БИБЛИОТЕКА АВАНГАРДА

8а1ашапс1га Р.У.У.
Артур Хоминский

УЮТ ДЖЕНКИНИ

1908-1914

Первые сны

8а1атапс1га Р.У.У.
Хоминский А. С.

Уют Дженкини: 1908-1914. Первые сны. Комм. А. Шермана. -
Б.м.: 8а1ашан(1га Р.У.У., 2014. - 108 с., илл. - (Библиотека аван-
гарда, вып. XI). - РВР.

Удивительная книга таинственного киевского модерниста А. Хоминского,
впитавшая достижения декадентов и символистов, вышла в свет ровно юо
лет назад и намного опередила свое время: в ней можно найти абсурдистские
и сюрреалистические приемы, некоторые страницы разительно напоминают
обэриутов или К. Вагинова, а затертые штампы Серебряного века неожи-
данно переходят в блестящие литературные прозрения. Издание снабжено
подробными комментариями.

© А. ЗЬегшап, комментарии, 2014

© 8а1ашапс1га Р.У.У., оформление, 2014

уют
ДЖЕНКИНИ

1908-1914

Первые сны
И сказала мне Она:

Возьми денег, купи белой, как Мои снега, бумаги,
золотое перо и фиолетовых чернил и напиши сны
Дженкинского Уюта. Потом отдай напечатать
так, чтобы люди постигали невозможное. Сам же
уйди от печального мира в царство Мое. Оно не
проходит, и его никогда не было.

И я взял денег, купил белой, как Ее снега, бумаги,
золотое перо и фиолетовых чернил и написал сны
Дженкинского Уюта. Потом отдал напечатать
так, чтобы люди постигали невозможное. Сам же
ушел от печального мира в царство Ее. Оно не
проходит, и его никогда не было.
I. у ИСТОКОВ.

1914.
Былые годы Тальского тонули в сумраке, и сам он
не любил об них вспоминать. Достоверно известно,
что, получив великолепное в своем совершенстве об-
разование, он, когда на 17-ом году его роскошной
жизни появилась сознательность, был первым, кто
ушел от повседневной маяты в Дженкинское Общест-
во Стояния на Перекрестках.

И лишь порою, «в дни, когда опадают листы», пе-
ред ним проплывали неизъяснимо милые черты дав-
ным-давно умерших родителей и тайники их парка,
где в укромном месте, он столько раз с не по-детски
горящими глазами следил за причудливой игрой Ма-
тери-Природы и ее лучших детей — птиц.

И уходил он в трансцендентальное состояние души
своей, и слезы просветлевшего восторга тихо струи-
лись по его еще полным щекам. Но как часто из этой
нежной задумчивости выводил Тальского голос его
наставника, серого и мрачного существа.

Тот любил его по-своему, стерег от напастей, как
лучший пес или преданнейшая нянька; но, обожая
науку, в особенности языки и математику, заставлял
своего воспитанника смирно сидеть в полутемной
классной комнате и, не взирая на весеннюю жизнь
парка за раскрытым окном, переводить различные
детские фразы, казавшиеся Тальскому наивными, да
решать простенькие задачи, долженствующие, по мне-
нию учителя, подготовить слушателя к жизни.

Таких фраз и задач Тальский сейчас помнил нем-
ного, но этого было более, чем достаточно, чтобы вы-
зывать тихую, отвратительную тошноту и подергива-
ние конечностей. Вот эти образцы, первые ступени
знания:

1.	Проезжая через эту реку, мы увидели молодую
послушную девушку, а также прекрасных куриц.

2.	Я тебя спрашиваю: почему ты не лепетал о сча-
стье страдания?

3.	Сама ты, мразь, надломленная!

4.	Дедушка воспрянул духом и потерял браслет.
5-	Археологическая комиссия постепенно прибли-
жается к зайцу.

6.	Моя мама в пуху.

7.	Стало доподлинно известно, что разъяренный
лев проглотил семейство моего двоюродного брата,
равно как и соломенную шляпку моей заботливой
матери.

8.	Тетя Лиза не может прекратить землетрясения.

9.	Очевидно, что брату, изредка подталкиваемому
слабым северо-восточным ветром, было приказано
наблюдать за мышами.

ю. Молодая, безупречная девочка стоит над кро-
воподтеком.

11.	Когда брат доказывал свое царское происхож-
дение, он смотрел на ту собаку, около которой стоял
дом.

12.	Опытный фармацевт мажет красной краской
длинный хвост нездешнего кота.

13.	Человек несет медведя в лес, и т. д., и т. д., и
т. д.

Да, много было умных, красивых фраз. Разве все
запомнишь? Но, промучившись над ними годы, Таль-
ский понял, что обладает он в совершенстве важней-
шими земными языками. А прирожденная его лю-
бовь к математике нашла свое применение в таких,
как эти, задачах:

1.	Торговец смешал 8 ф. чаю по 2 р. 20 к. за фунт,
3 ф. кофе по 8о к., и 9 ф. муки по 6 коп. за фунт.
Спрашивается, почем он должен продавать эту смесь,
чтобы не получить ни прибыли, ни убытка? Ответ: 1 р.
02 7/ю к.

2.	19 мальчиков, кушая по 22 часа в сутки, в про-
должение 14 дней съели 972 яблока, 1 грушу и 16,384
сливы. Спрашивается, сколько потребуется таких же
мальчиков, чтобы они, кушая по 24 часа в сутки, в
продолжении 30 дней, могли съесть 997 яблок,
52,578 груш и 72,568 4/5 сливы, если питательность
этих фруктов, по их порядку в задаче, равна 1, 0,6 и
0,25? Ответ: 81,2 (7) мальчика.

3.	Разделить 12 на 6 так, чтобы в частном было 3.
Ответ: невозможно.

4.	У 2 торговок было з яблока. Одна из них сказа-
ла другой: если ты мне дашь одно яблоко, то у меня
будет количество яблок, равное наибольшему кор-
ню уравнения 7x7 + 6х6 + 5x5 + дх4 + Зхз + 2х2 + х =
1538; если же я тебе дам одно яблоко, то у тебя будет
количество яблок, равное 22-й цифре справа числи-
теля тридцать второго числа Бернулли. Спрашива-
ется, каково первоначальное число яблок у обоих
торговок? Ответ: 1 и 2.

5.	Из Петербурга и Чикаго вышли навстречу 2
поезда, один делает 5 верст в час, другой 6. Одно-
временно с первым вылетает муха, пролетающая по
12 верст в час. Спрашивается, догонит ли первый
поезд муху, если она по прошествии 24 часов будет
убита на месте, и через сколько времени? Ответ: до-
гонит, через 57 час. 36 мин.

6.	5 барышень одеваются в продолжение 6о часов.
Во сколько времени оденутся ю барышень? Ответ:
30 ч.

Быстро и легко решал он такие задачи, и дух его
погружался в тайны царицы знаний — математики.
Но все же, достигнув 15 лет, когда его спрашивали:
кем думает он быть? банкиром, или спортсменом?
Тальский задумчиво улыбался и неизменно отвечал:
«Я буду членом Общества Стояния на Перекрестках».
И окружающие приветствовали его, и сердца их на-
полнялись радостью великой.

Тем временем молодой гений читал без разбору
все, что попадалось, даже на незнакомом языке, и
интересовался всем, подготовляя себя к будущей дея-
тельности. Однако сильнее всего любил он всесто-
роннее изучение природы, поэзию и спорт. Пока что
никакого стихотворения не написал, но никто не
сомневался, что это когда-нибудь случится.
К этому времени относятся первые пробуждения
всевластной любви. Томления ее были сладки и жгу-
чи; ночью в бреду на горячей постели лепетал он
дивные, неземные слова, чудились ему страстные
ласки, бездонные поцелуи — короче говоря, все, что
грезится в эти юные, безвозвратно ушедшие годы.

Но абсолютную невинность нес он сквозь соблаз-
ны, дабы когда-нибудь сложить ее, как лучшую жерт-
ву, на алтарь возлюбленного божества.

Достигнув необозримой роскоши знаний, Таль-
ский поселился в городе и увлекался жизнью. Там-
то в одну майскую ночь, быть может, в прекрасней-
шую из всех, когда-либо раскинувшихся над землей,
он встретился с двумя женщинами, которые впослед-
ствии превратились в Истину его жизни. То были:
Елена Миранова и Зинаида Дорн.

Прошлое Мирановой было неизвестным и страш-
ным. Никто не знал, когда она пришла в этот доль-
ний мир, но жители города, равно как и Дженкинско-
го уюта, познали ее тайны по преступленьям, совер-
шаемым из-за нее. Она же осталась недосягаемой, и
лишь образ ее, красавицы с иссиня-черными воло-
сами и странными блесками бездонных глаз проплы-
вал в тумане предутреннего бреда.

Зинаида Дорн была земнее. Будучи девочкой-ин-
ституткой, отличалась шалостями взрослой женщи-
ны. Была она очень богатой, с 14-ти лет владела
золотыми неисчерпаемыми приисками на острове
ее имени, где-то около Северного полюса, и, поэто-
му, не отказывала себе ни в чем. Любила искусство,
как никто в мире, и науку, как Тальский. Были напе-
чатаны роскошным изданием непонятные сборни-
ки ее стихов, картины ее не прекращали привлекать
к себе кадры ее поклонников. И была она, как сияю-
щий праздничный день.

Тальский неоднократно уже плакал у ее ног, целуя
ее вечно-зеленые ботинки, но она безжалостно смея-
лась и говорила ему: иди и постигай всевозможные
науки! И он шел и постигал всевозможные науки.
Так мелькали месяцы.

В ночь, когда Тальскому исполнилось 18 лет, он
занялся анатомией. В это вложил он все свои спо-
собности и не удивительно, что достиг многого в
сравнительно короткий промежуток времени, так как
был он счастливой точкой сочетания двух глубоко-
интеллигентных семей. И в одинаковой степени об-
ладал он качествами степняка-самодура, равно как
и голубоватой институтки. Поэтому, под утро, он уз-
нал, что, кроме других свойств, труп женщины, по-
сле ее смерти, обладает большей горючестью, чем та-
ковой же мужчины. Это его удивило. Стало необхо-
димым за разъяснениями обратиться к пожилой, но
еще вполне щадимой временем даме, у которой он
нанимал прекрасную комнату и платил за это день-
ги. Но ответ был столь решителен и странен, что ему
надолго перестало хотеться производить подобные
опыты. И он решил уехать. И хорошо знакомая ему
низкая мебель, на которой любил он мечтать о бы-
лом и возможном счастье вместе с сумеречничаю-
щими барышнями — стала серой, узкой и ненавист-
ной. Было близко. И плакал он.

Последняя ночь прошла сверх ожидания спокой-
но. Правда, мелькали во сне химеры, как тревожное
скитание по извилистой каменной дороге между не-
тронутыми лесами, где дорожные страхи сильнее
картины того же названия, и бьется израненная че-
ловеческая душа. Но сон прошел, и не успевший еще
открыть глаза Тальский познал неумолимость сегод-
няшнего дня.

К утру встал кошмар расставания. И в последнюю
минуту, когда слезы душили горло, и пожилая, но
еще вполне щадимая временем дама сожалела о ми-
нувшем и готова была на себе доказать разнообраз-
ные свойства женского трупа, когда прошлое стало
бесцельным и ненужным, Тальский, подобно эмиг-
рантам перед окончательным отъездом в Америку,
стал танцевать вальс, вместе со своей бывшей сосед-
кой, тайно в него влюбленной, чтобы мимолетным
и искусственным веселием на миг один заглушить
тоску, что бросала свои зерна в его сердце. И глаза,
наполненные слезами, разгорались от легкой и пе-
нящейся, как молодое вино, мелодии, которую игра-
ло на рояле какое-то серое, никем не замеченное су-
щество, и кружилась в просветлевшей грусти одино-
кая пара, и разбуженные розы облетали, роняя неж-
ную тайну лепестков на холодную игру зеркального
паркета. Но погасло сладкое томление, и, опустив
глаза, Тальский уехал на вокзал, вечно живущий
своей особенно-лихорадочной жизнью. Неумолимая
печаль овеяла его своим покрывалом и стала веч-
ной, как коленопреклоненная вера у давным-давно
заколоченного гроба. И над вечерними женщинами
легло приближенье Ее, неуловимой и вечно-милой.
Предстояла суточная вагонная тряска, и пыль, и не-
доверие окружающих. И, одетый во все серое, Таль-
ский думал, что часы идут медленнее, и не будет кон-
ца ничему. Но сутки прошли незаметно, и незримо
появился сорокаверстный путь от конечной железно-
дорожной станции к Дженкинскому Уюту, к снам
Елены Николаевны...

Была тоска полей; необозримая, спокойно-ровная
местность с где-то чернеющим лесом и одинокими,
пугливыми людьми. Крошечная деревенька была
погружена в бездну. Снег лежал в канавах, ровной
полосой белея на обнаженной груди земной, и люди
старались использовать каждый его комочек, отчего
путь их, и без того трудный, был извилист и уто-
мителен. И слева от дороги, словно алтарь Ее полей,
возвышался нерукотворный курган, и кругом него
пластами лежала угрюмая жуть. Подъезжая, Таль-
ский увидел унылую черную птицу, что-то долбив-
шую в мерзлой земле. Было возможно, что это — во-
рон, погруженный в свои январские думы, и когда
это стало очевидным, и с низким карканьем птица
поднялась в начинающую сереть даль, Тальский об-
радовался, что не забыл еще своей орнитологии, и
глаза, его близорукие глаза, оказали ему столь боль-
шую услугу. Но затем стало еще тоскливее.

Проехали деревеньку, где изредка рассыпанные
ребятишки испуганно взирали на экипаж, казав-
шийся диковинным исключением от повседневной
маяты. Когда же Тальский, миновав бесконечный ряд
отвратительных в своей окоченелости мужицких
изб, въехал на ровную и снежную дорогу, лошади, не-
видимому, заранее приготовленные к неповинове-
нию, остановились. Не помогли ни удары кнута, ни
крики еще не потерявшего надежду кучера. Все бы-
ло напрасно. Дело становилось серьезным. Момен-
тально сбежалась толпа, искавшая, по своей необра-
зованности, развлечения в чужом несчастьи. Для нее
это было почти тем же, чем квартеты Шевчика или
41-я выставка передвижников для любителя-интел-
лигента. Многие парни, захватив кнуты, стегали за-
упрямившихся коней, ннооо! кричали другие, тре-
тьи, молча, с озверевшим лицом, напирали сзади.
Было все хуже и хуже. Давались советы, своей бес-
смысленностью ясно показывавшие, до какой сте-
пени никто из толпы не подготовлен к такого рода
затруднениям: так, например, одни предлагали свя-
зать лошадям ноги, взвалить на сани, в которые, по
словам мужиков, было необходимо запрячь крестьян-
ских коней. Не было сомнения, что под этими по-
следними подразумевались собственные лошади со-
ветчиков, втайне надеявшихся при этом хорошо за-
работать. Другие громко думали, что наилучшим ис-
ходом будет нанять автомобиль в городе, отстоящем
уже в 2О-ти верстах, причем способы передвиженья
туда почему-то никем указаны не были.

Угрожающе напрягалась упряжь, когда животные
метались в стороны. Так шло время, и злоба Тальско-
го возрастала прямо пропорционально квадрату чи-
сла секунд, отлетающих в вечность. Сперва робко, за-
тем смелее, и наконец в один голос мужики решили
позвать некоего Юрку, имевшего над бессловесны-
ми животными какую-то магическую власть. Двое
сильнейших храбрецов отправились за ним. — По-
может тут только Юрка, а он знает! — неслось им
вдогонку. Оставшиеся ухватились за случай покаля-
кать, и в их рассказах Юрка вскоре вырос до непо-
бедимого укротителя диких зверей, женщин и дру-
гих упрямых и неразумных существ. Наконец, через
полчаса явился долгожданный. Он был мрачен,
оборван и, по-видимому, пьян. Толпа расступилась
перед ним, кучер с испугу влез в сани и нелепо за-
дергал вожжами. Юрка как-то многозначительно по-
нюхал воздух и вдруг, быстро прошептав какое-то
заклинание, с нечеловеческим криком стегнул снизу
лошадей. Те сразу рванули и понесли. Голова Таль-
ского откинулась назад, и он схватился руками за
нее, вероятно опасаясь, что она отлетит. Комья сне-
га заставили его свернуться клубком за спиной куче-
ра. — Чтобы трава поросла на пороге его дома! —
ругал кого-то невидимого Тальский, не знавший, в
какую сторону наклоняться, дабы не вылететь из ме-
тавшихся саней. Кони несли, опьяненные собствен-
ной скоростью, и, что хуже всего, приняли галоп с
разных ног, отчего спины их стали похожи на волны
во время бури у скалистых и туманных берегов Чер-
ного моря. Кучер горел стихийным бешенством и
злобно и остро хлестал своих бывших голубчиков.
Наконец ему каким-то чудом удалось прекратить
опасную скачку, грозившую окончиться плачевно,
свернув свои сани в глубокий и девственный снег.
Лошади пошли шагом, и Тальский уже смеялся над
былой опасностью и смотрел кругом. Деревня дав-
ным-давно скрылась позади, где-то на уже темнею-
щем небе играли отблески далекого, неведомого го-
рода, и, торжественно окутанная фиолетовой дымкой,
надвигалась ночь. Было тихо, и над бескрайней, из-
редка испещренной снегами равниной легло дыха-
ние морозной зимы. Усталое солнце красным ша-
ром тонуло в сумерках горизонта, и робко забли-
стали небесные красавицы-звездочки. Покой замерза-
ния, мирная предзакатная тишина навевали сонную
и легкую дрему. Не хотелось двигаться, лишь созер-
цать игру успокоенной природы и грезить о неска-
занном, о том, что не проходит и чего никогда не бы-
ло, о том, что близко и в холодные январские вечера
и в ветреные летние дни. К ночи мороз усилился... и
над беспредельной равниной грустной земли стоял
застеклившийся воздух. Тогда появилась из холод-
ной дали и остановилась перед Тальским Собака, всем
собакам Собака. И он познал ее тайну и, охваченный
экстазом, никогда быть может вновь не появившим-
ся, взошел на сияющие высоты своей мысли. И выли-
лись они в стихотворение, единственное, которое соз-
дал Тальский за всю свою роскошную жизнь, но дос-
таточное для того, чтобы мир признал его бессмерт-
ным поэтом. Вот оно:

Возлюбленная Псу.

В степи глухой, в тиши преступной,
Унылый пес печально жил
И над мечтою недоступной
Он поздним вечером кружил.

Но здесь, в безвременьи свободы,
Задохнется ночей краса.

Да восхвалятся злые годы
Никем не признанного Пса.

И, ничего не понимая,
Он изумителен и прост —
Разбита шкурка дорогая,
Засыпан грязью ценный хвост;
Зимы жестокие морозы
Убили грустную красу,
Но не страшны ночей угрозы,
И странен мир больному Псу.

Понесся Пес в края иные,
В края покорности своей,
Где дремлют птицы золотые,
Где шум листвы и сон корней —
Там волчий вой и ропот бора,
Русалки, мрак и тишина,
И под утесом косогора
Неутоленная волна.

Там женщина, исчадье мрака,
По речке вниз плывет одна
Смотреть, куда ушла Собака,
Какая доля ей дана?

Но страшен Пес в своем ответе:
Он разорвал и перегрыз
Ее обманчивые сети

И по реке спустился вниз.

Сказать ли мне о том, что было,
Что позабыт отныне Пес?

Что кто-то ночью, на могилу,
Костей и мяса не принес,
Что промелькнули злые годы,
Как несказанно-жуткий миг,
И вновь безвременье свободы
Слилось в один протяжный крик?

И вновь погас в дневном уюте
Безрадостный, незримый круг,
И ночь сплела венок из жути
Ее задумчивых разлук,
И вновь длинна дорога терний,
Душа грустит, душа одна,
Но свет мелькнет, как свет вечерний,
У нераскрытого окна...

И Пес, и женщина не знали,
До чьих высот дойдут они:
Лихие руки начертали
Томительно пустые дни,
Легла тупая боль укора,
И не дано былых утех,
И на высотах косогора
Не прозвучит прощальный смех.

Внизу, в безрадостной долине,
Горючий камень дик и бел —
Печальнейший из псов отныне
Расторгнуть бремя не посмел.
Неугасимою лампадой
Блестит веков тяжелый сон,
Но кто же будет Псу наградой,
Когда тоску узнает он?

Кто встанет ясный, долгожданный,
Собаке молвит: потерпи,
Пока настанет миг желанный
Зажечь огонь в твоей степи?

Мы, люди, неизменно верим:
Удастся нам когда-нибудь
Свое общение со зверем
Узлом незыблемым сомкнуть.

И Пес с тех пор призыву внемлет,
Ему упреки не страшны —
Он, сильный, мира не приемлет
И ждет торжественной весны.

О прелести иной свободы
Поют земные голоса...
Да восхвалятся злые годы
Полузадушенного Пса!

Пожалуй, он узнает что-то,
Вникая в смысл игры ветвей,
Вперяя взор в туман болота
Над бедной родиной своей.
Но повстречалась с Псом нежданно
Жена — сильнейшая из жен,
И кончилось свиданье странно,
И этим мир был удивлен.

Уйди! — она сказала глухо:
И повинуйся только мне —
И вмиг дала ногою в ухо,
Махнула камнем по спине...
Не сдался Пес, его свирепость
Решила женщины судьбу,
Звериная вернулась крепость,
Он смело ринулся в борьбу.

Вцепился он, что было мочи,
И вбок отчаянно рванул,
И женщину, исчадье ночи,
Клыками насмерть полоснул.
И над ее холодным трупом
Печальный Пес протяжно взвыл
И, быстро скрывшись за уступом,
Помчался в лес таким, как был.

И с той поры года проходят,
Катится лунный лик вдали,
И Пес в тоске мятежной бродит
И ждет чего-то от земли;

Но там, где зло вполне уснуло,
Где тихо, сонно и светло —
Собачьим духом шибануло,
То, значит, псиной понесло...
Что зверь, конечно, зол — мы знаем:
Он не пленялся красотой,
Ему могила мнится раем,
А жизнь — неконченной мечтой.
Больная мысль, живое слово,
Желаний всплеск, игра души —
Конечно, нам уже не новы:
Мы знали многое в тиши!

