на кото-
рой построен этот город.
Иногда мы лежали, растянувшись на полу мансарды, и сладость сна
нисходила на меня. Потом я просыпался и пил солнечный свет.
Он обещал мне учение, но ничему меня не учил. Мы болтали о самых
разных вещах, без ограничений, как это водится между старыми
друзьями.
Однажды он сказал мне: «Теперь ступай». Я пал к его ногам, обнял его
колени, я умолял его не отсылать меня прочь. Тогда он выгнал меня.
Как я оказался внизу — не знаю, сердце мое было словно разорвано
151


Биографические ландшафты
на части. Я бродил по улицам. Вдруг мне пришло в голову, что я
даже не знаю, где находится тот дом.
Я ни разу не пытался найти его. Я понял, что он взял меня с собой по
ошибке. Мое место не в той мансарде. Оно где угодно, только не
там,— в тюремной камере, в каком-нибудь мещанском салоне, пол-
ном безделушек и красного плюша, в зале ожидания вокзала. Где
угодно, только не в той мансарде.
Порой я не могу не повторять, со страхом и укорами совести, те или
иные из его слов. Откуда мне знать, точно ли я запомнил их? Его
здесь нет, чтобы сказать мне это.
Я прекрасно знаю, что он меня не любит. Разве он может любить
меня? И все-таки что-то у меня в душе, ничтожная частица мое-
го «я» не перестает, трепеща от страха, думать о том, что, быть
может, он все же любит меня.468
Вправе ли мы, не противореча намерениям автора, поместить Пролог
в конце, а не в начале? Существуют две почти идентичные версии
этой рукописи; одна из них — в конце дневника, который Симона
Вейль при отъезде из Франции оставила Тибону и из которого он
заимствовал тексты для сборника «Сила тяжести и благодать» за-
долго до того, как дневник был издан в полном виде; другим ру-
кописным вариантом Пролога открываются дневниковые записи,
опубликованные в составе сборника «Сверхъестественное позна-
ние». Эти записи были начаты в лагере Айн-Себа близ Касаблан-
ки и охватывают последний период жизни Симоны Вейль в Нью-
Йорке и Лондоне. Этот текст предназначался для начала книги ...
которая содержала бы эти и многие другие мысли. Только вторая
рукопись носит заглавие Пролог, но в обеих используется причас-
тие совершенного вида первого лица единственного числа без жен-
ского окончания:/^ n'aipas ete baptise*. Это свидетельствует о том,
что под «я» подразумевается не земная биографическая личность
Симоны Вейль, но ее высшая сущность, энтелехия, которая не
должна обнаруживать себя ни половой принадлежностью, ни
другими внешними признаками.469 По этой причине бессмыслен-
но искать отправные точки для понимания текста во внешних
обстоятельствах и пытаться поместить описываемый случай в ка-
кую-либо систему пространственных и временных координат. Воз-
можно, что нечто подобное произошло с Симоной Вейль в Па-
риже или в Марселе в определенный день между 1940 и 1942 го-
* «Я не крещен» (фр.)
152


Симона Вейль
дами, но это едва ли относится к делу. Скорее уж так: «Мы умал-
чиваем о переживании, и оно становится звездой, которая движет-
ся по своей орбите. Мы говорим о нем, и оно оказывается брошен-
ным под ноги толпе ... Но именно так и происходит с нами: мы дол-
жны говорить», чтобы «прибавить» невыразимое «не как вещь к
другим земным вещам, но как звезду к небесным звездам»409.
В этом заключается «невозможная миссия» мистика, который не-
когда услышал великое молчание брачного согласия и с тех пор
привык слушать все шорохи только через это молчание.™ И хотя
Симона Вейль еще незадолго до написания Пролога отдала бы
предпочтение молчащей Терезии Авильской перед пишущей, те-
перь она сама пытается высказать невыразимое и описать то со-
стояние, «когда душа погрузилась на свое собственное дно, когда
она — ядро и оболочка, солнце и глаз, напиток и пьющий одновре-
менно», «наисокровеннейшее переживание, которое греки называ-
ли экстазом»: выходом за свои собственные пределы.409
Если мы рассмотрим Пролог в таком ключе и сопоставим его с изве-
стным стихотворением Джорджа Герберта «Любовь», а также с тем
значением, какое последнее имело для Симоны Вейль, то мы пой-
мем, о чем речь: о пра-переживании причастия, причащения, не
связанного ни с пространством, ни со временем, ни с какой-либо
конфессией. Вышедшее за свои собственные пределы, удаливше-
еся в мансарду, в покои невесты, «я» вкушает хлеба, который дей-
ствительно имеет вкус хлеба, и вина, имеющего вкус солнца и вкус
земли, на которой построен этот город. Не только устремленный
в окно взгляд, не только воздух, солнце, которое восходит, захо-
дит и снова восходит,— даже сон и пробуждение становятся в этой
мансарде таинством. Но однажды душа снова оказывается на улице
и не знает ни того, как она там очутилась, ни дороги назад. Обрат-
ной дороги нет. Отныне ее местопребыванием станут мещанские
салоны, вокзальные залы ожидания, тюрьмы, где ее будет сопро-
вождать неутолимая тоска по той мансарде. Она теперь уже не
знает, где это было и достаточно ли точно она помнит восприня-
тую там истину. Его здесь нет, чтобы сказать мне это. Я прекрас-
но знаю, что он меня не любит. Разве он может любить меня?
И тем не менее искорка надежды продолжает теплиться на дне
души, которая не перестает со страхом и трепетом думать о том,
что, быть может, ОН все же любит ее.
По многим причинам нам представляется допустимым и даже почти
неизбежным видеть в Прологе ключ, который Симона Вейль хотела
153


Биографические ландшафты
дать к своим сочинениям и который позволяет проникнуть как раз
туда, где личность и произведение, биография и теология, сущ-
ность и вера образуют неразрывное единство. Это то место, где, по
словам Гёте, становится зримым или, по крайней мере, ощутимым
«закон, в соответствии с которым ты появился на свет». Таким
образом, наша задача состоит не в том, чтобы определять место и
время при помощи географической карты и календаря, но в том,
чтобы отнестись серьезно к духовным реальностям, таким как
взгляд через окно или время года. Уже была не зима. Еще была не
весна — здесь речь идет не только о космическом положении пла-
неты Земля «в день, который подарил тебя миру», 3 февраля
1909 года, сразу после Сретенья; это одновременно образ самого
раннего (еще до рождения или в детстве), предвесеннего состоя-
ния человеческой души, в которое она может вернуться только во
сне или в экстазе. Что же обозначают тогда эти тюрьмы, вокзалы
и наполненные изящными безделушками салоны, если не места
ссылки, куда душа была изгнана из той мансарды блаженного, без-
заботного, родного согласия — unio mystica, communio*?
Здесь каждое слово насыщено смыслом, каждая строка стоит многих
страниц, каждый абзац — многих глав, так что было бы не только
позволительно и заманчиво, но к тому же, по-видимому, и в выс-
шей степени плодотворно вывести из этого сочинения, занимаю-
щего не более двух страниц, всю биографию Симоны Вейль, не пы-
таясь найти в этом маленьком тексте все противоречивое богатство
ее жизни и творчества. Как это сделать?
Если мы сделаем шаг назад и дополним я Пролога множеством созвуч-
ных аккордов, которые вместе с нами услышит внимательный чита-
тель, то мы с изумлением обнаружим, что имеем здесь дело вовсе или
не только с личной жизнью одного-единственного человека, но с
объективным свидетельством о ситуации ищущего человека нашей
эпохи или человека вообще, который в качестве духовной энтелехии
претерпевает и совершает свое земное существование. Это новый
шифр, представляющий собой, подобно сказкам, вариант шифра
Книги Бытия; это притча об изгнании из рая, история души, на долю
которой выпала невозможная задача воплощения, вдвойне невозмож-
ная в нашем современном мире, где утрачен смысл, где почти исчез-
ла надежда на спасение и остается лишь задаваемый в страхе и тре-
пете робкий вопрос: быть может, он все же любит нас?
* мистический союз, соединение, причастие {лат.)


Яримечания
Список сокращений
А = Ален: История моих мыслей (1936; 1944)
БМ = Беспорядочные мысли (1962)
ГИ = Греческий источник (1955)
ДП.1 = Дохристианские предчувствия (франц. издание 1951)
ДП.2 = Дохристианские предчувствия (нем. издание 1959)
ЖК.1 = Жак Кабо: Жизненный опыт Симоны Вейль (1957)
ЖК.2 = Жак Кабо: Симона Вейль в Нью-Йорке и Лондоне в 1942—1943 гг.
(1967)
ЖК.З = Жак Кабо: Симона Вейль, логика любви (1968)
ЗД = Заводской дневник (в УСТ, 35—107)
ИПС = Исторические и политические сочинения (1960)
ЛСПП = Лондонские сочинения и последние письма (1957)
ОБ.1 = Ожидание Бога (франц. издание 1950)
ОБ.2 = Ожидание Бога (нем. издание 1961 под названием «Несчастье и лю-
бовь к Богу»)
ОН = О науке (1966)
ПДЛ = Письмо к духовному лицу (1951)
П/Т.1 = Перрен / Тибон: Симона Вейль, какой мы ее знали (франц. изда-
ние 1952)
П/Т.2 = Перрен / Тибон: Мы знали Симону Вейль (нем. издание 1953)
Р = Ричард Рис: Симона Вейль. Набросок к портрету (1966)
С = Стихотворения (1968)
СБ.1 = Сила тяжести и благодать (франц. издание 1947)
СБ.2 = Сила тяжести и благодать (нем. издание 1954)
СВ = Спасенная Венеция (1955)
СЗ = Сверхъестественное знание (1950)
СП = Семьдесят писем (1965)
Т = Тетради I—III (1951/53/56)
У.1 = Укоренение (франц. издание 1949)
У.2 = Укоренение (нем. издание 1956)
УИС = Угнетение и свобода (1955)
УСТ = Условия существования трудящихся (1951)
155


Биографические ландшафты
1 Из стихотворения Ш. Бодлера
«Альбатрос»
2 ОБ.1, стр. 32
3 Платон: диалог «Федр»
4 ГИ, стр. 102-103
5 СБ.2, стр. 237
6 П/Т.1, стр. 13
7 Предисловие к английскому изда-
нию У.1; цит. по ОБ.2, стр. 9
8 1949 и 1956 соответственно
9 «Симона Вейль, логика любви»
10 П/Т.1, стр. 14
11 СБ.2, стр. 9
12 У.2, стр. 153
13 У.2, стр. 83
14 У.29, стр. 152
15 СБ.1, XXIV
16 ЖК.1, стр. 172; ЖК.З, стр. 179
17 СБ.1, стр. 107
18 ЖК.1, стр. 16;ЖК.З,стр. 15
19 СБ.2, стр. 184
20 ОБ.2, стр. 82
21 ОБ.2, стр. 46
22 ОБ.2, стр. 85
23 ЖК.1, стр. 17
24 ЖК.З, стр. 16
25 По словам Эжен Флере (20.09.68)
26 ЛСПП, стр. 218
27 ЛСПП, стр. 243
28 ЛСПП, стр. 228
29 ЛСПП, стр. 233
30 Прозвище мамы Симоны Вейль —
Мим
31 ЛСПП, стр. 234-235
32 ЛСПП, стр. 257
33 ЛСПП, стр. 239
34 ЖК.1, стр. 15
35 ОБ.2, стр. 46
36 ОБ.2, стр. 83-84
37ТиСЗ
38 ЖК.1, стр. 17; П/Т.2, стр. 166
39 С, стр. 37
40 Ален: глава «Религии» в А, стр. 293
41 Там же: глава «Сказки», стр. 289
42 Там же: глава «Отказ от мизантро-
пии», стр. 280
43 Там же: глава «Аудитории»,
стр. 225
44 «Детские и семейные сказки»
братьев Гримм
45 ОБ.1, стр. 72; Н, стр. 44-45
46 Письмо к Жо Буске от 12.05.1942;
БМ, стр. 79-80
47 СБ.2, стр. 65
48 Т, стр. 116
49 П/Т.1, стр. 131-132
50 См. в ГИ, а также ДП, ОН и СП
51 Устное свидетельство
52 ЖК, стр. 21
53 «Тала» — католики, регулярно
посещающие церковь (Симона
Вейль к ним не принадлежала)
54 СЗ, стр. 87
55 Н, стр. 46-47
56 УСТ, стр. 25
57 ОБ.1, стр. 199; Н, стр. 215
58 ОБ.1, стр. 203; Н, стр. 221
59 БМ, стр. 81-82
60 А, стр. 223
61 20.05.1929. ОН, стр. 237-241. См.
также ЖК.1, стр. 31
62 «Размышления о причинах свобо-
ды и социального угнетения»,
УИС, стр. 55
63 УИС, стр. 8
64 СБ.2, стр. 210
65 Там же
66 Там же, стр. 211
67 УИС, стр. 8
68 ОБ.2, стр. 105
69 ЖК.1, стр. 66
70 «Размышления о правильном ис-
156


Симона Бейль
пользовании школьных заня-
тий», ОБ.2, стр. 101
71 ЖК.З, стр. 26-27
72 Издательство «Рейнбек», 1968,
стр. 1066-1067
73 Там же, стр. 229
74 ЖК.1, стр. 29-30
75 ЖК.2, стр. 30
76 Из статьи «Французская наука?»
в «Нувель ревю франсез», 1955,
№ 2, стр. 106
77 У.2, стр. 107-108
78 ЖК.1, стр. 38
79 У.2, 105-106
80 П/Т.1, стр. 138
81 ОБ.1, стр. 114
82 Иоанн, XIV, 6
83 Н, стр. 104-105
84 ОБ.1, стр. 115
85 ЖК.1, стр. 195-196
86 Предисловие к СБ.1, III
87 ЖК.1, стр. 53
88 ЖК.З, стр. 67
89 № 70, январь—февраль 1932
90 ЖК.З, стр. 66; ЖК.1, стр. 64
91 СП, стр. 10
92 СБ.2, стр. 255
93 СЗ, стр. 28
94 ОН, стр. 237-238
95 Матфей, III, 2
96 См. также «Письмо к духовному
лицу» (ОН, стр. 103) и «Сверхъ-
естественное знание» (ОН,
стр. 130)
97 УСТ, стр. 264-265
98 СП, стр. 95
99 СП, стр. 91
100 СБ.2, стр. 256
101ДП, стр. 52
102 Из письма к маме на Троицу 1937;
СП, стр. 81
103 СП, стр. 77
104 Из письма к Постернаку; СП,
стр. 74
105 ЖК.1, стр. 184; ЖК.2, стр. 174
106 СП, стр. 85
107 ОБ.1, стр. 75 (4-е письмо)
108 ГИ, стр. 119
109 СБ.1, стр. 175
110 СБ.1, стр. 171
111 СБ.2, стр. 172
112 Т, I, стр. 52
113 Псевдонимы Симоны Вейль
114 У.2, стр. 62
115 У.2, стр< 368-369
116 СБ.1, Введение, V
117 ОН, стр. 231
118 У.2, стр. 62-63
119 Издательство «Сорайя-пресс»
120 У.1, стр. 74; У.2, стр. 123-124
121 Макс Пикар: «Гитлер в нас са-
мих». Цюрих, 1946, 1948
122 Отрывок из письма, приведенный
Тибоном в СБ.1, Введение, V
123 ЛСПП, стр. 228-229
124 У.1, стр. 64-65
125 У.2, стр. ПО
126 С, стр. 22
127 БМ, стр. 11-12
128 Т, III, стр. 121
129 Надпись над входом в платонов-
скую школу, приведенная Симо-
ной Вейль в ДП.2
130 СБ.2, стр. 258
131 Несколько видоизмененная цита-
та из Филолая, приведенная Си-
моной Вейль в ДП.2, стр. 106
132 ДП.2, стр. 107
133 ДП.2, стр. 109
134 СБ.2, стр. 254
135 Цитата из Платона, приведенная
Симоной Вейль в ДП.2, стр. 103
157


Биографические ландшафты
136 Поль Клод ель: «Мое обращение»
137 Н, стр. 49
138 СБ.2, стр. 258
139ДП.2, стр. 119
140 СП, стр. 87
141 СБ.2, стр. 255
142 Название одного из сочинений
П. Клоделя
из уСТНое свидетельство
144 СБ.2, стр. 253
145 СБ.2, стр. 259-260
146 Рецензия в «Кайе дю Сюд»; цит.
по ЖК.1, стр. 220
147 СЗ, стр. 44
148 ЖК.1, стр. 52
149 ОН, стр. 212
150 Р, стр. 17
151 Ср. СП, стр. 112,133; ОН, стр. 121,
177, 187,211
152 У.2, стр. 108-109
153 ЖК.1, стр. 220
154 У.2, стр. 108
155 У.2, стр. 108-109
156 У.2, стр. 109-110
157ДП.1,стр. 124-125
158ДП.1,стр. 125-126
159 ОН, стр. 200
160 ОН, стр. 256
161 ОН, стр. 194
162 ОН, стр. 195
163 СБ.2, стр. 260-261
164 У. 1, стр. 64
65 Т, II, стр. 7
166 Эсхил: «Скованный Прометей»
67 ДП.2, стр. 90
68 14.05.1964 в Гамбурге
69 ПДЛ, стр. 19
70 ПДЛ, стр. 92
71 СЗ, стр. 30
72 ЖК.1, стр. 52
173 «Опыт заводской жизни» в УСТ,
стр. 242
174 Т, I, стр. 208
175 ЖК.1, стр. 52
176 ЖК.1, стр. 31
177 Ср. с рассуждениями об измерени-
ях мышления в эссе «Экспери-
ментальное доказательство во-
площения» (ОН, стр. 39)
178 ЖК.1, стр.31
179 ЖК.1, стр. 53
180 ЖК.1, стр. 50
181 У.2, заключительная фраза
182 ЛСПП, стр. 212
183 УИС, стр. 55
184 УИС, стр. 114
185 УИС, стр. 114-115
186 ЖК.1, стр. 53
187 Т, II, стр. 44
188 22.08.1929
189 ЖК.1, стр. 32
190 уст: «Заводской дневник»
191 УСТ, стр. 35
192 Выражения «должен по возмож-
ности понимать» и «предметом
размышлений» в оригинальном
тексте «Заводского дневника»
выделены курсивом
193 усТ: «Заводской дневник»,
стр. 35
194 УСТ, стр. 41-42
195 Письмо к А. Тевенон, УСТ, стр. 20
196 ОБ.2, стр. 48
197 УСТ, стр. 106-107
198 УСТ, стр. 51-52
199 УСТ, стр. 16 (к А. Тевенон)
200 УСТ, стр. 107
201 УСТ, стр. 78-80
202 УСТ, стр. 55
203 Париж, 1958
204 УСТ, стр. 78
158


Симона Веиль
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
235
236
237
2.38
239
ОБ.2, стр. 48
«Кто был ничем, тот станет всем».
УСТ, стр. 107
К А. Тевенон, УСТ, стр. 20-21
УСТ, стр. 107
ОБ.2, стр. 48
УСТ, стр. 34
УСТ, стр. 76
УСТ, стр. 233
УСТ, стр. 207
УСТ, стр. 209
УСТ, стр. 215
Фредерик Уинслоу Тейлор (1856—
1915)
Также: трудовая психология
УСТ, стр. 232
Там же
(1760-1825)
Т, II, стр. 45
Т, II, стр. 116
Т, II, стр. 117
Т, II, стр. 45
УСТ, стр. 261
УСТ, стр. 261
УСТ, стр. 266
УСТ, стр. 268
УСТ, стр. 267
ЖК.1, стр. 31
Эта фраза в оригинальном тексте
выделена курсивом
Т, стр. 43
А. Тевенон: Предисловие к УСТ,
стр. 13
Б. Брехт: «Святая Иоанна ското-
боен»
УИС, стр. 225
УИС, стр. 210
Сообщение Бориса Суварина, при-
веденное в ЖК.З, стр. 392
ЖК.1, стр. 43
ЖК.1, стр. 33
«Симона Вейль»
243
240 М.-М. Дави:
стр. 15
241 УСТ, стр. 174
242 «Биржа труда» входила в состав
местной профсоюзной организа-
ции
Письмо к Ю. Тевенону, ЖК.1,
стр. 68
244 ИПС, стр. 126
245 ИПС, стр. 195
246 ЛСПП, стр. 144
247 Объединенные профсоюзы (орга-
низация)
248 ЖК.1, стр. 91-92
249 У.2, стр. 53
250 УИС, стр. 223-254
251 ЖК.1, стр. 11
252 У.2, стр. 53
253 См. «Примечание издателя» в УС,
стр. 7
254 УИС, стр. 55
255 УИС, стр. 67
256 УИС, стр. 67-68
257 УИС, стр. 66
258 УСТ, стр. 263
259 УИС, стр. 223
260 УИС, стр. 224
261 УИС, стр. 210
262 УИС, стр. 224
263 УИС, стр. 282-283
264 УИС, стр. 224-225
265 УИС, стр. 225-226
266 УИС, стр. 254
267 «Воззвание к рабочим Р.» (1936)
в УСТ, стр. 128-129
268 19.12.1931, ЖК.1, стр. 48
269 «Письмо к профсоюзному деяте-
лю», УСТ, стр. 179
270 Письмо к Б. Суварину, УСТ, стр. 30
271 Письмо к А. Тевенон, УСТ, стр. 16
272 См. начало главы
159


Биографические ландшафты
273 СБ.2, стр. 170
274 Б. Брехт: «Святая Иоанна ското-
боен»
275 ГИ, стр. 57-62
276 УСТ, стр. 154
277 ГИ, стр. 57
278 ДП.2, стр. 20
279 ЛСПП, стр. 25
280 СБ.2, стр. 278
281 Т, II, стр. 29
282 К Ж. Бернаносу, ИПС, стр. 220
283 ЖК.З, стр. 152
284 ЛСПП, стр. 218
285 СБ.2, стр. 261
286 УИС, стр. 236
287 ОБ.2, стр. 65
288 УСТ, стр. 261
289 УСТ, стр. 263
290 УИС, стр. 42-43
291 УИС, стр. 41
292 СП, стр. 8
293 УИС, стр. И
294 УИС, стр. 236
295 ЛСПП, стр. 131-132
296 ЛСПП, стр. 143
297 ЛСПП, стр. 135
298 ЛСПП, стр. 141
299 ЛСПП, стр. 148
300 У.2, стр. 50
301 УИС, стр. 15
302 У.2, стр. 197
303 ОБ.2, стр. 186-187
304 СБ.2, стр. 276
305 У.2, стр. 198
306 У.2, стр. 212
307 ЛСПП, стр. 26
308 У.2, стр. 229; Матфей, IV, 1-11;
Марк, I, 12-13; Лука, IV, 1-13
309 В оригинальном тексте слово «эр-
зац» приведено на немецком язы-
ке
310 ОБ.2, стр. 33
311 ЛСПП, стр. 17
312 У.2, стр. 358
313 УИС, стр. 236
314 ЛСПП, стр. 24
315 У.1, стр. 125
316 Т, II, 116
317 СБ.2, стр. 276
318 СБ.2, стр. 272
319 «Воспитание рода человеческого»
320 ПДЛ, стр. 15
321 СБ.2, стр. 272-273
322 Матфей, XVIII, 20
323 ОБ.2, стр. 64-66
324 Ср. главу «Условия существова-
ния трудящихся»
325 ОБ.2, стр. 26
326 ОБ.2, стр. 62
327 У.2, стр. 359-361
328 ОБ.2, стр. 195
329 Предисловие к ЖК.З, стр. 5
330 См. ЖК.З, стр. 373
331 «Анкета», БМ, стр. 69—72
332 БМ, стр. 72
333 БМ, стр. 134
334 ОБ.2, стр. 193
335 ОБ.2, стр. 56-57
336 Альбер Камю, дневник
337 ОБ.2, стр. 83
338 Матфей, V, 48
339 ОБ.2, стр. 68-69
340 Ср. главу «В четырнадцать лет»
341 ПДЛ, стр. 7-8
342 Иос, V, 14
343 ПДЛ, стр. 11-13
344 ПДЛ, стр. 17
345 ПДЛ, стр. 19
346 ЖК.1, стр. 76; ЖК.З, стр. 77
347 ПДЛ, стр. 16
348 Матфей, XXVIII, 19; Марк, XVI,
15
160


Симона Вейль
349 ПДЛ, стр. 30-34
350 См. главу «Отрыв от корней —
Укоренение»
351 ПДЛ, стр. 80
352 ПДЛ, стр. 91-92
353 «Последний текст», БМ, стр. 149
354 Там же, стр. 151-152
355 ПТ.1, стр. 130; ПТ.2, стр. 155
356 ОБ.2, стр. 37
357 «Последний текст», БМ, стр. 152—
153
358 У.2, стр. 160
359 ЖК.З, стр. 376; ЖК.2, стр. 76
360 Т, III, стр. 341; СЗ, стр. 9-10
361 ПТ.2, стр. 69
362 СБ.2, стр. 261-262
363 СБ.2, стр. 277
364 См. Предисловие
365 У.2, стр. 77
366 организация Ш. де Голля «Сво-
бодная Франция» (с 1942 «Сра-
жающаяся Франция»)
367 ЛСПП, стр. 212
368ЛСПП, стр. 11
369 ЛСПП, стр. 74
370 У.2, стр. 11
371 СБ.1, стр. 197-198
372 У.2, стр. 28-29
373 Ср. главы «Условия существова-
ния трудящихся» и «Одна про-
тив Фив»
374 У.2, стр. 36
375 У.2, стр. 27
376 У.2, стр. 31—34; ср. главу «Одна
против Фив»
377 У.2, стр. 34
378 У.2, стр. 71
379 У.2, стр. 106—114; ср. главу «Наша
мама Вейль»
380 У.2, стр. 118-120
381 ОБ.2, стр. 165
382 ИПС, стр. 66
383 ИПС, стр. 68-69
384 «Илиада, или Поэма о силе» в ГИ,
стр. 11
385 Фр. уст.— родовитость, (знатное)
происхождение
386 ИПС, стр. 71-72
387 Организация «Христианская ра-
бочая молодежь»
388 У.2, стр. 134—150; ср. главу
«Условия существования трудя-
щихся»
389 У.2, стр. 173-174
390 У.2, стр. 239
391 У.2, стр. 235-238
392 У.2, стр. 431-432
393 У.2, стр. 275
394 Ср. главу «Письмо к духовному
лицу»
395 У.1, стр. 247
396 ОБ.2, стр. 59
397 У.2, стр. 427-428
398 УИС, стр. 220
399 У.2, стр. 429-430
400 У.2, стр. 437
401 У.1, стр. 89
402 ПДЛ, стр. 58
403 БМ, стр. 99; ОБ.2, стр. 127
404 СЗ, стр. 113
405 Н, стр. 42
406 СБ.2, стр. 48
407 ОБ.2, стр. 42
408 СБ.1, стр. 46
409 Мартин Бубер в предисловии к
книге «Экстатические призна-
ния», Йена, 1909
410 БМ, стр. 99
411 Ср. главы «Неоценимая польза ма-
тематики» и «Отрыв от корней —
Укоренение»
412 Ален: «К Богу», I, А, стр. 281
161


Биографические ландшафты
413 А. Камю: «Дневник» 1/166
414 Марсель Море, цит. по П/Т. 2,
стр. 7 (Предисловие К. Пфлегера)
415 ПДЛ, стр. 54-56
416 ПДЛ, стр. 85
417 ОН, стр. 256-257; СП, стр. 135
418 См. отрывок из гимна, приведен-
ный в качестве одного из эпигра-
фов к настоящей главе
419 УСТ, стр. 261
420 СБ.2, стр. 170
421 ОБ.2, стр. 69
422 ОБ.2, стр. 39
423 ПДЛ, стр. 58
424 СБ.2, стр. 186-187
425 Ср. главу «Красная дева Фран-
ции»
426 Ср. главу «Письмо к духовному
лицу»
427 К брату Андре, ОН, стр. 233-234
428 ОБ.2, стр. 53
429 СЗ, стр. 204-205
430 СЗ, стр. 292
431 СЗ, стр. 28
432 В оригинальном тексте слово «до-
вольно» («покончить») приведе-
но на немецком языке
433 СБ.1, стр. 74-77
434 Р.-М. Рильке: «Португальские со-
неты», VI
435 ИПС, стр. 75
436 А. Камю: «Дневник», I, стр. 154—
155
437 СБ.2, стр. 134-135
438 ОБ.2, стр. 42-44
439 СБ.2, стр. 250
440 ОБ.1, стр. 105
441 ОБ.2, стр. 44-45
442 ОБ.2, стр. 80-81
443 Министр иностранных дел Фран-
ции в 1969-1973
444 ЛСПП, стр. 209-213
445 Ср. главу «Экспериментальное
доказательство воплощения»
446 ОБ.2, стр. 49
447 ОБ.2, стр. 132-134; БМ, стр. 103-
105
448 ОБ.2, стр. 254-255
449 ОБ.2, стр. 50-55
450 Цитата из Перрена в предисловии
к письму 1 в ОБ.1, стр. 48
451 ОБ.2, стр. 71-82
452 ДП. 1, стр. 167-168
453 ОБ.2, стр. 60
454 ОБ.2, стр. 118-119
455 ОБ.2, стр. 35
456 ОБ.2, стр. 228
457 ОБ.2, стр. 235
458 ОБ.2, стр. 239-241
459 Иоанн, IV, 34
460 СБ.2, стр. 66
461 Р. Рис: Р, стр. 64
462 ЖК.З, стр. 384
463 Р, стр. 66
464 Уильям Блейк: «Адские притчи»
465 ЛСПП, стр. 255-256
466 ОБ.2, стр. 89-91
467 ЛСПП, стр. 250-251
468 Т, III, финал (после стр. 340); СЗ,
стр. 9-10
469 См. Ф. Эйдсик: «Симона Вейль»,
стр. 173
470 Т, III, стр. 208


Хронологическая канва
1787 В Вольфисгейме (Эльзас) родился прадед, Бенья-
или 1788 мин Вейль, купец, сын Абрахама Вейля, купца, и
Франсуазы (Франциски), урожденной Леви (праба-
бушка: Сабина Гросс, жена Беньямина Вейля).
1823 30 декабря: в Вольфисгейме родился дед, Абрахам
Вейль, страсбургский землевладелец и купец.
1829 22 сентября: в Бродах (тогдашняя Австрия) родился
дед, Адольф Райнхерц, торговец зерном.
1839 28 марта: в Лотербурге родилась бабушка, Эжени
Вейль, дочь мясника Матье Леви и его жены Розины.
1850 12 апреля: в Лемберге (Львове) или Вене родилась
бабушка, Термина Райнхерц, урожденная Штернберг.
1853 Бракосочетание Абрахама Вейля и Нанетты Леви, ро-
дившейся в 1826 году в Лотербурге и скончавшейся
12 ноября 1867 года в Страсбурге (имела пятерых де-
тей).
1863 Умер прадед Беньямин Вейль.
1867 Умерла прабабушка Сабина Вейль, урожденная Гросс.
1868 22 декабря: вдовец Абрахам Вейль женился на Эже-
ни, сестре своей покойной жены.
1870 4 сентября: бракосочетание Адольфа Райнхерца и Гер-
мины Штернберг в Вене.
1872 7 апреля: в Страсбурге (улица Гран Рю, 55) родился
отец, Бернар Вейль.
1879 13 января: в Ростове-на-Дону родилась мать, Саломея
Вейль, урожденная Райнхерц (прозвища — Зельма и
Мим), третья из четырех братьев и сестер; с 1882 жила
в Антверпене, с 1902 — в Париже.
1905 В Страсбурге (Мантейфельштрассе, 49; ныне улица
Маршала Фоша) умер дед Абрахам Вейль.
1906 6 мая: в Париже родился брат, Андре Абрахам Вейль.
163


Биографические ландшафты
1909 3 февраля: в Париже (Страсбургский бульвар, 19) ро-
дилась Адольфина Симона Вейль.— Андре Жид, Жан
Шлюмберже, Копо, Геон и Ривьер основывают лите-
ратурный журнал «Нувель ревю франсэз» («Новое
французское обозрение»).
1912 Переезд на бульвар Сен-Мишель, 37/Ш. Симона пе-
ренесла операцию аппендицита.
1914 Начало Первой мировой войны. Доктор Бернар
Вейль, будучи призван на военную службу, берет се-
мью с собой в Нефшато (Вогезы), Ментону, Майенн,
Шартр, Лаваль, затем обратно в Париж.
Около 1915 Симона пишет свои первые стихи.
1916 Симона берет частные уроки в Шартре.
1917 Симона Вейль начинает посещать школу в Лавале:
«очень хорошая ученица».
1919 2 марта: в Страсбурге умерла бабушка, Эжени Вейль,
урожденная Леви.— Основание Лиги Наций в Жене-
ве.— Симона Вейль начинает более или менее регу-
лярно посещать школу — лицей Фенелона в Париже.
Сочиняет небольшую сказку «Огненные кобольды».
Летние каникулы 1919 и 1920 годов проводит в Пен-
тьев (Бретань).
1921 Первые приступы сильнейших головных болей.
1922 Андре поступает в Эколь Нормаль.— Марш Муссоли-
ни на Рим.
1923 Январь: французы оккупируют Рурскую область. Пе-
реговоры о репарациях. Ноябрь: Гитлер и Людендорф
организуют путч в Мюнхене.— Симона Вейль впада-
ет в одну из тех беспричинных депрессий, что свой-
ственны подростковому возрасту, и желает умереть.
1924 22 июня: Симона Вейль выдерживает первые экзаме-
ны (латынь и греческий) на степень бакалавра. С этого
времени (и до 1940 года) семья проводит выходные в
шале «Ла Гингетт» между Шеврезом и Монфор
л'Амори. Находясь перед трудным выбором между ма-
тематикой и философией, Симона бросает жребий, и
тот выпадает в пользу философии. С 1 октября учит-
ся у Ле Сенна в лицее Виктора Дюрюи.
164


Си мона Яейль
1925 27 июня: второй тур экзаменов на степень бакалавра
(философия).— В июле французские войска начина-
ют покидать Рурскую область. Октябрь: заключение
Локарнских договоров.— С октября Симона учится в
лицее Генриха IV, где испытывает на себе сильное
влияние Алена. Андре Вейль учится в Риме.
1926 Сентябрь: вступление Германии в Лигу Наций.
1926—1927 «Неудача», «катастрофа»: Симона Вейль провалива-
ется на экзамене по истории и вынуждена еще год
оставаться в лицее. Андре Вейль учится в Геттинге-
не.— Май 1927: Всемирная экономическая конферен-
ция в Женеве.
1928 Переезд семейства Вейль в двухкомнатную квартиру
по адресу: улица Огюста Конта, дом 3, напротив Люк-
сембургского сада. Осень 1928: Симона поступает в
Эколь Нормаль. Андре Вейль защищает в Париже
диссертацию.
1929 Первые публикации в «Свободной речи» Алена:
20 мая: «О перспективе, или Приключение Протея»;
20 августа: «О времени».— 25 октября: «черная пятни-
ца» на нью-йоркской бирже, начало мирового эконо-
мического кризиса.
1930 Январь: Вторая Гаагская конференция. План Юнга.
Провал панъевропейских проектов министра ино-
странных дел Франции Бриана. Мировой финансо-
вый кризис, крушение либерального мирового хозяй-
ства.— Андре Вейль отправляется на преподаватель-
скую работу в Индию (1930—1932). Симона Вейль
вступает в спортивный клуб «Фелина». По свидетель-
ству Кабо, участие Симоны в матче по регби одним
холодным зимним днем послужило толчком к разви-
тию хронических головных болей.
1931 Симона Вейль — вместе с Сартром, Роменом Ролла-
ном и другими авторитетными фигурами — подписы-
вает ноту протеста против обязательной офицерской
службы студентов Эколь Нормаль; нота публикуется
в «Свободной речи». Июль: Симона Вейль сдает го-
сударственный экзамен и проходит конкурс на заме-
165


Биографические ландшафты
щение должности преподавателя. Каникулы на нор-
мандском побережье. Осень: начало работы в школе
в Ле-Пюи. Регулярные посещения профсоюзного де-
ятеля Ю. Тевенона и его жены Альбертины в Сент-
Этьене, где Симона Вейль заодно дает бесплатные
уроки в учебном центре для рабочих. Статьи в «Сво-
бодной речи», «Усилии», «Пролетарской революции»
и информационном листке учительского профсоюза.
Спуск в шахту. Об этом статья: «После посещения
шахты». 16 и 17 декабря: Симона Вейль выступает в
защиту требований рабочих и безработных перед мэ-
ром и муниципальным советом Ле-Пюи и устраивает
скандал. 23 декабря: вызов в учебную администрацию
в Клермон-Ферране.
1932 Январь: забастовка в Ле-Пюи; Симона Вейль задержа-
на, но сразу отпущена. Второй вызов в Клермон-Фер-
ран, где ей угрожают принудительным переводом на
другое место работы. Январь—февраль: статья «Пере-
житок кастового режима». Начало февраля: выступ-
ления и демонстрации в Ле-Пюи, в которых Красная
дева принимает активное участие.— Февраль: Женев-
ская конференция по разоружению.— Июнь—июль:
Лозаннская конференция. Германия заканчивает вы-
плату репараций странам-победительницам.— Август-
сентябрь: каникулы в Германии незадолго до захвата
власти Гитлером. Серии статей о Германии в различ-
ных газетах с августа 1932 по апрель 1933: «Условия
немецкой революции»; «Германия в ожидании»;
«Первые впечатления от Германии»; «Положение в
Германии».— Апрель: инспекция г-на Жандарма де
Бевотта, который предсказывает, что не более двух
учениц Симоны Вейль выдержат экзамены на степень
бакалавра. Предсказание сбывается. В качестве дис-
циплинарного взыскания на первый триместр нового
учебного года Симону Вейль переводят в Осер.
1933 Январь: в Германии захват власти Гитлером. Оконча-
ние мирового экономического кризиса. Февраль: под-
жог рейхстага в Берлине. Март: выход Японии из
166


Симона 5 е й л ь
Лиги Наций. Роспуск профсоюзов в Германии. Июль:
Конкордат Ватикана с Гитлером. Октябрь: Германия
покидает конференцию по разоружению и Лигу На-
ций.— С 1933 до 1940: Андре Вейль преподает в Страс-
бургском университете.— В Осере повторяется «ги-
гантская неудача» Ле-Пюи: из двенадцати учениц
Симоны Вейль экзамены на степень бакалавра успеш-
но выдерживают только три или четыре. Курс фило-
софии упраздняется, и профессор Вейль исключает-
ся из штата как «плохой педагог».— 5—7 августа: Кон-
гресс объединенного союза учителей в Реймсе, затем
конгрессы профсоюзов С.Д.Т. и С.Д.Т.И. Выступле-
ния Симоны Вейль вызывают возмущение у собрав-
шихся, дело едва не доходит до скандала, так как она
критикует политику Советского Союза и контролиру-
емого им Коммунистического интернационала в отно-
шении Германии.— Каникулы в Испании. План поезд-
ки в Россию срывается. Сочинения: «Перспективы:
Движемся ли мы в направлении пролетарской рево-
люции?»; «Размышления о войне»; «О книге Ленина
"Материализм и эмпириокритицизм"». Осень: начало
нового учебного года в лицее города Роанн, департа-
мент Луара. 21 и 22 октября: демонстрации в Сент-
Этьене, Симона Вейль несет красное знамя горнора-
бочих и выступает с речью. 3 декабря: знаменитая де-
монстрация горнорабочих, во время которой Симона
Вейль несет красное знамя «Биржи труда» Сент-Эть-
ена. Конец декабря: Лев Троцкий с женой в гостях у
Вейлей. Симона берет у него интервью. При проща-
нии Троцкий обращается к ее родителям со словами:
«Считайте, что в вашем доме был основан Четвертый
интернационал».
1933—1934 Сочинения: «Размышления о причинах свободы и со-
циального угнетения».— В Германии: «путч» Рема и
его кровавые последствия. Смерть президента Гинден-
бурга дает Гитлеру неограниченную власть. Вступле-
ние СССР в Лигу Наций.— Инициативы Симоны
Вейль в пользу беженцев из Германии, по причине
167


Биографические ландшафты
которых ее товарищи разрывают с ней отношения.
С 1 октября: неоплачиваемый отпуск для приватных
научных занятий. С 4 декабря: подручная работница
на электропредприятии «Альстом». Протокол в «За-
водском дневнике»; «Опыт заводской жизни».
1935 Январь: Германия получает обратно Саарскую об-
ласть. Гитлер расторгает Версальский и другие дого-
воры и вводит всеобщую воинскую повинность.—
С 15 января по 25 февраля: в связи с воспалением уха
Симона Вейль живет в родительском доме и в Мон-
тане (Швейцария). В начале апреля остается без ра-
боты. С 11 апреля по 7 мая работает на заводе Карно.
Затем снова без работы. 31 мая: письмо в министер-
ство — прошение о возвращении на должность учите-
ля в новом учебном году. На четвертой неделе пребы-
вания без работы Симона Вейль ограничивает свои
ежедневные расходы до 3,5 франка, и голод становит-
ся ее перманентным состоянием. С 5 июня до 22 авгу-
ста работает фрезеровщицей на заводе Рено. Отпуск в
Португалии.— Сентябрь: Гитлер издает так называемые
«Нюрнбергские законы», которые лишают прав немец-
ких евреев.— С осени Симона Вейль преподает в лицее
в Бурже. Интерес к григорианским хоралам, частое по-
сещение утренней мессы в кафедральном соборе.
1936 Немецкие войска оккупируют ранее демилитаризован-
ную Рейнскую область.—Дружба Симоны Вейль с Бо-
рисом Сувариным, который называет ее «самой умной
женщиной со времени Розы Люксембург». Во время
пасхальных каникул Симона работает на ферме. Вес-
на: основание «Новых тетрадей» (первый номер вы-
шел в марте 1937), где сотрудничает Симона Вейль.
Переписка с техническим директором металлургиче-
ского завода в Розьере, г-ном Бернаром, на предмет со-
трудничества в издаваемом им заводском журнале
«Между нами». Начало работы над серией статей о
греческом искусстве (первая статья — «Антигона»).
Симона приветствует всеобщую забастовку во Фран-
ции, что кладет внезапный конец ее сотрудничеству
168


Симона Лейль
с Бернаром. Статья для «Пролетарской революции»
под псевдонимом «С. Галуа»: «Жизнь и забастовка ра-
бочих-металлургов» (10 июня).— 18 июня: начало
гражданской войны в Испании. В начале августа Си-
мона Вейль, вопреки своему прокламируемому паци-
физму, отправляется воевать на стороне республикан-
цев в Барселону. Сентябрь: ожог кипящим маслом на
кухне. Родители забирают Симону из лазарета до-
мой.— 19 августа: расстрел Федерико Гарсиа Лорки в
Виснаре близ Гренады.— «Испанский дневник». Раны
от ожога заживают плохо и медленно. Симона Вейль
находится в вынужденном отпуске. Октябрь: «Нужно
ли полировать стаканы для игральных костей?»
1937 Февраль: «Марокко, или О сроке давности по делам
о воровстве». В марте: отпуск в Монтане (Швейца-
рия); ожоги еще не вполне зажили. Несмотря на это,
весной Симона отправляется в Италию. Троица в
Риме. В Ассизи Симона впервые в жизни преклоняет
колени. Отдых с родителями в Южном Тироле. Поэма
«Прометей» и переписка о ней с Полем Валери. С ок-
тября Симона работает в лицее города Сент-Кантен.
«Не будем возобновлять Троянскую войну (Сила
слов)». Апрель: «Основы проекта нового внутренне-
го распорядка на промышленных предприятиях»; «Ра-
ционализация». Доклад 23 февраля перед рабочей
аудиторией (фрагментарные записи одного из слуша-
телей); «Условия существования трудящихся» (сен-
тябрь).
1938 С января по июнь снова в отпуске по болезни.— Март:
вступление немцев в Австрию, «аншлюс».— Пасха: с
Вербного воскресенья до пасхального вторника Симо-
на Вейль с матерью — в бенедиктинском аббатстве Со-
лем. Во время прослушивания григорианской мессы,
под воздействием сильнейших головных болей, Симо-
на впервые переживает экстаз. Стихотворение Джор-
джа Герберта «Любовь», которое Симона Вейль чита-
ет наизусть во время приступов головной боли, име-
169


биографические ландшафты
ет для нее силу молитвы. Осень: первое переживание
Христа (согласно Ричарду Рису, с этого момента из-
менился стиль письма Симоны Вейль).— Май: в Че-
хии объявлена мобилизация.— «Европа воюет за Че-
хословакию?» (28 мая).— Начало лета: Симона Вейль
проводит еще шесть недель в Италии. Открытие ро-
манских фресок в часовне Сант-Анджело в Азоло близ
Венеции.— Сентябрь: судетский кризис. Мюнхенская
конференция в очередной раз предотвращает войну.
Октябрь: вторжение немецких войск в Судетскую об-
ласть. То, что нужно Гитлеру', это ... регулярное и жес-
токое подтверждение существования и мощи его стра-
ны. Единственное, чем можно остановить его ... это
сила оружия. 9 ноября: в Германии начинаются «спон-
танные» выступления против евреев; никаких ком-
ментариев со стороны Симоны Вейль.
1939 Март: вторжение немецких войск в Чехословакию.
«Протекторат Богемии и Моравии». Немецкое втор-
жение в Мемельскую область. Мобилизация в
Польше. Англия и Франция заявляют о гарантиях для
Польши, Греции и Румынии.— «Размышления в свя-
зи с подведением итогов»: Каждый из нас слишком хо-
рошо ощущает трагизм настоящего момента в Евро-
пе. Кое-кому может показаться соблазнительным
уступить экспансионистскому натиску Гитлера и дать
ему осуществить мечту Наполеона. Но если Европа на
многие поколения подпадет под власть одного жесто-
кого тирана, ущерб для человечества будет неизмери-
мым, ибо насилие способно разрушить духовные цен-
ности и уничтожить даже самые их следы. Когда
Гитлер вторгся в Прагу, Симона Вейль — я — Кас-
сандра — отказалась от своего пацифизма, чтобы бо-
роться против Гитлера.— Июль: подав новое ходатай-
ство о двенадцатимесячном отпуске, Симона отправ-
ляется с родителями в Женеву, чтобы посетить
выставку произведений искусства из музея Прадо.—
Август: СССР и Германия заключают пакт о ненапа-
дении. 23 августа: начало мобилизации в Великобри-
170


