А. КОВИНЬКА
ПРЕПОДОБНЫЕ
УШИ
Юмористические рассказы
Издательство
политической
литературы
Москва
1965

С (Укр)
К56
Авторизованный перевод
с украинского
Е. ВЕСЕНИНА
Художник
В. ХАРЧЕВ

Как меня купали и пеленали...
1. Как я родился
Мне выпала счастливая планида — родиться в степи.
На жатве. Напару с сестренкой. В те стародавние вре-
мена в селах статистической графы «родился» не запол-
няли.
Передавали устно:
— Слыхали? На огороде тетки Секлеты, в капусте,
девочку нашли...
Или:
— Сегодня на рассвете у Ялосоветы в картошке
мальчика обнаружили...
Обнаруживали нашего брата преимущественно среди
сельскохозяйственных культур — в картошке или ка-
пусте.
Это событие передавали нежно, простенько:
— Я дверью — скрип! А ты бегаешь по картошке,
маму свою ищешь. «Я вот где!» — зову.
Нас с сестричкой в один тот же день и в один тот же
час обнаружили во ржи.
Обнаружили, и куда нас? На снопы! Сестренку завер-
нули в мамин платок, меня — в отцовскую жилетку.
3

Я лежу в жилетке и думаю, сказать или не сказать:
«Батя! Чего ты журишься? Не печалься! Скоро индиви-
дуальной косьбе конец. Комбайнами будем жать!»
Но подумал и другое: «Скажу — не поверит. Мало
того — разгневается. Рассердится и начнет упрекать:
«Гляди, какой грамотный стал. Не успел глаза раскрыть,
а уже знает, какая техника будет! А что из него вый-
дет, когда на ноги станет? Родному отцу скажет: «Батя!
Ты знаешь, бога уже нет!..»»
Подумал, подумал и решил — промолчу. Не буду
отца гневить.
Лежим мы на снопе, молчим. А вокруг нас суетятся,
а вокруг нас бегают... Забавляют...
Старшая сестра даже ящеричку поднесла:
— Ящеричка!.. Манюня!.. Вишь, как глаза вытара-
щила?
А мне что — пускай таращит. Мне безразлично, хоть
и тигра показывайте. Меня волнует другое: кто первым
со снопа скатится — я или сестренка?
Побудьте на нашем месте и попробуйте удержаться...
Когда вам и руки связали и ноги спеленали.
Зашнуровали, дышать нечем.
Мои опасения были не напрасны: первой скатилась
сестренка, я — за ней.
Упала сестра и как заголосит... На все поле зашлась.
Она голосит с той стороны снопа, а я с этой стороны
утешаю.
— Агугусеньки! — говорю.— Родненькая! Глупень-
кая. Цыть!.. Погляди,— говорю,— какая кругом чудес-
ная природа. Пташки летают, песни поют. Цветочки кру-
гом расцветают...
— Ага! — говорит сестренка.— Кругом старый ре-
4

жим. Вырастем, ты будешь босыми ногами чужую
стерню топтать, меня будут за косы таскать!
— Эх, сестренка,—говорю,— дорогушенька! Несо-
знательная ты! Может быть, у тебя косы подрастут —
а тут переворот! Революция! И будешь ты петь, в косы
цветы свободно вплетать.
Я хотел еще два слова сказать, но мой регламент
перебили. Нас подхватили и понесли в церковную сто-
рожку. Тетка Явдоха шепнула нам:
— Лежите, детки, тихонько. Отец Иоанн подходит.
— Поп! — вскрикнула сестренка.— Ей-богу, к нам
поп подходит.
— Ты,— говорю,— сестричка, еще недопонимаешь.
Это к нам,— говорю,— подходит опиум народа.
Отец Иоанн, обойдя нас, направился прямо в уголок
сторожки. В углу, в кошелке, сидели дары — пестрая
курочка.
Наставник духовный наставительно пощупал греш-
ную курятину: хватит ли ее на суп двенадцати апосто-
лам.
Щупал, щупал и довольно громко крякнул — не
хватит.
Вот какой недосмотр, вот какая недохватка. Забыли
для пары к пеструшке в кошелку впихнуть рябого поро-
сенка!
А мы лежим голенькие, босенькие, нам и не до поро-
сятины, и не до курятины.
Я наклонился и шепнул сестренке:
— Давай,— говорю,— выступим...
Договорились и как завопим:
— Крестите быстрее или сапоги давайте: замерзаем!
Отец Иоанн махнул на нас рукой:
2 А. Ковинька
5

— Тише! Не орите! Меня самого обидели: младенцев
пара, а птенчик один!..
«Ах ты ж,— думаю,— вот какой!.. Дают — крести! Не
хочешь — пойдем домой некрещеными. Нас бог тоже не
забыл, ноги прилепил!»
Я хотел еще словечко сказать, но за меня заступи-
лась родная тетушка Явдоха:
— Отче! Пускай кричат!.. Вы их крестиком напу-
гайте... Тут некогда... Жатва!.. А вас принесло!.. Не за-
тягивайте, отче, крестин. Давайте деткам хорошие
имена.
Отец Иоанн гневно взглянул на тетушку:
— Одна птица?.. Глаголю: маловато!..
— Отче! Я вам петушка добавлю. Хороший пету-
шок... Кукарекает!..
С именами чудесно разрешил крестный отец. Матрос-
балтиец. На побывку в село приехал.
Поставив на подоконник бутылку крепенькой, крест-
ный сказал:
— Батя! Покороче! Давай окропляй!
Пастырь деликатненько покачал бутылкой на свет:
полная ли. Понюхал: не разбавлена ли.
Убедившись, что она годится и до ектеньи 1 и после
ектеньи, отец Иоанн с разгона маханул и меня первого
в холодную воду — бульк.
Я чуть не захлебнулся. Оправившись, завопил на всю
сторожку:
— Что вы делаете? Живого человека в кастрюле то-
пите?
1 Ектенья — молитва, которую читает дьякон или поп, хор на
нее отвечает: «Господи, помилуй».
7

А меня в воду и в воду... Не дают слова вымолвить.
Очнулся я только вечером. Смотрю: сестренка при-
мостилась около маминой пазухи справа, я — слева.
Ужинаем...
— Ужинаешь? — спрашивает крестный.— Ужинай,
ужинай, матери твоей ковинька! Ужинай и расти высо-
кий. Вырастешь, будешь сидеть, а мама стоять, ты и
скажешь: «Мама! Вы садитесь, а я постою. Потому что
вы самая дорогая, вы — мать!»
2. Как мы росли
Вот так на наших маленьких огородиках находили
ежегодно то мальчика, то девочку.
Иногда лето выпадало более урожайное: находили
трех сразу.
Тогда и новость большая, и не меньшая беда. Волост-
ная власть брала виновников на цугундер: «Откуда?..
По какому такому праву?..»
Отец многочисленного семейства, наш сосед Порфи-
рий Маценко, заполнял волостные параграфы коротко и
ясно: «Вечера темные... долгие... Керасину нема... Вот
бог и посылает...»
Словом, в урожайное лето разговоров и разговоров.
— Тетка Ялосовета! Кого же бог послал: косаря или
вязальщицу?
Усмехаясь, родненькая отвечала:
— Да бог милостив: послал и косаря, и вязальщицу.
Умел, милосердный, в огороды деток подбрасывать,
не умел только щедрость свою проявлять. Бегали мы по
двору, как в раю: голенькие, босенькие...
8

— О владыка небесный! Прости наше слово простое!
Разве то милость божья: на двенадцать деток подбро-
сил две пары паршивенькой обуви!
Мне выпало еще хуже: на мои длинненькие ноги не
налезали даже и паршивенькие. Бывало, несчастные
ноги так окоченеют, посинеют, что мне их жаль.
Но все равно. Они у меня бедовые: лихо прыгали по
колено в снегу.
Главное, радость! Не в темной, сырой хате!
Прогулка на босу ногу не проходила даром. В наш
дом часто заглядывал ангел смерти. Посмотрит, скосит
брата или сестричку и улетит, безжалостный, неумо-
лимый.
Однажды ранней весной подкравшийся ангел скосил
двух подряд: брата и сестру.
С большого горя отец запил. Умопомрачительные
градусы и породили странное видение: черт масло из
лампады пьет!
Украдкой, на цыпочках отец пошел в атаку на иску-
сителя. Цель одна: схватить ненавистного за хвост!
Хитра чертова образина! Ой, хитрющая! Невидимо
прятала хвост за спину апостола Петра.
— Ох ты ж, плюгавая уродина! — сказал отец и на
ходу изменил способ охоты: лег на пол и из одностволь-
ного дробовика трахнул притворщика по рогам.
Эге-ге, нелегонькая штука — застукать вертихвоста
в маленькой лампадке. Вылез, проклятый, сухим.
Выпрыгнул и устроил новую каверзу: шутя перебро-
сил бекасинную дробь на апостольское лицо. Нежная
иконка не вынесла тяжкой доли — треснула.
Утром ужасная новость: нашу семью выселяют из
села. Взбесился, мол, старик, перепутал праведное с
9

грешным. Вместо того чтобы дробовиком бекасов по бо-
лотам гонять, начал угодников глушить в хате.
Сельский коммерсант Иоська Путаный тайком посо-
ветовал:
— Продай, Иван, телочку. Даю тебе хорошую плату—
ведро водки. Твоя телушка ростом небольшая, этой цены
не стоит. Да бог с нею, с ценой, выручу тебя из беды.
Поверь — мое ведро спасет тебя от беды. Поставишь ве-
дерочко на стол и жди преосвященную комиссию. Пу-
скай она своими глазами заглянет в чудотворное дно.
Советую, не теряй времени, тащи телушку.
Отец послушался совета, отдал телушку. Поставил
на стол покаянное ведро.
Высокая комиссия: волостной старшина, волостной
урядник и отец Иоанн, узрев на столе покорное покая-
ние, безо всякого чванства приступили к христианским
обязанностям. Немедленно стали кружками спасать
утопшую в глубоком ведре грешную душу. Спасали, спа-
сали и доспасались по самое горло.
Первым осоловел волостной старшина. Но у него еще
было силы водить залитыми глазами вертикально. Гля-
нув в подойник: далеко ли до дна — и убедившись, что
бешеного молочка осталось порядочно, можно еще од-
ного чертика утопить, старшина заикаясь объявил ре-
зультаты спасения:
— И... И... Иван... с... с... с-стрелять... в... т... т-трез-
вому... в... в у-угодника и... ил-и... му... му... м-мученика...
пре... пре... пресвятого... пре... пре... превеликий г... г...
грех. Пья... пья... пьяному... пья... пья... пьяному... ра...
ра... разрешаем... мо... мо... можно... ра... ра... разок...
т... т... т-трахнуть... в... в... не... не... н-небеса! ... О...
О-отец... Иоанн... в-верно... я... я... го... говорю?..
10

— О, всенепременно, бог милостив. Не отвергает
покаяния и приношения.
Мы с сестренкой сидели в кадке и из этой посудины
любопытными глазенками наблюдали, как добродетель-
ная, благочестивая троица во имя святой правды на
земле аж морщилась и выжимала последние соки из
богопротивного зеленого змия.
3. Художник Федор Дудко
Раненько утром волостной старшина знакомой троп-
кой забежал опохмелиться.
Закусив, предупредил:
— Иван, ты вот это порожнее место закрой каким-
нибудь угодником, пускай хоть поганеньким... А... а... л...
лучше... не пожалей ног, сбегай к Фе... Фе... Федору
Дудке. Фе... Фе... Федор за пудик ржи слепит тебе та-
кого угодника, за милую душу: высокого, толстого, во...
о... вот такого! Ей-ей, двухстволкой не прострелишь!..
Заказать толстенького угодника божьего отец пору-
чил нам с сестрой. Войдя в мастерскую дяди Федора, мы
от удивления и глаза вытаращили: в курятнике висела
панорама адского страшного суда.
Даровитый художник-самоучка как раз в это время
оканчивал центральный кадр: скорые на пагубу, тонень-
кие чертенята вилами подталкивали грешных двоежен-
цев в Кипящие котлы.
— Дядя Федя,— спрашиваем,— а почему у белого
котла рябая лошадка качает головой?
— Разве, детки, не слыхали? Этот демонский рябо-
11

