Робеспьер М. Избранные произведения. Т.I - 1965
Вклейка. Максимилиан Робеспьер. Гравюра Физингера
От редакции
А.3. Манфред. Максимилиан Робеспьер
ОТ НАЧАЛА РЕВОЛЮЦИИ ДО СВЕРЖЕНИЯ МОНАРХИИ
Письмо Бюиссару от 23 июля 1789 г.
Вклейка. Робеспьер двадцати четырех лет. Портрет работы де Буайи.
Вклейка. Камилл Демулен. Гравюра Хонвуда
О Декларации прав человека и гражданина. Речь 26 августа 1789 г.
Против королевского вето. Речь 21 сентября 1789 г.
О правах нации. Речь 5 октября 1789 г.
Против закона о военном положении. Речь 21 октября 1789 г.
Против избирательного ценза. Речь 22 октября 1789 г.
Против избирательного ценза. Речь 25 января 1790 г.
Вклейка. Взятие Бастилии 14 июля 1789 г. Гравюра Берто
Вклейка. Парижские женщины в походе на Версаль 5 октября 1789 г. Гравюра Берто
О волнениях в деревне. Речь 9 февраля 1790 г.
Письмо Патриотическому комитету Лилля от 12 февраля 1790 г.
О волнениях в деревне. Речь 22 февраля 1790 г.
Письмо Бюиссару от 4 марта 1790 г.
О триаже. Речь 4 марта 1790 г
Письмо Обществу друзей конституции в Шалон-сюр-Марн, апрель 1790 г.
В защиту политических прав неимущих. Речь 23 октября 1790 г.
В защиту Марата. Речь 2 февраля 1791 г.
Об уважении к законам. Речь 28 февраля 1791 г.
О необходимости отмены декретов, связывающих осуществление прав гражданина с налогом в размере серебряной марки или определенного числа рабочих дней. Речь в апреле 1791 г.
О неравенстве в наследовании. Речь 5 апреля 1791 г.
Об организации национальной гвардии. Речь 27 апреля 1791 г.
О праве петиций. Речь 9 мая 1791 г.
Вклейка. Оноре Мирабо. Гравюра Хонвуда
Вклейка. Антуан Варнав. Гравюра Боссельмана
О положении цветных людей. Речь 12 мая 1791 г.
О смертной казни. Речь 30 мая 1791 г.
Письмо Бюиссару от 12 июня 1791 г. «
Речь в Обществе друзей конституции в связи с бегством короля, 21 июля 1791 г.
О проекте конституции. Речь 11 августа 1791 г.
Вклейка. Праздник федерации в Париже 14 июля 1790 г. Гравюра Б ер то
Вклейка. Триумф Вольтера 11 июля 1791 г. Гравюра Берт о
О свободе печати. Речь 22 августа 1791 г.
О войне. Речь 12 декабря 17.91 г.
О войне. Речь 18 декабря 1791 г.
О войне. Речь 25 января 1792 г.
О средствах спасения государства и свободы. Речь 10 февраля 1792 г.
Речь против Лафайета, 18 февраля 1792 г.
Ответ на речи Бриссо и Гаде, 27 апреля 1792 г.
Письмо к Антуану Горса, 30 марта 1792 г.
Проспект журнала «Защитник конституции»
Изложение моих принципов
Соображения о средствах успешного ведения войны
О необходимости и природе воинской дисциплины
Соображения об одной из главных причин наших бедствий
Соображения о моральных причинах нашего нынешнего положения
О проекте расположения в Париже армии в 23 тыс. человек
Ответ г. Робеспьера, французского гражданина, г. Лафайету, генералу армии
Второе письмо Робеспьера Лафайету, относительно писем Лафайета Национальному собранию и королю
Вклейка. Черновик письма Робеспьера Антуану Торса 30 марта 1792 г.
Вклейка. Ознаменование дня взятия Бастилии 14 июля 1792 г. Гравюра Берто
Размышления о способе ведения войны
О праздновании дня федерации в 1792 г
Письмо граждан, собравшихся в Париже в июле 1792 г., французам 83 департаментов
О недугах и ресурсах государства
Об опасностях, угрожающих родине
Отечество в опасности!
Комментарии А. Е. Рогинская
Список иллюстраций
СОДЕРЖАНИЕ
Обложка
Текст
                    АКАДЕМИЯ НАУК СССР
Литературные памятники


MAXIMILIEN ROBESPIERRE OEUVRES CHOISIES en trois volumes
МАКСИМИЛИАН РОБЕСПЬЕР ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ в трех томах том ИЗДАНИЕ ПОДГОТОВИЛИ А.З.МАНФРБД, А.Е.РОГИНСКАЯ Е.В.РУБИНИН ИЗДАТЕЛЬСТВО • НАУКА • Моек в а - 1у 65
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ СЕРИИ «ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПАМЯТНИКИ» Академики: \ В. П. В о лгинАН. И. Конрад (председатель), М. П. Алексеев, В. В. Виноградов, С. Д. С к a s кии, М.Н.Тихомиров; члены-корреспонденты АН СССР: И. И. Ани сим о в, Д. Д. Благой, В. М. Жирмунский, Д. С. Лихачев, А. М.Самсонов; член-корреспондент АН Таджикской ССР Я. С. Брагинский: доктора филологических наук: А. А. Е лист р ато в а, Ю. Г. Окема н; доктор исторических наук С. Л. Утченко; кандидат филологических наук Н. И. Балашов; кандидат исторических наук Д. В. Ознобишин (ученый секретарь) Ответственный редактор академик \В. П. ВОЛГИН
Максимилиан Робеспьер Гравюра Физингера по рисунку Г е р е н а Музей Института Маркса — Энгельса — Ленина Москва
мтишшшГОТпттпттятт^ ОТ РЕДАКЦИИ Настоящее трехтомное издание избранных произведений Максимилиана Робеспьера является первой публикацией на русском языке сочинений знаменитого деятеля Великой французской революции. В издание включены все важнейшие социально-политические произведения — статьи, речи, письма Робеспьера эпохи революции. Его юридические, литературные и политические сочинения дореволюционного времени, имеющие интерес главным образом для узкого круга специалистов, не вошли в данное издание. Подбор произведений и перевод с французского сделан, по большей части, с десятитомного «Полного собрания сочинений» Максимилиана Робеспьера, начавшего выходить более полувека тому назад и все еще не завершенного К Это научное, отличающееся академической строгостью, издание является самым полным и дает разночтение текстов. Произведения Робеспьера периода якобинской диктатуры, еще не изданные в «Полном собрании сочинений», даны по лучшему из старых изданий — Лаппо- нере 2, сверенному с другими изданиями. Все произведения публикуются полностью. Расположение материала дано по хронологическому принципу. В соответствии с этим произведения Робеспьера распределяются по томам так: первый том — от начала революции до свержения монархии; второй том — от свержения монархии до 1 «Oeuvres complètes de Robespierre», t. I—IX. Paris, 1912—1958 (последний по времени, пропущенный ранее, т. V—1961). Начиная с тома VI, издание выходит под редакцией М. Булуазо, Ж. Лефевра и А. Собуля. 2 M. Robespierre. Oeuvres... avec une notice historique des notes et de commentaires par Laponneraye..., t. 1—3. Paris, 1840.
6 От редакции падения Жиронды; третий том — от прихода якобинцев к власти до гибели Робеспьера. Всему изданию предпослана вступительная статья, помещенная в первом томе. К каждому тому даны комментарии. Указатель имен ко всем трем томам помещен в третьем томе. Составитель и автор вступительной статьи — доктор исторических наук А. 3. Манфред. Комментарии — кандидата исторических наук А. Е. Рогииской. Перевод с французского I и II томов — Е. В. Рубинина, тома III— Ф. Б. Шуваевой.
МАКСИМИЛИАН РОБЕСПЬЕР сякая великая историческая эпоха рождает большие дарования. Они появляются обычно во всех областях деятельности человека: в политике, в общественной мысли, в науке, литературе, искусстве. Восемнадцатое столетие — эпоха Великой французской революции и ее исторического подготовления — породило целое созвездие ярких талантов. Правда, их значение для последующих поколений не было одинаковым; склад, внесенный каждым из этих талантов в сокровищницу духовных ценностей человечества, мог быть определен лишь испытанием времени. Иные из имен, так ослепительно блиставшие в годы революции и казавшиеся многим современникам звездами первой величины, не выдержали этой проверки. Сначала они поблекли, затем стали тускнеть, затем совсем погасли, и от них сохранился едва заметный в истории след. Другие оставили более прочную память, но внимание и интерес к ним поддерживался лишь у ученых специалистов — историков, философов, или филологов,— оставляя новые людские поколения равнодушными к их былой славе, былой судьбе. И лишь совсем немногие,— их имена наперечет,— преодолевая напор гее уносящего потока времени, на каждом новом историческом повороте какими-то непознанными ранее чертами приковывая к себе внимание вступающей в жизнь новой людской поросли, навсегда запечатлелись в памяти человечества. К числу этих немногих принадлежит и имя Максимилиана Робеспьера. I Максимилиан Робеспьер родился 6 мая 1758 г. в городе Аррасе в провинции Артуа, на севере Франции. Его полное имя было — Максимилиан- Мари-Изидор, но он почти никогда не подписывался всеми тремя своими именами, а ставил перед своей фамилией только первое — Максимилиан.
8 A. 3. Манфред Это имя он должен был всегда соединять со своей фамилией, чтобы его не смешивали с его младшим братом Огюстеном-Жозефом Робеспьером, ставшим позднее также политическим деятелем. 1758 год — год рождения будущего вождя якобинцев — остался па- мя'гньтм'в истории Франции. Это был один из самых бесславных годов в долголетнем царствовании Людовика XV, год глубоких внутренних и внешних потрясений французского королевства. Поражения французской армии в семилетней войне при Росбахе в 1757 г. и при Кревельте в июне 1758 г. нанесли тяжелый удар престижу монархии. Власть Людовика XV, претендовавшего на славу и величие своего предшественника — «короля солнца»,— предстала в своем истинном виде: она раскрыла перед страной, перед всем миром свою слабость, бездарность, ничтожество. «В сущности нам не хватает правительства... у нас нет ни генералов, ни министров...»,— писал один из видных правительственных чиновников, аббат де Верни, государственный секретарь департамента иностранных дел К Но это правительство, ничтожность которого признавали даже его высшие служащие, не хотело добровольно сойти со сцены; напротив, оно усиливало репрессии против всех «вольнодумцев». В сентябре 1758 г. в Париже, на Гревской площади, был публично повешен один из служащих палаты прошений за непочтительные слова о короле и его министрах. Но суровые кары не могли сломить общественное недовольство. Осенью 1758 г. в Театре французской комедии, в Лувре и других посещаемых местах Парижа расклеивались и разбрасывались листовки с мятежными призывами. Правительство, а затем парижский архиепископ запретили и осудили в 1758 г. только что вышедшую книгу Гельвеция «Об уме», но после запрещения книга выдающегося философа-материалиста стала одцим из самых популярных литературных произведений. «Мы приходим к последнему периоду упадка»,— писал 6 июня 1758 г. уже поминавшийся аббат де Верни, и то ли с его легкой руки, то ли из других уст, но это слово «упадок» — decadance стало самым распространенным обозначением обреченного на гибель режима. С чего это началось? С каких пор обозначилось это скольжение по наклонной вниз? Это уже было трудно установить. Свыше сорока лет правил Францией король Людовик XV, но чем дальше шло время, тем явственнее становилась не только слабость и бездарность ничтожного монарха, но и гнилостность всего феодально-абсолютистского режима. 1 Aubertin Ch. L'Esprit public on dix-huitième siècle. 2 éd. Paris, 1873, p. 340-341.
Максимилиан Робеспьер 9 Версальский дворец блистал таким же великолепием, как и в дни «короля-солнца» — Людовика XIV, но выставленная напоказ роскошь и непрерывные празднества и развлечения, подсказанные изобретательной фантазией всесильной госпожи де Помпадур, уже не создавали впечатления могущества и благоденствия королевства. Все знали, что за величественным зданием Версальского дворца, за ровно подстриженным газоном и изумительными цветами на куртинах версальского парка сразу же на чинались заросшие чертополохом пустыри или чахлые посевы на узких крестьянских полосах, начиналась разоренная и нищая страна беспросвет- пой крестьянской нужды. В Версальском дворце, а вслед за ним и во многих особняках родовитой аристократии и дворянских усадьбах, стремившихся следовать за двором, торопливо, грубо и жадно прожигали жизнь. «После нас — хоть потоп!» Эти цинические слова, приписываемые Людовику XV, стали как бы девизом господствующего класса феодалов середины XVIII столетия. Они жили сегодняшним днем, не задумываясь над будущим. Но для удовлетворения алчных и необузданных потребностей королевского двора, придворной камарильи, казны, огромного налогового аппарата, армии, церкви, родовой аристократии, поместного дворянства оставались одни и те же источники дохода: возрастающая эксплуатация крестьянского труда и прогрессирующее налоговое обложение буржуазии. Крестьянство, составлявшее подавляющее большинство населения королевства, было обездолено, бесправно, нище. Но это забитое, темное, изнуренное непосильным трудом крестьянство, все же отвечало на чудовищную эксплуатацию возрастающим сопротивлением. Крестьянские волнения, доходящие нередко до открытых вооруженных восстаний, усиливались на протяжении XVIII столетия. К середине века, и в особенности во второй его половине, подспудное сопротивление крестьянства беспощадной феодальной эксплуатации все чаще переходило в открытые формы возмущения. Расцвет просветительной мысли во Франции, успехи «партии философов», -завоевывавшей все новых и новых приверженцев в рядах «третьего сословия», даже среди либерального дворянства, были внешним отражением возрастающей борьбы народных масс и сильной, молодой буржуазии против отживающего свой век феодально-абсолютистского строя. Эта борьба нового со старым шла уже давно. Время феодализма кончалось. В двери стучалась уже новая эпоха, новые общественные отношения, новый общественный строй. Его истинное содержание — а им, по законам общественного развития, могло быть только установление господства буржуазии, эпоха капитализма — еще оставалось даже для самых сильных умов неясным и неразгаданным. Оно представлялось им — понятно, со множеством разных оттенков — как время торжества разума
10 A. 3. Манфред и свободы, как лучший, более справедливый и гармоничный общественный порядок, построенный в соответствии с «естественными правами человека». Каким будет будущее? Этого еще никто не знал достоверно. Но уже многие чувствовали приближение больших перемен, крупную ломку социально-политического уклада всей жизни, и будущее, которое должно было наступить за этой ломкой, представлялось им прекрасным. Но волнующие надежды, будоражившие умы молодых людей, вступавших в жизнь в середине восемнадцатого века, и искавших ответа в сочинениях Вольтера, Монтескье, Ламетри, Гельвеция, Руссо, в статьях «Энциклопедии» Дидро и д'Аламбера — эти «мятежные настроения», этот «дух вольнодумия» не только ни в малой мере не разделялись правительством, но, напротив, преследовались, подвергались гонениям как опасная «крамола» и «ересь» 2. Разрыв между «третьим сословием», составлявшим девять десятых населения королевства, и существовавшей властью — феодально-абсолютистским режимом — достиг крайней степени. Это были два мира — разных и враждебных друг другу, но вынужденных уживаться в рамках одного государственного организма. Старый, феодально-абсолютистский мир господствовал, угнетал и повелевал. Он старался остановить развитие жизни, если можно — повернуть ее вспять, или же мерами насилия и принуждения сковать, заставить застыть ее течение. А народ и шедшая с ним вместе или, точнее сказать, возглавлявшая его буржуазия стремились сломить этот мертвящий покой реакционного, рутинного строя, сорвать его оковы. С середины века эти непреодолимые противоречия стали все чаще прорываться наружу. В 1748—1749 гг. в разных провинциях французского королевства, дэ и в самом Париже, вспыхивали народные волнения. Правительство подавило их жестокими репрессиями, но народное недовольство, загнанное в подполье, но не искорененное, продолжало тлеть. Итак, тысячелетняя французская монархия вступила в полосу упадка; это было, наконец, осознано и высказано вслух. Вольнодумные настроения, дух «критицизма», стремления к переменам должны были день ото дня все более усиливаться. Но этот «мятежный дух», охвативший страну с такой силой, что заставлял даже Гримма опасаться революции3, этот ветер вольности, (кру- 2 См. подробнее об идейных движениях этого времени: В. П. Волгин. Развитие общественной мысли во Франции в XVIII веке. М., 1958; J. В е г t a u t. La vie littéraire en France au XVIII siècle. Paris, 1954; D. Мог net. Les origines intellectuelles de la Révolution française. 4 éd. Paris, 1947; Ph. Sagnac. La formation de la société française moderne, t. 2. Paris, 1947. 3 Fr. M. G r i m m. Correspondance littéraire, philosophique et critique de Grimm et de Diderot depuis 1753 ..., t. IL Paris, 1829, p. 81.