Симона Бейль
тании. 30 августа: мобилизация в Польше. 1 сентяб-
ря: Германия нападает на Польшу. 3 сентября: стра-
ны-гаранты Франция и Англия объявляют Германии
войну.— Вейли, родители и дочь, немедленно возвра-
щаются в Париж из мест отдыха в горах близ Ниццы.
«Рим и Албания»; «Размышления о варварстве»;
«Размышления об истоках гитлеризма» (опубликова-
ны 1 января 1940 в «Новых тетрадях»); «Илиада, или
Поэма о силе» (опубликована в 1940/41 под псевдо-
нимом «Эмиль Новис» в «Кайе дю Сюд»). Письмо
Жану Жироду, тогдашнему министру пропаганды;
Симона Вейль понимала, что это письмо может при-
вести ее в тюрьму, но что мне до того? Даже пожиз-
ненное заключение не может повредить мне больше,
чем тот факт, что из-за колоний я не могу верить в
справедливость дела Франции. Чтение: Аппиан, Поли-
бий.
1940 Чтение: Бхагавадгита. Изучение санскрита. «План со-
здания отряда фронтовых медсестер, действующего в
первой линии»; «Пролог» (?; возможно, 1942).—
10 мая: начало «триумфального» немецкого наступле-
ния во Франции. Андре Вейлю, по-видимому, удалось
вовремя покинуть Страсбург, где он возглавлял ка-
федру.— Симона Вейль до последнего момента оста-
ется в Париже, помогает беженцам при отъезде, наде-
ется на то, что город удастся отстоять. 13 июня: Па-
риж объявлен открытым городом. 21—22 июня:
перемирие между Германией и Францией. Симона
Вейль пешком переходит демаркационную линию и в
течение двух месяцев проживает с родителями в
Виши. «Спасенная Венеция». С октября Симона жи-
вет в Марселе, сотрудничает в «Южных тетрадях» и
принимает участие в деятельности Сопротивления,
распространяя в неоккупированной зоне запрещен-
ную литературу, а именно «Cahiers de Temoignage
Chretien» («Тетради христианского свидетельства»),
которые она считает лучшим из того, что в настоящее
время издается во Франции. Арестована как «сторон-
171


Биографические ландшафты
ница де Голля». Во время продолжительного допроса
ей угрожают заключением «в компании с проститут-
ками», на что она отвечает, что мечтала об этом всю
жизнь. В результате Симону Вейль отпускают как ду-
шевнобольную. В августе, по истечении двенадцати-
месячного отпуска, Симона Вейль ходатайствует о но-
вом месте преподавания, по возможности в Алжире.
Ноябрь: письмо министру образования Каркопино.
Симона находится под надзором вишийской полиции.
1941 Симона вынуждена отказаться от намерения отпра-
виться на Пасху в Каркассон. Март: собрание христи-
анской рабочей молодежи в Марселе; в апреле Симо-
на Вейль (под псевдонимом «Эмиль Новис») публи-
кует статью об этом собрании в «Кайе дю
сюд».— Июнь: Нападение Германии на СССР.— Си-
мона Вейль знакомится в Марселе с доминиканским
монахом, почти слепым отцом-настоятелем Жаном-
Мари Перреном. Он становится ее другом, собеседни-
ком и духовным наставником.— С 7 августа: сельские
работы в Сен-Мишель д'Ардеш на ферме Тибона, дру-
га Перрена; затем — так как здесь ее слишком щадят —
работа инкогнито в Сен-Жюльен-де-Пейрола (депар-
тамент Гар) с целью испытания на себе всех тягот
крестьянской жизни: ...не умерла ли я, сама того не
заметив, и не попала ли в ад, и не ад ли это: вечно со-
бирать виноград... 18 октября: письмо комиссару по
делам еврейского населения Ксавье Валла, среди про-
чего содержащее вопрос, можно ли поверить, что про-
шедший государственные экзамены преподаватель ма-
тематики может внушить нечто вредное тем, кого он
обучает геометрии? Статьи: «Главное условие, при
котором труд не является рабским», «Христианство и
сельская жизнь», «Мысли», «Разрозненные мысли о
любви к Богу». 25 октября: возвращение в Марсель с
целью ходатайства об американской визе. Допрос в
военной полиции в связи с исследованием о фронто-
вых медсестрах, которое Симона Вейль пыталась от-
править в Англию и которое было перехвачено поли-
172


Симона Вейль
цией. После подписания протокола ее освобождают.
Вступление в тайную организацию, которая оказыва-
ется созданной немцами ловушкой. Симону Вейль
оставляют на свободе как случай, не представляющий
интереса.— При перевозке документов Сопротивле-
ния, в момент посадки на трамвай, содержимое чемо-
дана Симоны Вейль вываливается на дорогу; никаких
последствий.— Октябрь: немецкие войска под Мос-
квой, на Балканах, в Греции, на Крите, в Африке. Де-
кабрь: японское нападение на Перл-Харбор.— Вступ-
ление США в войну.
1942 Собрания узкого круга друзей в крипте доминикан-
ского монастыря, где Симона Вейль читает отрывки
из своих этюдов о пифагорейцах и Платоне и о дох-
ристианском откровении Христа, позднее опублико-
ванных в сборниках «Греческий источник» и «Дохри-
стианские предчувствия». Апрель: публикация статьи
«Будущее науки» в «Кайе дю Сюд» и работа над «Раз-
мышлениями по поводу квантовой теории» (опубли-
кованы в декабре). Пасха: поездка в Каркассон; появ-
ление Симоны Вейль у друзей (Рубо) во власянице
аскетки производит на них угнетающее впечатление.
Ночные встречи и страстные беседы с Жо Буске. По-
следний — в результате ранения, полученного во вре-
мя Первой мировой войны, прикованный к посте-
ли — был, по-видимому, единственным, за исключе-
нием Перрена, с кем она, по его просьбе, делилась
своим мистическим опытом. См. «Письмо к Жо Бус-
ке» от 12 марта 1942 года.— Во время Страстной не-
дели участие в церковных службах в бенедиктинском
аббатстве Эн Калькат в городе Дурнь; беседа с мона-
хом-бенедиктинцем доном Клементом, которому она
дарит свою «Анкету». В период с января по май:
«Письма к отцу Перрену», опубликованные им впо-
следствии в сборнике «Ожидание Бога»; четвертое из
этих писем содержит духовную автобиографию Симо-
ны Вейль. Начало мая: во время прощальной встречи
Симона Вейль передает Тибону свои «Тетради», часть
173


Биографические ландшафты
которых Тибон опубликовал в 1948—1949 годах в виде
вызвавшей много споров антологии под названием
«Сила тяжести и благодать». Полностью опубликова-
ны в 1951 году в издательстве «Плон» под названием
«Тетради I—III» (охватывают период с 1940 до весны
1942). 14 мая: Симона и ее родители отправляются в
Алжир на судне «Маршал Лиотэ» и вынуждены почти
три недели провести в ожидании в лагере Аин-Себа.
26 мая: письмо Тибону из Орана. Начало июня: пере-
езд в США на португальском судне «Серна Пинто»,
плавание длится четыре недели. 6 июля: прибытие в
Нью-Йорк; Симона Вейль твердо решает как можно
скорее вернуться в Европу, лучше всего во Францию,
чтобы принять участие в партизанском движении. Пе-
реписка с Морисом Шуманом.— Осень: немецкое на-
ступление на Восточном фронте окончательно захлеб-
нулось. Сталинградская битва знаменует решитель-
ный поворот в ходе войны. Ноябрь: высадка новой
группы союзнических войск в Африке.— Август-
октябрь: в специальном номере «Кайе дю Сюд» под
названием «Гений Прованса» появляются работы Си-
моны Вейль о культуре Лангедока: «Агония одной ци-
вилизации» и «Из чего состоит провансальское вдох-
новение?» Середина ноября (Кабо приводит дату 9 но-
ября): прощание с родителями и с Нью-Йорком.
Плавание на шведском судне «Ванесса» в состоянии
радостного возбуждения. 26 ноября: Симона Вейль
прибывает в Ливерпуль, где власти, опасающиеся шпи-
онажа, подвергают ее временной изоляции. В декабре:
...нервы здесь у всех напряжены, но люди контролируют
себя из самоуважения и из подлинного великодушия по
отношению к другим ... Этой стране сейчас приходит-
ся так много страдать, что ее энергия возбуждена до
предела, разбужены все присущие ей добродетели.
1943 С 15 января Симона снимает комнату у вдовы Фрэн-
сис в Ноттинг-Хилле (адрес: Холлэнд Парк, Портленд
Роуд, 31), пишет статьи для организации де Голля
«Свободная Франция», в том числе большое эссе
174


Си мона Вейль
«Укоренение».— Хлопоты об отправке во Францию
для участия в партизанском движении. Письма роди-
телям, в которых ни словом не упомянуто о болезни.—
Февраль: капитуляция немцев под Сталинградом.—
15 апреля: Симона Вейль доставлена в больницу в
Мидлсексе. Интересно, есть ли в Америке соловьи? ...
Для М. Не забывай о Кришне... 17 августа: перевод в са-
наторий Гросвенор в Эшфорде (графство Кент). 24 ав-
густа (вторник), 22 часа 30 минут: «Остановка сердца
вследствие слабости сердечной мышцы, вызванной не-
доеданием и туберкулезом легких». 30 августа (поне-
дельник): погребение на кладбище в Эшфорде в при-
сутствии восьми или девяти человек, в том числе мис-
сис Фрэнсис, но без священника, который опоздал на
поезд в Лондоне (возможно, из-за воздушной трево-
ги).— В архиве Симоны Вейль сохранились дневнико-
вые записи, сделанные ею во время пребывания в Нью-
Йорке и Лондоне; она вела их (под конец — каранда-
шом) почти до последних дней, во всяком случае до
перевода в Эшфорд. Эти записи опубликованы в соста-
ве сборника «Сверхъестественное познание».— После
войны родители Вейль вернулись во Францию, где и
оставались до конца жизни.— Профессор Андре Вейль
в 1945—1947 годах работал в городе Сан-Паулу (Бра-
зилия), с 1947 — в США, с 1958 — в Институте передо-
вых исследований в Принстоне.— Литературное насле-
дие Симоны Вейль публиковалось с 1947 года париж-
скими издательствами «Галлимар» и «Плон».
1955 15 мая: умер доктор Бернар Вейль.
1957 Появление первой обстоятельной биографии Симоны
Вейль (автор — Жак Кабо) с подробными коммен-
тариями: «Жизненный путь Симоны Вейль»; в
1967 году выходит дополнение: «Симона Вейль в
Нью-Йорке и Лондоне».
1958 Май: на могиле Симоны Вейль в Эшфорде по иници-
ативе Эжена Флёре установлен памятник с датами
жизни.
1965 Смерть матери, Саломеи Вейль, по прозвищу «Мим».


Отзывы и свидетельства
ОДНОКЛАССНИЦА
Она демонстрировала полный нонконформизм в вопросах моды и
экстремизм в вопросах политики, что при ее юном возрасте вы-
глядело несколько аффектированным.
ОДНОКУРСНИК
Я познакомился с Симоной Вейль в лицее Генриха IV; она была не-
выносима!
МОЛОДОЙ РАБОЧИЙ И ТОВАРИЩ
Она никогда не политиканствовала — если бы все были такими, как она,
то на свете не было бы несчастных людей.
СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННЫЙ РАБОЧИЙ
...Когда я думаю о ней, мне всегда кажется, что именно такой была
Жанна д'Арк.
КАРЛПФЛЕГЕР
Не ее вина, что для очень долгого пути от неверия к крещению у нее
было слишком мало времени.
Сопроводительное слово к сборнику
«Мы знали Симону Вейль»
МАРСЕЛЬ МОРЕ
Если она — в течение, впрочем, непродолжительного времени — ка-
залась ее друзьям подпавшей под обаяние христианства, то впо-
следствии она решительно повернулась спиной к христианской
вере.
«Живой Бог», 1950, № 17
176


Симона Вей л ь
ЛЕВ ТРОЦКИЙ
Вы все рассказываете мне о Симоне Вейль. Я знал ее очень хорошо;
я вел с ней долгие беседы. Какое-то время она более или менее
симпатизировала нам, но потом потеряла всякую веру в проле-
тариат и марксизм; с этого момента она писала абсурдные идеа-
листически-психологические статьи, где выступала в защиту
«личности»; словом, она развивалась в сторону радикализма.
Возможно, она вновь повернет влево. Но стоит ли еще говорить
об этом?
Письмо Виктору Сержу от 30 июля 1936 года,
опубликованное в сборнике «Коммунистическое
движение во Франции. 1919—1939»
Ей и таким, как она, понадобятся еще многие годы, чтобы избавить-
ся от реакционнейших обывательских предрассудков.
«Четвертый интернационал и СССР»
ШАРЛЬ ДЕГОЛЛЬ
Она одержимая.
ДИТЕР ХИЛЬДЕБРАНД
...Величайшей и благороднейшей чертой ее натуры [была] жажда Аб-
солюта. Симоне Вейль есть что сказать времени, которое зараже-
но плоским историческим релятивизмом и восстает против Абсо-
люта.
Предисловие к немецкому изданию книги
Жака Кабо «Симона Вейль»
МОРИС ШУМАН
Лучи, исходящие от большинства посмертно изданных сочинений Си-
моны Вейль, проникают через все границы. Ее произведения пере-
ведены на самые разные языки и стали подспорьем для медитаций
и молитв людей всех рас.
[Она] никогда не проводила ни малейшего различия между мыслью и
действием ... Никто не поймет суть «послания» Симоны Вейль, ни-
кто не проникнет в сокровенный смысл ее жертвы, если будет счи-
тать, что в своих мыслях и поступках она руководствовалась при-
страстием к страданию. Она была жизнерадостной по своей при-
177


Биографические ландшафты
роде ... Но ею руководило убеждение, что существует близкое род-
ство ... между поисками истины и страданием.
Сопроводительное слово к «Теории таинства».
Журнал «Реальности», 1958, № 1
РИЧАРД РИС
Разумеется, она не была ни холодной, ни обезличенной, совсем на-
против ... [она была живой] иллюстрацией той истины, что ... те,
кто отмечен даром личностного, могут воспринимать этот дар как
помеху или бремя, как это было в ее случае.
«Набросок к портрету»
АЛЕН
Я знал Симону Вейль очень хорошо. Я видел, что она превосходит
своих сверстников, значительно превосходит. Я читал ее коммен-
тарии к Спинозе, которые затмевают все [в этом роде]. Когда она
занялась политикой ... я ожидал многого. Многого? Я просто
ждал решения. Я видел, что ничего не происходит, и для меня это
было вроде чуда. То, что перворазрядный ум, к тому же женщи-
на, так скоро сдалась, противоречило всему, что я мог предвидеть.
Правду говоря, кое-что, конечно, происходило, но это были лишь
отдельные действия, незначительные события, тихая агитация; а
ведь можно было ожидать, по меньшей мере, новой Розы Люк-
сембург...
«Круглый стол», 28 апреля 1950
СИМОНА ДЕ БОВУАР
Я завидовала ее сердцу, которое было в состоянии биться для всего
мира.
«Мемуары юной девушки из хорошей семьи»
СИМОНА ПЕТРЕМАН
По меньшей мере со времен Маркса ... политическая и социальная
мысль на Западе не создавала ничего более проницательного и
пророческого.
Примечания издателя к сборнику «Угнетение
и свобода», 1955
178


Си моиа Вейль
ЛЛЬБЕРТИНЛ ТЕВЕНОН
Одной ее улыбки, одного взгляда бывало достаточно, чтобы превра-
тить нас в сообщников в какой-нибудь забавной проделке. Эта сто-
рона ее натуры, которая ... проявлялась не часто, обладала невы-
разимым очарованием. Столь же подкупающим было отсутствие
конформизма и дыхание свободы, которое она приносила с собой...
Все эти откровения, делавшие ее столь привлекательной для нас,
наживали ей непримиримых врагов. Поэтому нам очень приятно
осознавать, что мы любили ее в такие моменты, когда она более
всего в этом нуждалась.
Предисловие к «Условиям существования
трудящихся»
РЕНАТА РИМЕК
...История христианской самокритики, история глубокого отчаяния
и утешительной надежды. В непрерывном ряду ее носителей сто-
ит и Симона Вейль. Она живо чувствует напряжение ... между
Евангелием Иисуса Христа и «религией», призывом к наследова-
нию и традиционным учением, между словом и поступком, духом
и институтом. [Она рассматривает] решение политических и со-
циальных проблем человечества как важную христианскую зада-
чу ... как призыв, который мы должны услышать.
Написано для настоящей книги
ГАБРИЭЛЬ МАРСЕЛЬ
Чем чаще я обращаюсь к этой жизни и этим трудам ... тем больше
убеждаюсь в том, что мы никогда не сможем свести их к каким-
либо формулам. [Симона Вейль является] свидетельницей Абсо-
лютного... Именно в этом причина того, почему, независимо от ее
собственных мыслей на этот счет, она прежде всего воспринима-
ется [нами] как дочь Израиля.
Сопроводительное слово к книге М.-М. Дави
«Симона Вейль»
Т.-С. ЭЛИОТ
Симона Вейль имела данные для святости ... Потенциальный святой
может быть очень тяжелой личностью; я подозреваю, что Симона
179


Биографические ландшафты
Вейль временами бывала невыносимой. Тут и там наталкиваешь-
ся на противоречие между почти сверхчеловеческим смирением и
тем, что производит впечатление вызывающей раздражение над-
менности...
Предисловие к «Потребности в укоренении»
ГЮСТАВ ТИБОН
Одна из бросающихся в глаза форм ее внимательного отношения к
ближним состояла в том, что она, без оглядки на время и место,
каждому говорила то, что считала правдой. В этом смысле она шла
дальше самого Бога, который скрывается за многими покровами...
В большой книге жизни, которая была раскрыта перед ней, ее «я»
было, в определенном смысле, тем словом, которое ей, быть может,
удалось стереть, но которое осталось подчеркнутым.
«Симона Вейль, какой мы ее знали»
ОТЕЦ ПЕРРЕН
Чем она была для меня? Душой, служение которой налагало на меня
чудовищную ответственность и которая выказывала мне трогатель-
ное доверие, рассказывая о своих отношениях с Богом... В моих
глазах она была тем, что сама так прекрасно выразила: как бы «хло-
рофиллом, который питается светом» и не нуждается для жизни
ни в чем, кроме этой способности.
Введение к «Ожиданию бога»


Библиография
1. Книги Симоны Вейль
Сила тяжести и благодать. Париж, 1947 (на фр. яз.); Мюнхен, 1952, 1954 (на
нем. яз).
Ожидание Бога. Париж, 1948, 1950 (на фр. яз.); Мюнхен, 1953, 1961 (на
нем. яз.).
Укоренение. Париж, 1949 (на фр. яз.). Мюнхен, 1956 (на нем. яз).
Сверхъестественное знание. Париж, 1950.
Тетради I—III (дневниковые записи). Париж, 1951, 1953, 1956.
Условия существования трудящихся. Париж, 1951.
Дохристианские предчувствия. Париж, 1951 (на фр. яз.); Мюнхен, 1959 (на
нем. яз.).
Письмо к духовному лицу. Париж, 1951.
Греческий источник. Париж, 1955.
Спасенная Венеция. Париж, 1955.
Угнетение и свобода. Париж, 1955 (на фр. яз.); Мюнхен, 1975 (на нем. яз.).
Лондонские сочинения и последние письма. Париж, 1957.
Исторические и политические сочинения. Париж, 1960.
Разрозненные мысли относительно любви к Богу. Париж, 1962.
Статьи, письма и отрывки. Т. 1. Париж, 1965.
Семьдесят писем. Лондон, 1965 (на англ. яз.).
О науке. Париж, 1966.
Стихотворения. Париж, 1968.
Первые и последние записные книжки. Лондон, 1970 (на англ. яз.).
Тетради. Т. 1 (1970), 2 (1972) и 3 (1974). Париж, 1970-1974.
Заводской дневник и другие сочинения о промышленной системе. Франк-
фурт-на-Майне, 1978 (на нем. яз.).
Внимательное отношение к повседневности. Мюнхен, 1987 (на нем. яз.).
Решение по поводу дистанции. Мюнхен, 1988 (на нем. яз.).
Полное собрание сочинений: В 13 т. Париж, 1988—1991.
Раздел приводится в сокращенном виде.
181


Биографические ландшафты
2. Книги о Симоне Вейль
Абош, Хейнц. В качестве введения к Симоне Вейль. Гамбург, 1990
Аллен, Диоген. Три аутсайдера: Паскаль, Кьеркегор, Симона Вейль. Кем-
бридж (штат Массачусетс), 1983.
Андерсон, Дэвид. Симона Вейль. Лондон, 1971.
Б о, Дино дель. Симона Вейль, от анархизма к христианству. Милан,
1976.
Виммер, Райнер. Четыре еврейские женщины-философа: Роза Люксем-
бург, Симона Вейль, Эдит Штейн и Ханна Арендт. Тюбинген, 1990.
Гольдшлегер, Ален. Симона Вейль и Спиноза. Попытка истолкования.
Шербрук (провинция Квебек), 1982.
Дави, Мари Мадлен. Симона Вейль. Париж, 1956.
Диц, Мэри Дж. Между человеческим и божественным: политическая
мысль Симоны Вейль. Тотоуа (штат Нью-Йорк), 1988.
Дюжарден, Филип. Симона Вейль. Идеология и политика. Гренобль,
1975.
Кабо, Жак. Жизненный опыт Симоны Вейль. Париж, 1957.
Кабо, Жак. Симона Вейль в Нью-Йорке и Лондоне, 1942—1943. Париж,
1967.
Кабо, Жак. Симона Вейль, логика любви. Фрейбург, Мюнхен, 1968.
Коулз, Роберт. Симона Вейль: Современное паломничество. Ридинг
(штат Массачусетс), 1987.
Перрен, Жан-Мари. Мой диалог с Симоной Вейль. Париж, 1984.
Перрен, Жан-Мари и Тибон, Гюстав. Симона Вейль, какой мы
ее знали. Париж, 1952.
Рис, Ричард. Симона Вейль, набросок к портрету. Лондон, 1966.
Флере, Эжен. Симона Вейль — трудящаяся. Париж, 1955.
Фьори, Габриэлла. Симона Вейль, биография одного мыслителя. Ми-
лан, 1981.
Шеппард, Уэйн. Идея отсутствия Бога у Симоны Вейль. Текст в виде
микрофильма, 1982.
Шуман, Морис. Смерть, порожденная их собственной жизнью: Пеги,
Симона Вейль, Ганди. Париж, 1974.
Эйдсик, Франсуа. Симона Вейль. Париж, 1965.
Эптинг, Карл. Духовный путь Симоны Вейль. Штутгарт, 1955.


Яменной указатель
Лвгустин Блаженный 43
Ален (Эмиль Шартье) И, 14, 20,
21, 26-29, 34, 46, 60, 62, 76, 89,
100, 111, 125, 126, 129, 137, 138
Аристотель 52
Архимед 141
Бах, Иоганн Себастьян 48—50
Бернанос, Жорж 45
Бернар Клервоский 136
Блейк, Уильям 149
Бовуар, Симона де 29
Брехт, Бертольт 73, 74
Бубер, Мартин 99, 151
Булье, Селестен 31
Буске, Жо 26
.Вагнер, Рихард 48, 49
Вайцзеккер, Карл Фридрих фон,
барон 58
Валери, Поль 46, 56
Вейль, Абрахам 12
Вейль, Адольф 12, 111
Вейль, Андре Абрахам 15, 18, 22,
23,51,53
Вейль, Бернар 12, 13
Вейль, Генри 12
Вейль, Густав 12
Вейль, Саломея 12
Вейль, Эжени 12
Венанций Фортунат 124
Галилей, Галилео 38, 51
Ганди, Мохандас Карамчанд 120
Гевара де ла Серна, Эрнесто
(Че) 10
Гегель, Георг Вильгельм Фрид-
рих 66,*67
Гёльдерлин, Фридрих 85
Гераклит Эфесский 106
Герберт, Джордж 143, 153
Геродот 105
Гёте, Иоганн Вольфганг фон 14,
154
Гильдебранд, Дитрих фон 100
Гитлер, Адольф 68, 77, 78, 90, 93, 96,
131
Гомер 11,43,45
Гофмансталь, Гуго фон 47
Гримм, Вильгельм и Якоб 15, 128
Гуарески, Джованнино 35
Гюго, Виктор 43
Дави, Мари Мадлен 75
Д'Аннунцио, Габриеле 43
Дарвин, Чарлз Роберт 81, 125
Дейц, Симона 87
Декарт, Рене 32
Детеф, Огюст 63
Джорджоне (Джорджо да
Кастельфранко) 40
Джотто ди Бондоне 38
183


Биографические ландшафты
Екатерина Сиенская (Катарина Бе-
нинказа) 101, ПО
Жанна д'Арк 73, 74
Жид, Андре Поль Гийом 24
Яуда Вейль, Якоб бен 12
Яабо, Жак 9, 15, 30
Камю, Альбер 45, 75, 102, 124-126,
138
Кант, Иммануил 11, 62, 89, 91
Кафка, Франц 46, 95
Клодель, Поль 45, 48, 50, 66
Корнель, Пьер 43, 93
Кутюрье, отец 100
Ланьо 27, 125
Леви, Матье 12
Ленин, Владимир Ильич
(Владимир Ильич Ульянов) 79,
85,87
Леонардо да Винчи 40, 50
Люксембург, Роза (Розалия Люк-
сембург) 74, 87
Лютер, Мартин 132
Макиавелли, Никколо 91
Мао Цзэдун 10
Марк Аврелий (Марк Аврелий Ан-
тонин) 19, 80, 97, 138
Маркс, Карл 10,11,13, 35, 63, 69, 73,
75,79-84,91,97, 112, 122, 125
Маркузе, Герберт 10
Микеланджело Буонарроти 40
Милле, Жан-Франсуа 29
Монфор, Симон де, граф 121
Моцарт, Вольфганг Амадей 48, 49
Яиколай Кузанский (Николай
Кребс) 108
Ницше, Фридрих 43, 125
Яавел VI, Папа 101
Паскаль, Блез 36, 74, 84, 124, 132,
133
Перрен, Жан-Мари И, 13, 21, 64,
98, 99, 101-103, 140, 144
Пикар, Макс 44, 111, 112
Пифагор 23, 51
Планк, Макс 52, 55, 56, 126, 128
Платон 11,32,33,45,52,91,94,95,
98, 121, 129
Прудон, Пьер-Жозеф 82
Райнхерц, Саломея (см. Саломея
Вейль)
Расин, Жан 18, 45
Рильке, Райнер Мария 39, 124
Рис, Ричард 51, 87, 148, 149
Роллан Ромен 89
Руссо, Жан Жак 121
Рюле, Отто 80
Сенека, Луций Анней 92
Сен-Симон, Клод Анри де, граф 69
Софокл 45, 85, 86
Спиноза, Барух де 80, 85
Тевеноны 36, 78
Тейлор, Фредерик Уинслоу 67, 68
Тейяр де Шарден, Пьер 26, 36, 37,
125, 132, 138
Терезия Авильская (Тереса де Сепе-
да и Ахумада) 101, 103, НО, 153
Тибон, Гюстав 9, И, 13, 22, 32, 43,
109, ПО, 125, 144, 152
184


Симона Бейль
Троцкий, Лев (Лейб Давидович
Бронштейн) 74, 85, 93
Фалес 51
Филолай 47, 48
Франциск Ассизский (Джованни
Бернардоне) 38, 41, 95, 138
Фрейд, Зигмунд 122, 138, 139
Хуан де л а Крус (Хуан де
Йепес Альварес) 129
Шекспир, Уильям 43, 45, 149
Шиллер, Фридрих 12, 74
Шоу, Джордж Бернард 74
Штейн, Эдит 21, 74, 97, 104, 132
Штейнер, Рудольф 33, 129
Шуман, Морис 141
Эйнштейн, Альберт 52, 55
Элиот, Томас Стернз 9
Эсхил 45
^е (см. Гевара де ла Серна, Эрнесто)


ПРИЛОЖЕНИЕ
Симона Вейль
УКОРЕНЕНИЕ
Часть третья
УКОРЕНЕНИЕ
<...> От формы цивилизации, которая могла бы чего-то стоить, нас
отделяют, главным образом, четыре препятствия: наша ложная
концепция величия, потеря нами чувства справедливости, обоже-
ствление денег и отсутствие в нас религиозного вдохновения.
Можно без всякого колебания говорить это от первого лица мно-
жественного числа, поскольку сомнительно, чтобы в данный мо-
мент было хотя бы одно человеческое существо на всем земном
шаре, избежавшее этой порочной квадриды, и еще более сомни-
тельно, что таковое найдется среди белой расы. Но даже если и
есть несколько таких, на что хотелось бы надеяться вопреки все-
му, то они не обнаруживают себя.
Самый страшный порок — наше понимание величия, а ведь именно
о нем мы менее всего думаем как о пороке. По крайней мере, как
о пороке в нас самих; во врагах он нас шокирует, но, несмотря на
неоднократные предостережения Христа о соринке и бревне, мы
и не думаем признать его своим.
Наша концепция величия — это именно то, что стало для Гитлера
вдохновением всей его жизни. Когда мы отбрасываем ее, полагая,
что не несем на себе ни малейшего ее отпечатка, то ангелы, долж-
© Оксана Игнатьева, перевод, 2001.
Текст (в сокращении) печатается по изданию: Симона Вейль. Укоренение. Письмо
клирику / Предисл. С. С. Аверинцева; К. Б. Сигова.— Киев: Дух и Литера, 2001.
186


Симона Яейль
но быть, плачут или смеются,— если кто-то из ангелов интересу-
ется нашей пропагандой. <...>
Побежденные часто извлекают пользу из сентиментальности, ино-
гда даже несправедливой,— но только временно побежденные. Не-
счастье обладает огромным очарованием, если к нему присоеди-
няется очарование силы. Несчастье слабых не является даже пред-
метом внимания; хорошо еще, если оно не становится предметом
отвращения. Когда христиане одержали значительную победу,
поскольку Христос, хотя и распятый, воскрес и вскоре должен был
возвратиться во славе, чтобы вознаградить своих и покарать
остальных, никакие пытки их больше не пугали. Но прежде, ког-
да Христос был всего лишь абсолютно чистым существом, стоило
лишь несчастью коснуться Его, как Его покинули. Те, кто любил
Его больше всех, не смогли найти в своем сердце силы пойти на
риск ради Него. Пытки сильнее храбрости, если последняя не пи-
тается надеждой реванша. Реванш не обязательно должен быть
личным: какой-нибудь иезуит в Китае, претерпевая муки и стра-
дания, поддерживается мыслью о земном величии церкви, хотя
лично ему помощи и спасения ждать неоткуда. В этом мире нет
другой силы, кроме силы. Это могло бы быть аксиомой. Что же до
силы, источник которой находится за пределами этого мира, то
контакт с ней может быть куплен ценой не меньшей, чем пережи-
вание своего рода смерти.
<...> Героическим сопротивлением побежденных восхищаются тогда,
когда последующее время приносит им какой-нибудь реванш; и не
иначе. К безнадежно поверженному сострадания не испытывают.
Кто ощущает его по отношению к Иерихону, Газе, Тиру, Сидону,
Карфагену, Нуманции, греческой Сицилии, доколумбовому Перу?
Но, возразят, как можно оплакивать исчезновение того, о чем боль-
ше ничего в общем-то не знаешь? О них ничего не известно пото-
му, что они исчезли. Те, которые разрушили их, не считали своим
долгом стать хранителями их культуры.
Обычно самые страшные ошибки,— те, что искажают само мышление,
губят душу, выводя ее за пределы истины и добра,— неразличимы.
Ибо причина их в том, что некоторые вещи ускользают от внима-
ния. Как обратить на них внимание, если они ускользают от него
при всех наших усилиях? Вот почему истина — это, по сути,
сверхъестественное благо.
Так же и в истории. Побежденные ускользают из внимания. Исто-
187


Биографические ландшафты
рия — это центр дарвиновского процесса, еще более безжалостно-
го, чем тот, который руководит животной и растительной жизнью.
Побежденные исчезают. Они ничто.
Римляне, говорят нам, цивилизовали Галлию. До галло-римского
искусства в ней искусства не было; до того, как галлы получили
возможность читать философские писания Цицерона, не было
способности мыслить; и так далее.
Можно сказать, что мы ничего не знаем о Галлии, но тех ничтожных
указаний, которыми мы располагаем, достаточно, чтобы утверж-
дать, что все это ложь.
Галльское искусство не рискует стать предметом диссертаций наших
археологов потому, что материалом его было дерево. Но город
Бурже был таким чудом красоты, что галлы проиграли последнюю
кампанию, потому что не решились разрушить его своими рука-
ми. Цезарь, разумеется, сделал это, одним махом уничтожив и все
сорок тысяч его жителей.
От Цезаря мы знаем, что обучение друидов продолжалось двадцать
лет и состояло в запоминании стихов, посвященных божеству и
вселенной. Таким образом, галльская поэзия в любом случае на-
считывала такое количество религиозных и метафизических поэм,
что они составляли предмет двадцатилетнего изучения. Рядом с
этим невероятным богатством, о котором можно судить по этому
одному указанию, римская поэзия, невзирая на Лукреция,— весь-
ма незначительна.
Диоген Лаэртский говорил, что традиция приписывала греческой
мудрости многие иностранные источники, среди которых и мысль
друидов Галлии. Из других текстов следует, что наследие друидов
было сродни идеям пифагорейцев.
Итак, у этого народа была бездна священной поэзии, о вдохновенно-
сти которой мы можем судить только по произведениям Платона.
Все это исчезло, когда римляне из чувства преступного патриотизма
полностью уничтожили друидов, обвиняя их в национализме.
Верно, что римляне положили конец практиковавшимся человече-
ским жертвоприношениям в Галлии. Мы ничего не знаем о том,
что собой представляли эти жертвоприношения: какими они были,
каким образом и в каком духе совершались, было ли это способом
казни преступников или преданием смерти невинных и, в послед-
нем случае, происходило ли это с согласия этих невинных или нет.
Свидетельство римлян очень неопределенно и не может быть при-
188


Симона Вейлъ
нято на веру. Но что нам известно наверняка, так это то, что сами
римляне учредили и осуществляли в Галлии и за ее пределами
казнь тысяч невинных, не ради прославления богов, но чтобы по-
забавить толпу. Это была преимущественно римская институция,
которую они везде распространяли; распространяли те, которых
мы осмеливаемся рассматривать как носителей цивилизации.
Тем не менее, если объявить, что Галлия до завоевания ее была гораз-
до более цивилизованной, чем Рим, это прозвучало бы как абсурд.
Это всего лишь типичный пример. Хотя на смену Галлии на той же
земле пришла наша нация, хотя наш патриотизм, как и любой дру-
гой, имеет сильную тенденцию распространяться на прошлое, хотя
лишь очень немногие сохранившиеся документы могут считаться
неопровержимыми свидетельствами, поражение галльской ар-
мии — непреодолимое препятствие для того, чтобы мы могли
признать высокие духовные качества этой уничтоженной цивили-
зации.
Попытки высказаться в ее пользу были, например, у Камиля Жюл-
лиана1. Однако, поскольку территория Трои никогда более не была
центром нации, никто не дал себе труда разглядеть истину, прямо-
таки бросающуюся в глаза в «Илиаде», у Геродота, в «Агамемно-
не» Эсхила, а именно, что Троя находилась на гораздо более вы-
соком уровне цивилизации, культуры, духовности, чем те, кто ко-
варно напал на нее и уничтожил, и что ее исчезновение было
катастрофой в истории человечества.
Вплоть до июня 1940 года во французской прессе можно было прочесть
статьи, в которых как бы в поощрение патриотизма франко-герман-
ский конфликт сравнивался с Троянской войной; в них пояснялось,
что та война уже была борьбой цивилизации против варварства, и
варварами были троянцы. Подумать только, единственной причи-
ной этой ошибки было то, что Троя оказалась побеждена.
Если мы впадаем в заблуждение по поводу греков, которые были тер-
заемы мыслями о совершенном преступлении и сами свидетель-
ствовали в пользу своих жертв, то что уж говорить в отношении
других наций, неизменная практика которых — оклеветывать тех,
кого они убили.
История основывается на документах. Сама профессия историка за-
прещает ни на чем не основанные гипотезы. Казалось, это резон-
но; но на деле до этого далеко, поскольку, если в документах слу-
чаются «дыры», то равновесие мысли требует, чтобы были пред-
189


Биографические ландшафты
ложены гипотезы, не опирающиеся на конкретные данные, при
условии, что они будут существовать лишь в таком качестве и что
по каждому вопросу их будет несколько.
С еще большим основанием в документах следует читать между строк,
полностью переноситься, забывая себя, в описываемые события,
подолгу удерживать внимание на многозначительных мелочах и
распознавать их истинный смысл.
Но уважение к документам и профессиональный ум историка не
склонны к мыслительным упражнениям такого рода. Склад ума,
называемый историческим, не пробивается сквозь бумаги для того,
чтобы обнаружить плоть и кровь; он состоит в том, чтобы подчи-
нить мысль документу.
А документы, по природе вещей, исходят из-под пера сильных, по-
бедителей. Таким образом, история есть не что иное, как компи-
ляция показаний, представленных палачами относительно их
жертв и их самих.
То, что мы называем судом истории, получая информацию таким
образом, судит подобно тому, как это делалось в басне о живот-
ных, пораженных чумой.
О римлянах мы не располагаем никакими иными сведениями, кроме
писаний самих римлян и их рабов-греков. Последние, бедолаги, и
своими раболепными недомолвками сказали достаточно, если дать
себе труд прочесть их с истинным вниманием. Но зачем себя за-
труднять? Для такого усилия нет побуждения. Премии Академии
или кафедры в Сорбонне распределяют не карфагеняне.
Зачем, опять-таки, давать себе труд подвергать сомнению сведения,
приведенные иудеями о жителях Ханаана, которых они истреби-
ли или поработили? Назначениями в Католическом институте
распоряжаются не жители Иерихона.
От одного из биографов Гитлера мы знаем, что среди книг, оказав-
ших на юного Адольфа самое сильное впечатление, был десяти-
сортный труд о Сулле. Но разве важно, что произведение было не
шедевром? Оно отражало позицию тех, кого называли элитой. Кто
бы написал о Сулле с презрением? Если Гитлер пожелал того ве-
личия, которое, как он увидел, прославлялось в этой книге и по-
всеместно, то это не было его ошибкой. Величие, которого он до-
стиг, такое же, как то, перед которым мы преклоняемся до земли,
когда обращаем свой взгляд в прошлое.
Мы низкопоклонничаем по отношению к нему, не пытаясь заполу-
190


Симона Бейль
чить его в свои руки, как это сделал Гитлер. Здесь он нас
превзошел. Если что-то признается благом, то нужно желать об-
ладать им. Не делать этого означает малодушничать.
Представим себе этого несчастного подростка, лишенного корней,
блуждающего улицами Вены, стремящегося к величию. С его сто-
роны испытывать жажду величия было хорошо. Чья вина, что он
не выбрал другого вида величия, кроме преступного? С тех пор,
как люди научились читать, а устных преданий более нет, концеп-
ции величия и примеры, их иллюстрирующие, поставляют публи-
ке люди, умеющие пользоваться пером.
И автор этой посредственной книжки о Сулле, и все те, кто писал о
Сулле или о Риме, сделав возможной атмосферу, в которой эта
книга была написана, и вообще все те, ктЪ, имея власть говорить
или писать, внес свой вклад в атмосферу мысли, в которой фор-
мировался подросток Гитлер,— они, возможно, более повинны во
всех совершенных Гитлером преступлениях. Большинство из них
умерли; но и ныне живущие похожи на своих предшественников
и не могут быть признаны менее виновными лишь по случайно-
сти даты рождения.
Говорят о покарании Гитлера. Но его нельзя покарать. Он хотел од-
ного-единственного: войти в историю — и добился этого. Хоть уби-
вай его, хоть пытай, сажай в тюрьму, унижай,— история всегда
будет с ним, чтобы уберечь его душу от страдания и смерти. К чему
бы его ни присудили, это неизбежно будет историческая смерть,
историческое страдание, история. Как для того, кто испытал со-
вершенную любовь к Богу, любое событие — благо, ибо исходит от
Бога, так для этого идолопоклонника истории все, что идет от ис-
тории,— благо. Причем у него есть большое преимущество; ибо
чистая любовь к Богу обитает в глубине души; она не защищает
чувств от ударов; она не является броней. Идолопоклонство же —
броня; оно не дает страданию проникнуть в душу. К какому бы
наказанию ни присудили Гитлера, оно не помешает ему чувство-
вать себя существом грандиозным. И, главное, это совершенно не
помешает через двадцать, пятьдесят, сто или двести лет какому-
нибудь одинокому мечтателю — в Германии или еще где-то — счи-
тать, что Гитлер был существом грандиозным, с судьбой гранди-
озной от начала до конца, и от всей души желать подобной судь-
бы. В таком случае горе его современникам.
Единственное наказание, способное покарать Гитлера и отвернуть от
191


Биографические ландшафты
его примера мальчишек, жаждущих величия в грядущих веках,—
это полное изменение смысла величия, чтобы его понимание было
просто исключено.
Верить, что можно лишить Гитлера его величия, не изменив в корне
существующего в умах наших современников понимания и самого
смысла величия,— это иллюзия, порожденная ослеплением нацио-
нальной ненавистью. И чтобы внести свой вклад в такое преобра-
зование, необходимо, чтобы подобное переосмысление произошло
в нас самих. Каждый может сию же секунду подвергнуть наказанию
Гитлера в глубине собственной души, стараясь изменить восприя-
тие чувства величия. Но это вовсе не легко, ибо ему противостоит
социальное давление, столь же весомое и всеохватывающее, как и
атмосферное давление. Чтобы достичь желаемого, нужно духовно
исключить себя из общества. Вот почему Платон говорил, что спо-
собность распознавать добро существует лишь в предрасположен-
ных душах, воспитанных, таким образом, самим Богом.
Нет смысла доискиваться, в чем подобны и чем отличаются Гитлер
и Наполеон. Единственный вопрос, который представляет инте-
рес,— это знать, можно ли законным путем отлучить от величия
одного, не отлучая другого; аналогичен или существенно различа-
ется образ их почитания. Если же после того, как вопрос был ясно
поставлен и длительное время пристально рассматривался, мы
позволим себе опуститься до лжи — мы потеряны.
Марк Аврелий говорил примерно так об Александре и Цезаре: если
они не были справедливыми, ничто не заставит меня подражать
им. Как и нас ничто не заставит восхищаться ими.
Нас ничто и не заставляет, за исключением высшего влияния силы.
Можно ли восхищаться, не любя? И если восхищение есть любовь,
как можно осмелиться любить то, что не есть добро?
Было бы просто условиться с самим собой о том, чтобы восхищаться
в истории только теми действиями и жизнями, сквозь которые си-
яет дух истины, справедливости и любви; и, в намного меньшей
мере,— теми, в которых можно разглядеть воздействие подлинно-
го предчувствия такого духа.
Это исключает, например, святого Людовика из-за данного им дру-
зьям совета проткнуть шпагой любого, чьи речи в их присутствии
запятнает ересь или неверие.
В его оправдание могут сказать, что это было в духе времени, что семь
столетий назад сознание людей было соответственно куда более
192


Симона Вейлъ
затемненным, чем сейчас. Это ложь. Незадолго до святого Людовика
католики из Безье не только не пронзали шпагами тела еретиков
своего города, но более того — все умерли, не согласившись их вы-
дать инквизиции. Церковь забыла внести их в список мучеников,
это звание предназначено для инквизиторов, осужденных на смерть
своими жертвами. Сторонники толерантности, просветительства и
светскости в течение трех последних столетий тоже не увековечи-
ли их память; такая героическая форма добродетели, которую они
пошло называют толерантностью, была бы неудобна для них.
Но даже если это правда и душами средневековья владел жестокий фа-
натизм, единственный вывод, который следует сделать,— это то, что
в той эпохе нечем восхищаться и нечего любить. Что ни на милли-
метр не приближает святого Людовика к благу. Дух истины, спра-
ведливости и любви не имеет абсолютно ничего общего с веками и
тысячелетиями; он вечен; зло — это то расстояние, которое отделя-
ет от него действия и мысли; жестокость X столетия точно так же
жестока, не более и не менее, чем жестокость XIX века.
Чтобы распознать жестокость, нужно учитывать обстоятельства, различ-
ные значения, придаваемые событиям и словам, символизм речи,
присущий каждому кругу; но если в действии неоспоримо узнается
жестокость, какими бы ни были место его и дата, оно ужасно.
Мы это непреодолимо чувствовали бы, если бы любили как самих
себя всех несчастных, две или три тысячи лет тому назад страдав-
ших от жестокости себе подобных.
Тогда никто бы не написал, как это делает г-н Каркопино, что при
Империи в Риме рабство стало мягче, поскольку к наказаниям,
более суровым, чем розги, прибегали редко.
Современные предрассудки прогресса — субпродукт лжи, с помощью
которой христианство было превращено в официальную римскую
религию; они связаны с уничтожением духовных богатств завое-
ванных Римом стран, сокрытием полной преемственности между
этими сокровищами и христианством, с исторической концепци-
ей искупления, превратившей его в действие временное, а не веч-
ное. Позже мысль о прогрессе была секуляризирована; сейчас она
отравляет нашу эпоху. Исходя из того, что в XIV столетии бесче-
ловечность была величием и добром, но стала ужасом в XIX сто-
летии, разве можно помешать любителю исторического чтива,
мальчишке XX века, сказать себе: «В глубине души я чувствую, что
сейчас с эпохой, когда человечность была добродетелью, поконче-
193