ватый конь залез в сторожку и съел священные дары.
Отец Иоанн цидулькой и через пономаря — дважды пе-
редавал: ад переделать! Пускай и грешная коняка в
котле кипит!
Тяжко, ох тяжко талантливому сельскому художнику
потрафлять тонкому вкусу многочисленных привередли-
вых заказчиков. То — то, то — это, тому — другое, пятое,
десятое... То нос курносый, то глаза выпяченные, то уши
торчат выше хаты!..
Что поделаешь — выполняешь и то, и другое, и пя-
тое, и десятое, выполняешь всякие капризы...
Просит заказчик нарисовать что-то порядочное — вот
такого рогатенького, какого ни у кумов, ни у сватов нет.
Пускай будет так, Федор Петрович талантливо слепит
такое лукавое диво, что и сваты, и кумы в один голос
спрашивают: «Вот это черт?.. Сколько вы, кум, отдали:
кусок сала потянуло или больше?»
Когда же заказчик ласково поднесет стаканчик и
вежливо попросит: «Федор Петрович! Откушайте на здо-
ровье! Не забудьте, Федор Петрович, насчет когтей!
Чертенок, которого вы в тот раз, извините, нарисовали
за четвертиночку, никого, проклятый, не пугает. А по-
чему, разрешите вам напомнить, не пугает — когти ма-
ленькие!..» Федор Петрович берет в руки ласково под-
несенную стеклянную посудину, вежливо благодарит:
«...Ваше здоровье!» Одним духом опрокидывает ее и
кистью живописно выводит такие острые-острющие
когти, что до самого красного угла кончиками дости-
гают...
Заказчик не в обиде: сам от страха дрожит...
Перцовки Федору Петровичу не давайте. Боже вас
сохрани!
12

Крепкая перцовка внесет в ваш дом лохматого чу-
дака, который и взрослых напугает.
Молодицы всегда просили:
— Смилуйся, боже! Заступись! Отцы нас, девчат,
батогами угощают... Мужья кулаками потчуют... Еще и
ты, божьей милостью, такого когтистого на нашу го-
лову послал... Пускай он еще маленьким утопится. Про-
сти и помилуй нас за такие грешные слова!..
4. Антихрист
Кропотливую работу над прекрасным образом бо-
гини красоты Афродиты Милосской или тонкий рисунок
непорочной ангелицы заказчики не ценили.
Заказчики советовали автору щедро поливать кра-
сками сухую, земную практику.
— Федор! Я вам набавлю еще мешочек картошки.
По самый верх наберу... Нарисуйте пророка господнего
сурьезным. Пускай на людей с гневом поглядывает:
«Куда ты тащишь? Видишь, хозяйское?.. С длинной ру-
кой — к церкви. Проси у бога...»
— ...Федор Петрович! Извините на слове, но эта
ваша угодница моей бабе не по душе. Какая-то Авгу-
стина!.. Ее никто и в хуторе не знает. Вот это вам баба
моя передала на холодец, ублаготворите старуху, нари-
суйте Варвару. Не обижайтесь, потрудитесь...
Образы угодников — это непременная реликвия в
хате. На каждого — иконка. В цветах — венчальные, на
рождение — деревянные.
По этому обычаю у нас в левом углу на стене висело
восемнадцать икон.
13

Моей напарнице-сестрице каждую субботу подбрасы-
вали церковную работу: вытирать с лика святых пыль.
Мама, бывало, говорит:
— Саня! Возьми, доченька, веник и посгоняй мух.
Видишь, роями на иконы напали. Сгони и веничком пы-
лище вытри. А то глянешь и, прости, господи, не в хате
будь помянуто, скажешь: «Не святые, а какие-то ов-
чары!» Повытирай, пускай хоть глаза блестят!..
Сестричка трет, вытирает и спрашивает:
— Мама! А на этого святого, Сашкиного, не хватило
воды!
— А ты, дочка, поплюй ему на лоб, а потом возьми
тряпочку и хорошенько разотри по всей роже.
Нам, детям, больше всего нравилась икона вешнего
Алексея. В этот день мы воробьями чирикали на дворе:
— Сегодня вешний Алексей! Сегодня вешнего
Алексея!..
В поучение неугомонной детворе бабушка внизу под
вешним Алексеем пристраивала что-то страховидное,
лохматое... Этакое чудище бабушка заказала не по до-
рогой цене. Ублажила художника кусочком простень-
кого полотна. Благожелательно угощала автора заку-
сонами и выпивонами и все поправляла:
— Вот тут, Федор, пускай он на плетне с прутом
стоит!..
Дядя Федор выполнил бабушкин заказ добросове-
стно. На высоком плетне стояло шерстяное страшилище
и дубинкой пугало кур. В разноцветную ограду худож-
ник мастерски вплел саркастическую надпись: «Бегите,
куры, поп идет!»
Хороший подарок принес нам дядя Федя в тот день.
Ох и пречудесную картину подарил! Вербы, тополь,
14

вишни, а между деревьями красовались наши убогие
хатки. В селе — площадь, на площади — кобзарь на
кобзе играет, напевает... Вокруг певца стоят мальчики
и девочки в полотняных рубашонках.
Какая прекрасная картина! Таких мальчиков и дев-
чонок у нас полная слобода.
В тот же день печальное известие огорчило слободу:
церковный синедрион объявил художника Федора Пет-
ровича антихристом!
Шумиху подняла преподобная дворянка Педачиха.
Не в тех тонах пречистую деву Марию разрисовал. Не
подошла в почетную дворянскую гильдию: простенькая,
красивенькая...
Случилось это в праздник троицы. Богомольная ари-
стократка поставила владычице толстенькую свечечку и
поцеловала в руку. Чмокнула и как завопит:
— Хозяюшки! Люди! Кого мы целуем? Это ж Мария
Вакулевская! Покрытка1! Крест меня побей, ее губы, ее
глаза! Боже мой! Отцы церковные! Какому байстрюку
кадилом кадите? Гляньте на божьего младенца, выли-
тый ее сынок Антоша! Боже, боже! Своей батрачке руки
целовала... Художеством Федора Дудко гулящую в не-
бесные чины произвели... Тьфу! С твоим причтом!
С твоей церковью... Чтоб она сгорела!..
5- Как установили, когда я родился
Ростом бог меня не обидел: в семь лет вытянулся так,
что перегнал старшую сестру.
1 Покрытка — девушка, вступившая в любовную связь без цер-
ковного брака.
15

— Мама,— спрашиваю,— не пора ли мне в школу?
Когда я родился?
На лице моей родненькой мамы пробежала тень
сложной, почти неразрешимой задачи.
Минуту спустя ее глаза засветились надеждой:
— Минуточку... Сейчас я тебе, сыночек, скажу.
Родная мать ни одной буквы не умела писать: не
учили ее. В арифметике немного разбиралась: ей кое-
как помогали пальцы.
Расставив пальцы обеих рук, мама начала считать:
— Ты родился в косовицу. Ага, после Даши... При-
поминаю, набежала дождевая туча, а мы сено убирали.
Гром как ударит... Нет, подожди... Что я такое говорю?
Тогда родился Петя... Значит, Даша, Петя, Гриша... Ви-
дишь, сыночек, выходит, ты родился после Гриши. Нет,
не то я тебе, сынок, говорю. После Гриши родилась
Надя. Ты появился сразу после Вани... Как раз капусту
шинковали... Ой, горе ты мое! Ей-богу, соврала твоя
мать... В ту пору появилась Маша... Ты, сыночек, ро-
дился в петров пост. Ага, в петров пост, на жнива. Вот я
завтра расспрошу тетю Явдоху. Она была кумой, она
знает...
Тетушка Явдоха дату рождения установила легко и
точно: мы родились, когда над селом должна была про-
лететь огненная комета.
— Как сегодня, помню, побежала я звать дядьку
Пилипа на крестины. Прибегаю. Дядька сидит на
крыльце, слезами умывается: «Заденет проклятая ко-
мета своим хвостом новый плетень или не заденет?..»
Так вот в этот кометный день вы, детки, и родились.
А когда это было, ей-богу, мои голубки, не вспомню.
16

В волостных инстанциях и вовсе толку не добьешься.
Отец метрики сдал на хранение в волостной шкаф.
Бросились отдавать в школу, а сколько нам лет — не
знают. Начали искать метрики — нету. Нет и шкафа.
Сторож Мякуша доверительно шепнул отцу:
— Напрасно, Иван, ищешь. Дело пропащее. В тот
шкаф пихали всё. И то, и другое, и метрики, и списки,
с кого налоги брали, с кого подушное взыскивали... На-
деялись, прилетит благодетельная комета, она хвостом
сбалансирует: брали или не брали?
Ждут день, выжидают второй, третий — не летит.
Сбилась с дороги. Залетела в Демидовскую волость,
схватила кассу и сбежала...
Наши волостные деятели взяли эту науку и себе на
ум. Облили шкаф керосином и тю-тю — сожгли. Комета
широкая, хвост длинный — поместится еще одна касса.
Ищи ветра в поле!
— Слушай, Иван, пускай детям новую метрику вы-
пишет волостной писарь. Одного не забывай: захвати с
17

собой подмазку. Без подмазки волостные двери туго от-
крываются...
Дедушка, дед Спиридон, эти волостные правила
давно раскусил. Хорошенько изучил их на своем долгом
трудовом веку.
Знал — волостные законы требовали одного: умей
незаметно поплевать в руку писарю. Послюнил чем бог
послал — любой справке легче по руслу плыть...
Повел нас дед Спиридон в волость — рождаться вто-
рично. Встали мы перед писарем свечками и шмыгаем
носами.
Дед Спиридон начал издалека:
— Школьники! Родились в петров пост. Жарища,
дышать нечем. Солнце печет, кругом стерня, а их на
белый свет благословило. Прямо на стерне поблагосло-
вило. Вот так на стерне бегали, бегали и выбегались.
Пора в школу,
— Конечно, пора! — равнодушно повторил писарь.—
Пускай идут!
— От вашей милости бомажечку нада... они чего ж...
они пойдут... Да, небольшую бомагу: деткам по во-
семь лет.
Дед Спиридон почтительно приблизился к писарю.
Подошел и всучил в рукав писарю стеклянную гладень-
кую штучку. Почувствовав, что эта штучка проскольз-
нула дальше, в карман, писарь поспешно взял в руки
перо, бумагу и в ласковых тонах стал подшучивать:
— По восемь? Какие могут быть разговоры!.. По во-
семь так по восемь! Хорошим деткам не жаль писануть
и по девять! Пускай растут!
Стеклянный «барашек», несмотря на свою немоту,
точно установил дату нашего рождения.
18

6. Урон закона божьего
Погожим осенним утром тысяча девятьсот восьмого
года пошел я в церковноприходскую школу.
Батюшка, наш учитель и воспитатель, учил паль-
цами...
Схватит толстыми пальцами мое немощное правое
ухо, сожмет и по складам проталкивает:
— Ве-лик... бог... в сла-ве... сво-ей...
Законоучитель не обижал и мое второе, слева при-
крепленное, ухо. Хватал и его за кончик. На кончике
левого уха и заканчивалась наша первая лекция.
Начиналась вторая лекция — лекция на исторические
темы.
Оценки по древней истории отец Иоанн ставил
исключительно на нашем затылке. Но иногда отметки
переносил ниже: острым карандашом тыкал в пуп.
— Отощал, глупый... Языка не вытянешь.
Тугонько влезала в нас премудрость божья. Но отец
Иоанн не терял надежды — через лоб проталкивал длин-
ной линейкой. Пихнет прямо — не лезет. Тогда заходил
с тыла. С тыла удобнее прикладывать горяченькие оп-
леухи. Ударит раз и, не жалея пастырской ладони, при-
ложит второй раз, и третий раз... Пускай вечно живет в
твоей голове день субботний. Чтобы ты не забыл, как
твои предки грызли соблазнительные яблоки в райских
кущах!..
Может быть, они, эти яблоки, были не такие кислые,
но на наших затылках оскомину хорошо сгоняли.
Особенный трепет на меня наводили двунадесятые
праздники. Высоченный законоучитель подходил сбоку,
засучивал по локоть рукава и грозно спрашивал:
19