Максимилиан Робеспьер 11 живший головы молодым людям в Париже, слабел, стихал, с трудом проникая сквозь окна добротного дома именитого горожанина города Арраса — адвоката королевского суда Франсуа Робеспьера. И отец, и дед, и прадед, и все предки малолетнего Максимилиана по отцовской линии принадлежали к судейскому сословию. Это была зажиточная патрицианская семья, пользовавшаяся известностью и почетом в родном городе, семья с давними воспоминаниями и прочными традициями. Казалось, в этом доме труднее всего было поддаться соблазнам или сомнениям веяний нового времени. До семилетнего возраста детство маленького Максимилиана было безоблачным. Но затем все изменилось. Умерла мать, а через три года глава семьи Франсуа Робеспьер, по причинам недостаточно выясненным, покинул Аррас, а позже и Францию. Он переехал в Германию, жил некоторое время в Мангейме, потом еще где-то и умер в Мюнхене в 1777 г.4 Четверо детей остались сиротами. Заботу о них взял на себя дед, но все же в их судьбе все круто изменилось. Старший из них, Максимилиан, острее других ощутил эту семейную катастрофу, все изменившую в детском мире. Достаток сменился бедностью, материнская ласка — одиночеством. Этот резкий поворот судьбы не мог не сказаться на характере Максимилиана; он наложил отпечаток на всю его последующую жизнь5. Дед определил Максимилиана в местный коллеж, а затем выхлопотал для него стипендию в коллеже Людовика Великого в Париже, подготовлявшем дая поступления на юридический факультет Сорбонны. Осенью 1769 г., одиннадцати лет, Максимилиан оставил город, в котором вырос, и конный экипаж повез его долгими дорогами в далекий неведомый Париж. В столице королевства Максимилиан пробыл двенадцать лет — до 1781 г. Оп учился сначала в коллеже Людовика Великого, â затем на юридическом факультете Сорбонны, который закончил в 1780 г. и получил звание бакалавра прав. После года практики в Париже ему было присвоено звание лиценциата прав. В коллеже, а затем и в Сорбонне он посвящал свое время учению. По свидетельству его наставников, аббата Пройар и аббата Эриво, он был всецело поглощен чтением. Но это были не только Плутарх и классики древности. Позднейшие выступления Робеспьера показывают, что он знал античных авторов, как и историю Греции и Рима, в совершенстве. Но как ни замкнута, как ни уединенна была жизнь воспитанников коллежа Людо- 4 См.: «Annales historiques de la Révolution française», 1958, N 2. Заметка R. Garmy 5 О детстве и юности Максимилиана см.: Charlotte Robespierre. Mémoires sur ses deux frères. Paris, 1834 (требует критического отношения); J.-A. Paris. La jeunesse de Robespierre. Arras, 1870.
12 A. 3. Манфред вика Великого, зорко охраняемых бдительными церковнослужителями, свежий ветер предгрозового времени проникал и за его плотные 'стены. Воспитанники коллежа Людовика Великого и студенты Парижского университета были самыми ревностными читателями и почитателями запретных произведений властителей дум молодежи — великих писателей «Просвещения». Юный Максимилиан Робеспьер поглощал эти произведения с особою жадностью. По единодушному свидетельству ровесников и преподавателей, аррас- ский стипендиат вел в стенах парижских учебных заведений уединенный и замкнутый образ жизни. Он был беден. Стипендия, установленная для него в Аррасе, составляла 450 ливров в год; для столичной жизни это было ничтожно мало. Он был бедно одет, ходил в стоптанных башмаках. Он был молчалив, не искал товарищей, предпочитая в уединении читать книгу за книгой. Из выступлений Робеспьера поры его зрелости можно с полной достоверностью установить, что он был знаком со всеми важнейшими произведениями общественно-политической мысли своего времени. Он превосходно знал литературу «Просвещения». Как и Марат, он высоко ценил Монтескье, но его любимым автором — автором, оказавшим на него громадное влияние, был Жан-Жак Руссо. Руссо был для Робеспьера не только любимым писателем, который какими-то сторонами своего творчества отвечал его внутреннему, душевному складу. Больше того, он стал учителем Робеспьера. Двадцати лет Робеспьер направился в Эрменонвиль, где, уединившись, доживал свои последние дни автор «Новой Элоизы» и «Общественного договора». Там он видел знаменитого писателя, о чем сам позднее поведал 6. В исторической литературе по поводу этой встречи было создано много вымыслов 7, но, видимо, следует согласиться с Амелем, что все приводимые подробности нельзя считать достоверными 8. Нельзя также переоценивать значение этой встречи. Длительное, или, вернее сказать, постоянное, увлечение Робеспьера Руссо менее всего может быть объяснено этой мимолетной встречей. Идейное формирование Робеспьера, складывание его мировоззрения шло, конечно, не столько под воздействием сухих дисциплин, преподносимых с кафедры коллежа, а затем Сорбонны, и даже не столько под воздействием поглощаемой им запретной литературы, осужденных властью 6 «Oeuvres complètes de Robespierre», 1.1. Robespierre à Arras. Paris, 1912, p. 211—212. 7 Начало им положили апокрифические мемуары: «Mémoires authentiques de Maximilien de Robespierre», v. 1—2. Paris, 1830. 8 E. H a m e 1. Histoire de Robespierre..., t. I. Paris, 1865, p. 22.
Максимилиан Робеспьер 13 и церковью авторов, сколько под непосредственным влиянием всей бурной предгрозовой эпохи. В Париже, давно уже ставшем главным центром «вольномыслия», даже в закрытых учебных заведениях нельзя было не слышать биения пульса страны, не знать о бурных событиях, волновавших общество. Робеспьер рос, созревал, формировался в годы кризиса абсолютистского режима и приближения революционной грозы. И он, как и его сверстники, пережил полосу почти не скрываемого осуждения Людовика XV и надежды, связанные с воцарением Людовика XVI и реформами Тюрго. И он испытал крушение этих кратковременных иллюзий и воодушевление, охватившее молодежь от известий о мужественной борьбе «парней свободы», как называли в то время американских колонистов, поднявших освободительную войну против британской короны... Одаренный от природы, Максимилиан Робеспьер жадно вслушивался в шум времени и различал в нем, быть может явственнее, чем многие его сверстники, ведущие ноты, возвещавшие приближение грозы. Жан-Жак Руссо смог оказать такое значительное и устойчивое влияние на юного студента Сорбонны, затем на бакалавра прав, на адвоката и политического деятеля, думается, потому, прежде всего, что в его произведениях, при всей их противоречивости, Робеспьер, ка,к и неведомый ему в ту пору Марат или позже Сеи-Жюст, почувствовал сильнее всего мятежный дух предреволюционного времени и нашел наиболее яркое выражение смутных, неосознанных до конца, чаяний народных масс, Максимилиан Робеспьер уже на школьной, а затем университетской скамье становится руссоистом. Он им останется и позже. Но это не следует понимать, как нечто застывшее и неизменное. Пройдет время — и ученик во многом пойдет дальше своего учителя. В конце 1781 г. двадцатитрехлетний лиценциат прав Максимилиан де Робеспьер (он продолжал так, видимо из тщеславия, подписываться еще некоторые годы), полностью и с успехом закончив в Париже курс юридических наук, вернулся в свой родной город Аррас. Как его -отец и дед, и как его прадед и прапрадед, он остался верен судейской профессии. Он занял место адвоката в королевском суде Арраса. Могло казаться, что все повторяется сызнова: возобновление еще одного традиционного в семье Робеспьеров круга. Молодой адвокат поселился со своей сестрою — Шарлоттой в добротном доме на улице Сомон. От умерших деда и теток ему досталась какая- то доля наследства. Он стал хорошо, даже тщательно одеваться. Его сдержанность, степенные манеры, строгая правильная речь произвели на сограждан превосходное впечатление. Господин Либорел — старейший и самый уважаемый адвокат Арраса — оказывал покровительство своему младшему коллеге. Клиентьг охотно обращались к этому молодому, но
14 A. 3. Манфред серьезному адвокату — достойному преемнику дела своих предков. Можно было ожидать, что вольнодумные увлечения парижской юности будут вскоре забыты (кому не свойственно увлекаться в 17 лет?), томики Руссо на книжной полке покроются пылью, молодой адвокат обретет солидность, женится на одной из самых богатых невест города и станет таким же добропорядочным и почетным аррасским горожанином, как его отец, и его дед, и его прадед. Но все оказалось не так. Правда, молодой адвокат действительно быстро добился успеха и известности в своей провинции. Он легко и без заметных усилий опередил своих несколько старомодных коллег; его выступления в суде обратили на себя внимание, и он вскоре стал одним из самых уважаемых граждан Лрраса. Но в профессию своих отцов молодой Робеспьер внес нечто новое. Его не прельщали ни крупные заработки, ни выгодные дела, расширявшие связи с богатыми и влиятельными людьми края. Он разошелся со своим старшим коллегой, покровительствовавшем ему Либорелем, и безбоязненно шел на конфликты с сильными людьми провинции Артуа, когда это требовали его убеждения. Свою профессию адвоката он стремился на практике осуществить в соответствии с ее высшим назначением — быть защитником слабых и невинных. Он взялся за трудное дело крестьян, ведших долгую тяжбу с епископом. Он не побоялся также вступить в борьбу с местными церковными властями ради реабилитации невинно оклеветанного ремесленника, и он сумел добиться в этом трудном процессе победы 9. Наибольшую известность принес ему громкий и имевший ярко политический характер процесс некого Виссери из города Сент-Омера. Виссери, увлекавшийся физикой, установил над своим домом громоотвод, изобретенный Франклином. Этого было достаточно для того, чтобы он был обвинен местными властями в преступных намерениях. Громоотвод было постановлено снести ка,к «опасный для общественного порядка». Виссери обратился за помощью к Робеспьеру. Молодой адвокат охотно взялся за это дело; здесь сталкивались два противоположных мира: мракобесия и просвещения — вчерашний и завтрашний день, и он был рад сразиться с противниками «партии философов». Процесс этот привлек к себе большое общественное внимание. Робеспьер выступил с двумя яркими речами в Аррасском суде, изданными им затем отдельной брошюрой в Париже 10. 9 См. «Oeuvres complètes de Robespierre», t. II. Robespierre à Arras. Les oeuvres judicaires (1782—1786), recueilliées et publiées par E. Lesueur. Paris, 1913. 10 См.: M. Robespierre. Plaidoyers pour le sieur de Vissery de Bois-Valé.— «Oeuvres complètes...», t. II, p. 136—170, 171—202.
Максимилиан Робеспьер 15 Дело было выиграно, и оно сразу принесло Робеспьеру популярность во всей провинции Артуа. Но Робеспьер был молод, и как бы ревностно он ни относился к своему долгу защитника угнетенных и невинных, его обязанности адвоката не поглощали ни всей его зыергии, ни всех его стремлений. Он пишет на досуге стихи — гладкие и изящные строфы о ^красоте природы, об аромате роз — поэтическое чистописание, не отмеченное ни особым талантом, ни яркостью чувств или мысли. Это — дань моде, и он сам не придает значения своим поэтическим опытам. Он пишет философско-литературные трактаты на темы морали — о наказаниях в семье или о популярном в то время поэте Грессе и его поэме «Вер-Вер» и. Его литературные опыты имеют успех. Сочинение о морали, посланное им на конкурс, объявленный Королевским обществом науки и искусства в Меце, было удостоено медали и награды, и польщенный автор поспешил издать свое сочинекие отдельной брошюрой в Париже. В ту пору в некоторых провинциальных городах Франции существовали местные академии, являвшиеся средоточием выдающихся, или мнящих себя выдающимися, деятелей края. Одни были лучше, другие были хуже, это во многом зависело от их состава, но, как бы там ни было, эти академии были своеобразными центрами если не научной, то во всяком случае умственной жизни провинции. Уже около полувека существовала академия и в Аррасе. В восьмидесятых годах она переживала полосу расцвета и среди ее членов было несколько лиц, придерживавшихся передовых для того времени взглядов: Дюбуа де Фоссе, ведший оживленную переписку с молодым Бабефом, Лазар Карно, чье имя позднее крупными буквами войдет в историю Франции, адвокат Бюиссар, близкий друг Максимилиана Робеспьера, и .др. и Осенью 1783 г., видимо по инициативе Бюиссара, Робеспьер был избран членом академии. Тремя годами позже, в 1786 г., он был избран ее президентом. Это избрание свидетельствовало не только об авторитете, который он сумел завоевать среди своих собратьев по академии, оно отражало и рост популярности Робеспьера в передовых кругах общества провинциального города. Но молодой адвокат не ограничился только стенами официальных или полуофициальных учреждений. Он часто бывает в доме своего друга Бюиссара- и в доме госпожи Маршан, где собирается «бомонд» Арраса. Он не чуждается общества молодых красивых женщин, и сплетники (а кто в маленьком городе не сплетник?) рассказывают о его увлечении 11 См.: «Oeuvres complètes...», t. I. Robespierre à Arras. Les oeuvres littéraires en prose et en vers. 12 E. Van Drivai. Histoire de l'Académie d'Arras, depuis sa fondation, en 1737. jusqu'à nos jours. Arras, 1872, p. 51—70.
16 A. 3. Манфред мадемуазель Деэ, подругой его сестры, а позже вполголоса передают друг другу, что молодой адвокат уже почти жених своей кузины Анаис Дезортис. Что здесь правда, что вымысел — судить трудно, да, в конце концов, это и не так важно. В переписке Робеспьера ранних лет сохранился ряд писем, адресованных молодой девушке, написанных с той же тщательностью литературной шлифовки, которая была так свойственна восемнадцатому веку — веку эпистолярного искусства, но в которых нетрудно было прочесть и нечто большее. Все это говорило лишь о том, что молодой Робеспьер образом своего поведения мало чем отличался от других молодых людей его времени. Робеспьера можно было встретить также и деятельным участником на вечерах местного литературно-артистического общества «Розати» («Друзей роз»). Это общество, изобретенное фантазией молодости, объединяло по вечерам девушек и молодых людей, полных задора и молодого озорства, соревнующихся за бокалом розового вина в непринужденной беседе, в поэтическом и вокальном искусстве. Робеспьер вступил в общество «Розати» в 1787 г. На торжественно- шутливой церемонии приема его приветствовал бокалом вина и пропетыми в его честь стихами молодой артиллерийский офицер, слывший элегантным кавалером и самым искусным стихотворцем в этом собрании молодых талантов Арраса. Обычай требовал, чтобы вступающий новым член «друзей роз» тут же, немедля, ответил стихами. Молодой президент аррасской академии оказался на высоте. Иа тот же мотив, слегка фальшивя, Робеспьер пропел сымпровизированное им тут же шуточное стихотворение 13. С этим молодым офицером, с таким беспечным и искренним весельем приветствовавшим нового собрата в «обществе друзей роз», Робеспьеру придется еще не раз встречаться. Это был Лазар Карно — будущий знаменитый организатор обороны Республики и прославленный математик. Пройдут года, всего лишь несколько лет, и недавние друзья, дружеским звоном бокалов беззаботно праздновавшие чью-либо удачную поэтическую выдумку или острое словцо, снова встретятся, на этот раз — строгими, скупыми на слова, на скрытых от посторонних глаз заседаниях Комитета общественного спасения в критические дни Республики, а затем навсегда разойдутся, разделенные непримиримой враждой. Но это будет потом, Пока же молодые люди в Аррасе еще умели шутить, от души смеяться, сочинять стихи и вести горячие споры о будущем, которое было неясным, яеугадываемым, но таило в себе ряд примет грозового времени и потому казалось прекрасным. 13 См.: Marcel R е i n h а г d. Le grand Garnot, t. 1. Paris, 1950, p. 87—106.