О как туманны сказки эти!

Они, быть может, не про нас:
О том, чего и нет на свете,
Они поют в вечерний час.
Мелькнут века, погаснут своды,
Рассеется ночей краса,
Но восхвалятся злые годы
Ее возлюбленного — Пса!

Но, мысленно покинув все мирское, утонув в вол-
нах музыки слов, Тальский не заметил, как подъехал
к берегу реки, где корчма манила теплом и своим
немолчным гулом. Войдя в нее, он действительно за-
метил сонмище мужиков. С озверевшим видом, не-
лепо размахивая руками, они горланили солдатские
и иные частушки, и рев их бился, подобно пойман-
ному льву, о вспотевшие окна. Пролетали слова:

Ах, мой милый, мой хороший,

Ты купи мине калоши,
А в калошах буква «ять» —
Я приду к тебе опять.
Случайно зашедший охотник, пьяный, как и дру-
гие, целился из ружья в зеленую лампу; его собака,
ошпаренная чьим-то грязным кипятком, выла у по-
следней грани безысходности. Кое-где, скинув пид-
жаки, дрались, и зубы выбивали мелкую и быструю
дробь сорвавшейся злости. Молодой парень, будто
бы только что сошедший с лубочной картинки, пла-
кал о

жизни загубленной,
где образ возлюбленной,
образ возлюбленной — Вечности —
с яркой улыбкой на милых устах...

И над воем и испарениями человеческой толпы
лежало угарное, беспросветное похмелье, похожее в
углах комнаты на черную, жуткую бездну. Не было
ни рассудка, ни воспоминанья о голодных миллио-
нах, только залихватское веселье, пьяный разгул ка-
бацкого вина. Многие хотели уйти домой, но спо-
тыкались на дороге и падали на девственный, зве-
нящий снег, и оставались беспомощно лежать, поки-
нутые Богом и людьми, причем некоторых из них
сильно и отвратительно тошнило.

Тальский позвал уже нализавшегося кучера и пое-
хал дальше. Пути конца не было, и мороз обнял, по-
корил его своим царственным, неумолимым вели-
чием. Легли поля, снежно-синие и жуткие в своей не-
приступности. Где-то завыл волк, и адская его гамма
кончалась рычанием столь низким, что ее не мог слы-
шать никто, только сам зверь, чей слух восприни-
мал недоступные человеческому уху колебания ниже
32-х в секунду. Быстрый заяц, словно легкий, играю-
щий дух этих окрестных мест, промелькнул по снегу
и скрылся в туманной дали. Взошла на высоты луна
в лучистом ореоле идеальности своей и тихо и неж-
но лила серебристое сияние на землю, убаюканную
кротким и странным сном. Стояло полное безвет-
рие, и голубоватый эфир застыл, ложась пеленой,
как могильным саваном, на пустоту времен, давным-
давно отошедших в вечность. Мороз все возрастал,
украдкой заползал к телу Тальского и ледяными, бо-
лезненными поцелуями навевал грезы о заколдован-
ных краях, где замки изо льда, как воздушные зам-
ки грезы, где сказочное богатство непотухающих дра-
гоценных камней рассыпано Всевластной Предвеч-
ной Рукой. И в инее на одиноких деревьях, в дыха-
ньи, замерзавшем на губах, — струились переливы
фантастических, неземных красок и невиданных до-
селе огней.

Надвигалась смерть, невидимкой парящая в туман-
ной дали. Не хотелось ничего, и далекая жизнь ка-
залась ненужной, бесцельной и до смешного малень-
кой. Грань была перейдена. Жажд ал ось лишь уснуть
без движенья, мирно покоиться на груди Матери-
Природы, что светла, и любит, и убьет, — и сном без
видений забыться, чтобы, может быть, встать в Мае,
в фиолетовом счастьи бесконечно радостной встречи.

Тальскому порой хотелось выскочить из саней, по-
бежать по дороге, разогреться, но тело не двигалось.
Было хорошо и уютно, как в теплой ванне. Он знал,
что замерзает. Вечность ли, мгновенье промелькну-
ли, но лошади въехали в лес и на длинном подъеме
пошли шагом.

Этот лес был предпоследней стадией его пути. В
ширину тянулся он десяток верст, за ним был Джен-
кинский Уют, где жизнь, и вечный свет, и, быть мо-
жет, Елена Николаевна...

Лес был величественен. Отблески лунных лучей
играли на белом покрове опущенных ветвей, под ко-
торыми притаилась фиолетовая печаль. Никогда че-
ловеческая рука не уничтожала царственных, могу-
чих деревьев. Они стояли извечно, горе подъяв алтарь
увенчанных глав. Немногочисленные люди, жившие
на окраинах, хранили его печать, и были молчали-
вы и сильны, как лес. А в глубину никакое челове-
ческое существо никогда не заходило — там была
вечно-дремотная тайна Царицы-Природы, единствен-
ный на земле совершенный уют. Простирались без-
донные топи, усеянные обманчивым покровом не-
изменно-зеленых растений, окаймленные повергну-
тыми, полусгнившими вековыми стволами, над ко-
торыми чаща молодых побегов сплелась в неиссле-
дованную и для птиц чащу. Летними вечерами одни
лишь мошки вились столбом, сверкая радужными
отливами на затерявшемся луче далекого и недо-
ступного солнца, да над экстазом природы носился
нежный и пьяный аромат невиданных цветов, слов-
но взлеты снежно-белых ангельских крыл. Была опу-
щенной завеса, и шепот роскошного земного сладо-
страстия порой долетал через пространства в люд-
ские дома, будто причудливая игра потустороннего
колокольного звона. Но люди не оскверняли своим
дыханьем пышное величье чертогов, и красота без
конца и без краю вечно цвела неземными богатства-
ми, сокровищами иного, лучшего мира, намеками не-
тленных и вечно-рождающихся чудес. И плавилась
Матерь Природа в нежном и жарком томленьи своей
страсти, и вечно-влюбленной отдавалась Великому
Богу.

Зимой все тонуло в дремоте ожидания, и бледно-
пуховый покров Ее снегов стлался легкой пеленой
на застывшую земную грудь, в которой на глубине
зарождались тайны. И очарованный лес, онемев-
ший от грусти, беззвучно ронял алмазные слезинки.

По другой стороне реки, через которую мостами
перекидывались сраженные великаны-деревья, было
царство зверей и птиц, так заметное зимой по бесчис-
ленным следам и дорожкам, проложенным лесны-
ми обитателями; а их было много. Млекопитающие
ли, птицы ли, страшны были они. И Медведь, и Волк,
и Орел, и Филин, и Ьупх, и А1сез, и Бернз, и Асстрйег,
и Цго§а11н8, и Согспз...
Держалось упорное предание, что когда-то окрест-
ные люди пошли на них войной, и, вконец разби-
тые, погибли все до одного под их клыками, лапами
и клювами. И все осталось по-прежнему, как этого
требовали незыблемые законы Матери-Природы, и
на самой грани леса, на опасном болоте, что отде-
ляло таковой от необозримых человеческих пажитей,
опять воцарились охрипшие Выпи, своими клювами
до кости разбивавшие сквозь сапоги ноги безрассуд-
ным охотникам, желающим их взять.

Для чад своих, зверей и птиц, Природа не жалела
лучших богатств. Были даны и дремучие чащи-ло-
гова, и кустарники, шептавшие какую-то сказку, и
луга, летом испещренные мириадами желтеньких
цветочков, и глубокие озера, где в светлые ночи шум
пролетавших уток был подобен раскатам грома. Охот-
никам, очарованным неисчислимостью дичи, слу-
чалось быть свидетелями страшных нападений хищ-
ников на мирных, кормящихся животных, после ко-
торых разбросанно валялись клочья шерсти, да окро-
вавленные ноги. Но так как людей, живших в этой
части Дженкинского леса, было очень мало, коли-
чество тех и других животных никогда не уменьша-
лось. Было во всем мудрое величие Матери-Приро-
ды. Иногда какой-нибудь беспокойный зверь, влеко-
мый манящими вестями о богатстве людского скота,
забегал в ближние деревни, откуда обыкновенно уже
не возвращался, сраженный могуществом людских
ружей и кинжалов. Но по другую сторону реки, в
лесную глубину, где местами не было и крошечных
насекомых, в абсолютном экстазе растительного цар-
ства — из всех живых существ бывал один только
старый белый Волк, всем волкам Волк. Был он ве-
лик, и много испытал он в жизни своей. И заряд
адским бичом врезывался в его стальные мышцы, и
быстрые, как буря, борзые, настигали его и, обле-
пивши тучей, валили на землю, потеряв при этом
многих товарищей своих, и в схватках с сильными
Дженкинского леса получал он не одну глубокую и
кровоточащую рану. Все переживал старый Волк, не-
счастья забывались, раны зализывались, и снова он,
могущественный и грозный, носился по обоим бере-
гам. Свиреп он был беспредельно, и злой была его
месть. Люди, потерявшие надежду его убить, пере-
давали друг другу его великолепные подвиги, причем
инстинктивно и боязливо глядели в окна низких до-
мов и хватались за ружья и ножи. Было известно,
что когда-то, глубокой зимой, он на малопроезжей
дороге настиг смельчака охотника, бывшего верхом,
и, выскочив из чащи, свалил коня, вцепившись ему
в горло, причем всадник был так перепуган внезап-
ным появлением громадного белого зверя, что на
время потерял способность речи. Но когда она вер-
нулась, он произносил ужаснейшие, кощунственные
проклятия. Исчезновение многих собак и штук скота
было делом Волка. В последнее время окрестные бор-
зые, узнав несокрушимую силу его клыков, подобно
стальным щипцам, вырывавших куски мяса, уже не
подступали к нему, но, науськанные охотниками, пу-
гливо кидались в сторону, когда, рыча, он косился
на них. В стае себе подобных, он всегда первым на-
стигал оленя и сразу валил его на землю. Все звери
боялись Волка, даже старые медведи, могущие по-
меряться с ним силой, но не обладавшие ни его вы-
носливостью, ни злобой, ни отвагой. Бег его бывал
вихря быстрей, и лясканье белых зубов уподоблялось
выстрелу. Сцепившись как-то с борзой пасть в пасть,
он с первой хватки переломал ей челюсть. Несколь-
ко зим тому назад он спарился с лучшей волчицей
своей стаи, но вскоре разгрызся с ней из-за куска
добычи и задавил ее, держа ее зубами за горло до
тех пор, пока не прекратилось в ней дыхание. Но
другой подруги найти не мог и жил он одинок, пе-
чален и страшен. Да! таков был Волк, всем волкам
Волк.
Тальский знал тайны Дженкинского леса и, про-
езжая его ширину, боялся встретить Волка так, чтоб
тот лицо его мог видеть. Рождалось сознанье, что
уют недалеко. И огромными усилиями воли тело
боролось с морозом. Оно так жаждало теплой ванны
и милого, спокойного отдыха.

Мелькнули первые огни, и вскоре зарево Дженки-
ни расцвело перед глазами очарованного Тальского.
Дорога сделалась великолепной, и лошади, почувст-
вовавшие это, пошли вскачь. Улицы были пустын-
ны, и лишь золотая луна лила свое нежное сияние
на белые стены людских домов, да ряд бессонных
фонарей казался ожерельем из бриллиантов на гру-
ди Матери-Природы. Легкой тенью, пугливо краду-
чись, мелькнула кошка, в пустынном саду хохотала
сова, да на вершине храма, утопающего в голубом
эфире этой ночи, звучал тихий и нежный свист, слов-
но призыв малюток-карликов в роскошные страны
красавицы-зимы. Тальский подъехал к столь хорошо
знакомому собственному особняку, где серая и доб-
рая старушка, когда-то носившая его на руках, уже
приготовилась к его приезду. Она любила его, слов-
но родное дитя, и в долгие вечера нашептывала ему
сказки Дженкинского уюта, зная, что он всю свою
роскошную жизнь будет стоять на страже старинных
заветов, как доблестный и сильный рыцарь.

И целовала его со слезами, и приняла безропотно
заботы повседневности, и вскоре Тальский, разметав-
шись на пуховой постели, грезил о том, что не про-
ходит и чего никогда не было. И рождающийся свет
голубоватого дня чуть брезжил, играя на контурах
заломленных рук.

А до следующего вечера Тальский, полуодетый, пе-
релистывал милые книги, по которым он так соску-
чился, тихо напевая старинные песни. Когда же от-
куда-то вновь появились сумерки, он вышел на ули-
цы Дженкинского уюта, над которыми легла фиоле-
товая печаль. Но люди не знали ее, они блуждали,
привлекаемые яркими огнями магазинов и ослепи-
тельным до слез видом своих женщин. Тальский,
почему-то отдавшись своему любимому чувству —
возмущению, шикарный до невозможного, прислу-
шивался к биению людских жизней. Вдруг он встре-
тил Зинаиду Дорн в черном платье и таком же плат-
ке и сразу, равно как и все находящиеся вблизи, по-
нял, что, несмотря на свою бархатную шубу, она
страшно похожа на некое женское существо, порой
презираемое, порой желанное, но всегда готовое к
утолению чьей-то страсти. Стало жутко при мысли,
что у кого-нибудь могут оказаться нахальство на гу-
бах и деньги в бумажнике. То и другое было у Таль-
ского, и сам он, пожелавший мастерски сыграть тай-
ную и жалкую роль, пошел за Зиной, придав себе
самому безучастно-фланерский вид. Дорн, будто бы
ни о чем не догадывающаяся, стала подниматься в
гору по улице, носящей название какой-то иностран-
ной религии. Здесь людей было меньше. Миновав
длинный ряд домов сомнительной архитектуры, они
приблизились к аристократичнейшей части Дженки-
ни, где не было ни магазинов, ни мелькания карет и
автомобилей, лишь властно царила печать денежно-
го могущества. Уходящие в высь здания поражали
мраморной облицовкой, громадными окнами и ве-
ликолепной тишиной. Улицы, ровные и широкие,
кое-где испещренные блюстителями порядка, тону-
ли в нежном полумраке фонарей.

Когда же луна, золотая луна, выглянула из-за эк-
зотических фигур на крыше причудливого особняка,
принадлежавшего какому-то инженеру, больному и
талантливейшему человеку, — Тальский пошел рядом
с Зиной. Он ничего не мог сказать и лишь прислу-
шивался к биению жизни уюта, что из вина, любви
и преступлений бросал вызов спокойному зимнему
небу.

Улицы носили женские имена и оттого они каза-
лись заманчивее и печальнее. За окнами проплыва-
ли неверные силуэты теней. Был синий час. Вероят-
но, чьи-то заломленные руки молили о безбрежном
счастьи, уста лепетали бесцельно-прекрасные слова,
но Тальский этого не знал. Были лед, полумрак и ти-
шина на улице, называемой Виноградной. Неизве-
стно, отчего носила она такое название; некоторые
думали, что на ней есть виноградники, другие упо-
минали о богатейшем, недавно скончавшемся купце
Виноградове. С одной стороны высились роскошные
дома, с другой тянулся сад, теперь пустынный, за ко-
торым были обрыв и последняя грань Дженкин-
ского уюта. Царила тишина, торжественная и печаль-
ная. Тальский и Зина сели на скамейку у вычурной
решетки парка. Под ногами звенел лед, и скользили
их зеленые ботинки. Изредка проходил закутанный
сторож, за домами, где-то, чуть слышно проносился
свист далекого паровоза, и снова все тонуло в без-
молвной и нежной дреме. Мелькнули часы, луна ста-
ла над улицей, словно дева, совершенная в своей кра-
соте и поэтому не стыдящаяся своей наготы. Про-
кричал первый полуночный петух, ему в ответ запе-
ли другие, пронзительно завопил кот, раздираемый
громадными ночными собаками... Одна из них при-
бежала к Тальскому и боязливо остановилась перед
ним. Тот прошептал заклинание, (а он знал такое
слово), и вскоре пес, именуемый Пуфиком, помахал
хвостом, потерся у ног и скрылся в туманной и за-
стывшей дали.

Мороз усиливался. Чтобы согреть свою руку, Таль-
ский вложил ее в муфту Зины и, встретившись там с
ее рукой, долгим и страстным пожатием удержал ее
в своей. Стало понятно без слов, и нежное объятие
сковало их влюбленными в тайны Дженкинского ую-
та. Тело Зины, окутанной шелками и бархатной шу-
бой, казалось его апофеозом. Она была прекрасна, как
ночь.

Так было их трое: Зина и Тальский. И сидели они
всю ночь напролет, безмолвно сгорая в страшной,
нечеловеческой тоске. И со стеклянно-играющим зво-
ном падали на лед безвозвратные минуты...

На рассвете они расстались, целуя друг другу гла-
за, наполненные слезами о том, что не проходит, и че-
го никогда не было; затем, шатаясь, ушли разными
путями. Пес, именуемый Пуфиком, поплелся за Зи-
ной.
II.	ЖИЗНЬ, ЭТА ВЕЧНАЯ ЖИЗНЬ!

1908.
Когда Тальскому предстала ломка старых понятий
и идеалов, он почувствовал, что связывающие его с
прошедшим воспоминания потеряли всякий смысл
и лопнули брызгами раздувшегося мыльного пузы-
ря.

Быть может, он любил одну женщину, но она умер-
ла от воспаления левого легкого, и ее любовь его те-
перь грела, как огонек папиросы за версту.

И ему стало скучно, страшно скучно.

Он пошел на берег озера; оно было синее, как мы-
сли поэта, и глубокое до невозможного.

У берега сидело три волка. Они ели зайца. Матери
не было, она умерла за год до их рождения, испугав-
шись декадентской луны.

Но, поссорившись из-за ног замученного зверька,
они перегрызлись и съели друг друга так, что от них
остались только хвостики. Двое были — белые, а тре-
тий — как снег.

А их тени жалобно выли по уходящей жизни и ее
вечному наслаждению.

Далее на берегу совершались сцены из народного
быта. Мужики пили водку, скверно ругая ободран-
ных ребятишек, которые, пообедавши, ели хлеб.

Си-бемольную ноту выводил кулик на песчаной
отмели, и рядами лежали недвижные и холодные,
как северные женщины, раковины.

Жизнь, эта вечная жизнь!

Стоги сена, люди, назойливые вороны. Но вдруг с
вышины спустился орел. Его глаза — пламень, его
сила — сила бури, его размах крыльев 232 сайт.

Он сел на копну, похожий на другую, и задумчиво
глядел вдаль. Увидев это, люди вскрикнули и побе-
жали им полюбоваться.

Но царь крылатых сидел задумчивый и грустный.
Когда же ему надоели людские дрязги, он поднялся
и улетел туда, где нет ничего, кроме света и простран-
ства.
Таким быть должен поэт! — подумал Тальский и
выстрелил себе в висок. И ему показалось, что про-
шла боль сознания, и его дух полетел вслед за ор-
лом. Но он не умер, только волосы были обожжены.
Когда же он очнулся, у берега длился бал.

Все уже носили ту искру танцев, что делает не-
нужной изысканность туалетов, забывая, что подоб-
ное наслаждение всегда доступно за 720 рублей, соб-
ранных вскладчину.

Тальский пошел туда, чтобы встретить ту, к кото-
рой начинал чувствовать тоску, неизъяснимо щемя-
щую зубную боль в сердце.

Они безмолвно сели у берега. Она выше, он у ее
ног, бесконечно считая 25 пуговиц на ее зеленень-
ких ботиночках, прислушиваясь к звукам оркестра,
который теперь с беззастенчиво-залихватским нахаль-
ством жарил китаянку:

135876531

5 4У2 5 6 5 4У2 5 6 5 4 3 5 2

56767665865432 1...

Зеленые ботинки... ты будешь спать юо лет, но
все же ты станешь для меня вторым идеалом, невы-
сказанным сном бесконечности. А я... я пойду в ши-
рокий мир, в безбрежное пространство, моя жизнь —
это любовь никогда не меркнувших звезд, но все же
я вернусь, вернусь, вернусь опять после длинного ря-
да столетий, чтоб лечь, уснуть навек в сырой земле-
матери...

Я тебя люблю, угасшие желания, померкшие цве-
ты, я тебе дам столько золота, сколько ты весишь.
Но не плачь, ради Бога, ради меня, ради 76164 руб.
48 коп.

Они встали, ушли и встретили труп коня.

— Милая, помнишь у Бодлэра? И ты, которую я
люблю больше жизни, а жизнь я ни в грош не став-
лю, будешь такою же роскошною падалью в сияющем
цветами лугу!

— Виноват, мне кажется странным, что Вы гово-
рите: труп, кокетливо протянула спутница Тальско-
го, Зинаида Дорн — ведь мне мамаша сегодня ку-
пила 31 пару зеленых чулок.

— А в таком случае извините, тем более, что Вы
сегодня прекрасны, как 17-летняя роза.

— Послушайте, Вы декадент?

— О нет, если бы я Вас назвал красивым призна-
ком невозможного, тогда дело другое.

Идут, он упал.

— Ах, Боже мой, Вы испугались?

— Нет, меня эта барышня немножко толкнула.

— Ага, это дело другое.

А между тем гроза надвигалась. Все знали, что бу-
дет скандал. Все чувствовали это и боялись висяще-
го в воздухе скандала. Но он разразился именно там,
где меньше всего его ожидали.

Какой-то серый в клеточках студент девять раз
подряд поцеловал свою даму, назвав ее красивой и
страстной змеей. Появился вскоре на своих бесшум-
ных ботинках хозяин.

— Кто Вам позволил ругаться?

— А Вы кто?

— Я приват-доцент, хозяин этого бала.

— Ваши годы?

-29.

— Вы женаты?

— Я Вам уже раз сказал, что я приват-доцент.

— Грамотны?

Хозяин не ответил. Студент презрительно пожал
плечами и ушел, по дороге нечаянно сломав лом, что
четвертого дня оставили рабочие. Буря прошла. Все
заговорили разом, громко.

— Да не кричите, господа, ничего не видно!

Теснятся у буфета, жрут, словно два часа ничего не
ели.
— Сколько стоит дюжина апельсинов?

— Рубль двадцать пять, рубль двадцать, последняя
цена рубль пятнадцать.