Биографические ландшафты
но и что возвращается эпоха бесчеловечности»? Кто запретит
представлять циклическую последовательность, а не непрерывную
линию? Догма прогресса обесчещивает добро, делая его зависи-
мым от моды.
Кстати, лишь потому, что историческое мышление состоит в том, что-
бы верить убийцам на слово, представляется, будто эта догма так
хорошо соответствует фактам. Когда время от времени ужасу уда-
ется пробить косную бесчувственность читателя Тита Ливия, он
говорит себе: «Таковы были нравы эпохи». Но у греческих исто-
риков со всей очевидностью ощущается, что грубость римлян на-
водила ужас и сковывала их современников точно так же, как се-
годня — грубость немцев.
Если не ошибаюсь, то среди всех относящихся к римлянам фактов,
которые мы находим в древней истории, есть лишь один пример
совершенного блага. При триумвирате, во время проскрипций,
консулы и преторы, чьи имена были в списке, обнимали колени
собственных рабов и молили о помощи, называя их своими хозя-
евами и спасителями; ибо римская гордость не выносила несча-
стья. Рабы не без основания их отталкивали. И исключений по-
чти не было. Одному римлянину, правда, не пришлось унижать-
ся: он был спрятан своими рабами в собственном доме. Солдаты,
видевшие его входящим, подвергли рабов пыткам, чтобы заставить
их выдать господина. Рабы, страдая, оставались непреклонными.
Господин из своего укрытия видел пытки и не смог перенести это-
го зрелища: вышел сдаться солдатам и был немедленно убит.
Только истинно мужественный человек среди многих возможных
судеб предпочел бы быть этим господином или одним из этих ра-
бов — неважно, а не одним из Сципионов, Цезарем, Цицероном,
Августом, Вергилием или даже одним из Гракхов.
Вот образец, достойный восхищения. В истории немного примеров со-
вершенной чистоты. В большинстве случаев это касается тех су-
ществ, имена которых исчезли, как этот римлянин, как жители
Безье начала XIII века. Если поискать имена, наводящие на мысль
о безупречности, то таких найдется не много. В греческой истории
можно, пожалуй, назвать лишь Аристида, Диона, друга Платона,
и Агиса, молодого «социалиста», царя Спарты, казненного в два-
дцать лет. Найдется ли в истории Франции другое имя, кроме име-
ни Жанны д'Арк? Трудно сказать.
Но не в этом суть. Кто обязывает восхищаться многим? Главное со-
194


Си мона Бейль
стоит в том, чтобы восхищаться только тем, чем можно восхищать-
ся от всей души. Кто может, не будучи низким душой, от всего
сердца восхищаться Александром?
Некоторые предлагают прекратить преподавание истории. Действи-
тельно, следовало бы порвать с абсурдным обычаем такого изло-
жения истории, при котором остается лишь сведенный до мини-
мума костяк опорных дат, и уделять ей столько же внимания,
сколько и литературе. Что же до отмены изучения этого предме-
та, то это было бы катастрофой. Без истории нет родины. На при-
мере Соединенных Штатов слишком хорошо видно, что такое на-
род, лишенный временного измерения.
Другие предлагают преподавать историю, отодвигая войны на задний
план. Это означало бы лгать. Сегодня, а впрочем это столь же оче-
видно и для прошлого, мы слишком хорошо чувствуем, что для на-
родов нет ничего важнее войны. Значит, о ней нужно говорить
столько же, сколько и говорили, а может и больше; но делать это
следует иначе.
Нет другого способа познать человеческое сердце, кроме изучения ис-
тории в сочетании с жизненным опытом, таким образом, чтобы обо-
гащались и прояснялись они оба взаимно. Мы обязаны поставлять
такую пищу умам подростков и взрослых. Но пища эта должна быть
истиной. Нужно не только, чтобы факты были точными, насколь-
ко это возможно проконтролировать, но чтобы они были представ-
лены в истинной перспективе относительно добра и зла.
История — цепь низостей и жестокостей, где лишь время от времени
поблескивают капельки чистоты. Если это так, то прежде всего по-
тому, что среди людей мало чистоты; а еще из-за того, что боль-
шая часть этого «мало» есть и остается тайной. Нужно обнаружи-
вать, если возможно, косвенные ее свидетельства. Романские цер-
кви, григорианское пение могли возникнуть лишь среди народов,
обладавших гораздо большей чистотой, чем люди последующих
столетий.
Чтобы любить Францию, нужно чувствовать, что у нее есть прошлое,
но следует любить не историческую упаковку этого прошлого. Нуж-
но любить в нем то, что безмолвно, безымянно, то, что уже исчезло.
Совершенно неверно полагать, что провидение механически переда-
ет потомкам лучшее из того, чем обладает эпоха. По природе ве-
щей передается ложное величие. Конечно, какой-то промысли-
тельный механизм существует, но его действие состоит в том, что-
195


Биографические ландшафты
бы растворить немного настоящего величия в большом количестве
величия мнимого; наше дело — распознавать их. Без этого мы про-
падем.
Передача ложного величия через века присуща не только истории.
Это общий закон. Ему также подчиняются, например, литерату-
ра и искусство. Существует определенное господство литератур-
ного таланта в веках, что отвечает господству политического та-
ланта в пространстве. Природа этого господства одна: они равно
преходящи, в равной степени принадлежат области материи и
силы, в равной мере низки. Они также могут быть предметом
торговли и обмена.
Ариосто без смущения говорил своему господину, графу Эсте, на
страницах своей поэмы2 примерно следующее: «Я в Вашей влас-
ти при жизни, и от Вас зависит, богатым я буду или бедным. Но в
грядущем имя Ваше будет в моей власти, и от меня зависит, что
через три сотни лет будут о Вас говорить: хорошее, плохое или же
ничего. В наших интересах понять друг друга. Дайте мне Вашу
благосклонность и богатство, и я воздам вам хвалу».
Вергилий обладал с избытком чувством пристойности и не выстав-
лял напоказ торговлю такого рода. Но на деле между ним и Авгу-
стом имело место именно такое соглашение. Его стихи зачастую
приятно читать, но, невзирая на это, следовало бы называть его не
поэтом, а как-то иначе. Поэзия не продается. Бог был бы неспра-
ведлив, если бы «Энеида», написанная в таких условиях, была
равна «Илиаде». Но Господь справедлив, и «Энеиде» бесконечно
далеко до такого равенства.
Не только при изучении истории, но и во всем, что предлагается де-
тям для изучения, добро презираемо, и уже повзрослев, люди не
находят в пище, предложенной их разуму, ничего, кроме побуж-
дений укрепиться в этом презрении.
То, что талант не имеет ничего общего с нравственностью, общеизве-
стно детям и взрослым. Восхищению детей и взрослых всегда
предлагается лишь талант. В любых проявлениях таланта, каки-
ми бы они ни были, видно, как цинично выставляется напоказ
отсутствие добродетелей, которых им советуют придерживаться.
Какой же вывод можно сделать, кроме того, что добродетель свой-
ственна посредственности? Это убеждение так распространено, что
теперь смешно само слово «добродетель»,— слово, которое ранее
было исполнено такого же смысла, как слова «честь» и «доброта».
196


Симона Бейль
Англичане ближе других к прошлому; во французском языке се-
годня нет ни одного слова, чтобы перевести «good» и «wicked».
Как же ребенок, видящий, что на уроках истории прославляется же-
стокость и заносчивость, на уроках литературы — эгоизм, гордость,
тщеславие, жажда наделать шуму, на уроках естественных наук —
все перевернувшие жизнь людей открытия, причем не учитывает-
ся ни то, каким образом они были сделаны, ни то, к каким послед-
ствиям это потрясение привело,— как может он научиться восхи-
щаться добром? Все, что противится этому течению, например
похвала Пастеру, звучит фальшиво. В атмосфере ложного величия
тщетно само желание отыскать истинное. Нужно презирать лож-
ное величие.
Правда, что талант не связан с нравственностью; но это означает, что
в таланте нет величия. Неправда, что нет связей между совершен-
ной красотой, совершенной истиной, совершенной справедливо-
стью; между ними есть нечто большее, чем связь, есть таинствен-
ное единство, ибо добро едино.
Существует одна точка величия, в которой гений — творец красоты,
гений, открывающий истину, героизм и святость неразделимы.
Одно приближение к этой точке заставляет увидеть, как разные
типы величия смешиваются. У Джотто невозможно разделить ге-
ний художника и францисканский дух; в китайских дзэн-буддист-
ских картинах и поэмах нельзя разделить гений художника или
поэта и состояние мистического озарения; когда Веласкес изобра-
жает на полотне королей и нищих, невозможно разделить гений
художника и пылающую всеобъемлющую любовь, проникающую
в душу. «Илиада», трагедии Эсхила и Софокла несут на себе оче-
видную печать того, что создавшие их поэты пребывали в состоя-
нии святости. С чисто поэтической точки зрения, не учитывая
ничего другого, было бы бесконечно более предпочтительным на-
писать «Духовную песнь» святого Франциска Ассизского, эту
жемчужину совершенной красоты, нежели все творения Виктора
Гюго. Расин написал единственное произведение во всей француз-
ской литературе, которое почти может сравниться с великими гре-
ческими шедеврами, в тот момент, когда его душа была преобра-
жена обращением к Господу. Когда он писал другие пьесы, то был
далек от святости, поэтому в них мы не находим этой мучитель-
ной красоты. Такая трагедия, как «Король Лир», есть непосред-
ственный плод чистого духа любви. Святость воссияла в роман-
197


Биографические ландшафты
ских церквях и григорианском пении. Монтеверди, Бах, Моцарт
были в жизни такими же чистыми существами, как и в творчестве.
Если есть такие, чей гений чист до такой степени, что открыто прибли-
жается к величию, присущему самым совершенным святым, зачем
же терять время, восхищаясь другими? Последних можно исполь-
зовать, черпать у них знания и наслаждения; но зачем же любить
их? Для чего отдавать свое сердце чему-то еще, кроме добра?
Во французской литературе есть явно различимое течение чистоты.
В поэзии следует начать с Вийона, самого первого, самого великого.
Нам ничего не известно о том, в чем он был виновен, и был ли он
виновен вообще; но чистота души проявляется в мучительном вы-
ражении несчастья. Заключает этот ряд, пожалуй, Расин — в «Фед-
ре» и «Духовных песнях»; между ними можно назвать Мориса Сева,
д'Обинье, Теофила де Вио — трех великих поэтов и три существа
редкого благородства. В XIX веке все поэты были более или менее
профессионалами, что порочит поэзию; по крайней мере лишь Ла-
мартин и Виньи действительно стремились к чему-то чистому и
подлинному. У Жерара де Нерваля мало настоящей поэзии. В кон-
це XIX века Малларме восхищались как своего рода святым и как
поэтом, и в нем действительно были эти оба типа величия, неотде-
лимые друг от друга. Малларме — настоящий поэт.
В прозе, по-видимому, таинственная чистота есть у Рабле, в ком, кста-
ти, загадочно все. Конечно, она присуща Монтеню, несмотря на его
многочисленные недостатки, потому что он всегда жил присут-
ствием чистого существа, без которого несомненно оставался бы
посредственностью, таким как Ла Боэси. Из имен XVII века мож-
но упомянуть Декарта, Реца, Пор-Рояль, особенно Мольера.
В XVIII веке были Монтескье и Руссо. Вот, пожалуй, и все.
Этот список предполагает некоторую точность и ограниченность, но
это не означает, что остальных не следует читать. Однако, читая,
в их произведениях не стоит искать гений Франции. Гений Фран-
ции обитает только в том, что чисто.
Абсолютно верно говорят, что это христианский и эллинистический
гений. Поэтому было бы правильнее выделить меньшую долю в об-
разовании и культуре французов вещам специфически француз-
ским по сравнению с романским искусством, григорианским пе-
нием, литургической поэзией и искусством, поэзией и прозой гре-
ков лучших времен. Там можно сполна утолить жажду красоты,
совершенно чистой во всех отношениях.
198


Симона Вей л ь
К несчастью, греческий язык рассматривают как знание, необходимое
лишь специалистам. Если бы перестали подчинять изучение гре-
ческого изучению латыни и стремились бы только научить ребенка
бегло и с удовольствием читать несложный греческий текст с по-
мещенным рядом переводом, то можно было бы познакомить с
греческим языком очень многих, даже вне средней школы. И тог-
да любой мало-мальски одаренный ребенок мог бы соприкоснуть-
ся с цивилизацией, из которой мы почерпнули сами понятия кра-
соты, истины и справедливости.
Никогда любовь к добру не вспыхнет в сердце каждого гражданина,
что необходимо для спасения страны, пока не усвоят, что в любой
сфере величие может быть следствием только добра.
Вот почему Христос сказал: «Так всякое дерево доброе приносит и
плоды добрые, а худое дерево приносит и плоды худые»3. Либо со-
вершенно прекрасное произведение искусства есть худой гнилой
плод, либо вдохновение, породившее его, близко к святости.
1хли бы чистое добро не смогло породить в этом мире ничего истин-
но великого в искусстве, в науке, в теоретических умозаключени-
ях, в общественной деятельности, если бы всем этим отраслям
было присуще лишь ложное величие, если во всех этих отраслях
все было бы презренно, и следовательно, предосудительно, то для
мирской жизни не оставалось бы надежды. Это означало бы, что
наш дольний мир не может быть озарен горним миром.
Это не так, и поэтому необходимо отличать величие подлинное от
ложного и предлагать любви только первое. Истинное величие —
это добрые плоды, произрастающие на добром дереве, а доброе
дерево — состояние души, близкое к святости. Остальные мнимые
типы величия должны быть исследованы хладнокровно, как изу-
чают диковинки природы. И хотя такое разделение может повлечь
за собой ошибки, тем не менее важно запечатлеть глубоко в серд-
це сам принцип разделения.
Современная концепция точных наук, как и концепция истории и ис-
кусства, в ответе за нынешние безобразия, и она тоже должна быть
изменена настолько, чтобы можно было надеяться увидеть расцвет
лучшей цивилизации.
Это тем важнее, что, хотя наука и является, строго говоря, делом спе-
циалистов, авторитет науки и ученых очень значителен, а в нето-
талитарных странах вообще недосягаем. Когда во Франции вспых-
нула война, наука была, наверное, единственным, что сохранилось;
199


биографические ландшафты
ничто другое более не представляло объекта уважения. Атмосфе-
ра Дворца Открытий в 1937 году дышала одновременно и рекла-
мой и почти религиозностью, если употреблять это слово в самом
общем значении. Наука и техника, являющаяся лишь приложени-
ем к первой,— это единственное, чем могут гордиться западные
народы, люди белой расы, наши современники.
Миссионер, убеждающий полинезийца отречься от преданий его
предков о сотворении мира, столь поэтичных и прекрасных, ради
преданий Книги Бытия, пропитанных весьма схожей поэтикой,
черпает силу убеждения в сознании превосходства белого челове-
ка,— сознании, основывающемся на науке. Тем не менее лично он
настолько чужд науке, как и полинезиец, потому что ей чужд вся-
кий, кто не является специалистом. Еще гораздо более чужда ей
Книга Бытия. Насмехающийся над кюре сельский учитель, чья
позиция отвращает детей от посещения мессы, черпает силу убеж-
дения в сознании своего превосходства как современного челове-
ка над средневековыми догмами,— в сознании, основанном на на-
уке. Однако в том, что касается возможностей проверки, теория
Эйнштейна столь же недоказуема и так же противоречит здраво-
му смыслу, как по меньшей мере и христианское предание о зача-
тии и рождестве Христа.
Во Франции сомневаются во всем и нет уважения ни к чему; есть люди,
презирающие религию, родину, государство, суды, собственность,
искусство, все вместе, наконец; но их презрение останавливается
перед наукой. Самый грубый сциентизм не знает более рьяных при-
верженцев, чем анархисты. Великим человеком для них стал Дан-
тек4. От него почерпнули вдохновение «трагические бандиты» Бон-
но5, а тот, кто более других был героем в глазах товарищей, полу-
чил прозвище «Раймон Наука». На другом полюсе мы видим
священников или монахов, поглощенных религиозной жизнью на-
столько, что они презирают все светские ценности, но их презрение
останавливается перед наукой. Во всех спорных вопросах, где пред-
полагается конфликт религии и науки, церковь проявляет почти ко-
мическую интеллектуальную неполноценность, вызванную не си-
лой противостоящих аргументов, как правило весьма посредствен-
ных, но единственно комплексом неполноценности.
Авторитет науки таков, что неверующих в нее сегодня нет. Это нала-
гает на ученых, а также на философов и писателей как на людей,
пишущих о науке, ответственность, которую несли священники в
200


Симона Вейлъ
XIII веке. И те, и другие — это люди, которых общество кормит,
дабы они имели возможность искать, найти и сообщить, что есть
истина. В XX столетии, как и в XIII, хлеб, расходуемый для до-
стижения этого результата, к несчастью, наверное, растрачен впу-
стую, а может быть, и того хуже.
У церкви XIII столетия был Христос, но была и инквизиция. В на-
уке XX века инквизиции нет, но нет и Христа или того, что Его
заменяло бы.
Бремя, которое сегодня лежит на плечах ученых и тех, кто пишет о
науке, столь тяжко, что они в не меньшей, а быть может, и в боль-
шей степени, чем историки, виновны в злодеяниях Гитлера,— ве-
роятно, более, чем он сам.
Именно это проявляется в отрывке из «Mein I^ampf»: «Человек никогда
не должен впадать в заблуждение и считать себя повелителем и
хозяином природы... Тогда он почувствует, что в мире, где планеты
и солнца движутся по кругу, где луны обращаются вокруг планет,
где повсюду господствует сила и где лишь она одна есть владычи-
ца слабости, которую она принуждает покорно служить себе или же
разбивает, человек не может устанавливать особые законы».
Эти строки безупречно разъясняют единственный вывод, который
можно разумным образом извлечь из концепции мира, заключен-
ной в нашей науке. Вся жизнь Гитлера — не что иное, как вопло-
щение этого вывода. Кто может его упрекнуть в осуществлении
того, что он считал истинным? Те, кто, вынашивая в себе зачатки
того же верования, не осознавал этого и не превратил его в дей-
ствия, избежали преступления лишь потому, что не обладали той
смелостью, которая была в нем.
Еще раз: по справедливости обвинять следует не покинутого подро-
стка, несчастного скитальца с изголодавшейся душой, но тех, кто
дал ему отведать лжи. А те, кто потчевал его ложью, были наши-
ми предшественниками, на которых мы похожи.
В катастрофе нашего времени и мучители, и жертвы, как одни, так и
другие,— невольные носители свидетельства о жестокой убогости,
в глубине которой мы заключены.
Чтобы иметь право карать виновных, нам следовало бы прежде самим
очиститься от подобного преступления, скрывающегося за самы-
ми различными масками в нашей собственной душе. Но если нам
удастся это сделать, у нас сразу пропадет всякое желание наказы-
вать, а если мы и сочтем себя обязанными сделать это, то сделаем
201


Биографические ландшафты
наказание как можно меньшим и будем испытывать крайнее со-
жаление.
Гитлер прекрасно видел абсурдность концепции XVIII века, которая
и ныне в почете, и корни которой, кстати сказать, ведут к Декарту.
Два или три века спустя мы верим одновременно и в то, что сила —
единственная госпожа всех явлений природы, и в то, что люди мо-
гут и должны строить свои взаимоотношения на справедливости,
познанной разумом. Это вопиющий абсурд. Немыслимо, чтобы аб-
солютно все во вселенной было подчинено господству силы, а че-
ловек был изъят из него, тогда как он состоит из плоти и крови, и
мысль его блуждает по прихоти чувственных впечатлений.
Нужно лишь сделать выбор. Или разглядеть в устройстве вселенной
наряду с силой принцип, отличный от последней, или признать
силу единственной и суверенной властительницей всего, включая
и человеческие отношения.
В первом случае мы ставим себя в радикальную оппозицию к современ-
ной науке, каковой она была основана Галилеем, Декартом и многи-
ми другими, подхвачена восемнадцатым веком, в частности Ньюто-
ном, девятнадцатым и двадцатым веками. Во втором случае себя ста-
вят в радикальную оппозицию к гуманизму, возникшему в эпоху
Возрождения, торжествовавшему в 1789-м, в значительно искажен-
ном виде послужившему вдохновителем всей Третьей Республики.
Философия, вдохновившая светский дух и радикальную политику,
основывается одновременно на этой науке и на этом гуманизме,
которые, как мы видим, явно несовместимы. Поэтому нельзя го-
ворить, что победа Гитлера над Францией в 1940-м была победой
лжи над правдой. Непоследовательная ложь была побеждена ло-
жью последовательной. Вот почему дух покорился одновременно
с оружием.
За последние столетия смутно ощущалось противоречие между нау-
кой и гуманизмом, но ни у кого не хватало интеллектуальной храб-
рости признать это открыто. Поэтому такая интеллектуальная не-
честность, как попытка решить это противоречие, не представив
его прежде на всеобщее обозрение, была наказана, как всегда,
блужданием окольными путями.
Плодом одной из таких попыток был утилитаризм — в данном слу-
чае предположение о чудесном незамысловатом механизме, с по-
мощью которого сила, входя в сферу человеческих отношений, ав-
томатически становится вершительницей справедливости.
202


Симона Вейль
Экономический либерализм буржуазии XIX века полностью покоил-
ся на вере в такой механизм. Единственное ограничение состояло
в том, что для того, чтобы обладать способностью автоматически
«производить» справедливость, сила должна иметь вид денег, а не
просто использовать оружие или политическую власть.
Марксизм — это не что иное, как вера в механизм такого типа. В мар-
ксизме сила окрещена историей, формой ее является борьба клас-
сов, а справедливость отброшена в будущее, которому должно
предшествовать нечто наподобие апокалиптической катастрофы.
И Гитлер, пережив момент интеллектуальной смелости и ясновиде-
ния, тоже был пленен верой в этот несложный механизм. Но ему
требовалась не существовавшая ранее модель этой машины. У него,
правда, не было ни вкуса, ни способностей интеллектуального
изобретателя, если не считать нескольких вспышек гениальной
интуиции. Потому он позаимствовал свою модель машины у лю-
дей, ставших его навязчивой идеей из-за отвращения, которое они
ему беспрерывно внушали. И в качестве модели машины он избрал
просто понятие избранной расы,— расы, предназначенной все по-
корить, а затем силой установить своеобразную справедливость,
соответствующую рабству.
Во всех этих концепциях, на вид различных, а в глубине таких схо-
жих, смущает лишь одно: все это ложь.
Сила — не машина для автоматического «производства» справедли-
вости. Это слепой механизм, откуда произвольно появляются
справедливые или несправедливые — безразлично — последствия,
но в силу игры вероятностей почти всегда несправедливые. Вре-
мя ничего не изменяет; оно ни на йоту не увеличивает в функцио-
нировании этого механизма пропорции результатов, случайно со-
ответствующих справедливости.
Если сила абсолютно суверенна, то справедливость абсолютно нере-
альна. Но она таковой не является. Мы знаем это по опыту. Она
реальна в глубине человеческих сердец. Структура человеческого
сердца — реальность среди реальностей этого мира, точно такая же,
как траектория небесного светила.
Не во власти человека абсолютно исключить такой род справедливо-
сти из целей, которые он преследует в своих действиях. Это ока-
залось не под силу даже нацистам. Уж они-то этого добились бы,
если бы это было под силу человеку.
(Кстати, заметим, что их концепция справедливого порядка, который
203


Биографические ландшафты
должен был бы в конце концов возникнуть в результате их побед,
основана на мысли, что для рабов по природе рабство — состоя-
ние самое справедливое и одновременно самое счастливое. Эта
мысль принадлежит Аристотелю, это его самый весомый аргумент
в пользу рабства. Святой Фома хотя и не оправдывал рабство, но
считал Аристотеля наибольшим авторитетом во всех предметах
исследования, доступных человеческому разуму, среди которых
находится и справедливость. Следствием из этого является то, что
существование в современном христианстве томистского течения
способствует установлению связи — к сожалению, одной из мно-
гих — между нацистским лагерем и другим, ему враждебным. Так
происходит потому, что, хотя мы и отбрасываем эту мысль Арис-
тотеля, но в своем невежестве вынуждены принять его другие
мысли, в которых она коренится. Человек, берущий на себя труд
разрабатывать апологию рабства, не любит справедливость. Век,
в котором он живет, не имеет значения. Принять как авторитет-
ную мысль человека, не любящего справедливость, означает оскор-
бить справедливость, что неизбежно наказуется снижением здра-
вости суждений. Если святой Фома допустил такой грех, то нас
ничто не принуждает повторять его.)
Если справедливость не может быть искоренена из сердца человека,
значит она — реальность в этом мире. И тогда заблуждается наука.
Не наука вообще, если говорить точно, но наука современная. У гре-
ков была наука, послужившая фундаментом нашей науки. Она
включала арифметику, геометрию, алгебру в присущем им виде,
астрономию, механику, физику, биологию. Естественно, объем
накопленных знаний был гораздо меньшим. Но по научному ха-
рактеру, в том значении, которое это слово имеет для нас, соглас-
но критериям, приемлемым с нашей точки зрения, эта наука не
уступала нашей и даже превосходила ее. Она была точнее, опре-
деленнее, строже. Использование доказательств и эксперименталь-
ного метода было представлено с совершенной ясностью.
И если это не признано повсеместно, то только потому, что мало из-
вестен этот предмет как таковой. Мало у кого, если только его не
подталкивает к этому особое призвание, возникнет мысль погру-
зиться в атмосферу греческой науки как в нечто современное и
живое. Тем же, кто это сделал, легко признать эту истину.
Поколение математиков, возраст которых приближается сегодня к
сорока, признало, что после длительного застоя научной мысли в
204


Симона В сй л ь
развитии математики, возвращение ученых к необходимой точно-
сти происходит путем использования методов, почти идентичных
методам греческих геометров.
Что же до технического внедрения, то если греческая наука не до-
стигла чего-либо значительного, то в данном случае не потому, что
не была на это способна, а потому, что этого не хотели сами гре-
ческие ученые. Эти люди, по-видимому, очень отсталые по срав-
нению с нами, как и подобает людям, жившим двадцать пять ве-
ков тому назад, опасались результата технических изобретений,
который могли использовать тираны и завоеватели. Так, вместо
того, чтобы обнародовать как можно большее количество техни-
ческих открытий и продать их подороже, они в строгом секрете
хранили то, что пришло им в голову сделать ради забавы, и, веро-
ятно, пребывали в бедности. Но однажды Архимед применил свое
техническое знание для защиты родины. Он пустил его в ход в
одиночку, никому не выдав секрета. Рассказ о чудесах, которые он
мог совершать, еще и сегодня кажется нам в значительной мере
непостижимым. И он преуспел так, что римляне смогли войти в
Сиракузы лишь ценой почти предательства.
А ведь та наука, столь же «научная», как и наша, или даже еще более,
не была абсолютно материалистической. Более того, это не были
светские знания. Греки рассматривали науку как знания религи-
озные.
Римляне убили Архимеда. Немного спустя они убили Грецию, как
немцы убили бы Францию, не будь Англии. Греческая наука пол-
ностью исчезла. В римской цивилизации от нее ничего не осталось.
Если воспоминание о ней было передано средневековью, то толь-
ко с помощью мысли, называемой гностической, в кругах посвя-
щенных. Даже в этом случае, похоже, имело место лишь сохране-
ние ее, но не творческое ее развитие; за исключением, быть может,
того, что касается алхимии, о которой так мало известно.
Как бы там ни было, для широкого круга греческая наука воскресла
только в начале XVI столетия (если не ошибаюсь в дате) в Ита-
лии и Франции. Очень быстро она приобрела неслыханный раз-
мах и подчинила себе всю жизнь Европы. Сегодня почти все наши
мысли, обычаи, реакции, поведение несут ее отпечаток либо по
своему духу, либо в практических применениях.
Это усугубляется особенно у интеллектуалов, даже если они и не
являются теми, кого называют «учеными», но еще более у рабо-
205


Биографические ландшафты
чих, которые проводят всю жизнь в искусственном мире, постро-
енном на практических внедрениях науки.
Но как бывает в некоторых сказках, пробудившаяся после почти двух-
тысячелетней летаргии наука уже не та. Ее изменили. Она стала
другой, совершенно несовместимой с религиозным духом.
Поэтому религия сегодня — дело лишь воскресного утра. Остальная
часть недели подчинена духу науки.
У неверующих, отдающих науке всю неделю, возникает торжествую-
щее чувство внутреннего единства. Но они ошибаются, ибо их
мораль находится в не меньшем противоречии с наукой, чем у ве-
рующих — религиозные чувства. Гитлер ясно это видел. Кстати,
для многих он это сделал явным,— повсюду, где ощущалось при-
сутствие или угроза С С, и не только там. Сегодня не существует
ничего, кроме безусловного преклонения перед тоталитарной си-
стемой: коричневой, красной или другой, которая может создать,
так сказать, прочную иллюзию внутреннего единства. Вот почему
она представляет такое серьезное искушение для отчаивающихся
душ.
У христиан абсолютная несовместимость духа религии и духа науки,
каждый из которых имеет свою притягательность, неизбежно по-
селяет в душе глухое и невысказанное чувство беспокойства. Оно
может почти не ощущаться; его испытывают острее или глуше в
зависимости от обстоятельств; в нем, само собой разумеется, по-
чти никогда не признаются. Оно мешает внутренней цельности.
Оно не дает свету христианства озарить каждую мысль. Под дей-
ствием его постоянного неявного присутствия у самых преданных
христиан ежечасно формируются суждения, мнения, в которых без
ведома самого человека находят себе применение критерии, про-
тивоположные духу христианства. Но самое пагубное последствие
этого чувства беспокойства — это то, что оно не дает возможно-
сти проявиться во всей полноте добродетели интеллектуальной
порядочности.
Современный феномен безбожия народа почти полностью объясня-
ется несовместимостью науки и религии. Он развился, когда го-
рожан стали размещать в искусственном мире кристаллизации
науки. В России трансформация была ускорена пропагандой, ко-
торая, чтобы с корнем вырвать веру, почти полностью опиралась
на дух науки и техники. Всюду после того, как жители городов
стали безбожниками, за ними последовали, хоть и в меньшей сте-
206


Симона Вейль
пени, жители деревень, уязвленные своим комплексом неполно-
ценности по сравнению с горожанами.
Сам факт отступничества народа от церкви автоматически отнес ре-
лигию вправо; она стала чем-то, присущим благонамеренным бур-
жуа. Ибо на деле учрежденная религия неизбежно обязана опи-
раться на тех, кто посещает церковь. Она не может опираться на
тех, кто остается вне ее. Верно, что еще до такого отступничества
раболепство духовенства по отношению к светским властям за-
ставляло его совершать серьезные ошибки. Но не будь этого бег-
ства от церкви — эти ошибки было бы гораздо легче исправить.
Если они и спровоцировали такое отступничество какой-то части
народа, то части очень незначительной. Опустошила церкви почти
исключительно наука.
Если набожность некоторой части буржуа меньше пострадала от вли-
яния науки, чем набожность рабочего класса, то прежде всего из-
за менее постоянного и менее тесного контакта их с результатами
внедрения науки в практику. Но особенно потому, что они не име-
ли веры. А у кого нет веры, тот не может и потерять ее. За несколь-
кими исключениями религиозная практика для буржуазии была
соблюдением приличий. Научное представление о мире не препят-
ствует этому.
Таким образом, на деле христианство, за несколькими светлыми ис-
ключениями, представляет собой соблюдение приличий теми, кто
эксплуатирует народ.
Стало быть, вовсе не удивительно, что в общем и целом в борьбе про-
тив современной формы зла в данный момент принимает участие
лишь одна, и такая посредственная, часть общества.
Более того, даже в тех кругах и тех сердцах, которые полны искренней
и напряженной религиозной жизни, очень часто в самом центре ее
лежит искаженный принцип порочности из-за недостатка духа ис-
тины. Существование науки смущает христиан. Немногие среди них
осмеливаются быть уверенными в том, что, если они начнут все с
нуля и рассмотрят все проблемы, не отдавая чему-либо предпочте-
ния, в духе совершенно беспристрастного исследования, то христи-
анская догма предстанет как очевидная и полная истина.
Подобная неуверенность должна была бы ослабить их связь с рели-
гией, но такого не случилось, и препятствовал этому тот факт, что
религиозная жизнь предоставляла им нечто, в чем они нуждались.
Они с большим или меньшим смущением чувствуют, что к рели-
207


Биографические ландшафты
гии их привязывает некоторая необходимость. Однако необходи-
мость не является законной связью человека с Богом. Как гово-
рил Платон, между природой необходимости и природой добра —
огромное расстояние. Бог открывает себя человеку бескорыстно от
Своего избытка, но человек не должен хотеть только получать. Он
должен научиться отдавать себя полностью, без каких-либо усло-
вий, движимый лишь тем, что после блужданий от иллюзии к ил-
люзии в непрерывных поисках добра он теперь убежден, что рас-
познал истину, обратившись к Богу.
Самым страшным богохульством были слова Достоевского о том, что
если Христос не есть истина, то он предпочитает быть вне исти-
ны, но с Христом. Христос сказал: «Я есмь ... истина»6. Он сказал
также, что Он — хлеб и питье, но — хлеб истинный и питье истин-
ное, то есть тот хлеб, что единственно истина, то питье, что един-
ственно истина. Прежде всего нужно желать его как истину и толь-
ко потом — как пищу.
Нужно было полностью забыть об этом, чтобы причислить к христи-
анам Бергсона, который верил, что видит в энергии мистиков за-
конченную форму жизненного порыва, ставшего для него куми-
ром. Но чудо мистиков и святых не в том, что в них больше жиз-
ни или их жизнь более интенсивна, чем у других, а в том, что
истина стала в них жизнью. Вся наша земная жизнь, жизненный
порыв, столь любимый Бергсоном,— всего лишь ложь, истинна
только смерть. Поскольку жизнь заставляет верить в то, во что
необходимо верить, чтобы жить. Такая зависимость была возведе-
на в доктрину под названием прагматизм, и философия Бергсо-
на — одна из форм прагматизма. Но существа, которые, невзирая
на плоть и кровь, внутренне преодолели границу, равнозначную
смерти, получают за ней другую жизнь, на первом месте для ко-
торой не жизнь, но истина. Истина, ставшая живой. Настоящей,
как смерть, и живой, как жизнь. Жизнь, как говорится в сказках
братьев Гримм, белая как снег и красная как кровь. Это она — ды-
хание истины, Божественный Дух.
Паскаль совершил преступление против добросовестности уже самим
своим поиском Бога. Имея склад ума, сформированный под вли-
янием научной практики, он не осмелился надеяться, что, стоит
дать разуму свободу действий, и последний сможет увериться в
христианской догме. Не решился он и пойти на риск, боясь, что
ему придется обходиться без христианства. Он предпринял интел-
208


Си мона 5ей л ь
лектуальное исследование, наперед решив, куда оно должно его
привести. Чтобы избежать какого бы то ни было риска достичь
иной, непредусмотренной цели, он подчинился сознательному и
желаемому внушению. После чего стал искать доказательства.
Обнаружил много важного в области вероятностей, указаний. Но
что до собственно доказательств, то им были представлены лишь
незначительные спорные аргументы: свое пари, пророчества, чу-
деса. Тяжелее всего для него было то, что он так и не достиг уве-
ренности, так и не обрел веры, а не обрел потому, что стремился
ею овладеть.
Большинство тех, кто приходит к христианству, или тех, кто являет-
ся христианином по рождению и в силу этого всегда остается та-
ковым, привязываются к нему одним по-настоящему искренним
и ревностным движением — их побуждает и поддерживает потреб-
ность сердца. Они не могли бы обойтись без религии. По крайней
мере, не могли бы обойтись так, чтобы это не выразилось в свое-
образной деградации. Однако для того, чтобы религиозное чувство
исходило от духа истины, человек должен быть полностью готов
покинуть свою религию (даже если при этом утрачивает всякую
жизненную опору), если она — нечто отличное от истины. Только
находясь в таком расположении ума, можно различить, есть в ней
истина или нет. В противном случае лучше даже не затрагивать
проблему во всей ее полноте.
Бог не должен быть для человеческого сердца смыслом жизни в том
понимании, как богатство является им для скупого. Гарпагон и
Гранде любили свое богатство; ради него они пошли бы на смерть;
из-за него они умерли бы от горя; ради него они проявили бы чу-
деса смелости и энергии. Так любить Бога можно. Но не должно.
Или, точнее, такой вид любви позволителен лишь определенной
части души, потому что она не способна ни на что иное, но она
должна быть подчинена другой части души, которая достойна
большего.
Можно не без преувеличения утверждать, что сегодня дух истины
почти полностью исчез из религиозной жизни.
Это явствует, между прочим, из природы аргументов, приводимых в
пользу христианства. Многие из них напоминают рекламу бодря-
щих пилюль Pink. Это случай Бергсона и каждого, кто вдохнов-
ляется им. У Бергсона вера предстает пилюлей Pink высшего сор-
та, которая сообщает необыкновенный уровень жизненной силы.
209


биографические ландшафты
То же относится и к исторической аргументации. Последняя со-
стоит в том, что говорят: «Вспомните, какими посредственными
были люди до прихода Христа. Пришел Христос, и, смотрите, как
хороши, несмотря на некоторые слабости, стали люди в целом!»
Это совершенно противоречит истине. Но даже если бы это было
правдой, то это означает низведение до уровня фармацевтических
описаний, характеризующих больного до лечения и после него;
измерение действительности Страстей Христовых (а если она не
выдумка, значит, она непременно бесконечна) историческим, вре-
менным, человеческим результатом, который, даже будь он реаль-
ным, чего нет, был бы непременно конечным.
Прагматизм захватил и осквернил само представление о вере.
Если дух истины почти исчез из жизни религиозной, то было бы уди-
вительно, если бы он оставался в жизни светской. Это было бы на-
рушением извечной иерархии. Но это не так.
Ученые требуют, чтобы люди оказывали науке то религиозное почи-
тание, которое надлежит оказывать истине, и люди верят им. Но
их обманывают. Наука — не плод Духа истины, и это очевидно,
стоит только проявить внимание.
Ибо усилие научного исследования, в том виде, как оно понималось
с XVI века и понимается вплоть до наших дней, не может быть по-
буждаемо любовью к истине.
Существует критерий, применение которого универсально и неоспо-
римо. Он заключается в том, что когда надлежит оценить некото-
рую вещь, нужно стремиться распознать долю добра, имеющуюся
не в вещи как таковой, но в побуждениях того усилия, при помо-
щи которого она произведена. Ибо сколько добра имеется в побуж-
дении, столько его и в самой вещи, и не более того. Порукой
тому — слова Христа о деревьях и плодах.
Верно, что только Бог различает побуждения в тайне сердец. Но кон-
цепция, господствующая над деятельностью, концепция, которая
обычно не является тайной, совместима с одними побуждениями
и несовместима с другими; она исключает их по необходимости,
по природе вещей.
Итак, речь идет об анализе, который приводит к оценке продукта осо-
бенной человеческой деятельности путем проверки побуждений,
совместимых с главенствующей над ними концепцией.
Из этого анализа вытекает метод совершенствования людей — наро-
дов и индивидуумов, а для начала себя самого — изменением кон-
210


Симона Веилъ
цепций таким образом, чтобы привести в действие самые чистые
побуждения.
Первый из пунктов веры есть убежденность, что любая концепция,
несовместимая с действительно чистыми побуждениями, запятна-
на заблуждением. Вера — это прежде всего уверенность, что доб-
ро едино. Грех политеизма состоит не в позволении воображению
играть с Аполлоном и Дианой, а в вере, что существует много раз-
личных и взаимонезависимых видов добра, таких как истина, кра-
сота, нравственность.
Применяя этот метод для анализа науки трех или четырех последних
столетий, следует признать, что прекрасное имя истины бесконеч-
но выше науки. Усердие, которое ученые день за днем проявляют
в течение всей своей жизни, не может быть вызвано желанием овла-
деть истиной. Ибо то, что они приобретают,— всего лишь знания,
а знания как таковые не являются предметом желания.
Ребенок выучивает урок по географии, чтобы получить хорошую
оценку, или подчиняясь полученному приказанию, или чтобы сде-
лать приятное родителям, или потому, что чувствует поэзию да-
леких стран и их названий. Если ни одного из этих побуждений
нет, урок выучен не будет.
Если в какой-то момент он не знает, какая столица Бразилии, а ми-
нутой позже узнает, то приобретает еще одно знание. Но при этом
не оказывается ни на йоту ближе к истине, чем был прежде. При-
обретение знаний в некоторых случаях приближает к истине, но
в других так не происходит. Как различить эти случаи?
Если мужчина застигает женщину, которую любит и которой полно-
стью доверял, в момент измены, то он входит в грубый контакт с
истиной. Если он узнает, что какая-то женщина, которую он не
знает, имя которой впервые слышит, в городе, который ему также
неизвестен, обманула своего мужа, то это никоим образом не ме-
няет его отношений с истиной.
Этот пример дает ключ. Получение знаний приближает к истине,
когда речь идет о знании того, что любишь, и ни в каком другом
случае.
Любовь к истине — выражение неточное. Истина не является объек-
том любви. Она не объект. То, что любят,— это нечто существую-
щее, о чем думают, и что поэтому может привести к истине или
заблуждению. Истина — это всегда истинность чего-то. Истина —
это озарение реальности. Предмет любви — это не истина, но ре-
211


Биографические ландшафты
альность. Желать истины — значит желать прямого контакта с
реальностью. Желать контакта с реальностью — значит любить.
Истины желают для того лишь, чтобы любить в истине. Желают
знать истину того, что любят. Но вместо того чтобы говорить о
любви к истине, лучше поговорить о духе истины в любви.
Настоящая и чистая любовь всегда желает, прежде всего, полностью
пребывать в истине, какой бы она ни была, отбросив какие бы то
ни было условия. Любая другая любовь желает прежде всего удо-
влетворения, и тем самым есть основание для заблуждений и лжи.
Настоящая и чистая любовь есть сама по себе дух истины. Это
Святой Дух. Греческое слово, которое мы переводим как «дух»,
означает буквально огненное дыхание,— дыхание, сплавленное с
огнем, а в античном мире обозначало понятие, которое сегодня
наука обозначает словом «энергия». То, что мы переводим как «дух
истины», означает энергию истины,— истины как действующей
силы. Эта сила — чистая любовь,— любовь, которая ни за какую
цену, ни в коем случае не захочет ни лжи, ни заблуждений.
Чтобы побуждением ученого в его изнуряющем исследовательском
усилии была такая любовь, нужно, чтобы ему было что любить.
Нужно, чтобы в концепции, которую он сделал предметом своих ис-
следований, было заключено добро. Однако имеет место противо-
положное. Со времен Возрождения, точнее со второй половины
Возрождения, сама концепция науки — это концепция исследова-
ния, предмет которого находится вне добра и зла, в особенности вне
добра, и считается не имеющим никакого отношения ни к добру, ни
к злу, в частности никакого отношения к добру. Наука изучает лишь
факты как таковые, а сами математики считают математические от-
ношения фактами разума. Факты, сила, материя, изолированные,
рассматриваемые в самих себе, без связи с чем-либо другим,— в этом
нет ничего, что человеческая мысль могла бы любить.
С тех пор приобретение новых знаний не является достаточным сти-
мулом в усердии ученых. Нужны другие стимулы.
Их находят, прежде всего, в охоте, спорте, игре. Часто можно слышать,
как математики сравнивают свою специальность с игрой в шахма-
ты. Некоторые из них сравнивают ее с такими видами деятельно-
сти, в которых нужен «нюх», психологическая интуиция, потому что,
по их словам, нужно заранее гадать, будет ли математическая кон-
цепция, за разработку которой они собираются приняться, бесплод-
ной или плодотворной. Снова игра, и игра почти азартная. Очень
212