Максимилиан Робеспьер 17 II Гроза, давно ожидаемая, всеми предвиденная, и все-таки неожиданная, надвинулась в 1788—1789 гг. В ту пору, когда в провинциальном, далеком от столицы и ее треволнений Аррасе жизнь текла, казалось, особенно тихо, с ее мелкими радостями и горестями, в Париже, а вслед за ним и во всей стране, политическая атмосфера уже накалилась до крайности. В стране складывалась революционная ситуация. Крестьянские мятежи во многих провинциях королевства, выступления в городах доведенного нуждой до отчаяния плебейства, громившего продовольственные лавки, склады, дома богачей, общественное возбуждение в Париже, таинственные сборища в Пале-рояле, антиправительственные листовки в самых неожиданных местах. Дело дошло до того, что в Итальянской опере к бархату ложи королевы кем-то был приколот лист бумаги, на котором крупными буквами было выведено: «Трепещите тираны, вашему царству наступает конец!» н Это ощущение приближающегося конца дошло, наконец, и до тихого Арраса. И здесь, в провинции Артуа, как и во всем королевстве, все приходит в движение. Веселые шутки, беспечные развлечения в кругу молодых «друзей роз», сентиментальные стихи — все сразу отброшено и перечеркнуто. Робеспьер с головой уходит в политическую борьбу. В начале августа 1788 г. было официально объявлено о предстоящем созыве Генеральных штатов. Уже двести лет не собирались Генеральные штаты, и это, вынужденное необходимостью, решение короля производит громадное впечатление в стране. Молодой адвокат включается в избирательную борьбу. Он быстро пишет п столь же быстро издает брошюру о необходимости коренной реформы штатов Артуа 15. Это сочинение обращено к жителям провинции Артуа и, на первый взгляд, разбирает вопросы узкоместного характера, не выходящие за границы провинции. Но это первое впечатление обманчиво. Хотя предметом сочинения являются действительно вопросы переустройства провинции Артуа, но автор трактует их столь широко, что они теряют свое локальное значение. В этом произведении Робеспьер резко обличает произвол и беззаконие действий губернатора и правительственных властей. Он критикует налоговую систему, направленную своим острием против третьего сословия. Эта критика конкретна. Нет денег для того, 14 См.: F. Roqua in. L'esprit révolutionnaire avant la Révolution. Paris, 1878, chap. XII. 15 «A la nation artésienne sur la nécessité de réformer les Etats d'Artois». Arras, 1789. 2 M Робеспьер, т I
18 A. 3. Манфред чтобы дать народу хлеб и просвещение, но находятся огромные суммы для губернатора, когда он выдает замуж свою дочь. Автор рисует картину полного бесправия и жестокой нужды крестьянства, подвергающегося самому жестокому притеснению и доведенному до крайней степени нищеты. Рофвспьер в этом сочинении говорит о бедствиях крестьян Артуа. Но разве нарисованная им картина страданий народа не отражает в такой же мере и положение в Шампани, в Турени и в других частях королевства? Резкая критика существующих порядков в Артуа имеет более общее значение; она перерастает в критику и осуждение всего существующего ео Франции режима. Брошюра эта имеет огромный успех. Она создает ее автору немало врагов из числа правителей провинции и задетых его критикой. Но еще больше она приносит ему новых друзей. Через короткое время брошюра выходит вторым изданием. Теперь молодого адвоката хорошо знают и в Аррасе, и в провинции Артуа. Передовые люди Арраса видят в нем многообещающего защитника интересов третьего сословия. Его избирают сначала одним из 24 выборщиков от третьего сословия города Арраса, а затем, в апреле 1789 г., одним из 12 депутатов в Генеральные штаты. Популярность Робеспьера в родном городе растет. Неудивительно, что ему же поручают составление сводного наказа от избирателей Аррасского округа. Со всей энергией, которая была ему так свойственна, он берется за почетное ответственное дело. Оно дает ему возможность, кстати сказать, систематизировать и свою собственную программу политических требований. Наказ аррасских избирателей, составленный Робеспьером, не является каким-либо исключительным документом среди других наказов того времени. Он не поражает ни крайним радикализмом требований, ни формой изложения. Но зато в этом документе последовательно и логично изложены главные демократические требования того времени: уничтожение сословных привилегий, обеспечение свободы личности, свободы печати, свободы совести, справедливое распределение налогов, ограничение прав исполнительной власти и т. д. Конечно, этот документ не может рассматриваться как политическое кредо Робеспьера накануне революции. Как составитель и редактор сводного наказа, Робеспьер был связан тем материалом, который он обобщал и систематизировал. Но все же этот документ, конечно, соответствовал и собственным взглядам Робеспьера и в значительной мере их отражал. Как это явствует и из брошюры «К народу Артуа» и из других выступлений Робеспьера 1788—1789 гг., он еще сохранял в то время много
Максимилиан Робеспьер 19 иллюзий. Он еще полон доверия и благожелательности к королю Людовику XVI, к его добрым намерениям, к его желанию устранить существующие несправедливости. Он еще полагает, что от воли короля зависит «создать на земле счастливый народ» и соединить навсегда монарха со свободой и счастьем пародов. С таким же доверием он относится и к Неккеру, вновь назначенному в 1788 г. государственным контролером финансов. Он видит в нем великого реформатора и надеется, что женевский банкир способен спасти страну. Эти наивные иллюзии не могут быть рассматриваемы как доказательства политической близорукости или отсталости политических взглядов Робеспьера накануне революции. Эти иллюзии в значительной мере в то время были присущи всем представителям третьего сословия. От них не был полностью свободен даже такой зрелый и проницательный политический деятель, как Марат, хотя, конечно, в целом его позиции в это время были левее позиций Робеспьера 16. Робеспьер на пороге революции был уже искренним и убежденным демократом. Он сражается против абсолютистского режима и его прислужников, он защищает с горячностью интересы народа, он осуждает но только сословно-феодальный иерархический строй, но гневно обличает и своекорыстие богатства. Не случайно в эти переломные дни своей жизни, когда перед ним раскрывались новые, неведомые и заманчивые горизонты, он пишет восторженное «Посвящение Жан-Жаку Руссо», хвалу великому человеку, в котором он славит своего учителя. Но тщетно было бы искать в литературных и устных выступлениях Робеспьера дореволюционного времени обращений к народу с призывом добиться с оружием в руках осуществления своих прав. Робеспьер аррасского периода не поднимается еще до понимания необходимости вооруженной борьбы народа за свои права, которое проявил Марат в «Цепях рабства», написанных еще в начале семидесятых годов. При всей искренности демократических чувств и убеждений Робеспьера, при действенности его натуры и стремлении претворить слово в дело (это была одна из самых сильных его черт как политического деятеля) в аррасский период он не стал еще демократом-революционером. По-видимому, правильнее будет сказать, что до революции он был искренним и убежденным демократом, старавшимся претворить свои убеждения, в действие, но еще остававшимся во власти конституционно-монархических иллюзий. 16 См.: (Ma rat). Offrande à la patrie ou discours au Thiers Etat de France..., 1789 ir Offrande à la patrie (supplément). 1789. 2*
20 A. 3. Маифред III Максимилиан Робеспьер, депутат третьего сословия Арраса, адвокат, тридцати лет, в апреле 1789 г. приехал в Версаль и поселился в маленьком отеле на улице Святой Елизаветы. У него были все основания смотреть на будущее с надеждой. Миновало всего лишь восемь лет с тех пор, как бедным, никому не ведомым лиценциатом прав он оставил Париж. И вот он снова вернулся — в резиденцию короля и Генеральных штатов, полноправным представителем французского народа, призванным вместе с другими коллегами найти спасительные для судеб Франции решения. И это стало возможным лишь потому, что он не склонил своей головы перед сильными мира, не покривил ни разу душой и всегда оставался верен своим принципам и чувству долга. Но очутившись в огромном здании дворца «малых забав» в Версале, где заседали Генеральные штаты, он оказался лишь одним из шестисот депутатов третьего сословия. Его успехи в родном городе остались незамеченными в стране. Ни в Версале, ни в Париже никто не знал скромного адвоката из Арраса. Среди депутатов Генеральных штатов было немало громких имен, известных всей Франции, всей Европе. Граф Оноре Мирабо, «герой старого и нового света» маркиз Лафайет, прославившийся своей знаменитой брошюрой «Что такое третье сословие?» аббат Сиейес, храбрый участник войны за свободу американской республики Шарль Ламет, ученый астроном Байи... Их появление на трибуне встречалось громкими продолжительными аплодисментами. Их известность, имя заранее предопределяли успех их выступлений. В этом ярком созвездии знаменитостей и талантов молодой депутат от Арраса остался незамеченным. На него просто не обращали внимания. А между тем Робеспьер, с первых же дней работы Генеральных штатов, принял деятельное участие в развернувшейся борьбе. Во время острых трений между сословиями он внес на заседании коммун 17 политически мудрое и оправдавшее себя предложение обратиться к духовенству с приглашением присоединиться к третьему сословию. Он прозорливо предполагал, что низшее духовенство — приходские священники — «отделится от той части своего сословия, которая поддерживает раскол, и присоединится к коммунам» 18. Вместе с тремя другими депутатами от Артуа Робеспьер был инициатором предложения принять клятву — не расходиться, пока не будет вы- 17 Коммунами, или общинами, стали называть заседания депутатов третьего сословия, не желавших употреблять одиозный термин «третье сословие». 18 «Переписка Робеспьера». Собрал Ж. Мпшон, пер. Ф. Шуваевой. Л., 1929, стр. 47—48.
Максимилиан Робеспьер 21 работана конституция,—на знаменитом собрании в Зале для игры в мяч 23 июня 1789 г. В исторической литературе высказывалось мнение, что ему же принадлежала идея названия Национального собрания, которое, как известно, было принято на заседании коммун 17 июня 19. Что побуждало депутата Арраса столь деятельно вмешиваться в ход работ Генеральных штатов? Честолюбие? Желание выдвинуться? Обратить на себя внимание? Вряд ли. В единственном полноценном источнике, которым мы располагаем, об этих первых неделях пребывания Робеспьера в Версале — его письмах к своему другу Бюиссару — нельзя найти ничего, что свидетельствовало бы о честолюбивых или даже просто личных мотивах в действиях Робеспьера. Он вообще почти ничего не пишет о себе. Достаточно сопоставить эти письма с письмами Мирабо или Камилла Демулена того же времени, с их самоупоением, с их гиперболизацией собственной роли в событиях, чтобы сразу же почувствовать, как далеки чувства, мысли, психологическая основа поведения Робеспьера от мотивов, вдохновлявших знаменитого трибуна и «генерального прокурора фонаря». Робеспьер столь энергически сразу же ввязался в политическую борьбу потому, что его к этому подталкивали его убеждения, чувство ответственности перед народом, доверившим ему представлять его интересы, действенность его натуры, стремившейся всегда претворить принципы — в практику, слово — в дело. Даже в первые недели работы Национального собрания — в мае-июне 1789 г.—Робеспьер сделал немало. Во всяком случае, он был активнее, деятельнее многих других, даже большинства других депутатов Национального собрания. И все-таки, депутат от Арраса по-прежнему продолжает оставаться незамеченным. К нему не проявляют ни интереса, ни внимания. В газетных отчетах его выступления передаются весьма сжато и к тому же неточно. Журналисты и газетные хроникеры не дают себе труда даже запомнить как следует его имя: его называют то Роберпьером, то Робец- пьером, то даже Робером 20. В Национальном собрании даже его собратья по третьему сословию относятся равнодушно-пренебрежительно к этому настойчивому депутату из Арраса, который им кажется провинциальным и старомодным. Однажды ему пришлось, не закончив речи, покинуть трибуну вследствие громкого смеха, возникшего в зале21. В другой раз он 19 Это мнение Ж. Мишона, см. там же, стр. 46. 20 См.: «Oeuvres complètes de Robespierre», t. VI. Edit. préparée sous la direction de M. Bouloiseau, G. Lefebvre, A Soboul. Discours 1789—1790. Paris, 1950, p. 27, 28, 33, 41, 43 etc.; см. также: E. Hamel. Histoire de Robespierre..., t. I, p. 103—104; A. О л a p. Ораторы революции, т. I. M., 1907, стр. 332—342 и др. 21 «Заседание Учредительного собрания 8 октября 1789 г.». См. подборку газетных отчетов — M. Robespierre. «Oeuvres complètes...», t. VI, p. 113—115.
22 A. 3. Малфред должен был также оставить трибуну, так как в зале продолжали шуметь, а его голоса не хватало, чтобы перекричать и заставить смолкнуть не слушавший его зал22. Но ни равнодушие, ни враждебное пренебрежение не могли сбить Робеспьера с избранной им дороги. Он шел своим путем, убежденный в его правильности, он делал и говорил то, что считал нужным для блага народа. Его письма мая-июня 1789 г. к Бюиссару, не рассчитанные на постороннего слушателя, поражают независимостью и зрелостью суждений, удивительной прозорливостью. В мае 1789 г., когда слава Мирабо была в зените, Робеспьер пишет, что «граф Мирабо играет ничтожную роль, его дурная нравственность лишала его всякого к нему доверия23. Позже, в июле, он смягчает свои непримиримые суждения о Мирабо, но очень скоро к ним снова вернется. Оп отрицательно отзывается о Мунье, Тарже, Малуэ — депутатах, пользовавшихся тогда большим весом у либерально- буржуазного большинства Собрания. Он крайне сдержанно пишет о Ла- файете24, который в это время был кумиром большинства депутатов и толпы. Для молодого депутата от Арраса чужие мнения, по-видимому, не имеют никакой цены. Он ими просто пренебрегает и руководствуется в своих действиях, в своих выступлениях только собственными суждениями. Эта непоколебимая убежденность в истинности, т. е. соответствии интересам народа, отстаиваемой им политической линии и придавала Робеспьеру такую твердость, такую настойчивость в его выступлениях. М. Бу- луазо подсчитал: в 1789 г. газеты отметили 69 выступлений Робеспьера в Учредительном собрании; в 1790 — 125; в 1791 — 328 выступлений за девять месяцев его деятельности25. Эти сухие цифры поразительны. За ними скрывается непрерывно усиливающийся нажим, громадное возрастающее напряжение воли, преодолевающей сопротивление. Проницательные люди сумели раньше других оценить силу этого неизвестного ранее в Париже депутата от Арраса. Умный, ловкий, обладавший тонким чутьем, Барер де Вьезак, будущий фельян, будущий жирондист, будущий якобинец и, наконец, термидорианец, Барер был, пожалуй, одним из первых, кто разгадал и на страницах своей газеты «Point du jour» отметил появление нового таланта. Известно и прозорливое суждение Мирабо: «Он пойдет далеко, потому что он верит в то, что говорит». 22 Заседание 28 августа 1789 г.—M. Robespierre. «Oeuvres complotes...», t. VI, p. 69-71. 23 «Переписка Робеспьера», стр. 50. 24 Там же, стр. 49—50. 25 Marc Bouloiseau. Robespierre. Paris, 1961, p. 18. Учредительное собрание закончило свои работы 30 сентября 1791 г.