— Это дорого, хотите два рубля?

— У нас не торгуются, извините, барин!

— Господа, не подслушивайте!

— Кто взял огурец?

— Мой лучший друг, я обронила спички...

Тальский угощает свою спутницу:

— Вам чего? скорее!

— Мне э... э... э... любви.

— Дайте бифштекс!

— С удовольствием! Ты кто?

— Я старик!

— Так чего же ты плачешь, ты глухонемой, что ли?

— Да, от рождения.

— Сколько тебе лет?

— 71, мой дедушка покончил самоубийством.

— Каким образом?

— Нет, что Вы, Боже сохрани! он не образом, он
перегрыз себе горло.

— Послушайте, господин, тут какая-то сторублев-
ка, это не Ваша?

— Сейчас, сейчас! У меня был 41 рубль, извозчику
дал 50 коп., бутерброды 20 коп., жене 3 руб. — да Вы
не подумайте чего.

— Отстаньте с вашими расходами!

— Виноват, Вы танцуете?

— Нет, я оставил дома!

Зина, вся уже фиолетовая, выходит и поет:

На трамвае, близ вокзала,
Под аптекой, у перил,
Ты копеечки считала,
Папиросы я курил...

По временам откуда-то врывается пьяный рев от-
вратительного босяка, глядящего в освещенные окна:
Но никто не пройдет над перилами,
Ты сожжешь голубые цветы...

— Пой, птичка, думает Тальский, облокотившись
о мраморную колонну, пока цианисто-водородный
калий не откроет тебе другого, лучшего мира. Плачь,
ты знаешь хорошо, что это не поможет.

Зина кончила. Едет с ним.

— Виноват, Ваш отец кто?

— Мой отец золотопромышленник, а Вы?

— Я, пожалуй, помещик, а Ваш отец кто?

— Мой отец золотопромышленник, а Вы?

— Я, пожалуй, помещик, хотите жить вместе?

— Согласна.

— Дайте мне Вашу руку!

— Не хочется вынимать из муфты.

— Церковь горит, крикнул Тальский. Нет, это толь-
ко молния ударила в купол, который исчез. И, каза-
лось, купола никогда не было, и лишь вечно-голу-
бое небо светило над развалинами. И только теперь,
на просветлевшем фоне, пламя поднялось, ясное и
спокойное, как самая жаркая свеча, что когда-либо
горела на святом месте.

Приехали...

— Вот моя половина, вот ваша: постель, духи, без-
делушки из золота и жемчуга. У Вас их много?

— Нет, нет, клянусь тебе, ты у меня единственный,
убей меня, я невинна.

— Дура! вещей?

— Вещей? двадцать одна подвода с половиной.

Наконец, все перевезено, перенесено, переломано.

Белое счастье, кошмар утоления... нескончаемые
часы экстаза чувств...
Тальский? Вы заснули?

Утро...

Тальскому вспоминаются строчки:

Ты — то, чего сказать не смею,
Ты — опрокинутый бокал...

и Зина плывет в другой мир.

Довольно!

Это был абсурд, оргия страсти для цветов далеко-
го свода. И они сходились, расходились и опять схо-
дились. И жизнь их была ярким, блестящим сном,
средь театров, садов, тигровых шкур и вечного Асти
спумантэ. Сплетая руки, они шли к солнцу с песней
счастья на устах, не видя слез и проклятий.

Но колесо судьбы повернулось, и все померкло. И
не стало дыхания цветов, поцелуев и жизни на веч-
ных развалинах в бреду предутренней тоски...

Однажды Тальский уехал собирать данные для
своей работы: «Четверной корень беспередаточнос-
ти разума как фактор раздвоения личности у девяти-
месячных испуганных зайцев» и пропадал 4 дня и 2
ночи.

Вернувшись в з часа утра, он увидел в комнатах
Зины свет. — Неужели она до сих пор спит, или у
нее есть... И при этом нехорошее предчувствие сжа-
ло его мозг холодным кольцом оцинкованной стали,
лучшего местного производства, фирмы «Н. Петров
и Тетя». Однако, нащупав в карманах два револьве-
ра, — Браунинг был испорчен, а к Смит и Вессон’у
пуль не было — он храбро прошмыгнул на свою по-
ловину и на всякий случай надел персидский халат,
купленный в Бостоне у проезжего еврея-виноторгов-
ца.

Когда он вошел в будуар Зины, она, полуодетая и
растрепанная, лежа на кушетке, читала какой-то мо-
дернистический сборник стихов. В комнате было очень
много дыма.

— Наконец-то ты вернулся!

— Мне было очень весело, начал Тальский, но ис-
пугался, посмотрев на лицо Зины, — оно было зем-
листо-серое, с черными кругами под глазами...

— Что с тобой, ты отравилась, сумасшедшая?

— К сожалению, нет! Я только до часов ждала те-
бя, а ты разоряешься! Подожди, тянула она, ты меня
бросил, я для тебя старая, некрасивая, но найдутся
многие, другого мнения, чем ты. И с этими словами
она окинула взором свое громадное тело, все в лен-
тах и кружевах дорогих.

Тальский прижался к ней, стараясь лаской поту-
шить накопившуюся веками злобу, но она, сильная
и гибкая, как две кошки, вырвалась и с дико-расши-
ренными глазами вцепилась зубами ему в левое пле-
чо. Тот пронзительно вскрикнул и разжал руки, но,
понимая, что границы никогда не могут быть перей-
дены, ударил ее той же рукой по ногам выше колен:

— Тебя целуют, а ты кусаешься, подлая змея!

Зина глухо зарычала, встала, порылась в каких-то
ящиках, исчезла в другой комнате, откуда через час
вышла в шляпе и одетая.

— Зина, куда ты? я тебя любил, люблю и вечно
буду любить!

Но, когда она вынула из туго набитого бумажника
золотой ключик, он не выдержал и бросился со сле-
зами перед ней на колени, целуя ее уже зеленые бо-
тинки.

— Милая, обожаемая, плакал Тальский у ее ног, и
много слов, умилительных и прекрасных, слетало с
его языка, без всяких, по-видимому, заранее опреде-
ленных порядка и смысла.

Зина схватила хлыст. Ударить его, мелкими кап-
лями крови посчитать оскорбления, сделать из него
раба, вечную собаку! Нет! она отбросила хлыст и взя-
лась за ручку двери.
Но гула удаляющихся по каменной лестнице ша-
гов Тальский не мог вынести и залился дикими, не-
человеческими слезами, после чего заснул так силь-
но, что не слышно было дыхания.

А, когда он очнулся, на глазах его лежала мягкая,
теплая, женская ручка. И Зина, красивая и печаль-
ная, шептала: прости меня, я гадкая, ревнивая, злая...

Они слились в поцелуе, после которого наверно не
знали, сколько времени показывают часы в другой
комнате.

Жизнь! эта вечная жизнь!

Прошло несколько ночей. Тальский худеет, блед-
неет и тайком принимает какие-то порошки и пилю-
ли. А Зина хорошеет и от нечего делать собирает на-
туралистические открытки.

Однажды она зашла в магазин и, купив, как все-
гда, открытку, посмотрела и дико вскрикнула. На аб-
солютно-черном фоне кто-то стоял на голове. (Впо-
пыхах не заметила, что держит открытку вверх нога-
ми). Кинулась к Тальскому.

— Милый, стань на голове!

Тот решительно и коротко отказался, за что по-
лучил опять столько ударов хлыста, что на 69-й день
ему казалось, что его тело — блок, на котором под-
нимают 61 пуд с небольшим на 3 9/32 фута.

Зина приобрела дозу кураре, с которой долго не
знала, что сделать. Чтоб освободиться от нее, она
вспрыснула яд на ходу какому-то проходившему по
улице неизвестному человеку. За это между Зиной и
Тальским состоялась дуэль так, как он этого ожидал.
Пуля Зины, стрелявшей в десяти шагах, попала в
одну из многочисленных счастливых десятирубле-
вок, которыми были всегда полны карманы ее про-
тивника, и, рикошетом ударившись в ее безопасный
панцирь, повалила ее на землю.

Падая, она заглянула в лицо Тальскому и вскрик-
нула: «Я поняла все и остаюсь спокойной — моя от-
крытка была вверх ногами!» Затем она встала и уш-
ла в ночные дали.

Через несколько дней Зина вполне оправилась от
пережитых ею потрясений, но все-таки Тальский ра-
зорился на: «опытах разводки стерилизованных ба-
цилл молока белых испанских козлов, в абсолютно-
безвоздушном пространстве, без звука, света и тепла,
при температуре — 273 ° Р.» и спустил имение и все
десятирублевки.

Он спал, где попало, питался объедками сорных
ям, прикрываясь единственной уцелевшей попоной.

Однажды, в ночь под новый год, он забрел на мо-
гилу отравленного Зиной человека.

— Серым теплом вечно спит мой красавец под
смерзлой землей и никакие силы, никакие обеща-
ния не разбудят его вновь для вечно-юной жизни...

Вдруг он встрепенулся.

— Да — тихо подумал он — я нашел счастье, это:
«производство шоколадных конфет из волос высоких
шатенок, рожденных 31 марта».

Выпрося рубль у своего бывшего пастуха, он купил
бумаги и карандашей и, сидя на тумбе, нарисовал
планы фабрик.

Они были построены.

Дело принесло ему 16,777,216 рублей в год. Он сы-
пал деньгами на весь мир и облагодетельствовал па-
стуха, отдав ему рубль.

Но пастух страшно отомстил за боль Зины, за свой
позор и поражение других. Он бросил Тальскому
рубль на порог его дома. Тот, возвращаясь поздно до-
мой, увидел его и, не вынеся такого страшного на-
плыва денег, захотел покончить с собой самоубий-
ством — настолько сильно удариться лбом в стенку,
чтобы самые микроскопические исследования не смо-
гли найти остатков его мозга. Быть может, это было
излишне, так как его совсем не было.

Но, когда он захотел исполнить свое намерение,
проходящий босяк толкнул его на сорную кучу.
На ней Тальский лежал, пока не ушел.

— Стерво на навозе, — сказал кто-то, и это было
общественным мнением о том, чьим сном было жить,
жить всегда в апофеозе могущества и блеска.
III.	БАЛ у Е. Н. МИРАНОВОЙ.

1912.
Тальский проснулся, зная, что у Мирановой вече-
ром будет бал. Ему сообщили об этом на улице вче-
ра, и, расстегнув пальто, задыхаясь от внезапно нах-
лынувших воспоминаний, добровольнее и радостнее
зашагал домой. И ему показалось, что жизнь его,
пыльная и тусклая, получила иной смысл. И весе-
лей глядел он в глупо-озабоченные лица прохожих.

Теперь же, скорчившись, как всегда, под одеялом
(пальто сползло на пол и не защищало его от холо-
да), он мечтал, как сияющей и равнодушной звездой
будет кружиться на балу, и все станут считать его во-
площением абсолютной жизни.

— Дуня — простонал он: чаю! Но чаю не было, и
свет, пугливый и холодный, вползал через окно, вы-
ходившее на лестницу, что по ночам пахла котами и
еще чем-то, более сложным и отвратительным, да за
стеной, где, казалось, и жизни быть не могло, без-
временно охрипший голос тянул всем давно надое-
вшую песнь о бедном и страстном сапожнике:

Позабыла она об одном,
Бестолковая жизнь умерла —
Только снова лежу за окном,
Только нет отражений стекла;

Там смеется безглазое лихо,
Неземная покорность судьбе,
И когда-нибудь ножиком тихо
Перережу животик тебе.

Эти груди, зеленые груди,
Кислотою впотьмах оболью,
Чтоб, молясь о безрадостном чуде,
Ты узнала, как сильно люблю.

И торчит пистолет из кармана,
И пою неземную хвалу —
Бесполезно уйти от обмана

Через пурпур, экстазы и мглу.

Тальский курил и каждый окурок еще увеличивал
беспорядок в комнате, казавшийся невозможным к
исправлению. Книги умных и вечно-нужных стихов,
динамометры, новые, как те, ботинки — все свиде-
тельствовало о более сложной умственной жизни,
чьи проблески зарождались всегда после проникно-
венного, вдумчивого слушания лекций и симфоний.

Но, докликавшись горничной, с полчаса Христом-
Богом доказывавшей хозяйке, что она не брала ни
золотых ложек от Фаберже, ни какой-то старой, мы-
шами изъеденной репы, Тальский оделся.

Ушел, позабыл булавку, вернулся опять, долго ис-
кал, дико, злобно ругался. Но вскоре звонил к Е. Н.
Мирановой, где, как свой человек, мог бывать всег-
да по утрам дней для приглашений.

Когда он вошел, еще не было ни тени приготовле-
ний к балу, что должен был основать сияющее зда-
ние абсолютного отношения к жизни. И над анфила-
дой покоев была будничность, подобно тигру, раски-
нувшему свои лапы.

В гостиной мальчик Дося, отвечая 14-й урок древ-
ней истории рассвирепевшему и изнервничавшему-
ся учителю, произносил нечленораздельные звуки.
И вечная сказка о том, что, когда мидийцы впали в
ничтожество, у Астиага родился внук Кир, заслонив-
ший собой всю Малую Азию, и что трупы фараонов
были прозваны за свою неподвижность мумиями —
вызывала у Тальского тихую тошноту и весьма понят-
ную боль в шее.

Вошла Миранова, Елена Николаевна, в растрепан-
ном и донельзя манящем утреннем туалете и с обы-
чной в таких случаях вежливостью пригласила его
зайти в 18, по возможности с кем-нибудь, знающим
связь между членами Общества Стояния на Пере-
крестках. Тальскому очень хотелось доказать, что ме-
жду отдельными членами О. С. Н. П. может сущест-
вовать и не такая связь, но спохватился и начал про-
щаться.

День прошел незаметно, в тени, как тихое увяда-
ние нездешних цветов среди грез о том, что не про-
ходит, и чего никогда не было. Звуки былого, не-
изъяснимо-щемящая жуть лиловыми сумерками ле-
гли на исстрадавшийся город, что манил огнями, с
вышины подобными ожерелью на груди повелитель-
ницы мира, богини Истины. И фиолетовое забвение
раскинулось над мировой ошибкой людской, и луна
недостижимой и спокойной пятирублевкой катилась
над садами, где киоски, и мирт, и эхо, и старинная
игра вечерних поцелуев.

Когда, в 17 часов, Тальский последний раз зашел
в свою комнату — в воздухе носился запах духов и
далекой тысячи любовников, письменный стол был
бесцельно завален интимным и милым женским бе-
льем, ботинки его, как те, были опрокинуты, и на
постели сидела его жена, Зина Дорн.

Он не хотел догадываться, перебралась ли она к
нему совсем; напрасно со свойственным ему обая-
тельным красноречием (он сам мог быть таким) мыс-
ленно называл ее великолепнейшим и абсолютным
ничтожеством, последней женщиной на улице мира,
неизлечимой и зловонной язвой бесконечности —
она спокойно высказала свою главную мысль — ид-
ти вместе к Мирановой.

— Иди! коротко и решительно заявил он, и с бес-
стыдством, свойственным сошедшимся и вновь разо-
шедшимся супругам, начал переодеваться, поминут-
но отворачиваясь и краснея.

Когда, блистая, они вошли в гостиные Елены Ни-
колаевны, все было иным, и, казалось, бесконечный
экстаз роскоши вечно царил там, как тихое дыхание
ночи над бескрайною жутью зимних полей.
Все были налицо. Сама Миранова, основательница
и душа Общества Стояния на Перекрестках (во вре-
мя приветствия она в одно мгновенье оценила бе-
зумную роскошь туалета жены Тальского, на что та
ответила тем же); профессор Ардов, перед сочине-
нием которого: «О числах как бесконечной гранно-
сти» математические изыскания всех времен и на-
родов казались жалким счетом на пальцах до дУг ;
артист Кручинин-Дольский, своим «Иван, прекра-
ти!» сводивший с ума несметные толпы людей; ин-
женер, построивший путем материализованной энер-
гии громадное колесо, в выгнутых желобах которого
катились меньшие колеса с таким же бесконечным
устройством внутри, и тем осуществивший принцип
«рсгрсНшт шоЬйе» в пространстве (в минуты пло-
хого настроения он называл свое изобретение миро-
вым колесом диавола и боялся его); молоденькие
студенты и курсистки, из-за приверженности к взгля-
дам О. С. Н. П. с ярым хохотом разбивавшие не одну
тысячу патриархальных устоев. Да! много было цве-
тов!

— Наш девиз — бесконечность! сказала Елена Ни-
колаевна и исчезла.

Сделалось весело. Профессор без труда собрал око-
ло себя многочисленный кружок слушателей и начал
доказывать, увлекательно и ярко, что в произведе-
нии «десять» — «пять» несравненно большую роль
играло, чем «два»; «пять» поступало сознательно, си-
лой своей сущности, между тем как «два» очутилось
нечаянно, быть может, даже против своей воли, по
природе более стремясь к целому четному числу меж-
ду 9 и ю. Профессору возражали; завязался очень
интересный спор, оживленный обмен мнений, при-
чем студенты, анализируя себя и других, дошли до
таких к’одических и антиинициальных чисел, что
Тальский безнадежно махнул рукою и начал глазами
отыскивать Зину Дорн.
Этого сделать он не мог. Отыскать ее можно было
только руками, в абсолютно-темной комнате, непо-
далеку от гостиной, где она, быстро и легко раздев-
шись, доказывала какому-то молодому студенту иное,
а именно: что жизнь, даже членов О. С. Н. П., сли-
шком пуста без любви. По-видимому, тот это начи-
нал хорошо понимать, так как был нежен и страстен
до невозможного.

Вдруг из-за пальм, что страдали, как пленники в
золотых, усеянных алмазами оковах, грянул вальс.

— Господа, музыка! крикнули многие и побежали
в бальные залы, как в бездны, желавшие их прогло-
тить.

Одевшись еще блистательнее, Зина выскочила и
поймала за руку откуда-то вынырнувшего и бледно-
го Тальского. Она захотела открыть танцы своим пор-
ханием, подобно бабочке, что над росистыми лугами
трепетом дивных крылышек шлет приветствие за-
рождающемуся солнцу. Но было уже поздно. Успев
образумить добрую половину своих слушателей, про
фессор кружил Елену Николаевну. И танец их был
отчасти похож на размеренное и мудрое шествие чи-
сел. Артист Кручинин-Дольский и вечно-юная, веч-
но-зеленая его спутница Дора Лилиенфельд — были,
как огонь. Казалось, их малейшее движение объем-
ляло собой все утонченнейшие оттенки смеющейся
и мимолетной любви.

Тальский танцевал вальс. Перед глазами его плы-
ли зеленые и желтые круги, мелькали линии и зву-
ки, в голове шумело, как от о,об морфия. Он хотел
быть четвертым измерением пространства, несущест-
вующим, пэнэтрантным в самом себе телом. Он хо-
тел многого. По временам, как во сне, всплывала
Зина, ее полураскрытые губы, запрокинутая фигура,
очи, подернутые пленкой чувственности. Студент ду-
рак! тоскливо думал Тальский и ничего не мог ска-
зать. И снова беспредельный туман, экстаз хлыстов-
ского кружения, пророческие высоты иного, беско-
нечно-белого существования и вальс, вальс без кон-
ца.

Утихло все, и, когда шли на ужин, мечтали о том,
что еще так неясно, так далеко в предутренней си-
неве, но куда неизменно и верно стремятся их шаги.

На приборе каждого лежал великолепный оттиск
устава Общества Стояния на Перекрестках.

Но все же числом преобладали записки от муж-
чин к дамам с просьбой о любви. Таких записок Еле-
на Николаевна получила 41, Зина 17, Дора 7, какая-
то курсистка, распускающийся и желанный цветок
девственности 3, семь по 2, тринадцать по 1. К этому
они отнеслись различно. Миранова, ослепительно-
прекрасная, бросала в коксовую печку билетики вро-
де: «Божество, весь мир за твои ночи», «Леля, одно
мгновенье, и я умру от счастья», «Знаю, твои при-
хоти когда-нибудь сведут меня с ума, но прими меня,
сожженного тобою». — И пламя пожирало раздушен-
ные карточки.

Неподвижным и туманным взором глядя на «Ас-
ти спумантэ», Зина мечтала о счастье. И грудь ее
сильнее колыхалась под нежным, как утонченней-
шие переживания человеческой души, покровом из
золотых блесток.

Дора завидовала, остальные принципиально со-
гласились покориться неизбежности и нетерпеливо
выжидали.

Настроение стало тоскливым и напряженным, как
низкие свинцовые тучи перед грозой.

Напрасно каждый пытался казаться равнодушным
(всякое подлизывание, ужас, стыд, и т. п. по пункту
6-му грозили исключением из общества), — дина-
мометр, висящий на стене и указывающий душев-
ный подъем людской волны, падал все ниже и ни-
же. Сама Е. Н. Миранова почувствовала, что если ни-
чего не изменится, она через 13 минут побледнеет.
Тогда конец. Лучше самоубийство. Тоскуя, она до-
стала золотой шприц с морфием...
Сделалось тихо. Обед прошел в молчаньи. Все пе-
решли в гостиную. Каждый боялся выдать себя. За-
писки не исполнялись. Зловещие сумерки отчаяния
надвинулись густым, жутким облаком, окутали рос-
кошь туалетов и тела, созданные для жизни и веч-
ных ее наслаждений. Задыхались...

Тогда Тальский вышел на середину зала и в мерт-
вящую тишину бросил дивные слова поэта, не поже-
лавшего никогда открыться, слова, как тайное чудо
земли:

«От любви мне осталась лишь тень
Под навесом широких латаний,
Где узор огневых очертаний
Бросил сверху тропический день,
Где томит меня сладкая лень
О любви затаенных мечтаний,
Где широкой листвою латаний
Скрыла солнце прохладная тень —
И не видно мне солнца любви —
Защищен я от знойных страданий,
О напрасно меня не зови
Из-под сводов широких латаний!
Здесь, в приюте ленивых мечтаний,
Мне не выйти из тени любви...»

Умолк, но тихо носились звуки, поющие о стране,
где в известный час, перед отходом ко сну, влюб-
ленные глядят на поле, залитое лунным светом, где
из испанского мелу и маленьких круглых палочек
построены замки, как воздушные замки грезы, где
счастье похоже на сон, средь дыхания цветов, поце-
луев и жизни на вечных развалинах.