Симона Вейлъ
немногие ученые проникают достаточно глубоко в науку, чтобы их
сердце было захвачено ее красотой. Есть один математик, который
охотно сравнивает математику со скульптурой из необычайно проч-
ного камня. Люди, выдающие себя публике за жрецов истины, осо-
бенно принижают ту роль, которую они взяли на себя, сравнивая
себя с игроками в шахматы; сравнение со скульптором более почет-
но. Но если у кого-то есть призвание быть скульптором, то лучше
стать скульптором, а не математиком. После внимательного раз-
мышления над этим сравнением приходим к выводу, что при совре-
менной концепции науки оно теряет смысл. Оно является очень
смутным предчувствием другой концепции.
Техника составляет весьма значительную долю авторитета науки, и
можно решить, что мысль о внедрении является для ученых мощ-
ным стимулом. На самом деле стимулирует не мысль о внедрении,
а тот авторитет, который техническое внедрение обеспечивает на-
уке. Как политики упиваются, делая историю, так ученых пьянит
чувство сопричастности великому делу. Великому в ложном по-
нимании величия,— величия, не зависящего от какого бы то ни
было рассуждения о благе.
В то же время некоторые из них — те, предмет исследования которых
носит сугубо теоретический характер,— вкусив такого упоения, с
гордостью провозглашают, что безразличны к техническим внедре-
ниям. Они тешатся, таким образом, двумя преимуществами, несо-
поставимыми в действительности, но совместимыми иллюзорно,
что всегда чрезвычайно приятно. Они в числе тех, кто вершит судь-
бу людей, и отныне их безразличие к этой судьбе сводит челове-
чество до размеров муравьиного племени; это положение богов.
Они не отдают себе отчета в том, что в современной концепции
науки, если убрать технические внедрения, не останется ничего,
что могло бы считаться благом. Мастерство в игре, подобной шах-
матам, не представляет никакой ценности. Не будь технологий,
сегодня никто не интересовался бы наукой, а те, кто делает науч-
ную карьеру, избрали бы другую. Они не имеют права на отстра-
ненное отношение, с которым они сжились. Но, хотя оно и неза-
конно, это — стимул.
Для других стимулом служит, напротив, мысль о технических внедре-
ниях. Но они чувствительны лишь к значимости, а не к добру или
злу. Ученый, чувствующий себя на пороге открытия, способного
перевернуть человеческую жизнь, прикладывает все усилия, что-
213


Биографические ландшафты
бы достичь его. Кажется, никогда или почти никогда не случает-
ся, чтобы он остановился для осмысления возможных последствий
такого переворота, как позитивных, так и негативных, и отказал-
ся от своих исследований, если более вероятными представляют-
ся последние. Подобный героизм даже кажется невозможным; и
все же он должен быть само собой разумеющимся. Но здесь, как и
повсюду, господствует ложное величие, то, которое определяется
количеством, а не благом.
Наконец, ученых постоянно подталкивают социальные побуждения,
в которых они почти никогда не признаются — до того они мелоч-
ны и, хотя внешне не играют большой роли, но обладают чрезвы-
чайной силой. Кто видел, как в июне 1940 года французы столь
легко покидали родину, а всего несколькими месяцами позже —
еще до того, как встала реальная угроза голода,— проявляли чудеса
стойкости, часами преодолевая усталость и холод, чтобы раздо-
быть себе одно яйцо, тот не может не считаться с невероятной
энергией ничтожных побуждений.
Первое социальное побуждение ученых — это просто их профессио-
нальный долг. Ученые — это люди, которым платят за «изготов-
ление» науки; от них ожидают, что они ее изготовят; они чувству-
ют себя обязанными изготовлять ее. Но в качестве возбуждающе-
го средства этого недостаточно. Продвижение, кафедры, разного
рода вознаграждения, почет и деньги, приемы за рубежом, уваже-
ние и восхищение коллег, репутация, известность, звания — все это
для многих значимо.
Нравы ученых — лучшее тому доказательство. В XV и XVII веках уче-
ные бросали друг другу вызов. Публикуя свои открытия, они нароч-
но пропускали некоторые звенья в цепи доказательств или же нару-
шали их порядок, чтобы помешать коллегам понять все полностью;
таким образом они страховали себя от опасности, что соперник бу-
дет утверждать, будто сделал то же открытие раньше. Даже Декарт
признается, что в своей «Геометрии» он так и поступил. Это доказы-
вает, что он не был философом в том значении, которое имело это
слово для Пифагора и Платона, он не был влюблен в божественную
Мудрость: после исчезновения Греции философов не было.
Сегодня, лишь только ученый обнаружит нечто, не успев еще как
следует обдумать и взвесить свое открытие, он тут же спешит это
обнародовать с целью заявить о своем приоритете. Гаусс, вероят-
но, был единственным в нашей науке, кто забывал в глубине ящи-
214


Си мона Бей л ь
ков письменного стола рукописи, содержащие самые чудесные
открытия; потом уже, когда кто-то представлял всеобщему внима-
нию нечто сенсационное, небрежно бросал: «Все это верно, я об-
наружил это лет пятнадцать назад; но можно пойти дальше в этом
направлении и вывести еще такую, такую и такую теоремы». Но
это был гений в полном смысле этого слова. Возможно, на протя-
жении трех или четырех последних столетий и наберется горстка
таких. Что для них значила наука — остается секретом. В ежеднев-
ном усилии других очень большое место отводится более низмен-
ным стимулам.
Сегодня легкость общения со всем земным шаром в мирное время и
до крайности развитая специализация приводят к тому, что уче-
ные определенной области науки, составляющие друг для друга
единственную публику, живут словно в одной деревне: постоян-
но распускаются сплетни, все друг с другом знакомы, испытыва-
ют друг к другу симпатию или антипатию; сталкиваются поколе-
ния и национальности; личная жизнь, политика, соперничество в
карьере занимают здесь важное место. Коллективное мнение этой
«деревни» поневоле превратно; а ведь оно является единственным
контролем ученого, потому что ни невежды, ни ученые других
специализаций никоим образом не знакомятся с их работами.
Сила социальных стимулов подчиняет мысль ученого этому кол-
лективному мнению; он стремится ему нравиться. То, что оно со-
гласно допустить, то и допустимо в науке; то, что оно не допуска-
ет, исключается. Не существует ни одного незаинтересованного
судьи, поскольку каждый специалист является судьей заинтересо-
ванным уже потому, что он специалист.
Можно возразить, что объективным критерием является плодотвор-
ность теории. Но действует этот критерий только для принятых
теорий. Теория, отвергнутая коллективным мнением «деревни»
ученых, неизбежно бесплодна, ибо развивать ее никто не намерен.
Это в особенности относится к физике, где даже средства иссле-
дований и контроля остаются монополией в руках очень замкну-
того круга. Если бы люди не увлеклись квантовой теорией, впер-
вые предложенной Планком, невзирая на ее абсурдность — или,
возможно, именно благодаря последней, ибо разумность уже уто-
мила,— никто никогда бы не узнал, как она плодотворна. В то
мгновение, когда ею увлеклись, не было никаких данных, позво-
лявших предвидеть, что она таковой окажется. Таким образом в
215


Биографические ландшафты
науке происходит «естественный отбор». Теории возникают как бы
случайно, выживают же сильнейшие. Такая наука может быть фор-
мой жизненного порыва, но не формой поиска истины.
Даже неспециалисту известно, что наука, как любой продукт коллек-
тивного мнения, подвержена моде. Достаточно часто ученые гово-
рят нам об устаревших теориях. Это был бы скандал, не будь мы
слишком отупевшими, чтобы реагировать на все. Как можно воз-
давать религиозное почитание подверженной изменчивой моде
вещи? Негры-фетишисты значительно выше нас; они несравнен-
но меньшие идолопоклонники, чем мы. Они воздают религиозное
почитание куску резного дерева, который красив и которому его
красота сообщает характер вечности.
Мы действительно страдаем идолопоклонством; болезнь укоренилась
так глубоко, что лишает христиан способности свидетельствовать
об истине. Никакой диалог глухих не может сравниться по силе
комизма с дебатами современного духа и церкви. Неверующие
подыскивают в качестве аргументов против христианской веры во
имя научного разума истины, опосредованно или даже непосред-
ственно представляющие собой очевидные доказательства веры.
Христиане никогда не замечают этого и слабо пытаются отрицать
эти истины, чувствуя сильное смущение и страдая при этом пе-
чальным отсутствием интеллектуальной порядочности. Их ослеп-
ление — наказание за преступление идолопоклонства.
Не менее комично замешательство почитателей идолов, когда они
стремятся выразить свой энтузиазм. Они ищут, что похвалить, и
не находят. Легко хвалить внедрения; но сами по себе внедрения —
это техника, а не наука. Что хвалить в науке как таковой? А точ-
нее, если исходить из того, что наука сосредоточена в людях, что
хвалить в ученых? Разобраться нелегко. Когда публике хотят пред-
ложить для почитания ученого, всегда останавливаются на Пасте-
ре, по крайней мере во Франции. Он служит прикрытием идоло-
поклонства от науки, как Жанна д'Арк — идолопоклонства нацио-
налистического.
Пастера выбирают потому, что он многое сделал для облегчения фи-
зических страданий людей. Но если намерение преуспеть в этом
не было главным побуждением его усилий, нужно считать все,
достигнутое им, просто совпадением. Если же это побуждение
было главенствующим, то восхищение, выражаемое ему, никоим
образом не связано с величием науки; речь идет о практическом
216


Си мопа Вей ль
выражении добродетели. Пастера в этом случае следовало бы при-
числить к той же категории, что и медсестру, преданность кото-
рой доходит до героизма, и отличался бы он от нее лишь масшта-
бом результатов.
Когда дух истины отсутствует в побуждениях науки, то он не может
присутствовать в науке как таковой. Если кто-то рассчитывает, не
найдя его в науке, обнаружить его во всей его силе в философии
и литературе,— он будет разочарован.
Многие ли книги и статьи производят впечатление, что их автор
прежде, чем начать писать, и потом, перед тем как отдать рукопись
в печать, на самом деле был озабочен вопросом: «Не отступаю ли
я от истины?»? Многих ли читателей, когда они открывают кни-
гу, на самом деле волнует вопрос: «Найду ли я здесь истину?»?
Если предложить всем тем, чья профессия думать,— священникам,
пасторам, философам, писателям, ученым, разного рода препода-
вателям,— выбор между двумя предназначениями: либо впасть
немедленно и безнадежно в слабоумие в буквальном смысле, со
всем унижением, которое подобное падение влечет за собой, сохра-
няя лишь достаточно ясности сознания, чтобы ощутить всю его го-
речь; либо неожиданно и необыкновенно развить интеллектуаль-
ные способности, которые обеспечат им мировую известность сей-
час и славу после смерти в течение тысячелетий, но с той
оговоркой, что их мысль будет пребывать всегда несколько в сто-
роне от истины, то можно ли надеяться, что многие из них испы-
тывали бы при таком выборе хоть малейшее сомнение?
Сегодня дух истины почти полностью исчез из религии, науки, исчез
из мысли. Именно отсюда проистекают все те жестокие страдания,
среди которых мы бьемся, даже не осознавая всего трагизма ситу-
ации. «Этот дух заблуждений и лжи, // Королей рокового паде-
нья предвестник», о котором говорил Расин, сегодня — монополия
не только государей. Он проникает во все слои населения; охва-
тывает целые нации и повергает их в исступление.
Исцеление в том, чтобы на нас снова снизошел дух истины; и преж-
де всего в религии и науке, что предполагает их примирение.
Дух истины может пребывать в науке при условии, что побуждени-
ем ученого является любовь к предмету его исследований. Этот
предмет — вселенная, в которой мы живем. Что можно в ней лю-
бить, если не красоту ее? Истинное определение науки в том, что
она — исследование красоты мира.
217


.Биографические ландшафты
Стоит задуматься, и это становится очевидным. Ни материя, ни сле-
пая сила предметом науки не являются. Мысль не может их по-
стичь; при ее появлении они исчезают. Мысль ученого постигает
лишь отношения, которые охватывают материю и силу невидимой,
неосязаемой и неизменяемой сетью порядка и гармонии. «Сеть
небес широка,— говорит Лао-Цзы,— ее ячейки крупны; однако
сквозь них ничто не ускользает».
Как предметом человеческой мысли может быть нечто отличное от
мысли? Именно в этом заключена сложность, настолько извест-
ная в теории познания, что ее отказываются рассматривать, пре-
небрегая ею как общим местом. Но ответ существует. Он заклю-
чается в том, что и предметом человеческой мысли тоже является
мысль. Цель ученого — союз его собственного разума с таинствен-
ной мудростью, навечно вписанной во вселенной. А посему как
возможна оппозиция или даже разделение между духом науки и
духом религии? Научное исследование — лишь форма религиоз-
ного созерцания.
Именно так было в Греции. Что же произошло с тех пор? Как случи-
лось, что эта наука, когда римский меч обрек ее на угасание,— на-
ука, имевшая сущностью своей религиозный дух, очнулась от дол-
гой летаргии материалистической? Что случилось за это время?
Что-то изменилось в религии. Речь не идет о появлении христианства.
Первоначальное христианство,— такое, каковым находим его в
Новом Завете и особенно в Евангелиях,— было, как и античная ре-
лигия мистерий, полностью пригодным для того, чтобы стать глав-
ным вдохновением совершенно строгой науки. Но оно претерпе-
ло изменение, связанное, вероятно, с переходом его в разряд офи-
циальной римской религии.
После такого изменения христианская мысль, за исключением не-
скольких редких мистиков, постоянно подвергавшихся риску быть
осужденными, не принимала более никакого другого понятия бо-
жественного Провидения, кроме Провидения личного.
Это понятие присутствует в Евангелии, ибо Бог назван там Отцом.
Но понятие безличного провидения, и в определенном смысле
почти аналогичного некоему механизму, также присутствует там.
«Да будете сынами Отца вашего Небесного; ибо Он повелевает
солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь
на праведных и неправедных... Итак будьте совершенны, как со-
вершенен Отец ваш Небесный»7.
218


Симона Бейль
Таким образом, слепая беспристрастность инертной материи, эта без-
жалостная регулярность порядка мира, совершенно равнодушная
к тому, какие люди перед ней, и поэтому так часто обвиняемая в
несправедливости,— вот что предлагается в качестве образца со-
вершенства человеческой души. Это мысль такой глубины, что
сегодня мы даже не в состоянии постичь ее; современное христи-
анство полностью утратило ее.
Все притчи о семени соответствуют понятию безличного провидения.
Благодать исходит от Бога ко всем существам; то, чем она стано-
вится, зависит от того, каковы они; там, куда она действительно
проникает, приносимые ею плоды являются результатом процес-
са, похожего на некий механизм и который, подобно механизму,
разворачивается во времени. Добродетель терпения, или, если бо-
лее точно перевести греческое слово, неподвижного ожидания,
соотносится с этой неизбежной продолжительностью.
Невмешательство Бога в действие благодати объяснено так доступ-
но, как только возможно: «...Царствие Божие подобно тому, как
если человек бросит семя в землю, и спит, и встает ночью и днем,
и как семя всходит и растет, не знает он; ибо земля сама собою
производит сперва зелень, потом колос, потом полное зерно в ко-
лосе»8.
Все, что касается прошения, также вызывает аналогии с механизмом.
Любое действительное желание чистого добра, начиная с опреде-
ленного уровня интенсивности, вызывает получение соответству-
ющего добра. Если результата нет, то желание не было настоящим
или было слишком слабым, либо желаемое добро несовершенно,
либо к нему примешалось зло. Когда условия выполнены, Бог не
отказывает никогда. Как и прорастание благодати, этот процесс
осуществляется во времени. Вот почему Христос предписал нам
быть настойчивыми. Сравнения, к которым Он прибегает по это-
му поводу, также напоминают о механизме. Это психологический
механизм, принуждающий судью исполнить желание вдовы: «Но
как эта вдова не дает мне покоя, защищу ее, чтобы она не прихо-
дила больше докучать мне»9, а уснувшего человека — открыть сво-
ему другу: «Если, говорю вам, он не встанет и не даст ему по друж-
бе с ним, то по неотступности его, встав, даст ему, сколько про-
сит»10. Если мы осуществляем своего рода давление на Бога, речь
может идти только о механизме, определенном Богом. По крайней
мере, сверхъестественные механизмы так же неукоснительны, как
219


биографические ландшафты
и закон падения тел; но естественные механизмы — это условия
происхождения событий как таковых, без какого бы то ни было
учета значения; сверхъестественные механизмы — это условия
чистого блага как такового.
Именно это подтверждено практическим опытом святых. Они, напри-
мер, констатировали, что иногда единственно по своему желанию
могли заставить сойти на какую-нибудь душу даже больше блага,
чем она сама того желала. Это подтверждает, что добро сходит с
небес на землю ровно настолько, насколько определенные условия
действительно осуществились на земле.
Все творчество святого Хуана де ла Крус — строго научное исследо-
вание сверхъестественных механизмов. Философия Платона — то
же самое.
Даже суд в Евангелии выглядит как нечто безличное: «Верующий в
Него не судится, а неверующий уже осужден ... Суд же состоит в
том, что ... всякий, делающий злое, ненавидит свет ... а поступаю-
щий по правде идет к свету»11. «Как слышу, так и сужу, и суд Мой
праведен...»12 «И если кто услышит Мои слова и не поверит, Я не
сужу его, ибо Я пришел не судить мир, но спасти мир. Отвергаю-
щий Меня и не принимающий слов Моих имеет судью себе: сло-
во, которое Я говорил, оно будет судить его в последний день»13.
В библейской притче о работниках одиннадцатого часа речь идет как
будто о прихоти хозяина виноградника. Но если вглядеться при-
стальнее, то увидим, что все как раз наоборот. Он дает одинако-
вую плату потому, что располагает лишь одной платой. У него нет
«мелкой монеты». Плату определил апостол Павел: «...а тогда по-
знаю, подобно как я познан»14. Здесь нет степеней. Подобно тому,
как не существует степеней действия, заслуживающего платы. Нас
позвали; мы откликнулись или не откликнулись. Никто не влас-
тен опередить зов, даже на секунду. Мгновение в счет не идет, как
не учитывается ни количество, ни качество работы на виноград-
нике. Из времени в вечность переходят или нет, в зависимости от
того, согласился ты или отказался.
«Ибо кто возвышает себя, тот унижен будет; а кто унижает себя, тот
возвысится»15. Это напоминает весы, как если бы земная часть
души находилась на одной их чаше, а божественная — на другой.
В одном из песнопений Страстной пятницы Крест также сравни-
вается с весами: «...они уже получили награду свою»16. Таким об-
разом, Бог обладает властью вознаграждать только усилия, остав-
220


Симона Веилъ
шиеся без награды на Земле,— усилия, затраченные впустую; пу-
стота притягивает благодать. Усилия, затраченные впустую, со-
ставляют действие, которое Христос называет «собирайте себе
сокровища на небе»17.
В Евангелии, хотя оно доносит до нас лишь незначительную часть на-
ставлений Христа, можно найти то, что позволительно было бы на-
звать сверхъестественной физикой человеческой души. Как любая
научная доктрина, она содержит лишь вещи, полностью понятные
и проверяемые опытным путем. Только проверка представляет
собой шаг к совершенствованию, и поэтому нужно верить на сло-
во тем, кто сделал его. Но мы охотно верим на слово и не прове-
ряем сообщений ученых о том, что происходит в их лаборатори-
ях, невзирая на то, что нам неизвестно, любят ли они истину. Было
бы более справедливо верить на слово святым, по крайней мере
тем, кто действительно свят, ибо они наверняка любят истину.
Проблема чудес представляет препятствие между религией и наукой
только потому, что она неверно сформулирована. Чтобы правильно
сформулировать ее, нужно дать определение чуду. Говорить, что это
факт, противоречащий законам природы, означает говорить полную
бессмыслицу. Мы не знаем законов природы. Мы можем делать на
этот счет лишь предположения. Если предлагаемые нами законы
опровергаются фактами, то это значит, что наше предположение
было, по крайней мере частично, ошибочным. Не менее абсурдно го-
ворить, что чудо — это результат особого желания Бога. У нас нет ни-
какого основания утверждать, что одни из происходящих событий в
большей степени зависят от воли Бога, чем другие. Мы знаем лишь,
в самом общем виде, что все происходящее, без всякого исключения,
соответствует воле Бога как Создателя; и все, содержащее хотя бы ча-
стичку чистого добра, происходит по сверхъестественному вдохнове-
нию Бога как добра абсолютного. Но когда святой творит чудо, доб-
ром при этом является святость, а не чудо.
Чудо представляет собой физический феномен среди других предва-
рительных условий, необходимых для полного погружения души
либо в добро, либо во зло.
Нужно говорить «либо в добро, либо во зло», потому что есть чудеса
дьявольские. «Ибо восстанут лжехристы и лжепророки и дадут
знамения и чудеса, чтобы прельстить, если возможно, и избран-
ных»18. «Многие скажут Мне в тот день: Господи! Господи! не от
Твоего ли имени мы пророчествовали? и не Твоим ли именем бе-
221


Биографические ландшафты
сов изгоняли? и не Твоим ли именем многие чудеса творили?
И тогда объявлю им: Я никогда не знал вас; отойдите от Меня, де-
лающие беззаконие»19.
Законам природы вовсе не противоречит то, что полное погружение
души в добро или во зло сопровождается физическими явлени-
ями, которые происходят только в таком случае. Законам приро-
ды противоречило бы обратное. Ибо каждому состоянию чело-
веческой души соответствует нечто, имеющее физическую при-
роду. Если грусти соответствует соленая влага в глазах, то почему
бы определенным состояниям мистического экстаза, как о том
рассказывают, не соответствовать некоторому приподниманию
тела над землей? Не важно, точен факт или нет. Несомненно то,
что если мистический экстаз есть нечто реальное в душе, то ему
должны соответствовать в теле феномены, проявляющиеся толь-
ко тогда, когда душа находится именно в этом состоянии. Связь
между мистическим экстазом и этими феноменами устанавлива-
ется механизмом, аналогичным тому, что связывает грусть и сле-
зы. О первом механизме мы не знаем ничего. Но и о втором зна-
ем не больше.
Единственный сверхъестественный факт в нашем мире — это святость
сама по себе и то, что близко к ней; это тот факт, что у любящих
Бога Божественные заповеди превращаются в побуждение, дей-
ствующую силу, двигательную энергию в буквальном смысле, как
горючее в автомобиле. Если три шага сделаны без какого-либо
иного побуждения, кроме желания повиноваться Богу, эти три
шага чудесны; и являются таковыми независимо от того, сделаны
они на суше или на воде. Просто, если они сделаны на земле, нет
ощущения чего-то необычного.
Говорят, что истории о хождении по воде и воскресении мертвых
настолько часты в Индии, что никто, кроме зевак, и не пошевелил-
ся бы, чтобы взглянуть на подобное событие. В любом случае оче-
видно, что рассказы на эти темы там очень распространены. Столь
же часто они повторялись в Греции в эпоху эллинизма, как это
можно видеть у Лукиана. Это существенно снижает апологетиче-
скую ценность чудес для христианства.
Одна индусская история рассказывает об аскете, который после че-
тырнадцати лет затворничества пришел повидаться с семьей. Его
брат спросил, что же он приобрел. Он повел его к реке и на глазах
у него перешел ее по воде. Брат кликнул перевозчика, переплыл
222


Симона Вейлъ
реку на лодке, заплатил один грош и сказал аскету: «Стоило ли
тратить четырнадцать лет на то, что я могу получить всего за
грош?» Это позиция здравого смысла.
Что касается точности необычайных событий, о которых рассказано
в Евангелии, то утверждать или отрицать все можно лишь наугад,
и проблема не представляет интереса. Очевидно, что Христос об-
ладал некими особыми способностями; как можно в этом сомне-
ваться, если мы убеждаемся, что ими обладают индусские и тибет-
ские святые? Знание того, какова степень точности каждой отдель-
ной истории, нам ни к чему.
Способности, проявляемые Христом, представляли собой не дока-
зательство, но звено в цепи свидетельств. Они были определен-
ным знаком того, что Христос занимает положение вне обыч-
ного человечества, среди тех, кто отдается добру или злу. Они
не указывали, которому из двух. Но разницу легко выявить по
очевидному совершенству Христа, чистоте Его жизни, совер-
шенной красоте Его слов и факту, что Он проявлял свои спо-
собности только для действий сострадания. Только из этого сле-
дует, что Он святой. Но те, кто был уверен в Его святости, ког-
да слышал Его утверждение о том, что Он Сын Божий, могли
колебаться в толковании этих слов, оставаясь, однако, при убеж-
дении, что в них заключена истина. Ибо святой, говоря такое,
не может ни обманывать, ни ошибаться. И мы также не сомне-
ваемся в том, что сказал Христос, кроме тех моментов, когда
подозреваем неверную передачу в записи; сила же доказатель-
ства — в красоте. Когда речь идет о добре, то точным и несом-
ненным доказательством его является красота; никакого другого
доказательства и быть не может. Абсолютно невозможно, что-
бы было какое-то иное.
Христос сказал: «Если бы Я не сотворил между ними дел, каких никто
другой не делал, то не имели бы греха»20, но Он сказал также:
«Если бы Я не пришел и не говорил им, то не имели бы греха»21.
В другом месте Он говорит о своих «благих деяниях». Деяния и
слова поставлены рядом. Исключительный характер деяний пре-
следует лишь одну цель — привлечь внимание. Как только внима-
ние привлечено, иных доказательств, чем красота, чистота, совер-
шенство, быть не может.
Слова, адресованные Фоме: «блаженны не видевшие и уверовав-
шие»22, не могут относиться к тем, кто, не видев, верит в факт вос-
223


биографические ландшафты
кресения. Это была бы похвала легковерию, не вере. Повсюду
встречаются старушки, которым просто необходимо верить во все
подряд истории о воскресении мертвых. Без сомнения, блаженны-
ми здесь названы те, кто не нуждается в воскресении, чтобы уве-
ровать, те, для кого совершенство и Крест — достаточные доказа-
тельства.
Таким образом, с религиозной точки зрения чудеса являются чем-то
вторичным, а с точки зрения научной они естественным образом
вписываются в научную картину мира. Что же до мысли доказать
существование Бога тем, что нарушаются законы природы, то пер-
вым христианам она должна была бы казаться чудовищной. Она
могла возникнуть только в наших больных умах, считающих, что
неизменность мирового порядка может представить законные ар-
гументы атеистам.
Последовательность мировых событий также проявляется в Евангелии
как установленная провидением — в одном только неличном и ана-
логичном механизму смысле. Христос говорил своим ученикам:
«Взгляните на птиц небесных: они не сеют, не жнут, не собирают в
житницы; и Отец ваш Небесный питает их... Посмотрите на поле-
вые лилии, как они растут: не трудятся, не прядут; но, говорю вам,
что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из
них...23 Не две ли малые птицы продаются за ассарий? И ни одна
из них не упадет на землю без воли Отца вашего»24. Это означает,
что забота, которую Бог проявляет по отношению к святым,— того
же рода, что и та, которой он окружает птиц и лилии. Законы при-
роды управляют тем, как сок поднимается в деревьях, как распус-
каются цветы, как птицы находят себе пропитание; и установлены
они таким образом, что порождают красоту. Законы природы уста-
навливаются волей провидения еще и таким образом, что для че-
ловеческих созданий намерение искать первым долгом царствия и
правды Отца Небесного не влечет автоматической смерти.
Можно также сказать, если угодно, что Господь оберегает каждую пти-
цу, каждый цветок и каждого святого; все сводится к одному и тому
же. Отношение целого и части присуще человеческому разуму.
В плане событий как таковых, когда рассматривают либо мир как
целое, либо какую-то из его частей, выделенную наугад в простран-
стве, во времени, в какой-нибудь классификации, или другую часть,
или еще какую-то, или несколько частей — короче, когда произволь-
но пользуются понятием целого и части, соответствие воле Бога
224


Си мона Вей л ь
остается неизменным. В незаметно падающем листе такое же соот-
ветствие воле Бога, что и в потопе. В плане событийном понятие со-
ответствия воле Бога идентично понятию реальности.
В плане добра и зла может возникать соответствие или несоответ-
ствие воле Божией, в зависимости от отношения к добру и злу.
Вера в Провидение состоит в том, чтобы быть уверенным, что мир
во всей совокупности соответствует воле Бога не только в первом,
но и во втором; то есть, что в этом мире добро одолеет зло. Речь
может идти только об универсуме в целом, ибо что касается от-
дельных явлений, мы, к сожалению, не имеем оснований сомне-
ваться, что зло присутствует в них. Так, предмет этой уверенно-
сти — вечное и универсальное положение, составляющее основу
неизменного мирового порядка. Если не ошибаюсь, Божественное
Провидение никогда не проявляет себя иначе ни в священных тек-
стах Китая, Индии или Греции, ни в Евангелиях.
Но когда христианская религия была официально признана Римской
империей, неличностный аспект Бога и Божественного Провидения
отошли в тень. Из Бога сделали двойника императора. Такая мани-
пуляция стала возможной из-за иудейского течения, от которого
христианство в силу своей исторической природы не смогло очис-
титься. Ягве и евреи, как свидетельствуют предшествовавшие исхо-
ду тексты, находились друг с другом в юридических отношениях
господина и рабов. Они были рабами фараона; Ягве, вырвав их из
рук фараона, унаследовал его права. Они — Его собственность, и Он
распоряжался ими, как распоряжается своими рабами любой чело-
век, только выбор вознаграждений и наказаний у Него более ши-
рокий. Он приказывал им творить — независимо — добро или зло,
но зло гораздо чаще — и в обоих случаях им оставалось лишь по-
виноваться. И неважно, что их повиновение держалось на самых
гнусных побуждениях, лишь бы приказы выполнялись.
Такая концепция находилась в точном соответствии с сердцем и разу-
мом римлян. У них рабство пропитало и исказило все человеческие
отношения. Они опошлили самое прекрасное. Они унизили проси-
телей, принудив их лгать. Они опозорили признательность, считая
ее смягченным рабством; согласно их представлениям, получая бла-
га, человек расплачивается за них частью своей свободы. Если бла-
годеяние было значительным, согласно нравам того времени, обла-
годетельствованный должен был называть себя рабом своего бла-
годетеля. Они обесчестили любовь; быть влюбленным для них
225


Биографические ландшафты
означало либо завладеть любимым человеком как собственностью,
либо, если это не удавалось, рабски подчиниться ему ради получе-
ния плотского наслаждения, даже если приходится делить его с де-
сятком других. Они обесчестили родину, представляя патриотизм
как желание обратить в рабство всех людей, не являющихся их со-
отечественниками. Но проще было бы перечислить, чего они не
обесчестили. Вероятно, не найдется ничего.
Среди прочего они опорочили суверенность. Античное значение за-
конной суверенности, насколько о нем можно догадываться, пред-
ставляется необычайно прекрасным. О нем можно лишь догады-
ваться, ибо у греков его не было. Но, вероятно, именно оно просу-
ществовало в Испании до XVII века и, в гораздо меньшей степени,
в Англии вплоть до наших дней.
Сид после грубого и несправедливого изгнания, в одиночку покорив
земли более обширные, чем королевство, в котором он родился, был
удостоен чести свидания с королем; и увидев его издалека, спрыг-
нул с коня, пал ниц и поцеловал землю. В «Звезде Севильи» Л one
де Вега король хочет помешать вынесению смертного приговора для
одного убийцы, потому что убийство было тайно заказано им самим;
он поодиночке призывает всех трех судей, чтобы объявить им свою
волю; каждый в отдельности, коленопреклоненный, уверяет его в
своем полном подчинении. После этого на суде все они единоглас-
но выносят смертный приговор. Королю, потребовавшему объясне-
ний, они отвечают: «Как подданные, мы подчинены тебе во всем, но
как судьи мы подчиняемся только совести».
Это концепция безусловного, всеобщего подчинения, но только по от-
ношению к закону; она не принимает во внимание ни могущество,
ни возможность процветания или нищеты, вознаграждения или
наказания. И именно такова концепция подчинения старшим в мо-
нашеских орденах. Царь, которому подчинялись именно так, был
действительно образом Бога для своих подданных, как настоятель
монастыря для своих монахов,— не из-за иллюзии, которая пред-
ставляла бы его божественным, но единственно в результате согла-
шения, которое считали благословенным свыше. Это религиозное
почитание было совершенно лишено идолопоклонства. Такая же
концепция законной власти сеньора была перенесена от короля
сверху вниз по социальной лестнице. Таким образом, вся публич-
ная жизнь оказалась пропитанной религиозной добродетелью по-
слушания, как жизнь бенедиктинского монастыря лучших времен.
226


Симона Веилъ
В известные эпохи подобная концепция встречается у арабов, где
Т.-Э. Лоуренс еще мог ее наблюдать; в Испании до того момента,
когда этой несчастной стране пришлось пережить внука Людови-
ка XIV и потерять свою душу; в странах южнее Луары до их заво-
евания Францией и даже после, ибо такое вдохновение еще чув-
ствуется у Теофиля де Вио. Французская королевская власть дол-
го колебалась между этой концепцией и концепцией римской и
избрала последнюю; именно по этой причине вопрос о реставра-
ции ее во Франции поставлен быть не может. Мы были бы слиш-
ком счастливы, будь у нас хоть какая-то возможность действитель-
но законной королевской власти.
Имеющиеся сведения заставляют считать, что испанская концепция
законной королевской власти была концепцией восточных монар-
хий античности. Но дело в том, что она была слишком уязвима.
Ассирийцы привнесли в нее много зла. То же и Александр, этот
продукт педагогики Аристотеля, которого его учитель никогда не
осуждал. Иудеи, эти рабы-беглецы, никогда не знали о ней. Рим-
ляне — горстка объединенных необходимостью авантюристов,—
без сомнения, тоже.
Все, что происходило в Риме, было отношением господина к рабу.
Уже Цицерон со стыдом признавался, что он ощущает себя как бы
наполовину рабом Цезаря. Начиная с Августа, император считал-
ся господином всех обитавших в Римской империи подобно вла-
дельцу рабов.
Люди не представляют, что им могут причинить то же зло, которое они
причиняют другим, находя это совершенно естественным. Но ког-
да им действительно причинят это зло, они в ужасе обнаруживают,
что считают это естественным; они не находят в глубине своего сер-
дца никакого источника негодования и сопротивления против
такого обращения, которое они сами навязывали без всякого
сердечного отвращения. Это справедливо, по крайней мере, для тех
случаев, когда даже воображение нигде не может найти внешней
поддержки, кроме как в тайниках сердца. Если совершенные ког-
да-то преступления уничтожили все ресурсы, слабость становится
всеобъемлющей, а стыд — безмерным. Именно на этом механизме
человеческого сердца покоится закон взаимности, выраженный в
Апокалипсисе словами: «Кто ведет в плен, тот сам пойдет в плен»25.
Вот почему многие французы, находя совершенно естественным твер-
дить о сотрудничестве (collaboration) с угнетаемыми ими местны-
227


Биографические ландшафты
ми жителями французских колоний, продолжают, ничуть не сму-
щаясь, произносить это же слово, обращаясь к своим немецким
хозяевам.
Так же и римляне, считая рабство основным институтом общества,
не обнаруживали в своем сердце ничего, что помогло бы им воз-
разить человеку, утверждающему, что имеет на них право соб-
ственника, и победно подкрепляющему это утверждение оружи-
ем. И ничего, что помогло бы сказать «нет» его наследникам, чьей
собственностью они были по праву наследования. Отсюда — все
разновидности низости, перечисление которых вызывало от-
вращение Тацита, тем более что он принимал в них участие. Они
накладывали на себя руки, как только получали об этом приказ,
но не иначе; раб не убивал себя, это было бы обкрадыванием гос-
подина. Когда Калигула ел, сенаторы в туниках стояли позади
него, что было и для рабов в Риме характерным признаком уни-
жения. Во время банкетов он на четверть часа уединялся, чтобы
отвести в свой личный кабинет какую-нибудь благородную жен-
щину, а потом привести ее, раскрасневшуюся, с растрепавшейся
прической, обратно к сотрапезникам, в числе которых был и ее
муж. Но эти люди считали в порядке вещей такое обращение не
только с рабами, но и с колонизированным населением провинций.
Таким образом, в культе императора обожествлялся институт рабства.
Миллионы рабов соблюдали культ идолопоклонства по отноше-
нию к их собственнику.
Именно это определило отношение римлян к религии. Говорят, что
они были толерантными. Они действительно мирились со все-
ми религиозными практиками, лишенными духовного содержа-
ния.
Вполне возможно, что Гитлер, приди ему в голову такая фантазия, мог
бы преспокойно мириться с теософией. Римляне легко мирились
с культом Митры, ориенталистикой — подделкой для снобов и
праздных женщин.
В их толерантности было два исключения. Прежде всего, они спокой-
но могли терпеть только тех, кто не заявлял о праве собственно-
сти на их рабов. Отсюда их враждебность к Ягве. Евреи были их
собственностью и не могли иметь иного хозяина, будь то человек
или Бог. Речь шла просто о споре между рабовладельцами. В ко-
нечном итоге римляне, беспокоясь о своем авторитете и для того,
чтобы наглядно продемонстрировать на практике, что владельца-
228


Си мона Вейль
ми были они, истребили почти все «поголовье человеческого ско-
та», право на владение которым было предметом спора.
Другое исключение — из области духовной жизни. Римляне не мог-
ли примириться ни с чем, что имело богатое духовное содержание.
Любовь к Богу — опасный огонь, прикосновение к которому мог-
ло быть губительным для их ничтожного обожествления рабства.
Они безжалостно уничтожили и духовную жизнь во всех ее про-
явлениях. Они жестоко преследовали пифагорейцев и всех фило-
софов, примыкавших к аутентичным традициям. Вскользь заме-
тим: крайне загадочно, как одно озарение позволило однажды ис-
тинному стоику — греческого, а не римского толка — взойти на
трон; и загадка эта вдвойне необъяснима из-за того факта, что к
христианам он относился плохо. Они истребили всех друидов Гал-
лии; уничтожили египетские культы; потопили в крови или опо-
рочили с помощью хитроумной клеветы почитание Диониса. Как
они поступали с христианами, общеизвестно.
Вместе с тем в своем слишком грубом идолопоклонстве они чувство-
вали себя неловко. Как и Гитлер, они знали цену призрачной обо-
лочки духовности. Они хотели бы обрести видимость подлинной
религиозной традиции, чтобы прикрыть ею свой слишком явный
атеизм. Гитлеру также хотелось бы найти или основать какую-
нибудь религию.
Август предпринял такую попытку среди элевсинского духовенства.
Во время преемников Александра институт элевсинских мистерий
по неизвестным причинам стал практически ничем. Избиения
Суллы, когда кровь на улицах Афин забурлила подобно поднима-
ющейся при наводнении воде, не должны были привести ни к чему
хорошему. Очень сомнительно, чтобы во времена империи сохра-
нился хоть какой-нибудь след аутентичной традиции. Тем не ме-
нее люди, посвященные в Элевсинские таинства, отказались от
такого предприятия.
Христиане пошли на это тогда, когда уже слишком устали от
истребления и отчаялись увидеть победоносный конец света.
Именно так Отец Христа, на римский манер, стал господином и
собственником рабов. Ягве обеспечивал этот переход. Ничто бо-
лее не мешало принять его. После разрушения Иерусалима меж-
ду ним и римским императором никакого оспаривания собствен-
ности более не происходило.
Верно, что в Евангелии много сравнений, относящихся к рабовладель-
229


Биографические ландшафты
честву. Но в устах Христа такие слова — уловка любви. Рабы — это
люди, которые всем сердцем пожелали отдать себя Богу. И хотя
там этот дар был принесен однажды, раз и навсегда, далее эти рабы
ни на секунду не прекращали молить Бога о согласии держать их
в рабстве.
Это несовместимо с римской концепцией. Если мы уже являлись соб-
ственностью Бога, то каким образом мы можем отдаваться ему как
рабы? Он даровал нам свободу уже самим фактом творения. Мы —
вне Его царства. Только наше согласие может со временем выпол-
нить обратную операцию и превратить нас в нечто инертное, при-
вести в состояние, подобное небытию, в котором Господь — абсо-
лютный владыка.
К счастью, истинно христианское вдохновение было сохранено благо-
даря мистике. Все, кроме чистой мистики, было опорочено римским
идолопоклонством. Идолопоклонством, поскольку именно способ
поклонения, а не название, присваиваемое его объекту, отделяет
идолопоклонство от религии. Если христианин поклоняется Богу
с теми же побуждениями в сердце, что и римский язычник, почи-
тающий императора, то этот христианин — тоже идолопоклонник.
Римская концепция Бога существует еще и сегодня, даже среди та-
ких умов, как Маритен.
Он писал: «Понятие права даже более глубоко, чем понятие мораль-
ной обязанности, ибо Бог имеет суверенное право на творения и не
имеет моральных обязанностей по отношению к ним (хотя перед
самим собой он обязан дать им то, что они требуют по природе)».
Ни понятие обязанностей, ни, в значительной степени, понятие права
не могут быть соотнесены с Богом. Ибо понятие права бесконечно
более удалено от понятия чистого добра. Оно замешано на добре и
зле; ибо обладание правом предполагает возможность использовать
его либо во благо, либо во зло. Исполнение же обязанностей, напро-
тив, всегда, вне всяких условий, есть во всех отношениях благо. Вот
почему люди 1789 года допустили такую опасную ошибку, избрав
своим вдохновляющим принципом понятие права.
Суверенное право, согласно римской или любой другой подобной
концепции,— это право собственности. Наделять Бога суверенным
правом без обязательств означает превращать Его в неограничен-
ный эквивалент собственника рабов в Риме. Это разрешает лишь
рабскую преданность. Преданность раба человеку, который счита-
ет его своей собственностью,— вещь недостойная. Любовь, побуж-
230


Си мона Вей л ь
дающая свободного человека забыть о теле и душе, всем существом
служа тому, что составляет совершенное добро,— такая любовь
совершенно противоположна рабской любви.
В мистической традиции католической церкви одной из основных
ступеней очищения, которые душа должна преодолеть, является
полное упразднение римской концепции Бога. Пока от нее оста-
ется хоть малейший след, союз любви невозможен.
Но сияние мистиков было не в состоянии уничтожить эту концепцию
в церкви, как она была уничтожена в их душе, потому что церковь
нуждалась в ней, как ранее нуждалась в ней Римская империя. Она
нуждалась в ней ради своего мирского владычества. Итак, разде-
ление власти на духовную и мирскую, о котором часто говорят в
связи со средневековьем,— вещь более сложная, чем о ней дума-
ют. Подчинение королю, согласно классической испанской кон-
цепции,— бесконечно более религиозно и чисто, чем подчинение
церкви, вооруженной инквизицией и выдвигающей рабовладель-
ческую концепцию Бога, как это часто происходило в XIII веке.
Вполне могло случиться, что, например, в XIII веке в Арагоне ко-
роль мог быть обладателем действительно духовной власти, а цер-
ковь— власти, являвшейся на деле мирской. Как бы там ни было,
римский дух империализма и владычества никогда в достаточной
степени не оставлял церковь настолько, чтобы она отбросила рим-
скую концепцию Бога.
В свою очередь, неузнаваемой стала и концепция провидения. Она —
воплощение ошеломляющей, вопиющей абсурдности. Подлинные
мистерии веры также абсурдны, но абсурдность их такова, что оза-
ряет мысль и в изобилии порождает истины, очевидные для разу-
ма. Другие абсурдности — это, вероятно, дьявольские тайны. И одни,
и другие перепутаны в современной христианской мысли, как
пшеница и плевелы.
Концепция Провидения, соответствующая пониманию Бога римля-
нами,— это концепция личного вмешательства Бога в мир для
установления некоторых средств, необходимых для достижения
особенных целей. Предполагается, что мировой порядок, предо-
ставленный самому себе без особого вмешательства Бога в таком-
то месте, в такое-то мгновение, с такой-то целью, мог привести к
результатам, не сообразующимся с волей Бога. Допускают, что Бог
практикует особые вмешательства. Но считается, что эти вмеша-
тельства, предназначенные подправлять игру причинности, сами
231


Биографические ландшафты
подчиняются ей. Бог нарушает мировой порядок, чтобы в нем про-
явилось не то, что Он хочет произвести, но причины, которые при-
ведут к тому, что Он хочет произвести, в виде результата.
Если об этом поразмыслить, то увидим, что такие предположения
точно соответствуют положению человека по отношению к мате-
рии. У человека есть особые цели, принуждающие его к особым
вмешательствам, подчиненным законам причинности. Представим
себе крупного римского собственника обширных владений и мно-
гочисленных рабов; потом расширим владения до размеров вселен-
ной. Такова господствующая среди части христианства концепция
Бога. Позор этой концепции, возможно, в большей или меньшей
степени бросает тень на все христианство вообще, за исключени-
ем мистиков.
Если представить, что такой собственник живет обособленно, никог-
да не встречаясь с равными себе, кроме того, вне всякой связи со
своими рабами, то задаешься вопросом, как в его мыслях может
возникнуть какая-то особая цель. Сам по себе он не имеет неудо-
влетворенных потребностей. Ищет ли он блага для своих рабов?
В таком случае он выбрал неверный путь, ибо в действительнос-
ти рабы — жертвы преступления и несчастья. Когда им стремятся
внушить добрые чувства, перечисляя все, что есть в их судьбе сча-
стливого,— как, несомненно, поступали когда-то проповедники-
рабовладельцы в Америке,— то лишь еще очевиднее становится,
насколько ограничена эта благая часть, какова диспропорция меж-
ду властью, данной господину, и соотношением добра и зла. По-
скольку скрыть этого нельзя, то рабам скажут, что если они и не-
счастны, то по собственной вине. Однако такое утверждение, если
принять его, не дает ответа на вопрос, что такое произвол собствен-
ника. Невозможно себе представить проявление такого произво-
ла иначе, нежели как капризы, часть из которых доброжелатель-
на. Действительно, так их и представляют.
Попытки обнаружить в структуре мира признаки доброжелательности
собственника — все без единого исключения того же уровня, что и
фраза Бернардена де Сен-Пьера о дынях и семейных трапезах. В этих
попытках заключена та же основная абсурдность, что и в историче-
ских рассуждениях о последствиях Воплощения. Добро, каковым
дано человеку его видеть в мире,— конечно, ограничено. Стараться
обнаружить в этом знак божественного действия означает превратить
самого Бога в конечное, ограниченное добро. Это кощунство.
232