Максимилиан Робеспьер 23 Прошло еще немного времени, и этот всегда сдержанный, неторопливый, невозмутимо уверенный в себе депутат от Арраса, которого нельзя было ни сбить с толку, ни смутить, ни запугать, заставил это многоголосое, кипящее страстями собрание выслушивать его речи. Он не привлек его на свою сторону, он не завоевал и его симпатий; оно в своем большинстве оставалось к нему враждебным, и иначе и быть не могло, ибо здесь было расхождение политических интересов. Но постепенно, медленно, методично, шаг за шагом, от выступления к выступлению, он смирял, он укрощал этот враждебный ему зал. Он приучил этих «представителей французской нации», из которых почти каждый претендовал на первенствующую роль, считаться с ним как с силою и с настороженной внимательностью прислушиваться к его речам. Конечно, и сам Робеспьер на протяжении этих трудных месяцев, когда его жизненный путь пошел по совершенно новой трассе, тоже менялся. Он учился у жизни, учился у народа, учился у революции. Громадное, можно даже сказать решающее влияние на него оказало народное восстание 14 июля, положившее начало французской революции. В письме к Бюиссару от 23 июля 1789 г. сдержанный Робеспьер пишет о взятии Бастилии с восторженностью. В отличие от многих своих современников, он сразу же правильно оценил события 13—14 июля как начавшуюся великую революцию. «Настоящая революция, мой дорогой друг, на протяжении короткого времени сделала нас свидетелями величайших событий, какие когда-либо знала история человечества...» — пишет он Бюиссару. Главным в этой революции он считает решающую роль народа, необычайную энергию, ^которую он проявляет. «...Трехсоттысячная армия патриотов, состоящая из граждан всех Пассов, к которым присоединилась французская гвардия, швейцарцы и другие солдаты, казалось, выросла из-под земли, каким-то чудом. Вторым чудом была быстрота, с какой парижский народ взял Бастилию... Ужас, который внушает эта национальная армия (т. е. вооруженный народ.— А. Л/.), готовая двинуться на Версаль, решил судьбу революции» 26. Это признание решающей роли народа в революции не было случайно обмолвленными словами. Тремя днями раньше, в речи в Национальном собрании 20 июля, Робеспьер, с негодованием отвергая внесенное одним из реакционных депутатов предложение применять силу для подавления народных движений, указал на спасительную роль народного восстания 14 июля. «Не забывайте, господа,— говорил Робеспьер,— что только благодаря этому мятежу нация обрела свою свободу» 27. 26 «Переписка Робеспьера», стр. 52—53. Подчеркнуто мной.— А. М. 27 «Oeuvres complètes...», t. VI, p. 39—70.
24 A. 3. Манфред Робеспьер сохраняет еще в это время иллюзии в отношении короля и монархии; он от них не так скоро освободится. Но именно с 14 июля и под прямым влиянием этого решающего дня Робеспьер становится революционером. В народе, а не в парламентариях — депутатах Собрания он увидел главную силу революции. Он уверовал в его неисчерпаемые силыг в его энергию, в его дееспособность. Если до сих пор — до 14 июля — общественный прогресс, движение вперед ему мыслилось только в легальных формах, то после взятия Бастилии он сразу же понял, что основная сила революции — во внелегальных, внепарламентских действиях народа, в революционной активности масс. Юрист, вооруженный знанием всех тонкостей законности, он сразу же и безоговорочно принимает революционное насилие как справедливое и необходимое средство борьбы народа, В том же, уже цитированном, письме к Бюиссару он с явным одобрением пишет о казни парижским народом (без суда, конечно!) коменданта Бастилии и купеческого старшины за их враждебные народу действия28. Он коротко и деловито информирует: «Г-н Фулон был повешен вчера по приговору народа» 29. Он это считает вполне в порядке вещей. Позднее он одобряет и поддерживает народное выступление 5—6 октября — поход на Версаль, крестьянские выступления в деревнях, сожжение усадеб ненавистных помещиков и т. п.30 «Если в Бретани гнев народа сжег несколько замков, то они принадлежали должностным лицам, которые отказывали народу в справедливости, не подчинялись вашим законам и продолжают восставать против конституции. Пусть же эти факты не внушают никакого страха отцам народа и отчизны!» — говорил Робеспьер в Учредительном собрании31. И он заключал: «Не будем следовать ропоту тех, кто предпочитает спокойное рабство свободе, обретенной ценою некоторых жертв, и кто непрестанно указывает нам на пламя нескольких горящих замков. Что же, неужели, подобно спутникам Одиссея, вы хотите вернуться в пещеру Циклопа ради шлема и пояса, которые вы там оставили?» 32. Эта мысль: насилие, жертвы оправданны, если они необходимы революции, необходимы для утверждения свободы,— неоднократно развивается Робеспьером во многих его выступлениях. Из конституционного демократа Робеспьер, после взятия Бастилии, превращается в революционного демократа, демократа-революционера. 28 «Переписка Робеспьера», стр. 53. 29 Там же, стр. 57. 30 См. выступления Робеспьера в Национальном собрании 21 октября 1789 г., 9 февраля 1790 г., 22 февраля 1790 г. и др. 31 «Oeuvres complètes...», t. VI, p. 238. 32 Там же, стр. 240.
Максимилиан Робеспьер 25 Конечно,— во избежание неясности надо сказать — это не следует понимать буквально. Робеспьер не становится противником конституции или конституционного режима. Как и все революционные демократы в это время, и он считает необходимым выработку конституции. Вопрос заключается лишь в том, какой будет эта конституция. Народной? Или антинародной? Ему полностью чуждо то фетишизирование конституции как таковой, ради нее самой, которое было так свойственно буржуазно-либеральным депутатам Национального собрания. «...Пусть нам не говорят о конституции. Это слово слишком долго нас усыпляло, слишком долго держало нас погруженными в летаргию. Эта конституция будет лишь бесполезной книгой, и что толку в создании такой книги, если у нас похитят нашу свободу в колыбели» 33. Вот замечательный образец революционного мышления. Действительную свободу Робеспьер ставит выше формальной конституции. Заслуживает внимания, что это великолепное, подлинно революционное отношение к конституции было сформулировано Робеспьером в речи 21 октября 1789 г., т. е. всего три месяца спустя после начала революции. Главной своей задачей и при обсуждении статей будущей конституции, и в оценке текущих событий, и при определении задач революции Робеспьер считает защиту интересов народа. Он последовательно борется в Учредительном собрании против всех антидемократических проектов, против всех предложений, покушающихся на права народа. Идея суверенитета народа, верховенства народа во всей политической жизни, приоритета интересов и прав народа над всеми остальными интересами п правами становится ведущей темой во всех выступлениях Робеспьера в Учредительном собрании и за его пределами. «Следует помнить, что правительства, какие бы они ни были, установлены народом и для народа, что все, кто правит, следовательно и короли, являются лишь уполномоченными и представителями народа...» 34 В этих немногих словах очень четко сформулировано принципиальное отношение Робеспьера к конституции и ее назначению. Конституция должна выработать основные законы, обеспечивающие суверенитет народа. С этих позиций Робеспьер последовательно выступал в Учредительном собрании против всех антидемократических проектов, которые постепенно, статья за статьей, буржуазно-либеральное большинство Собрания принимало как части будущей конституции. Робеспьер сражается против предложений о прямом или задерживающем вето короля, против предложений о введении имущественного ценза для избирателей и избираемых,, против разделения граждан на активных и пассивных и т. д. 33 «Oeuvres complètes...», t. VI, p. 126. 34 Речь против вето короля.— Там же, стр. 88.
:26 A. 3. Манфред В своих выступлениях в Учредительном собрании Робеспьер разоблачал истинный смысл этой политики большинства Национального собрания. Он прямо говорил об антинародном характере этого законодательства, он раскрывал своекорыстные, узкоэгоистические мотивы, которыми руководствовалось большинство Собрания. «Если одна часть нации самодержавна, а другую ее часть составляют ее подданные, то такой политический строй означает создание режима аристократии. И что же это за аристократия! Самая невыносимая из всех — аристократия богатых, гнету которых вы хотите подчинить народ, .только что освободившийся от гнета феодальной аристократии» 35. Это суждение Робеспьера замечательно тем, что здесь он дает классовую оценку сущности политики либерального большинства Национального собрания. Из сферы политических или этических споров он переносит вопрос в область классовой борьбы. Реальный смысл всех антидемократических предложений большинства Собрания заключается в том, устанавливает Робеспьер, что оно стремится юридически, конституционно увековечить господство аристократии богатства. Робеспьер сражается против этих тенденций, против этой политики, отстаивая интересы народа, которому угрожает новая опасность. Был ли Робеспьер единственным в стране политическим деятелем, который осознал опасность увековечения власти в руках «аристократии богатства», т. е. крупной буржуазии, как мы говорим сейчас? Нет, конечно. Мы знаем, что Марат на страницах «L'Ami du peuple» выступал против попыток укрепить господство крупной буржуазии почти буквально в тех же самых выражениях, что и Робеспьер. «Что же мы выиграем от того, что уничтожили аристократию дворянства, если ее заменит аристократия богачей?» — негодующе спрашивал Марат в одной из своих статей июня 1790 г.36. Мы видим здесь не только сближение политических позиций Робеспьера и Марата, но и точное совпадение политических формулировок. Стоит лрг производить изыскания: кто первый ввел в словарь революции этот термин «аристократия богатства» или кто первый выступил с призывом бороться против нее? Марат — он сам об этом писал — внимательно следил за выступлениями Робеспьера в Национальном собрании. Робеспьер, несомненно, должен был читать боевую газету Марата37. Но едва ли нужно доискиваться, кому из этих двух политических деятелей должна быть отдана в этом вопросе пальма первенства. Их позиции 35 «Oeuvres complètes...», t. VI, p. 131. 36 «L'Ami du peuple», N 149, 30 juin 1790. 37 Для более позднего времени это неоспоримо, так как Робеспьер об этом сам говорил. Но следует согласиться с М. Булуазо, который полагает, что Робеспьер и ранее каждый день читал «L'Ami du peuple».— M. Bouloiseau. Robespierre, p. 19.
Максимилиан Робеспьер 27 по многим (хотя и не всем) политическим вопросам в это время были весьма близки. Но и кроме Марата, тогда уже — в 1789—1790 гг. —против антидемократической политики Учредительного собрания выступали, хотя л менее последовательно, и Камилл Демулен, и Жорж Дантон, некоторые кордельеры, газета «Révolutions de Paris» и др. Здесь важно иное. Если не в стране, то в Национальном собрании Робеспьер был все-таки единственным депутатом, кто вел систематическую и последовательную борьбу против этой политики. В Собрании его поддерживало не более 4—5 депутатов: к нему были близки Петион, Гре- гуар; они бьиш тоже ораторами левой. Все остальные — подавляющее большинство — были по отношению к нему либо открыто враждебны, либо недоброжелательно нейтральны. Каким замечательным мужеством, твердостью характера, какою убежденностью в своей правоте надо было обладать, чтобы постоянно и непрерывно, изо дня в день, идти против течения, выступать в атмосфере настороженно враждебного внимания одному — против всех или почти всех! Конечно, были и такие решения Учредительного собрания, которые Робеспьер поддерживал п одобрял. Учредительное собрание, как известно, приняло ряд декретов, имевших антифеодальный и, следовательно, безусловно прогрессивный характер. Такова была знаменитая Декларация прав человека и гражданина — документ большого революционного значения, сильнее чем какой-либо другой отразивший могучий революционный порыв народных масс, поднявшихся на борьбу против феодализма. Таковы были декреты об уничтожении сословий, об уничтожении наследственных титулов, о ликвидации старого феодального административного деления Франции, расчленявшего ее на ряд чужеродных провинций, и создании нового единообразного департаментского административного деления, о секуляризации церковной собственности, о гражданском устройстве духовенства, об отмене регламентации, цеховых ограничений и других преград, тормозивших развитие промышленности и торговли, о свободе печати, свободе вероисповедания и т. п. Естественно, что Робеспьер горячо поддерживал все это буржуазное законодательство антифеодального характера. Но вскоре же и в трактовке этих вопросов между депутатом от Арраса и большинством Национального собрания возникли разногласия. Робеспьер одобрял это прогрессивное законодательство, но рассматривал его только как начало — одних этих законов было явно недостаточно. Либеральное большинство же собрания считало, что этим законодательством исчерпаны задачи революции и что дальнейшая политика должна быть направлена не на развязывание и расширение революции, а, напротив, на сужение ее размаха, на торможение, ограничение инициативы масс.
28 A. 3. Манфред В этой неравной борьбе, когда надо было использовать малейшую возможность, укреплявшую позиции, Робеспьер нередко опирался на прогрессивное начальное законодательство Учредительного собрания, чтобы противопоставить его реакционному законодательству позднейшего времени. Так, во время длительного обсуждения в Учредительном собрании вопроса о введении имущественного ценза для избирательного права, на чем настаивали и настояли буржуазно-либеральные депутаты Собрания, Робеспьер многократно противопоставлял этим реакционным предложениям принципы Декларации прав человека и гражданина, которые он называл «незыблемыми и священными». «Вам говорят, что в общем одобряют принципы Декларации прав. Но добавляют, что эти принципы допускают различное применение. Это еще одно великое заблуждение. Речь идет о принципах справедливости, о принципах естественного права, и никакой человеческий закон не может их изменить... Как же мы могли бы их применить ложно?» 38 Тактически этот метод борьбы был очень силен. Разоблачая антинародные, своекорыстные мотивы политики либералов-конституционалистов, навязывающих стране цензовую избирательную систему — конституцию для богатых, Робеспьер показывал, что этим самым они не только посягают на основные права народа, но и перечеркивают, кощунственно уничтожают те самые принципы Декларации прав человека и гражданина, которые тем же Учредительным собранием были провозглашены священными 39. Робеспьер не ограничивается только негативными выступлениями, критическим отрицанием политики большинства. Одна из замечательных черт его выступлений в Учредительном собрании в 1789—1791 гг. состоит в том, что он с той же последовательностью и настойчивостью пропагандирует положительную программу демократических преобразований. «Все люди рождаются и пребывают свободными и равными перед законом»,— гласила Декларация. Цензовая конституция, разделение граждан на «активных» и «пассивных» являются прямым опровержением этого первого и важнейшего правау записанного в Декларации. Но как осуществить это непререкаемое право на практике? Первым и необходимым условием для этого является всеобщее избирательное 38 Речь в Национальном собрании 5 октября 1789 г.— «Mercure de France», 17 october 1789; «Oeuvres complètes...», t. VI, p. 181—182. 39 См.: M. Robespierre. Discours à l'Assemblée nationale sur la nécessité de révoquer les décrets qui attachent l'exercice des droits du citoyen à la contribution du marc d'argent... Paris, 1791. Враждебное Робеспьеру большинство собрания не дало Робеспьеру произнести эту речь. Он добился ее напечатания, и она произвела большое впечатление на современников.