— Когда было вознесение господа нашего Иисуса
Христа?
Душа моя трепетно уходила в пятки, а пятки с пе-
репугу прилипали к школьному полу. Отец Иоанн, не
брезгуя высоким саном, пятерней отрывал меня от пола
и с сапогами возносил чуть ли не до потолка...
Но небеса меня не принимали. Между небом и зем-
лей я срывался и гулко падал вниз.
Держа в руках выдернутые волосы, пастырь духов-
ный укоризненно качал головой:
— Учу вас!.. Деру вас!.. Как овец паршивых, деру!
А вы — олухи олухами. Почему ты шмыгал носом, когда
«И не введи нас во искушение» читали? Речи, что есть
вездесущее, всевидящее и всемогущее?
Петя Бовдня, маленький, худенький мальчик, хлопая
глазами, заколебался. Вдруг вспомнил:
— Волостной урядник!
— Бестолковый!.. Дубина стоеросовая! Говори, в
скольких лицах господь бог являет нам милость свою?
Петя побледнел.
Милостивые заповеди батюшка вталкивал особенно
энергично. Стучал лбом о парту и методично поучал:
— Бог-отец, раз!.. Бог-сын, два!.. Бог — дух святой,
три!..
С духом святым Петя падал на пол без чувств.
Дома наши родные матери обмывали поцарапанные
носы и лбы и горько по поводу такого духовного обуче-
ния изрекали:
— Святый и божий, на черта похожий. Хоть бы его,
прости, господи, нас, грешных, огненная комета уда-
рила, что ли! Пускай не мучает наших деток!
20

7. Святая вода
На крещенье у нашего отца внезапно отняло ноги.
Семейный жребий выпал на меня.
— На, Сашуня, пятак! Принеси святой водицы.
Смотри, сыночек, смотри, голубчик, не выплескай по
дороге!
Священная вода — высший дар божий. Это и свя-
щенный напиток, и целебный бальзам. Лечебная ее сила
не знает предела.
Всевозможные падучие болезни моментально изго-
няет. Бешеную рожу и ту поражает.
Пить детям дают один раз в год, на крещенье. Глот-
нув к обеду по две-три капли, остальную воду затыкают
пробкой и завязывают кусочком разодранной штанины.
Заткнут туго, плотненько, чтобы, не дай боже, не вы-
скочила святость. Заткнув, бутылку ставят за иконами:
пускай вода отстоится, пускай набирается целебной
силы.
Спертая, месяцами отстоявшаяся вода пахнет таким
запахом — нос отвернешь, вот тогда она и становится
особенно чудодейственной...
Ведьма зубами щелкает, беду наговаривает. Брыз-
нешь чертовой колдунье святой водички в глаза — сразу
зубы сожмет.
На рассвете ведьма корову за соски дергает, пой-
маешь нечестивую за косы и святой бутылкой по го-
лове — трах! Готова ведьма: освятилась!.. Скоробит не-
навистную в три погибели!
Святая водичка неплохо лечит лживые губы. Сна-
чала устанавливает диагноз, какая губа больше лжет:
верхняя или нижняя.
3 А. Ковииька
21

Установив, что одна Другой стоит, смазывают ладонь
святыми каплями и с разгона наотмашь бьют по забо-
левшим губам.
Говорят, помогает... Губы набухают и перестают че-
саться...
Святили воду на окраине села. Церемония крещения
воды несложная. У колодца-журавля руками сельского
мастера Ивы Кравца был воздвигнут высоченный крест.
Чудесная, тонкая работа. Старые люди почтительно сни-
мали шапки.
— Вот так Ива! — восхищенно говорили.— Вот это
мастак! Сам архиерей пускай посмотрит, и он перекре-
стится. Ей-богу, поклонится.
За одну морозную ночь дядя Ива без инструмента,
голыми руками, создал прекрасное ледовое соору-
жение. Который прихожанин глянет — любуется не на-
любуется.
Отец Иоанн, исполненный величия праздника, стал
рядом с крестом. Около батюшки примостился дьяк с
певчими. Рядом с певчими — соль земли. Педаки.
В стороне сиротливо в сером латаном зипуне стоял
творец крещенского сооружения Ива Кравец. Стоял,
сложив свои рабочие голые руки на поясе, никем не за-
мечаемый...
Дома меня снаряжали, наставляли:
— Смотри, сынок, рта не разевай. Начнут стрелять,
голубей выпускать, начнет батюшка кропилом махать —
скорее, сынок, беги и набирай воду в бутылочку.
Воду набирали в разную посуду: бутылки, ведерца,
кувшины. Редко кто черпал макитрой. Это были жадные
скупердяи, те, кто зимой заботился о святой воде, а ле-
том ею торговал...
22

Я сунул бутылку и набрал по самый верх. Заткнул
пробочкой и пошел домой.
По дороге меня встретил Ивась. Вместе в школе
учились.
— Зайдем,— просит,— к нам. Погреемся, поиграем
в пуговичку. Родителей дома нет, одна сестра, варит
борщ.
Побыть в теплой хате после крещенского мороза,
поиграть в любимую пуговичку — соблазн огромный.
— Ивась,— говорю.— Я не то... не того... Родители
ждут. Не станут без воды обедать.
— Такое, ей-богу, скажешь. До обеда еще далеко.
Заходи!
Не вытерпел — зашел. Поставил на подоконник бу-
тылку и быстренько зубами отгрыз с рубашки две пуго-
вицы. От штанов пуговицы я проиграл еще на рожде-
ство.
Начали играть. Играем себе и играем. На минутку я
от игры оторвался: посмотреть, на месте ли моя посу-
дина.
Глянул — мать родная! Какая страшная картина!
Сестра Ивася Галина моей святой водой доливает свой
грешный борщ.
О, горе! Холодный пот выступил на лбу. Кара меня
ждет. Кара в три кнута.
— Не волнуйся! — успокоил Ивась.— Юрында! По-
думаешь — вода. Мы это дело поправим. Наберем воду
вон в том колодце, что по соседству. В соседнем колодце
вода еще чище. Ей-богу, чистая-чистая... У меня с Федь-
кой Гандиным в прошлом году еще хуже было. Несем
мы с Федей святую воду в кувшинах, а богачи Педаки
фургоном как наскочили на нас. Куда деваться? Мы
23

гоп — и в снег. Опрокинулись — и кувшины со святой во-
дой перевернули.
Плачем, ревем, но мама нас спасла. Набрала воды
из этого колодца, налила в кувшины, перекрестила и
сказала:
— Бог с нею, с водою. Вода водой. Только отцу ни-
чего не говорите!
Воспользовался и я добрым советом, советом хоро-
шего, искреннего товарища. Вдвоем вытащили деревян-
ное ведро. Ивась сам опустил бутылку в воду. Посмо-
трели на свет — вроде ничего, чистая вода.
Ивась успокоительно заверил)
— Неси, Сашко! Не волнуйся. Ей-богу, сам батюшка
не разберет, какая вода: грешная или святая.
Совести ради, я по дороге потихонечку перекрестил
бутылочку. И не напрасно. На душе маленько отлегло.
Первым воду попробовал отец. Похвалил:
— Хорошую водичку, сынок, принес.
И к маме:
— Видишь, Ялосовета, год на год не приходится.
Нынче святая вода намного лучше.
8. Говенье
На великий пост школьников отпустили на говенье.
Причащаться. От грехов своих избавиться.
Мама положила в руку медный пятак и сказала:
— Вот это, сынок, цена твоим грехам. Ляжешь, сы-
нок, на аналой и жди, пока батюшка отпустит грех. От-
пустит — ты встань и брось в тарелочку пятак. Мне, сы-
нок, этот пятак самой нужен до зарезу, бери, грехи не
ждут...
24

Церковная исповедь нехитрая. Грешил не грешил —
исповедуйся. Исповедался — плати. Плати наличными,
в долг грехи не отпускают.
Возражать не пробуйте. Пропащее дело. Торгаш
Иосиф Путаный, чтобы избежать самой высокой таксы,
тихонько умолял:
— Отче! Я в этом году совсем мало грешил. Разве
только на прелой муке согрешил. Загнал по дорогой
цене, а она и прелая, и мокрая... Соблаговолите, отче,
явить свою милость, сбавьте немножко. Я уже покаялся,
на праведную дорожку стал...
Отец Иоанн говельщика выслушал мягко, терпеливо
и, видя, что его легковерие может пошатнуть основные
столбы евангельского учения, с разгона ударил исповед-
ника крестом по губам. Хлестнул и строго предупредил:
— Что ты, безбожник, несешь? Апостола не читаешь?
Читай апостола — праведных нету! Все грешные. Скло-
няй голову, кайся во грехах своих!
В церковных проповедях отец Иоанн частенько пре-
дупреждал прихожан:
— Кто из вас, братие, без греха? Кто без греха,
бросьте в того камень. Пускай не врет!..
Одним словом, не возражай, ложись на аналой и
кайся. Кайся честно, правдиво. Покаялся — бросай в
тарелочку богом тебе определенный тариф.
Школьникам — пятак, старшим, взрослым — гривен-
ник. Понеже кто нагрешил побольше, тому и такса
большая.
Швырнет великий грешник полтинник, отец Иоанн
искоса посмотрит и гневно-гневно покачает головой.
— Ой-ой!.. Баламут! Какие я тебе грехи отпускаю,
конокрад! Страшные грехи, а ты измываешься?
25

Левенцковский конокрад Алеша запускал руку в
карман и дополнительно бросал на всепрощающий ана-
лой серебряный полтинник.
— Ну как, батюшка, в расчете?
Наставник духовный, слыхал не слыхал, подбирал
полтинник к себе поближе и спешил накрыть епитра-
хильей очередную исповедницу Лиду Жеглову.
Уважаемая дворянка умела грешить и умела до-
стойно оценить грешки, что натворила.
Уважила пастыря духовного синенькой кредиткой.
Сообразительная грешница незаметно затыкала сложен-
ный вдвое трояк.
Прихожане, ох, какие простые, но наблюдательные
прихожане замечали аккуратненько просунутый в рукав
трояк.
— Видели, блудница три рубля всунула? Почему же
ей не грешить? Вытащила — на, отцепись от меня, отче!
А тут нужда грызет, не только грехи выкупить, масла не
на что взять! Боже, боже! Видишь ли ты, какая на свете
правда?
9. Цена моего греха
Вот в таких умопомрачительных корытцах и меня
маленьким спеленали.
Глубоко верил: нами невидимо управляет всесиль-
ная сила божья.
Свершил греховное — кайся. Исповедайся. Плати. Не
заплатишь — покарают. Да еще как покарают! Чего доб-
рого, и руки повыкрутят. На все воля божья. Не меньше
меня угнетала другая, явно устрашающая сила: то была
проклятая сатана рогатая.
26

Взрослые насылали на мое маленькое существо вся-
кие наваждения, разные напасти напускали.
— Вон, вон,— говорили,— в корягах черт стоит!
Лежи, спи, а то так и прыгнет тебе за пазуху!
От испуга по моему телу холодный пот пробегал.
Лежу—не дышу. И не сплю — дрожу мелкой дрожью.
Засну и часто от удивления просыпаюсь: что-то такое
черноватое в корягах шевелится...
Третьего по очереди я боялся пастыря духовного
отца Иоанна: отпустит грех за пятак или не отпустит?
С пятаком в руке я заковылял в церковь.
Возле церкви я показал медяк Ивасю. Ивась взял
пятак и ловко подбросил его вверх.
— Ты что, думаешь целый пятак батюшке отдавать?
— Ага,— говорю,— за исповедь.
— Сашко! Не будь дурачком! Батюшке хватит и
двух копеек. Сколько ты там нагрешил? Вот столечко.
Одно яблоко в саду у батюшки сорвал. Какой же это
грех? Больше, чем две копейки, не потянет. Идем, раз-
меняем пятак. Две копейки батюшке дашь, на три —
бублик купишь. Я мигом разменяю!
Господи! Не предавай детскую душу. Какая перспек-
тива: целый бублик с большой дыркой! Ивась! Ивасик!
Приятен твой совет и страшноват.
— Ивась! — заколебался я.— Мама мне сказала:
«Сашко! Цена твоим грехам — пятак!»
— Тю!.. Твоя мама ничего не знает! Грехи подешеве-
ли, цена упала. При мне тетка Килина бросила копейку
и сказала: «Батюшка! Больше нету. Вам бог даст!»
Так или не так, решил — разменяю! Что будет, то бу-
дет. Ивась — хороший товарищ, он в греховных делах
не подведет.
27