Симона Бейль
Попытки того же рода при анализе истории могут быть проиллюст-
рированы изобретательной мыслью, выраженной в католическом
журнале Нью-Йорка, посвященном последней годовщине откры-
тия Америки. Она гласила, что Бог отправил Христофора Колум-
ба в Америку с тем, чтобы несколько столетий спустя нашлась
страна, способная победить Гитлера. Это уже почище самого Бер-
нардена де Сен-Пьера; это просто жестоко. И Бог тоже, очевидно,
презирает цветные расы; истребление народов Америки в XVI веке
казалось ему невысокой ценой за спасение европейцев в XX веке;
а менее кровавыми методами принести им спасение он не мог.
Можно еще подумать, что вместо того чтобы отправлять Христо-
фора Колумба в Америку за более чем четыре столетия, было бы
куда проще послать кого-нибудь убить Гитлера году в 1923-м.
Было бы заблуждением думать, что это уже высший предел глупо-
сти. Точно на таком же уровне по необходимости располагается
любая другая интерпретация Провидения в истории. Это относит-
ся и к исторической концепции Боссюэ. Она одновременно жес-
тока и глупа, в равной степени оскорбительна как уму, так и серд-
цу. Нужно быть особо падким на звучные слова, чтобы принимать
этого придворного прелата за великого мыслителя.
Введение понятия провидения в частную жизнь приводит к не ме-
нее комичному результату. Когда молния ударяет в сантиметре от
кого-нибудь, не причиняя вреда, человек зачастую думает, что его
хранит Провидение. Те, кто находится в километре, вовсе не счи-
тают, что обязаны жизнью вмешательству Бога. По-видимому,
когда вселенский механизм вот-вот должен убить человека, Бог
спрашивает Себя, хочется Ему или нет спасти его жизнь, и если
решает это сделать, то почти незаметно шевельнет пальцем в ме-
ханизме. Чтобы спасти жизнь, Он может отвести молнию на сан-
тиметр, но не в силах отвести ее на километр или вовсе отвратить
ее удар. По-видимому, люди рассуждают именно так. Иначе гово-
рили бы, что Провидение всегда вмешивается, дабы помешать
молнии убить нас, в каждую минуту, а не только в тех случаях,
когда молния бьет в сантиметре от нас. Единственный миг, когда
оно не вмешивается, чтобы воспрепятствовать убийству какого-то
человека молнией, это тот миг, когда она убивает его, если это все-
таки происходит. Все, что не совершается, в одинаковой степени
предотвращено Богом. Все, что совершается, в одинаковой степе-
ни дозволено Богом.
233


Биографические ландшафты
Абсурдная концепция Провидения как личного и частного вмеша-
тельства Бога с какими-то особыми целями не совместима с истин-
ной верой. Но эта несовместимость не очевидна. Она не совмес-
тима с научной концепцией мира; там же эта несовместимость
очевидна. Христиане, которые придерживаются такой концепции
Провидения под влиянием воспитания и окружения, придержи-
ваются также и научной концепции мира, и это разделяет их ра-
зум на два отделения с непроницаемой перегородкой посредине;
одно отведено научной концепции мира, другое — той концепции
мира, в которой господствует или действует личное Провидение
Божие. Из этого следует, что они не могут мыслить ни так, ни эдак.
Впрочем, второе и немыслимо. Неверующие, которых не сдержи-
вает никакое благоговение, легко приходят к выводу, что это лич-
ное и частное Провидение смешно, и посему вера как таковая в их
глазах становится смешной.
Особые намерения, приписываемые Богу,— это отрывки, выдергива-
емые нами из более чем безграничной сложности связей причин-
ности. Мы делаем это, соединяя во времени некоторые события с
некоторыми из их результатов, отобранных среди тысяч других.
Мы будем правы, говоря, что такое вычленение совпадает с волей
Божией. Но это столь же истинно и без какого бы то ни было ис-
ключения, для всех вычленений, которые могли бы быть сделаны
человеческим или нечеловеческим разумом, в любом масштабе, в
пространстве и времени, в сложном многообразии мира.
Мы не можем вычленять в непрерывности пространства и времени
событие так, как если бы это был атом; однако несовершенство
человеческой речи принуждает говорить нас таким образом, буд-
то бы это было возможно.
События, ход которых создает мир во всеобщем течении времени, каж-
дое из них, каждое возможное объединение нескольких событий,
каждая связь между двумя или более событиями, между одним со-
бытием и рядом событий — все это в равной мере было допущено
волей Божией. Все это суть отдельные намерения Божий. Из сум-
мы отдельных намерений Его состоит вся вселенная. Исключени-
ем является зло, хотя даже оно должно быть исключено не полно-
стью, не во всех отношениях, но только настолько, насколько оно есть
зло. Во всех остальных случаях оно соответствует воле Божией.
Солдат, получивший тяжелое ранение и из-за этого не принимавший
участия в сражении, в котором был истреблен весь его полк, мог бы
234


Си мона Вейль
подумать, что Бог захотел не причинять ему страдания, но спасти
его жизнь. Именно в этом крайняя наивность и ловушка самолю-
бия. Господь пожелал и причинить ему страдание, и спасти ему
жизнь, и вызвать все последствия, которые действительно произош-
ли, но не так, чтобы что-нибудь одно было больше, чем другое.
Лишь в одном случае будет правомерным говорить об особой воле
Бога: когда в душе ощущается необычный импульс, который не-
сет на себе узнаваемый знак заповедей Господа. Но тогда речь идет
о Боге как источнике вдохновения.
Современная концепция провидения подобна школьному упражне-
нию, называемому разбором текста, когда плохой учитель выби-
рает для этого поэтические образцы совершенной красоты. Учи-
тель скажет: «Поэт употребил такое-то слово, чтобы достичь та-
кого-то эффекта». Это может быть верным только для поэзии
второго, десятого или пятидесятого порядка. В поэтическом от-
рывке совершенной красоты все эффекты, все отзвуки, все воспо-
минания, которые может вызвать присутствие такого-то слова на
таком-то месте, в точности отвечают вдохновению поэта. Это от-
носится ко всем видам искусства. Таким образом, поэт подражает
Богу. Поэтическое вдохновение, достигшее высшего совершен-
ства,— одно из тех человеческих дел, которые могут по аналогии
дать понятие о воле Божией. Поэт — личность; однако в те момен-
ты, когда он достигает поэтического совершенства, безличное вдох-
новение пронизывает его. Это только в обычные дни его вдохно-
вение лично; и тогда это на самом деле не вдохновение. Если вос-
пользоваться поэтическим вдохновением как неким образом,
аналогией для постижения воли Божией, то следует ориентиро-
ваться не на заурядную, а на совершенную его форму.
Божественное Провидение — это не нарушение, не искажение миро-
вого порядка. Это мировой порядок как таковой. Или же, скорее,
это упорядочивающий принцип вселенной. Это вечная Премуд-
рость, единственная, распространяющаяся на весь мир в суверен-
ной сети взаимосвязей.
Таковой виделась она всей доримской античности. Все части Ветхо-
го Завета, куда проникло единое вдохновение античного мира,
доносят нам эту концепцию, облаченную в несравненное словес-
ное величие. Но мы слепы. Мы читаем, не понимая.
Грубая сила не господствует в этом мире. Она по природе своей сле-
па и недетерминирована. Властителями земного мира являются де-
235


Биографические ландшафты
терминированность, предел. Вечная Премудрость держит вселен-
ную в сети, в переплетении детерминаций. Мир не сопротивляет-
ся. Грубая сила материи, кажущаяся нам суверенностью, на деле
есть не что иное, как совершенное подчинение.
В этом гарантия, данная человеку, ковчег завета, договор, видимое и
осязаемое обещание в земном мире, надежная опора упования.
В этом истина, сжимающая наше сердце каждый раз, когда мы от-
крываемся красоте мира. Это истина, вспыхивающая бесподобны-
ми интонациями ликования в прекрасных и чистых отрывках Вет-
хого Завета, у пифагорейцев и всех мудрецов Греции, у Лао-Цзы
в Китае, в священных индусских писаниях, в египетских отрыв-
ках. Возможно, она прячется в бесчисленных мифах и сказках. Она
возникнет для нас, перед нашими глазами, в нашей собственной
науке, если однажды, как Агари, Бог откроет нам глаза26.
Она ощутима даже в словах, которыми Гитлер в своем заблуждении
хочет утвердить обратное: «...в мире, где планеты и солнца движут-
ся по кругу, где луны обращаются вокруг планет, где повсюду гос-
подствует сила и где лишь она одна есть владычица слабости, ко-
торую она принуждает покорно служить себе или же разбивает...»
Как же слепая сила порождает круги? Не слабость покорно слу-
жит силе: сила покорно служит вечной Премудрости.
Глядя ночью на звезды, ни Гитлер, ни его молодые фанатики никог-
да не чувствовали этого. Но разве кто-нибудь пытался научить их
этому? Цивилизация, которой мы так гордимся, сделала все, что-
бы скрыть это; и пока в нашей душе есть нечто, что способно гор-
диться ею, в каждом из преступлений Гитлера остается доля и
нашей вины.
В Индии одно слово, первоначальное значение которого — «равно-
весие», означает одновременно и мировой порядок, и справедли-
вость. Вот священный текст по этому поводу, который в символи-
ческой форме говорит как о сотворении мира, так и о человече-
ском обществе.
«Бог поистине существовал вечно, совершенно один. Будучи един-
ственным, он не обнаруживал себя. Он создал высшую форму,
суверенность... Вот почему нет ничего превыше суверенности. Вот
почему во время церемоний священник сидит выше суверена...
Бог все еще не обнаружил себя. Он создал класс крестьян, ремеслен-
ников и торговцев.
Бог все еще не обнаружил себя. Он создал класс слуг.
236


Симона Бейль
Он все еще не обнаружил себя. Он создал высшую форму, справед-
ливость (la justice). Справедливость — это суверенность суверен-
ности. Вот почему нет ничего выше справедливости. Тот, кто не-
мощен, может сравняться с могущественным, прибегая к справед-
ливости как к царской власти.
Что справедливо, то и истинно. Вот почему, когда кто-то говорит ис-
тину, то говорят: "Это справедливо". А когда чьи-то слова справед-
ливы, то говорят: "Истинно так". Это означает, что действительно
справедливость и истина — одно и то же».
В очень древнем индусском стансе говорится:
То, откуда солнце восходит,
То, куда оно заходит,—
Это творенье богов — справедливость,
Та же сегодня, та же завтра.
Анаксимандр писал:
«Рождение вещей начинается с неопределенного; и разрушение есть воз-
врат к неопределенному, происходящий в силу необходимости. Ибо
вещи подвергаются наказанию и искуплению, одни со стороны дру-
гих, по причине их несправедливости, согласно порядку времен».
Истина в этом, а не в чудовищной концепции, которую Гитлер по-
черпнул в вульгаризации современной науки. Вся видимая и ощу-
тимая сила подвластна невидимой границе, которую ей никогда не
переступить. Морская волна вскипает, нарастая, но в некоторой
точке, где кроме пустоты и нет-то ничего, останавливается и на-
чинает откатываться назад. Подобно этому немецкая лавина оста-
новилась на берегу Ла-Манша, и никто не понял причины.
Пифагорейцы говорили, что мир образовался из неопределенного и
из принципа, который определяет, ограничивает, останавливает.
И господствует всегда именно он.
Предание о радуге, несомненно заимствованное Моисеем у египтян,
самым трогательным образом объясняет надежду, которую должен
дать людям мировой порядок:
«И сказал Бог: ...И будет, когда Я наведу облако на землю, то явится
радуга в облаке; и Я вспомню завет Мой, который между Мною и
между вами, и между всякою душою живою во всякой плоти; и не
будет более вода потопом на истребление всякой плоти».27
Прекрасный полукруг радуги — свидетельство того, что все явления
нашего мира, какими бы ужасающими они ни были, всегда огра-
237


Биографические ландшафты
ничены неким пределом. Величественная поэзия этого текста хо-
чет напомнить о Боге, исполняющем свою функцию ограничитель-
ного принципа.
«Гы положил предел, которого не перейдут (воды), и не возвратятся
покрыть землю».28
И подобно колебанию волн, вся череда событий земных, созданных
в уравновешивающем разнообразии,— череда рождений и смертей,
расцветов и увяданий,— вдохновенно оживает в незримом присут-
ствии переплетающихся пределов, которые не скреплены ничем,
но тверже любого алмаза. Вот почему непостоянство вещей пре-
красно, хотя оно и заставляет ощутить безжалостную необходи-
мость. Безжалостную, но,г однако, являющуюся не силой, а суве-
ренной владычицей любой силы.
Но мысль, действительно пьянившая древних,— в том, что слепую
силу материи заставляет повиноваться не иная, сильнейшая,
сила, а любовь. Они думали, что материя покоряется вечной Пре-
мудрости из-за любви, заставляющей ее согласиться на это по-
виновение.
Платон говорил в «Тимее», что Божественное Провидение господ-
ствует над необходимостью, мудро ее убеждая. Поэт-стоик III века
дохристианской эры, но вдохновленный, по-видимому, источни-
ками гораздо более древними, говорит Богу:
Все мироздание это, что землю обходит кругами,
Движется волей твоей, тебе повинуясь охотно.
Держишь в своих ты руках, никогда пораженья
не знавших,
Молнии блеск огневой, ослепительный, вечно
живущий.29
Молния, вертикальный росчерк огня, бьющий с небес о землю,— это
обмен любовью между Богом и его творением, и потому преиму-
щественный эпитет Зевса — «метатель молний» (громовержец).
Концепция стоиков об amor fati, о любви к мировому порядку, ста-
вит эту любовь в центр всякой добродетели. Мировой порядок
должно любить, потому что он — совершенное подчинение Богу.
Чем бы ни наделял или как бы ни карал нас этот мир, он делает
это исключительно в силу повиновения. Когда друг, который долго
отсутствовал и которого мы с тревогой ожидали, пожимает нам
руку, то вовсе не важно, приятно нам его рукопожатие или болез-
238


Симона Бейль
ненно; даже если он пожмет руку слишком сильно, мы этого по-
просту не заметим. Когда он говорит, мы не задаемся вопросом,
приятен ли звук его голоса сам по себе. Пожатие руки, голос — все
для нас лишь знак его присутствия и в этом качестве бесконечно
дорого. Точно так все, что происходит с нами в течение нашей
жизни, вытекая из всеобщего подчинения этого мира Богу, при-
водит нас к контакту с абсолютным добром, которым является бо-
жественная воля; в таком качестве всё без исключения — радости
ли, горести ли, безразлично — должно восприниматься с тем же
внутренним чувством любви и благодарности.
Люди, не ведающие о настоящем благе, не подчиняются Богу в том
смысле, что они не подчиняются Ему так, как то надлежит делать
мыслящему существу,— согласием разума; но их тела и души со-
вершенно послушны законам механизмов, которые суверенно гос-
подствуют над физической и психической материей. Физическая
и психическая материи сами по себе подчиняются всецело; они
совершенно послушны как материя, а ничем иным они не являют-
ся, если не обладают или не желают обладать сверхъестественным
светом, единственным, который возвышает человека над матери-
ей. Вот почему зло, причиняемое ими нам, должно восприниматься
как зло, которое причиняет нам инертная материя. Помимо состра-
дания, которого достойна сбившаяся с пути и страдающая чело-
веческая мысль, они должны быть любимы, как должна быть лю-
бима инертная материя, составляющая часть совершенной красо-
ты мирового порядка.
Понятно, когда римляне, принимая стоицизм, сочли своим долгом
опорочить его, они заменили любовь бесчувствием, в основе ко-
торого лежит гордыня. Отсюда живой еще и сегодня предрассудок
об оппозиции стоицизма и христианства, в то время как это мыс-
ли-близнецы. Даже имена лиц Троицы — Логос, Пневма — заим-
ствованы из словаря стоиков. Знание некоторых стоических тео-
рий бросает живой свет на многие загадочные отрывки Нового
Завета. Благодаря их подобию происходил обмен между этими
двумя образами мысли. Средоточием и того, и другого являются
смирение, послушание и любовь.
Но многие тексты указывают, что мысль стоиков была также и мыс-
лью всего античного мира, вплоть до Дальнего Востока. Все чело-
вечество жило тогда в озарении мыслью, что мир, в котором мы
находимся, есть не что иное, как совершенное послушание.
239


Биографические ландшафты
Греков пьянил поиск яркого подтверждения этой мысли в науке, и это
вдохновляло их научное рвение.
Действие разума в научном исследовании проявляет суверенную не-
обходимость в мысли о материи как сети нематериальных и неси-
ловых отношений. Необходимость можно досконально постичь
только в тот момент, когда эти отношения предстают как совер-
шенно нематериальные. Тогда они присутствуют в мысли только
как результат возвышенного и чистого внимания, исходящего из
той точки души, которая не подчинена силе. Силе же подчинено
в человеческой душе то, что находится во власти потребностей.
Чтобы постичь отношения в их нематериальной чистоте, нужно
забыть о всех потребностях. Когда этого удается достичь, стано-
вится очевидной игра сил, посредством которых осуществляется
или не осуществляется удовлетворение потребностей.
Силы земного мира в высшей степени детерминированы необходи-
мостью; необходимость обусловлена теми отношениями, какими
являются мысли; вследствие этого силой — полной властительни-
цей на Земле — безраздельно владеет мысль. Человек — мыслящее
творение; он на стороне того, кто повелевает силой. Очевидно, что
он не господин и не хозяин природы, и Гитлер был прав, говоря,
что люди заблуждаются, считая себя таковыми; но человек — сын
господина, дитя хозяина дома. Доказательством тому наука. Со-
всем маленький ребенок в богатом семействе во многом подчиня-
ется прислуге, но, сидя на коленях отца и будучи объединенным с
ним любовью, он причастен власти.
Пока человек мирится с тем, что душа его наполнена собственными
мыслями, мыслями личными, он полностью, до самых глубин сво-
их мыслей, подвержен принуждению потребностей и механиче-
ской игре силы. Если он так не считает — он заблуждается. Но все
изменяется, когда способность настоящего внимания освобожда-
ет душу для того, чтобы наполнить ее мыслями вечной мудрости.
Тогда он несет в себе даже такие мысли, которым подчиняется
сила.
Природа отношений и внимания, необходимого для постижения их,
были в глазах греков доказательством того, что послушание Богу
действительно является необходимостью. Они располагали и дру-
гим подтверждением. Им служили символы, вписанные в отноше-
ния, как подпись художника — в полотно.
Тот факт, что Пифагор совершил жертвоприношение в честь откры-
240


Симона Яейль
тия вписанности прямоугольного треугольника в полукруг, объяс-
няется греческой символикой.
Круг в представлении греков был образом Бога. Поскольку враща-
ющийся вокруг себя самого круг — это движение, в котором ни-
что не меняется и совершенно замкнутое на себе самом. У них
символ кругового движения объяснял ту же истину, которая от-
ражена в христианской догматике представлением о Предвечном
Совете, откуда берут начало отношения между Лицами Троицы.
Средняя пропорциональная была в их глазах образом божественно-
го посредничества между Богом и его творениями. Целью матема-
тических работ пифагорейцев было исследование средних пропор-
циональных чисел, не входящих в одну и ту же геометрическую
прогрессию, например от единицы до числа, не являющегося квад-
ратом. Решение подсказал им прямоугольный треугольник. Пря-
моугольный треугольник содержит в себе все средние пропорцио-
нальные. Поскольку он может быть вписан в полукруг, выполне-
ние этой функции берет на себя круг. Таким образом, круг, геомет-
рическое изображение Бога, является источником геометрического
изображения божественного посредничества. Столь чудесное от-
крытие стоило жертвоприношения.
Итак, геометрия — это двойственный язык, который дает сведения о
силах, действующих в материи, и в то же время говорит о сверхъ-
естественных отношениях между Богом и его творениями. Она как
зашифрованные письма, которые выглядят одинаково связными
как до, так и после расшифровки.
Из нашей науки полностью исчезла забота о символе. Тем не менее
достаточно было бы дать себе немного труда, чтобы легко прочесть
в некоторых разделах современной математики, таких как теория
множеств или вычисление интегралов, символы столь же ясные,
столь же прекрасные, столь же наполненные духовным смыслом,
что и символы круга и опосредования.
От современной мысли к античной мудрости дорога была бы корот-
кой и прямой — будь у нас желание пойти по ней.
В современной философии понемногу стали появляться в различных
формах попытки анализа, способные подготовить полную теорию
чувственного восприятия. Основной истиной, которую выявила бы
такая теория, является то, что реальность объектов, воспринимае-
мых чувством, коренится не в чувственных впечатлениях, но толь-
ко в необходимости, знаками которой и являются впечатления.
241


Биографические ландшафты
Этот чувственный мир, в котором мы находимся, не располагает иной
реальностью, кроме необходимости; а необходимость есть сочета-
ние отношений, которые исчезают, как только возвышенное и чи-
стое внимание перестает их поддерживать. Вселенная вокруг нас —
это мысль, материально ощущаемая нашей плотью.
Наука во всех ее разветвлениях, через все существующие явления
познает отношения математические или аналогичные им. Вечная
математика, этот язык, ставящий две цели,— вот материя, из ко-
торой выткан мировой порядок.
Любое явление — это преобразование распределения энергии, опре-
деленное, соответственно, законами энергии. Но существует мно-
го разновидностей энергии, и располагаются они в иерархическом
порядке. Механическая сила, притяжение или гравитация в нью-
тоновском значении, которая постоянно напоминает нам о зави-
симости от нее,— не высшая ее разновидность. Неощутимый и
невесомый свет — это энергия, которая вопреки притяжению за-
ставляет тянуться вверх колосья пшеницы и деревья. Мы получа-
ем ее в пшенице и фруктах, а ее присутствие в нас дает нам силы
не сгибаться и работать.
Бесконечная малость в определенных условиях оказывает решающее
действие. Ее масса не так велика, чтобы с ней была несоизмерима
какая-то точка; потому что масса не упадет, если ее поддержать в
одной-единственной точке,— при условии, правда, что эта точка
будет центром гравитации. Условием многих химических преоб-
разований является действие почти невидимых бактерий. Катали-
заторы — это неуловимые фрагменты материи, наличие которых
необходимо для других химических преобразований. Другие мель-
чайшие фрагменты почти такого же состава обладают не менее
важным свойством подавления; на этом механизме основывается
самый мощный из недавно открытых способов лечения.
Таким образом, не только математика, но и вся наука в целом, даже
если мы и не желаем этого замечать, является символическим зер-
калом сверхъестественных истин.
Современная психология хотела бы превратить в науку исследование
души. Чтобы достичь этого, достаточно было бы чуть больше точ-
ности. Во главу угла следовало бы поместить понятие психиче-
ской материи в связи с аксиомой Лавуазье, действительной для
любой материи: «ничто не исчезает бесследно, и ничто не возни-
кает из ничего»; иными словами, изменения — это либо преобра-
242


Си мона Вейль
зования формы, в которой нечто продолжает существовать, либо
же перемещения, но никогда не просто возникновения и исчезно-
вения. Следовало бы ввести также понятие предела и возвести в
принцип, что в земной части души все конечно, ограничено, под-
вержено исчерпанию. Наконец, следовало бы ввести понятие энер-
гии, утверждая, что психические феномены, как и феномены фи-
зические, есть преобразования в перераспределении и качестве
энергии, и подчиняются они энергетическим законам.
Современные попытки создать социальную науку достигли бы цели,
обладай они большей точностью. В основание следовало бы поло-
жить платоновское понятие большого животного или апокали-
птическое понятие Зверя. Социальная наука — это исследование
большого животного и должна кропотливо описывать его анато-
мию, физиологию, безусловные и условные рефлексы, способность
к дрессировке.
Наука о душе и наука социальная — как одна, так и вторая — совер-
шенно невозможны, если сверхъестественное не будет строго
определено и введено в науку в качестве научного понятия, с тем
чтобы быть использованным там со всей точностью.
Если бы науки о человеке были основаны на математически точных
методах и в то же время не порывали бы связи с верой; если бы в
науках о природе и математике символическая интерпретация за-
няла место, которое ей отводилось прежде, то единство порядка,
установленного в этом мире, проявилось бы в своей наивысшей
ясности.
Мировой порядок — это красота мира. Отличается лишь режим
внимания, в зависимости от того, пытаемся ли мы постичь со-
ставляющие его необходимые отношения или созерцать их от-
блеск.
То, что по отношению к Богу является вечной Премудростью, в отно-
шении мира есть совершенное подчинение, относительно нашей
любви — красота, относительно же нашего разума — равновесие не-
обходимых отношений, а относительно нашего тела — грубая сила.
Сегодня наука, история, политика, организация труда, даже религия,
в силу ее испорченности римлянами, предлагают человеческой
мысли только грубую силу. Такова наша цивилизация. Это дере-
во приносит плоды, которых оно заслуживает.
Возврат к правде проявил бы, среди прочего, и правду физического
труда.
243


Биографические ландшафты
После добровольной смерти наиболее совершенной формой послуша-
ния является добровольный физический труд.
Наказующий характер труда, на чем настаивает Книга Бытия, был
неверно понят из-за отсутствия истинного понятия наказания. Мы
ошибочно усматриваем в этом тексте оттенок презрения по отно-
шению к труду. Более вероятно, что он был передан очень древ-
ней цивилизацией, когда физический труд был почетнее любой
другой деятельности.
На то, что такая цивилизация существовала, что очень давно физи-
ческая работа была деятельностью преимущественно религиозной,
а следовательно, священной, указывает многое. Мистерии, рели-
гия всей доримской античности полностью основаны на символи-
ческих изображениях спасения души, заимствованных из сельско-
го труда. Тот же символизм вновь встречается в евангельских
притчах. Кажется, что роль Гефеста в «Прометее» Эсхила наводит
на мысль о религии кузнецов. Прометей — это вневременное изо-
бражение Христа, распятого и искупающего Бога, пришедшего
низвести огонь на землю; в греческом символизме, как и в Еван-
гелии, огонь — это образ Святого Духа. Эсхил, у которого не бы-
вает случайных слов, говорит, что огонь, данный Прометеем лю-
дям, был личной принадлежностью Гефеста; похоже, это указывает
на то, что Гефест здесь персонифицирует огонь. Гефест — бог-куз-
нец. Можно представить себе религию кузнецов, если рассматри-
вать огонь, усмиряющий железо, как образ воздействия Святого
Духа на человеческую природу.
Возможно, когда-то эта же истина была переведена в различные сис-
темы символов, а каждая система — адаптирована к определенно-
му роду физического труда так, чтобы превратить его в непосред-
ственное выражение веры.
Во всяком случае, все религиозные предания античности, включая
Ветхий Завет, говорят о том, что профессиональным навыкам
люди были обучены непосредственно Богом. Большинство их
утверждает, что Бог воплотился, чтобы выполнить эту педагоги-
ческую миссию. Египтяне, например, думали, что воплощение
Осириса имело целью одновременно и такое обучение, и искуп-
ление через страдания.
Какова бы ни была истина, заключенная в этих крайне загадочных
рассказах, вера в непосредственное обучение Богом профессиям
заставляет вспомнить о времени, когда осуществление профессио-
244


Симона Вейль
нальной деятельности было по преимуществу действием священ-
ным.
Никаких отголосков этого мы не встречаем ни у Гомера, ни у Гесиода,
ни в классической Греции, ни в наследии (правда, почти нам неиз-
вестном) других цивилизаций античности. В Греции труд был де-
лом подневольным. Мы не можем знать, было ли так до эллинско-
го нашествия, во времена пеласгов, ни того, насколько отчетливо
хранили мистерии в своем тайном учении память о времени, когда
труд был столь почитаем. В самом начале эпохи классической Гре-
ции мы видим, как завершается та форма цивилизации, в которой
помимо физического, священными были все виды труда; в которой
искусство, поэзия, философия, наука и политика, так сказать, не от-
деляли себя от религии. Век или два спустя,тюд действием мало по-
нятного нам механизма, в котором, однако, большую роль сыграли
деньги, все эти виды деятельности приняли исключительно свет-
ский характер и лишились какого бы то ни было духовного вдох-
новения. То немногое от религии, что выжило, было перенесено в
места, предназначенные для культа. Платон в свою эпоху был уже
пережитком далекого прошлого. Греческие стоики раздули пламя,
зажженное от еще живой искры того же прошлого.
Римляне — нация атеистов и материалистов — на завоеванных ими
территориях подавили все, что оставалось от духовной жизни, ис-
кореняя ее; они не приняли христианство, пока не лишили его
духовного содержания. При их владычестве всякая человеческая
деятельность была делом подневольным; и закончили они тем, что,
унижая до состояния раба все человеческие существа, лишили
реальности институт рабства, что и обусловило его исчезновение.
Те, кто называл себя варварами, среди которых многие несомненно
были выходцами из Фракии и, соответственно, были вскормлены
духовностью мистерий, приняли христианство всерьез. В результате
там чуть не возникла христианская цивилизация. Мы видим, как
в XI и XII веках возникают ее начатки. Земли южнее Луары, ко-
торые были основным местом ее восхода, были пропитаны одно-
временно и христианской духовностью и духовностью античной;
если верно, что альбигойцы — это манихейцы, то, следовательно,
они опирались не только на древнеперсидскую мысль, но также на
мысли гностиков, стоиков, пифагорейцев, египтян. Цивилизация,
тогда еще в зародыше, могла быть чиста от всякого влияния раб-
ства. В центре ее находились бы профессии.
245


Биографические ландшафты
То, что Макиавелли сделал во Флоренции в XII столетии,— это об-
разец того, что на современном жаргоне называется профсоюзной
демократией. В Тулузе рыцари и рабочие бились бок о бок про-
тив Симона де Монфора, защищая одно общее для них духовное
богатство. Корпорации, организованные в течение этого начально-
го периода, были институциями церковными. Достаточно взгля-
нуть на романскую церковь, услышать григорианский напев, про-
честь одну из прекрасных поэм трубадуров или, еще лучше, литур-
гические тексты, чтобы признать, что искусство было неотделимо
от веры, как в Греции в ее лучшие времена.
Но христианская цивилизация, при которой свет христианства оза-
рил бы всю жизнь, была возможна лишь при условии устранения
римской концепции порабощения умов церковью. Но, как пока-
зала ожесточенная и победоносная борьба святого Бернара с Абе-
ляром, до этого было далеко. В начале XIII века цивилизация,
которой только предстояло прийти, была разрушена. Это произош-
ло вследствие разорения ее основного очага, то есть стран южнее
Луары, введения инквизиции и удушения религиозной мысли
ортодоксией.
Понятие ортодоксии, строго разграничивая область, относящуюся к
духовному благу, которым является безусловное подчинение мыс-
ли внешней власти, и область, относящуюся к вещам как бы свет-
ским, где разум свободен, делает невозможным это взаимопроник-
новение церковного и светского, что было бы сутью христианской
цивилизации. Совершенно напрасно изо дня в день на Литургии
к вину добавляют немного воды.
XIII, XIV, начало XV века — это период упадка средневековья: посте-
пенная деградация и смерть не успевшей родиться цивилизации,
постепенное иссушение беззащитного зародыша.
На начало XV века пришлась первая половина Возрождения, кото-
рое было как бы предчувствием воскресения доримской цивили-
зации и духа XII столетия. Подлинная Греция, Пифагор, Платон
были объектом религиозного почитания, соединяющегося в совер-
шенной гармонии с христианской верой. Но такое умонастроение
было очень кратковременным.
Вскоре начался второй этап Возрождения, с противоположной ори-
ентацией. Именно он породил то, что мы называем современной
цивилизацией.
Мы очень гордимся ею, но не закрываем глаза и на то, что она боль-
246


Симона Бейл ь
на. Все единогласны в диагнозе болезни. Она больна, собственно,
незнанием того, какое место отвести физическому труду и тем, кто
им занят.
Многие умы выдыхаются, обсуждая эту проблему как бы вслепую.
Неизвестно, чем начать, из чего исходить, чем руководствоваться;
таким образом, усилия тщетны.
Лучше всего поразмышлять над древней притчей из Бытия, перено-
ся ее в среду, где она — своя, в среду античной мысли.
Когда человек из-за совершенного преступления оказался вне блага,
истинное наказание составляет его возвращение во всю полноту
блага путем страдания. Нет ничего чудеснее наказания.
Человек вывел себя из среды послушания. Бог выбрал наказанием
труд и смерть. Таким образом, труд и смерть, если человек претер-
певает их по доброй воле, становятся средством перенесения его
в высшее благо — послушание Богу.
Это становится совершенно очевидным, если, как и в античности,
воспринимать пассивность инертной материи как совершенную
покорность Богу, а красоту мира — как сияние, совершенное Ему
подчинение.
Каким бы ни было на небесах мистическое значение смерти, на Зем-
ле это превращение существа из трепещущей плоти и мысли,— су-
щества, которое желает и ненавидит, надеется и боится, хочет и от-
вергает,— в горстку безразличной материи.
Согласие на такое изменение для человека представляет высшее про-
явление полноты послушания. Вот почему апостол Павел говорит
о самом Христе по поводу его страданий: «...однако страданиями
научился послушанию, и приобрел совершенство...»30.
Но принятие смерти может быть вполне реальным, только когда
смерть на пороге. Оно может быть близким к полноте, только когда
смерть близка. Когда возможность смерти абстрактна и далека, оно
тоже абстрактно.
Физический труд — это ежедневная смерть.
Работать — это вкладывать себя самое, душу и плоть свою в кругово-
рот инертной материи, превращая их в посредника между одним и
другим состоянием части материи, превращая их в инструмент. Ра-
ботник превращает тело и душу в придаток станка, на котором ра-
ботает. Движения тела и внимание разума пребывают на службе
требований станка, который и сам приспособлен к материи труда.
Смерть и труд — дела не выбора, а необходимости. Мир отдает себя
247


Биографические ландшафты
человеку в виде еды и тепла, только если человек отдает себя миру
в работе. Но смерть и труд могут восприниматься с возмущением
или же смиренно. Они могут восприниматься в их обнаженной
правде или обряженными в ложь.
Труд совершает насилие над человеческой природой. Бывают време-
на, когда избыток юношеской энергии может истратить себя и не
находит выхода, а бывают времена, когда наступает истощение и
воля должна возмещать ценой болезненного напряжения недоста-
ток физической энергии; существует тысяча опасений, забот, пе-
чалей, тысяча желаний, тысяча интересных вещей, отвлекающих
мысль вовне; монотонность вызывает отвращение; а давление вре-
мени почти нестерпимо.
Человеческая мысль господствует над временем и без устали переме-
щается над прошлым и будущим, преодолевая любые расстояния;
но тот, кто работает, подчинен времени как инертная материя, пре-
одолевающая одно мгновение за другим. Именно этим труд совер-
шает особое насилие над человеческой личностью. Вот почему
работающие выражают страдание, причиняемое работой, говоря:
«время так тянется!»
Примирение со смертью, когда она присутствует и видна во всей об-
наженности, есть высшее, мгновенное исторжение того, что каж-
дый называет своим «я». Примирение с работой менее насиль-
ственно. Но там, где оно достигнуто, оно возобновляется на про-
тяжении всей жизни человека каждое утро, день за днем, и каждый
день оно длится до вечера, и завтра начинается вновь, и зачастую
так продолжается до самой смерти. Каждое утро работающий сми-
ряется с работой на этот день и на всю жизнь. Он соглашается на
это: грустен он или весел, озабочен или стремится к увеселениям,
устал или переполнен энергией.
Непосредственно после примирения со смертью следует принятие
закона, превращающего труд в нечто обязательное ради сохране-
ния жизни,— это акт самого совершенного подчинения, который
возможно достигнуть человеку.
Вот почему другие виды человеческой деятельности: управление людь-
ми, разработка технических планов, искусство, наука, философия и
так далее,— все в духовном значении уступают физическому труду.
Легко определить место, которое должен занимать физический труд
в упорядоченной общественной жизни. Он должен быть ее духов-
ным центром.
248


Симона Бейль
Примечания
1 Камиль Жюллиан (1859—1933) — историк, автор «Истории Галлии»
2 «Неистовый Роланд»
3 Мф. 7: 17
4 Феликс Ле Дантек (1869—1917) — биолог и, кроме всего прочего, автор
небольшой работы об атеизме
5 «Трагические бандиты» Бонно — так называла современная им пресса
(1912) банду террористов, которую возглавлял некий Бонно. Эти люди,
некоторые из которых придерживались анархистских взглядов, соверши-
ли целую серию преступлений в различных частях Парижа, пока нако-
нец не были обезврежены полицией, использовавшей для этой цели ди-
намит
6 Ин. 14: 6
7 Мф. 5: 45, 48
8 Мк. 4: 26-2
9 Лк. 18: 5
10 Лк. 11:8
11 Ин. 3: 18-21
12 Ин. 5:30
13 Ин. 12: 47-48
14 1 Кор. 13: 12
15 Мф. 23: 12
16 Мф. 6: 2, 5, 16
17 Мф. 6:20
18 Мк. 13: 22
19 Мф. 7: 22-23
20 Ин. 15: 24
21 Ин. 15: 22
22 Ин. 20:29
23 Мф. 6: 26, 28-29
24 Мф. 10: 29
25 Откр. 13: 10
26 См.: Быт. 21: 19
27 Быт. 9:12, 14-15
28 Пс. 103: 9
29 Клеант. К Зевсу. {Пер. М. Грабаръ-Пассек)
30 Евр. 5:8-9


Симона Вейль
ПИСЬМО КЛИРИКУ
...Когда я читаю катехизис Тридентского собора, мне кажется, что у
меня нет ничего общего с описанной в нем религией. Когда я чи-
таю Новый Завет, мистиков, литургические тексты, когда я при-
сутствую на богослужении, я чувствую, почти уверена в том, что
эта вера моя, или, точнее, могла бы стать моею, не будь между нами
расстояния, вызванного моим несовершенством. Это порождает
мучительное духовное состояние. Я бы хотела не то чтобы сделать
его менее мучительным, но хотя бы более ясным. Любая боль пе-
реносима, когда есть ясность.
Поделюсь с вами некоторыми мыслями, живущими во мне уже дав-
но (по крайней мере, несколько лет) и создающими некое препят-
ствие между мной и Церковью. Я не прошу рассматривать их при-
чину. Я была бы рада такому обсуждению, но позже,— это второ-
степенно.
Прошу у вас однозначного ответа — без формулировок типа «я думаю,
что...» и т. п.— о совместимости или несовместимости каждого из
моих взглядов с принадлежностью к Церкви. В случае несовмес-
тимости ответьте мне честно: «Я отказал бы в крещении (или от-
пущении грехов) всякому, кто сказал бы мне, что согласен с суж-
дениями, изложенными в пункте таком-то, таком-то и таком-то».
Я не прошу немедленного ответа. Это не спешно. Желаю лишь
ответа категоричного.
Прошу прощения за то, что причиняю вам беспокойство, но иного
выхода для себя я не вижу. Размышления об этих проблемах для
меня не игра. Они — более чем жизненная необходимость, по-
скольку речь идет о вечном спасении; однако для меня они гораз-
до важнее вопроса о моем личном спасении. По сравнению с ними
проблема жизни и смерти — просто игра.
© Оксана Игнатьева, перевод, 2001.
Текст печатается по изданию: Симона Вейль. Укоренение. Письмо клирику / Предисл.
С. С. Аверинцева; К. Б. Сигова.—Киев: Дух и Литера, 2001.
250


Симона Беиль
Некоторые из суждений, которые будут сейчас изложены, я считаю
спорными; но если с точки зрения неукоснительной веры они яв-
ляются ложными, для меня они — такое же серьезное препятствие,
как и другие, поскольку я твердо убеждена в их спорности, то есть
в том, что категорически отрицать их неправомерно.
Некоторые суждения (а именно те, что касаются мистерий, неиудео-
христианских священных текстов, Мелхиседека и др.) никогда не
были осуждены, и даже весьма вероятно, что их придерживались
в первые века. Поэтому я спрашиваю себя, не были ли они втайне
приняты. Как бы там ни было, если сегодня я или кто-либо иной
их представил бы на всеобщее обсуждение, а Церковь их осудила
бы, я не отреклась бы от них, по крайней мере до тех пор, пока меня
не убедят в их ошибочности.
Долгие годы я размышляю об этом со всей возможной для меня си-
лой любви и сосредоточенности. Сосредоточенность эта ничтож-
но слаба по причине моего глубокого несовершенства; но мне ка-
жется, что она с каждым днем крепнет. И по мере ее укрепления
нити, связывающие меня с католической верой, становятся все
более прочными, все глубже укореняются в сердце и разуме. Но в
то же время и мысли, удаляющие меня от Церкви, набирают силу
и обретают ясность. Если эти мысли действительно несовмести-
мы с принадлежностью Церкви, то не остается никакой надежды
на то, что я когда-либо смогу приобщиться святых таинств. А если
это так, то я не вижу, каким образом можно избежать вывода о том,
что мое призвание — оставаться христианкой вне Церкви. Допус-
тимость такого призвания предполагала бы, что Церковь на деле
не является кафолической, хоть и называется таковой, и что в один
прекрасный день она должна ею стать, если она предназначена для
выполнения своей миссии.
Суждения, которые будут сейчас изложены, для меня имеют разную
степень вероятности или достоверности, но после каждого из них
я мысленно ставлю знак вопроса. Формулирую их в изъявитель-
ном наклонении исключительно из-за скудности языка; мне так
недостает несуществующих наклонений. В области священного я
ничего не утверждаю категорически. Но и те из моих суждений,
которые соответствуют учению Церкви, я также мысленно сопро-
вождаю вопросительным знаком.
Определенное воздержание от суждений (и это относится ко всем
251


биографические ландшафты
мыслям, какими бы они ни были, без исключения) я считаю про-
явлением добродетели смирения в сфере разума.
Вот перечень:
1. Если взять момент истории, предшествовавший Христу и достаточ-
но удаленный от Него (скажем, на пять столетий), и не принимать
во внимание того, что будет, то легко заметить, что Израиль в то
время был в меньшей степени связан с Богом и божественными
истинами, чем многие другие народы (Индии, Египта, Греции, Ки-
тая). Ибо главная истина о Боге — это то, что Он благ. Считать,
что Бог может приказывать людям поступать несправедливо и
жестоко,— самая большая ошибка, которую только можно допус-
тить по отношению к Нему.
Зевс в «Илиаде» не требует никакой жестокости. Греки верили, что
«Зевс молящий» живет в каждом несчастном, взывающем к жало-
сти. Яхве — «Бог воинств»1. История Израиля подтверждает, что
речь идет не только о звездах, но и о воителях Израиля. Геродот
же перечисляет большое количество эллинских и азиатских наро-
дов, среди которых лишь у одного был «Зевс воинств». Всем дру-
гим подобное богохульство известно не было. Египетская «Книга
мертвых», насчитывающая по меньшей мере три тысячи лет, а то
и более, пропитана евангельским человеколюбием. (Мертвый го-
ворит Осирису: «Господь Истины, я несу тебе истину... Ради тебя
я уничтожил зло... Я никого не убил. И никого не заставил пла-
кать. Я ни разу не прошел мимо голодного. Из-за меня ни один
господин не причинил зла своему рабу. Я никому не внушал страх.
Я ни с кем никогда не говорил свысока. Я никогда не оставался
глухим к справедливым и истинным словам. Я никогда не требо-
вал для себя почестей. Я никогда не отвергал Бога, в чем бы он ни
являлся...»)
Евреи, четыре столетия пребывавшие в контакте с египетской циви-
лизацией, отказались воспринять этот дух кротости. Они желали
могущества...
Все тексты, созданные до плена, несут в себе это основное заблужде-
ние в понимании Бога,— думаю, за исключением Книги Иова, ге-
рой которой не иудей, Песни песней (но предшествовала ли она
пленению?) и некоторых псалмов Давида (но достоверно ли его
авторство?). С другой стороны, первый совершенно непорочный
персонаж, фигурирующий в иудейской истории,— Даниил (посвя-
252


Симона Лейл ь
щенный в халдейскую мудрость). Жизнь всех остальных, начиная
с Авраама, омрачена грязными и жестокими поступками (Авраам
начал с того, что заставил развратничать свою жену).
Это дает основание предполагать, что Израиль воспринял главную
истину о Боге (знание, что Бог прежде благ, а затем уже всемогущ)
из чужой традиции: халдейской, персидской или греческой,— и
воспринял ее благодаря пленению.
2. То, что мы называем идолопоклонством, в значительной мере яв-
ляется вымыслом иудейского фанатизма. Все народы во все вре-
мена были монотеистами. Если бы иудеи лучших времен воскрес-
ли и получили оружие, они всех нас — мужчин, женщин и детей —
истребили бы за преступление — идолопоклонство. Они обвинили
бы нас в преклонении перед Ваалом и Астартой, видя в Христе
Ваала, а в Богоматери — Астарту.
И наоборот, Ваал и Астарта были, возможно, образами Христа и Бо-
гоматери.
Некоторые культы справедливо осуждают за сопровождавшие их
оргии — хотя мне думается, что они были более редки, чем счита-
ют сегодня.
Но жестокость, связанная с культом Яхве, истребления, произведен-
ные по его воле,— позор не менее ужасный. Жестокость — еще
более страшное преступление, чем сладострастие. Впрочем, сладо-
страстие удовлетворяется как плотской близостью, так и убий-
ством.
Чувства, испытываемые так называемыми язычниками по отношению
к их изваяниям, были, весьма вероятно, точно такими же, как и те,
что сегодня вызваны созерцанием распятия, статуй Девы Марии
и святых, с теми же отклонениями у людей духовно и интеллек-
туально недалеких.
Не слишком ли легко мы наделяем сверхъестественной силой ту или
иную статую Богоматери?
Если даже им случалось верить, что божество полностью присутству-
ет в камне или дереве, возможно, иногда они были правы. Разве
мы не верим в Бога, присутствующего в хлебе и вине? Бывало,
вероятно, что Бог действительно присутствовал в статуях, выпол-
ненных и освященных в соответствии с определенными обрядами.
Настоящее идолопоклонство — это любостяжание (TcA,80V8^ia,
fixiqeaxiv eiSooJioJiaxpeia Кол. 3: 5), и еврейский народ, испытывая
253