Раздался страшный треск; в столовой разорвался
динамометр, не вынесший душевного подъема люд-
ской волны. Никто не вздрогнул.
Удвоенным ключом закипела жизнь. Все пожела-
ли воспользоваться чудесами науки и искусства, соб-
ранными в залах О. С. Н. П. Там было все, до чего
дошел пытливый человеческий ум и его прихоти.

Но Зины не было, она продолжала наслаждаться.

Курсистки вместе со студентами окружили профес-
сора тройным кольцом, слушали его «Краткое вступ-
ление в элементарную теорию упрощенного полета
Пюшейеа ехн1ап8».

Инженер играл в шахматы с артистом, занимая
присутствующих странными и несогласными ходами,
неизменно ведущими к выигрышу.

В фиолетовом будуаре, небрежно раскинувшись
на низенькой кушетке, Елена Николаевна рассмат-
ривала альбом натуралистических карточек. На тиг-
ровой шкуре у ее ног лежал Тальский, положивши
свою голову ей на колени.

— Дорн переехала к Вам опять?

— Да, в 16 ч. 17 м.

— Сколько Вам лет?

- 18...

— Вы любите Зину?

— Да, очень, она — воплощение зем-но-го сча-
стья.

Тальский лежал, глядя на Миранову, как глядят
на берегу Невы на луч пурпурного заката, и думал:
И что я, 18-летний мальчик, в сравнении с нею? Ее
страсти я никогда не узнаю. Она безбрежный океан,
где белой птицы нет, как нет камышей, могущих
приютить челнок тихого странника. При ней Зина —
дитя, постоянная точка весны! Неужели всем, кто уз-
нал ее адские ночи, грозит удел — сойти навеки с
ума, как тот студент, чью карточку она рассматри-
вает сейчас, и душою, больной и страдающей, стре-
мится разгадать ее тайны? И уйти от мира, как тот, в
сырую осеннюю ночь, и грызть мерзлую землю, и
рвать кусками живое тело, потому что это было при-
казано кем-то, равно далеким и равно беспощад-
ным. И годы, бесполезные годы, томиться не свер-
шившейся мечтой и умереть, испепеленный прихо-
тями ее, неумолимого демона желаний, божества аб-
солютной любви...

Понимая, до каких граней дошла душа Тальского,
Елена Николаевна безмолвно показала ему две кар-
точки умершего студента, одну в виде маленького
смеющегося в ванне ребенка, другую: «Его вечную
любовь».

Не помогли устои О. С. Н. П., долгая выдержка.
Природа взяла свое. Тальский дико вскрикнул и, ша-
таясь, как ужаленный, выбежал в бальную залу. Он
знал, что теперь никогда ее не забудет. А там вальс
продолжался и гремел, подобно курьерскому поезду,
вырвавшемуся из лесов на равнину, что, задыхаясь
от собственной скорости, мелькает перед глазами
далеких, позабытых станций. Было в танце что-то
стихийное, захватывающее. Влекомые страшной си-
лой, кружились опьяненные пары на пути к смерти.
Обессилев от любви, Зина Дорн свесила голову на-
бок, конвульсивно держась за Тальского, жаждавше-
го только не быть смятым, раздавленным сорвав-
шейся бурей. Артисту было плохо: «прекрати» не сле-
тало с его языка, и ноги неслись, как чужие. Его да-
ма, вечно-юная, вечно-зеленая Дора Лилиенфельд
бормотала что-то непонятное и готова была упасть в
обморок. Ни профессору, ни инженеру не помогли
основные аксиомы механики; их влекло, как влекут
рассвирепевшие воды щепочку.

И над бушующей волной, спокойная и ослепитель-
ная в своем величии, стояла Елена Николаевна. И
сознание бесконечной победы и власти светило в гла-
зах ее, чей взор был жизнью и смертью для людской
волны.

— Дети, веселья дети, думала она, будете кружить-
ся в упоительном вальсе, пока совы на перекрестках
лесных дорог не запоют вам отходную, и ваши тру-
пы, быть может, в таких же бальных туалетах, не бу-
дут разорваны голодною стаей ночных волков.

И было безумие, злая радость, радость без конца.

К ее ногам упал букет незабудок от Тальского, уже
ее Тальского. Он не совладал с собой и, бездыхан-
ный, опустился на подвернувшуюся землю. Зина ле-
гла около него, по временам взмахивая руками, как
будто бы собираясь куда-то взлететь.

Оргия продолжалась, это не был людской вальс,
это был демонический танец душ, отходящих в обла-
ка вечности, которым голубоватые прожекторы, ук-
рытые на хорах, освещали путь...

И падали минуты, как тяжелые слезы земли, как
вопли стеклянного, междузвездного безумия. И оста-
новившееся время было абсолютной, давным-давно
желанной жизнью, куда не избранные стремятся го-
дами в безрадостных сумерках людского существо-
вания.

И неумолимой повелительницей стояла Мирано-
ва. — Я им позволю насладиться, выпить почти до
дна чашу, мною уготованную, но умереть им рано.
Этого счастья они еще не достойны! Дорога к смер-
ти ведет через меня, только через одну меня.

Музыка умолкла. Возвращалась жизнь, и первым
проявлением ее было выражение такого чувства к
Елене Николаевне, которое, быть может, есть божест-
венное совершенство, пока недоступное человеческо-
му роду.

И было прощанье — как сон — среди речей о бы-
лом и возможном счастье, среди георгин и звеняще-
го хрусталя. И возродившаяся радость бытия загоре-
лась во взорах и вечно-голубою волной поднялась под
сводами земного неба.

Погасли кинкеты...

Все ушли. Проводив своих дам, возвращались до-
мой и с поднятыми воротниками были похожи на ка-
ких-то жуликов, или, чего Боже упаси, изнанку О. С.
Н. П....
И Тальский шел по стеклянным мостовым холод-
ного города. Мертвые дома, обвешанные проволо-
ками человеческой культуры, безучастно глядели на
него мириадами черных впадин.

Казалось, так было тысячи лет! И только из неиз-
вестных подвалов, из тайников на лестницах, скольз-
ких и липких, где по временам в четырех разбитых
стеклах заходящее солнце рисует отсветы на стене, —
отовсюду тихо сходились живые электрические ба-
тареи — звери-кошки и, влекомые лунной игрой, тек-
ли на зеленые, покатые крыши, чтоб резвым и не-
молчным хороводом петь о красотах восходящего
дня.

Удивленная шикарным туалетом Тальского в та-
кое позднее время, женщина-бабочка, та, у которой
хмель выскочил из головы, задыхаясь, предложила
ему разнообразнейшие и уже не существующие лас-
ки. Но Тальский поспешно ушел, ему вспомнились
слова поэта:

«Так пиявочкой длинной и зыбкой,
Об огнях вспоминая с улыбкой,
Ты качалась на дальнем углу —
Но без них, ты о той, как мы сами,
Под чужими всему небесами
Вознесешь неземную хвалу.

От диванов, лесов и кумирен
Я ушел, я по-прежнему мирен,

Бесполезная жизнь прожита —

И мне грезится пыль дорогая,
Где, о радостях тихих не зная,
Моя вечность сомкнула уста...

Повороты внезапны и ловки:
Мертвецам — предоставим веревки,
А живым — напряженную тишь —
Пусть дрожат после морфия в ванной,
Где, в тревоге теперь нежеланной,
Поскользнулась последняя мышь!»

Преодолев все, Тальский заглянул к себе. Поперек
постели, наполовину одетая, лежала Зина.

Тошнило. Бил холодный пот. Но диван успокоил
его и навеял иные воспоминания.

Когда Тальский проснулся, был полумрак 19 часов,
и Зина, чувствуя себя великолепно, распевала.

И страх повседневности заставил его одеться и уй-
ти втихомолку в городской сад. Чтоб нарушить его
начинающееся тайное сгорание, босяк в александ-
рийском мешке вместо рубашки, подпоясанный ка-
натом, остановился и, обдавая окрестность отврати-
тельным запахом ночлежки и прокисшей водки, за-
зывающим хрипом запел:

Мой муж влюблен в луну, живет ее обманом,
Нас двое на пути в экстазе нежеланном.

Содрогаясь, Тальский бросил ему золотую пятнад-
цатирублевку, в одно мгновение пойманную влет...

Затем, когда с удаляющимся подонком исчезли
всякие воспоминания о городе людском, по неизве-
стным тропинкам он направился в непорочный уют
туда, где в беседке, обвитой миртами и дикими ро-
зами, мечтала о звездах Елена Николаевна, и два ве-
ликолепных волкодава, лежа у ее ног, блюли ее за-
коны.
IV.	ЗИНА В ДЖЕНКИНСКОМ УЮТЕ.

1913.
Была осень, созданная для тоски и охоты. Поэто-
му Тальский решительно отказался от синтезирова-
ния амфорных агрегатов церебральных перцепций
и всякое явление, будь это освещение холодным све-
том трубок Мура, или 49-й способ человеческого
сближения — принимал с одинаковой ненавистью.
На хаотических камнях души не выросли длинные
стебельки белых цветов, за которые цепляются ухо-
дящие в ад, чтоб на миг один насладиться белым, оду-
ряющим запахом. Не было быта. Утром Тальский
потел, лежа в постели, проклинал себя, вспоминая
свою необъятную обломовщину, и в голову лезли сла-
дострастные психопатологические мысли, появляю-
щиеся, согласно любезному объяснению сотрудника
«Русских Ведомостей», г. Дионео (из Англии) вся-
кий раз, когда стремленье к самоопределению пере-
терпевало неудачу. Вечером он бродил на берегу ре-
ки, томился прощальной симфонией уходящего дня
и клялся стать иным, чтоб напоминать об ином. И
так без конца...

Теперь, в девятый раз покинув навеки Зинаиду
Дорн, он шел из города по шоссе и, минуя окраины,
где серые стены глядели на него со страхом и сме-
шанным любопытством, вспоминал с трудом бес-
смертные и недостижимые по своей красоте стихи поэ-
та Артура Хоминского (1888-1957):

Я влюблен, ты прельстила меня
Поцелуем тоски, умиранием дня —
В безмятежность природы уйди —
Поднимись, поднимись на заре в вышину,
Голубая печаль впереди...

Я обманом влюблен и в тебя, и в луну —
Ты любовница, мать и сестра,
Адамант на старинной игре серебра...

Поперек дороги лежала зрелая женщина, необы-
чайной, ослепительной до слез красоты, одетая в лох-
мотья, столь грязные, что воздух кругом нее казался
липкой плесенью. Тальский дал ей пять рублей и
сказал: Встань и принеси крепкого вина и хороших
конфет! И она встала и принесла крепкого вина и
хороших конфет.

Порой, временами вкусовых ощущений, из-под
лохмотьев, казавшихся сделанными нарочно, белое
тело проблескивало такой тонкой игрой причудли-
вых теней, что Тальскому темнело в глазах, и жела-
ния, одно другого страннее, пеленой заволакивали
рассудок. Но пробуждалось сознание, и от вина ли
мелькали с неотчетливой легкостью изменчивые об-
разы, как у счастливо засыпающих?

Женщина поднялась. — Когда тебе, обожаемому,
сказала она, надо будет увидеть меня, брось в этот
дуб безделушку, и я... я приду к тебе!» Затем она ис-
чезла. Тальский искал ее глазами, но около пустой
бутылки была одна только печаль полей (Бориса Зай-
цева) с разбросанными конфетными бумажками.

Он встал и снова по шоссе шел туда, где, быть мо-
жет, у изгиба реки камешки такие беленькие (чистень-
кие), где томится Елена Николаевна, как несвершив-
шееся чудо земли.

Навстречу ему подвигалась рота солдат. Когда он
пробирался серединой колеблющейся людской вол-
ны, казалось, что его возьмут на штыки. Но добро-
вольно и радостно глядел он в лицо смерти, думая о
своем сердце, вечном двигателе внутреннего сгора-
ния.

Наконец, все осталось позади, и откликом города
до него долетали только обрывки песни — фабрич-
ной частушки, под мелкую дробь сапогов и взлета-
нья гармоники:

Ты скажи мне: с кем сидела
В развеселый месяц май,
Был ли ночью трепет тела,
Что сказала невзначай?
Я взволнован местью сладкой,
Тихо спрячусь за кусты,
Изуродую украдкой
Мукой серной кислоты.

Об заслуженной награде
К завтрему узнают все —
Будешь плакать Христа-ради
Под горою, на шоссе.

Эх ты, женщина-кручина,
Эх ты, майская луна,
Бесконечная равнина,
Хохот, тени и весна.

Трамвай, идущий из города в дачный уют-Джен-
кини, постепенно замедляя ход, промчался мимо
Тальского. Тот замечательно верно и быстро сообра-
зил преимущества до-верстной в час езды перед
д-верстной ходьбой. Это сделало ему честь. Прыгая
в последнее возможное мгновение в вагон, он, тем
не менее, однако чуть-чуть сбил с ног какую-то вы-
сокую и красивую даму. Извинившись, как следует,
он выбрал место поудобнее (до Дженкини остава-
лось 37 минут) и погрузился в чтение незадолго до
того купленной газеты.

Газета была хорошая, желанного направления. На-
зывалась она «Ночь». Тираж ее был столь огромен,
что миллионный подписчик получал все приложе-
ния даром. Задачи ее были широки и разнообразны.
Так, в статье «Пробуждение деревни» с радостью
отмечалось, что русский мужик отвернулся от раз-
ных сомнительных «товарищей» и начал, как и преж-
де, слушаться тех, к кому влекло его историческое
течение. Это пояснялось рисунками.

На одном из них было изображено, как пример-
ный Пахом бил дубинкой кого-то в черном пальто с
золотыми пуговицами и синей фуражке, приговари-
вая: «А в полицию, сволочь, не хочешь?» На другом
тот же Пахом земно кланялся кому-то, важно вос-
седавшему на своем крыльце, и просил: «Защити,
отец родной, благодетель ты наш, одолели прокля-
тые домокрады». Были и еще рисунки.

Да, газета следила за всем. Но известия о войне
Балканских народов, бессмысленной и беспощадной
резне, вопиющем нарушении божеских и человечес-
ких законов, где люди, в крови и грохоте 12-дюй-
мовых орудий, — ложились рядами, как неконченная
жатва полей смерти, со взорами, устремленными
ввысь, к диким стенам неприступной крепости — бы-
ли встречены злободневными стишками, написан-
ными столь остроумно, что языку их мог позавидо-
вать не один публицист, прозванный за свои меткие
речи «дворняжкой из-под ворот».

В рубрике несчастных происшествий Тальскому
бросились в глаза строки, гласящие, что: «С вели-
чайшим прискорбием мы должны сообщить нашим
глубокоуважаемым читательницам и читателям о
совершившемся вчера ночью браке всем нам хоро-
шо известного богача, г. Этельреда Солендера с веч-
но-юной Дорой Лилиенфельд, шатенкой с невозмож-
но-белым телом и зелеными глазами».

А какая масса объявлений! Как дешево, как вели-
колепно! Читая их, и неграмотному, и безногому хо-
телось купить 69 открыток и послать фирмам прось-
бы о высылке обратной почтой наложенным плате-
жом и целого отреза на костюм из дУг аршин проч-
ной, элегантной шерстяной материи, практичной в
носке, возке и еще в чем-то; и часов из настоящего
американского 14-каратного золота заслуженной фир-
мы «Ш. Мошкович и Б. Фишельсон» в Невшатель
(Швейцария), и боо полезных (только мужчинам)
предметов за 31 коп. (пересылка 65 коп., в Азиат-
скую Россию 1 р. 25 к. и 1 р. 85 к.) и т. д. Да не хва-
тило бы многих жизней перечислить все рекламы
средств для рощения волос, вроде того, что: «Я, Ан-
туанетта Вилье, объявляю всем, что у меня нет ни-
каких пилюль для увеличения груди, как, например,
у Марбор, Дешан, и т. п., но зато обладаю един-
ственным по своему действию составом против об-
лысения, перхоти и прочих болезней волосовых лу-
ковиц. Ввиду его громадной распространенности и
доброкачественности (ссгййса! тссНса! за № 82751)
я решила выпустить в свет первые 100,000,000,000
пакетов даром. Стоит только в закрытом письме при-
слать 13 р. 79 к. (можно марками) за упаковку, пере-
сылку и т. д. по адресу: Москва, Сонный переулок,
дом Тилькова, кв. 43 отдел. 6 Б 12, и Вы получите
немедленно количество состава, достаточное для Вас
и всех Ваших знакомых...»

Но, подобно алмазам, вкрапленным в серую ткань
повседневности, сияли объявления такого содержа-
ния: «Желаю замуж на дней ю — недели две, Нико-
лаевский бульвар 72, кв. 13, лично 11-12», или «Хо-
тела бы немного пошалить, я молода и красива, но
бедна. Добрые люди, откликнитесь! Почтамт, до вос-
требования Е. А. Н.», и, наконец: «Одна из основа-
тельниц Общества Стояния на Перекрестках, брюнет-
ка, разочарованная в жизни, с разнообразными зна-
ниями, желала бы видеть у своих ног коленопрек-
лонного только бесконечно-интеллигентного мужчи-
ну, не старше 25 лет. Адресовать в редакцию «Но-
чи», предъявительнице 500-т рублевого кредитного
билета № 000864».

— Где я видел этот № 000864? думал Тальский,
прекращая чтение, так как у него уже темнело в гла-
зах, и сильно жаждалось далеких и неизвестных жен-
щин: Ах да, у Зины, я ей как-то его подарил за ее лю-
бовь ко мне.

Он поднял глаза и увидел ту, о которой мечтал. И
как это всегда бывает у погибающих, перед его гла-
зами в одно мгновенье пронеслась краткая история
ее, теперь в 9-й раз навеки с ним разошедшейся же-
ны.
Зинаида Николаевна Тальская, урожденная Дорн,
дочь в прошлом году скончавшегося богатейшего зо-
лотопромышленника и какой-то княгини. Когда-то
обожаемая и тиранствующая душечка института, за-
тем милая курсистка, сводившая с ума даже отчаян-
нейших врачей, она в настоящее время была 20-лет-
ней нервной брюнеткой, высокого роста и слегка пол-
ной. Говорили, что ее тело было почти абсолютным
воплощением вечно-женственного (баз емп§ мютЬИ-
сЬс). Будучи поэтессой утонченнейших переживаний
человеческой души, со странными в ее годы без-
брежной эрудицией и вниканием в смысл иных, бо-
жеских (природных) законов, существующих, подоб-
но числам, независимо от человеческой науки, Зина
многим, хотя бы даже и искусством любви, уступала
Елене Мирановой. Это последнее теоретически Таль-
ский хорошо знал.

После смерти своего отца, оставшись единственной
и полноправной владетельницей неисчерпаемых ни-
когда золотых приисков на острове ее имени, под
87° 59’ сев. шир. и 126° 42’ вост, долг, она, сходясь по
временам с Тальским, то доводила искусство лежа-
ния до невозможного, часами почти не вставая с
кушетки, то прожигала жизнь в оргиях другой сто-
роны человеческой природы, все же дразня своих
обожателей несбыточными обещаниями в темных
уютах Дженкинского парка, где каменные скамей-
ки, вечно-зеленые мирты и осенняя жуть уходящего
дня...

Теперь бывшая жена Тальского, чье тело, несмотря
на зажженные бездны, все же оставалось утренне-
свежим, мило кокетничала с каким-то красивым и
бледным юношей. В глазах его уже горели те тре-
вожные огни, которые Тальский временами замечал
и у себя. Увидев последнего, она не вздрогнула и, как
будто давно на что-то решившись, через кондуктора
трамвая послала ему свою визитную карточку, на
которой тут же начертала золотым карандашиком:
— Что мне делать, чтоб вернуть Вас ко мне? — Ниче-
го не надо — ответил на той же карточке Тальский и
стал задумчиво глядеть в окна.

Приехали в Дженкини. Вагон остановился. Зина,
опустив глаза, отчего на ее прекрасное лицо падали
длинные тени ресниц, насильно распрощалась с на-
чинающим уже надеяться юношей, причем что-то
новенькое и хрустящее положила в его руку, и ушла
одна, по-видимому, в лес. Заметив, наконец, что у
того деньги, Тальский поспешно направился другим
ходом и вдруг столкнулся в упор с профессором Ар-
довым, редактором и издателем «Ночи». У профес-
сора было напыщенное и даже, как Тальскому пока-
залось, немного глупое лицо. — Вы понимаете, ко-
нечно, начал он: почему я поместил известие о бра-
ке Солендера с Лилиенфельд в рубрике несчастных
происшествий? Нам, он подчеркнул это слово, нель-
зя будет ее... э... э... э... любить, и, кроме того...

— Виноват, если у вас есть 500 рублей, мрачно пе-
ребил Тальский его разглагольствования, ставшие
столь громкими, что многие поворачивались и оста-
навливались; — то ничего еще не потеряно. Идите к
ней и наслаждайтесь! И профессор пошел и наслаж-
дался.

Тальский остался бродить мимо дач. Многие разъе-
хались, но остальные наверстывали потерянное вре-
мя. Отовсюду неслись смех, веселые речи. Красивый
и бледный юноша, ехавший с Зиной и получивший
от нее неизвестно за что какие-то, быть может, и
большие деньги, окруженный барышнями, сидящи-
ми на скамейке, подобно воронам на заборе в сырое
осеннее утро, читал стихи. До ушей Тальского доле-
тали отрывки:

— Увидев больную еврейку,
Влюбился в нее по колени —
Хотелось ласкать ее шейку
И бедер ее светотени,
Охваченный диким экстазом,
Решился покончить все разом.
Минуты больного покоя,
Курсистки, угар и больница,
О глупое сердце людское,
Когда перестанешь ты биться?

— Тоска, думал Тальский, ударяя злобно одну из
двух пробегающих собак. Та завизжала и, подозре-
вая в том свою соседку, кинулась на нее. Моменталь-
но в придорожной пыли сцепился клубок. Волчьей
манерой хватая друг дружку за горло, собаки грыз-
лись с неослабевающей яростью, быстро поворачи-
вались, часто и бесцельно щелкая зубами. Когда же
ведро воды, выплеснутое через забор зазевавшейся
кухаркой, потушило их злобу, они мирно разбре-
лись в разные стороны, причем оказалось, что ни од-
на из них ничуть не пострадала.