— Идем к бубличнице — разменяю! — повеселев, за-
говорил Ивась.— Купим по бублику, зайдем за сторожку
и потихоньку съедим. Никто не увидит, никто нас не бу-
дет толкать.
В прошлом году нам с Ивасем за бублик порядком
досталось. Всыпали, как говорится, за спасибо.
Стоим около бубликов, глотаем слюну и разрешаем
небольшую задачку: способна ли одна медная копейка
заткнуть два голодных рта?
Толстущие бубличницы монументами сидели на теп-
лых котлах. Их мало тревожила детская задачка. Они
были по горло заняты противоречиями бубличной кон-
куренции и потому проклинали друг друга на чем свет
стоит.
Крайняя упрекала соседку:
— Разве у тебя бублики? Черт по ним прыгал. Кис-
лые, рыхлые, остюки десна раздирают. Бессовестная!
— А ты — совестная? Черта боишься и на ночь дьяка
зовешь? Вот и печете бублики!
— Пеку! По правде пеку!
— Чтоб ты так по правде дышала, как ты по правде
сырой мукой людей давишь!
— Пропади ты пропадом, шкура барабанная! Одного
мужа загнала, второго взнуздала, на третьего верхом
села!..
В это время Ивась нерешительно вынул из кармана
копейку. Бубличницы завизжали:
— Ребятки!.. Детки!.. Вот у меня бублики... Де-
шевенькие, сладенькие, хорошенькие... Подходите, бе-
рите...
Ивасик дал копейку, сам взял бублик, разломил по-
полам, и наши голодные зубки заработали.
28

Бубличница, владелица бублика, медленно поднялась
с котла и, лукаво прищурив глаза, ехидно спросила:
— Что ты, разбойник, копейку сунул? Вас, байстрю-
ков, спрашиваю: вы копейку сунули? Люди! Смотрите!
Ограбили! Подсунули копейку, а бублик грызут на две!
Ой, боже мой! Едят и облизываются... Да я вас, ана-
фемских...
С таким воплем на наши детские головы надвину-
лась черная туча в образе черепичной макитры.
Долговязая соседка, конкурентка, ласково остановила
возбужденную бубличницу:
— Кума! Кумушка! Вы что, сдурели? Опомнитесь!
Такую дорогую посуду да на такую дешевую голову?
Вот веревка! Веревкой по губам, чтобы знал сумасшед-
ший, как чужое добро хапать. Держите их, ворюг!..
Попало нам порядком, собирались еще добавить, да
от большой беды спасли нас юные наши ноги.
10. Я искупаю свой грех
Наступил торжественный час отпущения грехов.
Держа в правой руке заветные две копейки, я благого-
вейно положил голову на аналой.
Отклонив в сторону епитрахиль, отец Иоанн тихо
спросил:
— Чем грешен?
В простоте сердечной, я искренне произнес:
— В вашем саду яблоко сорвал.
— Ах ты, дерзкий паскудник!.. Пошел вон!
Пастырь с такой силой толкнул меня в грудь, что я
от испуга забыл бросить в железную миску две копейки.
29

Но священнослужитель не растерялся, он на лету выр-
вал из моей руки медные копейки.
— А грехи, отец? — с плачем крикнул я.— Грехи от-
пустили?
Отец Иоанн, рванув меня за рубашку, потащил к
себе.
— Тю! Проклятый! Какой ты вонючий! Селедками
воняешь! Вон из церкви!
Обутый в отцовские сапоги, я запутался в церковных
коврах и упал на пол.
Какая-то жалостливая тетенька подняла меня с пола.
Вытерла платком набежавшие слезы и стала утешать:
— Не плачь, дитятко, не плачь. Грешно на исповеди
плакать. Ты батюшке дал копеечку?
— Две,— говорю.— Сам батюшка из рук вырвал.
— Господи! Шерсть стригут и шкуру дерут! Из рук
вырывают. Иди, деточка, домой, а то, чего доброго, тебе
в церкви еще и ноги отдавят!
Шел я домой и переживал душевно. Копейки взяли,
а как с грехами? Отпущены ли?
Мама первым делом спросила:
— Исповедовался, сынок? Ну, вот и хорошо. Теперь
не греши. На хлеб не смотри: кушать тебе грех.
По христианской морали есть после исповеди боже
тебя сохрани! Крепись вплоть до обеда завтрашнего дня.
На целые сутки запирай рот. Ни крошечки хлеба в рот
не клади. Положишь хоть крошечку — прямая дорога
в ад.
Вечером у меня и у сестренки здорово-таки подтя-
нуло животы. Обнаружив в запечке маленький сухарик,
я начал его потихоньку, тайком грызть.
Предала меня младшая сестричка Надя.
30

— Мама! — шепнула.— А Сашко за печкой бога об-
манывает: сухарь грызет!
Мама, родная, дорогая мама ради деток и всемогу-
щего бога не испугалась. Перекрестилась — пусть бог
простит! — и наварила в горшочке гречневых галушек.
Загнала говеющих на печь и там в уголке поставила гор-
шочек с горячей едой.
На всякий случай вход на печь мама завесила ста-
реньким рядном, а щель заткнула отцовской полотняной
рубашкой.
Пускай домашние святые угодники не подсматри-
вают!
— Ешьте, детки! — приглашала мать.— Галушечки
ешьте, похлебку... Глотайте потихонечку, носом не хле-
байте, а то наверху боженька сидит, услышит...
Мы медленно дыханием остудили похлебку, а га-
лушки, чтобы громко не чавкать, глотали целенькими.
Лучше подавиться, чем родную мать обидеть перед
всевидящим гневным богом.
О боже, боже! Какой ты строгий и зоркий: сквозь
рядно и отцовскую полотняную рубашку с высоких об-
лаков можешь узреть, как мы, голодные, уминаем неза-
правленные гречневые галушки.
11. Я нанимаюсь в батраки
С грехом пополам окончил церковноприходскую
школу.
Теперь передо мной открывалась новая, неведомая
дорога: в какую сторону завернет меня жизненная тро-
пинка?
31

Жизненная тропинка вела, вела и завела на гору. За
селом, на горе, в опоясанном тополями хуторе, жил от-
менный хозяин — богобоязненный церковный староста
Киндрат Комар.
Сам жил, людей притеснял.
Взяла меня мама за руку, заплакала и сказала:
— Пойдем, сынок, на гору. Будешь пасти гусей.
Своих нету, станешь чужих пасти.
Вошли мы с мамой в покои хуторские. Вошли в бога-
тую, просторную хату — наниматься в батраки.
Киндрат Комар был занят вечерней молитвой. Не
прерывая сердечной молитвы, спросил:
— Кто там?
— Привела к вам хлопца. Не возьмете ли на лето
гусей пасти?
— Гусей? На гусей мне вчера одного дармоеда под-
бросили. На овечек давай. Овечек бог послал сто штук.
«...Отче наш, иже еси на небеси...» Сообразит ли овец
пасти?
— Сможет, сможет... Ты, сынок, умеешь прутом ове-
чек гонять? Умеет!.. Умеет!..
— «Да святится имя твое...» А барана не боишься?
У меня три барана... Мордастые, рогатые!..
— Сынок! А ты на барана палкой — куда лезешь?
Он барана не боится!
— А если баран затопчет копытами, рогами прида-
вит? «...Да будет царствие твое, да будет воля твоя...»
— Он у меня живучий — не задавит. Ты, сынок,
хлебца поешь и такой крепенький станешь. Эге ж?..
— «...Яко на небеси, тако и на земли хлеб наш на-
сущный даждь нам днесь...» Сколько ты возьмешь за
своего силача?
32

— До покрова... Попасет, присмотрит, вы ему на ру-
башку наберете, на штаны и по гривеннику в день.
— По гривеннику? Что-то ты, тетка, за такое худю-
щее много требуешь!.. «...и оставим долги наши, якоже
и мы оставляем должников наших...» Твоему богатырю
в базарный день красная цена — пятак.
— Маловато... добавьте...
— Куда добавить? Он видишь как прядет глазами
на хлеб. Он и меня съест, «...и не вводи нас во искуше-
ние, и избавь нас от лукавого».
— Не ужинал и смотрит. Торопились...
— Вот, хочешь — да, хочешь — нет, пятак в день и
рубашка. У меня их восьмеро, на всех штанов не наку-
пишься. Штаны бог даст. «Яко твое есть царство, и сила,
и слава отца, и сына, и святого духа...»
— В чем же он будет ходить? В чем станет овечек
пасти?
— В чем ходил, в том пускай и ходит. Лето теплое,
походит без штанов, «...и ныне, и присно, и во веки
веков. Аминь!..» Ну-ка, я посмотрю, каков ты на
вид.
Высоченная соль земли встала и бесцеремонно на-
чала щупать мои слабенькие руки.
— Те-те-те... Где он рос — в лесу? Одни косточки...
Переплатил я твоему силачу. Он ведь никудышный. Не
достанет, чтобы налыгач на волов надеть. Овец умеешь
доить?
— Покажете — сумеет. Не святые горшки обжигают.
— Оставляй! Будешь ночевать в сарае. Бери вот ряд-
нецо, постелешь сенца. Только бери которое покорявее,
привыкай, а мягким сеном лошадей утром накормишь.
На, бери рядно и спи. Да смотри сторожи. Пристанет
33

к лошадям какая-нибудь сатана, вскакивай и читай:
«Да воскреснет бог...»
Соглашение состоялось: пошел я в батраки за пятак
в день пасти овец в одной рубашке.
Долго мать прижимала мою детскую головку к своей
теплой груди.
Я долго на холмике стоял, провожал глазами мате-
ринскую фигуру, которая в сумерках далеко-далеко мая-
чила в высоких чужих хлебах. В сознание меня привел
окрик хозяина:
— Уснул, что ли? Поди посмотри, чего кони пу-
гаются?
12. Моя жизнь у Комара
Привередливому хозяину ничем не угодишь. То ра-
ботаешь мало, то ешь много.
Помажешь сальцем черствый хлеб, немножечко сма-
жешь по краю, а зоркий Комар тут как тут:
— Не очень-то мажь, а то живот заболит...
Сорвешь поганенькую грушку, начнешь жевать, гля-
дишь — даже удивительно — хозяин рядом с тобой стоит:
— Жуешь? А спросить: разве я тебя, парень, на
груши нанимал? Беги овец выгоняй!
Станет у тына, и бубнит, и скулит:
— Недоглядишь — разор!.. С листьями сад съедят!
Арбуз, круглый, спелый арбуз, кажется, чудодейст-
венно сам скатился с воза, сам и в сарай вкатился. Но
нет, никаких чудес на свете не бывает. Вместе с арбузом
в сарай вкатился и Комар:
— Арбузик грызете?.. Грызите! Грызите!.. Давитесь,
бог с вами. Сегодня и отработаете... Мне господь бог
34

арбузы даром не посылает. Поедете пахать! И знайте,
солнце не солнце, а чтобы до вербочек вспахали... За-
прягайте волов!.. Запрягайте и на ходу куски доедайте.
Помогай вам боже в пахоте. Я приеду, наведаюсь...
Очень заботился о нашем брате неусыпный Комар.
Ни свет ни заря, а он уже покашливает на дворе. Пе-
реживает, не заснули ли мы навеки.
Проснется, когда еще черти на кулачки не бьются.
Ходит по двору, и стонет, и ворчит. Страшно боялся, как
бы мы, часом, не проспали царство небесное.
— Спите? Так и царство небесное проспите! Сами
встанете или кнутиком подсобить?
Встанешь, хочешь глазки свежей водой промыть,
а хозяин хвать за порванную рубашку:
— Стой, куда разогнался? Успеешь глаза пропо-
лоскать. Вот ярма поправь!..
— Дяденька! Умоюсь и хоть разок перекрещусь.
— Перекрестишься в степи... Твою молитву бог и в
степи примет. Загоняй быстрее волов в ярма. На холодке
попашите, пока муха скотину не бьет!..
Не все на свете так мрачно, когда рядом с тобой вер-
ный друг.
Такого друга-товарища я встретил в хуторской
усадьбе Комара. Это был старший годами Василь Бу-
ряк. Какой это был чудесный и симпатичный хлопец!
Веселый, шутливый и на все руки мастер. Лихая доля и
его на этот хуторской скотный двор загнала. Работал
Василь у сельского богатея второй год.
Чтобы развеять тоску, Вася с большим искусством
смастерил волшебную сопилку. Сам и играл на этом чу-
десном инструменте. И как играл! Играл, аж за душу
хватало.
35