биографические ландшафты
жажду земных благ, был в этом повинен даже в те моменты, когда
он поклонялся своему Богу. У иудеев идолом была не фигура из
металла или дерева, но раса, народ, также совершенно земная вещь.
Их религия по сути не отделима от этого идолопоклонства в силу
существования понятия «избранный народ».*
3. Обряды элевсинских мистерий и мистерий, посвященных Осири-
су, считались таинствами в таком же точно смысле, какой мы вкла-
дываем в это слово и сегодня. И возможно, они действительно
были таинствами, обладавшими такой же силой, как крещение и
евхаристия, вследствие такого же соотношения со Страстями Хри-
стовыми. Страсти были впереди. Сегодня они в прошлом. Прошед-
шее и будущее симметричны. Хронология не может иметь реша-
ющего значения в отношениях между Богом и человеком,— в от-
ношениях, длительность которых — вечность.
Если на земле изначально не было Искупления, со всеми соответству-
ющими ему признаками и ощутимыми действиями, то нельзя было
бы простить Богу — если позволительно употребить такие слова,
не богохульствуя,— страданий стольких невинных, изгнанников,
порабощенных, замученных и убитых в течение веков, предшество-
вавших христианской эре. Христос присутствует на этой земле,
если только люди не изгоняют Его, повсюду, где есть преступле-
ние и горе. Не будь сверхъестественных проявлений такого при-
сутствия, как невинным, раздавленным бедой, удержаться от того,
чтобы не проклинать Бога и, соответственно, избежать осуждения
и кары?
Кстати, апостол Иоанн говорит об Агнце, закланном от создания
мира.2
Доказательством того, что христианство существовало еще до Хрис-
та, служит то, что в поведении людей не произошло каких-либо
существенных изменений.
4. У разных народов (Индии, Египта, Китая, Греции) были, возмож-
но, Священные Писания, являющиеся откровением в той же мере,
что и иудео-христианские Писания. Некоторые тексты, сохранив-
шиеся до сегодняшнего дня,— их возможные фрагменты или пе-
ресказы.
* Необходимые комментарии к весьма спорным воззрениям Симоны Вейль на иуда-
изм можно найти в текстах А. И. Шмаиной-Великановой и Ж. Даниелу в приложе-
нии к упомянутому ранее тому киевского издательства «Дух и Литера».— Прим. ред.
254


Симона Лейль
5. Те фрагменты Писания (Бытие, Псалтирь, Послания святого апо-
стола Павла), в которых говорится о Мелхиседеке, подтверждают,
что на заре Израиля за его пределами существовало знание и слу-
жение Богу, причем именно христианской направленности, и что
оно бесконечно превосходило все, когда-либо существовавшее в
Израиле.
Ничто не препятствует сделать предположение о связи Мелхиседека
с античными мистериями. Можно усмотреть аналогии между хле-
бом и Деметрой, вином и Дионисом.
Мелхиседек, как следует из Книги Бытия, был, по-видимому, царем
Ханаана. Следовательно, либо развращенность и безбожие в хана-
анских городах воцарились всего за несколько столетий до массо-
вой резни, либо это — клеветнические измышления евреев против
их жертв.
6. Отрывок из Послания апостола Павла о Мелхиседеке3, близкий
словам Христа: «Авраам, отец ваш, рад был увидеть день Мой»4,
мог даже указывать на то, что Мелхиседек уже был Воплощением
Слова.
В любом случае нет никакой уверенности в том, что Слово не имело
воплощений до Христа и что Осирис в Египте или Кришна в Ин-
дии не являлись таковыми.
7. Если Осирис — не человек, который, будучи Богом, жил на земле
так же, как и Христос, то, по крайней мере, история Осириса — бес-
конечно более ясное, полное и приближенное к истине пророче-
ство, чем все, что называются этим именем таковыми в Ветхом
Завете. То же можно сказать о других умерших и воскресших бо-
гах.
Чрезвычайная острота этой проблемы сегодня объясняется необходи-
мостью как можно скорее устранить разрыв, который существует
двадцать веков и постоянно углубляется,— разрыв между светской
цивилизацией и духовностью в христианских странах. Наша ци-
вилизация ничем не обязана Израилю и весьма немногим — хри-
стианству; почти всем она обязана дохристианской античности
(германцам, друидам, Риму, Греции, эгеокритянам, финикийцам,
египтянам, вавилонянам...). Если существует непреодолимая гра-
ница, разделяющая эту античность и христианство, то точно такая
же граница разделяет нашу светскую и духовную жизнь. Для того
чтобы христианство действительно воплотилось, чтобы христиан-
255


биографические ландшафты
ский дух наполнил всю человеческую жизнь, следует прежде при-
знать, что исторически наша светская цивилизация происходит из
религиозного духа, который, будучи хронологически дохристи-
анским, был христианским по сути своей. Премудрость Божию
следует рассматривать как единственный источник всей благода-
ти в нашем мире, даже слабых ее отблесков, освещающих то, что
принадлежит земле.
То же относится и к Прометею. История Прометея — это сама исто-
рия Христа, спроецированная в вечность. Ей недостает лишь ло-
кализации во времени и пространстве.
Греческая мифология изобилует пророчествами. Как и европейские
фольклорные повествования — те, что называются волшебными
сказками.
Многие имена греческих божеств в действительности, вероятно,—
многочисленные имена, обозначающие одно Лицо, а именно —
Слово. Я думаю, что это относится к Дионису, Аполлону, Артеми-
де, небесной Афродите, Прометею, Амуру, Прозерпине и многим
другим.
Я считаю также, что именами Святого Духа были Гестия, Афина и,
возможно, Гефест. Гестия — Огонь в центре мира. Афина вышла
из головы Зевса после того, как последний проглотил свою бере-
менную супругу, Мудрость5; она, таким образом, «исходит» от Бога
и Его Мудрости. Ее атрибут — оливковая ветвь, а елей в христи-
анских таинствах связывают со Святым Духом.
Обычно комментируют некоторые деяния и слова Христа, говоря:
«Пророчествам надлежало сбыться». Речь идет об иудейских про-
рочествах. Но другие действия и другие слова таким же образом
могли бы быть прокомментированы и в связи с неиудейскими
пророчествами.
Свое общественное служение Христос начал с превращения воды в
вино. Закончил — преобразованием вина в кровь. Этим, а также
словами: «Я есмь истинная виноградная лоза» Он подчеркнул
Свою близость Дионису.6
Слова «если пшеничное зерно ... не умрет»7 выражают Его близость
с умершими и воскресшими божествами, которые были символа-
ми плодородия, как Аттис и Прозерпина.
Материнство Девы Марии таинственным образом связано со слова-
ми из «Тимея» Платона о некоей сущности, матери всех вещей и
256


Симона Вейль
всегда непорочной. Все богини-матери античности — Деметра,
Исида — были прообразами Богородицы.
Столь настойчивое сравнение Креста с деревом, распятия — с пове-
шением, должно быть, связано с исчезнувшими сегодня мифоло-
гиями.
Если скандинавские «Песни о богах» древнее каких бы то ни было
христианских проникновений (что проверить невозможно), то и
в них содержится совершенно удивительное пророчество:
Знаю, висел я
в ветвях на ветру
девять долгих ночей,
пронзенный копьем,
посвященный Одину,'
в жертву себе же,
на дереве том,
чьи корни сокрыты
в недрах неведомых.
Никто не питал,
никто не поил меня,
взирал я на землю,
поднял я руны,
стеная их поднял —
и с дерева рухнул.
Старшая Эдда8
Выражение «Агнец Божий», без сомнения, связано с преданиями,
имеющими, вероятно, отношение к тому, что сегодня называется
тотемизмом. Яркий свет на это проливает история Зевса-Аммона
у Геродота (Зевс, закалывающий овна, чтобы предстать перед тем,
кто умоляет его дать узреть себя покрытым его шкурой), созвуч-
ная словам апостола Иоанна: «Агнец, закланный от создания
мира». Первое жертвоприношение, которое было угодно Богу,—
жертвоприношение Авеля, упоминаемого в литургическом кано-
не как образ Христа,— было жертвоприношением животного. То
же и во втором случае — с Ноем, который окончательно спас че-
ловечество от гнева Господа и привел к союзу Бога с людьми. Та-
ковы же следствия Страстей Христовых. Между ними глубоко
таинственная связь.
257


биографические ландшафты
В давние времена, должно быть, считали, что в животных, убиваемых
для еды, реально присутствует Бог; что Бог сходит на них, чтобы
отдаться людям в пище. Такая мысль превращала животную пищу
в причастие, в противном же случае это было бы преступлением,
по крайней мере с точки зрения более или менее картезианской
философии.9
Возможно, в Фивах, в Египте, Бог действительно присутствовал в ри-
туально приносимом в жертву овне, как сегодня — в освященной
облатке.
Стоит упомянуть о том, что в момент, когда Христос был распят, сол-
нце стояло в созвездии Овна.
Платон в «Тимее» описывает астрологическое строение вселенной
как своего рода распятие Мировой Души, где точка пересечения —
это точка равноденствия, то есть созвездие Овна.
Многие тексты («Эпиномий», «Тимей», «Пир», а также тексты Фи-
лолая, Прокла) указывают, что геометрическое построение сред-
ней пропорциональной между неким числом и единицей — осно-
ва греческой геометрии — было символом божественного посред-
ничества между Богом и человеком.
А многие слова Христа, донесенные Евангелиями (особенно апосто-
лом Иоанном), повторяемые с необычайной настойчивостью, ко-
торая может быть вызвана только каким-то определенным замыс-
лом, имеют ярко выраженную алгебраическую форму средней про-
порциональной. Пример: «как послал Меня Отец, так и Я посылаю
вас»10 и т. д. Та же связь соединяет Отца с Христом, Христа — с
учениками. Христос — средняя пропорциональная между Богом
и святыми. На это указывает и само слово «посредничество».
Из этого я делаю вывод, что как Христос узнал Себя в Мессии из
Псалмов, в страждущем Праведнике Исайе, в медном змии из
Книги Бытия, так он узнал Себя и в средней пропорциональной
из греческой геометрии, которая с тех пор становится самым яр-
ким пророчеством.
Энний в пифагорейском сочинении говорит: «Луну называют Про-
зерпиной ... потому что она обращена то влево, то вправо, подоб-
но змее».
Все боги-посредники, отождествимые со Словом Божиим,— боги лун-
ные, с рогами, лирой или луком, которые напоминают полумесяц
(Осирис, Артемида, Аполлон, Гермес, Дионис, Загрей, Амур...).
258


Симона Лейль
Исключение составляет Прометей, но у Эсхила ему соответству-
ет Ио, обреченная на бесконечные скитания, как он — на распя-
тие, и она с рогами. (Заметьте, что перед тем как быть распятым,
Христос был скитальцем; жалким скитальцем Платон представля-
ет и Амура.)
Если Солнце — образ Отца, то Луна, совершенное отражение солнеч-
ного великолепия, но отражение, которое можно созерцать и ко-
торое претерпевает уменьшение и исчезновение,— это образ Сына.
Тогда свет есть образ Духа.
Троицу Гераклита можно представить лишь по оставшимся отрывкам
его произведений, но у Клеанта она ясно предстает во вдохновлен-
ном Гераклитом гимне «К Зевсу». Лица этой земной троицы: Зевс,
Логос и божественный Огонь, или Молния.
Клеант говорит Зевсу:
Все мироздание это, что землю обходит кругами,
Движется волей твоей, тебе повинуясь охотно
(e%cov хросте'гшг).
Держишь в своих ты руках, никогда пораженья
не знавших,
Молнии блеск огневой, ослепительный,
вечно живущий...и
Молния — не средство принуждения, но огонь, который вызывает
согласие и добровольное подчинение. То есть она — Любовь. И эта
Любовь — служитель, вечно живущий, следовательно Личность.
Древнейшие изображения Зевса с топором о двух лезвиях (сим-
волом молнии) на критских барельефах, возможно, уже имели
такое значение. Сопоставим «о двух лезвиях» и слова Христа: «не
мир пришел Я принести, но меч»12.
Огонь в Новом Завете — постоянный символ Святого Духа.
Стоики, последователи Гераклита, называли словом pneuma огонь,
энергией которого держится порядок мира. Pneuma — огненное
дыхание.
Семя, производящее рождение во плоти, если следовать им и пифа-
горейцам,— это pneuma, сплавленная с влагой.
Слово Христа о новом рождении и, как следствие, вся символика кре-
щения, чтобы быть понятными, должны быть приближенными к
концепциям о зарождении именно пифагорейцев и стоиков. Кста-
259


биографические ландшафты
ти, кажется, Юстин сравнивает крещение с зарождением. Отсюда
следует, что слова орфиков «Козленок, ты упал в молоко» долж-
ны, вероятно, быть отнесены к крещению (древние считали, что
молоко происходит из семени отца).
Торжественным возгласом: «Великий Пан умер», возможно, предпо-
лагалось возвестить не конец идолопоклонства, но смерть Хрис-
та, Христа — великого Пана, великого «Все». Платон («Кратил»)
говорит, что Пан есть «логос». В «Тимее» он дает это имя Миро-
вой Душе.
Апостол Иоанн, употребляя слова Logos и Pneuma, указывает на глу-
бинное родство, которое соединяет стоицизм греческий (не путать
со стоицизмом Катона и Брута!) и христианство.
Платон также явно знал учения о Троице, Предстательстве, Вопло-
щении, Страстях и понятия благодати и спасения через любовь и
ссылался на них в своих произведениях. Он познал главную ис-
тину: Бог есть Благо. Всемогущ Он лишь после этого.
Говоря: «Огонь пришел Я низвесть на землю, и как желал бы, чтобы
он уже возгорелся!»13, Христос указал на свое сходство с Проме-
теем.
Его речение: «Я есмь Путь»14 должно сопоставить с китайским Дао,
означающим буквально путь, а метафорически, с одной стороны —
способ спасения, с другой — внеличного Бога, бога китайской ду-
ховности, который, хотя будучи и безличным, является неизмен-
но действующим образцом для мудрецов.
Его речение: «Я есмь истина»15 заставляет вспомнить Осириса, Гос-
пода Истины.
Когда в одном из самых важных речений он говорит о творящих ис-
тину (oiowreq dA,f|6eiav), то употребляет выражение, не являю-
щееся ни греческим, ни, насколько мне известно, иудейским (сле-
дует проверить). Напротив, оно — египетское. Маат — одновремен-
но справедливость и истина. Это знаменательно. Без сомнения, не
случайно Святое семейство бежит в Египет.
Крещение, рассматриваемое как смерть, эквивалентно античным по-
священиям (инициациям). Св. Климент Римский употребляет
слово «посвященный», говоря о крещенном. Употребление слова
«мистерии» для обозначения таинств свидетельствует о такой же
тождественности. Круглый баптистерий очень похож на бассейн
из камня, где, по словам Геродота, совершалась мистерия страстей
260


Симона Яейл ь
Осириса. И первый, и второй, возможно, напоминают об откры-
том море,— о том открытом море, по которому плыли ковчег Ноя
и ковчег Осириса — деревянные сооружения, спасшие человече-
ство еще до Креста.
Множество мифологических и фольклорных повествований могли бы
быть переведены в христианские истины без какого-либо насилия
или искажения, а наоборот, проливая на них яркий свет. И в них
эти истины также стали бы сиять ярче.
8. Всякий раз, когда человек с чистым сердцем обращался к Осири-
су, Дионису, Кришне, Будде, Дао и т. д., Сын Божий отвечал, нис-
посылая ему Святого Духа. И Дух воздействовал на его душу, не
принуждая его отходить от религиозной традиции, но даруя ему
Свет, а в лучшем случае — даже всю полноту света, но в рамках
этой же традиции.
Молитва у греков была очень похожа на христианскую молитву. Ког-
да в «Лягушках» Аристофана Эсхил говорит:
Деметра — матерь, разум мой вскормившая,
Твоих мистерий даруй мне достойным быть!16 —
это весьма напоминает молитву Пресвятой Деве и преследует ту же
цель. В блестящих стихах Эсхил прекрасно описывает созерцание:
«Всякий, кто, обратившись мыслью к Зевсу, провозгласит его сла-
ву,— тот получит полноту мудрости». (Он знал Троицу: «Рядом с
Зевсом пребывают его действие и его слово».)
В таком случае не имеет смысла отправлять миссии, чтобы призывать
жителей Азии, Африки или Океании прийти к Церкви.
9. Когда Христос сказал: «научите все народы»17 и «проповедуйте
Евангелие всякой твари»18, Он велел нести весть, но не богосло-
вие. Сам же, придя, как Он говорил, «только к погибшим овцам
дома Израилева»19, добавил эту весть к религии Израиля.
Вероятно, Он желал, чтобы каждый апостол также дополнил рели-
гию страны, в которой он окажется, благой вестью о жизни и смер-
ти Христа. Но из-за неискоренимого национализма евреев пове-
ление было понято неверно. Им нужно было повсюду навязывать
свое Писание.
Если в предположении о неверном толковании апостолами приказов
Христа усмотрят самомнение, я отвечу, что некоторые моменты
Его учения они совершенно очевидно недопоняли. Потому что
261


Биографические ландшафты
после того как воскресший Христос сказал: «идите, научите все
народы, крестя их»20, после того как Он провел со своими учени-
ками сорок дней, открывая им свое учение, Петру тем не менее
потребовалось особое откровение и видение, чтобы решиться кре-
стить язычника; чтобы объяснить окружающим свои действия, он
должен был сослаться на это видение; и Павлу не без большого
труда удалось отменить обрезание.
С другой стороны, написано, что о дереве судят по его плодам. Цер-
ковь принесла слишком много негодных плодов, чтобы не заподо-
зрить в ней изначального заблуждения.
Духовно Европа была лишена корней, отрезана от той антично-
сти, в которой истоки всех элементов нашей цивилизации, а на-
чиная с XVI столетия она решила лишить корней и другие кон-
тиненты.
По прошествии двадцати веков христианство практически не вышло
за пределы белой расы; католицизм ограничен еще более. Амери-
ка на протяжении шестнадцати веков ничего не слышала о Хрис-
те (однако апостол Павел сказал: «благовествования ... которое
возвещено всей твари»)21, а ее коренные народы были уничтоже-
ны самым жестоким образом еще до того, как они могли узнать о
Нем. Усердие миссионеров не христианизовало Африку, Азию и
Океанию, но подчинило эти территории всеподавляющему, холод-
ному, жестокому и разрушительному господству белой расы.
Представляется странным, чтобы правильно понятые слова Христа
могли привести к подобным последствиям.
Христос сказал: «Научите все народы, крестя их»22, «кто будет веро-
вать и креститься»23, то есть тех, кто будет веровать в Него. Он ни-
когда не говорил: «Заставьте их отбросить все, что их отцы счита-
ли священным, и принять в качестве Святой Книги историю ма-
лочисленного, неизвестного им народа». Меня уверяли, что
индусам их собственная традиция нисколько не мешала бы при-
нять крещение, если бы миссионеры не выдвигали условием от-
каз от Вишну или Шивы. Если индус верит, что Вишну есть Сло-
во Божие, а Шива — Дух Святой и что Слово Божие воплощалось
в Кришну и Раму прежде воплощения в Иисуса, то по какому пра-
ву им отказывать в крещении? То же относится и к спорам иезуи-
тов с папством из-за миссий в Китае, куда именно иезуиты донес-
ли слово Христово.
262


Симона Вей ль
10. Миссионерская деятельность в том виде, в каком она реально осу-
ществлялась (особенно после осуждения политики иезуитов в Ки-
тае в XVII столетии),— нехороша, за исключением, может быть, от-
дельных случаев. За миссионерами, в том числе мучениками, уж
слишком близко стояли пушки и военные корабли, чтобы они
были настоящими свидетелями Агнца. Мне неизвестно, чтобы
Церковь когда-либо официально заклеймила карательные дей-
ствия, предпринятые ради отмщения за миссионеров.
Лично я никогда не дала бы и ломаного гроша в поддержку миссии.
Убеждена, что для человека смена религии — вещь столь же опас-
ная, как для писателя — смена языка. Это может увенчаться успе-
хом, но может иметь и весьма плачевные результаты.
И. Католическая религия открыто говорит об истинах, которые дру-
гие религии лишь подразумевают. Но и наоборот: в других рели-
гиях четко изложены истины, которые в христианстве лишь под-
разумеваются. Самый образованный христианин может еще мно-
гое узнать о вещах божественных из других религиозных
традиций, хотя внутренний свет может открыть ему все и через его
собственную традицию. Тем не менее исчезни эти другие тради-
ции с лица земли, потеря была бы непоправимой. Миссионеры и
так уж слишком многое уничтожили.
Святой Хуан де ла Крус сравнивает веру с отблесками серебра, в то
время как истина — золото. Различные подлинные религиозные
традиции — разные отблески одной и той же истины и, наверное,
одинаково ценные. Но в этом не отдают себе отчета, потому что
каждый человек живет лишь в одной из этих традиций, а осталь-
ные воспринимает извне. А ведь, как без конца справедливо твер-
дят неверующим католики, всякая религия познается лишь из-
нутри.
Это как если бы каждый из двух человек, находящихся в смежных
комнатах, видя через свое окно солнце и освещенную его лучами
стену соседа, считал, что солнце видит только он, а сосед — лишь
его отблески.
Церковь признает, что различие призваний ценно. Следует распро-
странить эту мысль и на призвания вне Церкви. Ибо они суще-
ствуют.
12. Как говорят индусы, Бог одновременно Лицо и не-Лицо. Внелич-
ностен Он в том смысле, что глубочайшая тайна образа Его лич-
263


биографические ландшафты
ного бытия бесконечно отлична от образа личного бытия челове-
ка. Эту тайну можно постичь, лишь пользуясь одновременно, как
пинцетом, двумя противоположными понятиями, несовместимы-
ми на земле, совместимыми лишь в Боге. (То же относится и ко
многим парам противоположностей, что поняли пифагорейцы.)
Мыслить Бога одновременно, не последовательно, Троичным и Еди-
ным (что удается немногим католикам) можно, лишь мысля Его
одновременно личностным и внеличностным. Иначе представля-
ют себе то одну Божественную Личность, то трех Богов. Многие
христиане путают такое заблуждение с истинной верой.
Святые очень высокой духовности, такие как св. Хуан де ла Крус,
постигли одновременно и с равной силой личностный и внелич-
ностный аспекты Бога. Не достигшие такого уровня души перено-
сят внимание и веру в основном или исключительно на один из
этих двух аспектов. Так, маленькая св. Тереза из Лизье представ-
ляла себе лишь личностного Бога.
Поскольку на Западе слово «Бог» в привычном смысле означает
Лицо, люди, чье внимание, вера и любовь направлены почти ис-
ключительно на внеличностный аспект Бога, могут считать и на-
зывать себя атеистами, несмотря на то, что в их душах живет
сверхъестественная любовь. Они-то несомненно спасены.
Они узнаваемы по их отношению к земной жизни. Все те, кто обла-
дает в чистом виде любовью к ближнему и приемлет существую-
щий порядок мира, в том числе и горести,— все они, даже если
живут и умирают вроде бы атеистами, без сомнения спасены.
Те, кто в полной мере обладает этими двумя добродетелями, даже
если они живут и умирают атеистами,— святые.
Когда встречаешь таких людей, напрасны все старания их обратить.
Они уже вполне обращены, пусть неявно; они были заново рож-
дены от воды и духа, даже если никогда крещены и не были; они
вкушали хлеб жизни, даже если никогда не причащались.
13. Милосердие и вера, будучи понятиями различными, нераздели-
мы. Еще в большей степени две формы милосердия: всякий, кто
способен к порыву чистого сострадания по отношению к несчаст-
ному (кстати, вещь чрезвычайно редкая), обладает, может быть не-
явно, но тем не менее реально, любовью к Богу и верой.
Христос спасает не всех, твердящих ему: «Господи! Господи!»24. Но
Он спасает всех тех, кто от чистого сердца подает кусок хлеба го-
264


Симона Яейль
лодному, меньше всего думая при этом о Нем. Эти, когда Он их
благодарит, отвечают: «Господи! когда мы видели Тебя алчущим
и накормили?»25
Таким образом, утверждение св. Фомы о том, будто тот, кто отступа-
ет хотя бы от одного положения веры, не имеет веры вообще, лож-
но, по крайней мере пока не удастся доказать, что еретики никог-
да не испытывали сострадания к ближнему. Но доказать это было
бы сложно. Насколько известно, «совершенным» катарам она была
присуща в такой степени, которая редка даже среди святых.
Утверждение, что дьявол создает среди еретиков видимость таких
добродетелей, чтобы скорее соблазнять души, противоречило бы
словам: «по плодам их узнаете их»26; это подобно утверждениям
тех, кто считал Христа одержимым, и может подвести к непро-
стительному греху — хуле на Духа.
Точно так же атеисты, «неверные», способные на чистое сострадание,
ровно столько же близки Богу, как и христиане, и, следовательно,
знают Его так же хорошо, хоть их знание и выражается другими
словами или остается невысказанным. Ибо «Бог есть любовь»27.
И если Он вознаграждает тех, кто ищет Его, то дарует свет тем, кто
приближается к Нему, особенно если они жаждут света.
14. Апостол Иоанн сказал: «Всякий верующий, что Иисус есть Хри-
стос, от Бога рожден»28. Стало быть, каждый, кто верит в это, даже
если он не принимает ничего другого, проповедуемого Церковью,
имеет истинную веру. Следовательно, св. Фома совершенно не-
прав. Кроме того, Церковь, прибавляя к догматам о Троице, Во-
площении и Искуплении другие предметы веры, пошла против
Нового Завета. Если бы Церковь следовала апостолу Иоанну, то
она не должна была отлучать никого, кроме «докетистов», тех, кто
отрицает Воплощение. Определение веры по катехизису Тридент-
ского собора (неукоснительная вера во все, чему учит Церковь)
весьма далеко от определения апостола Иоанна, для которого вера
была просто-напросто верованием в Воплощение Сына Божьего
в лице Иисуса.
Похоже, что со временем воплощением Бога на земле стали считать
не Иисуса, а Церковь. Образ «Мистического тела» служит мости-
ком между этими двумя понятиями. Но есть небольшое отличие:
Христос был совершенен, Церковь же запятнана множеством пре-
ступлений.
265


Биографические ландшафты
Томистская концепция веры содержит такой же, а может, еще более
удушающий «тоталитаризм», что и тоталитаризм Гитлера. По-
скольку, если рассудок принимает полностью не только все то, что
признано Церковью обязательным предметом веры, но и все то, что
она когда-либо признает таковым, то разум должен умолкнуть, ему
отводится роль слуги.
Подобного удушья позволяет избежать метафора «покров» или «от-
ражение», употребляемая мистиками применительно к вере. Они
приемлют учение Церкви не как саму истину, но как нечто, за чем
истину можно найти.
Это весьма далеко от веры, как ее определяет катехизис Тридентского
собора. Можно подумать, будто под одним и тем же названием хри-
стианства и внутри одного и того же общественного организма су-
ществовали две различные религии: религия мистиков и другая.
Я считаю, что истинна первая, а смешение обеих вызвало одновремен-
но и большие преимущества, и немалые неудобства.
Согласно апостолу Иоанну, Церковь никогда не имела права отлучать
того, кто действительно верил, что Христос был Сыном Божиим,
во плоти сошедшим на землю.
Еще более широко определение апостола Павла: «надобно, чтобы при-
ходящий к Богу веровал, что Он есть, и ищущим Его воздает»29.
Эта концепция также не имеет ничего общего с концепциями
св. Фомы и Тридентского собора. Она им даже противоречит. Ибо
как можно осмелиться утверждать, что среди еретиков никогда не
было никого, кто искал бы Бога?
15. Самаритяне были для древнего Закона тем, кем для Церкви явля-
ются еретики. «Совершенные» катары (среди прочих) были для
многих богословов тем, кем был самаритянин из притчи для свя-
щенника и левита. Что же в данном случае должны мы думать о тех,
кто позволил их истребить и поддерживал Симона де Монфора?
Эта притча должна была бы научить Церковь никогда не отлучать тех,
кто в своих действиях руководствуется любовью к ближнему.
16. Насколько я могу судить, нет настоящего различия (если не го-
ворить о способах выражения) между манихейской и христиан-
ской концепциями отношений между добром и злом.
17. Манихейская традиция — одна из тех, где можно быть уверенным,
что почерпнешь истину, если будешь изучать ее с благоговением
и вниманием.
266


Симона Яейль
18. Ной как «образ Христа» (см. Оригена) — совершенный праведник,
жертвоприношение которого было угодно Богу и спасло челове-
чество; в его лице Бог заключил союз со всеми людьми; его опья-
нение и наготу следует, вероятно, понимать в мистическом смыс-
ле. В таком случае иудеи, по-видимому, исказили историю, буду-
чи семитами и убийцами хананеев. Хам был причастен к
откровению Ноя, Сим и Иафет отказались от этого.
Гностик, цитируемый Климентом Александрийским (Стром., VI, 6),
утверждает, что аллегорическая теология Ферекида (учителя Пи-
фагора) заимствована из «пророчеств Хама» — Ферекид был си-
рийцем. Он сказал: «Зевс в момент творения превратился в Лю-
бовь...» Был ли этот Хам сыном Ноя?
К такому предположению вынуждает генеалЪгия. От Хама произош-
ли египтяне, филистимляне (то есть эгеокритяне, или пеласги, что
весьма правдоподобно), финикийцы, шумеры, хананеи — иными
словами, вся средиземноморская цивилизация, непосредственно
предшествовавшая историческому времени.
Геродот утверждал — и многое может служить ему подтверждением,—
что эллины заимствовали все свои метафизические и религиозные
знания у египтян через финикийцев и пеласгов.
Мы знаем, что вавилоняне переняли свои традиции у шумеров, к ко-
торым, следовательно, восходит «халдейская мудрость».
(Точно так же друидизм Галлии, весьма вероятно, иберийского, а не
кельтского происхождения, поскольку, по Диогену Лаэртскому,
некоторые греки видели в нем один из источников греческой фи-
лософии. Кельты появились в Галлии слишком поздно, чтобы гре-
ки могли у них чему-либо научиться.)
В великолепном отрывке, где Египет сравнивается с древом жизни, а
Тир — с хранящим его херувимом30, Иезекииль полностью под-
тверждает все, что мы узнали от Геродота.
Так что складывается впечатление, будто народы — потомки Хама, и
прежде всего Египет,— знали истинную религию, религию любви,
в которой Бог — и приносимая Жертва, и в то же время всемогу-
щий Властитель. Среди народов, происшедших от Сима и Иафе-
та, одни — например вавилоняне, кельты, эллины — получили та-
кое откровение от народов, происшедших от Хама, победив и за-
воевав их; иные — римляне, евреи — отказались от него из-за
гордыни или стремления к национальному могуществу (среди ев-
267


Биографические ландшафты
реев следует сделать исключение для Даниила, Исайи, автора Кни-
ги Иова и некоторых других; у римлян — для Марка Аврелия и, в
каком-то смысле, возможно, для таких личностей, как Плавт и
Лукреций).
Христос родился на территории, принадлежавшей этим двум мятеж-
ным народам. Но вдохновение, которое мы находим в центре хри-
стианской религии,— сродни религии пеласгов, Египта, Хама.
Однако Израиль и Рим наложили на христианство свой отпечаток:
Израиль — введя в качестве священного текста Ветхий Завет,
Рим — сделав христианство официальной религией Римской им-
перии, которая походила на то, о чем мечтал Гитлер.
Это двойное, едва ли не первородное пятно объясняет все темные пят-
на, делающие целые периоды истории Церкви такими жестокими.
Столь ужасающее событие, как распятие Христа, могло произойти
только в том месте, где зло во много раз превосходило добро. Так
что и Церковь, возникшая и возросшая именно там, поневоле была
нечиста с самого начала и оставалась таковой.
19. Церковь совершенно чиста только в одном отношении: как хра-
нительница таинств. Совершенна не Церковь, но тело и кровь
Христа на престолах.
20. Церковь не кажется безгрешной, ибо на самом деле она развива-
ется. В средние века слова «Вне Церкви нет спасения» восприни-
мались буквально, входили в учение Церкви. По крайней мере
кажется, что документы свидетельствуют именно об этом. Сего-
дня же их понимают в значении невидимой Церкви.
Один из Соборов предает анафеме всякого, кто не верит словам Хри-
ста «если кто не родится заново от воды и Духа...»31, где слово
«вода» означает вещество крещения. При таком понимании сегод-
ня все священники должны быть преданы анафеме. Поскольку
если человек, который и не был крещеным, и не желает им быть,
может, как сейчас принято считать, быть спасен, то он, должно
быть, возродился из воды и Духа в некоем символическом смы-
сле, который в этом случае приобретает слово «вода».
Один из Соборов предает анафеме того, кто говорит, что уверен в сво-
ей конечной участи без особого о том откровения. Св. Тереза из
Лизье незадолго до смерти сказала, не ссылаясь на какое-либо
откровение, что уверена в своем спасении. Это не помешало ее
канонизировать.
268


Си мона Яейль
Если спросить у нескольких священников, совпадает ли то или иное
положение с истинной верой, получим разные, зачастую выража-
ющие сомнение ответы. Это создает невозможную ситуацию, ведь
все построено настолько жестко, что св. Фома мог высказать при-
веденное выше утверждение.
Что-то здесь не так.
21. В частности, верование, что человек может обрести спасение вне
видимой Церкви, требует переосмысления всех элементов веры,
иначе все становится бессвязным. Ибо вся постройка возведена на
обратном утверждении, которое сегодня почти никто бы не осме-
лился отстаивать.
Необходимость такого пересмотра до сих пор признать не захотели.
От этого отмахиваются, цепляясь за какие-то ничтожные предло-
ги. Нестыковки маскируют видимостью единства, скрывают за
вопиющими логическими ошибками.
Если в ближайшее время Церковь не признает такую необходимость,
есть опасность, что она не сможет выполнить свою миссию.
Нет спасения без «нового рождения», без внутреннего озарения, без
присутствия в душе Христа и Святого Духа. Таким образом, если
существует возможность спасения вне Церкви, то существует и
возможность индивидуального или коллективного откровения вне
христианства. В таком случае истинная вера представляет своего
рода причастность, весьма отличную от той, которая заключается
в принятии на веру того или иного мнения. Следует заново осмы-
слить понятие веры.
22. Мнения мистиков почти всех религиозных традиций сходятся
почти до полного тождества. Они представляют истину каждой из
этих традиций.
Созерцание, практикуемое в Индии, Греции, Китае и т. д., ровно столь
же сверхъестественно, как и созерцание христианских мистиков.
А именно, очень много общего у Платона и, например, святого
Хуана де ла Крус. То же — между индусскими Упанишадами и
святым Хуаном де ла Крус. Очень близок христианской мистике
и даосизм.
Орфизм и пифагорейство были подлинными мистическими традици-
ями. Элевсины тоже.
23. Нет никакого основания предполагать, что после столь жестоко-
го преступления, как убийство совершенного существа, человече-
269


Биографические ландшафты
ство должно было стать лучше; и оно, кажется, и вправду в целом
не стало лучше.
Искупление перемещается в другую плоскость,— в плоскость вечно-
сти.
Вообще говоря, нет никакого основания устанавливать связь между
степенью совершенства и хронологией.
Христианство ввело в мир неизвестное ранее понятие прогресса; и это
понятие, ставшее для современного мира отравой, дехристианизи-
ровало его. От него следует отказаться.
Следует избавиться от предрассудка хронологии, чтобы обрести Веч-
ность.
24. Догматы веры — не предмет для утверждения. Их следует наблю-
дать на некотором удалении, со вниманием, почтением и любовью.
Это — медный змий, удивительное свойство которого таково, что
всякий взглянувший на него будет жить. Этот внимательный и
любящий взгляд ответной волной рождает в душе источник све-
та, озаряющего все грани человеческой жизни в нашем мире. Как
только догматы превращают в предмет утверждения, они теряют
это свойство.
Высказывания типа «Иисус Христос есть Бог» или «Освященные
хлеб и вино — плоть и кровь Христа», изложенные как факты,
строго говоря, не имеют никакого смысла.
Значение этих высказываний совершенно отлично от истины, заклю-
ченной в точном изложении факта (например, «Салазар — глава
португальского правительства»), или геометрической теоремы.
Строго говоря, это значение — не порядка истины, но высшего поряд-
ка; ибо это значение непостигаемо разумом, кроме как косвенно,
через следствия. А истина, в точном смысле, принадлежит сфере
разума.
25. Чудеса не являются доказательством веры (высказывание, предан-
ное анафеме не помню каким Собором).
Если чудеса являются доказательствами, то доказывают слишком
многое. Потому что чудеса всегда были и есть во всех религи-
ях, включая самые невообразимые секты. О воскресших умер-
ших говорит Лукиан. Такими же повествованиями изобилуют
и индусские предания, и говорят, что еще и сегодня в Индии чу-
деса — события, не вызывающие интереса именно в силу их
обыденности.
270


Симона Вейль
Утверждать, что достоверны только христианские чудеса, а все
иные — ложны либо что лишь они одни ниспосланы Богом, а все
остальные — от лукавого,— посылка просто жалкая. Ибо это про-
извольное утверждение, и, следовательно, чудеса ничего не дока-
зывают; они сами нуждаются в подтверждении, так как печать
достоверности получают извне.
То же самое можно сказать о многочисленных пророчествах и муче-
никах.
Когда Христос упоминает о Своих «кбсАюсёруос», не обязательно пе-
реводить это как «чудеса». Можно с тем же успехом перевести это
как «благие дела», «прекрасные деяния».
Насколько я понимаю, мысль Христа состояла в том, что Его следу-
ет признавать святым за то, что Он твориЛ постоянно и исключи-
тельно добро.
Он сказал: «Если бы Я не сотворил между ними дел ... то не имели
бы греха»32, но помещая оба изречения в одну плоскость, также и:
«Если бы Я не пришел и не говорил им, то не имели бы греха»33.
Хотя слова Его были вовсе не чудотворными, а всего лишь пре-
красными.
Само понятие чуда — западное и недавнее, оно связано с научной кон-
цепцией мира, с которой, однако, несовместимо. То, что мы счи-
таем чудесами, для индусов — естественный результат исключи-
тельных способностей, которыми редко кто обладает, чаще всего —
святые. Они, таким образом, создают презумпцию святости.
Слово «знамения» в Евангелии не означает ровным счетом ничего
большего. Оно не может означать большего. Ибо Христос сказал:
«Многие скажут Мне ... не Твоим ли именем /мы/ многие чудеса
творили? И тогда объявлю им:... отойдите от Меня, делающие без-
закония»34. И «Ибо восстанут лжехристы и лжепророки и дадут
великие знамения и чудеса, чтобы прельстить, если возможно, и
избранных»35. В Апокалипсисе (13, 3—4) как будто говорится о
смерти и воскресении Антихриста.
Во Второзаконии сказано: «Если пророк пришел возвестить нового
Бога, то даже если он делает чудеса — убейте его»36.
Ошибка евреев, убивших Христа, не в том, что они убили Его несмот-
ря на Его чудеса, а в том, что они убили Его несмотря на святость
Его жизни и красоту слов.
Что же касается исторической достоверности фактов, называемых чу-
271


биографические ландшафты
десами, то нет достаточных оснований ни для того, чтобы подтвер-
дить, ни для того, чтобы категорически опровергнуть ее.
Существует много различных способов понимания природы этих
фактов — прими мы их достоверность.
Среди них есть один, совместимый с научной концепцией мира.
Именно поэтому он предпочтителен. Научная концепция мира,
правильно понятая, не должна быть отделена от истинной веры.
Бог создал эту вселенную как некую ткань вторичных причин;
предположение о прорехах в этой ткани, словно Бог не мог до-
стичь своей цели, не покушаясь на собственное творение, выгля-
дит кощунством.
Если признать наличие таких обрывов, то возмутительно, что Бог не
прибегает к ним для спасения невинных от бедствий. Принятие
страданий невинных людей может возникнуть в душе лишь через
созерцание и принятие неизбежности, порождаемой строгой вза-
имосвязью вторичных причин. В противном случае мы будем вы-
нуждены прибегнуть к ухищрениям, которые — все без исключе-
ния — приведут к отрицанию самого факта страданий без вины и,
как следствие, к совершенно превратному пониманию предназна-
чения человека и самой сердцевины христианского миропонима-
ния.
Факты, называемые чудесными, совместимы с научной концепцией
мира, если принять за постулат, что достаточно развитая наука
могла бы их объяснить.
Этот постулат не отвергает связи таких фактов со сверхъестествен-
ным.
Факт может быть связан со сверхъестественным тремя способами.
Некоторые факты могут быть результатом либо того, что происходит
с плотью, либо воздействием на душу бесов, либо действием Бога.
Так, один человек плачет от физической боли; рядом с ним кто-
то другой плачет, с чистой любовью думая о Боге. В обоих случа-
ях слезы. Эти слезы являются резуьтатом действия психофизио-
логического механизма. Но в одном из двух случаев сверхъесте-
ственна движущая сила этого механизма — любовь. В этом смысле,
хотя слезы — явление вполне обычное, слезы святого, пребываю-
щего в состоянии подлинного созерцания, сверхъестественны.
В этом, и лишь в этом, значении чудеса, творимые святым, сверхъ-
естественны. Они таковы ровно настолько, насколько и все мате-
272


Симона Веилъ
риальные проявления любви. Милостыня, поданная из чистого со-
страдания,— такое же великое чудо, как и хождение по воде.
Святой, идущий по воде, совершенно аналогичен святому плачуще-
му. В обоих случаях действует один и тот же психофизиологиче-
ский механизм, движущей силой которого является любовь. Чудо
же в том, что пружиной такого механизма может быть любовь и
что результат ее действия очевиден. В одном случае результат —
хождение по воде, в другом — слезы. Первый более редок. И в этом
их единственное различие.
Существуют ли такие явления, которые плоть не в силах совершить
самостоятельно, но лишь с помощью механизмов, движущая сила
которых — либо сверхъестественная любовь, либо дьявольская не-
нависть? Не из их ли числа хождение по воде?
Возможно. Мы слишком невежественны в этом вопросе, чтобы что-
либо утверждать или отрицать.
Существуют ли такие явления, которые не под силу ни плоти, ни дья-
вольской ненависти, которые могут быть лишь результатом дей-
ствия механизмов, одной из движущих сил которых является ми-
лосердие? Таковые были бы достоверными критериями святости.
Возможно, они есть. И в этом случае мы слишком невежественны,
чтобы утверждать или отрицать что-либо. Но именно поэтому,
если такие факты и встречаются, мы не можем ими воспользовать-
ся. Они не могут служить для нас критериями, поскольку у нас не
может быть никакой уверенности относительно них. Недостовер-
ное не может придать достоверность другой вещи.
Средневековье было одержимо навязчивой идеей поиска материаль-
ного критерия святости. Именно в этом — смысл поисков фило-
софского камня. Похоже, что поиски Грааля связаны с тем же.
Истинный философский камень, истинный Грааль — Евхаристия.
Христос указал, что именно мы должны думать о чудесах, поме-
щая в самом центре Церкви невидимое и, так сказать, чисто услов-
ное чудо (условность которого, однако, утверждена Богом).
Бог предпочитает оставаться скрытым. «Отец твой, Который втай-
не»37.
Умри и воскресни Гитлер хоть пятьдесят раз, я не считала бы его
Сыном Божиим. И если бы в Евангелии отсутствовало упомина-
ние о воскресении Христа, вера была бы для меня доступнее. Мне
довольно и Креста.
273


Биографические ландшафты
Для меня доказательство, действительное чудо — совершенная кра-
сота повествования о Страстях, вместе с несколькими пронзитель-
ными речениями Исайи: «Он истязуем был, но страдал, и не от-
крывал уст своих»38 и апостола Павла: «Он, будучи образом Бо-
жиим, не почитал хищением быть равным Богу; но уничижил Себя
Самого... Смирил Себя, быв послушным даже до смерти, и смер-
ти крестной...»39, «сделавшись для нас клятвою»40. Вот что застав-
ляет меня верить.
Безразличие к чудесам не смущало бы меня, потому что Крест воз-
действует на меня так же, как на других воскресение, если бы не
предание анафеме Собором.
С другой стороны, если Церковь не разработает серьезное учение о
фактах, называемых чудесными, многие души погибнут по ее вине
из-за видимой несовместимости религии и науки. Многие же дру-
гие погибнут потому, что, веруя, что Бог часто вступает в цепь
вторичных причин, дабы намеренно произвести определенные
явления, они перекладывают на Него ответственность за все ужа-
сы, которым Он не воспрепятствовал своим вмешательством.
Расхожая концепция чудес либо мешает безусловному принятию
воли Божией, либо заставляет закрыть глаза на количество и при-
роду существующего в мире зла — что, очевидно, несложно делать,
пребывая за монастырской оградой и даже в миру в пределах
ограниченной среды.
У многих благочестивых и даже святых душ потому наблюдается
чрезмерная инфантильность. Можно подумать, что Книга Иова не
была написана, настолько игнорируется предназначение челове-
ка. Для таких душ существуют лишь грешники — с одной сторо-
ны, и мученики, умирающие с хвалой на устах,— с другой. Вот
почему христианская вера не задевает, не перекидывается от од-
ной души к другой подобно пожару.
Впрочем, если бы чудеса обладали приписываемыми им природой,
значением и ценностью, немногочисленность их сегодня (несмот-
ря на Лурд и подобные места) могла бы заставить считать, что
Церковь более почти не знает Бога. Ибо Христос воскресший ска-
зал: «Кто будет веровать и креститься, спасен будет; а кто не бу-
дет веровать, осужден будет. Уверовавших же будут сопровождать
сии знамения: именем Моим будут изгонять бесов; будут говорить
новыми языками; будут брать змей; и если что смертоносное вы-
274