Максимилиан Робеспьер 29 право40. Во множестве выступлений — устных и печатных — Робеспьер отстаивает принцип всеобщего избирательного права. Народ — труженики, крестьяне, ремесленники — это самая ценная часть нации, тогда как богатые несут с собою порок и преступления. В критике проектов цензовой избирательной системы Робеспьер развертывает руссоистскую аргументацию: бедность — добродетельна, богатство — преступно. «...Где, собственно, источник крайнего неравенства имуществ, сосредотачивающего все богатства в немногих руках? Не находится ли он в дурных законах, в дурных правительствах, наконец, во всех пороках испорченных обществ?» 41 Соперничество двух программ — цен^-^й *±*иирательной системы и Бсеобщего избирательного права — Робеспьер раскрывает как столкновение двух разных линий — не в юридическом или даже политическом аспекте, а в самом глубоком — социальном. В чем сущность спора? Он проникает в самую суть его. «...Богатые претендуют на все, они хотят все захватить и над всем господствовать. Злоупотребление — дело п область богатых, они — бедствия для народа. Интерес народа — есть общий интерес. Интерес богатых — есть частный интерес. А вы хотите свести народ к ничтожеству, а богатых сделать всемогущими» 42. Так снова Робеспьер .разоблачает классовую сущность политических споров. Не только в дебатах Учредительного собрания, но и во всей политической литературе первых лет Великой французской революции это была самая глубокая критика цензовой избирательной системы и самое глубокое обоснование законных прав народа на всеобщее избирательное право. Отправляясь от тех же исходных позиций, Робеспьер требует последовательного применения этого принципа — приоритета, примата народа на практике. Он ясно видит опасность: богатые хотят захватить и увековечить свою власть и подчинить себе народ. Этой цели служит и установление имущественного ценза для вступления в национальную гвардию. Робеспьер со всей решительностью возражает против этого43. Национальная гвардия создана для защиты родины, для защиты свободы. «Быть вооруженным для защиты Родины — это право каждого гражданина». И бедные имеют на это не меньшее, а большее право, чем богатые. Национальная 40 Здесь нет надобности подробно разъяснять, что Робеспьер, как и иные политические деятели того времени, не предусматривал распространение всеобщего избирательного права на женщин. В XVIII в. этот вопрос еще не стоял. 41 «Oeuvres complètes...», t. VII, p. 165. 42 Там же, стр. 1'66. 43 См. выступления Робеспьера в Учредительном собрании 5 декабря 1790 г. н 21 апреля 1791 г.— «Oeuvres complètes...», t. VI, p. 610; t. VII, p. 259, 261—267.
30 Л. 3. Манфред гвардия выполнит свою роль, свое назначение, если только она станет тем, чем она должна быть — организацией вооруженного народа44. Демократическая программа Робеспьера предусматривает меры, создающие некоторые гарантии от опасного усиления исполнительной власти. В сентябре 1789 г. он выдвигает предложение об ежегодном переизбрании депутатов 45. Позже он предлагает увеличить число депутатов Законодательного собрания до тысячи человек46. Он требует введения отчетности должностных лиц перед избирателями. Почти все предложения демократического характера, вносимые Робеспьером в 1789—1791 гг., позднее были реализованы во второй республиканской конституции 1793 г. Но имели ли они хоть какой-либо успех в те годы, когда они впервые вносились в Учредительное собрание депутатом от Арраса? Никакого. Ни одно, или почти ни одно, из практических предложений, внесенных Робеспьером, не было принято Учредительным собранием. Его выслушивали; он заставил, он приучил себя слушать. Уже давно* миновало время, когда самоуверенные, ищущие острых ощущений депутаты пробовали изощрять свое остроумие на выступлениях представителя города Арраса. Они уже побаивались этого, всегда тщательно одетого, в напудренном парике, молодого человека, негромким, но твердым голосом высказывавшего свои убеждения, которого нельзя было ни подкупив, ни устрашить. Его слушали — слушали внимательно,— надо было знать,, чего он хочет,— а затем дружно, единодушно голосовали против его предложений. Но Робеспьера практическая безрезультатность его выступлений в Национальном собрании нимало не смущала. На следующий день после того, как буржуазно-либеральное большинство Собрания отвергало его предложения, он готов был вновь выступать и новыми аргументами обосновывать отстаиваемые им принципы демократии. Что же — это был фанатик, слепой упрямец, не считающийся с фактами, одержимый, находящийся во власти навязчивых идей? Нет, конечно. Ни в характере, ни в душевном складе, ни в мышлении Робеспьера не было ничего от Дон-Кихота. Этот молодой человек, непоколебимо уверенный в истинности своих убеждений и в необходимости, не щадя своих сил, отдавать все, до последнего дыхания, на благо своего народа, на благо революции, он, казалось, неожиданно совмещал возвышенность мыслей и чувств с зоркостью 44 См. речь об организации национальной гвардии 27 апреля 1791 г.— «Oeuvres complètes...», t. VII, p. 261—267. 45 Речь J2 сентября 1789 г.— Там же, t. VI. стр. 79. 46 Речь 18 ноября 1789 г.— Там же, стр. 140.
Максимилиан Робеспьер 31' орлиного взгляда, непреклонностью воли, трезвым расчетом острого и проницательного ума. У этого ученика и последователя Руссо, восхищавшегося всеми добродетелями «апостола равенства и свободы», не было ни внутренней противоречивости, ни сомнений, ни мечтательности, которые были так свойственны «великому женевскому гражданину». Он всегда знал, чего он хочет и как достичь желаемого. Он был человеком действия. Все то, что этим практичным буржуазным политикам, депутатам-дельцам казалось в речах депутата Арраса «отвлеченностями», «мудростью. книжника» или опасными химерами, в действительности было самым точным выражением требований широчайших народных масс. Идея народного суверенитета, идея политического равенства, идея социального равенства — эгалитаризма — эти основные идеи, лежавшие, в конечном счете, в основе почти всех выступлений Робеспьера в Учредительном собрании и Якобинском клубе 1789—1791 гг., и были опосредствованным выражением, главных требований народа, т. е. прежде всего крестьянства, ремесленников, предпролетариата, демократической — низшей и частью средней буржуазии. В той же опосредствованной форме эти пдеи, в главном, отражали- основные объективные задачи революции. Речи Робеспьера не могли переубедить депутатов большинства Национального собрания, представлявшего крупную буржуазию, откровенно- стремившуюся к власти и наживе. Он это знал47. Но через головы депутатов Собрания он обращался к народу. Его голос был услышан. Уже с 1790 г. начинает быстро расти его известность и популярность в народе. Депутат от Арраса, речи которого вынуждены перепечатывать газеты, выражал мысли, стремления, чаяния, бродившие в умах и сердцах многих в стране. Юный Сен-Жюст писал ему в августе 1790 г. из Блеранкура: «Я не знаю вас, но вы — большой человек, вы не только депутат одной провинции, вы депутат всего человечества...» 48 Скупой на похвалу Марат, не зная еще лично Робеспьера, но лишь читая его речи, уже в октябре 1789 г. писал, что «его имя всегда будет дорого для честных граждан» 49, а год спустя, в октябре 1790 г., писал о Робеспьере как единственном депутате, вдохновляемом великими принципами — «может быть, единственным истинным патриотом в Сенате» 50. 47 Робеспьер младший, насомненно выражавший мысли своего старшего брата, писал в сентябре 1789 г.: «Большинство депутатов Национального собрания — явные враги свободы».— «Переписка Робеспьера», стр. 58. 48 «Переписка Робеспьера», стр. 86; ср.: A. S о b oui. Saint-Just («Introduction a Saint-Just. Discours et Rapports». Paris, 1957), p. 12. 49 «L'Ami du peuple», N 35. 50 «L'Ami du peuple», N 263. В интересах точности надо добавить, что Марату случалось высказывать и критические суждения о Робеспьере. См.: Ж.-П. Марат.
32 A. 3. Манфред Не только передовые политические деятели, но и рядовые участники революции в провинции и Париже прислушивались к голосу Робеспьера и выражали ему свое горячее одобрение. Члены муниципалитета г. Авиньона в декабре 1790 г., принося Робеспьеру особую благодарность за его «прекрасную речь», не без восторженных преувеличений писали: «Если бы принципы, которые вы столь победоносно обосновали, были известны всем народам земли, скоро не существовало бы более тиранов» 51. Муниципалитет Марселя в письме от 27 мая 1791 г. назвал Робеспьера «человеком, гений и сердце которого преданы общественному делу, которого мы все больше и больше научаемся любить по мере того, как читаем его прекрасные речи, произносимые с трибуны» 52. Ему шлют заверения в солидарности и одобрении его политических выступлений клуб кордельеров в Париже, клубы в Марселе, Версале, Тулоне и других городах, политические деятели и частные лица 53. Слава Робеспьера в стране быстро росла. Но в Национальном собрании его речи по-прежнему встречали холодно-враждебную настороженность зала, или глухой гул неодобрения. У Робеспьера голос был резкий, но негромкий. Он не мог перекричать шум. Он был близорук и щурился, порою даже надевал очки. Вероятно, он не видел дальше третьего-четвертого ряда скамей. Он не мог увлечь за собой аудиторию Учредительного собрания. Но он говорил не для этих нарядно одетых, оживленных господ, всегда занятых честолюбивыми помыслами или корыстными расчетами. Его прищуренный взгляд скользил поверх голов депутатов, поверх этих напудренных париков; он смотрел в будущее. IV Вареннский кризис, возникший в июне-июле 1791 г., в связи с попыткой бегства и пленением королевской четы 54, сразу вскрыл глубокие внутренние противоречия революции. Грозное негодование народа, требовавшего предания суду короля, быстрый успех идеи республики были лишь внешним выражением глубокой Избранные произведения, т. IL М., Изд-во АН СССР, 1956, стр. 292; т. III, 1956, стр. 79. 51 «Переписка Робеспьера», стр. 92. 52 Там же, стр. 100. 53 См.: «Oeuvres complètes de Robespierre», t. III. Correspondance..., prep. par G. Michon. Paris, 1936. Supplément. Paris, 1941. 54 Вареннским кризис стали называть по местечку Варены, недалеко от границы, где были задержаны беглецы, возвращенные затем народом в Париж. С 21 июня в Париже и стране начались антимонархические выступления. Кризис закончился расстрелом народной демонстрации 17 июля 1791 г. в Париже.
Максимилиан Робеспьер 33 неудовлетворенности народных масс. За два года революции народ не добился осуществления своих основных требований и, прежде всего, разрешения аграрного вопроса — уничтожения феодализма, феодальных повинностей, феодального землевладения в деревне. Неудовлетворенность крестьянства, городского плебейства и части средней буржуазии практическими результатами революции, еще мало что изменившей в их социальном положении, подогревалась крайним раздражением против захватившей власть крупной буржуазии и ее своекорыстной и антидемократической политики, осуществляемой законодательством Учредительного собрания. Но хотя корни этого широкого народного недовольства были очень глубоки и были связаны со всеми коренными и оставшимися нерешенными вопросами революции, на поверхность, в дни вареннского кризиса, всплыли лишь политические вопросы — о судьбе монархии и республики 55. Максимилиан Робеспьер — политический деятель, шедший до сих пор впереди своего времени,— в дни вареннского кризиса оказался позади хода событий. Позиция, которую он занял, была крайне противоречива. 21 июня, в день, когда Париж был потрясен вестью о бегстве короля, когда на улицах и в общественных зданиях разбивали бюсты Людовика XVI, Робеспьер выступил на вечернем заседании клуба якобинцев с политической речью. С тем бесстрашием, которое всегда ему было присуще, Робеспьер обрушился против тогда еще могущественного большинства Национального собрания. Он обвинял его в том, что оно всей своей политикой подготовило совершившееся. Он бросил в лицо своим сотоварищам по собранию обвинение в предательстве: «Национальное собрание предало интересы нации». Он расшифровал перед аудиторией, перед всей страной зловещий смысл этого обвинения. Его речь потрясла якобинцев. Когда он сказал, что принял бы «как благодеяние смерть, которая помешала бы ему быть свидетелем неотвратимых бедствий», восемьсот человек, присутствовавших в зале, окружили его плотной стеной. «Мы умрем вместе с тобой!» — раздавались возгласы56. Но когда, в ближайшие дни, освободившиеся от монархических иллюзий, демократические организации Парижа: «Клуб кордельеров, 55 См. подробнее: «Французская буржуазная революция 1789—1794 гг.». Под ред. В. П. Волгина и Е. В. Тарле. М., 1940; A. M а н ф р е д. Великая французская буржуазная революция. М., 1956, гл. VI; A. Mathiez. Le club de Gordeliers pendant la crise de Varenne... Paris, 1910; suppl. Paris, 1913; Ph. S a g n a с L'état des esprits en France a l'époque de la fuite à Varennes.— «Revue d'histoire moderne et contemporaine», 1909, t. 12. 56 «Oeuvres complètes...», t. VII, p. 518—523. Эта речь была напечатана в ряде левых газет: «L'Ami du peuple», № 515, 9 juillet 1791, «Les Révolutions de France et de Brabant», t. VII, № 82, Камилла Демулена и др. 3 M. Робеспьер, т. I
34 A. 3. Манфред «Социальный клуб», часть якобинцев, народные общества — высказались за уничтожение монархии и провозглашение республики, Робеспьер отказался присоединиться к их требованиям. Когда в Национальном собрании буржуазные конституционалисты, возглавляемые «триумвиратом» 57, больше всего страшась дальнейшего углубления революции, выдвинули насквозь лживую версию о «похищении короля», Робеспьер был единственным из депутатов, кто боролся против этого решения. Робеспьер проявил такую же твердость и непримиримость к своим политическим противникам при первом расколе Якобинского клуба 58. Но даже после расстрела народной демонстрации 17 июля 1791 г., знаменовавшей превращение «конституционалистов» — партии монархической крупной буржуазии — в открыто контрреволюционную силу, Робеспьер все еще продолжал колебаться в вопросе о форме власти, не решаясь поддержать требование республики. Противоречивость позиции Робеспьера в эти дни кризиса очевидна. Но следует ли признать ее также ошибочной? Конечно. Робеспьер в своих колебаниях по отношению к республике исходил из своих давних, не раз им высказанных опасений, что республика может стать формой господства буржуазной аристократии. Но если раньше, когда были сильны монархические иллюзии масс, недооценка Робеспьером республики не имела практического значения, то в дни вареннского кризиса, поставившего вопрос о республике в порядок дня, его отрицательное или скептическое отношение к требованию республики, становилось политической ошибкой. Сходную и также ошибочную позицию в этом вопросе занял в эти дни и Марат 59. Уклончиво-отрицательное отношение двух популярных руководителей революционной демократии в известной мере способствовало дезориентации масс. Правильно, прозорливо понимая основные задачи революции и выступая глашатаем требований народа, Робеспьер в эти первые годы революции все же уделял преимущественное внимание политическим вопросам и меньше — социальным. Конечно, это можно понять и объяснить. Его выступления в значительной мере определялись теперь вопросами, которые стояли в повестке дня Учредительного собрания, а они в большей 57 «Триумвиратом» называли депутатов А. Барнава, А. Дюпора и А. Ламета, игравших после смерти Мирабо роль руководителей партии «конституционалистов». 58 Раскол Якобинского клуба произошел 16 июля 1791 г. Правая его часть, представлявшая крупную буржуазию, вставшую на путь противодействия дальнейшему развитию революции, порвала с Якобинским клубом и основала новый клуб — Клуб фельянов. С этого времени «конституционалистов» стали чаще называть «фелья- нами». 59 См.: «L'Ami du peuple», N. 374, 17 février 1791; N 497, 22 juin 1791; N 500 et 501, 25 et 26 juin 1791.