Комар нашел в стрехе сопилочку и безжалостно
сжег: мешает певунья...
Вася выстрогал еще лучшую, еще благозвучнее. Пела,
человеческим голосом говорила: «Туман волнами ло-
жится по степи немой...»
Заиграет Вася — и льются нежно-поэтические мело-
дии, будят широкие немые степи.
13. Мой друг Вася Буряк
Интересные истории рассказывал Вася теплыми ве-
черами.
Поздно вечером усталость клонила ко сну, но чудес-
ные рассказы развеивали нашу дремоту.
Вася видал виды. В Одессе его родной брат грузчи-
ком работал в порту. Вася и море видел. Шумное, бур-
ное море, качающее пенистые волны выше тополя.
В нашем воображении невиданное море мечтательно
расстилалось непрочитанной волшебной сказкой.
Трудно было себе представить: грозным, кипящим
морем управляют люди. По морю спокойно плывут ги-
гантские лодки — пароходы. Плывут без весел — ма-
шина тащит.
Вот диво, вот чудеса!
А чугунка разве меньшее чудо? Бежит по земле, го-
нит ее пар, а человек сидит и управляет.
— Вася! А лошади где: спереди или сзади?
— Чугунка сама лошадей возит. Эх, ребята! Есть та-
кие плуги — землю без волов пашут. Паром тащат!..
Наше уважение к симпатичному Василю с каждым
днем возрастало, мы его очень полюбили. Верили каж-
36

дому его слову, но чтобы плуги пахали землю без во-
лов, ей-ей, фантазия!
Пахота без скотины нам казалась непостижимой вы-
думкой.
Однажды вечером я спросил:
— Вася! А кто эти машины изготовляет?
— Рабочие! Рабочие на заводах всякие машины де-
лают.
— Вот это да,— говорю,— должно быть, хорошо
жить там, где машины работают.
— Э, нет, Сашко,— ответил Вася.— Всюду правят
такие живоглоты, как наш Комар. Зарылись в добре,
как свинья в болоте, и тянут из людей жилы.
Василь прикрыл дверь — мы с Васей в чуланчике
спали. Прикрыл — и на запор.
— Сашко! Меня, тебя и родителей наших отец Иоанн
обманывает в церкви. В своих проповедях он пропове-
дует, что панам и хозяевам добро падает с неба.
Врет батюшка! У моего брата собирались рабочие,
беседовали и книжки читали. А в тех книжках написано,
что цари, помещики и попы — первые грабители. Угне-
татели!.. Врут нам, что все им бог посылает. Все делают
руки людей. Все, что есть на свете, все, что мы видим:
плуги, машины, молотилки, сапоги, одежда, хлеб — все
это делают и выращивают рабочие и крестьяне. Челове-
ческими руками и церковь каменщики построили. Ба-
тюшка обманывает, будто это все ангелы сделали. Он.
брехун!..
Слова Васи бросали меня то в жар, то в холод. Вася!
Вася! Дорогой Вася! Что ты такое страшное говоришь?
На кого? На пастыря духовного! На преподобного отца
Иоанна! У него ведь на груди крест золотой! Он первый
37

заместитель господа бога в нашей слободе! Разве он
может обманывать людей?
А Вася потихоньку рассказывал:
— Комар от жадности и родного отца загубил,
и брата в могилу загнал. А отец Иоанн все эти дела
знал и кропилом благословлял. Служил панихидки и за
требу себе подгребал: за отца — поросенка, за брата —
теленка!
Вот какие они, дорогой Сашко! Комар — хитрая, пу-
затая змея, а батюшка в рясе — лицемер и лгун.
Господи! Помилуй меня, грешного! Такое греховод-
ство слушаю. О, спасите! Покарают нас силы небесные.
Бдительная святость в щелочку подслушает — и аминь!
Язык отнимется! Онемею!..
Лег спать взволнованный. Тревожно до утра воро-
чался с боку на бок. Страшные видения мерещились мне
во сне. Отец Иоанн гонится за мной с длинной дубинкой.
Бегу что есть духу, колючки колют ноги, я падаю, но
встаю и бегу еще быстрее. А батюшка, подняв фалды,
шпарит вдогонку. Что делать? Куда бежать? Поворачи-
ваю мимо болота в село. Вдруг из болота наперерез мне
выбегает черт с кочергой. Это, думаю, отец Иоанн успел
ночью шепнуть нечистому: «Забеги к Сашко сбоку, и на
пару вытащим из него его грешную душу...»
Вскакиваю в село и скорее прячу голову под рядно.
Голову спрятал, а уши из-под одеяла торчат. Отец
Иоанн шасть в хату:
— Чьи уши?
Мама в слезы:
— Отец святой! Отец дорогой! Он еще маленький...
Там его в аду и не примут...
Мама умоляла, а я, не теряя времени, выпрыгнул в
38

окно и побежал искать Васю. Вместе с Васей мы какого
угодно врага одолеем.
Иду мимо камыша, боже ты наш, что за чудо: отец
Иоанн уже тут, с молоденькими ведьмами гуляет.
Одна, бесстыдница, сидела на батюшке верхом и,
держа руками преподобную бороду, кричала:
— Батя! Только и остается на тебе покататься! Но!..
От этого крика — но! — я и проснулся.
— На вот тебе штанишки,— говорит Вася,— наде-
вай. Надевай, надевай, у меня их две пары. Бери, а то
твои совсем изорвались.
Беру, надеваю. Штаны простенькие, но новенькие.
— Надевай, не торопись,— советует Вася.— Сегодня
у нас праздник: хозяина дома нет. Поехал в город но-
вую хоругвь заказывать.
Я рассказал Василю свой сон. Вася рассмеялся.
— Твой сон в руку... Батюшка любит погуливать.
Как-нибудь сам увидишь...
14. Петровский пост
Утром нас долго гоняли по всем закуткам. Во дворе
случилась пропажа: исчез копченый свиной рубец.
Да будь он неладен, копченый рубец. След его нашли.
Беда в другом: красивая молодая хозяйка Олимпиада
с часу на час ждала дорогого гостя — отца Иоанна.
А чем встречать? Хоть оно и пост... Хоть оно и пе-
тровский пост... Пост постом, а почет почетом. Можно
и в пост индюшку поджарить. Одна закавыка: успеет
ли индюшка на сковороде ноги протянуть? Отец Иоанн
вот-вот с молитвой нагрянет...
39

На хуторе уже давненько так повелось: хозяин со
двора — батюшка во двор. Снарядив Комара в даль-
нюю путь-дорогу, в город, священник укладывал в та-
рантас божьи молитвы и развозил их хуторским прихо-
жанам.
Днем развозит, а вечером заворачивает к госте-
приимной хозяйке разделить скромную трапезу по тру-
дам своим.
А тут такая неприятность: исчезла приготовленная
трапеза!
С копченым рубцом, если правду сказать, недоверчи-
вая хозяйка сама допустила ошибку. Не поверила в пра-
ведность батраков: «Не посмотрят, черти, что святой
пост! Возьмут и переполовинят грешную поросятину!..»
Так соображая, набожная Олимпиада взяла рубец и
повесила на веревке в надежное место. Повесила в кла-
довке, наказав любимому псу:
— Терпеливо охраняй!.. Слышишь? Не нюхай! Это
батюшке на ужин!..
А кудлатый сторож все это дело и испортил. Не по-
нял хозяйского наставления: «Отверни морду! Не
нюхай!..»
Любимый пес не оправдал высокого доверия: поню-
хал. И, забыв завет хозяйки,— не твоим собачьим челю-
стям готовили! — взял рубец и трепетно перевесил с хо-
зяйского гвоздика на свои зубы.
В зубах осторожненько перенес в густую дерезу и
там благодарно умял. Постарался песик хорошо, до
крошки умял; когда мы в дерезу пришли, то на месте
завтрака сиротливо осталась одна лишь веревочка...
— Вася! — спрашиваю.— Разве отец Иоанн станет в
пост, в петров пост, есть рубец?
40

— Станет! Будет есть! С амвона батюшка уверяет
людей: грех да грех!.. А сам нажимает — аж челюсти
хрустят!.. Я тебе, Сашко, расскажу, что я сам слышал и
видел. В первый день великого поста Комар поехал в
город плащаницу подкрасить. Говорили, что с плащани-
цей случилась беда: упала свечка и прожгла Иисусово
колено. Хозяин уехал, а батюшка с великопостной мо-
литвой к нему во двор въехал.
Несу я на кухню солому, а там тетя Мотя куховарни-
чает. Еду всякую готовит и яички варит. Отец Иоанн
страсть любит есть вареные яйца. Принес соломы раз,
два, гляжу, а бедная тетенька Мотя стоит у печи, дро-
жит и крестится.
— Что с вами, тетя? — спрашиваю.— Чего вы дро-
жите?
— Как же не трепетать? Такое в нашем доме диво.
Отец Иоанн чудо сотворил!
— Какое диво? — переспрашиваю.
— Только что я внесла вареные яйца и поставила на
стол. Батюшка перекрестил яички и говорит: «Пусть сия
пища превратится в картошку!»
— Что ж,— спрашиваю,— превратилась?
— Превратилась, голубчик, превратилась. Отец
Иоанн очистил скорлупу — и в рот, и в рот. Лезет яйцо
в рот, ну чисто тебе картошка!.. Боже, боже! Побегу
маме расскажу, какие на свете чудеса бывают!..
Меня сомнение взяло. Не может быть, чтобы отец
духовный пустился на такой обман: в понедельник ве-
ликого поста яйца ел. Выдумщик Вася! Ей-ей, сказки
выдумывает.
В этот день хозяйка милостиво разрешила остаться
нам дома, хлопотать по хозяйству на дворе.
41

— Пускай скотина в загородке отдохнет,— прика-
зала.— А на ночь погоните, на лугах попасете...
Нам что? Делай, что велят.
Вечерком забегаю в хату, чтобы торбочку с едой при-
хватить на пастбище. Гляжу, в гостиной дверь открыта.
На столе — чего душа желает. И выпить, и закусить...
Гость и хозяйка роскошно святой петров пост встре-
чают...
Что я еще вижу? Отец Иоанн, подвыпив, посредине
гостиной стоял в штанах. В таких штанах, как все люди
носят... Стоит и басом тянет:
— Ревела буря...
Пел, пел одну песню и, схватив хозяйку за талию,
стал танцевать и петь другое.
Олимпиада тоненьким фальцетом подтягивала и, вы-
рвавшись из объятий, стала около отца Иоанна игриво,
как сказочная фея, полукругом кружиться. И скоком,
и боком, и сюда, и туда, и скачет, и прыгает... Язычком
42

дразнит, глазом моргнет, пальчиком кивнет... Наверное,
какие-то лихие чертенята вселились в молодую Олим-
пиаду. Хозяйка такие штучки выкомаривала, что я от
удивления даже перекрестился, на ночь глядя. Высунет
язык и мелким шажком бежит, бежит и, доскочив до
отца Иоанна, хлоп ласковой рукой по губам.
А то вдруг перевернется и начинает лихо выкручи-
ваться... И то место, каким гостеприимная хозяйка
ловко и крутила, и вертела, отец Иоанн в свою очередь
награждал легоньким ударом пастырской ладони.
А потом... Боже праведный! Может быть, мне поме-
рещилось или это какое-то наваждение? Отец духовный
снял с себя крест и золотым церковным крестом начал
крестить вертлявое место... Лупанет и скажет: «Да свя-
тится!..» Олимпиада хохочет, аж заливается... Ей, оче-
видно, льстило такое вот достоинство! Кругом освяти-
лась...
Всевидящий! Зришь ли ты с высоты? Где же ты, цер-
ковная правда, на земле?
Схватил я мешочек и скорей бегом к возу.
— Видел? — говорит Вася.— Вот она, поповская
правда! Вот так нас и обманывают. Поехали... Правду
грузчики у брата говорили: «Поповская религия —
опиум для народа...»
Поздней осенью распрощались мы с Комарами. Ушли
в город искать счастья.
Я глубоко верил Васе: сообща найдем счастье. Без
царей, помещиков и попов!