Симона Вейлъ
пьют, не повредит им; возложат руки на больных, и они будут здо-
ровы»41.
Если исходить из этого критерия, то сколько же сегодня верующих?
(К счастью, этот текст, возможно, не достоверен. Но Вульгата его при-
знает.)
26. Таинства веры не являются для разума таким объектом, каким
является способность утверждать или отрицать. Они — не одного
порядка с истиной, они выше. Единственная часть человеческой
души, для которой возможен настоящий контакт с ними,— ее спо-
собность сверхъестественной любви. Следовательно, только она
одна может принимать их.
Роль иных свойств души, начиная с разума, лишь в том, чтобы при-
знавать, что то, с чем сверхъестественная любовь находится в кон-
такте, есть реальности; что эти реальности выше реальностей этих
иных свойств; и умолкать, как только сверхъестественная любовь
явственно пробуждается в душе.
Добродетель милосердия — это проявление способности к сверхъ-
естественной любви. Добродетель веры — это подчинение всех
способностей души этой способности к сверхъестественной люб-
ви. Добродетель надежды — это стремление души к преображению,
после которого она будет вся без остатка — любовь.
Чтобы подчинить себя способности любви, все другие способности
должны найти в ней присущее лишь им; и, в частности, разум, са-
мое ценное после любви. Он действительно является таковым.
Когда разум, умолкнув, чтобы дать любви завоевать всю душу, начи-
нает проявляться вновь, то обнаруживает в себе гораздо больше
света, чем прежде, больше способности познавать свойственные
ему объекты и истины.
Более того, я думаю, что подобное молчание является для него свое-
го рода школой, которая не может быть сравнима ни с чем и по-
зволяет постичь истины, которые в другом случае так и остались
бы скрытыми от него.
Есть истины, доступные ему, постигаемые им, но постичь он их мо-
жет, лишь в молчании пройдя через непознаваемое.
Не об этом ли хотел сказать святой Хуан де ла Крус, называя веру
тьмой?
Только потом, обретя определенный опыт, разум может распознать
преимущества такой подчиненности любви. Заранее он их не пред-
275


Биографические ландшафты
чувствует. Сначала у него нет сколько-нибудь обоснованной при-
чины принять такую подчиненность. Так что эта подчиненность —
вещь сверхъестественная, дело самого Бога.
Первое молчание, длящееся едва ли мгновение, охватывающее всю
душу, внимающую сверхъестественной любви,— зерно, брошенное
Сеятелем, почти незаметное горчичное зернышко, которое когда-
нибудь превратится в Древо Креста.
Точно так же, когда внимание полностью поглощено совершенно пре-
красной музыкой (то же самое относится к архитектуре, живопи-
си и т. д.), разум в ней не находит ничего, что можно было бы
утверждать или отрицать. Но все способности души, включая ра-
зум, пребывают в безмолвии и подчинены вниманию. Внимание
направлено на объект, недоступный пониманию, но заключающий
в себе реальность и благо. И разум, не видящий в этом никакой
истины, находит, тем не менее, в нем пищу для себя.
Я думаю, что тайна прекрасного в природе и искусстве (но в искус-
стве непременно первого порядка, совершенном или близком к со-
вершенству) есть ощутимое отражение таинства веры.
27. Уточнениям, которыми Церковь считала необходимым окружить
таинства веры и, в частности, осуждениям (...anathema sit), мы
обязаны постоянным и безусловным отношением почтительного
внимания, но не приверженностью.
И в равной степени мы обязаны почтительным вниманием к осужда-
емым убеждениям, если их суть или жизнь тех, кто их придержи-
вался, содержит хоть малые признаки добра.
Умственное согласие никогда ничем не обусловлено. Ибо оно никогда
и никоим образом не есть нечто намеренное. Преднамеренно лишь
внимание. Только оно одно является областью обязательного.
Когда хотят намеренно вызвать в себе умственное согласие, в резуль-
тате получают вовсе не его, а внушение. Именно к этому сводится
метод Паскаля. Ничто так не унижает веру. И невольно, рано или
поздно, возникает феномен компенсации в виде сомнений и «со-
блазнов против веры».
Лучшее средство ослабить веру и пропагандировать неверие — лож-
ная концепция обязанностей разума. Любая иная обязанность,
помимо самого внимания, которое обязан проявлять разум при
своей работе, заставляет душу задыхаться. Всю душу, а не один
только разум.
276


Симона Вейль
28. Юрисдикция Церкви в вопросах веры хороша лишь постольку, по-
скольку она предписывает разуму определенную дисциплину вни-
мания и не пускает его в чуждую ему область Таинств, не позво-
ляет витать там.
Она совсем неуместна, когда препятствует разуму при свойственных
ему исследованиях истины с полной свободой использовать свет,
заполняющий душу при любовном созерцании. Главное для разу-
ма — полная свобода в его области. Разум должен либо действо-
вать с полной свободой, либо умолкнуть. В его владениях Церковь
не имеет никакого права на главенство, и, следовательно, незакон-
ными являются, в частности, все «определения», в которых содер-
жится вопрос о доказательствах.
Поскольку утверждение «Бог существует» есть суждение разума, но
лишь в такой мере — можно отрицать его, не греша ни против люб-
ви, ни против веры. (И даже такое отрицание, высказанное в ка-
честве предварительного, является необходимым этапом философ-
ского исследования.)
Действительно, с самого — или почти с самого — начала разуму было
не по себе в христианстве. Это связано с тем, каким образом Цер-
ковь понимает свое право решать и, в частности, применять фор-
мулу anathema sit.
Всюду, где разуму тесно, происходит подавление личности социаль-
ностью, которая стремится стать тоталитарной. Церковь положи-
ла начало тоталитаризму уже в XIII веке. Поэтому с нее не слага-
ется ответственность за современные события. Тоталитарные
партии сформировались под воздействием механизма, аналогич-
ного применению формулы anathema sit.
Из-за этой формулы и того, как она применялась, Церковь стала ка-
фолической только по имени.
29. До христианства какое-то количество людей в Израиле и вне Из-
раиля, возможно, пошли в своей любви и познании Бога так же да-
леко, как и христианские святые.
То же — после Христа — относится к той части человечества, которая
пребывает вне кафолической Церкви («неверные», «еретики», «не-
верующие»). И вообще говоря, весьма сомнительно, чтобы после
Христа среди христианских народов было больше любви и знания
Бога, чем в некоторых нехристианских странах, таких как Индия.
30. Весьма вероятно, что вечная жизнь двух младенцев, умерших че-
277


Биографические ландшафты
рез несколько дней после рождения,— один крещеным, другой
нет,— одинакова (даже если родители второго не имели ни малей-
шего намерения его крестить).
31. Среди всех книг Ветхого Завета лишь немногие (Исайи, Иова,
Песнь Песней, Даниила, Товии, частично — Иезекииля, часть
Псалмов, частично — поучительные книги, начало Бытия...) при-
емлемы для христианской души; из прочих — несколько разроз-
ненных формулировок. Остальное неудобоваримо, потому что там
отсутствует главная истина, стоящая в центре христианства, кото-
рую прекрасно знали греки, а именно: и невинных может постичь
злосчастье.
В глазах евреев (по крайней мере до плена, за редким исключением)
грех и злосчастье, добродетель и процветание — нераздельны, что
делает Яхве Отцом земным, а не небесным, видимым, а не сокро-
венным. Таким образом, это лжебог. При таком понимании акт
чистой любви невозможен.
32. Можно было бы утверждать как аксиому:
Всякая концепция Бога, не совместимая с побуждением чистой люб-
ви, является ложной.
Все иные, до известной степени, являются истинными.
Любовь и познание Бога в действительности неразделимы, ибо ска-
зано у Экклезиаста: «Praebuit sapientiam diligentibus se»42.
33. История сотворения и первородного греха, изложенная в Книге
Бытия, истинна. Но другие истории о сотворении и первородном
грехе в других преданиях также истинны и заключают в себе так-
же несравненно ценные истины.
Это различные отражения единой истины, непередаваемой человече-
ским языком. Ее можно ощутить в одном из таких отражений. Еще
лучше ее ощущаешь через несколько отражений.
(В частности, верно истолкованный фольклор хранит в себе сокро-
вища духовности.)
34. Церковь, очевидно, не вполне выполнила свою миссию хранитель-
ницы учения. Далеко не вполне. Не только потому, что ввела уточ-
нения, сокращения и запреты (возможно, чрезмерные), но и пото-
му, что она почти наверное растеряла сокровища.
Свидетельством этому служат отрывки из Нового Завета, замечатель-
ные по красоте, но совершенно непонятные сегодня и которые,
должно быть, не всегда были таковыми:
278


Симона Вейль
— Прежде всего, почти весь Апокалипсис.
— Отрывок из Евангелия от Иоанна: «...Христос, пришедший водою
и кровию (и Духом), не водою только, но водою и кровию... И три
свидетельствуют ... дух, вода и кровь; и сии три об одном»43. Тот
же апостол Иоанн настаивает на том, что из ребер Христа «истек-
ла кровь и вода»44.
— Беседа с Никодимом45 тоже весьма загадочна.
— Апостол Павел: «Чтобы вы, укорененные и утвержденные в люб-
ви, могли постигнуть со всеми святыми, что широта и долгота, глу-
бина и высота, и уразуметь превосходящую разумение любовь
Христову...»46. Уже Ориген, по прошествии столь непродолжитель-
ного времени, комментирует этот прекрасный отрывок из Посла-
ния апостола Павла самым упрощенным о'бразом.
— Отрывок из Послания апостола Павла о Мелхиседеке: «...Без отца,
без матери, без родословия, уподобляясь Сыну Божию, пребыва-
ет священником навсегда»47.
— Учение о телесном воскресении. Живая плоть, которой надлежит
погибнуть, «плоть духовная» (pneumatike — не отсылает ли к пи-
фагорейской теории «pneuma», заключенной в семени?) — вечная.
Взаимосвязь между этим учением и чрезвычайной важностью хра-
нения целомудрия («всякий грех, какой делает человек, есть вне
тела, а блудник грешит против собственного тела». «Пища для
чрева, и чрево для пищи; но Бог уничтожит и то, и другое. Тело
же не для блуда, но для Господа, и Господь для тела».)48 [Каково
здесь значение слова «тело», удивительным образом противопо-
ставленного «чреву»?]
Изучение индусских учений проливает на это куда более яркий
свет, нежели любой из известных мне христианских текстов.
Христиане никогда не поясняли, насколько я знаю, почему це-
ломудрие (и, в частности, девственность) имеет духовную цен-
ность. Это существенный пробел, который отдаляет от Христа
многие души.
— Связь между учением о спасении, в которой человек есть цель
(и которая, как прекрасно подметил Абеляр, совершенно непонят-
на), и учением как будто противоположным, выраженным изрече-
нием: «Бог хотел дать Своему Сыну много братьев»49. (Выходит,
мы были созданы как следствие воплощения.)
— Таинственная, связь между Законом и грехом, порой выражаемая
279


Биографические ландшафты
апостолом Павлом таким странным образом. И здесь тоже индус-
ская мысль вносит некоторую ясность.
— Настойчивость, с которой повторяются высказывания типа «вися-
щий на древе», «да будет проклят»50. В этом сквозит нечто безвоз-
вратно утерянное.
— Необычайная резкость Христа по отношению к фарисеям, предста-
вителям наиболее чистого духа Израиля. Лицемерие, ограничен-
ность и коррупция,— пороки, присущие любым представителям
духовенства в силу человеческой слабости,— не объясняют этой
резкости. И лишь одно, звучащее очень загадочно речение, указы-
вает на то, что существует нечто иное: «вы взяли ключ разумения»51.
Пифагорейцы называли ключом посредничество между Богом и тво-
рением. Они называли его также гармонией.
— В словах «будьте совершенными, как совершенен Отец ваш небес-
ный»52, следующих сразу за «...Отца вашего Небесного; ибо Он
повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и по-
сылает дождь на праведных и неправедных»53, заключено целое
учение, которое, насколько я знаю, совершенно не разработано.
Ибо Христос называет высшим проявлением Божией правды то,
на что всегда ссылаются (например, Иов), чтобы обвинить Его в
несправедливости, а именно, что Он благотворит как добрым, так
и злым, не делая между ними различия.
В учении Христа должно было содержаться понятие добродетели не-
которой безучастности, схожее с тем, которое можно найти в гре-
ческом стоицизме и в индусской мысли.
Эти слова Христа напоминают последний возглас Прометея:
... О Эфир,
Свой свет разливающий всюду...54
(Кроме того, этот свет и эта вода имеют, вероятно, также духовное
значение, иначе говоря, все — в Израиле и вне его, в Церкви и вне
ее — в равной степени исполнены благодати, хоть большинство и
отказывается от нее.)
Это совершенно противоречит привычному мнению, согласно кото-
рому Бог произвольно посылает больше благодати одному, мень-
ше — другому, как своенравный властитель, под предлогом того,
что Он не обязан ее посылать! Именно в силу Своей собственной
бесконечной благости Он должен во всей полноте одарить благом
280


Симона Веилъ
каждое создание. Скорее следует думать, что он беспрестанно из-
ливает на каждого всю полноту благодати, но каждый принимает
ее в большей или меньшей мере. В чисто духовной области Бог
удовлетворяет все желания. Имеющие меньше меньше просили.
— Сам факт, что «Logos» переведен как «verbum», указывает, что не-
что утрачено, так как Л,6уо<; означает прежде всего соотношение, а
у Платона и пифагорейцев является синонимом числа apiGjio; —
соотношение, то есть пропорция.— Пропорция, то есть гармония.—
Гармония, то есть посредничество55. Я перевела бы: «Вначале было
Посредничество ».
(Все начало Евангелия от Иоанна весьма туманно. Слова «Был свет
истинный, Который просвещает всякого человека, приходящего в
мир»56 совершенно противоречат католической доктрине креще-
ния. Ведь это означает, что Слово- скрыто живет в любом челове-
ке, крещен он или нет; Его вводит в душу отнюдь не крещение.)
Можно было бы привести много других отрывков.
Такая неполнота передачи объясняется, с одной стороны, непонима-
нием части учеников, даже после Пятидесятницы (что подтвер-
ждает эпизод с Петром и Корнилием), с другой — истреблением
христиан во время гонений. Возможно, к началу II века все или
почти все, кто понял, были убиты.
В богослужении также есть слова, звучащие загадочно.
— Quaerens me sedisti lassus57, должно быть, связано еще
с чем-то, кроме повествования об эпизоде с самаритянкой у
ап. Иоанна. Близость этих слов теме, часто встречающейся в фоль-
клорных рассказах, бросает на них яркий отсвет.
Идея поиска человека Богом тоже неизмеримо величественна и глу-
бока. Подменившая ее идея поиска Бога человеком гораздо бед-
нее.
— Beata (arbor) cujus brachiis — Pretium pependit saeculi — Statera
facta corporis.— Tulitque praedam Tartari.58
Этот символ весов обладает чудесной глубиной. Весы играли боль-
шую роль в египетской мысли. В момент смерти Христа Солнце
находилось в созвездии Овна, а Луна — в созвездии Весов. Заметь-
те, что изначально этот знак был назван Клешнями Рака. Весами
его начинают называть писатели лишь незадолго до христианской
эры (месяцем раньше Солнце было в созвездии Рыб, а Луна — в
созвездии Девы; см. символическое обозначение Рыб [EX0YX]59).
281


Биографические ландшафты
Если вдуматься в этот образ, то изречение Архимеда: «Дай мне точ-
ку опоры, и я переверну весь мир» может считаться пророчеством.
Точка опоры — Крест, пересечение времени и вечности.
— Sicut sidus radium — profert Virgo filium — pari forma.— Neque sidus
radio — neque mater filio — fit corrupta.60 Эти стихи звучат очень
странно.
А предшествующая строфа (Sol occasum nesciens — Stella semper
rutilans — semper clara)61 невероятным образом совпадает со сказ-
кой американских индейцев, в которой Солнце, влюбленное в дочь
вождя, отвергнувшую всех претендентов, спускается на землю под
видом больного, почти слепого, отталкивающе бедного юноши. Его
сопровождает звезда, воплотившаяся старухой-нищенкой, бабуш-
кой юноши. Вождь объявляет состязание за руку дочери и выдви-
гает очень сложные условия. Единственный, кто смог, вопреки
ожиданиям, пройти все испытания, был несчастный больной юно-
ша, лежавший недвижимо на своем соломенном матраце. Дочь
вождя, верная слову отца, несмотря на отвращение, приходит к
нему как супруга. Жалкий юноша превращается в прекрасного
героя и преображает супругу, обращая в золото ее волосы и одеж-
ды.
Кажется, вряд ли можно приписывать эту сказку христианскому вли-
янию.
В службах Страстной Седмицы ipse lignum tunc notavit, damna ligni
ut solveret — ... arbor una nobilis: nulla silva talem profert, fronde,
flore, germine62 тоже звучит странно. Это великолепные строки; с
ними должна соотноситься вся утраченная сегодня символика.
Кстати, все богослужение Страстной Седмицы пропитано, если
можно так сказать, изумительным ароматом античности.
— Легенда о Граале указывает на непонятное сегодня сочетание дру-
идизма с христианством, произошедшее, без сомнения, в первые
годы после смерти Христа, хотя стихи датируются XII веком.
Отметим, что Церковь никогда не осуждала легенды о Граале, несмот-
ря на очевидное смешение в них христианства с нехристиански-
ми преданиями.
Почти сразу же после Страстей Ирод был выслан в Лион, в сопро-
вождении многочисленной свиты, в составе которой должны были
быть и христиане. (Возможно, Иосиф Аримафейский?) Несколь-
ко лет спустя друиды были истреблены Клавдием.
282


Симона Вейлъ
Такого же рода сочетание, должно быть, вдохновило некоего египтя-
нина Нонна, вероятно христианина, жившего в VI столетии, на
создание поэмы Dionysiaques, хотя в ней речь идет лишь о грече-
ских богах и астрологии, и она удивительно напоминает Апока-
липсис.
(N.B. Там говорится о царе Ликурге, уже упоминавшемся у Гомера;
он предательски напал на безоружного Диониса и вынудил его
укрыться в глубинах Красного моря. Он был правителем арабов,
живших к югу от горы Кармил. Географически речь могла идти
лишь об Израиле. Если допустить, что израильский народ древ-
ние считали проклятым из-за того, что он отказался принять по-
нятие Бога-заступника, страдальца и спасителя, данное в откро-
вении Египту, то станет понятным то, что'иначе объяснить невоз-
можно: а именно, что Геродот, такой падкий на любые диковинки
религиозного характера, никогда не упоминал об Израиле. Заме-
тим, что Израилю было предначертано стать колыбелью Христа —
но и Его палачом. Отметим также, что, по многочисленным сви-
детельствам, Дионис был тем же богом, что и Осирис. Если бы мы
располагали египетской версией истории Моисея, то, возможно,
были бы немало удивлены...)
Упоминаемая выше Эдда, если бы она не предшествовала каким бы
то ни было контактам с христианством, была бы следом аналогич-
ного смешения. Что было бы не менее необычно.
Может быть, вначале были апостолы Христа, которые оказались спо-
собны понять слова «Идите, научите все народы»63 таким образом,
который мне кажется правильным?
35. Понимание христианства стало для нас почти невозможным из-
за глубокой таинственности, окутывающей историю его первых
времен.
Эта тайна относится, прежде всего, к отношениям христианства, с
одной стороны, с Израилем, с другой — с традиционными рели-
гиями «язычников».
Крайне маловероятно, чтобы на первых порах не было попыток син-
кретизма, аналогичного тому, о котором мечтал Николай Кузан-
ский. А ведь не прослеживается ни малейшего следа осуждения
подобных попыток со стороны Церкви (кстати, и сам Николай
Кузанский осужден не был). И, вместе с тем, фактически все про-
изошло так, будто они были осуждены.
283


Биографические ландшафты
Наряду с благоглупостями Климента Александрийского, даже не по-
дозревавшего, насколько тесно связаны классическая греческая
философия и религия мистерий, не могло не быть других людей,
которые увидели в Благой Вести венец этой религии. Что случи-
лось с их произведениями?
Порфирий говорил, что Ориген символически истолковывал Святые
Писания Израиля при помощи тайных книг пифагорейцев и сто-
иков. Однако когда Ориген говорит о греческой философии, то с
намерением ее опровергнуть. Почему? Потому, что это лавка кон-
курента? Или причина иная? Хотел ли он скрыть, что многим ей
обязан? И из-за чего?
Этот отрывок из Порфирия ясно показывает, что мистерии были пол-
ностью построены из аллегорий.
Евсевий цитирует этот отрывок и считает Порфирия лжецом за
утверждение, что Ориген начинал с «эллинизирования». Но
остального он не отрицает.
Евсевий приводит также более чем странное письмо епископа Мели-
тона Марку Аврелию, написанное в весьма дружеском тоне (Hist.
IV, 26). «Наша философия развилась прежде всего у варваров, но
расцвета достигла у твоих народов (аоц ооц £0veoiv) при вели-
ком императоре Августе».
Эти «варвары» не могли быть никем иным, кроме иудеев. Но что озна-
чает окончание фразы?
Август умер в 14 году нашей эры. Христос был подростком. Христи-
анства не существовало.
Означала ли фраза «наша философия» — наш «Логос», Христос?
Прошла ли Его пора цветения (то есть юность) среди «язычников»
в Греции или в Италии?
Этот епископ добавляет: «Лучшее доказательство того, что наш
"logos" возрос в то же время, когда империя стала набирать силу,
на благо, то, что он не претерпел никакого унижения от властей
Августа, но, наоборот, испытал все величие и славу, в соответствии
с пожеланиями всех».
О «скрытой жизни в Назарете» часто говорят. Забывают только, что
если действительно правда то, что эта жизнь была тайной, то со-
вершенно неизвестно, протекала ли она в Назарете.
Вот все, что мы знаем из Евангелия о жизни Христа до крещения
Иоанном.
284


Симона Вейль
Он родился в Вифлееме. Совсем младенцем был увезен родителями
в Египет. Какое-то время оставался там (Иосиф возвратился по-
сле смерти Ирода, но ничто не говорит, что это произошло сразу
после нее; могли пройти годы). Двенадцатилетним праздновал
Пасху в Иерусалиме. В то время его родители жили в Назарете.
(Интересно, что Лука о бегстве в Египет не упоминает.) Тридца-
ти лет был крещен Иоанном. Это, строго говоря, все.
В этом еще одна, совершенно особая тайна.
Третья тайна касается взаимоотношений христианства с Римской
империей. Тиберий хотел ввести Христа в Пантеон и поначалу от-
казывался преследовать христиан. Позже его отношение к ним
изменилось. Пизон, приемный сын Гальбы, был, вероятно, из хри-
стианской семьи (см. работы М. Гермна). Как объяснить, что та-
кие люди, как Траян и особенно Марк Аврелий, столь безжалост-
но преследовали христиан? Вместе с тем Данте помещает Траяна
в рай... Коммод же и другие преступные императоры, напротив,
скорее им покровительствовали. И каким образом Империя впо-
следствии приняла христианство в качестве официальной религии?
И на каких условиях? На какие уступки ей пришлось пойти взамен?
Как стал возможен этот сговор между Церковью Христа и зверем?
Ибо зверь из Апокалипсиса — почти наверняка Империя.
Римская империя была режимом тоталитарным и грубо материалис-
тическим, основанным на исключительном почитании государ-
ства, как и нацизм. В несчастных, подчиненных этому режиму,
жажда духовности дремала. С самого начала императоры поняли
необходимость заглушать ее ложной мистикой из опасения, как бы
не проявилась и не перевернула все мистика истинная.
Была предпринята попытка перенести элевсинские мистерии в Рим.
При этом мистерии почти наверняка потеряли — о чем убедитель-
но говорят некоторые признаки — все свое первоначальное содер-
жание. Вполне вероятно, что на такое перемещение могла повли-
ять кровавая резня, нередко происходившая в Греции, и в частно-
сти в Афинах, после и даже до римского завоевания; возможно,
мистерии были искажены посвященными первой ступени. Это
объяснило бы презрение, с которым о них говорит Климент Алек-
сандрийский, несмотря на то, что он вполне мог быть посвящен-
ным. Однако попытка переноса не удалась.
285


Биографические ландшафты
Вместо этого друиды и последователи тайного культа Диониса были
уничтожены, пифагорейцы и все философы нещадно преследова-
лись, египетские культы были запрещены; как обошлись с хрис-
тианами — известно.
Бурное распространение восточных культов в Риме в то время чрез-
вычайно напоминало бум сект теософского направления сегодня.
Насколько мы можем судить, и в первом, и во втором случае пред-
мет не был подлинным, но подделкой, рассчитанной на снобов.
В жестокой истории Римской империи настоящим оазисом были Ан-
тонины. Как могли они преследовать христиан?
Можно задаться вопросом, не было ли среди христиан, под покровом
их потаенной жизни, по-настоящему преступных элементов.
И особенно следует учитывать воодушевлявший их апокалиптиче-
ский дух. Ожидание близкого прихода Царства укрепляло их и
вдохновляло на самые невероятные проявления героизма, что про-
исходит сегодня с коммунистами, ожидающими приближения
Революции. В этих двух психологиях должно быть много общего.
Но в обоих случаях в подобном ожидании заключена также огром-
ная социальная опасность.
Сведения античных историков изобилуют рассказами о городах, где
после освобождения рабов, предпринятого по каким-либо сообра-
жениям тираном, господа больше не могли заставить повиновать-
ся оставшихся рабами.
Рабство было состоянием такого насилия, что вынести его могли
лишь души, раздавленные полным отсутствием надежды. И как
только луч надежды вспыхивал, неповиновение становилось хро-
ническим.
Каково могло быть воздействие надежды, заключенной в Благой Вес-
ти? Благая Весть несла не только Искупление, но гораздо больше —
почти уверенность в очень близком приходе Христа во славе.
У апостола Павла на один совет быть мягкими и справедливыми, ад-
ресованный господам, имеется, наверное, десять обращений к ра-
бам, призывающих их трудиться и подчиняться. В крайнем слу-
чае можно объяснить это оставшимися у него, несмотря на хрис-
тианство, социальными предрассудками. Но гораздо более
вероятно, что куда легче было привести христиан-господ к крото-
сти, чем христиан-рабов, опьяненных ожиданием конца, к пови-
новению.
286


Си мона Вейль
Марк Аврелий, возможно, не одобрял рабства; ибо неправда, что гре-
ческая философия, кроме Аристотеля, одобряла этот институт. По
свидетельству Аристотеля, некоторые философы осуждали его как
«совершенно противный природе и рассудку». Платон в «Поли-
тике» считает законным использование рабства только в отноше-
нии преступников, подобно нашим тюрьмам и принудительным
работам.
Но задачей Марка Аврелия было поддержание порядка, о чем он с
горечью не раз напоминает сам себе.
Католики охотно оправдывают истребления еретиков опасностью
ереси для общества. Им не приходит в голову, что тем же можно
оправдать гонения на христиан в первые века, и с неменьшим осно-
ванием. Даже с гораздо большим, ибо ни одна ересь не содержит
столь потрясающей идеи, как ожидание — почти с полной уверен-
ностью — близкого прихода Христа-Царя.
Очевидно, волна неповиновения среди рабов Империи потопила бы
все ее здание — в ужасающих беспорядках.
В правление Константина эсхатологические чаяния, должно быть,
значительно ослабли. С другой стороны, массовое истребление
христиан, создавая препятствие распространению учения во всей
его глубине, возможно, и даже вероятно, должно было лишить
христианство значительной части его духовного содержания.
Константин с помощью христианства смог достичь того, чего Клав-
дий не достиг элевсинскими мистериями.
Если бы официальная религия Империи появилась как продолжение
и увенчание вековых традиций стран завоеванных, подавленных
и уничтоженных Римом,— Египта, Греции, Галлии,— то это не от-
вечало бы интересам и престижу Империи. Иное дело Израиль;
прежде всего, новый закон был очень далек от прежнего, а глав-
ное, Иерусалима больше не существовало. В остальном дух преж-
него закона, такого далекого от какой бы то ни было мистики, не
так уж отличался от римского сознания. Рим мог ужиться с «Бо-
гом воинств».
Даже националистическое еврейское сознание, изначально мешавшее
многим христианам признать близость христианства подлинной
духовности «язычников», для Рима было благоприятным элемен-
том в христианстве. Это сознание, странное дело, передалось даже
обращенным «язычникам».
287


Биографические ландшафты
Рим, как любая страна-колонизатор, лишил завоеванные страны нрав-
ственных и духовных корней. Результат колонизаторской победы
всегда именно таков. О возврате корней речь не шла. Больше того,
предстояло продолжать начатое.
[Заметим, в подтверждение, что единственным языческим пророче-
ством, когда-либо упоминавшимся Церковью, было пророчество
Сивиллы, которое римская традиция восприняла. (Впрочем, в
Риме действительно было ожидание мессии, очень схожее с ожи-
данием в Иудее, и столь же плотское, это ясно видно в четвертой
Эклоге64.)]
Христианство, попавшее под двойное влияние — Израиля и Рима,—
блестяще преуспело в этом. И сегодня повсюду, куда его несут
миссионеры, происходит тот же процесс лишения корней.
Разумеется, все это — вереница предположений.
Но в одном почти уверенность: от нас что-то хотели скрыть и пре-
успели в этом. То, что столько текстов уничтожено, что существу-
ет столько неясностей в таком решающем периоде истории,— вовсе
не случайно.
Вероятно, имело место систематическое уничтожение документов.
Платон избежал этого: каким чудом? Но мы лишены «Прометея
освобожденного» Эсхила, который должен был позволить дога-
даться об истинном значении истории Прометея, о любви, связы-
вающей Прометея с Зевсом, уже обозначенной, но лишь едва, в
«Прометее прикованном». А сколько еще утерянных сокровищ!
Историки пришли к нам с огромными пробелами. Ничего не осталось
от гностиков и совсем мало — от христианских писаний первых
веков. Если были такие, в которых привилегия Израиля не при-
знавалась, они были уничтожены.
А между тем Церковь никогда не заявляла, что только иудео-христи-
анская традиция обладает богооткровенным Писанием, таинства-
ми, сверхъестественным знанием о Боге. Она никогда не заявля-
ла, что между христианством и мистическими традициями других
стран, кроме Израиля, нет никакого сходства. Почему? Не пото-
му ли, что, вопреки всему, Святой Дух уберег ее от такой лжи?
Сегодня это основные, неотложные и практические проблемы. Ибо,
поскольку вся мирская жизнь наших стран вытекает непосред-
ственно из «языческих» цивилизаций, то пока будет существовать
иллюзия разрыва между так называемым язычеством и христиан-
288


Симона Вейль
ством, последнее не будет воплощено, оно не пропитает всю мир-
скую жизнь как должно, останется отделенным от нее и, следова-
тельно, бездейственным.
Как бы изменилась наша жизнь, если бы мы поняли, что греческая
геометрия и христианская вера — две струи, бьющие из одного ис-
точника!
Примечания
1 См.: Геродот. История, V, 119
2 Откр. 13: 8
3 Евр. 5: 6 - 7: 12
4 Ин. 8: 56
5 Метиду
6 Ин. 15: 1
7 Ин. 12: 24
8 «Речи Высокого» (или «Речи Одина»). {Пер. А. Корсуна)
9 Ветхий Завет. (Прим. автора)
10 Ин. 20:21
11 Пер. М. Грабарь-Пассек
12 Мф. 10: 34
13 Лк. 12: 49
14 Ин. 14: б
15 Ин. 14: 6
16 Пер. Анд. Пиотровского
17 Мф. 28: 19
18 Мк. 16: 15
19 Мк. 15: 24
20 Мк. 28: 19
21 Рим. 1: 16 (Курсив автора)
22 Мк. 28:19
23 Мк. 16: 16
24 Мф. 7:21
25 Мф. 25:37
26 Мф. 7:16
27 1 Ин. 4: 8
28 1 Ин. 5: 1
29 Евр. 11:6
30 Точный текст: «Ты был помазанным херувимом, чтобы осенять, и Я по-
ставил тебя на то...» (Иез. 28: 14)
31 Ин. 3:5
32 Ин. 15: 24
289


биографические ландшафты
33 Ин. 15: 22
34 Мф. 7:22-23
35 Мф. 24:24
36 Точный текст соответствующих стихов Второзакония: «Если восстанет сре-
ди тебя пророк ... и представит тебе знамение или чудо ... и скажет при том:
"пойдем вслед богов иных...", то не слушай слов пророка сего... А пророка
сего ... должно предать смерти...» (Втор. 13: 1—3, 5)
37 Мф. 6: 6, 18
38 Ис. 53:7
39 Фил. 2:6-8
40 Гал. 3: 13
41 Мк. 16: 16-18
42 «Дал мудрость внимающему Ему». Точный и полный текст этого стиха:
«Ибо человеку, который добр перед лицом Его, Он дает мудрость и зна-
ние и радость» (Эккл. 2: 26)
43 1 Ин. 5: 6-8
44 Ин. 19: 34
45 Ин. 3:1-21
46 Еф. 3:18-19
47 Евр. 7:3
48 1 Кор. 6: 18, 13
49 Точный текст: «...кого Он предузнал, тем и предопределил (быть) подоб-
ными образу Сына Своего, дабы Он был первородным между многими
братьями» (Рим. 8: 29)
50 Точный текст: «проклят всяк, висящий на древе» (Гал. 3: 13)
51 Лк. 11:52
52 Мф. 5:48
53 Мф. 5:45
54 Пер. В. Нилендера и С. Соловьева
55 Фр. «mediation»
56 Ин. 1:9
57 Цитируется строчка из средневекового гимна, по-видимому, входящего
в католическую службу:
Кверенс ме седисти лассус
Редемисти круцем пассус
Тантус лабор нон сит кассус.
Разыскиваемый мной, Ты сидел поникнув
Ты искупил претерпев крест
Такой подвиг не должен быть напрасным.
Пер. В. Андрушко
290


Си мона Вейль
58 Блаженно древо, чьи ветви
Отвешивает возмездие веку
Сделались весами тела
И — отдает принадлежащее Тартару
59 IX0YX — rnoov Хргбхск; 0eov Ytoq Ха)тг|р - «Рыба» — сокращение Его
полного титула: Иисус Христос, Сын Божий, Спаситель.
60 «Как звезда родит луч, так Дева породила сына, и ни звезда лучом, ни ма-
терь сыном не была повреждена». (Пер. В. Андрушко)
61 «Солнце, не знающее заката, звезда вечно багровеющая, вечно ясная».
(Пер. В. Андрушко)
62 «Тогда он собою отметил древо, дабы снять грехи древа ... одно благород-
ное древо: ни один лес не сравнится с ним своей листвой, ни цветом, ни
ростками». (Пер. В. Андрушко)
63 Мф. 28: 19
64 Вергилий. Буколики


Симона Вейль
КРЕСТ
Кто возьмет меч, погибнет от меча. Кто не возьмет меч (или выпус-
тит его из рук), погибнет на кресте.
Христос исцеляет увечных, воскрешает мертвых и т. д. — это низшая,
человеческая, почти низменная сторона Его дела. Сверхъесте-
ственная сторона - это кровавый пот, неутоленная жажда челове-
ческого утешения, мольба о пощаде, чувство богооставленности.
Оставленность в самый момент — высший момент! — распятия: ка-
кая бездна любви с обеих сторон!
«Боже Мой! Боже Мой! Зачем Ты Меня оставил?»
Вот подлинное доказательство божественной природы христианства.
Чтобы быть правым, человек должен быть наг и мертв. Вне вообра-
жения. Поэтому и образец правды должен быть наг и мертв. Толь-
ко крест не допускает надуманного подражания.
Чтобы подражание Богу было не просто на словах, требуется правед-
ник, которому подражать; но чтобы выйти за ограничения воли,
нужно, чтобы мы не могли желать подражать ему. Невозможно
возжелать креста.
Можно возжелать любой степени лишений или подвига, но только не
креста, страдания-возмездия.
Те, кому распятие представляется лишь жертвой, упраздняют его спа-
сительную тайну и его спасительную горечь. Недостаточно стре-
миться пострадать. Крест — гораздо больше, чем просто мучение.
Наигорчайшее страдание, страдание-возмездие — вот гарантия под-
линности.
© Е. Л. Майданович — перевод; А. И. Шмаина-Великанова — редакция перевода,
2002.
292


Си мона Вейлъ
Крест. Дерево грехопадения было настоящее дерево, древо жизни -
брус. Плодов он не дает, он всего лишь вертикаль. «Когда возне-
сен будет Сын Человеческий, Он всех привлечет к Себе». Можно
убить в себе жизненную силу, сохранив притом движение по вер-
тикали. Если вся устремленность ввысь, листья и плоды — толь-
ко напрасная трата энергии.
Адам и Ева думали найти обожение в жизненной энергии. Дерево,
плод. Но обожение ждет нас на мертвом, механически обтесанном
брусе, на котором висит труп. Тайну нашего родства с Богом сле-
дует искать в нашей смертности.
Бог нисходит сквозь бесконечную толщу времени и пространства,
чтобы дойти до души и пленить ее. Если она позволит себе ото-
зваться пусть мгновенным, но чистым и полным согласием, Бог
овладевает ею. А когда душа всецело принадлежит Ему, Он остав-
ляет ее. Он оставляет ее в совершенном одиночестве. И ей прихо-
дится, в свою очередь, на ощупь, пробираться сквозь бесконечную
толщу времени и пространства в поисках Того, Кого она возлю-
била. Так душа проходит путь, обратный тому, каким дошел до нее
Бог. Это и есть крест.
Бог распят, потому что конечные, ограниченные необходимостью,
пространством и временем существа мыслят.
Я должен знать, что, будучи существом конечным и мыслящим, я —
распятый Бог.
Походить на Бога, но Бога распятого.
На Бога всемогущего и тем не менее связанного необходимостью.
Прометей — бог, распятый за то, что слишком возлюбил людей. Ип-
полит — человек, наказанный за то, что был слишком чист и слиш-
ком любим богами. Когда человеческое и божественное сближа-
ется, это навлекает возмездие.
Мы предельно удалены от Бога, мы на той грани, за которой уже аб-
солютно невозможно вернуться к Нему. Бог раздираем в самом
нашем существе. Мы — вот где распинаем Бог. Любовь Божия к
нам — страдание. Разве добро могло бы любить то, что зло,— и не
293


Биографические ландшафты
страдать при этом? А зло также страдает, если любит добро. Вза-
имная любовь Бога и человека — страдание.
Чтобы мы могли почувствовать расстояние между нами и Богом, нуж-
но Богу стать распятым рабом. Потому что мы способны ощутить
расстояние лишь с тем, что ниже. Гораздо легче воображением
поставить себя на место Бога-Творца, чем Христа распятого.
Расстояние между Богом и тварью — вот размеры любви Христовой.
Посредничество в своем существе подразумевает раздирающую муку...
Поэтому невозможно представить себе схождение Бога к человеку
или восхождение человека к Богу без терзающей боли.
Нам — но в первую очередь Богу, потому что первым пускается в путь
Он, — приходится пробиваться через бесконечную толщу време-
ни и пространства. В отношениях между Богом и человеком са-
мое великое — любовь. Она столь же велика, как расстояние, ко-
торое требуется преодолеть.
Чтобы любовь была как можно больше, как можно большим должно
быть и расстояние. Поэтому зло может доходить до предела, за
которым исчезает сама возможность добра. Нам позволено достичь
этого предела. Порой кажется, что зло переступает этот предел.
В каком-то смысле это полная противоположность мысли Лейбница.
Несомненно, это более совместимо с величием Бога, потому что
если Он создал наилучший из возможных миров, то не очень-то
многое Он может.
Чтобы дойти до нас, Бог проходит через толщу мира.
Страсти Христовы — это существование совершенной правды без
всякой примеси видимости. Правда по существу своему не дея-
тельна. Она должна быть либо трансцендентной, либо страдаю-
щей.
Это правда сверхъестественная, абсолютно лишенная всякой ощути-
мой помощи, даже ощутимой любви Божией.
Искупительное страдание — то страдание, которое обнажено и в сво-
ей чистоте обретает существование. Это и спасает существование.
294


Си мона Вейль
Подобно тому, как через евхаристическое освящение Бог ощутимо
присутствует в хлебе, так Он присутствует в крайнем зле через
искупительную муку, через крест.
От человеческого убожества к Богу. Но не в качестве компенсации
или утешения. Как связь.
Для некоторых людей благотворно все, что приближает Бога к ним.
Для меня — все то, что Его отдаляет. К этому добавляется, между
мною и Им, толща вселенной — и креста.
Мука одновременно совершенно чужда и существенно необходима
невинности.
Кровь на снегу. Невинность и зло. Пусть само зло будет чисто. Оно
может быть чисто лишь в виде страдания невинного. Невинный
страдалец проливает на зло свет спасения. Он — зримый образ
невинного Бога. Поэтому Бог, Который любит человека, человек,
который любит Бога, неизбежно страдают.
Счастливая невинность. Тоже нечто бесконечно драгоценное. Но это
счастье непрочное, хрупкое, случайное. Цвет яблони. Счастье не
привязано к невинности.
Быть невинным означает нести тяжесть всей вселенной. Служить
противовесом.
Истощаясь, становишься подверженным всему давлению окружаю-
щей вселенной.
Бог дарит Себя людям в Своем всемогуществе или в Своем совер-
шенстве — на их выбор.


Симона Вейль
ОЧИСТИТЕЛЬНЫЙ АТЕИЗМ
Столкновение противоречащих истин. Бог существует. Бога не суще-
ствует. В чем проблема? Я совершенно уверена, что Бог есть, в том
смысле, что я совершенно уверена: моя любовь — не иллюзия.
Я совершенно уверена, что Бог не существует, в том смысле, что я
совершенно уверена: ничто реальное не похоже на то, что я могу
представить себе, когда произношу это имя. Но то, чего я не могу
представить себе, не есть иллюзия.
Есть два атеизма; из них один очищает понятие Бога.
Возможно, любое зло имеет второй аспект, который оказывает очи-
стительное действие на пути возрастания к добру; третий же его
аспект есть наивысшее благо.
Следует четко различать эти три аспекта; смешение их было бы очень
опасно для мысли и для жизненного поведения.
Из двух людей, не имеющих опытного знания Бога, возможно, бли-
же к Нему тот, кто вовсе отрицает Его.
Ложный бог, во всем походящий на истинного, за исключением того, что
к нему не прикоснешься, навсегда закрывает путь к истинному Богу.
Верить в бога, который во всем походит на истинного, за исключени-
ем того, что он не существует, просто потому что находишься не
там, где существует Бог.
Заблуждения нашего времени — это христианство, лишенное всего
сверхъестественного. Причина тому — обмирщение, и в первую
очередь - гуманизм.
Религия как источник утешения является препятствием на пути к
истинной вере; в этом смысле атеизм очистителей. Я должна быть
© Е. Л. Майданович — перевод; А. И. Шмаина-Великанова — редакция перевода,
2002.
296


Симона Всиль
безбожницей в той своей части, которая не создана для Бога. Сре-
ди тех людей, в которых их сверхъестественная часть дремлет,
правы атеисты, а не верующие.
Человек, все родные которого погибли мучительной смертью, кото-
рый сам долго страдал в концентрационном лагере. Или тот ин-
деец, который в XVI веке единственный выжил при истреблении
всего племени. Если такие люди верили в милосердие Божие, они
либо перестали верить в него, либо их представление о милосер-
дии в корне изменилось. Я не прошла через подобные испытания.
Но я знаю, что они существуют, так что разницы нет.
Я должна стремиться иметь такое представление о милосердии Бо-
жием, которое не стерлось бы, не поколебалось бы, какие бы со-
бытия ни послала мне судьба, и которое я была бы в состоянии
передать любому человеку.