Сентябрело, где-то раздавался звук пощечин, то
дрались люди, но не грызлись собаки. Тальский опу-
стился на скамейку просеки, где, ровно 500 дней то-
му назад ночью целуя плечи Зины, тогда несшей на
себе зеленые туфли, такого же цвета полуажурные
чулки с сердцами, пронзенными стрелами, круглые
подвязки с его портретом, синюю рубашку, оторочен-
ную кружевами, длинное цельное платье неопреде-
ленного покроя, два браслета на левой руке, один
выше локтя, другой на запястье, несколько тысяч-
ных колец, золотое пенсне на такой же цепочке, 4
гребешка, 7 шпилек и темно-красную розу в волосах
— благодарил несказанной, нечеловеческой благо-
дарностью судьбу и думал, что жизнь с таким жен-
ским божеством — единственное со времени сущест-
вования вселенной счастье.

Но все же он не мог утолить прихотливое тело Зи-
ны и покинул ее с душой, разбитой не свершивши-
мися мечтами, обессиленный, сожженный страстью
ее знойных ночей.
Теперь, бегло увидев ее в трамвае, он задумчиво
чертил тоненькой палочкой на песке ее дорогое имя
и не знал: поняла ли она его ответ? Ничего не надо,
так как все потеряно безвозвратно, навеки погас яр-
кий светоч любви, или ничего не надо совершить,
чтоб вернуть меня к ней; и без того ведь сейчас люб-
лю, люблю ее безумно, как жизнь свою. Но, если те-
перь кто-нибудь ласкает ее, сложить ли мне себя к ал-
тарю другой богини, бесконечно-совершенной Еле-
ны Мирановой, чтоб не вернуться никогда к ногам
других женщин.

А в противоположном углу Дженкинского парка
Зина Дорн, качаясь на тонкой ветке дерева, похожая
на большую, фантастическую птицу, томилась несоз-
наньем того, что хотел Тальский сказать своим от-
ветом. И под ногами ее смятая трава с разбросан-
ными конфетными бумажками, еще более оттеняла
ее ослепительную, как 500 дней тому назад, красоту.

Мимо нее, низко ей поклонившись, прошла не-
большая группа студентов, оживленно критикующих
недавно ставшее известным решение части Дженкин-
ского общества о недопущении женщин в трамваи.
Свое мнение оно мотивировало тем, что 1) острые
шпильки на шляпе представляют опасность для об-
щественного спокойствия, 2) что кондуктора, как про-
исходящие из народа, не будут слушаться «юбок».
Это вызывало оживленные прения в среде Дженкин-
ской молодежи. Голоса спорящих резко раздели-
лись. К обоим лагерям пристало много гуляющих. Об-
разовалась толпа, незаконный сход. Кто-то затянул
песню. Подошли городовые, члены невидимой, но
всевидящей полиции. Просили разойтись. Какой-то
студент возмущался сильнее других. Его заметили,
но товарищи не выдали. Вновь приходящие со зве-
риным любопытством лезли через плечи других в
середину. Забыли, что случилось. Говорили, не то
какая-то дама нашла труп, не то забил нефтяной фон-
тан. Затевалась драка. Никто не знал, что делать. Поя-
вились карманщики, но их быстро и ловко поймали.
Остановилось колесное движение. Наконец толпа,
как один человек, двинулась по шоссе. Образовалось
величественное шествие. Сбоку бежали уличные
мальчишки и оглушительно свистели в ключи. Пыль
была страшная. Извозчики и собаки, как всегда все
звери перед пожаром, очертя голову, неслись впере-
ди.

Мало-помалу волненье улеглось, и процессия, раз-
деляясь на все уменьшающиеся кучки, постепенно
таяла. Всем было неловко, избегали глядеть в глаза
друг другу, на вопросы отвечали нехотя и невпопад.
Тогда Зина, 13 минут тому назад зашедшая в рос-
кошные помещения фирмы «Двигатель», (продажа,
прокат и стоянка аэропланов, автомобилей, мотоцик-
леток, велосипедов и т. д.), купила 8-сильную вели-
колепную гоночную мотоциклетку «Ьнх» за 720 руб-
лей и, быстро окончив все приготовления, сильным
аллюром понеслась по шоссе. Мотор трещал оглуши-
тельно, неровными и злыми вспышками. Эхо несло
их по лесу и придавало всему какой-то фантасти-
ческий оттенок. Оно и вырвало Тальского из оцепе-
нения. Он встал и, все еще грезя о милой возлюблен-
ной, вышел на шоссе как раз в то мгновение, когда
промелькнула мимо него уже разгоревшаяся Зина,
согнутая над рулем.

— Зинаиде Николаевне не надо трамвая, сказал,
ни к кому не обращаясь, какой-то студент, наконец-
таки вспомнивший первоначальную причину возник-
новенья толпы: — она доедет, куда захочет! Тальский
тупо посмотрел в его сторону. Ему оставалось толь-
ко время добежать к «Двигателю», где уже многие,
желавшие нагнать Зину, свирепо торговались о един-
ственном оставшемся свободным гоночном 6-силь-
ном моторе. Хозяин заведения, почуявший громад-
ный заработок, как хищная птица мертвечину, скрыл-
ся между стоявшими и сам нагонял цену. — Десять
рублей час, — кинул, задыхаясь, кто-то. — Двадцать
пять, — ответил Тальский таким голосом, что все по-
няли, что продолжать торговаться бесполезно, он го-
тов нагнать и до сотни. Прошло еще несколько мгно-
вений, и уже Тальский, развивая огромную скорость,
несся туда, где пыль, крутясь столбом, указывала по-
лет его счастья. Гонка обещала быть захватываю-
щей. Почуяв за собой погоню, Зина, до того давшая
немного отдых нервам, снова набавила ходу. Из мо-
лодечества, бесконечно-обворожительного у беско-
нечно-обворожительной, как она, женщины, повер-
нула она с шоссе на дорогу, окаймляющую часть ле-
са и возвращающуюся опять к Дженкинскому въез-
ду, верно рассчитав, что, когда ее мотор снова поя-
вится на шоссе, трава, скамейки и заборы будут пе-
реполнены восхищенными зрителями. Так оно и
случилось, и, когда мчалась она с моста в дачный
уют — путь был уже усеян цветами. Ураган востор-
женных аплодисментов заставил ее быстро увели-
чить скорость до всего возможного и невозможного,
до отчаяния, до сумасшествия. Стало 144 верст в час,
и окружающий мир был похож на какую-то дрожа-
щую пелену, как белые воспоминания души на дру-
гой стороне человеческой смерти. Женщина и ма-
шина, живое и мертвое, слились в одну беспредель-
ную жажду неведомого, что волной захлестнула мая-
ту повседневности. Дженкини, испарения реки, быв-
ший когда-то дальним лес — промелькнули темным
шумом, и по обеим сторонам шоссе легли белые пят-
на пространства полей. Зина, наполовину потеряв-
шая сознанье, с распущенными волосами, с широко
открытыми, но ничего не видящими глазами, кон-
вульсивно держалась за руль. Не было сознанья, толь-
ко экстаз всегда равнодушной смерти и безмолвное
удивленье природы и людей. Насмехаясь над подъе-
мами и верстовыми столбами, мотор уже не трещал,
как раньше, а вздрагивал тайной и злобной радостью.
Тальскому, бывшему на много верст сзади, одно вре-
мя казалось, что Зину нагонит. Он развил 108-верст-
ную скорость и мнил, безумец, что когда-нибудь его
машина пойдет в уровень с задним колесом той, ко-
торая уже убавляла свой бешеный ход, будто бы для
того, чтоб его еще больше раздразнить. Все ближе,
ближе, уже видна зеленая звезда его жизни. Но на
закругленном уклоне Зина снова стала уходить. Он
проклинал себя и желал убиться до смерти. Но тело
сохраняло инстинкт самосохранения, и руки не кру-
тили руля. Он знал теперь, что ее никогда не дого-
нит, хотел только быть первым, чтоб принять, при-
пасть к ее телу, уже казавшемуся ему окровавлен-
ной массой на гранитной постели среди обломков
беспомощного мотора. Когда же скорость достигла
12О-ти, сознанье начало улетать. Он с тоской лепе-
тал, если мог только лепетать: «Зина, Зиночка, Зи-
ноченька, милая, обожаемая... Люблю», грезил он,
тоскливым дыханьем пролетая мимо какой-то поза-
бытой станции, без людей и поездов. Внизу уклона
стало 127. Был миг, как вечность, ему показалось,
что пройдена черта жизни, но Зина, как голубая пе-
чаль, была неизмеримо впереди...

Снова подъем. Тальский замедлил ход. Возвра-
щались чувства в усильи остановить раскаленную
машину. Он пробуждался от летаргического сна, но
безрадостно было пробужденье. Перейдя область
обыкновенных скоростей, он затормозил и, безды-
ханный, опустился на мягкую траву. Мотоциклет
лег вблизи. В голове Тальского шумело, тело ныло и
просило отдыха. Но дух, как у отравленного, бодр-
ствовал. Сознанье, что где-нибудь Зина лежит без-
дыханным упреком всему безучастным небесам, под-
няло страдальца на ноги. Он взобрался на высшую
точку подъема и отчаянным взором окинул окрест-
ность. И казалось ему временами видеть черную
точку, мчавшуюся с адской быстротой. Но это был
обман чувств, призрак смерти, но не мотор Зины.
Тальский хотел молиться, но никакого бога не знал.
Тщетно стараясь найти исход, рассудок его бился в
тисках ужаса. Шоссе разделялось на два расходя-
щихся пути, но какой из них выбрала Зина? Что с
ней? Неумолимая тоска овеяла его своим покрыва-
лом. Он прижал лицо к матери-земле, уже остываю-
щей в последних лучах догоравшего солнца, и, це-
луя гранитные утесы, детски молился кому-то даро-
вать жизнь той далекой, единственной. Но безуча-
стно надвигалась ночь.

Было тихо и странно. На фоне еще светлого зака-
та чернел силуэт дикой совы, протяжно воющей на
сером камне, и с покрытых мглою долин мерно плыл
неясный шепот ночи, как вечная и торжественная
молитва Великому Богу. На Тальского снизошло за-
бытье, что природа посылает страдающим, когда му-
ки перейдут предел невозможного. Он заснул около
уже остывшего мотора, и сон его был черен, без ви-
дений, как черна ночь отверженной вечности. Пре-
дутренний холод сентябрьских ночей его разбудил,
и постепенно перед ним всплыли воспоминанья это-
го ужасного вечера. Но не было острой тоски, лишь
безмятежная покорность, освещенная вспышками
упования, что молитвы его где-то выслушаны и дей-
ствие божеских (природных) законов разумно и веч-
но. Не было луны. И в бесконечной симметрично-
сти темная бездна полей с разбросанными огонька-
ми была отраженьем иной, небесной бездны, откуда
звезды спокойно лили свои печальные лучи на спя-
щую землю, а расходящееся шоссе было подобно
Млечному Пути. Но если здесь не было так холодно
и темно, как там, все же было одинаково тихо.

Остаток ночи Тальский провел, сидя на вершине
дольмена, сам похожий на дикую сову или на фан-
тастического упыря ночей, безмолвно созерцая вели-
чье вселенной. Когда же первые лучи милого солн-
ца вернули земле жизнь, он с тайной радостью пус-
тился обратно в путь. — Вероятно, утешал он себя:
Зина вернулась ночью, она сильна, как любовь. Боял-
ся гадать, чтоб не нарушить радостное настроение.
Шоссе конца не было, как не было понятно, когда
он мог промчаться этот поток верст. Но, убаюкан-
ный мерным трещаньем мотора, он едва заметил,
как миновал лес, теперь такой длинный и богатый
цветами, и искрящуюся на солнце реку.

Тальский очнулся у въезда в Дженкини. Впервые
на него надвинулся тайный страх — он старался уте-
шить себя, не будучи в состоянии глядеть на траур-
ные лица прохожих, и только остановившись перед
роскошными помещениями «Двигателя», догадался
о страшной правде, что Зина не вернулась. — Ничего
не известно? спросил он задыхаясь. Ничего не изве-
стно! ответил кто-то далеко. Затем перед ним раз-
верзлась бездонная пучина, темные волны захлест-
нули его мозг, и он упал без сознанья на дорогу, где
увядали цветы, брошенные вчера на пути Зины. Де-
сятки нежных рук его подхватили и бережно понес-
ли, вместе с мотором, к беседке его дачи, где Елена
Николаевна Миранова, тихая и грустная, убаюкала
его материнской лаской.

И тут-то началось странное и невозможное, что
навеки взволновало жизнь Дженкинского уюта. Еще
с утра в темных закоулках парка начали ходить ка-
кие-то темные, дикие и невероятные слухи. Еще не
потерявшие рассудок люди старались успокоить обе-
зумевшие умы, напоминая об абсолютном отноше-
нии к жизни, но все было напрасно. Собрание Об-
щества Стояния на Перекрестках было прервано в
самом начале заседания, так как со многими сдела-
лась истерика. Елена Николаевна, еще более спо-
койная, с застывшим лицом помогала страждущим.
Ровно в 12 часов роскошные помещения «Двигате-
ля» зажглись от неизвестной причины и, несмотря
на отчаяннейшие старания пожарных команд, сго-
рели дотла. Сам хозяин, хорошо застраховавший
свое имущество и, поэтому, чуящий и здесь наживу,
как хищная птица мертвечину, скоропостижно скон-
чался. Труп его сожгли на том же огне и вазу с ос-
танками поставили перед пепелищем.

К вечеру броженье усилилось. Откуда-то объявил-
ся никому не известный человек, страшно оборван-
ный, с окровавленной и перевязанной правой рукой
и стал бормотать на непонятном языке, по-види-
мому, что-то божественное. Растерявшаяся полиция
пробовала его брать, но он легко уходил от нее. Был
рожден жеребенок о трех головах с демоническими
знаками на груди. Его тут же убили, причем собаки
страшно лаяли и лезли на отвесные стены. Экспе-
диции, снаряженные и высланные вскладчину на
поиски Зины, не увенчались успехом. Не было най-
дено ничего существенного. Правда, некоторые из
их членов пытались утверждать, что они видели в
69 верстах от города на песчаной отмели следы чьих-
то божественных ножек, но им не верили и нагло
смеялись в глаза.

В 18 часов, как будто по чьему-то неумолимому
мановению, темп научной, художественной и пов-
седневной жизни в Дженкини остановился. И что
казалось прежде необходимым и главным в жизни
отдельных людей, около чего кружились все дейст-
вия и помыслы — стало вдруг далеким, чуждым и
странным. Было непонятно, как могла повседнев-
ная жизнь проходить в этих мелочах сутолоки и мая-
ты. Вспоминались каждому бессмертные слова вели-
чайшего из русских поэтов, Александра Блока:

«Все ли готовы подняться?

Нет! каменеют и ждут —
Кто-то велел дожидаться,
Бродят и песни поют...»

Все, что могло быть закрытым, закрылось. Люди вы-
сыпали на улицы, не освещенные, как прежде, элек-
трическими фонарями и загроможденные остановив-
шимися трамваями и автомобилями. Мастеровщи-
на глухо шумела. Рабочие с ближайших фабрик, по-
кинув все до одного каменные громады человечес-
кой культуры, молча стояли у входов и также разбре-
лись. Было похоже на какую-то грандиозную всеоб-
щую забастовку, или, чего Боже упаси, народный
бунт. Правительственные власти в городе, которым
Елена Николаевна представила картину положения,
оставшимися в их распоряжении средствами увеще-
вали население успокоиться и не предупреждать со-
бытий. В таком смысле было получено и распоряже-
ние из Петербурга.

Глухое недовольство поднималось против Тальско-
го, вызвавшего, по мнению многих, это беспример-
ное в Дженкинской истории стихийное бедствие.
Наконец часть людской волны, как один человек,
двинулась к нему потребовать объяснений, где он
видел прошлой ночью Зину, и, в случае надобности,
растерзать его. Но, проплакав на коленях Елены Ни-
колаевны несколько часов подряд, когда загорелись
роскошные помещения «Двигателя», он, никем не
замеченный, запасся необходимым, вывел по задвор-
кам свою машину на шоссе и помчался по направ-
лению к городу, чтоб видеть ту женщину, которую
недавно — а пролетевшее время казалось вечностью
— угощал крепким вином и хорошими конфетами.
Он тайно надеялся, что она, обещавшая ему помочь
в тяжелых мгновениях жизни — стоит только в за-
ранее условленный дуб бросить бесценную безде-
лушку, а это было сделано через мальчика — захо-
чет сделать все возможное, дабы разъяснить ему тай-
ны настоящей неизвестности. Приблизительно так
и случилось. Она встретила его на дороге, влекомая
нитями двух одинаково бьющихся тревожных душ.
Когда острая жажда первых поцелуев была утолена,
он, задыхаясь, спросил: Знает ли что-нибудь Елена
Миранова? — Да, был ответ, она под вечер выслала
своего преданного и молчаливого, как тюрьма, ев-
нуха с неизвестным поручением. — Что же случилось
с Зиной? — Не знаю... — Что же делать? — Ничего,
ждать, томиться, но не возвращаться в дачный уют,
там могут тебя убить. Они распрощались с безысход-
ной тоской по уходящей жизни и ее вечному нас-
лаждению.

А между тем в Дженкини ночью бедствие достигло
своего апогея. Все, кто был жив — а случаи само-
убийства возрастали в ужасающей прогрессии — стоя-
ли на шоссе, скованные одним желанием — знать
что-нибудь о своей богине. Когда же зажгли жертвы
Великому Богу, и, уносимые торжественным пением,
слезы полились на измученную тоской землю — за
лесом, в стороне, куда исчезла Зина, появилось ти-
хое и величественное зеленое пламя. Родилось мол-
чаливое сознанье, что оно — душа Зины, отходящей
на небо и посылающей прощальные лучи своего бес-
конечного совершенства тем, кто жил мыслью о ней,
кто стлал мечтой неувядающих цветов дорогу ее но-
гам.

А свет разгорался. Это уже не были отдельные язы-
ки, но грустное и спокойное сиянье, охватывавшее
небесные своды. Стало светло странным светом, по-
хожим на бред умирающего в страшных мучениях,
на длительную агонию человеческой души.

Напрасно разыскивавшие друг друга теперь стоя-
ли рядом, со взорами, воздетыми в бесконечную высь,
неясно белели силуэты зданий, дымились развали-
ны «Двигателя», и над Дженкинским уютом легла
дрема несуществующего зеленого дня. Уже не боящий-
ся смерти Тальский въехал в дачный уют среди абсо-
лютно-равнодушного отношения к нему. Все люд-
ское было позабыто перед этой несказанной, беспре-
дельной красотой...

Вдруг свет погас, и настала ночь темная, темнее
которой не было со времени существования вселен-
ной. Птицы и звери легли, где стояли, и, казалось,
бездна поглотила их. И не было ни радости, ни от-
чаяния, одно молчаливое отсутствие жизни.
Зинаида Дорн не возвращалась в Дженкини... Вста-
ло утро, туманное и тоскливое после этой ночи, бес-
примерной в летописях земли. Общество Стояния
на Перекрестках привело к жизни, теперь бесцель-
ной, Дженкинский уют. Но смеха в нем не было, как
не было его никогда на устах Елены Мирановой.

Она навсегда умолкла в своей неземной, беско-
нечной тоске.
V.	ПОДНИМИСЬ, ПОДНИМИСЬ
НА ЗАРЕ В ВЫШИНУ!

1913.
В начале мая Тальский ожидал чуда. Не было объя-
снимо, почему его страдания должны были быть где-
то приняты, но все же он утешал себя мыслью, что
на развалинах былого воздвигнется новое и вечное
зданье. Но проходили ночи.

Теперь он лежал на поляне Дженкинского уюта и
играл ножками Зины. Он то быстро перебирал ими
в воздухе, то связывал их цветами и откуда-то поя-
вившейся красной ленточкой, глядя с замиранием
сердца, что из этого будет; то измерял их длину до
колен поцелуями, причем неизменно оказывалось,
что правая ножка тремя поцелуями длиннее левой.
Он злился и начинал считать сначала.

В своих играх Тальский был похож на малое, не-
разумное дитя, не отдающее себе отчета в том, что
конец приятного может быть довольно печален. От-
куда-то доносился всплеск весел, размеренно шле-
пающих по тинной поверхности дачного пруда, на ко-
тором, словно для пущего контраста, с утра до вече-
ра не переставая, раздавалось «Вниз по матушке по
Волге». Компания студентов Института путей сообще-
ния загнала, после долгих и бесплодных усилий,
уток буфетчика в узкий и безысходный залив и, нес-
мотря на отчаянные крики хозяина, стоявшего на
другом берегу, вдоволь глумилась над ними. Бары-
шни, одетые возможно легче и пикантнее, собирали
цветы. Более пожилые мужчины что-то чертили тро-
сточками на песке. Все думали, что весело.

— Любите ли Вы волков? спросила Зина Тальско-
го, когда тот, хотя и убедился в конце концов в оди-
наковой длине ее ножек, все же, мечтая о ее красо-
тах, дрожал мелкой и тайной дрожью.

— О! Конечно, Зинаида Николаевна, я любитель;
помните, что между тем как всякая собачка в оди-
ночку может задушить лисицу, волк в борьбе с це-
лой стаей псов часто выходит цел и невредим. Это
совершеннейший зверь; в компании с себе подобны-
ми он, говорят, одолевает даже тигра. Скорость его бе-
га не может равняться со скоростью борзой собаки,
даже лисицы и зайца, отвага весьма мала — но необ-
ходимость заставляет его насмехаться над силой, вы-
носливостью и отчаянием других. Он — царь зимних
ночей; недаром русский мужик называет его лютым
зверем.

Они замолчали, думая, каждый по своему, о волке.

— Знаете ли Вы, вдруг начал Тальский, глотая ка-
кие-то им самим тут же выкопанные корешки, ка-
завшиеся ему вкуснее вкусного: последние опыты
проф. Эрдманна с (1-лучами.