Каюсь...
Каюсь — грешил... Еще сызмала впадал в грехи...
И так здорово грешил, что чуть и штанишки не потерял.
— В чем, вы спрашиваете, мой первый грех заклю-
чался?
Честно признаюсь: хотел мудрость святую обмануть.
Хотел, а номер мой не прошел. Погорел на краюшке
хлеба.
Вы хорошо знаете, что по христианским обрядам,
пусть вас нудит, пусть вас мутит, до обедни боже со-
храни в рот положить хотя бы кусочек хлеба.
Кусочек хлеба до обедни проглотите, а вас ждут ад-
ские кары. Будут и язык жарить, и пуп извнутри тянуть...
Одному богу только ведомо, что с вами начнут делать.
А я, маленький, с вечера не поел и голодненький,
в воскресенье утром не вытерпел — согрешил...
Краюшку хлеба с чесноком умял.
Поел, глянул на лики святые и — мать моя роднень-
кая!— с перепугу обомлел.
Святые угодники смотрели прямо на мои губы. Я с
губ крошки вытираю, а преподобные со всех сторон на
меня поглядывают.
Узнали — хлеб с чесноком до обедни ел!
44

Особенно косо посматривал строгий чудотворец Ми-
кола Мирликийский.
Не спускал с меня глаз.
Куда я, туда и он. Я за стол, и он туда поглядывает.
Я под стол, и он под стол заглядывает.
Я к дверям, а чудотворец без слов кричит:
— Куда ты удираешь? Согрешил — кайся! Скидывай
штаны! Будем наказывать! Будем стегать!
Прикованный чарами господними, я, окаменев, оста-
новился у дверей, а штанишки сами по себе сползают,
сползают, опускаются, опускаются и опустились аж на
самый пол.
А какая-то невидимая сила меня поворачивает, пово-
рачивает...
Поворачивала, поворачивала и повернула спиной к
угодникам божьим.
Стал я полуголеньким перед всемогущим и всевидя-
щим оком господним и умоляю:
— Наказывайте! Стегайте! Грех я великий совершил!
Краюшку хлеба съел!
И что же вы думаете, и наказали, и отстегали.
Вошла бабушка и, узрев мое трепетное жертвоприно-
шение, схватила корявый веник:
— Люди добрые! Спасите! Ты что, с ума сошел! Ко-
му половинки показываешь? О боже! Мученикам и ве-
ликомученикам показывает! Взбесился, распроклятый!..
Да по грешным местам... Веником, веником...
— Кайся!.. Молись богу, дурной... Такое натворил!..
Царям небесным попку показывает!.. Тьфу!.. Сама-
сшедший!..
После корявого веника я и покаялся...

Давно пора!..
Великий Октябрь! Не стало ни царей, ни помещиков.
Скинули.
Сбросили вековое ярмо. Над убогими селениями за-
сияла животворная ленинская правда.
— А с богом как? — спрашивают люди хорошие,
люди босые, простоволосые.— Или он,— спрашивают,—
против народа, или за? Если против, то пора и всевыш-
него скинуть!
А старенькая бабуся:
— Не скинут!.. Не долезут!.. Всевышний на седьмом
небе сидит. Высоко, голубчик, сидит, ой высоко! Ей-
богу, не доберутся. Руки обожгут...
— Доберемся, бабуся, доберемся. Пускай гидра не
задается, что высоко сидит. Обожжем руки или не обо-
жжем, а долезем.
Бабуся крестится и шепчет:
— Чтоб тебе язык обожгло! Такое несешь, супостат!
И хуторянские патриархи:
— Слышите, голодранцы бога за бороду хватают?
Чуть было уже не схватили, а всемогущий вырвался —
и в Германию.
46

— Дядько Киндрат! А если и в Германии схватят?
— А он во Францию, а из Франции в Америку... Хе-
хе-хе... Раз есть бог — наша земля, наши леса... С богом,
кум, не пропадем... Хе-хе-хе... Бороду оторвут, а голова
ведь останется.
В первые октябрьские дни я работал во вновь орга-
низованной рабоче-крестьянской милиции.
Завкультотделом.
Не знаю, как где, а полтавская городская милиция
в те времена занималась и вопросами культуры, искус-
ства и литературы.
Вот я в городской милиции и работал завкультот-
делом.
Все кинокартины, спектакли, концерты расцветали
с моей легкой руки.
Как это делалось?
Приносят мне, скажем, программу концерта или ли-
бретто кинокартины; я читаю и, хоть не все понимаю, но,
пусть бог простит, ставлю визу: «Разрешаю!»
Кинокартины доставлялись организованно, но заво-
зились и частным образом. К примеру, известный рус-
ский киноактер Салтыков в картине «По диким степям
Забайкалья» сам играл и сам ее по городам демонстри-
ровал.
А однажды какой-то божественный коммерсант при-
тарабанил кинокартину «Жизнь, распятие и вознесение
Иисуса Христа».
Вот тут моя легкая рука растерянно заколебалась:
что делать?
Я никак не мог представить, какие функции сын бо-
жий будет выполнять на экране.
47

Побежал согласовать: как? Пускай возносится или,
может, еще подождет?
Прибегаю. Спрашиваю:
— Пускай летит?
— Пускай,— говорят мне.— Пускай люди поглядят.
Ты только пойди проверь, куда он там будет возно-
ситься.
Пошел. Сопровождать картину пригласили духовой
оркестр.
Соответственно каждой сюжетной линии оркестр
старательно придерживался музыкальной компози-
ции.
Когда на экране замелькало — божьего младенца
нашли в яслях,— дирижер махнул палочкой, и по земле
благозвучно полилось:
— Ой у лузi, та ще й при березi, червона калина.
Спородила молода дiвчина хо-хорошого сина...
А при демонстрации кульминационной сюжетной ли-
нии—Иисус Христос возносится на небо — оркестр уда-
рил во все трубы «Польку-кокетку».
Оно и понятно: под музыку легче возноситься...
Спрашивают:
— Ну как картина? Как люди реагировали?
Отвечаю:
— Восторженно реагируют. Кричали: «А когда же
будут Иуду к осине гвоздями прибивать?»
— Какого Иуду? — молодой парнишка спросил.
— Какого ж... Иудушку...— ответил фронтовик-боль-
шевик Шиманский.— Колени Иисусу Христу целует и об-
нимает, а вот такой камень против народа за пазухой
держит...
48

Так вот и спрашиваем: не пора ли всевышний обман
скидывать или как скажете?
Должно быть, пора. Пора, и еще как пора!
Выросли мы. Высокой духовной и материальной
культуры достигли.
...А вот... В клубе идет антирелигиозная лекция «Был
Иисус Христос или не был? Или это миф?».
Лектор главным образом останавливался на творче-
стве философов и историков седых веков. Упомянул
Плутарха, Флавия, Диогена, Сократа...
Стиль пышно-путаный. Из клуба выходит бригадир.
— Василь Иванович! — спрашиваю.— Как?
— Дак как вам сказать? До лекции я знал: не было
Христа. А вот прослушал лекцию и растерялся. Может,
и был.
В конце лекции председательствующий спросил:
— У кого, товарищи, будут вопросы? Не стесняйтесь,
спрашивайте. Может быть, еще не ясно?
Пожилая колхозница, утирая губы:
— Я и вот около меня кума Домаха сидит, так мы
и говорим: все ясно. Как на ладони ясно. Спасибо, что
приехали, спасибо, что прочитали. Одно нам неясно. Пу-
скай товарищ лектор толковей объяснит: ходил ли Иисус
Христос в одной только рясе. Или исподу и штаны
носил?
А из угла озорное:
— Тетка Марина! Он перед вознесением на небо
свои штаны Марии Магдалине подарил.
А еще кто-то:
— Теперь в рай принимают в одних ботинках.
Только не со скрипом... Со скрипом не пропускают. Го-
ворят — соседи услышат...
49

А о том, что в этом же селе благочестивый отец
Иоанн святой крест в корыте полоскал и сердечно к ко-
рыту припадал, лектор ни одним словом не обмолвился.
А пора обмолвиться!.. Пора это «величественное»
заблуждение конкретно скидывать.
Давно пора!..

Исцеления и исцелители
1.
Из многочисленного синклита — преподобных, высо-
копреподобных и распронаипреподобнейших — наиболь-
ших успехов, безусловно, добилась святая дева Мария.
Рекордно творила чудеса...
Скажем — прорыв! Пошатнулась вера православная
на Полтавщине, пришла в упадок и на Харьковщине.
Кого в первую очередь бросают на отстающий уча-
сток? Конечно, чудотворную.
Она ласкозым глазом моргнет, она и губками шеп-
нет: «Братья и сестры! Не вешайте нос! Кладите на ал-
тарь гуся. Нет гуся — тащите курочку. Несите!.. Несите
и яйца. Нет яиц — рублишку катите. На стене апостол
Петр не станет проверять — кто с каким приношением,
лишь бы носили...»
Словом, призывала, веру христианскую спасала.
В разных местах небесные дела творила. Творила в
оврагах, сараях, во ржи...
В нашем селе владычица творчески в колодец за-
лезла.
Чья-то невидимая рука на срубе примостила царицу
небесную. Двумя гвоздями крепенько пригвоздила.
51

До восхода солнца объявилась и обновилась.
Узреть чудо неземное первой сподобилась солиднень-
кая бубличница Варвара Чернохмара.
Бублики и благочестивые просфоры выпекала.
На рассвете бросилась выпекать, а воды ни капли.
Проворненько схватила ведра — и бегом к колодцу.
Прибежала, глянула — сияет! Матерь божья с мла-
денцем засияла! Господи! На колени упала, стала кре-
ститься и завопила изо всех сил:
— Голубушка! Царица!.. Милостиво нас осенила и
грешную водицу освятила!
Сбежались люди:
— Чего, Варька, голосишь? Утопился кто или черт
рогатый приснился?
— Какой там черт? Чтоб язык у вас отняло! Вон,
спасительница сияет! Избавительница наша небесная!
Люди добрые! Верьте не верьте, пропели третьи петухи,
а меня словно граблями с подушки тянет. Стаскивает и
кричит: проснись! Отталкивай мужа — не блудствуй!
Зри — я прибыла спасать! Прибыла исцелять!..
И провестница Варвара Чернохмара, набрав пол-
ные ведра воды, кометой полетела к своей хате, при-
читая:
— Исцеляйтесь, хроменькие! Исцеляйтесь, слепень-
кие!
Стали выяснять: чей колодец? На чей двор снизошла
такая щедрость небесная?
Выясняли, выясняли и выяснили: господняя милость
прыгнула в колодец богатея Киндрата Солопия.
Пока все это выясняли, разговаривали, церковный
причт уже окроплял кропилом, а бубличница Варвара
Чернохмара сладко пела:
52

— Бублички свеженькие! Просфоры святенькие!
Святую воду брала, святой же водой замесила! Хва-
тайте, разбирайте!
Всем чудотворным действом руководил коммерче-
ский друг Солопия — изобретательный странник Овсий
Колодий.
Он и добрый совет подал — богородицу на срубе при-
мостить. Примостить и длинными гвоздями прикрепить.
Сперва немало было вариаций: куда и где. Ограни-
ченный Солопий добивался приладить чудотворную где-
нибудь на скотном дворе.
Сообразительный Овсий Колодий хозяйскую затею
резонно отклонил:
— Киндрат Осипович! Положитесь на меня. Это бу-
дет уже четырнадцатое мое чудо. И учтите: все так-
тично, все в цель! Вы только подумайте, дорогой! Ну,
прибьем икону у свинарника. Сразу же спросят: почему
царица небесная полетела к поросятам? Что она, порос-
ных свиней не видела? Вы говорите — под стреху. Да
под стреху, кроме воробьев, ни один святой никогда не
залетал. Опять же, рекомендуете повесить на бересте.
Если бы это еще Христос, тогда верно. Тогда вы по-
пали в точку. Спаситель снижался на землю, зацепился
трусами за ветку и кричит: «К вам, грешным, гряду!»
Голубчик!—логично доказывал Колодий.— А вы поду-
мали, надолго ли нам хватит продавать чудотворный
берестовый лист? А священной воды по горло хватит!
Хватит торговать и летом, и зимой.
Так смекалистый Овсий Колодий неподалеку от ко-
лодца сразу и заезжий профилактически-целебный ком-
бинат соорудил. В чашках и бутылках святую воду на-
право и налево лихо за денежки раздавал.
54