Симона Вейль
МИСТИКА ТРУДА
Загадочное условие человеческого существования в том, что пока нет
действия, нет и равновесия между человеком и окружающими его
и намного его превосходящими силами природы; равновесие за-
ключено лишь в Действии, посредством которого человек через
труд воссоздает собственную жизнь.
Величие человека в том, что он снова и снова воссоздает свою жизнь.
Воссоздает то, что ему дано. Кует то самое, что сам же и несет. По-
средством труда он производит собственное естественное существо-
вание. Посредством науки он воссоздает вселенную при помощи
символов. Посредством искусства он воссоздает союз тела и души
(см. речь Эвпалина). Заметим, что каждая из этих трех составляю-
щих сама по себе, вне связи с двумя другими, ничтожна, пуста, тщет-
на. Союз трех - вот рабочая культура (как же, дождешься)...
Платон — и тот всего лишь предтеча. Греки знали искусство, спорт,
но не ведали труда. Хозяин находится в рабстве у раба в том смы-
сле, что раб создает хозяина.
Две задачи:
Создать личные отношения с механизмом;
Создать личные отношения с наукой (через упрощение, через народ-
ный университет по образцу сократического, охватывающий осно-
вания ремесел, профессий).
Ручной труд. Почему, почему никогда не было мистика-рабочего или
мистика-крестьянина, который бы написал, как использовать от-
вращение к труду? Это отвращение встречается столь часто, под-
стерегает постоянно, душа бежит его и стремится отгородиться от
него вегетативной реакцией. Признание в этом отвращении таит
© Е. Л. Майданович — перевод; А. И. Шмаина-Великанова — редакция перевода,
2002.
298


Симона Вейль
в себе смертельную опасность. Вот где источник лживости, свой-
ственной народной среде. (Каждый слой имеет собственную ложь).
Это отвращение — бремя. Признаться себе в нем, но не поддаваться
ему, позволяет подняться.
Отвращение в любых его формах — одна из самых драгоценных тя-
гот, дарованных человеку в качестве лестницы, ведущей кверху.
Мне ее досталось сполна.
Обращать любое отвращение в отвращение от самой себя...
Монотонность может быть самой прекрасной вещью или же самой
ужасной. Она прекрасна, если является отражением вечности. Она
ужасна, если является признаком неизменного круговорота. Вы-
ход за пределы времени или законсервированное время.
Символ прекрасной монотонности — круг, символ ужасающей моно-
тонности — качающийся маятник.
Духовное измерение труда. Труд заставляет до изнурения пережить
феномен без конца возвращающейся цели: работаешь, чтобы есть,
ешь, чтобы работать... Если одно из двух рассматривать как конеч-
ную цель или рассматривать их по отдельности, пиши пропало.
Истина содержится в цикличности.
Белка в колесе и обращение небесной сферы. Предельное убожество
и предельное величие.
Человек близок к спасению, когда считает себя белкой, крутящейся
в колесе, если только он не обманывает сам себя.
Ручной труд тягостен тем, что в течение долгих часов приходится
прилагать усилия, лишь ради того чтобы существовать.
Раб — тот, кому не предложено иной цели его изнурительного тру-
да, кроме как само его существование.
В таком случае ему приходится либо достичь отрешенности, либо
скатиться на уровень прозябания.
Никакие земные цели не отделяют трудящихся от Бога. И только им
дано такое положение. Все другие состояния подразумевают
определенные цели, которые встают преградой между человеком
и добром в чистом его виде. У трудящихся такой преграды нет.
У них нет ничего лишнего, чего они должны бы совлечься.
Усилие необходимое, а не ради благой цели, вынужденное, а не вле-
299


биографические ландшафты
кущее — ради поддержания самого своего бытия - всегда горь-
кая зависимость.
В этом отношении порабощенность работников ручного труда не-
отвратима.
Усилие без целесообразности.
Целесообразность без конечной цели — либо ужасает, либо прекрас-
ней всего на свете. Лишь то, что прекрасно, может удовлетворить-
ся тем, что есть.
Больше, чем в хлебе, трудящиеся нуждаются в поэзии. Им нужно,
чтобы сама их жизнь была поэзией. Им нужен свет вечности.
Источником такой поэзии может быть только религия.
Не религия, а революция — вот опиум для народа.
Любые формы падения объяснимы как следствие лишения этой поэзии.
Рабство — труд без света вечности, без поэзии, без религии.
Вечный свет дарует не цель жизни, труда, а полноту, при которой уже
не требуется искать этой цели.
Если же его нет, остаются лишь два побуждения: принуждение и за-
работок. Принуждение означает угнетение народа. Заработок —
его совращение.
Ручной труд. Время проникает в тело. Через труд человек становит-
ся веществом, как Христос в Евхаристии. Труд — все равно что
смерть.
Надо пройти через смерть. Надо погибнуть, понести тяготу мира. На
человека взвалена вселенная: разумеется, ему тяжело.
Труд равносилен смерти, если нет стимула к нему. Если действуешь
с готовностью отказаться от плодов действия.
Трудиться, если изнемогаешь,— означает покориться времени, подоб-
но веществу. Мысль вынуждена бывает переходить ежеминутно к
следующему мгновению, не задерживаясь ни на прошлом, ни на
будущем. Это и есть послушание.
Радости, соответствующие усталости. Ощутимые радости. Еда, отдых,
мелкие радости выходного дня... Только не деньги.
Что касается простого народа, никакие его радости не подлинны, если
в них не растворена усталость, и голод, и жажда.


Симона Вейль
ПИСЬМА К ОТЦУ ПЕРРЕНУ
Письмо первое. Колебания перед крещением
19 января 1942
Дорогой Отец
Я решаюсь написать вам, дабы завершить, по крайней мере на время,
обсуждение моего положения. Мне наскучило говорить с Вами о
себе: предмет того не стоит; но меня к тому вынуждает Ваше ко
мне внимание, проистекающее от Вашей любви.
Последнее время я задавалась вопросом относительно воли Божией:
в чем она и каким образом можно вполне соответствовать ей.
И вот что я думаю.
Следует различать три области. Во-первых, область того, что абсолют-
но не зависит от нас; это обнимает все то, что совершается во всей
вселенной в данный миг, а также все то, что уже начало совершать-
ся или должно совершиться позднее вне пределов досягаемости
для нас. Все, что совершается в этой области,— все без исключе-
ния есть воля Божия. А значит, следует любить все, что в этой обла-
сти, все в целом и в каждой мелочи, в том числе и зло во всех его
проявлениях: в частности, собственные прошлые грехи, коль ско-
ро они прошлые (ибо коль скоро корни их еще живы, их следует
ненавидеть), собственные страдания - прошедшие, настоящие и
будущие, и - что намного труднее - страдания других людей, если
только мы не призваны облегчить их. Иначе говоря, следует ощу-
щать реальность Бога и Его присутствие посредством всего внеш-
него без исключения, столь же ясно, как рука при посредстве руч-
ки и пера ощущает плотность бумаги.
Вторая область подчиняется воле. Она охватывает все естественные,
непосредственные проявления, легко представимые в уме и вооб-
ражении, из которых мы можем выбирать, можем распоряжаться
ими и сочетать их при помощи внешних определенных средств,
© Е. Л. Майданович — перевод; А. И. Шмаина-Великанова — редакция перевода,
2002.
301


.Биографические ландшафты
имея в виду определенные конечные цели. В этой области следу-
ет неуклонно и безотлагательно исполнять все то, что явно пред-
ставляется нашим долгом. При отсутствии такого явного долга
следует порой соблюдать правила, избранные в известной мере
произвольно, но неизменные; порой же, в ограниченных пределах,
следовать наклонности. Потому что один из самых опасных, если
не самый опасный, видов греха - приписывать неограниченность
области по существу своему конечной.
Предметы третьей области, хотя неподвластны воле, хотя не относят-
ся к категории естественных обязанностей, все-таки не до конца
независимы от нас. Здесь мы испытываем некоторое понуждение
со стороны Бога, при условии, что мы з&служиваем такое понуж-
дение, и именно в меру этой заслуженности. Бог вознаграждает
душу, которая обращена к Нему внимательной, полной любви
мыслью, оказывая на нее давление, математически строго пропор-
циональное этому вниманию и любви. Надо отдаться этому напо-
ру, дойти до той именно точки, куда он ведет, не переступив лиш-
него шага даже в направлении добра. И вместе с тем надо продол-
жать думать о Боге все с большей любовью и большим вниманием;
это приведет к тому, что на нас будет оказано дальнейшее понуж-
дение, мы окажемся под воздействием принуждения, которое бу-
дет охватывать все большую область души. Когда душа охвачена
им полностью - это и есть состояние совершенства. Но на каком
бы уровне ты ни находился, не следует совершать ничего, даже с
благой целью, сверх того, к чему тебя влечет непреодолимо.
Я задавалась вопросами и насчет природы таинств; открою вам то, что
мне думается и на этот счет.
Таинствам присуща особая ценность, сокровенная по природе; они
подразумевают некоего рода контакт с Богом, - контакт таинствен-
ный, но реальный. Вместе с тем они имеют и чисто человеческую
ценность в своем качестве символов и обрядов. В этом своем вто-
ром аспекте они не отличаются от песен, действий и лозунгов не-
которых политических партий; по крайней мере, между ними как
таковыми нет существенной разницы; разумеется, они бесконеч-
но различаются теми учениями, к которым относятся. Мне кажет-
ся, большинство верующих соприкасаются с таинствами лишь в
их качестве символов и обрядов (в числе таких людей многие уве-
рены в обратном). Как ни нелепа теория Дюркгейма, где область
302


Симона Вей ль
религии перепутана с социологией, в ней есть зерно истины, а
именно: общественное чувство как две капли воды схоже с рели-
гиозным чувством, ошибиться легко. Они схожи, как поддельный
бриллиант похож на настоящий; и те, кто не обладает даром рас-
суждения свыше, легко впадают в заблуждение. Впрочем, участво-
вать в таинствах как общественных обрядах и человеческих сим-
волах - превосходный и спасительный этап для всех тех, чей путь
лежит по этой дороге. Но это еще не участие в таинствах как та-
ковых. Такое участие, думаю, доступно лишь тем, кто поднялся
на некоторый уровень духовности. Те же, кто ниже этого уровня,
что бы они ни совершали, строго говоря, еще не принадлежат Цер-
кви, до тех пор пока не достигнут этого уровня.
Что касается меня, мне кажется, я ниже этого уровня. Вот почему я
на днях сказала Вам, что считаю себя недостойной таинств. Эта
мысль порождена не чрезмерной щепетильностью, как Вам пока-
залось. В ее основе, с одной стороны, сознание вполне определен-
ных погрешностей в плане поступков и отношений с людьми,—
погрешностей серьезных, даже постыдных (Вы несомненно при-
знали бы их таковыми), и к тому же довольно частых; с другой
стороны - общее чувство недостаточности. Я говорю так не из
смирения. Ведь если бы я обладала добродетелью смирения (воз-
можно, самой прекрасной из добродетелей) я не находилась бы в
этом жалком состоянии недостаточности.
Чтобы закрыть тему обо мне лично, скажу вот что. Состояние затор-
моженности, которое удерживает меня вне Церкви, вызвано либо
состоянием несовершенства, в котором я пребываю, либо тем, что
мое призвание и воля Божия противятся моему в нее вхождению.
В первом случае я могу исправить положение дел не непосред-
ственно, а лишь кружным путем, становясь, при помощи благода-
ти, менее несовершенной. Ради этого достаточно, с одной сторо-
ны, стараться избегать погрешностей в естественной области, с
другой - вкладывать все больше внимания и любви в мысль о
Боге. Если есть воля Божия на то, чтобы я вошла в Церковь, Он
предпишет мне эту волю неотвратимо в тот именно миг, когда я
буду достойна такого обязательства.
Во втором же случае, если Его воля не в том, чтобы я вошла в Цер-
ковь, как же я могла бы войти? Мне хорошо известно (Вы мне
часто это повторяли), что крещение - обычный путь к спасению,
303


биографические ландшафты
по крайней мере в христианских странах, и нет никакого основа-
ния мне идти иным путем, исключительным. Разумеется. И все-
таки: что бы я могла поделать, если бы мне действительно пред-
лежал иной путь? Если бы можно было представить, что можно
погибнуть, повинуясь Богу, и спастись, ослушавшись Его, я бы все-
таки выбрала повиновение.
Мне кажется, нет пока воли Божией на то, чтобы я вошла в Церковь.
Потому что, как я уже Вам говорила, и по сей день удерживаю-
щая меня сдержанность ощущается мною столь же сильно в ми-
нуты внимания, любви и молитвы, как и в другие минуты. И тем
не менее меня очень обрадовали Ваши слова о том, что мой образ
мыслей, как я Вам его изложила, не несовместим с принадлежно-
стью Церкви, и следовательно, я не чужда ей по духу.
Я не могу отделаться от вопроса: не желает ли Бог, чтобы в наше вре-
мя, когда громадное большинство человечества охвачено матери-
ализмом, существовали бы люди, мужчины и женщины, которые
отдаются Ему и Христу, оставаясь тем не менее вне Церкви?
Во всяком случае, когда я конкретно представляю себе, как что-то
возможное в будущем, то действие, посредством которого я войду
в Церковь, ничто не ранит меня так сильно, как мысль, что я от-
делюсь от огромной, несчастной массы неверующих. У меня суще-
ственная потребность — думаю, могу даже сказать: призвание -
идти среди людей, в различной человеческой среде, сливаясь с
ними, принимая их окраску, во всяком случае в той мере, как это
допускает совесть, растворяясь среди них, чтобы они представали
такими, какие они есть, и не старались ради меня рядиться. Ведь я
стремлюсь их знать, чтобы любить их такими, какие они есть.
Потому что если я не люблю их такими, какие они есть, я люблю
не их и любовь моя неистинна. Я не говорю о помощи им - на это
я, увы, до сих пор совершенно неспособна. Я думаю, что ни в коем
случае никогда не поступлю в монашеский орден, чтобы не отли-
чаться одеянием от обычных людей. Для некоторых людей такое
разделение не представляет большого неудобства, потому что они
уже отделены от обычных людей естественной чистотой души.
Я, напротив (помнится, я говорила Вам о том), ношу в себе заро-
дыш всякого - или почти всякого - преступления. Я обнаружи-
ла это, в частности, во время одного путешествия; я Вам расска-
зывала об этих обстоятельствах. Преступления повергали меня в
304


Симона Вейль
ужас, но не удивляли меня; я ощущала в себе самой возможность
их; потому-то они и вызывали ужас, что я ощущала в себе эту спо-
собность. Эта естественная склонность опасна и очень болезнен-
на. Но, как любая естественная склонность, она может послужить
добру, если суметь использовать ее, с помощью благодати, долж-
ным образом. Она предполагает призвание как бы сохранять ано-
нимность, способность в любую минуту смешаться с общечелове-
ческим тестом. А ведь в наше время состояние умов таково, что
преграда между усердным католиком и неверующим заметнее,
расстояние между ними больше, чем между монахом и мирянином.
Я знаю, что Христос сказал: «Кто постыдится Меня перед людьми,
того и Я постыжусь перед Отцом Моим Небесным». Но такой
«стыд» необязательно выражается отказом* примкнуть к Церкви.
У некоторых это выливается в неисполнение заповедей Христо-
вых; иные не излучают Его дух или не воздают честь Его Имени
при всяком к тому случае, не готовы умереть из верности Ему.
Я обязана быть правдивой перед Вами, хотя опасаюсь, что этим могу
задеть Вас, а это было бы мне крайне огорчительно. Я люблю Бога,
люблю Христа, люблю католическую веру, сколько способно лю-
бить их существо до такой степени несовершенное. Я люблю свя-
тых через их писания и через повествования об их жизни - кро-
ме некоторых, кого мне невозможно любить из глубины души или
даже почитать святыми. Я люблю шесть-семь верующих католи-
ков, носителей подлинной духовности, которых мне случилось
повстречать на протяжении жизни. Я люблю католическое бого-
служение, пение, архитектуру, ритуал и обряды. Но у меня нет ни
малейшей любви к Церкви как таковой, вне ее связи со всем, что
я перечислила и что я люблю. Я хорошо отношусь к тем, в ком есть
такая любовь, но сама ее не испытываю. Мне известно, что ее ис-
пытывали все святые. Но ведь почти все они родились и были
воспитаны в Церкви. Как бы то ни было, невозможно решением
собственной воли приобрести любовь. Могу сказать лишь одно:
если такая любовь есть условие духовного возрастания (что мне
неизвестно) или если она составляет часть моего призвания, пусть
она когда-то будет мне дана.
Вполне возможно, что часть мыслей, которые я только что Вам из-
ложила, ложны и дурны. Но в каком-то смысле это неважно; я
больше не желаю анализировать; потому что после всех этих раз-
305


Биографические ландшафты
мышлений я пришла к выводу, а именно просто-напросто к реше-
нию вовсе не думать о вопросе вероятности моего вхождения в
Церковь.
Очень возможно, что, вовсе оставив эту мысль на недели, месяцы или
годы, я вдруг однажды ощущу непреодолимое влечение попросить
немедленного крещения и брошусь просить его. Ведь благодать
прокладывать свой путь в сердцах втайне и безмолвно.
Возможно и то, что моя жизнь окончится, а я так никогда и не испы-
таю такого побуждения. Но одно несомненно. Если однажды ока-
жется, что я люблю Бога достаточно, чтобы заслужить благодать
крещения, я непременно получу эту благодать в тот же день, и
Господь решит, в какой форме: посредством ли именно крещения
или как-либо иначе. А раз так, к чему мне тревожиться? Думать о
себе - не мое дело. Мое дело - думать о Боге. А думать обо мне
должен Бог.
Письмо вышло длинным. Я снова отняла у Вас больше времени, чем
пристало бы. Прошу простить мне это. Меня извиняет то, что
письмо это - заключительное, хотя бы на какое-то время.
Примите заверения в моей искренней признательности.
Симона Вейль.


¥еслав Милош
ЗНАЧЕНИЕ СИМОНЫ ВЕЙЛЬ
Фигура Симоны Вейль — редкостный подарок Франции современ-
ному миру. Появление такого писателя в двадцатом веке опровер-
гало все законы вероятности; однако невероятное случается и в
наши дни.
Жизнь Симоны Вейль оказалась короткой. Родившись в 1909 году в
Париже, она тридцатичетырехлетней умерла в Англии в 1943-м.
Ни единой книги при жизни она не выпустила. После окончания
войны ее разрозненные журнальные публикации, рукописи днев-
ников и эссе были напечатаны и переведены на многие языки.
Сегодня ее трудами восхищаются во всем мире, но их суровый дух
привлекает в каждой стране лишь самый ограниченный круг чи-
тателей. Хочу надеяться, что мои слова будут полезны тем, кто
никогда ни слышал о Симоне Вейль.
Может быть, мы живем в эпоху, которая атеистична только с виду.
Миллионы людей были убиты в годы Первой мировой войны; мил-
лионы убиты и замучены в России за время и после революции;
жертвам нацизма и Второй мировой нет числа. Все это сильнейшим
образом повлияло на европейскую мысль. С тех пор европейская
мысль ходит, по-моему, вокруг единственной проблемы, которая
настолько стара, что многие не решаются ее даже назвать. Бывает,
старые загадки человечества спят или дремлют несколько поколе-
ний, а потом набирают силу и находят выражение в новых словах.
Так вот, проблема в следующем: кому под силу оправдать мучения
невинного? Альбер Камю берется в «Чуме» за тему, толковавшую-
ся уже в книге Иова. Должны ли мы, по примеру Ивана Карамазо-
ва, вернуть свой билет, поскольку единственная слеза ребенка пе-
ревешивает остальное? Обязаны ли восстать? И против кого? Мо-
жет ли существовать Бог, если он за все в ответе, если он позволяет
то, что, по нашим меркам, чудовищно? Нет, не может, отвечает
© Б. В. Дубин — перевод с английского, 2002.
307


Биографические ландшафты
Камю. Мы одиноки во вселенной, и наш человеческий удел — осы-
пать вечными проклятиями слепые, нечеловеческие силы без на-
дежды когда-нибудь найти хоть единственного помощника и со-
юзника, хоть единственную метафизическую опору.
Но если не Бог, то, может быть, существует богиня, которая шеству-
ет по полям сражений и концентрационным лагерям, проникает
сквозь стены тюрем, собирает в одно все капли крови, все прокля-
тия осужденных? Ей известно то, что попросту неведомо издаю-
щим стоны. Все входит в общий счет, все есть неизбежная состав-
ляющая родовых мук и в назначенный срок будет вознаграждено.
Богом человека станет человек. Однако на пути к вершине он дол-
жен пройти через Голгофу. Имя этой богини произносят в наше
время с дрожью в голосе: ее имя — История.
Марксист Лешек Колаковский, профессор философии в Варшаве*,
прямо утверждает, будто все формы современной философской
мысли, включая философию марксизма, были разработаны уже
богословами средневековья и внимательный наблюдатель без тру-
да различит за новыми формулировками все те же старые споры.
Например, Историю, указывает Колаковский, марксисты обсуж-
дали в терминах теодицеи, то есть божественного оправдания.**
Иронизировать тут не над чем. Вопрос о Провидении или об отсут-
ствии Провидения можно ведь поставить иначе. Существует ли
некая имманентная сила, которой обладает le devenir, становле-
ние,— сила, толкающая человечество к совершенству? Существу-
ет ли некое сотрудничество между человеком и непрестанно ме-
няющимся миром? А в таком виде вопрос переводится уже в ис-
торический план — новейшее открытие, неизвестное обществам
прошлого, чаще всего стоявшим на месте. Интересно, что хрис-
тианские богословы оказались перед подобными материями абсо-
лютно беспомощны. К вящему стыду, их единственным плодом
осталась провиденциалистская философия Боссюэ и прочих про-
поведников, согласно которой царь царей Господь благоволит хо-
рошим правителям и карает дурных. Так оно или нет (а оно
определенно не так), сказанное не отвечает на вопрос: в чем долг
* На момент, когда писались эти строки.
** В своем эссе «Пастырь и шут», английский перевод которого вошел в его книгу
«К марксистскому гуманизму».
308


Си мона Вейль
каждого отдельного человека? И по крайней мере один из фран-
цузских богословов, отец Фессар, все-таки признал, что главное
слабое место в интеллектуальных рассуждениях современных хри-
стиан — именно здесь. Стоит затронуть проблему истории, как они
поддаются накатанным ходам совершенно чужой для них фило-
софской мысли и, вольно или невольно, оборачиваются либо ге-
гельянцами, либо марксистами. За этой их слабостью — изъяны
томистской доктрины. У святого Фомы Аквинского, утверждает
отец Фессар, об истории нет ни слова. Строй разума, строй при-
роды — вот что его занимало. «При том, что все относящееся к
истории,— пишет отец Фессар,— играет важнейшую роль у Геге-
ля, Маркса и многих экзистенциалистов, оно, по мнению беспри-
страстных арбитров, целиком — или, лучше сказать, по-видимо-
му целиком — отсутствует в учении томизма». Тем самым хрис-
тианская диалектика вынуждена изобретать для себя даже самые
общие понятийные средства.
Здесь мое вступление кончается. Без него я не смог бы подойти к
некоторым узловым точкам мысли Симоны Вейль.
Симона Вейль родилась в образованной еврейской семье. Предки ее отца
были выходцами из Эльзаса, семья матери перебралась во Францию
из России. Так что она выросла в кругу людей, превыше всего ста-
вивших ученость, и всю жизнь испытывала живейший интерес к
современной физике и математике. Она с детства владела языками:
кроме латыни и греческого, освоенных во французских лицеях
(а блестящее знание греческого стало решающим для всего ее даль-
нейшего развития), она еще знала немецкий и английский. Вейль не
принадлежала ни к одной религиозной деноминации и в юные годы
не испытывала ни малейшего интереса к религиозным проблемам.
Завершив университетское образование в Высшей нормальной шко-
ле (где вместе с ней училась Симона де Бовуар, в ту пору ревност-
ная католичка), Симона Вейль некоторое время преподавала гре-
ческий и философию. Превосходный педагог, она из-за своей экс-
центричности плохо ладила с начальством. Вежливо-ироничная в
своем буржуазном кругу, она встала на сторону тех, кто внушал
французскому среднему классу только ужас: профсоюзных акти-
вистов, уволенных рабочих. В стране ширился экономический
кризис. Симона Вейль отказала себе в праве на хороший зарабо-
ток, когда другие умирают с голоду, и, тратя на себя лишь малую
309


Биографические ландшафты
толику жалованья, отдавала остальное в профсоюзные фонды и на
издание рабочей прессы. Левая в политике, она никогда не имела
ничего общего с Французской компартией и примыкала к неболь-
шой группе «Пролетарская революция», развивавшей традиции
французского синдикализма. Ее многочисленные политические
статьи о перспективах рабочего движения во Франции, экономи-
ческой политике, истоках нацизма в Германии вместе с исследо-
ваниями общественных механизмов и европейской истории изда-
ны недавно в нескольких томах. Из них при жизни, к тому же в
малоизвестных журналах, публиковались лишь единицы.
Стремление разделить судьбу угнетенных привело ее к поворотному
решению. Вопреки слабому здоровью, она год (1934—1935) про-
работала простым рабочим на металлургических предприятиях
Парижа, тем самым узнав на себе, что такое ручной труд. Ее очер-
ки на эту тему (составившие том под названием «Удел рабоче-
го») — беспощадный приговор грубости, дикости, физическому и
духовному оскудению. Год работы на заводах, признается она сама,
убил ее молодость и навсегда оставил на ней несводимое клеймо
рабства («вроде клейма на лбах у рабов Древнего Рима»).
Когда в Испании началась гражданская война, Симона Вейль отпра-
вилась в 1936 году в Барселону, где записалась рядовым в Колон-
ну Дурутти, отряд анархистов. Подчеркиваю: именно анархистов,
поскольку их идеалом была утопия. Но из-за несчастного случая
и последовавшей за ним болезни ее пребывание на испанской зем-
ле оказалось совсем коротким.
В 1938 году Симоной Вейль, говоря ее собственными словами, «за-
владел Христос». Нет ни малейших оснований представлять ее
биографию в виде одной из благочестивых историй обращения.
Их образец известен: чем круче произошедший переворот, тем пол-
ней отвержение прежнего и тем лучше для воспитательных целей.
К случаю Симоны Вейль термин «обращение» неприменим. По
ее словам, раньше она не могла и предположить, что такое собы-
тие, как общение с Богом лицом к лицу, вообще возможно. Но,
говоря опять-таки ее словами, всю свою сознательную жизнь она
относилась к жизни как христианка. Цитирую: «Повиноваться
Богу можно только по воле свыше. Как случилось, что я предала
себя этой воле еще в юности, исповедуя атеизм»? И дальше: «Ре-
лигия как источник утешения — преграда на пути к истинной вере.
310


Симо на Веиль
В этом смысле атеизм очищает. Я была атеисткой, поскольку часть
меня не принадлежала Богу. Среди тех, в ком не до конца ослабе-
ла их другая, сверхприродная часть, правда — на стороне атеис-
тов, а не на стороне верующих».
Неповторимое место в современном мире Симоне Вейль обеспечивает
именно абсолютная последовательность ее мысли. В отличие от
тех, кто, став христианином, отрекается от прошлого, она разви-
вала свои старые, до 1938 года, идеи и позже, только внося в них,
благодаря открывшемуся ей новому свету, новый, особый строй.
В круг ее интересов по-прежнему входили общество, история, мар-
ксизм, наука.
По убеждению Симоны Вейль, римская католическая церковь —
единственная законная хранительница истины, которую возвестил
миру воплотившийся Бог. Она глубоко верила в реальное, не сим-
волическое присутствие Христа в евхаристии. Принадлежность к
Церкви Вейль считала величайшим счастьем. Но самой себе она
в этом счастье отказывала. За ее решением не креститься и жить
верой в Христа, не принадлежа к Его Церкви, стояли два мотива.
Первый — чувство личной избранности, послушание Богу, кото-
рый захотел, чтобы она всю жизнь оставалась «у врат царства»
вместе с новыми язычниками. Второй — неприятие карательной
мощи Церкви, направленной против еретиков.
После падения Парижа она некоторое время жила в Марселе, а в
1942 году отправилась пароходом в Касабланку и, далее, в Нью-
Йорк с надеждой присоединиться к Комитету свободной Франции
в Лондоне. Она хотела, если можно, служить своей родине с ору-
жием в руках. Спустя несколько месяцев, проведенных в Нью-
Йорке, Симона Вейль прибыла в Лондон. В 1943 году она умерла
в эшфордском санатории, по всей видимости от длительного не-
доедания, поскольку свела свой рацион к пайку, назначенному
немцами населению оккупированной Франции.
Такой была жизнь Симоны Вейль. Жизнь добровольного шута.
В одном из последних писем родным, комментируя роль шута в
шекспировских пьесах, она писала: «В этом мире только те, кто до-
веден до предела униженности, ниже бродяг и побирушек, кто не
имеет не только положения в обществе, но судом всех и каждого
лишен даже элементарного человеческого достоинства, разума,—
только такие существа могут сказать правду. Все остальные лгут».
311


Биографические ландшафты
И о самой себе: «У их бредней по поводу моего разума — одна цель:
уйти от вопроса, а вдруг она говорит правду? Если я в здравом уме,
значит, на них — ярлык "умалишенных"' своего рода шутов. Они
не понимают, до какой степени я, в отличие от них, гордилась бы
таким ярлыком!»
Пренебрегавшая в своих статьях любыми политесами и совершенно
равнодушная к тому, что сейчас носят, Симона Вейль сразу бра-
лась за самую суть — за то, что не дает сегодня покоя стольким
людям на свете. Цитирую: «Человек, все близкие которого заму-
чены до смерти и которого самого долго мучили в концлагере. Или
индеец XVI века, единственный уцелевший после поголовного
истребления его народа. Если подобные люди прежде и верили в
Господне милосердие, то после происшедших событий они в него
либо не верят, либо понимают его в корне по-другому». По-дру-
гому, но как? Решение Симоны Вейль вряд ли придется по вкусу
почитателям богини Истории. Однако правоверные томисты, ско-
рее всего, тоже сочтут его ересью.
Но сначала несколько слов о пути Симоны Вейль к христианству. Она
буквально жила греческой философией. Любимым ее наставником
был прочтенный и многократно перечитанный в оригинале Пла-
тон. Отмечу один парадокс: сходство между нашей эпохой и Ри-
мом эпохи упадка, когда Платон — этот, как его иногда называли,
«Моисей греков» — служил для многих поводырем в обетованную
землю христианства. Любовь Симоны Вейль к Греции была на-
столько велика, что чуть ли не вся греческая философия виделась
ей христианской — за исключением Аристотеля, которого она зва-
ла «дурным деревом, давшим дурной плод». В то же время прак-
тически всю иудаистскую традицию она отвергала. Вейль никог-
да не была и не хотела быть близкой к иудаизму: она не могла
простить ветхозаветным евреям их зверств. Например, безжалост-
ного истребления жителей Ханаана. Как ни странно для левых,
Симона Вейль категорически не принимала идеи прогресса в об-
ласти морали — того широко привившегося взгляда, для которо-
го преступления, совершенные три тысячи лет назад, можно от-
части оправдать, поскольку люди того времени были-де «куда ме-
нее развиты». Она и раннее христианство с его понятием
«божественного воспитания души» считала ответственным за рас-
пространение «этой отравы», как именовала идею морального про-
312


Симона Вей ль
гресса. «Величайшая ошибка марксизма и всего XIX столетия,—
говорила она,— мысль, будто можно, прямой дорогой идя вперед,
достичь неба». Преступления древних, по мнению Вейль, нужно
судить с той же строгостью, что и нынешние. Поэтому ее букваль-
но приводил в ужас Древний Рим — государство не менее тотали-
тарное, чем гитлеровский рейх. Первые христиане, считала она,
были правы, называя Рим Зверем Апокалипсиса. Рим до основа-
ния разрушил прежние цивилизации Европы, скорей всего пре-
восходившие цивилизацию римлян, которые были настоящими
варварами, но сумели искусно оклеветать свои жертвы, на века ис-
казив наше представление о Европе до римского владычества. Рим
осквернил даже христианство, причем в самую начальную, сози-
дательную его эпоху. Принцип anathema est — римского проис-
хождения. Единственная подлинно христианская цивилизация
возникла только в XI—XII столетиях, в Окситании — землях меж-
ду Средиземноморьем и Луарой. После ее разрушения франками,
вторгшимися с севера и уничтожившими еретиков-альбигойцев,
ни одной христианской цивилизации больше не существовало.
Беспощадная и бескомпромиссная в суждениях, Симона Вейль по
складу характера сама принадлежала к альбигойцам или катарам;
ключ к ее мысли — здесь. Неоплатоническое направление в хрис-
тианстве она довела до края. В этом, на мой взгляд, скрытое род-
ство между ней и Альбером Камю. Не случайно первый труд
Камю — университетская диссертация о святом Августине. По-
моему, Камю был чистейшим катаром, и если отвергал Бога, то из
любви к Богу, поскольку не мог Его оправдать. Последний роман
Камю, «Падение»,— не что иное, как трактат о Благодати, отсут-
ствующей благодати, хотя одновременно это сатира. Прототипом
его многословного героя, Жана-Батиста Кламанса, извратившего
слова Христа и вместо «Не судите и не судимы будете» взявшего
девизом «Судите и не судимы будете», вполне мог быть, как я по-
дозреваю, Жан-Поль Сартр.
Альбигойцы шли от старой манихейской традиции, а тем самым сбли-
жались с некоторыми сектами Восточной Церкви в Болгарии и
России. В их глазах почитаемый верующими Господь не мог иметь
оправдания, он был неподлинным Богом, жестоким Иеговой, пад-
шим творцом, наподобие Князя Тьмы. Следуя манихейской тра-
диции, Симона Вейль обычно говорила, что, произнося слова мо-
313


биографические ландшафты
литвы «Да приидет Царствие Твое», мы молимся о конце света, как
будто лишь он упразднит власть Князя Тьмы. И тут же добавля-
ла, что вместе со словами «Да будет воля Твоя и на земле, как на
небе» мы этот мир принимаем. Двумя этими полюсами жила вся
философия Симоны Вейль.
Наше стремление к благу — в неустранимом противоречии с холод-
ным, абсолютно равнодушным к любым ценностям миром, призна-
ющим только железную необходимость причин и следствий. Ра-
ционалисты и прогрессисты любых оттенков разрешали это про-
тиворечие, отождествляя благо с миром, материей, а чаще —
перенося его в будущее. Венцом подобных усилий стала филосо-
фия Гегеля и его последователей, изобретших идею некоего раз-
вивающегося блага, которое со временем достигает все более и
более полного воплощения в истории. Непреклонная (и не усту-
пающая в этом Спинозе) детерминистка Симона Вейль воевала с
подобными подходами, отказывая им в законности. Она видела
свою задачу в другом: довести упомянутое противоречие до пре-
дельной остроты. Всякий, кто пытается избежать неустранимого
противоречия, наскоро его замаскировав,— по ее убеждению, трус.
За это ее обвиняли в негибкости, в пренебрежении диалектикой.
Но не исключено, что Симона Вейль — куда больший диалектик,
чем многие из тех, кто набил руку в искусстве диалектики, пре-
вратив его в искусство компромиссов, и купил пресловутое един-
ство противоположностей подешевке, за грош.
Конечно, ее взгляды не слишком утешительны. В центре тут — созна-
тельный отказ Бога, отречение Бога от мира. Цитирую: «Господь
отдал все видимое во власть механизмов самого мироздания».
«Расстояние между необходимым и благим — ровно то же, что
между тварью и Творцом». «Лик Создателя скрыт под личиной
необходимости». «Рациональное следует понимать в декартовском
смысле — как механический закон или необходимость в доступ-
ной человеку форме, область которых всюду, где человеческий
разум может их вообразить; только так сможем мы выявить то, что
лежит вне этих пределов». «Отсутствие Бога в мире есть самое не-
обыкновенное свидетельство совершенной любви — вот почему яв-
ление чистой необходимости,— необходимости, явственно отличи-
мой от блага, так прекрасно».
Симона Вейль никогда не прибегала ни к Провидению традиционных
314


Симона Веилъ
проповедников христианства, ни к историческому Провидению
проповедников прогресса. Что это значит? Что мы целиком во
власти la pesanteur, бремени нашего удела? Что крик нашего сер-
дца обречен остаться безответным? Нет. Существует единственная
сила, неподвластная всеобщему детерминизму, и эта сила — Благо-
дать. «Противоречие — опора запредельного»,— говорит Симона
Вейль. «Невозможность — врата в сверхприродное. Наше дело —
в них стучаться. А открывает кто-то другой». Бог отсутствующий,
скрытый Бог, Deus absconditus, действует в мире силой веры, си-
лой благодати, которая освобождает нас от la pesanteur, от бреме-
ни, если только мы сами не отталкиваем этот дар. Те же, кто убеж-
ден, будто противоречие между благом и необходимостью разре-
шимо по-другому, вне таинства, обманывают себя. «Наш удел —
пустыня. Тот, кого мы должны любить, отсутствует». «Любить
Бога наперекор, больше того — в самой гибели Трои и Карфаге-
на, и безо всякого утешения. Любовь — не утешение, а свет».
Для Симоны Вейль общество, как все принадлежащее видимому
миру, подчиняется закону необходимости. Но если Природа —
лишь воплощенная необходимость, а, стало быть, безгрешна, по-
скольку она ниже уровня добра и зла, то общество — область, где
наделенные разумом существа мучатся под пятой неизбежной и
бессрочной необходимости, Князя Тьмы. Вейль пишет: «Дьявол —
это когда все заодно (иначе говоря, Бог Дюркгейма)». Свои поли-
тические взгляды она резюмировала платоновской метафорой,
которую любила повторять. Платон сравнивает общество с гигант-
ским животным. Каждый гражданин связан с этим животным по-
своему. А потому на вопрос о том, что такое благо, всякий отве-
тит в соответствии с собственной ролью: для одного благо в том,
чтобы расчесывать животному космы, для другого — в том, что-
бы скрести ему кожу, для третьего — полировать когти. Встав на
подобный путь, люди не в силах постичь истинное благо. Отсюда,
по Симоне Вейль, все несообразности и несправедливости. В тис-
ках исторического детерминизма люди невольно поклоняются
гигантскому животному. Моральную философию идеалистов
Вейль не принимала, различая за ней, опять-таки, скрытое угне-
тение индивидов данным обществом. Для нее и протестантизм с
неизбежностью ведет к той же условной морали, выражающей
национальные или классовые интересы. Что касается Маркса, то
315


Биографические ландшафты
он был для Вейль искателем чистой истины; он стремился осво-
бодить человека из видимых и невидимых тисков коллективной
морали, обнажив их и показав, как они действуют. Этой первона-
чальной направленностью марксовых поисков марксизм для хри-
стианства куда ценней, чем любая идеалистическая философия.
Но при всем стремлении к истине и справедливости Маркс, пы-
таясь избежать одного греха, впал в другой, что, по Симоне Вейль,
случается с каждым, кто отвергает запредельное — единственную
основу блага, доступного человеку. Морали господствующего
класса Маркс противопоставил новую мораль профессиональных
революционеров, то есть, опять-таки, коллективную этику, чем
вымостил путь к новой форме господства того же гигантского
животного. Отсюда — краткая итоговая формула Симоны Вейль:
«Вся правда марксизма — в одной странице Платона о гигантском
животном; все его опровержения — там же».
Симона Вейль вовсе не отворачивалась от истории, но признавала
только личное участие в ней. Наличие у Маркса какого бы то ни
было «учения» она отрицала, а в диалектическом материализме
видела философское недоразумение. Диалектического материа-
лизма для Вейль попросту не может быть, поскольку, соединяясь,
диалектический и материалистический компоненты взаимоуни-
чтожаются. Этой своей критикой она раскрывала неприятный сек-
рет, известный в компартиях лишь узкому кругу посвященных.
Напротив, классовая борьба, переполнявшая тысячелетия исто-
рии, была для Вейль вполне ощутимой реальностью. Размышляя
над социальным детерминизмом, она пришла к некоторым заклю-
чениям по поводу ключевой проблемы, перед которой стоит со-
временная техническая цивилизация. Речь вот о чем. Первобыт-
ного человека угнетали враждебные силы природы. В неустанной
борьбе с ними он постепенно завоевал себе свободу, укротил мощь
воды, огня, электричества и научился ее использовать. Но ничего
из этого не удалось бы сделать без разделения труда и организа-
ции производства. Первобытные общества эгалитарны, они живут
при «первобытном коммунизме». В подобных сообществах ни-
кто никого не угнетал. Все пугающее здесь сосредоточивалось во-
вне, так что общине угрожали только дикие звери, природные ка-
таклизмы, а иногда — другие группы людей. Но по мере того, как
усилия человека в борьбе с окружающей средой становились все
316


Симона Вейль
результативней, сообщество стало подразделяться на тех, кто при-
казывает, и тех, кто повинуется приказам. Угнетение себе подоб-
ных растет вместе с ростом сфер влияния человека; можно ска-
зать, одно — вынужденная плата за другое. Перед лицом Приро-
ды человек технической цивилизации находится в положении
бога, но по отношению к обществу он — раб. Высшая санкция
любого господства человека над человеком — наказание голодом
или смертью от меча и пули. Человечество в своей совокупности
освобождает себя собственными руками. «Но такое совокупное
человечество приняло на себя по отношению к индивиду роль
угнетателя, прежде принадлежавшую Природе».
В наши дни Симона Вейль могла бы подкрепить свой социальный
анализ множеством новых фактов; слова о'тоталитарных режимах
как плате за индустриализацию в развивающихся странах стали
сегодня расхожими. Думаю, немало материала для ее размышле-
ний дал бы Китай.
Главная социальная и политическая проблема двадцатого века — в
следующем: «Станет ли эта свобода, завоеванная обществом, до-
стоянием индивида?» Симона Вейль не питает на этот счет ника-
ких иллюзий. Борьбе между теми, кто повинуется приказам, и
теми, кто приказывает, не видно конца. Господствующие в обще-
стве группы своих привилегий не отдадут, их можно разве что ото-
брать силой. Но при любом подъеме масс сама организация про-
изводства тут же плодит новых хозяев, и та же схватка — под но-
выми знаменами и новыми именами — продолжается вновь. Прав
был Гераклит: мать богов и людей — борьба.
На мой взгляд, значение Симоны Вейль можно полней оценить на
фоне наших общих слабостей. Ни одному из нас не нравятся мыс-
ли, беспощадно доведенные до конца. Каждый заранее избегает
неприятных последствий. Суровостью жизни и письма (классич-
ного, обезжиренного, скупого) Симона Вейль способна вызвать в
нас спасительное чувство стыда. Чем она завораживает сегодня
стольких интеллектуалов? Моя гипотеза такова. Если можно го-
ворить о теологическом духе нашего времени, то он с очевидно-
стью склоняется к манихейству. Современная литература букваль-
но дышит яростью против мира, который уже ничем не напоми-
нает изделие всеведущего Часовщика. Юмор в этой литературе
(вспомним Беккета, Ионеско, Жене), если он вообще может назы-
317


Биографические ландшафты
ваться юмором,— это кривая усмешка, le ricanement, на лице ми-
роздания. Профессор Майкл Поланьи развил недавно следующий
тезис: самая заметная черта последних десятилетий — вовсе не
моральная распущенность, а, напротив, моральная одержимость,
которая выплескивается и в литературе абсурда, и в революци-
онных движениях. Даже политические убийства стали совершать-
ся во имя победы человека над бесчеловечным устройством При-
роды. Однако вера в чудесное покровительство Истории подорва-
на самим результатом этой веры, индустриализацией. Сегодня все
очевиднее (в странах Восточной Европы, в том числе), что холо-
дильники, телевизоры и даже посланные на Луну ракеты не де-
лают человека Богом. Старые конфликты между отдельными груп-
пами людей сошли на нет, но вместо них возникли новые и, мо-
жет быть, не менее острые.
В 1958 году я перевел избранные работы Симоны Вейль на польский
не потому, что я — ее верный последователь. В предисловии я пря-
мо написал, что принадлежу, скорей, к Калибанам, существам бо-
лее земным, более тяжеловесным по сравнению с Ариэлями. Си-
мона Вейль относилась к Ариэлям. Моя цель — не противоречив-
шая, по-моему, ни ее воле, ни характеру ею написанного — была
вполне утилитарной. Несколько лет назад я не раз и не два при-
ходил в квартиру ее семьи, окнами на Люксембургский сад, сидел
за письменным столом в пятнах чернил Симоны Вейль, беседовал
с ее матерью, замечательной женщиной, перешагнувшей за во-
семьдесят. В день присуждения ему Нобелевской премии здесь
укрывался от неотвязных фотографов и репортеров Альбер Камю.
Моя цель была, повторяю, вполне утилитарной. Меня возмущало
деление Польши на два лагеря: клерикалов и антиклерикалов,
националистов-католиков и марксистов (говорю, понятно, не об
«аппаратчиках», те просто ловили носом любой ветер из Москвы).
Как я подозревал, у неортодоксальных (не подберу сейчас лучше-
го слова) марксистов и не националистически настроенных като-
ликов было гораздо больше общего, по меньшей мере — общие
интересы. Симона Вейль разоблачала ту разновидность религии,
которая сводится к социальному либо национальному конформиз-
му. Разоблачала она и пустозвонство так называемых прогрессис-
тов. Не исключено, что за моим отбором ее работ для польского
читателя крылась некая хитрость. Но если уж теологические бои
318


Си мона Вейлъ
в разгаре (а в нынешней Польше и, особенно, в высшей школе и в
университетах это именно так), то подойдет любое орудие, кото-
рое поможет противникам с удивлением вглядеться друг в друга
и увидеть, что выбор между христианством в обличье националь-
ной религии и официальной марксистской идеологией — вовсе не
единственный из возможных сегодня.
Современный мир раздираем куда более серьезным религиозным
кризисом, чем это кажется на первый взгляд. Люди, осознавшие
бесплодность собственных поисков и выработавшие в себе защит-
ный рефлекс против самодовольных обладателей истины, зача-
стую не верят сегодня писателям-католикам. А книги Симоны
Вейль читают католики и протестанты, атеисты и агностики. Она
сумела внести новый смысл в жизнь как в'ерующих, так и неверу-
ющих, доказав, что существующие разногласия между ними не
должны обманывать и если многие из христиан по сути язычни-
ки, то и многие из язычников — в сердце своем христиане. Мо-
жет быть, ради этого она и жила. Ясность ее ума и точность стиля
были всего лишь высочайшей сосредоточенностью на страдани-
ях человека. А, как говорила она сама, «абсолютная сосредоточен-
ность и есть молитва».
1960


ISBN 5-8029^0203-5