— Знаю, они, вероятно, откроют новые высоты че-
ловеческой мысли.

— Позвольте — вдруг раздался хриплый голос, и
из-за кустов появился страшно-ободранный и равно
пьяный босяк, — но ведь изыскания Шаррена и Тил-
ля разбили в пух и прах теорию Эрдманна.

Но Тальский сказал ему: «Иди и пой песни!»

И тот пошел и пел песни.

На ближайшей скамейке завозились и успокои-
лись. Красивый и бледный юноша, до тех пор сидя-
щий молча, вдруг вскочил столь неожиданно, что
многие вскрикнули, и, странно и нелепо размахивая
руками, начал читать стихи. До ушей Тальского до-
летали отрывки:

— И отчаянье в окна глядит,
Опускаются совы на дом,
Я возьму свои латы и щит
На войну с неизвестным врагом.

Безысходная жуть залегла,
Озаренная дрема придет,
Но ты — странна и сильно бела,
Ты — сознанье желанных высот.

Если надо — с упреками ран
На цветистом уклоне умру,
А не надо — уйду сквозь туман
Продолжать свою злую игру...

— Это он украл у Блока — мимоходом сказал ка-
кой-то жирный и потный торговец, сам бывший во-
ром и, поэтому, всех подозревавший. И тут же он
выступил со своими стихами, стяжавшими ему про-
должительные и искренние рукоплескания:

Песня модистки

Потухли и яйца, и свечка,
И шум от трамвая умолк;
Я — милого стада овечка,
Ты — всем опротивевший волк.

Вскормила меня мостовая,
Порой воспитала тюрьма,
Но все же, о лучшем мечтая,
Сквозь жизнь пробираюсь сама...

Там в парке, в зеленой беседке,
Есть тихий и странный уют,
Но мне элегантные детки
Не булки, но камни дают.

Торжественно грусть молодую

По улицам шумным несу...

Вдали, на пруду, что-то несвязно и бессильно ши-
пело.

Веяло каким-то тревожным и неразгаданным за-
пахом, что чувствуют только люди и звери в слиш-
ком раннем детстве, когда нюхают красное сукно.
Веселая ватага гимназистов, устроив сетки на птиц,
ловила бабочек и жуков. Покинутые учебники грудой
лежали на поляне. Между этими последними осо-
бенно выделялся один, переплетенный в хорошую
красную кожу. Назывался он так: «Сборник матема-
тических задач, к употреблению в гимназии приспо-
собленных». Эти задачи, помимо главной своей це-
ли — ознакомления с тайнами царицы знаний — ма-
тематики, еще развивали в юных головах критичес-
кий ум и познание повседневной жизни. Желающих
их изучать отсылали по адресу: «А. Туманова и Ку-
зен. Дженкини, Шоссе, 69».

В последнее время страсть Тальского к Зине дос-
тигла зенита. Это чувство возросло несказанно-опья-
няющим, экзотическим цветом. Они жили вместе в
роскошной квартире, каждый на своей половине, и
несли добровольно и радостно бремя расходов по-
полам. Тальский любил науку. Были напечатаны его
изыскания по теории чисел и орнитологии. В пос-
леднее время, отчаявшись найти иное освещение тео-
реме Шакова, он почему-то ударился в археологию,
которую всегда глубоко ненавидел, и вот уже нес-
колько ночей корпел над ему заказанной работой:
«Координаты гетерогенных палимпсестов». Но часто
природа брала свое, и он бросал научнейшие изыс-
кания и с безумным взором валялся у ног Зины, и,
целуя ее вечно-зеленые ботинки, молил о любви. От
нее он уходил утомленный, сожженный ее просыпаю-
щейся страстью, чтоб снова открывать иные высоты
сближения. Часто на улицах, даже на собраниях Об-
щества Стояния на Перекрестках, перед его глазами
проплывали очертания ее божественного, непороч-
ного тела. И жизнь ему казалась роскошной сказ-
кой, «у ног давно и сильно милой».
Бывали и ссоры, когда они с ненавистью, быть мо-
жет, равной их любви, упрекали друг друга: он ее в
чрезмерной легкости, она его в чрезмерной глупо-
сти. Легкость Зины выражалась в том, что она по
временам кокетничала с юношами, встреченными
ею в глухих тайниках Дженкинского уюта, откуда
они уходили обезумевшие, отуманенные ее страшной
близостью, порой беспощадной и утонченной лаской,
когда Зине казалось, что тело мужчины должно
быть опытным полем для ее сладострастной жесто-
кости. Но осталось неизвестным, в чем именно вы-
ражалась глупость Тальского.

Ему, лежавшему среди роскоши дачного уюта, осо-
бенно вспоминалась ночь в начале трепетного апре-
ля, когда он, окруженный грудами книг и рисунков,
чертил на огромном листе бумаги «бистр» свой де-
вятый чертеж. И думал, что не будет конца этой ра-
боте, гамме сложных цветов и линий, радующих его
близорукие глаза. Пол в кабинете был устлан ковром,
в котором ноги утопали, как в густой траве, на сте-
нах молчали чучела никому не известных сов, и за
окном тихо и нежно умирал весенний день.

Но конец пришел, он пришел не так, как Тальский
ожидал, но, когда это случилось, тот понял все и,
подписав внизу официальными фиолетовыми черни-
лами: «Чертил А. Тальский», снял кнопки и береж-
но завернул великолепную работу в обвертку сверт-
ка. Оглянувшись, он только теперь увидел Зину в
невозможном и очаровательном дезабилье, лежав-
шую на кушетке, которая была создана для жизни и
ее вечных наслаждений. Божественная женщина ле-
жала ничком, закинув чуть ли не за спину свои зе-
леные ножки, и читала умную и полезную в каждом
доме книгу: «Яды» профессора, доктора медицины
Ал. Карроди. Тальский знал, что ровно в 12 часов
поссорился с Зиной, но не видел конца этому и ду-
мал, что она простила ему и снова станет той, кем
была всегда по вечерам, бесконечно нежной и стра-
стной женой. Но это не было верно, и он скоро в
этом убедился.

Зина оттолкнула его, когда он неловким и детским
движением поцеловал ее обнаженные плечи, и сно-
ва углубилась над замечаниями знаменитого учено-
го о действии 2%-ного раствора дионина. Окончив,
она встала и направилась в свои комнаты. Тальско-
му вдруг сделалось нестерпимо больно. Он загоро-
дил ей дорогу, бросившись, как слишком ранний
влюбленный, к ее ногам, и лепетал, обнимая ее ко-
лени: Я не знаю, как тебя умолять! Прости меня... и
простирал к ней руки, сложенные для страстной и
тайной молитвы неумолимому и жестокому божест-
ву.

— Не знаешь? тихо и странно прошептала Зина, и
в глазах ее заблистали злые огни. Но Тальский уже
уткнул голову в складки ее платья, и во всем его те-
ле было что-то донельзя униженное, если не сказать
заискивающее и подлое. — Ты — обожаемая, милая,
такая белая, нежная, шептал он, не будучи в состоя-
нии оторваться от нее. Жестоким и сильным дви-
жением Зина вырвалась и схватила хлыст с золотою
своей монограммой. Сознанье, что она может довес-
ти влюбленного в нее до полусмерти, покрыть его без-
защитное тело синими полосами, откуда будет лить-
ся к ее стопам не могущая видеть солнечного света
кровь, опьянило ее. Сладострастно прижимая к зем-
ле конвульсивно-дрожащие плечи Тальского, она уда-
рила его. И в ее взоре было лишь омерзение и жес-
токость неумолимой повелительницы. Тальский за-
стонал и, извиваясь под ее когда-то милой и слад-
кой тяжестью, напрасно старался прижаться блед-
ными губами к бьющей его руке. Но от следующего
удара у него помутилось в глазах. Нестерпимо жгу-
чая боль свела его тело в бессильной и странной су-
дороге. Это еще более ожесточило Зину, и она, за-
дыхаясь от наслаждения, хлестнула его возможно
неожиданнее и болезненнее. Огненные слезы брыз-
нули из глаз Тальского. — Будь проклятой! хотел он
крикнуть, но не мог. Страшная, нечеловеческая пе-
лена тоски овладела им, что-то светло-зеленое за-
сияло в глазах, и он потерял сознанье. Зина оттолк-
нула ногой его застывающее в столбняк тело и, не
отворачиваясь, ушла к себе. Зная, что, быть может,
теперь Тальский никогда не начертит, как он это де-
лал раньше, поцелуями на ее теле слово «люблю»,
поставив точку, слишком мучительную и сладкую
туда, отчего они оба временами сходили с ума, сго-
рая от невозможных и неудовлетворенных желаний,
— Зина легла и стала грезить о закате солнца. Разме-
тавшись на горячей, недевственной постели ослепи-
тельным в своем совершенстве телом, она заснула
только к утру, когда сквозь полузакрытые шторы на-
чало литься радостное сияние праздничного дня.

А Тальский, очнувшись, хотел навеки расстаться с
властительницей его тела и души. Открыв окно в
благоухающий апрельскими ароматами сад, еще не
пришедший в себя после пережитой боли, он углу-
бился в созерцанье собственной жизни. Ему было
только 19 лет, и никому, даже самому себе, он не
смел сознаться, что, будучи так еще молодым, ему
сильно хотелось отдохнуть от непосильного бреме-
ни любви к Зине и поиграть одному с веселостью,
свойственной его годам. Ведь жизнь так длинна, так
безмерно богата. Устав О. С. Н. П. призывал отно-
ситься равнодушно ко всему. А любовь к Зине долж-
на ли быть исключением? Все дальше влекло его со-
знанье, и вспоминались слова, кем-то сказанные о
северных штатах Америки во время междоусобной
войны бо-х годов: «И тут-то высказалась вся их доб-
лесть: они не хотели войны, но, будучи вовлечены в
нее, продолжали с неослабевающей энергией, зная,
что когда-нибудь настанет день, и они отрекутся от
прошлых ошибок и пойдут по новому и ровному пу-
ти. И первые неудачи не могли поколебать веры в
лучшее будущее».
Но Тальский ловил себя на мысли, быть может,
слишком дерзкой, и, подобно трусливому мальчику,
оглядывался и дрожал. При встречах с Зиной, его
решимость исчезала бесследно, и он снова в незем-
ных томлениях страсти валялся у ее ног и целовал
ее вечно-холодные и вечно-зеленые ботинки. Но Зи-
на часто отвечала на его муки равнодушным и же-
стоким отказом. Как несравненную милость, она, са-
ма жаждая узнать тайны конечного человеческого сго-
рания, отдала ему несколько своих ночей и тем наве-
ки отравила его душу, привлекла к себе. Она знала,
что стоит Тальскому обещать минутное обладанье ее
телом — он согласится на все, отречется от вечного
мира, и долго, медленно и спокойно наслаждалась
страшной своей властью.

После той ночи, когда Тальский, быть может, сли-
шком хорошо узнал, до чего может дойти ее сла-
дострастная жестокость, Зина ничем не намекнула о
тягостных и позорных для него воспоминаниях. Те-
перь она позволила ему шалить с ее ножками, став-
шими снова нежными и милыми, и, равно как и он,
наслаждалась темпом жизни Дженкинского уюта.

Было и чем! Компания студентов-путейцев, к вече-
ру доконав всех до одной уток буфетчика, устроила
велосипедные гонки на скорость по шоссе и тем са-
мым подняла беспредельный шум, удивление и пыль.
На крышу какого-то красивого и вечно-белого здания
села сова-зорька и, не дожидаясь ночи, начала про-
тяжно и уныло кричать. И в ответе на ее однообраз-
ную песнь радостные люди бросали в нее прокля-
тием и каменьями. Где-то долго и упорно пахло ко-
тами, помоями и женщинами.

Зина и Тальский пошли в роскошные помещения
Общества Стояния на Перекрестках. Там никого по-
чти не было, лишь старинные портреты в золоченых
рамах тихо мечтали о минувшем.

Окна были раскрыты. Зина села за рояль, и вско-
ре в надвигающуюся темноту тревожно и страстно
полились бархатные звуки старинного вальса, чтобы
жутью и воспоминаньями провожать тишину отходя-
щего дня. И в анфиладе роскошных покоев, как в но-
чи, тихо слушающей за окнами, таилось что-то нея-
сное, забытое, но вечно милое, словно несбыточные
грезы иных времен, где роброны, мадригалы и рож-
дающаяся свобода человеческой души.

В 21 час 37 минут Зина стала для Тальского вто-
рым идеалом, невысказанным сном бесконечности.
Под звуки вальса мечтавшему о ней Тальскому вдруг
показалось, что она — женщина-демон, посланная
Предвечным Разумом на землю, чтобы своей вла-
стью над мужчинами отомстить им за ими же создан-
ное превосходство мужского пола в общественной,
научной и художественной жизни. Словно в подтвер-
ждение его догадкам, какой-то шикарный студент
обратился к нему так: Вы знаете ли, что в красоте, в
совершенстве Зинаиды Николаевны есть что-то стра-
шное, страшное своей невинной несознательностью?
Клеопатра, мадам де Кляни и даже Мария Тарнов-
ская — прообразы ее... Тальский ничего не ответил,
никакие слова не слетали с его уст. Ужас сковал его,
и вмиг предстали перед ним понятия о таком сла-
дострастьи, о такой жестокости, до которых может
дойти только женщина, мистический полюс иных
чувств. Откуда-то вынырнули странные рассказы о
глухих и вечно-мерзлых темницах, где без солнца,
без дня тянутся медленные, нечеловеческие пытки в
исступленном клубке содроганий. Каких же преде-
лов достигнет воля Зины?

Он подошел к ней, вечно изнемогающей под бре-
менем собственной красоты, и, кинув уже ничего не
значащие слова, расстался с ней. Говорят, таким об-
разом совершилось чудо в начале мая.

Когда же атавистическая волна людского безумия
открыла одну из своих мрачных тайн, за окном, в тем-
ноте Дженкинского уюта, запел соловей. Он свистел
свою песнь необыкновенно сильно и верно. Чистота
работы была прямо-таки удивительна. Птичка пела
сознательно, добровольно и радостно.

— Это он делает нарочно, подумал Тальский, ухо-
дящий в ночь и глядящий в нее иными, просветлев-
шими глазами. И ему стало так легко на душе, как
бывало в слишком раннем детстве, когда он уходил
в заросший пруд в имении своих давным-давно умер-
ших родителей и, притаившись в тростниках, следил
за причудливой игрой Матери-Природы и ее лучших
детей — птиц.

— Что мне делать, обратился он к какой-то жен-
щине, похожей на старую, полинявшую от времени
сову: чтобы узнать счастье?

Она ответила ему так: иди постигать невозможное!

И Тальский ушел постигать невозможное.

Теперешняя вечная его разлука с Зиной Дорн бы-
ла продолжительнее и сильнее остальных, настоль-
ко сильнее, что он хотел предпринимать первые, по-
ка еще робкие и неумелые шаги, чтоб жениться на
ком-нибудь; безразлично, была бы это стилизован-
ная демимонденка, или богатая деньгами и телом
купчиха. И ему мнилась покойная, скотски-обыден-
ная жизнь, где горшки с геранью на окнах, разжи-
ревшая от недостатка опасностей кошка и дети. Ско-
ро сказка сказывается, да не скоро дело делается. И
только после упорных, кажущихся бесцельными, тру-
дов и бессонной ночи Тальский понял, что Дженкин-
ский уют не заключает в себе всего видимого и не-
видимого мира, что где-то по-за ним существуют и
китайские воды, и северный полюс, и бельгийское
Конго, что, кроме Александра Блока и Артура Хомин-
ского, есть еще и другие поэты, так же хорошо по-
нимающие осенний сон листвы, пьяную тоску и за-
пах вокзалов, отапливаемых каменным углем.

Углубившись в созерцанье слишком относительно-
го и, быть может, уже недалекого счастья, Тальский,
сидя в лесу утром в сгнившей, полуразваленной вер-
бе, играл на скрипке вторую часть вальса «К мол о до-
сти». Это ему сильно нравилось. Низкие звуки в на-
чале арии пугливо поднимались и садились в сереб-
ристой зелени, подобно серым, неведомым птицам.
Вдруг зашуршали листья, и перед его глазами пред-
стала одна из тех фигур, которые созданы будто бы
лишь для того, чтобы своим присутствием вызывать
у окружающих сомнение, удивление и негодование.
А именно: это был высокий, костистый старик с бе-
зумно-сияющим взором и снежно-белым хитоном
на плечах. Он остановился перед импровизирован-
ным скрипачом, которым все-таки был Тальский, и
монотонным голосом заговорил что-то. По-видимо-
му, у него был камень в кармане, так как иначе было
невозможно объяснить его поступок. Тальскому, меж-
ду прочим, послышалась фраза: «токмо, еже имате,
держите, дондеже прииду», но смысла ее, несмотря
на отчаяннейшие усилия, понять не мог, ибо в тео-
логии был слаб и туп. С безысходной тоской он ожи-
дал момента, когда речи нежданного собеседника
прекратятся сами собой, как вдруг, к неописуемой
своей радости, он увидел будто бы случайно крав-
шегося между вековыми деревьями полицейского.
И, собрав всю свою энергию, Тальский обратился
к блюстителю порядка так: Виноват, господин го-
родовой, вот этот человек, никому неизвестный, му-
тит народ, объявляя себя сыном Божьим. Поли-
цейский взглянул на это дело несколько иначе: он
разом сгреб под себя опешившего старика и, крепко
держа его за шиворот, потащил в участок, злобно
приговаривая: «Уж начальство тебя разберет!» Ка-
залось, для пророка все было кончено, но при вы-
ходе на шоссе он сильно и быстро рванул вбок и, вы-
скочив из рук городового, начал улепетывать, осле-
пительно сверкая на солнце пятками. Полицейский,
громыхая по камням сапогами, понесся за ним. Гон-
ка обещала быть чреватой последствиями. Жители
Дженкинского уюта, обрадовавшись предстоящему
увеселению «в дни, когда опадают листы», криком
и резкими телодвижениями подзадоривали обоих.
Заключались пари, порою большие. Старик, которо-
му, вероятно, приходилось бывать «в переплете»,
утомлял своего преследователя неожиданными пово-
ротами и одолеванием всевозможнейших препятст-
вий. Он то несся по прямой линии, то бросался в рас-
ступающуюся перед ним толпу, то припадал на ров-
ном месте к земле, да так ловко, что городовой про-
носился, и руки его при этом хватали пустоту. Пом-
ня 47-е правило, написанное, в числе иных, громад-
ными буквами на несколько-саженной доске с обя-
зательными постановлениями при въезде в Джен-
кинский уют: «Воспрещается оказывать сопротивле-
ние полиции при поимке всякого рода людей бес-
паспортных, бездомных, бродяг и т. п. личностей»,
мирные жители при приближении травимого и тра-
вившего разбегались во все стороны, подобно под-
стреленным воробьям. Наконец, двое отчаяннейших
смельчаков, заранее обо всем условившись, начали
между собой беспощадную и бессмысленную драку.
Это отвлекло внимание уже запыхавшегося городо-
вого и помогло старику отдалиться на приличное
расстояние. Уже он намеревался совсем улизнуть,
как вдруг случилось что-то неожиданное, вызвав-
шее из уст одних — бурю восторга, из других же —
негодования. Полицейский наддал, т. е. припустил
ходу и на третьей угонке окончательно поймал бе-
зумца-пророка, перелезавшего через какой-то забор
и торжествующе повлек его в участок, откуда, одна-
ко, тот был сразу выпущен на волю, так как в пылу
гонки, все, даже сам преследователь, давно забыли,
из-за чего все это произошло. Но удаляющийся в
озаренные дали пророк не питал злобы к своим му-
чителям, напротив, лицо его было величественно и
спокойно.

И все забыли о минувшем, даже Тальский, путь
которого лежал через ресторан, где над холодной
жестокостью стеклянных столов плыли струнные зву-
ки утопающего в зелени румынского оркестра. Гул
людской волны поднимался и ложился на равнодуш-
ный потолок, откуда никогда не погасавшие элект-
рические канделябры лили безмятежный свет на
жизнь, казавшуюся абсолютным отречением от бы-
лых ошибок и привязанностей. И все чувствовали
это. Было весело какой-то новой, странной радостью.
Кто-то не ел зайца.

Тальский уселся около единственного, оставшего-
ся свободным, столика и задумался о непосредствен-
ном. Неподалеку от него загорался угарный, беспро-
светный кутеж какой-то компании. Красивый и стра-
шно бледный юноша, облокотившись на липкие ла-
дони, грустно глядел пьяными глазами на экзоти-
ческие этикеты зеленых граненых бутылочек и уже
свихнутым голосом пел:

Я люблю этот шик, этот блеск,
Твой манящий французский наряд...

При этом он ничуть не фальшивил.

— Виноват, прозвучал откуда-то солидный бас, и
посторонний господин, по-видимому, известный док-
тор, с золотой часовой цепью такой толщины, что на
ней можно было бы лишь водить по ярмарке взрос-
лых медведей — обратился к поющему: Блок не мог
сказать такой чепухи, какую Вы сейчас произносите.
У него стоит (Стихи о Прекрасной Даме, издательст-
во «Гриф», стр. 88):

Я люблю эту ложь, этот блеск,
Твой манящий девичий наряд...