На бутылке или на чашке стояла такса и лечебный
диагноз: от немоты, от глухоты, от слепоты...
Позже, в собственном домике, построенном в городе
Полтаве, интимные друзья спросили хозяина. Спросили
Овсия Колодия:
— Овсий! Скажи, помогла ли кому-нибудь та святая
вода из колодца?
— Точно не знаю,— ответил Колодий.— А нам, спо-
движникам,— мне, Солопию и Варваре Чернохмаре —
по самое горло помогла. И хорошо карманы окропила,
и новые хаты освятила...
2.
Пронесся слух: наведайтесь к преподобному монаху
Савватею. Савватей — сторож креста господнего.
Легенда такая: сей крест Андрей Первозванный пер-
сонально принес из Иерусалима на Украину.
Принес и закопал под Полтавой, около Крестовоз-
движенского монастыря. Воздвиг и изрек:
— Пускай полтавчане грызут святые щепки, лечат
зубы!
— Идите,— говорили,— и хлебосольные дары несите.
Поверили люди, пошли. Пятым колесом и я пристал.
Как-никак чудо необыкновенное. Сам Андрей Перво-
званный на Украину дубовый крест приволок!
Пришли. Действительно, крест здоровый. Дубовый.
Обкусанный, обгрызанный и обцелованный.
Лечились по установленной цене божьей... Грыза-
нешь — полтинник. Поцелуешь — гривенник.
Рядом касса. Лечись, не отходя от кассы. Откусил
щепочку — клади. Положил — жуй щепку, лечи зубы.
55

От этих божественных щепочек монах Савватей до
того растолстел, что, прости меня, господи, если скажу,
рожа стала такая круглая, ей-богу, хоть щенят бей!
Щедрые дары слуга божий охотно принимал — вы-
пивал и закусывал.
Веселый монах. Словоохотливый. Все поговорки и
песни народные знал.
Хорошенько позавтракав, Савватей нас, юнцов,
спросил:
— Отроки! Кто из вас знает «Посiяла опрочки...»?
Я тогда и спросил:
— Отец! Правда ли, что этот крест из Иерусалима
сам Андрей Первозванный принес?
— Очень уж ты любопытный, юноша,— не скрывая
усмешки, ответил монах.— Тебе по секрету скажу: ей-
богу, при мне это четвертый крест догрызают!
Будучи хорошо под хмельком, монах Савватей на
ухо шепнул:
— Два полозья скрестили. Нам старых саней не
жаль. Пускай прихожане грызут... Пускай исцеляются...
Давненько все эти описанные события произошли.
Но, к сожалению, еще и до сих пор нет-нет, а где-нибудь
выплывают подобные исцеления, подобные исцелители.
Будь они неладны!

Преподобные уши...
1.
Дома чудеса в решете! В воскресенье бабушка вы-
несла проветрить запыленную икону великомученика
Саврадима, а рябой петух взял и греховодным клювом
обклевал правое ухо угодника.
Бабуся в слезы:
— Это,— говорит,— к засухе. А то с чего бы это рас-
проклятому петуху клевать преподобные уши?
Советовались, советовались и решили петуха каз-
нить. Птицу предали небесной анафеме. Ошпарили ки-
пятком, положили на огненную сковороду и сообща при-
несли его в жертву...
В покаянном действе первую скрипку играл наш со-
сед, смиренный дьяк Прокопий.
Отец Прокопий поступил классно: петуха окропил.
Окропил и сковороду, не забыл и свой собственный
язык смазать — клюкнул.
Словом, анафема прошла на высоте. Хорошо выпили,
хорошо и закусили.
Благодаря за гостеприимство, духовный муж на про-
щание посоветовал бабушке:
57

— Понеже дьявол
начнет вселяться в
кур — зовите! Я всегда
к услугам! Я и из них
черта повыгоняю!
2.
В понедельник но-
вая напасть: рябая ку-
рочка взбесилась. Пе-
тухом закукарекала на
пороге.
Услышав прискорб-
ную новость — в перья
вселилась чертовка,—
дьяк Прокопий одним
махом перепрыгнул че-
рез тын.
С лукавой силой
дьяк боролся умело.
Знал, как гнать, как и
выгонять. Гонял профи-
лактически: побрызгал
губы, прополоскал зу-
бы и потом только бро-
сился на нечестивую
курятину.
Курятинку уминали
на пару. Уминали и
дискутировали.
— Дьяче!—спраши-
58

ваю.— Сколько нужно чудодейственных капель прогло-
тить, чтобы с неба звезду ухватить?
— Эх, вы! — отвечает дьяк.— Какой же дурак нач-
нет лезть на небо, если рядом, на бутылке, попривлека-
тельнее звездочки сияют?
— А ежели,— спрашиваю,— посудина без звезд?
— Голубчик ты мой! Не падай духом, опрокидывай
и без звезд! Клюкнешь сполна, у тебя перед глазами сто
звезд замигают!..
Вот так в дискуссионных спорах мы бодро глушили
сатанище до самого утра.
В тот день я на работу не вышел. В голове и бурлило,
и клокотало: не то колокола звонили, не то чертенята
прыгали.
3.
Два дня не заходил к нам в дом дьяк Прокопий. Но
все же пришел. Заглянул по просьбе старенькой ба-
бушки.
Бабушка покорнейше попросила:
— Дьяче! Соблаговолите... Замените обклеванного
угодника на необклеванного.
Слуга церковный охотно удовлетворил бабушкину
просьбу: приволок целенького, крупненького угодника-
преподобника, такого размалеванного, что когда его по-
ставили во дворе, то все птицы с перепугу под дерезу
полезли.
Бабусенька щедро уважила подателя художествен-
ного подарка. Дьяк угощался — и наугощался до пре-
дельного красноречия. Уставился в принесенный образ
и стал красноречиво укорять:
59

— Стоишь?.. Ну и стой! Ты думал, я тебе чарку под-
несу? Ишь чего захотел — сто граммов! Вот на тебе
фигу, а не сто граммов!..
Младшая сестра спросила бабушку:
— Что это дядя Прокопий иконке говорил?
Простодушная бабушка ответила:
— Должно быть, прощался... Перекрестил и добрым
словом доброго угодника благословил...
И я в этот день пересолил: на работу не ходил.
4.
В субботу собрался пойти на работу, нечистая опять
принесла отца Прокопия. Пришел в новом костюме, ве-
селый, радостный.
— Отче! — говорю.— Извините, тороплюсь на ра-
боту.
— Не торопись! Работа в лес не убежит! Я всю
заутреню думал: где бы обмыть новый костюм. А ты
убегаешь!
Сказал дьяк и извлек из кошелки здоровенную бу-
тыль. И, что за чудо, к бутыли была прилажена такая
вот резиновая соска.
— Подоим эту телушку? — предложил.
Доили стеклянную телку по очереди. Один раз дер-
нет отец духовный, другой раз я потяну.
Никто никого не обижал: сосали соску коллегиально.
Правда, отец Прокопий грешные капли глотал боже-
ственно и вдохновенно. Будто его кормила сама царица
небесная.
Осушив благодетельную бутыль, отец Прокопий, по-
качиваясь, впал в отчаяние:
60

— Брате! Ты думаешь, я шатаюсь. Это пошатнулась
вера у православных. Слабенькие дары приносят. Крест
меня побей, носят исключительно сельскохозяйственную
продукцию: лук, чеснок, капусту, картошку, петрушку...
Гнев меня охватил. Господи! — думаю.— Разве вы не чи-
таете священное писание? Где же там сказано, чтобы
апостолы варили украинский борщ? Спрашиваю одну
скорбящую прихожанку:
«Вы откуда приехали?»
«Из Тахтаулова, отче, из Тахтаулова».
«Сколько вы за проезд уплатили?»
«Рубль...»
Я как крикну:
«Ну?»
«Что, отче, «ну»?»
«Ну и ну,— говорю.— Разве вы, сестра, в часослов не
заглядываете? До царства небесного в три раза дальше,
чем до Тахтаулова. А вы — петрушку!..»
«Простите, отче! Разве петрушка не угодна божьим
преподобникам?»
«Угодна,— отвечаю,— угодна. Все дары яко благо бу-
дут. Но ведь одной петрушкой райские врата не от-
кроешь!»
Святая истина хоть кого заденет за живое. Задела
она и богомольную прихожанку. Расчувствовалась ста-
рушенция, вытащила смятый трояк и положила на
амвон.
«Отче! — спрашивает.— Райские врата разве очень
скрипят? Можно их трешницей смазать?»
Что будешь говорить, дорогой мой! Вот какая ска-
редность наступила. Вот какое неверие охватило род
людской. Забыли притчи... Забыли и от Луки, и от
61

Павла, и от Петра... Заповеди забыли... Щедро даруй,
щедро неси, щедро дай — пихай — и тебя ждет царство
небесное. Боже, боже! Какая благоверная милость когда-
то была! Православные не скупились: жареным каба-
ном райские врата и открывали, и запирали.
Разразившись отчаянной тирадой, дьяк Прокопий
шепнул:
— Братишка! Видишь эти рукава? Правый хорошо
промочили, левый недомочили! Сбегай, голубчик, в «Га-
строном»! А лучше слетай в забегаловку. К Федьке.
Прокопий вынул из кошелки вышитую крестиком
епитрахиль и подал мне:
— На пол-литра хватит... Поторгуйся, может быть,
еще и граммов триста колбаски отвесит.
Бабушка, хорошая, сердечная бабушка, заголосила:
— Отче! Что вы делаете? Это ведь церковное, свя-
тое. Лучше возьмите мою юбку.
— Спиридоновна! Моя вы распрехорошая прихо-
жанка! Ной, муж библейский, ковчег пропил, а я сущую
ерунду пропиваю — жалкую епитрахиль... Всевышний
простит!.. Беги, голубчик, скорее, а то так жжет, хоть на
тучи прыгай.
Увидев столь странную картину, я скорей за шапку —
и на завод. Будьте вы неладны, дьяк. Сами сбились
и меня сбиваете с трудового пути.
Что было дальше, не знаю. Передавали, что дьяк
Прокопий лез под тын и громко выводил:
— Приидите ко мне жаждущие и алчущие...
С тех пор баста! Прогулов не делаю.

Святый и божий...
Пресвитера Михаила Шумливого мы давно знаем.
Знаем все его апостольские деяния.
Водку публично пил — прекратил. Не подобает по
евангельской летописи горькое зелье глотать.
Трубку курил — курить прекратил.
Любить молодок не прекратил и не прекращал. По
святой Библии считались они сестрами Христовыми.
Впервые, когда богоугодный Михаил Шумливый влез
в тогу пресвитера, он, выйдя из молельни, услышал, как
молодая красивая сектантка Килина, держа в руках
священное писание, колоратурным сопрано запела:
И хлеб мне печь, и телят пасти,
Как бы мне, господи, Василя найти...
Пресвитер Михаил вокальный талант ближней своей
оценил с позиций праведных: сестра во Христе требует
индивидуального подхода.
На очередной проповеди прихожане спросили препо-
добного учителя:
— Отче! Будьте добры, расскажите: почему сестра
Килина удостоилась вашей высокой чести? Под небес-
63

ными звездами, под пенье соловья показывала вам, где
просо растет, а где гречиха цветет.
Отец пресвитер со священным выражением на лице
ответил:
— Братья и сестры! Кучно ходите и кучно гречне-
вую кашу варите! И говорю: сестры! Не допусти вас,
боже, кашу варить с богоотступными бригадирами.
Аминь!
Отвел глаза пастве своей, но вскоре спохватился:
сменил пластинку. Тропинку в царство небесное избран-
ным сестрам показывал только под стрехой.
Зайдет, бывало, пресвитер Михаил в клуню и зовет:
— Сестра Христова! Где ты?
— Отче мой! Я вот здесь, на свежем сене.
— А нечестивой сатаны нет в сем благословенном
доме?
— Нету, отец, нету. Кроме вас, никакой черт не блу-
ждает ни в клуне, ни около клуни. Смелее топайте!
Все же однажды нечистая сила подслушала вечернее
таинство под бузиной. Под этим древним растением пре-
свитер Михаил Шумливый сестрицу-ангелицу из неправ-
дивого церковного православия перебрасывал в прав-
дивую сектантскую веру. Перетаскивал в секту бапти-
стов.
И вот какой-то черт или бес подслушал, как удивлен-
ная сестра спросила отца пресвитера:
— Батя! Объясните мне, почему это так: церковные
наставники душу искали за пазухой, а вы душу ловите
аж, аж...
Пастырь в самое ухо шепнул:
— В святом писании сказано: только те удостоятся
сесть одесную бога-отца, которые возвеличены умением
64