Максимилиан Робеспьер 35 части были политическими. Следует также признать, что из всех депутатов Собрания Робеспьер занимал наиболее боевую, наиболее радикальную позицию по главному из социальных вопросов — крестьянскому. Он выступал несколько раз в защиту интересов крестьянства, он оправдывал применение крестьянством силы против ненавистных ему помещиков, он требовал отмены права трпажа и возвращения крестьянам земель, которые у них со времени ордонанса 1669 г. грабительски захватили помещики60. Но вместе с тем нельзя не заметить, что внимание, уделяемое Робеспьером крестьянскому вопросу, не соответствовало его действительному значению в революции. Он, видимо, не сознавал еще в ту пору, сколь жизненно важно для революции было первоочередное разрешение основных требований крестьянства. Робеспьер хранил молчание при обсуждении в Учредительном собрании в июне 1791 г. закона Ле Шапелье. Закон этот предусматривал запрещение рабочим организовываться в союзы и проводить забастовки61. Казалось бы, убежденный поборник демократии должен был решительно восстать против откровенно антирабочего закона. Но этого не произошло. Ни в 1791 г., ни позже Робеспьер не выступал против закона Ле Шапелье л его применения на практике. Из сказанного следует, что и лучшему из вождей великой буржуазной революции XVIII века были свойственны ошибки, слабости, просчеты. Некоторые из них были столь присущи мировоззрению, его системе взглядов, что они так и остались непреодоленными. Так, Робеспьер не только во время принятия закона Ле Шапелье, но и позже — во время якобинской диктатуры — сохранял все то же равнодушие к интересам рабочих. Но от ряда ошибочных взглядов Робеспьер отказался. Робеспьера учила революция, он шел вперед вместе с нею. Его сила была в том, что он умел прислушиваться к голосу народа и считаться с ним. В отличие от Марата, который привык учительствовать, наставлять народ, гласно обращаться к нему со словами порицания, Робеспьер никогда не осуждал народ. Он видел в народе «главную опору свободы» и считал, что народ всегда прав. Поэтому вместе с развитием революционного процесса становилось шире, глубже, правильнее понимание задач революции Робеспьером. Одним из последствий вареннского кризиса в области внешней политики было нарастание угрозы интервенции со стороны европейских 60 «Oeuvres complètes...», t. VI, p. 228—240, 272 (речи 9, 22 февраля, 4 марта 1790 г.). 61 См.: Bûchez et Roux. Histoire parlementaire de la Révolution française, vol. I—XXXV. Paris, 1834—1838, vol. X, p. 193—195. 3*
36 A. 3. Манфред монархий. 27 августа 1791 г. в замке Пильниц в Саксонии император Леопольд II и прусский король Фридрих Вильгельм II подписали декларацию о совместных действиях в помощь французскому монарху. Позже (7 февраля 1792 г.) между Австрией и Пруссией был заключен союзный договор, направленный против революционной Франции. Бриссо и другие лидеры жирондистов с октября 1791 г. стали выступать с зажигательными речами, призывая революционную Францию, не дожидаясь интервенции, самой начать освободительную войну против тиранов. Пропаганда революционной войны встречала сочувствие патриотически настроенных масс 62. Но призыв к войне получил тайную поддержку и с другой стороны. Для Людовика XVI и Марии Антуанетты с тех пор, как они после неудачи бегства стали фактически коронованными пленниками народа, все надежды на будущее были связаны с войной. Только штыки иностранных интервентов могли вернуть королевскому двору во Франции утраченную им неограниченную власть. В сентябре закончило свои работы Учредительное собрание, и 1 октября открылось, избранное по цензовой избирательной системе, Законодательное собрание. После трех лет огромного напряжения и труда Робеспьер, наконец, получил возможность перевести дыхание 63. На полтора месяца он уехал в родной Аррас. Когда он вернулся в Париж, он застал столицу в большом возбуждении. Везде только и говорили о близкой войне. Бриссо и его сторонников, призывавших к «войне народов против тиранов», в Якобинском клубе, в народных обществах принимали громкими аплодисментами. Робеспьер некоторое время приглядывался. Ему надо было разобраться в обстановке. Но уже в речи 12 декабря в Якобинском клубе — осторожно, а затем во второй, большой блестящей речи 18 декабря, в той же аудитории, он выступил с убийственной критикой авантюристической и гибельной программы Бриссо64. С замечательной проницательностью Робеспьер предсказывал, что при сложившемся во Франции положении вещей война будет на руку двору и партии контрреволюции. Ораторы, играющие на патриотических чувствах народа, лишь помогают тайным коварным планам двора, стремящегося затянуть Францию в ловушку. Главный враг находится не вне страны, а внутри ее. 62 См., например: «Pétition présentée a l'Assemblée nationale, le 18 décembre 1791, par les citoyens du bataillon de la section du faubourg-Monmartre». Paris, [1791]. 63 По решению Учредительного собрания ни один из его депутатов не мог быть депутатом Законодательного собрания; это, естественно, распространялось и на Робеспьера. 64 См : «Oeuvres complètes...», t. VIII. Discours (3 partie). Paris, 1953, p. 39—42, 47-67.
Максимилиан Робеспьер 37 «На Кобленц, говорите вы, на Кобленц! — полемизировал с Бриссо Робеспьер.— Как будто представители народа могли бы выполнить все свои обязательства, подарив народу войну. Разве опасность в Кобленце? Нет, Кобленц отнюдь не второй Карфаген; очаг зла не в Кобленце, он среди нас, он в вашем лоне» 65. В третьей и четвертой речах, посвященных вопросам войны (25 января и 10 февраля 1792 г.), Робеспьер вновь и вновь блестящей аргументацией обосновывал эту мысль: главная задача — борьба с внутренней контрреволюцией, и до тех пор пока не выполнена эта задача — нет шансов на победу над внешней контрреволюцией6G. Робеспьер разоблачал опасный для революции характер революционной фразы, воинственной бравады жирондистских вождей, которым «не терпится начать войну, представлявшуюся им, видимо, источником всех благ». Он отвергал легкомысленную или преступную игру с войной. «Нация не отказывается от войны, если она необходима, чтобы обрести свободу, но она хочет свободы и мира, если это возможно, и она отвергает всякий план войны, направленный к уничтожению свободы и конституции, хотя бы и под предлогом их защиты» 67. Проявляя глубокое понимание принципов революционной внешней политики, Робеспьер полностью отвергал «ультрареволюционные» жирондистские идеи и планы «освободительной войны», т. е. «экспорта революции», говоря терминами наших дней. «А если иностранные народы, если солдаты европейских государств окажутся не такими философскими, не такими зрелыми, как вы полагаете, для революции, подобной той, которую вам самим так трудно довести до конца? Если они вздумают, что их первой заботой должно быть отражение непредвиденного нападения, не разбирая, на какой ступени демократии находятся пришедшие извне генералы и солдаты?..» — иронически спрашивал сторонников «низвержения тиранов» Робеспьер. Он высказывал обоснованное опасение, что «вооруженное вторжение может оттолкнуть от нас народы, вместо того, чтобы склонить их устремления навстречу нашим законам...» Он решительно отвергал мысль, столь охотно пропагандируемую жирондистами, будто бы свободу народам можно принести на острие штыка 68. Мудрые предостережения Робеспьера не могли переубедить даже якобинцев. В феврале 1792 г. Якобинский клуб принял обращение к своим членам, в котором говорилось, что «нация желает войны», что она ждет 65 «Oeuvres complètes...», t. VIII, p. 63. Речь 18 декабря 1791 г. Эта речь была издана отдельной брошюрой. 66 Там же, стр. 132—152, 157—184. 67 Там же, стр. 47. 68 «Oeuvres complètes...», t. VIII, p. 132—152, речь y якобинцев 25 января 1792 г.
38 A. 3. Манфред лишь, когда наступит желанный момент и великий спор народов и королей будет решен на поле битвы69, Из влиятельных политических деятелей Робеспьера поддержал лишь Марат, занявший близкую к нему позицию 70. Но Марат вернулся из Англии, где он вынужден был скрываться, лишь в апреле 1792 г., когда уже было создано жирондистское правительство и вопрос о войне был предрешен. Ни Робеспьеру, ни Марату не удалось повлиять на ход событий. 20 апреля 1792 г. Франция объявила войну «королю Венгрии и Богемии» — австрийскому императору. Война началась, и прежние споры потеряли свое значение. Теперь вставала иная задача. Раз война уже идет — война объективно оборонительная, справедливая — против реакционно-абсолютистских монархий, эту войну надо вести как революционную, народную войну. Такова была политическая программа, с которой выступал теперь Робеспьер. Он отстаивал эти взгляды с трибуны Якобинского клуба. Но он говорил всегда для народа, и ему нужна была еще и иная трибуна — менее случайная, чем та, которую он до поры до времени получал в клубе якобинцев. С марта 1792 г. он стал издавать еженедельный журнал «Le Défenseur de la Constitution» («Защитник конституции») 71. Как и предвидел Робеспьер, война очень скоро стала для Франции цепью неудач и поражений. Вопреки хвастливым обещаниям жирондистских лидеров, французские войска отступали под натиском интервентов. И это происходило не от того, что французским солдатам не хватало мужества и храбрости, а потому, что руководство армии было в руках генералов и офицеров, не хотевших драться за революцию. Измена прокладывала дорогу врагу. Она коренилась прежде всего в королевском дворце, ставшем осиным гнездом контрреволюции, она протягивала отсюда тонкие нити в штабы армии интервентов 72. Ни Законодательное собрание, ни «партия государственных людей», как иронически называл Марат жирондистов, с тех пор как они сели в министерские кресла 73, не умели и не хотели вести войну по-революционному, как того требовали революционные демократы. Преследуя отступающие французские войска, армии интервентов шли на Париж. Огромное общественное возбуждение — в час опасности — охватило страну. К глубокой неудовлетворенности народа социальными и полити- 69 «La Société des Jacobins. Recueil des documents...». Réd. et introd. par A. Au- lard, t. IL Paris, 1889, p. 513. 70 «L'Ami du peuple», N 627, 12 avril, N 628, 13 avril 1792. 71 «Oeuvres complètes...», t. IV, содержащий полный комплект этого издания. 72 См.: A. Chu que t. Les guerres de la Révolution, t. I. La première invasion prussienne... Paris, 1934 (первое изд. 1886); A. Mathiez. La victoire en l'an IL Paris, 1916. 73 Ж.-П. Марат. Избранные произведения, т. III, стр. 263 и др.
Максимилиан Робеспьер 39 ческими результатами революции теперь присоединились оскорбленные национальные чувства, страх за судьбу родины. В монархии, в кознях лживого, обманывавшего страну короля и ненавистной «австриячки»-королевы народ видел теперь главный источник бедствий, обрушившихся на Францию. С конца июня — начала июля в Париже и одновременно в провинции началась уже почти не скрываемая подготовка к свержению монархии. Робеспьер еще весной 1792 г. обнаруживал колебания в этом вопросе. Ему было нелегко расстаться со своей старой предубежденностью против республиканской формы власти, которая ему все еще представлялась как «хлыст аристократического сената и диктатора». Но хоть и с опозданием, он все-таки внял требованиям^народа; он сумел у него переучиться74. На страницах своего журнала он печатает обращение прибывших в Париж федератов, полное боевой решимости: «В Париже мы должны победить или умереть» 75. В июле 1792 г. Робеспьер, отбросив все прежние сомнения и предубеждения, ратует за немедленное уничтожение монархии и провозглашение республики. Но одно лишь сокрушение старой исполнительной власти — недостаточно. А законодательная власть — заслуживает ли она доверия? В сильной речи у якобинцев 29 июля Робеспьер рисует программу смелой и решительной ломки всего государственно-политического организма страны. «Надо спасти государство каким бы то ни было образом; антиконституционно лишь то, что ведет к его гибели» 76. Это речь истинного революционера. Никакие конституционные, никакие формальные преграды не смущают бывшего лиценциата прав. Законодательное собрание доказало свое бессилие; оно показало себя соучастником преступных посягательств двора. Оно должно сойти со сцены; оно оставляет Францию беззащитной перед военным деспотизмом, перед посягательствами всех мятежников. Конвент! «Национальный конвент абсолютно необходим». Он должен быть создан на иной основе, чем не оправдавшее себя Законодательное собрание. «Где же еще найти любовь к родине и верность общей воле, если не у самого народа?» —спрашивал Робеспьер. И он требовал полного восстановления в правах того «трудолюбивого и великодушного класса», который был лишен прав гражданства. Отмена всех ограничений, связанных с имущественным цензом, введение всеобщего избирательного права для выборов в законодательные и все другие органы. Конвент, выражающий волю всех французов 77. w" "«Oeuvres complètes...», t. VIII, p. 378-383, 388-389, 427-428. 75 Там же. «Défenseur de la Constitution», N 10; «Oeuvres complètes...», t. IV, p. 307. 76 Там же. 77 «Oeuvres complètes...», t. IV, p. 317—334; впервые речь была опубликована в «Défenseur de la Constitution», N 11, 1792.
40 A. 3. Манфред Робеспьер не ограничился в эти решающие дни одними речами. Он установил прямую связь с отрядами федератов-добровольцев из провинции, вступавших в Париж; он их подталкивал на прямые революционные действия. В Париже 47 из 48 секций требовали отрешения короля от власти. Вся страна поднималась против монархии. Тщетно жирондисты двуличными маневрами и тайным сообщничеством с двором пытались предотвратить народное восстание. 10 августа народ Парижа, в тесном единении с отрядами федератов, поднял восстание против ставшей всем ненавистной монархии. Это восстание было подготовлено и возглавлено повстанческой Коммуной. Народ победил. Людовик XVI был заключен в крепость Тампль. Тысячелетняя монархия во Франции рухнула. Революция вступала в новый этап. V Народное восстание 10 августа не только сокрушило и уничтожило монархию, но и свергло политическое господство крупной буржуазии и ее партии фельянов. Руководство победоносным восстанием принадлежало Коммуне и ее политическим вдохновителям — якобинцам. Жирондисты не только не поддерживали восстание, но и противились ему. И тем не менее, ходом вещей им удалось воспользоваться плодами народной победы; в их руки перешло фактическое руководство властью. И в Исполнительном совете и в Законодательном собрании они заняли руководящее положение. Но рядом с этими, так сказать, «законными» органами власти после 10 августа возник новый орган — Парижская коммуна, опирающаяся не на букву закона, не на легальный источник власти, а на вооруженное восстание. С первых же дней свержения монархии между Законодательным собранием и Парижской коммуной начались трения, очень Скоро переросшие в открытую непримиримую войну. Эта борьба по своему содержанию была шире и глубже конфликта между Коммуной и Собранием. Это была борьба Горы и Жиронды и стоявших за ними классовых сил. Гора, якобинцы представляли блок низших и средних слоев буржуазии, крестьянства и городского плебейства — классовых сил, не добившихся еще осуществления своих требований в революции и потому стремившихся ее продолжить и углубить. Жиронда представляла торгово-промышленную и земледельческую (преимущественна провинциальную) буржуазию, которая, добившись, наконец, власти и относясь со страхом и враждою к народу, старалась остановить революцию, не допустить ее дальнейшего развития.