Пьяный юноша с удивлением поднял свои глаза
на говорящего и что-то медленно, но резко ответил.
Доктор не остался в долгу. Неизвестно, сколько вре-
мени продолжался бы такой обмен мнений, если бы
из чьих-то заинтересованных в этом деле уст не упа-
ло сильное, тяжелое: «дурак». Это изменило ход спо-
ра. Словно всплеск весел на зеркальной поверхно-
сти засыпающего озера, по ярко освещенному залу
промчался звук увесистой пощечины, и почти одно-
временно с этим у молодого кутилы страшно покра-
снела левая щека. Товарищи его мигом насели на
доктора. Тому моментально пришлось плохо, но, от-
чаянно отбиваясь от нападающих, отражая с неосла-
бевающей яростью сыплющиеся на него со всех сто-
рон удары, он как-то ненарочно успел заехать по жи-
воту ни в чем неповинному проходящему студенту.
Злобно проговорив: Уж я тебя, подлеца, знаю! оскор-
бленный сильным и ловким движением вцепился
доктору в горло. Кто-то упал и, цепляясь за ноги
других, еще увеличил кутерьму. Драка усилилась.
Было похоже на то, как будто борзые собаки остано-
вили волка и в беспредельной ярости душат зверя,
окровавленные его страшными зубами. Растерявшие-
ся официанты не знали, кому предлагать успокои-
тельные, болеутоляющие и прочие средства. Хозяин
ресторана, положив руки на непомерно толстый жи-
вот, суетился и звал о помощи сильнее других. Его
никто не слушал. Кто-то искал глазами кухонного
ножа с прочной, безразлично из чего сделанной, руч-
кой, другой уже как-то успел отломать ножку стула
и беспрестанно, но неудачно, норовил попасть ею
доктору по голове и тем самым, по его мнению, пре-
кратить это неслыханное безобразие. Были и такие,
которые обрадовались предстоящему удобному слу-
чаю и лупили, кого попало. Таким образом, доктор,
уже порядочно потерпевший, успел заручиться союз-
никами. Драка переходила постепенные стадии свое-
го развития, но ни одна из сражавшихся сторон не
одерживала решительной победы. Полиция не яв-
лялась, хотя телефоны немолчно и безумно звонили
во все увеселительные места, где она имела обыкно-
вение находиться. Наконец, к великой радости всех
без исключения находящихся в зале, появился отряд
вооруженных полицейских с начальником во главе.
Этот последний вызвал перепуганного и уже наме-
ревающегося убежать хозяина и грозно спросил у
него: «Которые тут дерущиеся?» Пухлой рукой, где
красовались дорогие и тяжелые перстни, хозяин ука-
зал на гостей, сцепленных друг с другом со все воз-
растающей злобой предсмертной борьбы.

— Господа, обратился к ним представитель поряд-
ка извольте рассесться по заранее вами занятым ме-
стам! Никто не откликнулся на этот призыв, и, ко-
гда его слова не возымели ровно никакого действия,
полицейские принялись растаскивать и обезоружи-
вать безумцев. Но уже ничего нельзя было сделать.
Темные стороны человеческой души волной захлест-
нули приличия повседневности, и люди стали непо-
средственны, как звери. Откуда-то выплыли какие-
то давным-давно забытые недоразумения, старые сче-
ты, неотомщенные обиды прежних лет, вспышки за-
висти. Все это, а равно им подобные воспоминания,
заканчивались теперь кулаком, сильно и быстро.
Никто не знал, чем унять разбушевавшие страсти,
многие испытанные средства оказывались бессиль-
ными. А прежде спокойные люди теперь метались,
гонимые злобой, дрались, кусались, толкались и, что
хуже всего, душили друг друга за горло и рвали кус-
ками разное платье, при этом произнося ужасней-
шие ругательные слова. Было невозможно предпо-
лагать, чем кончится бедствие, разрастающееся и
грозившее вылиться наружу.

Когда же оно достигло своего апогея, начальник по-
лиции, бесшумно растолкнув онемевших официан-
тов, подскочил к электрическому счетчику и выклю-
чил ток. Сделалось страшно темно. Пользуясь этим,
доктор, растерзанный и уже начинающийся сдавать-
ся, захотел удрать на улицу, но зацепился ногой за
какое-то лежащее и, по-видимому, давным-давно не
принимавшее участия в общей свалке тело и растя-
нулся по полу. Ему вдогонку прожужжала бутылка,
не попавшая, впрочем, в цель. Затем все смолкло.

Тогда полицейские, исполняя тайное приказание
своего начальника, втихомолку открыли восемь по-
жарных кранов, и холодные струи, одна другой силь-
нее, засвистели в темноте. Тальскому посчастливи-
лось быстро уйти в одну из курильных комнат. Вода
била так сильно, что сбрасывала со столов бутылки
и все, что на них стояло. Прежние храбрецы залезли
под стеклянные столы и, промокшие до костей, сту-
чали зубами. Послышался истерический плач. Моли-
ли о пощаде, клялись никогда не повторять ничего
подобного. В 1 час 39 минут полиция сжалилась. За-
крыли краны, и снова вспыхнувший свет осветил
картину ужаснейшего разгрома. Прежние буяны бы-
ли опознаны и выведены под руки вон. Было неиз-
вестно, уплатили ли они следуемое за кушанья и
напитки, а если нет, то сколько именно остались они
должны. Двое сильнейших молодцов-полицейских
взвалили на плечи доктора (он был страшно тяжел
и толст, и находился в полубесчувственном состоя-
нии) и отвезли его домой. Тот временами пытался
заговорить на никому не известном языке, но из это-
го ничего не выходило...

Следы преступления, казавшиеся невозможными
к исправлению, были в 17 минут сокрыты успокоен-
ными официантами, и снова вошедший Тальский,
если бы он так недавно не был безмолвным свиде-
телем минувшего, не смог бы под вновь воцарившей-
ся холодной жестокостью стеклянных столов угадать
угасшие следы этого нечеловеческого скандала. Тьфу!
— думал он, садясь за свое прежнее место, — и это
называется жизнью! Человек, еще рюмку коньяку!

Все пришло в обыкновенный вид, и за столиком,
где так недавно разгорался угарный, беспросветный
кутеж какой-то компании, сел важный господин с зо-
лотым портсигаром и дамой и углубился в нереши-
тельность, чего бы такого поесть. Соседние столики
быстро заполнялись, и снова поплыл тревожный и
страстный вальс, и звуки румынского оркестра, по-
добно вспугнутым голубям, бились о сияющие люст-
ры, спокойные листья экзотических пальм и надмен-
ное любопытство зеркальных витрин.

Когда же начинающий пьянеть Тальский поднял
свои глаза к небу, шепот восторженного преклоне-
ния красноречивее всяких слов известил его, что в
залу вошла Миранова. Действительно, Елена Нико-
лаевна, спокойная и ослепительно прекрасная, про-
шла мимо, быть может, более, чем страстных взоров
присутствующих. Когда она проходила мимо Таль-
ского, тот опустился на одно колено и мимолетно
прильнул жаркими губами к ее аристократической,
узкой руке. Затем она исчезла, как явилась, видение
иной, бесконечно-совершенной земли.

Тальский не знал этой женщины, единственной,
пред которой преклонялась Зина. И порой, сплетен-
ный с этой последней в конвульсивном сладостра-
стии, он грезил о бездонных, черных глазах Елены
Николаевны, сознавая, что его роскошная жизнь —
быть может, слишком ничтожная жертва для ее ал-
таря. Миранова жила в великолепном особняке, где
лишь сильный и молчаливый, как тюрьма, евнух да
два великолепных волкодава стерегли ее законы. Как
председательница Общества Стояния на Перекрест-
ках, она принимала деятельное участие в жизни
Дженкинского уюта, но ее порой видали на камен-
ных скамейках парка в самых недоступных и скали-
стых его местах, где одни лишь ночные голубки бес-
шумно реяли над утесами гранитных расселин в жут-
кой тишине отходящего дня, да над поверхностью
сонной реки однообразно звенел ничем не объясни-
мый зов ночи — вечно-задумчивой и печальной,
грезящей о чем-то, абсолютно далеком и абсолютно
странном. Тогда отчаяннейшим смельчакам не при-
ходило в голову к ней обратиться первыми. Мира-
нова была недостижима. Святую и чистую свою пе-
чаль она несла среди люден в величественном сия-
ньи неземной, совершенной красоты. Всегда в шел-
ках, с кашемировым узором, обвивавшим ее девст-
венную, каменную грудь, с алмазной диадемой из
звезд в роскошных иссиня-черных волосах — она
оставляла за собой воспоминание о нечеловеческой
царственности.

Из ее полузакрытых глаз вечно лилась тайна сфи-
нкса прошедших времен, над молчанием мертвенно
сжатых уст, быть может, никогда не целовавших и
не целованных. Этот взгляд поражал мучительным
столбняком, похожим на отравление стрихнином, тех,
кто слишком близко подходил к ней. Ее боялись.
Имени ее не произносили на супружеском ложе, стра-
шились отметить детей ее чертами. При ее появле-
нии беременные женщины шептали какие-то закли-
нания, имевшие, по мнению многих, значительную
чудодейственную силу. Ее обожали за то, что она бы-
ла темна, как ночь предвечной страсти, и те, кото-
рым она молвила хотя бы несколько слов, долго го-
ворили шепотом, и по их лицу можно было дойти до
сознания о страшной ее тайне. Одни лишь дети и
звери бесстрашно подходили к ее коленям и, кладя
на них свои головы, безмолвно ласкались к ней. Она
их не отталкивала.

К ее ногам давным-давно легли утонченнейшие
грезы Дженкинского уюта, людские чувства доноси-
лись до нее, подобно искрам дубов, зажженных над
бездной, и разбивались о ее алмазное величье. Быть
может, когда-то прозвучал робкий, юношески-све-
жий поцелуй, но он погас во тьме ее сердца, которое
было безответно, как мрачная и высокая святыня,
где малахитовые колонны, вечно-голубой фимиам и
темный лик Предвечного Божества.

Иногда из-за нее совершались преступления, и пи-
столетные ложи глухо ударялись об каменный пол,
но об этом даже равнодушные храбрецы старались
не упоминать. Про нее ходили невероятнейшие, фан-
тастические слухи. Кто-то безымянный, знавший всех
и вся, о Мирановой не мог больше сказать интим-
нейшим желающим, чем то, что Елене Николаевне
около 23-х лет, она давно потеряла всех близких,
сейчас неизмеримо богата, и что в ее жизни нес-
колько лет тому назад случилось темное, дикое не-
счастье. Это мимовольно связывали с промелькнув-
шим известием, что когда-то на полях ее имения
глубокой осенью нашли наполовину погруженное в
грязь тело какого-то молодого князя, миллионера,
единственного человека, кому Миранова дарила свои
ночи. Руки несчастного были изъедены, по-видимо-
му, волками, и язык был наполовину оторван и ви-
сел на пучке нервов. Этого князя никто не знал, дер-
жались тайные, упорные слухи, что это был гениаль-
нейший юноша, мелькнувший на земле, подобно ме-
теору в страстную августовскую ночь. Но за расспро-
сами не обращались ни к кому и, тем более, к самой
Елене Николаевне.

Но бумага была отважнее языка, и нашлись та-
кие, кто посылал ей мольбы отдаться им, в награду
обещая совершить в одиночку то, что недоступно все-
му живущему на земле человечеству. Эти моления,
где было безумие без конца и без краю, где незем-
ное сладострастие клокотало потоками слез и скво-
зили намеки о невозможнейшей и никогда не суще-
ствующей любви — оставались без ответа. Было не-
известно, собирала ли она, или уничтожала эти стро-
чки, высшее, до чего может дойти человеческая фан-
тазия, но никто не добился от нее тончайшего и про-
зрачнейшего сближения...

После того, как Миранова звездной грезой про-
мелькнула мимо затуманенных взоров ресторана,
Тальский в нем не остался. Его повлекла тоска, зас-
тавлявшая искать неземного, нечеловеческого сча-
стья. Он вспомнил о Зине, оставленной им в роскош-
ных помещениях О. С. Н. П. Пройдя мимо ярко ос-
вещенных окон, где ее хрустальный голос, казалось,
долетал до него, печального во тьме ночи своего
сердца, он ушел к себе. Расставанье навеки требова-
лось облечь в более конкретные, осязаемые формы.
Быстро, на миг один забыв обо всем остальном, он
собрал свое необходимейшее и красивейшее имуще-
ство в юо-килограммовый чемодан и, задвинув
скользящую на колесах стену, отделяющую его по-
мещение от такового же Зины, вышел на пустын-
ную улицу, намереваясь найти подходящий способ
передвиженья, чтоб уехать в широкий мир, маня-
щий великолепием наслаждений и ослепительным
до слез видом своих женщин, как вдруг откуда-то
тихо засвистел автомобиль Елены Николаевны и ос-
тановился у его подъезда. В глазах Тальского потем-
нело. Прещде, чем он успел прийти в себя, двое стра-
шных силачей в масках схватили его и усадили в не-
терпеливо-дрожащую машину. Дверцы захлопнулись,
что-то под ногами зашумело, дрогнуло, и автомо-
биль понесся, быстро и безжалостно. Тальский не
мог отдавать себе отчета в том, что случилось — про-
исшествия следовали скорее, чем аналитические мы-
сли об них. Яркий свет бездонных глаз Елены Ни-
колаевны, находящейся около него, заставил Таль-
ского с каким-то стоном, заключавшим в себе все —
от мирового чувства беспредельности до утончен-
нейших душевных мимолетностей — бездыханно
опуститься и прижаться уже ничего не могущими
высказать губами к ее не дрогнувшим ногам, пом-
нившим, быть может, иные, давным-давно угасшие
сближения. Не сознательность мысли, а трансцен-
дентное состояние, как бред души, умирающей в до-
горании предвечного огня, как последняя, безыс-
ходная черта над гранью смерти побежденного, по-
степенно свела на нет быт Тальского. Он опьянел не-
земной пьяностью, сомнамбулическим сном над вы-
шиной, где не видно ничего, кроме узкой дороги над
бездонной каменной пропастью, он узнал, что ле-
жать у ног Мирановой, глядя в ее черные, бездон-
ные глаза — было для него единственным возмож-
ным счастьем.

А машина мерно неслась в темную ночь, дрожа в
туманном покое уже просветлевшего шоссе, и не-
дремлющие звезды безучастно горели в далекой вы-
шине. Электрические фонари видели те же нити из
беленьких (чистеньких) камешков и фантастично-
стью своей пугали редких, молчаливых прохожих. И,
казалось, так было вечно, с одинаковой быстротой
мелькали далекие, неисследованные леса, какие-то
забытые деревеньки, и снова автомобиль вырывал-
ся на бескрайную, жуткую равнину и так же вздра-
гивал, так же несся в беспредельную даль.

Но не было ни времени, ни места. Внешние обра-
зы не долетали до Тальского, все его существование
было заключено в робком сближении с Мирановой,
где райское счастье, вечное блаженство стало свер-
шившейся мечтой без конца и без краю, где биение
сердца, как жизнь, было тихим и наивысшим подар-
ком к алтарю божества, бесконечно совершенной
женщины-царицы. Его конвульсивно сжатые руки,
его бескровные губы льнули к ее ногам, холодным
сквозь ажурность шелков.

Вдруг машина остановилась, и те же жестокие,
сильные руки подхватили Тальского и понесли куда-
то. Но он был без сознанья. Дальнейшее стало смут-
ным, кошмарным сном над игрой наркотического
опьянения. Мелькали порой покои неземной рос-
коши, где яркие камни, странные ароматы и абсо-
лютная утонченность человеческого существования.

В бреду, в экстазе Тальский целовал чьи-то холод-
ные, гибкие руки, на миг один перед его глазами
пронеслась столь далекая, столь чуждая его комната
с покинутым и не запертым желтым чемоданом по-
средине, проплыла Зина, и снова душа его погрузи-
лась в бездонной пучине, как запоздалый прохожий
в опасной безысходности ночного болота.
И молят запрокинутые руки о желанном, о жизни
и ее вечном наслаждении, о счастье, бесконечно близ-
ком и бесконечно возможном, обещают несбыточ-
ные, никогда не существовавшие богатства земли, и
рвется бессильное тело к яркой красоте отходящего
в вечность далекого дня. Но тиха и безжалостна при-
рода, безответно колеблется скользкая зыбь болота,
и лишь вечные совы неслышно кружатся над вздоха-
ми умирающего сознания.

Еще раз в отчаяннейшем усилии выпрямится тело
в грозно надвигающихся сумерках предсмертного
страха, еще раз мелькнет узкая рука, и над исчез-
нувшей жизнью земной ляжет причудливая игра ус-
покоенной воды.

Но порой, в глухую полночь, отошедшие от земли
души безвинно-погибающих тихими призраками по-
несутся в серебристом сиянии девственницы-луны и
в переплетающихся узорах хоровода запоют песнь о
том, что не проходит, и чего, может быть, никогда
не было. И ярок экстаз сближенья, и роскошны зву-
ки недостигнутой землею мелодии в иной, нечело-
веческой вечности.

Тальский догорал.

На ложе из страстных и белых цветов, когда пеле-
на окончательно сокрыла внешний мир, он познал
ту, которая была абсолютным счастьем в бессозна-
тельных грезах Дженкинского уюта. И к ней неиз-
менно и вечно стремилась его слишком роскошная
жизнь, к той, что никогда не была колыбелью.

И открылись фиолетовые своды — венец никогда
не утолимой тоски — и взошел он на сияющую вы-
соту. Огненная волна залила мозг Тальского, откуда-
то пронесся звенящий, прощальный аккорд, неизъяс-
нимое блаженство окутало его, и руки в последний
раз сплелись в игре конвульсивных содроганий.

Затем все исчезло.

Миранова освободилась из его объятий и ушла в
озаренные дали всегда такой, какой она была.
Под утро пришли никому не известные люди и по-
несли Тальского в лес, на недоступный и уютный ук-
лон, туда, где прихотливая игра природы, где вечны-
ми сводами раскинулись и лох, и бересклет, и тавол-
лга, и семужиновые цветы.

Там, минувшею ночью два великолепных волко-
дава с безысходной тоской выли о том, что не про-
ходит, и чего никогда не было, о том, что месяц плы-
вет над сознаньем.

И Тальский, постигнув невозможное, поднялся
на заре в вышину, в рождающееся сияние празднич-
ного дня.
КОММЕНТАРИИ
КОММЕНТАРИИ

Автора этой удивительной книги, Артура Хоминского (1888-?), уже успели
метко окрестить «Лотреамоном из Звенигородки»1; подобно неистовому фран-
цузу, открыт он был посмертно, хотя в остальном сравнение масштабов дарова-
ния и литературной влиятельности провинциального новатора и Изидора Дю-
касса попросту неуместно.

Сказанное не должно умалять заслуг таинственного киевского модерниста,
сумевшего в «Уюте Дженкини» (1914) намного опередить свое время. Книга
его, как справедливо указывают современные критики, органичней смотрелась бы
в 1920-е годы2. Действительно, Хоминский предвосхищает приемы К. Вагино-
ва, причем не только Вагинова раннего, но и зрелого, времен «Трудов и дней
Свистонова» (1929) - сравним, в частности, характерное обыгрывание газетных
материалов. Его людские толпы, охваченные нездоровым оживлением, то и
дело вспыхивающие скандалы и абсурдистские «гимназические» тексты напо-
минают о сочинениях обэриутов и особенно Д. Хармса («Моя мама в пуху» -
чем не «Моя мама вся в часах» Хармса и Введенского?). Многие ходы, в том
числе постоянное использование «городских романсов», вызывают в памяти
«Повесть о пустяках» (1934) Б. Темирязева (Ю. Анненкова); в отличие от пос-
леднего, отметим, у Хоминского эти «фабричные» песенки являются пародий-
ными мистификациями. Некоторые аналогии заводят совсем далеко: в «Уюте»
можно при желании найти, например, элементы будущего сюрреализма,
включая образчики саЛаиге ехдшз, а приключение с упрямыми лошадь-
ми и деревенским колдуном Юркой отдает «Сельским врачом» Ф. Кафки.

Сохраняя символистскую энергию текста, Хоминский одновременно тяго-
тится ею и развивает настоящую подрывную деятельность: совершает обход-
ные маневры, роет подкопы, последовательно переводит затертые декадент-
ско-символистские штампы в абсурдно-ироническую игру и закладывает под
собственную прозу мины замедленного действия. В ретроспективе он кажет-
ся литературным провидцем - и в то же время прозрения его балансируют
на грани лебядкинского типа графомании, а тексты стихотворные нередко ее
переходят.

«Про Хоминского невозможно сказать, гений он или графоман (есть стра-
ницы совершенно нечитабельные), пишущий под опиумом безумец или ехид-
ный критик литературных мифов. Абсолютная загадочность фигуры автора,
непрозрачность его интенций и делает тексты Хоминского таким интерес-

1 Волчек Д. Лотреамон из Звенигородски //Ыф:/Аулулу.8УоЬойа.огд/соп1еп1/аг11с1е /25017468.Ыш!.

2 Молодяков В. Открытие Артура Хоминского // Знамя. 2014. № 1; см. также Ь1ф:/7аоп1с1у. Нуе-
) опта!. сош/4 5 817. ЫтГ/йггеасЕ 132 8 5 7.
ным артефактом» - справедливо замечает И. Гулин. Он же очень точно вскры-
вает жанровую природу книги и называет предшественника Хоминского, срав-
нивая «Уют Дженкини» с «симфониями» А. Белогоз. Безусловно, влияние сим-
фоний Белого представляется определяющим - и предопределившим саму фор-
му сочинения Хоминского, равно как манеру писателя; в синхронном контек-
сте вещь его подражательна, пусть многие приемы (вопрос их осознанности ос-
тается открытым) и уводят текст в сторону радикального развития прототипа.

К Белому и, возможно, П. Карпову («Пламень» вышел лишь в 1913 г.) восхо-
дят некоторые хлыстовские мотивы «Уюта Дженкини». Заметно у Хоминского
и влияние малой декадентской прозы - например, П. Альтенберга. Перверсии
Зины Дорн и мазохическая страсть Тальского напрямую почерпнуты у Захер-
Мазоха: его «Венера в мехах», наряду с «Исповедью моей души» Ванды Захер-
Мазох (А. фон Рюмелин), в 1900-х гг. выдержала в России несколько изданий.

Хоминский, фанатичный поклонник «величайшего из русских поэтов, Алек-
сандра Блока», не избежал и глубинного блоковского влияния. Два полюса цент-
ральной любовной оси «Уюта», Зина Дорн и Елена Миранова, «любовь земная
и любовь небесная», прозрачно олицетворяют полярные воплощения блоков-
ской вечной женственности, Незнакомку и СофикН; одинаковые отчества (Ни-
колаевна) подчеркивают единство этой классической оппозиции. Прозрачен и
Дженкини, безмолвный персонаж «Уюта»: под этим романтическо-гринов-
ским именем описан Киев (так, прогулка Зины и Тальского в финале первой
части, как будет показано ниже, воспроизводит реальный городской маршрут).
Само наименование Дженкини, не исключено, происходит от киевского топо-
нима Хинь-Грусть, названия исторической местности, ставшей в XIX в. дач-
ным урочищем («Дженкинским уютом» книги); к слову, киевляне называли эту
местность также «Дачей Кульженко» по имени видного книгоиздателя С. В.
Кульженко, в типографии которого был напечатан «Уют Дженкини».