нащупать и направить нестойкую людскую душеньку в
полове, в соломе...
— Вам, отец, виднее. Ловите душу, наставляйте ее
на путь истины...
И елейно-преподобный Михаил Шумливый ловил и
наставлял...
Наставлял словом божьим:
— Глад и мор ждет всех тех, кто в себе бога не ищет,
кто пастыря от себя отталкивает.
И потихоньку гладил красивую сестрицу: божеское
искал...
Блуждал, блуждал пресвитер по разным краям и
приплелся в наше село. В нашем селе начал свою па-
стырскую деятельность. Об этой опеке заблудших душ и
я слыхал, как две тетушки говорили.
— Что ни говорите, кума, что ни говорите, а у отца
Михаила, ей-богу, рожа на святого не похожа. Вот, кума,
хоть верьте, хоть нет, а он какой-то... будто с печи
прыгнул...
— Хорош печник!.. От него только в нашем селе
третья уже ребенка принесла в пеленках. А домину ка-
кой воздвиг — дворец!
— Говорите, кума, третья. Говорят, что и у Степа-
ниды... Она ведь такая услужливая... штундистка...
— Да эге ж!.. Степанида, и муж, и дети — чернявень-
кие. А вот четвертый — русоголовый... Ее сестра, Варька,
рассказывала: у Степаниды, говорит, родился четвертый
светлым с перепугу.
— Отчего?
— Да вроде рыжеусый пресвитер Михаил вечером
гнался за Степанидой в яру.
— С какой стати? Спятил?
65

— Да как будто хотел еще в яру прочитать десятую
главу от апостола Луки, а Степанида не узнала и бе-
жать...
— Догнал ли?.. Прочитал?
— Да, пожалуй, что догнал и прочитал... Потому
дитя родилось светленькое, рыженькое...
Гонялся, гонялся пресвитер Михаил за сестрами,
и сестры, раскусив его, погнались за ним. Бежали с ко-
чергами и ухватами.
— Ах ты... Святый и божий...
В последний раз я видел пресвитера Шумливого в
Крыму. У Байдарских ворот, там бывшая церковь стоит.
Там теперь буфет. Крестов на буфете нет, но образ
Иисуса на стене висит.
Михаил Шумливый в сопровождении какой-то мо-
нашки,— очевидно, новую веру основал — подошел к бу-
фету, широко перекрестился и громко произнес:
— Господи! Владыко живота моего. Сколько разре-
шаешь: сто или сто пятьдесят?
Монашка даже дышать перестала. Тихо и боготворно
спросила:
-- Сколько разрешил сын божий?
— Разрешил сто пятьдесят с прицепом.
Подруга Христова зажмурила глаза и зашептала:
— Слава в вышних богу...
Бродят, ищут наивную человеческую душу, в свои
черные когти хватают. Да недаром говорится: хватал,
хватал волк, да и волка схватили!
В такую аксиому мы глубоко верим.

Несколько слов об авторе
Крымский летний вечер. В такой вечер, право, грех завлекать
молодежь в закрытое, душное помещение на какое бы то ни было
культурное мероприятие. Но обитателей молодежного лагеря «Спут-
ник» и не надо было завлекать: они сами валом повалили в клуб
на встречу с писателями.
...На сцену вышел высокий, я бы сказал, очень высокий, даже,
точнее, очень длинный человек в очках. Он произнес несколько слов:
— Здрасте, мої юні друзі! Дорогенькі та миленькі друзі мої!
Колись я теж був молодим, а тепер...
И сразу между старым писателем, которому уже перевалило за
шестьдесят, и молодыми слушателями незримо на весь вечер уста-
новился тесный, сердечный контакт. И этому на протяжении всего
вечера не помешали ни то, что по возрасту слушатели годились ма-
ститому писателю в дети и внуки, ни то, что большинство в этой
многонациональной аудитории не знало и не понимало украинского
языка, на котором писал и читал писатель свои произведения.
Писатель прочитал первую юмореску «Как меня учили». Зал
то и дело перебивал чтение залпами дружного смеха. Но все же,
закончив этот рассказ, писатель сделал короткую паузу и, как бы
извиняясь, спросил: может быть, до кое-кого из слушателей эта юмо-
реска не дошла, тогда он охотно прочтет ее в переводе по-русски?
Со всех концов большого зала протестующе закричали:
— Понятно! Понятно!.. Просим по-украински!..
И это была не просто дань вежливости: молодые слушатели и
в самом деле отлично понимали все, что читал им известный укра-
инский писатель-сатирик Александр Иванович Ковинька, бурно и
67

весело реагировали чуть ли не на каждую фразу юморесок. Они
настойчиво требовали, чтоб он читал еще и еще... И долго не от-
пускали его со сцены.
В чем же секрет успеха писателя? Дело тут не только в иск-
лючительном мастерстве и таланте чтеца! И то, как он читал, как
с мягким народным юмором, доходчиво, лирично передавал он са-
мые тонкие интонации в речи своих персонажей, и то, что он читал —
а читал он рассказы из жизни,— все это не оставляло и не могло
оставить равнодушным ни одного слушателя, будь он казах, узбек
или эстонец...
Писать об Александре Ивановиче Ковиньке довольно трудно.
Всех желающих узнать подробнее о его работе следует отсылать к
его произведениям, они, за малым исключением, сугубо автобиогра-
фичны. Ковинька принадлежит к той когорте писателей, которых нет
нужды призывать вторгаться в жизнь: Александр Иванович всегда
варится в самой гуще наших боевых буден. Юмор Ковиньки не вы-
мученный, искусственный, высосанный из пальца. Нет, он впитал дар
юмориста и сатирика с молоком матери. «Еще с детства,— призна-
ется писатель,— остроумные выражения, смешные сценки как-то
больше всего прилипали к моему сердцу... Правду говорят: юмора
в народе хоть лопатами загребай! Успевайте только вдумчиво отби-
рать зерно к зерну...»
Очень рано, на заре своей литературной деятельности, Алек-
сандр Ковинька понял и почувствовал, что смех — великая сила, что
«смех спасает людей от обмана и духовной белены».
И всю разящую и сокрушающую силу смеха писатель обрушил
прежде всего против религии — «опиума, духовной сивухи». Юмор
и сатира, по глубокому и справедливому убеждению писателя, в со-
стоянии развеять религиозный туман, в состоянии «и крылья анге-
лам обломать, и чертей в аду разогнать».
В одном из своих автобиографических произведений писатель
вспоминает довольно характерный эпизод. В большом селе Зачепи-
ловке, на Полтавщине, свили себе в 1928 г. теплое гнездышко вся-
кого рода святоши: автокефалисты, иекзархисты, баптисты... И вот
в это село вместе с бригадой артистов и лекторов приехал Ковинь-
ка. Народу собралось видимо-невидимо. С волнением стал читать
писатель антирелигиозные юморески. Дойдут ли они до слушателей,
чье сознание было отравлено «духовной сивухой»? Как отнесутся
к его выступлению? Удастся ли ему развеять религиозный туман,
застилавший умы большинства зачепиловцев?
68

« ...Читаю людям, которые по возрасту могут быть моими роди-
телями. Смеются Читаю дальше — хохочут. С деликатностью спра-
шиваю:
— Может, оно что-то не так... Может быть, оно кого-нибудь
обижает?
Пожилой селянин с приятным лицом и густой седой бородой
подошел поближе, неширокими крестиками трижды перекрестил бо-
роду и:
— Читайте!.. Ей-богу, читайте!.. Такое сейчас пошло — не разбе-
решь: кто брешет, а кто правду говорит — автокефалисты или иек-
зархисты.
А из толпы:
— Все попы правду хотят! Дай курицу или гуся!
— Те!.. Ткнешь курицу, так еще морду кривит. Кричит: повен-
чал сполна, давай поросенка!
А из толпы еще громче, еше сильнее:
— Рассказывайте! Спасибо, что приехали! Прочитайте еще
одну-две, и пойдем по росе ячмень жать...»
Атакующую и пробивную силу сатиры популярного украинского
писателя Александра Ковиньки почувствовали на себе носители
старого, отмирающего, и в первую очередь церковники и их при-
спешники. И нет ничего удивительного в том, что его юморески, ис-
полненные лукавого народного юмора, изничтожающего сарказма
и бичующего смеха, в которых он беспощадно и непримиримо высме-
ивает религиозные пережитки и постыдную спекуляцию «святых от-
цов» на этих пережитках, вызывают среди церковников бешеную
злобу, а их автор — и ненависть.
А один из ревнителей церкви, некто Липник, потребовал предать
писателя анафеме. На этот бредовый выпад Ковинька реагировал
так, как положено писателю-бойцу, писателю-сатирику: он пустил в
ход свое проверенное оружие, обрушился на Липника и на всех, кто
скрывался за его спиной, острой и блистательной сатирой «Для ве-
рующих и неверующих», в которой дал убийственное для церков-
ников описание своего возможного пребывания в аду...
За сорок лет своей литературной деятельности Александр Ива-
нович Ковинька написал много книг. Первый сборник юмористиче-
ских рассказов «Индивидуальная техника» вышел в 1929 г. Перу
писателя принадлежат большие сатирические повести «Гунны», «Ок-
купанты», а также отдельные книги юморесок и автобиографиче-
ских повестей: «Коты и кошачьи хвосты», «Не играйте на нервах»,
69

«Пуховые полушки», «И не сказывайте, и не говорите.. », «Чому я
не сокіл, чому не летаю? .» и другие.
Очень верно и точно определил особенности творчества Ковинь-
ки известный венгерский писатель-коммунист Матэ Залка, который
несколько раз приезжал на Полтавщину, сблизился и крепко по-
дружился с Александром Ивановичем. Живописная Полтавщина
напоминала венгерскому писателю его родину, страдавшую в то
время под пятой контрреволюции. Матэ Залка делился с Ковинькой
своими творческими планами — он собирался писать свой роман
«Добердо»,— а Ковинька читал Залке свои юморески.
«Ковинька пишет юморески,— сказал Матэ Залка.— Они зву-
чат симпатично. Ковинька ощущает точность украинского языка,
фельетоны читаются очень широко... Юморески и фельетоны — пре-
красная вещь, когда никого не задевают, но у Ковиньки зубы вы-
росли на своем месте, а глаза с украинским лукавством тоже откры-
ты, и видно, что совесть у него тоже не в пятках находится».
Больше тридцати лет прошло с тех пор, как были сказаны эти
слова Но они и сегодня не утратили своего звучания. Писатель-сол-
дат продолжает оставаться в боевом строю, хотя по годам заслу-
жил право на отдых, право на покой. Но старый дед Ковинька не
собирается почивать на лаврах... Недавно писатель закончил работу
над новой автобиографической повестью — «Причудливые новеллы».
Он полон неиссякаемой энергии, зубы его ничуть не притупились,
глаза его по-прежнему зорки, и совесть не позволяет мириться с те-
ми, кто мешает нам строить светлую и радостную жизнь
Е. Весенин

Содержание
Как меня купали и пеленали 3
1. Как я родился —
2. Как мы росли 8
3. Художник Федор Дудко 11
4. Антихрист 13
5. Как установили, когда я родился 15
6. Урок закона божьего 19
7. Святая вода 21
8. Говенье 24
9. Цена моего греха 26
10. Я искупаю свой грех 29
11. Я нанимаюсь в батраки 31
12. Моя жизнь у Комара 34
13. Мой друг Вася Буряк 36
14. Петровский пост 39
Каюсь 44
Давно пора!.. . 46
Исцеления и исцелители 51
Преподобные уши 57
Святый и божий 63
Е. Весенин. Несколько слов об авторе 67

Ковинька Александр Иванович.
ПРЕПОДОБНЫЕ УШИ. Юмористические рассказы.
М., Политиздат, 1965.
71 с. с нлл. (Худож. атеистич. б-ка).
С(Укр)
Редакторы А. Белов, Е. Молчанова
Художественный редактор Г. Семиреченко
Технический редактор О. Семенова
Сдано в набор 29 октября 1964 г. Подписано в печать
6 января 1965 г. Формат 70Х108 1/32. Физ печ. л. 2 1/4
Условн. печ. л 3,08 Учетно-изд. л. 2.66.
Тираж 135 тыс. экз. А 02807. Заказ № 2626 Цена 7 коп.
Работа объявлена в Т. п 1965 г., № 164.
Политиздат, Москва, А-47, Миусская пл , 7.
Отпечатано с матриц типографии «Красный пролетарий»
Политиздата, Москва в типографии «Радянська Україна»
Киев, Анрн Барбюса, 51/2. 3. 97.