Максимилиан Робеспьер 41 В условиях ожесточенной войны, крайне тяжелого экономического положения страны и прогрессировавших продовольственных затруднений эта борьба Горы и Жиронды с неизбежностью должна была принять крайне острый характер. Роль Робеспьера в этой борьбе была велика. Участие Робеспьера в событиях 10 августа еще нельзя считать полностью выясненным исторической наукой. Можно считать несомненным, что он оказывал немалое политическое влияние на подготовку выступления народа. Он связывал свою личную судьбу с надвигавшимся сражением. В письме к Бюиссару, без даты, но которое Мишон с должным основанием относит ко времени до 10 августа, Робеспьер писал своему другу молодости: «Если они (федераты.— А. М.) удалятся отсюда, не успев спасти отечество, все погибло. Пусть нам всем придется погибнуть в столице, но прежде мы испытаем самые отчаянные средства» 78. Это «нам всем» показывает, что он рассматривал и себя как одного из участников предстоящего восстания. 10 августа он выступал в Якобинском клубе. В кратком изложении его речи перечисляются практические предложения, которые он вносил: требовать созыва Национального конвента, добиться декрета, объявляющего Лафайета изменником, освободить заключенных патриотов из тюрем, открыть доступ на заседание секций всем гражданам; секциям установить связи с народными обществами и доводить волю народа до сведения Национального собрания; Коммуне — разослать своих комиссаров во все 83 департамента. Он доказывал также, как гласит отчет, «что было бы крайне неблагоразумно, если бы народ сложил оружие, не обеспечив предварительно своей свободы» 79. Как ни скуп краткий отчет, но и из того немногого, что он содержит, можно все же определить эту речь как выступление одного из политических руководителей народного восстания. Советы Робеспьера звучат как директивы. Они адресованы якобинцам, а это значит, что через короткое время из узких стен клуба они распространятся в самой гуще народа. Тогда же, 10 августа, во второй половине дня80 Робеспьер был избран членом Коммуны, а затем членом ее Генерального совета. И хотя, по-видимому, надо считать несомненным, что он не участвовал* в уличных сражениях, не штурмовал с оружием в руках Тюильрийский дворец, его роль в подготовке и в самих событиях исторического дня 10 августа была в действительности значительнее — он был одним из политических руководителей восстания. 78 «Переписка Робеспьера», стр. 135. 79 «Oeuvres complètes...», t. VIII, p. 427—428. 80 Так утверждает Вулуазо (M. Bouloiseau. Robespierre, стр. 63), и с этим^, видимо, можно согласиться.
42 A. 3. Мапфред Руководящее участие в народном восстании, а затем в Коммуне, имело большое значение в идейно-политическом развитии Робеспьера. Конечно, он уже с 14 июля 1789 г. восхищался народным восстанием и одобрял все смелые проявления революционной инициативы масс. Он стал революционером. Но все же ему самому приходилось участвовать лишь в борьбе, проходившей в легальных формах — в стенах респектабельного Учредительного собрания, где каждый из борцов опирался на безупречно законный, доверенный избирателями, депутатский мандат. 10 августа Робеспьер оказался вовлеченным впервые в борьбу, представлявшую собственно революционное творчество масс. Первым опытом этого творчества было ниспровержение всех прежних законов и замена формальной законности высшим для народа законом — революционной необходимостью. Робеспьер, учившийся у революции, обладавший особым даром — вернее и быстрее других усваивать ее уроки, сразу же сумел уловить эту важнейшую сторону событий 10 августа. «Народы, до сих пор плуты говорили вам о законах лишь для того, чтобы вас порабощать и истреблять. В действительности у вас не было законов. У вас были только преступные капризы некоторых тиранов, прорвавшихся к власти путем интриги и опирающихся на силу... их преступления заставили вас еще раз взять в свои руки осуществление ваших прав» 81. Бывший юрист-законник выступает в этих суждениях как великий революционер. Он ни в грош не ставит формальную законность, он ее полностью отрицает и противопоставляет этой развенчанной им законности — высший закон: осуществление народом своих прав. В той же замечательной статье «О событиях 10 августа 1792 года», написанной в самые ближайшие дни после народного восстания82, Робеспьер еще не раз возвращается к этой важнейшей стороне минувших событий: осуществлению народом своих суверенных прав путем революционного восстания. «Весь французский народ, издавна униженный и угнетенный, чувствовал, что пробил час выполнения священной обязанности, возлагаемой самой природой на все живые существа и, тем более, на все нации, а именно обязанности позаботиться о своей собственной безопасности, путем мужественного сопротивления угнетению» 83. В восстании 10 августа народ «осуществил свой признанный суверенитет и развернул свою власть и свое правосудие, чтобы обеспечить свое спа- 81 «Oeuvres complètes...», t. IV, p. 357. 82 Статья эта была напечатана в «Défenseur de la Constitution», № 12, вышед- <шем в двадцатых числах августа. Воспроизведена в «Oeuvres complètes...», t. IV, ;р. 350—366. 83 Там же, стр. 350.
Максимилиан Робеспьер 43 сение и свое счастье... Он действовал как суверен, слишком сильно презирающий тиранов, чтобы бояться их, слишком глубоко уверенный в своей силе и в святости своего дела, чтобы снисходить до сокрытия своих намерений» 84. На опыте 10 августа Робеспьер еще глубже сумел понять спасительное значение, в определенных исторических обстоятельствах, революционного насилия масс. Он увидел воочию, какие неисчерпаемые возможности таятся в недрах народа. Робеспьер стал одним из самых влиятельных руководителей Коммуны Парижа. Но он оказывал не только сам воздействие на работу Коммуны, но и учился у нее, постигал то, с чем ранее ему не приходилось соприкасаться. Коммуна была властью, действовавшей не на основе конституционных, или какртх-либо иных законных норм; это была власть, опиравшаяся на восстание и руководствовавшаяся в своих действиях революционной необходимостью или целесообразностью. Товарищами Робеспьера в Коммуне были не прославленные ораторы, не выдающиеся литераторы, не именитые буржуа, как это было в Учредительном собрании, а безвестные, простые люди, люди труда, руководители местных секций и низовых народных обществ, имена которых знали лишь в границах нескольких кварталов или даже одной-двух улиц. Каменотесы, ювелиры, наборщики, плотники, мелкие торговцы, начинающие журналисты, художники, маляры, клерки, пивовары — весь этот пестрый, шумный, боевой люд Коммуны, обладавший здравым смыслом, практической смекалкой, ни перед чем не пасующей отвагой,— это и был тот народ Франции, который до сих пор в устах депутата Учредительного собрания представал как некое общее собирательное понятие. Теперь в непосредственном общении с живым, реальным народом — санкюлотами Парижа, в повседневной совместной борьбе против общих врагов Робеспьер проходил последнюю ступень своего идейно-политического развития85. 20 сентября 1792 г. в Париже собрался Конвент, избранный, как это предлагал Робеспьер и его единомышленники, на основе всеобщего избирательного права. Соотношение сил в Конвенте как будто складывалось благоприятно для жирондистов. Опираясь на голоса провинции, они получили 165 мандатов; у якобинцев было, примерно, 100. Подавляющее же большинство депутатов — около 480, не примкнувших ни к одной из партий, прозванное иронически «болотом», шло за теми, кто в данный момент был сильнее. Первоначально они поддерживали Жиронду, что, естественно, усиливало ее позиции в Конвенте. 84 Там же. 85 Робеспьер гласно заявлял, что он высоко ценит, гордится своим участием в Коммуне (см. «Oeuvres complètes...», t. IX, p. 86—95).
44 A. 3. Манфред Робеспьер, выдвинувший свою кандидатуру в Париже, прошел первым по числу голосов среди депутатов столицы. Его популярность в стране к этому времени была уже огромной. Идеи, которые он так твердо и настойчиво отстаивал во враждебном' ему Учредительном собрании, теперь разделялись миллионами французов. В спорах со своими политическими противниками он оказался прав. Многие из его предсказаний сбылись. Уже в 1791 г., к концу работ Учредительного собрания, депутат от Арраса, служивший мишенью для острот монархических борзописцев типа Ривароля, стал самым знаменитым и самым любимым в стране народным представителем. Десятки писем, со словами восхищения и благодарности за его мужество, патриотизм, защиту интересов народа, стекались к нему со всех концов страны. 30 сентября 1791 г., когда закрывалось последнее заседание Учредительного собрания, народ Парижа устроил ему овацию. В Якобинском клубе он пользовался непререкаемым авторитетом. Вся демократическая печать писала о нем в тоне глубокого уважения. Марат писал о «славе, которой он покрыл себя, неизменно защищая интересы народа...»,. о «народной привязанности, ставшей справедливой наградой за его гражданские добродетели» 86. Эбер на страницах своего «Père Duchesne» в присущем ему развязном тоне восклицал: «На мой взгляд, Робеспьер стоит больше, чем все сокровища Перу» 87. В витринах стали выставлять его портреты. В его внешнем облике, в его поведении ничто не изменилось. Со времени переезда из Версаля в Париж он жил в двух небольших комнатах на третьем этаже в доме № 8 по улице Сентонж. В августе 1791 г. он переехал в дом к столяру Дюпле, на улице Сент-Оноре. Здесь в одной комнате деревянного флигеля он оставался жить до последнего своего дня. Не только чистосердечное радушие простых и честных людей: отца — Мориса Дю- нле, сына — Симона, завоевавших его уважение, а затем дружбу,— привязывало его к этому тихому, скромному дому. Он полюбил Элеонору Дюпле, дочь Мориса, и это чувство было взаимным. Но они все откладывали брак до близкой, как им казалось, поры торжества свободы над ее врагами —* поры, которая для них никогда не пришла. Робеспьер оставался все так же беден, как и раньше. Он отказывался от должностей, суливших ему высокие оклады. Его потребности были очень скромны. Деньги не имели для него никакой цены. Простой народ, оценивший мужественную борьбу Робеспьера в защиту его интересов, его бескорыстие, чистоту его помыслов и дел, полюбил его и стал называть почетным прозвищем «Неподкупный». 86 «L'Ami du peuple», N 648, 3 mai 1792. 87 Цит. по: M. В о u 1 о i s е a u. Robespierre, p. 27.
Максимилиан Робеспьер 45 Конвент собрался при добрых предзнаменованиях. 20 сентября в сражении при Вальми армия революционной Франции одержала первую победу над войсками интервентов. Это было началом перелома в ходе военных действий. Под натиском окрыленных успехом революционных батальонов австрийцы и пруссаки стали откатываться на восток. Первые заседания Конвента, озаренного лучами победы при Вальми, прошли при огромном патриотическом подъеме всех собравшихся в большом зале. Торжественно был принят декрет об уничтожении королевской власти. День 21 сентября был провозглашен началом «новой эры» — первым днем первого года Республики, четвертого года свободы. Считаясь с патриотическим воодушевлением, охватившим Конвент и страну, стремясь к консолидации всех революционных сил для достижения победы над врагом, якобинцы предложили примирение жирондистам. Марат на страницах своей новой газеты — «Газеты Французской республики» — выступил 22 сентября с программной статьей, в которой заявлял, что он переходит к новой тактике — сплочения и объединения всех патриотических сил 88. Но жирондисты, опьяненные своим успехом в провинции, поддержкой депутатов «болота», прочность которой они переоценивали, не приняли протянутой им руки. Они отвергли примирение, перешли в яростное наступление на Гору. Ряд ораторов Жиронды — Верньо, Ласурс, Ребекки, Барбару, Луве — выступили с обвинениями Робеспьера и Марата в разных злодеяниях и стремлении к диктатуре89. Гора подняла брошенную ей перчатку. Сражение между двумя партиями возобновилось с еще большим ожесточением. Робеспьер отвечал своим обвинителям в ряде выступлений90. Он опроверг все личные обвинения и перенес полемику в плоскость политических вопросов. Он довел спор до самой сути разногласий. «Граждане, неужели вам нужна была революция без революции!.. Кто может точно указать, где должен остановиться поток народного восстания, после того, как события развернулись?» — спрашивал Робеспьер депутатов, в речи в Конвенте 5 ноября 1792 г.91 Всей логикой своей блестящей аргументации он доказывал, что его противники — жирондисты являются противниками революции, стремящимися урвать у народа плоды его замечательной победы 10 августа. Не в характере Робеспьера было ограничиваться обороной — он пере- 88 «Journal de la République française», par Marat, l'Ami du peuple..., N 1 [б. д.]. 89 См.: «Débats de la Convention nationale, ou analyse complètes des séances...», t. 1—5. Paris, 1828; см. также: J. В. Louvet de Couvray. Mémoires..., publ. par A. Aulard, vol. 2. Paris, 1889. 90 «Oeuvres complètes...», t. IX, p. 79—100. 91 Там же, стр. 89.
46 A. S. Манфред шел в наступление. Он обвинял жирондистов в заговоре против Парижа,, в попытке противопоставить страну революционной столице. С замечательной проницательностью он вскрывал их двоедушие, намеренную уклончивость их речей, скрывающую за собой тайную враждебность революции, их коварные замыслы: под предлогом борьбы со смутьянами скрутить руки народу и поработить его вновь. Когда в Конвенте встал вопрос о судьбе бывшего короля, Робеспьер, как и Марат и Сен-Жюст, настаивал на самых суровых решениях. Робеспьер превосходно понимал,— и последующий ход событий это полностью подтвердил,— что жирондисты всеми способами будут искать спасения жизни Людовику XVI. Спор о судьбе бывшего монарха меньше всего касался лично Людовика; это был спор о судьбе революции: идти ли ей вперед или остановиться. В речи в Конвенте 3 декабря 1793 г. Робеспьер требовал смертного приговора бывшему королю. Его следует не судить, а покарать. Народ, свергнув его с престола, тем самым решил, что Людовик XVI — мятежник. Он не может быть судим потому, что он уже осужден. На смену старым конституционным законам пришел новый высший закон, «который является основой самого общества — это благо народа. Право покарать тирана и право свергнуть его с престола — одно и то же... Восстание — вот суд над тираном: крушение его власти — его приговор; мера наказания та, которую требует свобода народа. Народы судят не как судебные палаты; не приговоры выносят они. Они мечут молнию; они не осуждают королейг они погружают их в небытие» 92. Так мог говорить лишь истинно великий революционер. И замечательно, что эти проникнутые революционным бесстрашием слова принадлежали политическому деятелю, еще недавно — в Учредительном собрании — требовавшему упразднения навсегда смертной казни и дольше других возражавшему против отмены института монархии во Франции. Робеспьер шел во главе революции, и, может быть, прежде всего потому, что он умел слушать ее голоса и, переучиваясь у нее там, учил ее урокам других. Вопреки требованию Робеспьера, настояниями жирондистов бывший король Людовик Капет был предан суду Конвента. Робеспьер, Марат, Сен- Жюст добивались его казни 93. Жирондисты всякого рода двуличными ма- 92 «Opinion de Maximilien Robespierre sur le jugement de Louis XVI...», Paris, Imprimerie Nationale, 1792; «Oeuvres complètes...», t. IX, p. 129; текст всей речи, стр. 121—130. 93 См. выступления Робеспьера в Конвенте: 4 декабря 1792 г. («Oeuvres complètes...», t. IX, p. 137—140); 19 декабря (там же, стр. 172—175); 28 декабря (там же,. стр. 183—200); 15 января 1793 г. (там же, стр. 227); 16 января (там же, стр. 228— 229), 17, 18 и 19 февраля (там же, стр. 230-231, 237-240, 243-244). Выступление
Максимилиан Робеспьер 47 неврами старались спасти ему жизнь. Но когда, по предложению Марата, Конвент перешел к поименному голосованию, жирондистские лидеры проявили малодушие и большей частью также голосовали за его казнь. Большинством 387 голосов против 334 Конвент приговорил Людовика Капета к смертной казни. 21 января 1793 г. он был гильотинирован на площади Революции в Париже. Исход борьбы в Конвенте по вопросу о судьбе короля показал, что влияние жирондистов начало падать. Это было не случайно. Революция шла вперед, и соотношение классовых сил менялось. Война затягивалась. Контрреволюционная коалиция европейских монархий расширялась. Помимо Австрии и Пруссии, в ее состав входили теперь Англия, Голландия, Испания, Неаполитанское королевство, Сардиния, ряд мелких германских и итальянских государств. В марте 1793 г. вспыхнул контрреволюционный мятеж в Вандее, перекинувшийся в Нормандию и Бретань. Ставленник жирондистов, тесно связанный с ними, генерал Дюмурье, в марте вступил в переговоры с австрийцами и пытался повернуть армию на Париж. Измена Дюмурье открыла полосу военных неудач революционной армии. Войска Республики, под натиском превосходящих сил интервентов, отступали на всех фронтах. Продовольственное положение страны становилось угрожающим. Быстрый рост дороговизны и исчезновение ряда товаров широкого потребления привели к жестокой нужде ремесленников, рабочих, бедного люда. В Париже и других городах начались волнения на продовольственной почве. Выдвигавшееся так называемыми «бешеными» 94 требование установления твердых цен на продукты питания («максимум») встречало поддержку городского плебейства95. Главный вопрос революции — аграрный — оставался по-прежнему нерешенным, и потерявшее терпение крестьянство открыто выражало свое недовольство. С осени 1792 г. вновь усилились крестьянские волнения. Перед лицом этого углубляющегося кризиса Республики жирондисты обнаружили неумение и нежелание преодолевать его смелыми и решительными мерами. Вместо того, чтобы бороться против возрастающего нажима внешней и внутренней контрреволюции, они были озабочены только борьбой против Горы. В час смертельной опасности родины они думали лишь о себе. Ненависть слепила им глаза. Классовый инстинкт им подсказывал Марата см.: «Journal de la République française», N 65, 66, 8)2., 815', 99, 400, 101; S a in t- J u s t. Discours et rapports. Paris, 1957, p. 62—69. 94 О «бешеных» см.: Я. M. Захер. Движение «бешеных». М., 1962, а также ряд статей этого автора. См. также: Walter Markov. Robespierristen und Jacqueroutins in «M. Robespierre». Berlin, 1958. 95 См. подробно старую, но превосходную работу А. Матьеза: A. Mathiez. La vie chère et le mouvement social sous la terreur. Paris, 1927 (русский перевод, 1928 г.).