Упоминаются в «Уюте» также «бессмертные и недостижимые по своей кра-
соте стихи поэта Артура Хоминского (1888-1957)». Указанный год рождения ав-
тора, видимо, соответствует истине. Прочие биографические детали восстанав-
ливаются с большим трудом. Ими мы обязаны литературоведу А. Соболеву,
который буквально открыл безвестного Хоминского и составил первое собра-
ние его произведений (к сожалению, практически лишенное научного аппа-
рата) 5. Имя Артура Франца Юлиана Сигизмундовича Хоминского обнаружи-
лось в реестре выпускников Первой киевской гимназии (где учились М. Бул-
гаков и К. Паустовский) за 1906 г. Это позволило исследователю сделать вывод,
что Хоминский был внуком знаменитого вологодского губернатора, генерал-
лейтенанта Станислава Фаддеевича Хоминского (1807-1886) и сыном Сигиз-

3 Гулин И. Выбор Игоря Гулина. // Коммерсант-КУеекепс!. 2013. 16 августа.

4 Гулин, там же.

5 Хоминский А. Возлюбленная псу: Полное собрание сочинений. Сост. ипослесл. А. Л. Соболева.
М., 2013. До появления этого издания Хоминский лишь мельком упоминался в посвященных
А. Блоку работах, напр. Тименчик Р. Д. Блок и литераторы... // Александр Блок: Новые мате-
риалы и исследования. Кн. четвертая (Литературное наследство. Т. 92: В пяти кн). М., 1987. С.
564); список его поэтических сборников дан в указателе Тарасенкова-Турчинского.
мунда Станиславовича Хоминского (1857-?). Интересно, что Хоминский, сочи-
нявший стихи еще на гимназической скамье, не делал, очевидно, попыток
сблизиться с другими пишущими гимназистами и позднее не оставил никаких
следов в литературной периодике Киева.

Первый сборник стихотворений Хоминского «Для страстной мечты» вышел
в свет двумя частями в Киеве в 1907 г. Затем - зияние: учился ли Хоминский в
университете? поступил ли на службу? Во всяком случае, в начале февраля
1912 г. он оказался в Наровле Минской губ., откуда написал письмо А. Бло-
ку, отрекомендовавшись «начинающим поэтом и основателем в Киеве скром-
ного общества Вашего Имени» и попросив о личной встрече6. Между началом
февраля и началом марта 1912 г. Хоминский побывал в Петербурге и вернулся
в Киев; 13 марта 1912 г. датировано его второе письмо к Блоку с жалобами на
отказ в аудиенции.

Год 1913 застал Хоминского в Звенигородке под Черкассами, где он выпус-
стил микроскопическими тиражами крошечные сборнички «Обман» и «Сча-
стье». Затем поэт вновь возвращается в Киев: в 1914 г. он публикует здесь «Уют
Дженкини» и сборник «Моя осень». Последняя известная книга Хоминского,
«Возлюбленная псу: Сильная поэма 1913-1915» была издана в Киеве в 1916 г.;
сведений о его судьбе после 1916 г. не имеется.

Поэзия Хоминского значительно уступает его прозе; это третьесортный сим-
волизм с декадентским уклоном, порой откровенная графомания - чем, если
не говорить о «вчитывании» смыслов, Хоминский-поэт в сущности и прельщает
иных современных читателей. И все же воздадим ему должное: поэма «Воз-
любленная псу» (и весь «Уют Дженкини») вносит достаточно «сильный», по
определению автора, вклад в «собачью» топику русской литературы первой
половины XX в., как кровососущие русалки и упыри - в топику «вампиричес-
скую», цикл «Песни влюбленного кота» забавен и мил, местами же в текстах
Хоминского сквозь всю заемную мишуру проглядывает высокое поэтическое
безумие.

«Уют Дженкини» публикуется по первому изданию (Киев, типо-лит. С. В.
Кульженко, 1914) в новой орфографии, с исправлением некоторых очевидных
опечаток. В книге сохранена авторская пунктуация.

А. Шерман

6 См. Соболев А. Л. Послесловие // Хоминский А,.там же. В интервью Д. Волчеку (Волчек, ор.
ей..) Соболев высказал предположение, что указанное общество было «коллективной эфемери-
дой», кружком, состоявшим из самого Хоминского и «его двух-трех приятелей».
С. 9. «в дни, когда опадают листы» - Цит. из стих. А. Блока «Я живу в отдален-
ном скиту...» (1905).

С. 9. Вот эти образцы... - Следующие далее абсурдные фразы напоминают не-
которые примеры из учебников франц, языка Д. Марго (1823-1872), чьи «Сопгз
ё1ётеп1а1ге е! рго§ге881Г бе 1а 1ап§пе Ггапда18е» и «Сгатта1ге Шёопцпе е! ргаНцпе
бе 1а 1ап§пе Ггапда18е» были приняты в средних учебных заведениях России. Ср.
в «Пятом Интернационале» В. Маяковского («Я говорю просто - / фразами учеб-
ника Марго») и «Повести о жизни» К. Паустовского, соученика Хоминского по
гимназии: «...смешной и неуклюжий учебник, вроде пресловутого учебника на-
шего детства - Марго, над которым принято было всячески издеваться. Осо-
бенно хороши в учебнике Марго были примеры: “Золотые зайцы не желают
скакать по зеленым канатам”, “Этот день, не понедельник ли он?”, “Усыпляй-
тесь, моя дорогая бабушка, перед теплым огоньком из камелька”».

С. 12. Миранова... Дорн - Фамилии героинь - «говорящие»: фамилия Мирано-
вой, как воплощения небесной любви и всепонимания, происходит от «миро»,
садистические черты Зины отразились в фамилии «Дорн» (от нем. Погп - шип,
колючка, здесь в переносном смысле - тернии).

С. 15. ...квартеты Шевчика - Имеется в виду О. Шевчик (1852-1934), чешский
композитор, скрипач, знаменитый педагог.

С. 17. Возлюбленная Псу - Полностью в кн. автора «Возлюбленная псу: Силь-
ная поэма 1913-1915» (Киев, 1916); в текст поэмы Хоминский включил стих.
«Лунный обман» из сб. «Счастье» (1913).

С. 21. Ах, мой милый, мой хороший... - Ср. в «Крокодиле» К. Чуковского (1924):
«Мой милый, хороший / Пришли мне калоши».

С. 22. ...жизни загубленной... устах - Несколько искаж. цитата из стих. А. Бе-
лого «Бетховену» (1903), вошедшего в сб. «Золото в лазури» (1904).

С. 24. ...Ьупх... Согииз - Рысь, лось, заяц, ястреб, глухарь (Те1гао пго§а11п8), во-
рон (лат.).

С. 28.... в гору по улице, носящей название какой-то иностранной религии -
Подразумевается ул. Лютеранская в Киеве, ведущая от Крещатика вверх
к «господским Липкам» (О. Мандельштам), описанным далее как «аристо-
кратичнейшая часть Дженкини».

С. 28. ...экзотических фигур на крыше причудливого особняка... инжене-
ру - Т. наз. «Дом с химерами», модернистское строение, украшенное фигу-
рами зверей и сказочных существ на ул. Банковой в Киеве. Спроектирован
известным архитектором В. Городецким (1863-1930) как доходный дом с
квартирой для собственной семьи и построен в 1901-1902 гг. под руковод-
ством инженера А. Страуса (1858-?).

С. 29. ...улице... Виноградной... виноградники - Виноградная - старое назв.
улицы на Липках (от бывшего Виноградного сада), получившей в 1869 г. наз-
вание Елисаветской (ныне Ф. Орлика).

С. 29. ...сад... решетки парка - Маршрут героев нетрудно восстановить: Таль-
ский и Зина поднимаются по ул. Лютеранской, заглядывают на Банковую, до-
ходят до конца Лютеранской (пересечения с Шелковичной) и по Шелкович-
ной, минуя отходящую от нее ул. Елисаветскую, добираются до Царского сада
(ныне Мариинский парк в Киеве).

С. 33. Милая, помнишь у Бодлэра? - Далее вольно пересказывается финал
скандального стих. Ш. Бодлера «ГГпе С11аго§пе» («Падаль»), вошедшего в пер-
вое изд. «Цветов зла» (1857).

С. 44. ...у Астиага родился внук Кир - Т. е. персидский царь Кир II Великий
(ок. боо /576 - 530 до н.э.), по Геродоту внук последнего мидийского царя Ас-
тиага.

С. 50. ...Бютедеа ехийтз - В научной классификации, странствующий альбат-
рос (лат.).

С. 50. ...как глядят на берегу Невы на луч пурпурного заката - Парафраз
первых строк из стих. П. Козлова (1841-1891) «Забыли вы» (ок. 1888), поло-
женного на музыку А. Оппелем и ставшего популярным романсом.

С. 54. ...александрийском мешке - Намек на преп. Макария Александрийско-
го, носившего по пустыне мешок с песком, чтобы победить тщеславие.

С.56. ...трубок Мура - Речь идет об изобретенных американским инженером
Д. Муром (1869-1936) в 1890-х гг. лампах, наполненных двуокисью углерода
или азота и активизированных электричеством; в нач XX в. эта осветительная
система была установлена во многих магазинах и конторских помещениях.

С. 56. ...«Русских ведомостей» - «Русские ведомости» - общественно-полити-
ческая газета либерального направления, выходившая в Москве в 1863-1918
гг.

С. 56. ...Дионео (из Англии) - Публицист и беллетрист И. В. Шкловский (1864-
1935)? Дядя В. Шкловского, писавший под псевд. «Дионео»; с 1896 г. коррес-
пондент «Русских ведомостей» в Англии.
С. 57. ...печаль полей (Бориса Зайцева) - Автор контаминирует имя беллетри-
ста и переводчика Б. Зайцева (1881-1972) с названием лирической повести С.
Сергеева-Ценского (1875-1958) «Печаль полей» (1909).

С. 58. Газета... «Ночь» - Обыгрывается, возможно, название московской га-
зеты «Новь», выходившей в 1914-1915 гг.

С. 61. Зинаида Николаевна... - Отчество Зины совпадает с отчеством Елены
Мирановой (см. выше); но мало того - ее имя и отчество самым подозритель-
ным образом совпадают с именем и отчеством 3. Н. Гиппиус (1869-1945), а так-
же будущей актрисы 3. Н. Райх (1894-1939), в начале 1910-х гг. учившейся на
Высших женских курсах в Киеве.

С. 61. ...дав еилд шегЪИсйе - «Вечная Женственность» (нем.); цитируются пос-
ледние строки гетевского «Фауста»: «Паз Емт§-\Уе1ЪИс11е / 21е111 низ Ыпап», в пер.
Б. Пастернака: «Вечная женственность / Тянет нас к ней».

С. 70. «Все ли готовы подняться? ... поют» - Цит. из стих. А. Блока «Все ли
спокойно в народе?» (1903).

С. 74. ...Поднимись на заре в вышину! - Ср. 1 Цар. 9:19, 26: «И отвечал Самуил
Саулу, и сказал: я прозорливец, иди впереди меня на высоту <...> Когда взо-
шла заря, Самуил воззвал к Саулу на кровлю и сказал: встань» и далее явле-
ние старика-«пророка» в V части «Уюта».

С. 78. ...«у ног давно и сильно милой» - Искаж. цитата из стих. А. Блока «Ия
опять затих у ног...» (1907): «Ия опять затих у ног — / У ног давно и тайно милой».

С. 83. ...Мария Тарнавская - М. Тарновская (урожд. О’Рурк, 1877-1949), жена
киевского богача В. Тарновского, известная в Киеве «роковая женщина», аван-
тюристка и героиня нашумевшего венецианского процесса 1910 г., который был
связан с инспирированным ею убийством графа П. Комаровского (Тарновская
была приговорена к восьми годам тюремного заключения и освобождена в 1915
г.).

С. 85. ...«токмо, еже имате, держите, дондеже прииду» - Церковнослав. пер.
Откр. 2:25: «Только то, что имеете, держите, пока приду».

С. 87. Я люблю эту ложь, этот блеск... - Цит. из стих. А. Блока «Днем вершу
я дела суеты...» (1902).
ОГЛАВЛЕНИЕ

«И сказала мне Она...»	7

I.	У истоков	8

II.	Жизнь, эта вечная жизнь!	31

III.	Бал у Е. Н. Мирановой	42

IV.	Зина в Дженкинском уюте	55

V.	Поднимись, поднимись на заре в вышину!	74

Комментарии	98

Книги серии «Библиотека авангарда»	103

Настоящая публикация преследует исключительно культурно-
образовательные цели и не предназначена для какого-либо
коммерческого воспроизведения и распространения,
извлечения прибыли и т.п.
Книги серии

«Библиотека авангарда»

Владимир Гольдшмидт. Послания Владимира жизни с пути к исти-
не. 85 с., илл. (Библиотека авангарда: Вып. I).

Первое современное издание произведений «футуриста жизни» Владимира
Гольдшмидта (1891? - 1957)? поэта, агитатора, культуриста и одного из зачи-
нателей жанра артистического перформанса. Основатель московского «Кафе
поэтов» и создатель памятника самому себе, авантюрист и йог, ломавший о
собственную голову доски во время выступлений, Гольдшмидт остался леген-
дарной фигурой в истории русского футуризма.

Филиппо Томмазо Маринетти. Битва у Триполи (26 октября 1911 г.),
пережитая и воспетая Ф. Т. Маринетти. 97 с., карта, илл. (Библио-
тека авангарда: Вып. II).

Основатель итальянского футуризма, неистовый урбанист и певец авиации и
машин Филиппо Томмазо Маринетти - на фронте итало-турецкой войны.
Книга поэтической прозы «Битва у Триполи» в полной мере отразила как ли-
тературное дарование, так и милитаристский пафос итальянского футуриста.
Переведенная на русский язык эгофутуристом и будущим лидером имажиз-
ма В. Шершеневичем, «Битва у Триполи» не переиздавалась с 1915 г. и давно
является библиографической редкостью.

Е. П. Радин. Футуризм и безумие: Параллели творчества и аналогии
нового языка кубо-футуристов. 94 с., илл. Факсимильное изд. (Биб-
лиотека авангарда: Вып. III).

Наряду с острой критикой футуризма, понимаемого как мистическое течение,
в книге содержится немало ценных наблюдений касательно ряда основных
принципов футуристической креативности. Особое внимание автор, психиатр
Е. П. Радин, уделяет творчеству В. Хлебникова, а также приводит многочис-
ленные примеры текстов, рисунков и картин душевнобольных. В предисло-
вии к факсимильному переизданию этой редкой ныне книги монография Ра-
дина (1914) рассматривается на фоне дискурса «вырождения» и «дегенерации»
конца XIX - начала XX вв.

Обвалы сердца. Авангард в Крыму. 187 с., илл. (Библиотека авангар-
да: Вып. IV).

В книге полностью воспроизводятся четыре футуристических альманаха, вы-
пущенных в Крыму в 1920-1922 гг. поэтом-космистом Вадимом Баяном (1880-
1966) - «Радио», «Обвалы сердца», «Срубленный поцелуй с губ вселенной» и
«Из батареи сердца». Альманахи В. Баяна, организатора и участника «Первой
олимпиады футуризма» (1914) и «героя» одной из пьес В. Маяковского - лю-
бопытная и во многом уникальная страница в истории русского авангарда.
Мы найдем в них имена О. Мандельштама, И. Северянина, К. Большакова, Б.
Поплавского, Г. Золотухина и многих других. Приложены воспоминания В.
Баяна о «Первой олимпиаде футуристов» и отрывки из мемуарных текстов И.
Северянина и Д. Бурлюка. В подробных комментариях и предисловии биогра-
фия В. Баяна раскрывается на фоне авангардного движения 1910-1920-х гг.

Геннадий Айги. «Творцы будущих знаков»: Русский поэтический
авангард. 157 с., илл. (Библиотека авангарда: Вып. V).

Книга представляет собой незавершенную антологию русского поэтического
авангарда, составленную выдающимся русским поэтом Г. Айги (1934-2006).
Задуманная в годы, когда наследие русского авангарда во многом оставалось
под спудом, эта книга по сей день сохраняет свою ценность как диалог приз-
нанного продолжателя традиций европейского и русского авангарда со свои-
ми предшественниками, а иногда и друзьями - такими, как А. Крученых.
Автор не только щедро делится с читателем текстами поэтического аван-
гарда начала XX века, но и сопровождает их статьями, в которых сочетает тон-
чайшие наблюдения мастера стиха и широту познаний историка литературы.
Издание дополнено двумя статьями Г. Айги, примыкающими по характеру к
планировавшейся антологии, и другими материалами.

А. Туфанов. К зауми. Фоническая музыка и функции согласных фо-
нем. Факсимильное изд. (Библиотека авангарда: Вып. VI).

«К зауми» - одновременно и центральный теоретический трактат, и собра-
ние стихотворений поэта-заумника А. Туфанова (1887-1942?). Идейный нас-
ледник В. Хлебникова, именовавший себя «Предземшара Зауми», Туфанов
сочетал в своих стихах и поэмах архаические мотивы с экспериментами в
области метрики и «фонической музыки» зауми, которую считал средством
познания жизни и преодоления смерти. Судьба поэта, основателя «Ордена
заумников В8О», сложилась трагически: он был осужден за организацию «ан-
тисоветской группы» литераторов и, по рассказам, умер от дистрофии во вре-
мя войны. Факсимильное переиздание книги Туфанова, вышедшей в издании
автора в 1924 г., сопровождается автобиографическими материалами, биографи-
ческим очерком и библиографией.

Тристан Тцара. Газовое сердце: Три ДАДАдрамы. 108 с., илл. (Библио-
тека авангарда: Вып. VII).

Основатель Дада Тристан Тцара (1896-1963) видел в дадаизме не столько ху-
дожественное течение, сколько особое «состояние духа» - и мало что отразило
это мироощущение с такой полнотой, как драмы самого Тцара. Абсурд, гротеск,
провокация и эпатаж, поэзия шумов и зауми, лирические излияния и контра-
пункт голосов - все смешалось в этих пьесах, неизменно вызывавших скан-
далы на легендарных манифестациях Дада в Цюрихе и Париже. Книга вклю-
чает все три пьесы Тцара дадаистического периода - «Первое небесное приклю-
чение господина Антипирина», «Второе небесное приключение господина Анти-
пирина» и «Газовое сердце» - и мемуарный текст «Воспоминания о дадаизме».

Сергей Шаршун. Дадаизм. 115 с., илл. (Библиотека авангарда: Вып.
VIII).

С. Шаршун - одаренный художник, поэт и прозаик-экспериментатор, худо-
жественный критик, антропософ и «русский дадаист» - прожил большую
часть жизни в эмиграции, где в 1920-х гг. сблизился с парижскими дадаис-
тами. Его произведения этих лет слабо изучены и почти неизвестны рус-
скому читателю. В книге собраны тексты Шаршуна дадаистического перио-
да: полностью воспроизведена редчайшая книга «Дадаизм (Компиляция)»
(1922); приведены факсимиле листовок «Перевоз Дада» (1922) и «Накинув
плащ» (1924) и фрагмент поэмы «Неподвижная толпа» (1921); публикуются так-
же воспоминания «Мое участие во французском дадаистическом движении».
В приложениях приводятся статьи Шаршуна, листовка «Перевоз № 12», вос-
поминания о Шаршуне и др. материалы. Книга снабжена комментариями и
биографическим очерком и проиллюстрирована работами С. Шаршуна.

Тихон Чурилин. Конец Кикапу. Агатовый Ага: Повести. 105 с., илл. —
(Библиотека авангарда, вып. IX).

Повести Т. В. Чурилина (1885-1946), одаренного и во многом загадочного поэ-
та - синтез достижений символизма и футуризма, глубоко личных пережива-
ний и универсальных мифологем, словотворчества и фольклора. Написанные в
Крыму в 1916-1917 гг., повести Чурилина долгое время оставались под спудом
и лишь в начале XXI в. вернулись к читателю. «Конец Кикапу» - погребаль-
ная мистерия, погружение в глубины, где окружающий мир, биография, возлюб-
ленные переплавляются в архетипические образы. В этом тексте-интроспек-
ции отразился также недолгий и бурный роман Чурилина с М. Цветаевой. «Ага-
товый Ага» - блестящая этнографическая зарисовка, замешанная на фольк-
лорной и алхимической основе. Наряду с подробными комментариями, книга
включает мемуарные заметки о Чурилине М. Цветаевой, А. Цветаевой и Т. Ле-
щенко-Сухомлиной.

Крематорий здравомыслия: Футуристические альманахи «Мезони-
на поэзии». 132 с., илл. — (Библиотека авангарда: Вып. X).

В книге полностью воспроизведены три футуристических альманаха («Верни-
саж мезонина», «Пир во время чумы» и «Крематорий здравомыслия»), издан-
ные в 1913 г. московским объединением футуристов «Мезонин поэзии». Просу-
ществовавший не более полугода, «Мезонин поэзии» все же сумел вписать
свою страницу в историю русского футуризма благодаря таким ярким именам,
как В. Шершеневич, К. Большаков, Л. Зак (Хрисанф), Р. Ивнев и др. Альмана-
хи «Мезонина поэзии» давно стали библиографической редкостью и переиз-
даются впервые к юо-летнему юбилею футуристической группы, распавшейся в
самом начале 1914 г.

А. Хоминский. Уют Дженкини: 1908-1914. Первые сны. 108 с. - (Биб-
лиотека авангарда: Вып. XI).

Удивительная книга таинственного киевского модерниста А. Хоминского, впи-
тавшая достижения декадентов и символистов, вышла в свет ровно юо лет
назад и намного опередила свое время: в ней можно найти абсурдистские и
сюрреалистические приемы, некоторые страницы разительно напоминают обэ-
риутов или К. Вагинова, а затертые штампы Серебряного века неожиданно пе-
реходят в блестящие литературные прозрения. Издание снабжено подробны-
ми комментариями.