•48 A. 3. Манфред верное понимание истинного смысла происходившей в стране борьбы. Один из самых проницательных умов Жиронды, Верньо, в начале мая 1793 г. говорил: «Я замечаю, к несчастью, что идет жестокая война между теми, кого называют санкюлотами, и теми, кого по-прежнему именуют господами» 9б. Это была правда. Жиронда была партией господ, и потому все ее силы были направлены против санкюлотов, против народа. Но антинародные позиции с неизбежностью вели к антинациональным. От борьбы против народа был лишь один шаг к открытой контрреволюции и национальной измене. 3 апреля 1793 г. Робеспьер выступил в Конвенте с речью о сообщниках Дюмурье. Он начал ее простыми и суровыми словами: «Необходимо серьезно заняться исцелением от наших недугов. Решительные меры, диктуемые угрожающими родине опасностями, должны покончить с этой комедией... Надо спасать родину при помощи подлинно революционных мер. Надо обратиться к силе нации...» 97 Но это было только вступление. За ним последовало прямое и неотразимое обвинение Жиронды в предательстве. Оно было персонифицировано. Робеспьер говорил не о всех депутатах, примкнувших к Жиронде, а о вожде партии. «Я заявляю,— сказал Робеспьер,— что никогда Дюмурье, никогда враги свободы не имели более верного друга и более полезного защитника, чем Бриссо» 98. И он развернул цепь доказательств, обосновывающих это утверждение. «Я заявляю,— повторил он,— что истинная причина наших бед заключается в преступной связи между людьми, находящимися в нашей среде, и именно между указанным мною человеком и всеми теми, кто с ним водится». И он предложил декрет о привлечении к ответственности Бриссо, по обвинению в соучастии с Дюмурье99. Робеспьер, как и Марат, уже давно вел борьбу против Жиронды. Здесь не место выяснять (да в том и нет особой нужды), кто из двух знаменитых революционных вождей сделал больше для развенчания партии «государственных людей». Они не действовали согласованно: и Робеспьер, и Марат шли каждый своей особой дорогой. Им случалось выражать недовольство друг другом. Но оба были беззаветно преданы революции и народу, ее творившему, и логика борьбы вела к все большему сближению их позиций. К 1793 г. ход вещей привел к тому, что Робеспьер и Марат (тогда еще также и Дантон, хотя уже с известными оговорками) стали самыми попу- 96 Цит. по: М. В о и 1 о i s е a u. Robespierre, р. 69. 97 «Oeuvres complètes...», t. IX, p. 361. 98 Там же, стр. 362—366. 99 Там же, стр. 367. В речи в Конвенте 10 апреля Робеспьер наряду с Бриссо •обвинил также Гаде, Верньо, Жансонне и других жирондистских лидеров.—Там же, стр. 376—399.
Максимилиан Робеспьер 49 лярными вождями якобинцев, и им приходилось возглавлять борьбу против общего врага — Жиронды. Эта борьба началась еще в 1791 г. После второго раскола Якобинского клуба (в октябре 1792 г.) она стала гораздо острее. Робеспьер наносил теперь разящие удары своим противникам 10°. Но лишь в речи 3 апреля он довел свои обвинения до логического конца — обвинив вождя жирондистской партии и его сподвижников в предательстве и измене революции. Отныне наступал заключительный этап борьбы. Примирение было уже невозможно. Жирондисты ответили на обвинение Робеспьера чудовищными нападками на якобинцев, на революционный Париж и добились, нарушив депутатскую неприкосновенность, предания Марата суду Революционного трибунала. В условиях надвигавшейся катастрофы, когда армии интервентов шли на Париж, а контрреволюционный мятеж внутри страны разгорался все шире, жирондисты, ослепленные ненавистью к Горе, становились на путь развязывания гражданской войны. В речи у якобинцев 8 мая Робеспьер говорил: «Во Франции остались лишь две партии: народ и его враги... Кто не за народ, тот против народа, кто ходит в шитых золотом штанах, тот враг всех санкюлотов» 101. В этих словах было глубокое понимание смысла развертывавшейся в стране классовой борьбы. Сила Робеспьера, сила якобинцев была в том, что они были всегда с народом, что они умели прислушиваться к голосу народа, понимать его нужды и требования. Робеспьер, как и другие руководители якобинцев, относился сперва недоверчиво, даже более того, отрицательно к «бешеным» и их политическим и социальным требованиям. Но, считаясь с желанием народа и сложившейся в стране обстановкой, он изменил к ним свое отношение. После того как за «максимум» высказалась также Парижская коммуна, Робеспьер и якобинцы поддержали это требование и, несмотря на сопротивление жирондистов, провели в Конвенте 4 мая 1793 г. декрет об установлении твердых цен на зерно. Этот «первый максимум» означал фактическое установление блока между якобинцами и «бешеными» и шире того — между якобинцами и Коммуной и шедшими за Коммуной секциями. 100 См. в особенности его речи против Бриссо и Гаде у якобинцев 27 апреля 1792 г. («Oeuvres complètes...», t. VIII, p. 304—318); речь в Конвенте 29 октября 1792 г. (там же, т. IX, стр. 62—67), 5 ноября 1792 г. (там же, т. IX, стр. 79—100); 19 декабря 1792 г. (там же, т. IX, стр. 172—175); речи у якобинцев 13 марта и 12 апреля 1793 г. (там же, т. IX, стр. 32—36, 419—421); речь в Конвенте 27 и 29 марта 1793 г. (там же, т. IX, стр. 333—338, 324—340). 101 «Oeuvres complètes...», t. IX, p. 487—488. 4 M. Робеспьер, т. I
50 A. 3. Манфрео Якобинцам удалось добиться некоторых иных, необходимых для спасения республики, мер. По их инициативе в Париже были созданы народные комитеты бдительности. Конвент 20 мая принял декрет о принудительном займе у богачей одного миллиарда франков и т. п. Но самой необходимой для спасения Республики мерой было свержение власти Жиронды. Робеспьер уже с апреля месяца в выступлениях у якобинцев требовал проведения практических решений революционного характера: создания революционной, составленной из санкюлотов, армии, ареста подозрительных 102. Теперь пришла пора перейти к главному. В речи у якобинцев 26 мая Робеспьер сказал: «...когда все законы нарушаются, когда деспотизм дошел до своего предела, когда попирают ногами честность и стыдливость — тогда народ должен восстать. Этот момент настал...» 103 29 мая он вновь повторил в Якобинском клубе: «Я говорю, что если не поднимется весь народ целиком — свобода погибнет...» 104 31 мая 1793 г. в Париже началось народное восстание; оно было завершено 2 июня. Народное восстание свергло власть Жиронды и передало ее в руки якобинцев. VI В дни восстания — 31 мая — 2 июня — Робеспьер внес в свою записную книжку краткие заметки: «Нужна единая воля. Она должна быть или республиканской, или роялистской... Внутренние опасности исходят от буржуазии: чтобы победить буржуазию, нужно объединить народ...» И дальше: «Надо, чтобы народ присоединился к Конвенту и чтобы Конвент воспользовался помощью народа» 105. Эта запись говорит о многом. Робеспьер отчетливо видел ту классовую силу, против которой нужно было бороться. Восстание было направлено против Жиронды; Робеспьер говорил об опасности, исходящей от буржуазии. Это значит, что он хорошо понимал, какой класс стоит за противниками монтаньяров. Он понимал также и то, что победить Жиронду и буржуазию можно было лишь сплотив вокруг Конвента народ. Значит ли это, что Робеспьера 1793 г. следует считать представителем плебейства, или «четвертого сословия», или, даже, социалистом, как его некогда изображал Матьез? Нет, конечно. Якобинцы представляли собой партию блока демократической (средней и низшей) буржуазии, крестьянства и плебейства. Эти классово разнородные силы шли вместе, поскольку их объединяла общ- 102 См. его выступления у якобинцев 3 апреля 1793 г.—«Oeuvres complètes...», t. IX, p. 357-359. 103 Там же, стр. 526. 104 Там же, стр. 537. ю5 цит ыо: а Матьез. Французская революция, т. III. М., 1930, стр. 13, 14.
Максимилиан Робеспьер 51 ность интересов. Будучи связаны кровными интересами с совершавшейся буржуазной революцией, они все еще не добились удовлетворения главных своих требований и потому двигали развитие революции вперед. Понятно, требования эти не могли быть тождественны; поэтому позже внутри блока возникнут разногласия, но до определенного времени у них были общие задачи и общие враги, и, выступая сплоченным блоком, они достигали победы. Было бы ошибочным, как мне думается, искать для Робеспьера внутри этого блока точный социальный эквивалент. Якобинцы выступали как партия этого классово неоднородного блока, а этот блок ведь и был собственно французский народ. Робеспьер представлял и защищал интересы французского народа, творившего революцию. Сказать так о нем будет вполне достаточно. Приведенные записи показывают, как отчетливо сознавал Робеспьер задачи революции в решающие дни восстания 31 мая — 2 июня. Для того чтобы «объединить народ», чтобы сплотить его вокруг Конвента, очищенного от жирондистских лидеров, нужны были быстрые и подлинно революционные меры. И якобинский Конвент их находит. Аграрные законы 3 и 10 июня и 17 июля 106 дали крестьянам в шесть недель то, что революция им не дала за четыре года. Сокрушительный удар феодализму в деревне и земля, хоть и не полностью, но в существенной части полученная крестьянством, обеспечили переход основных масс крестьянства на сторону якобинцев. Матьез утверждал, что меры Горы, давшие крестьянству существенное удовлетворение, были проведены по проекту Робеспьера 107. В этом есть, конечно, доля преувеличения. Известно, что подготовка и проведение этих мер шло при участии множества лиц — членов комитетов по сельскому хозяйству и торговле, по феодальным правам, депутатов Конвента и т. д.108 Но надо согласиться с ним в том, что Робеспьер не только нес за все эти меры ответственность, но и был, по-видимому, их вдохновителем. С такой же поразительной быстротой — в течение трех недель — якобинцы выработали, приняли в Конвенте и поставили на утверждение народа новую конституцию. Эта республиканская, проникнутая духом после- 106 Напомним, что декретом 3 июня конфискованные земли эмигрантов дробились на маленькие участки и бедным крестьянам для приобретения их предоставлялась рассрочка платежа на 10 лет; декрет 10 июня делил общинные земли (свыше 8 млн. десятин) между крестьянами поровну на каждую душу. Декрет 17 июля уничтожал, без выкупа, все феодальные права, повинности, подати и привилегия. 107 А. Матьез. Французская революция, т. III. Террор, стр. 18. 108 См. F. Gerbaux et Ch. S с h m i d t. Procès-verbaux des Comités d'agriculture et du commerce de la Constituante, de la Législative et de la Convention. Paris, 1908— 1910; Ph. Sagnac et P. Caron. Les comités des droits féodaux et de législation et abolition du régime seigneurial (1789—1'793). Paris, 1907. 4*
52 A. 3. Манфред довательного демократизма, конституция должна была служить идейно- политической платформой, призванной сплотить вокруг нее всю нацию. Проблемы конституционно-демократического строя принадлежали к числу наиболее разработанных якобинцами вопросов. Робеспьер здесь мог опираться не только на теоретическое наследие Руссо, но и на свой собственный опыт борьбы за принципы демократии в Учредительном собрании. Обобщая живой опыт революции, и в частности первый опыт республиканского режима, Робеспьер, еще в период борьбы против Жиронды, создал стройную систему взглядов по вопросам политической демократии 109. Новым, что здесь было по сравнению с его конституционной программой периода Учредительного собрания,— это усиление гарантии сохранения народного суверенитета: выборность, отчетность и право отзыва государственных служащих, усиление контроля народа над работой законодательных органов; установление предельных сроков (два года) для избираемых государственных служащих и т. п. Новым было также и ограничительное толкование права собственности и, внесенное в проект Декларации прав человека и гражданина, написанное Робеспьером «право на труд», что свидетельствовало о желании Робеспьера внести в будущую конституцию и некоторые элементы своих эгалитаристских взглядов110. Неудивительно, что эта конституция, в некоторых своих частях самая демократическая из всех действовавших в истории Франции до наших дней, будучи поставлена на утверждение первичных собраний, получила единодушное одобрение народа. Но истинное величие якобинцев и их вождя Максимилиана Робеспьера, как подлинных революционеров, проявилось в том, что, покинув почву изведанного, они бесстрашно пошли вперед по непроторенным путям. Их величие было в том, что, приняв самую демократическую конституцию и получая полное ее одобрение народом, они, правильно оценив требования войны на смерть с внешней и внутренней контрреволюцией, отказались от применения на практике конституционного режима и заменили его другой, более высокой формой организации власти — революционно-демократической диктатурой. В отличие от вопросов конституционно-демократического строя, еще ранее теоретически разработанных якобинцами, проблема революционно- демократической диктатуры ни в якобинской, ни в какой-либо иной литературе не обсуждалась, да и не ставилась вообще. В ходе революции, у Марата более отчетливо, у Робеспьера, порою, как бы стихийно, появлялось 109 См. его речи в Конвенте 24 апреля и 10 мая 1793 г. «Oeuvres complètes...», t. IX, p. 459—470 и «Discours de M. Robespierre sur la Constitution». Paris (1793). 110 Текст проекта Декларации прав человека и гражданина, написанный Робеспьером, см.: «Oeuvres complètes...», t. IX, p. 454—472; см. также: Е. Hamel. Histoire de Robespierre...», т. II, p. 685—688, где отмечены разночтения проекта.
Максимилиан Робеспьер 53 понимание необходимости диктаторских действий народа, но это были лишь случайно мелькнувшие мысли, не получившие развития. Якобинская революционно-демократическая диктатура возникла и сложилась не в результате сознательного ее подготовления — ранее разработанного плана или теоретического обоснования ее необходимости. Она была рождена и создана самой жизнью, революционным творчеством масс. И только после того, как она установилась, стала действительностью жизни, ее опыт был осознан, а затем теоретически обобщен якобинскими вождями, и прежде всего Робеспьером. Собственно начало революционно-демократической диктатуры надо видеть в самом акте народного восстания 31 мая — 2 июня 1793 г. и установленном восстанием новом соотношении классовых сил в стране. Но якобинцы, придя к власти, не замечали или не осознавали этого. Положение республики было столь критическим, опасности, подстерегавшие ее со всех сторон, так быстро росли, что якобинцам в эти дни некогда было задумываться, осмысливать происходящее. Надо было действовать: надо было молниеносно отвечать на удар ударом и более того — опережать в ударах противников. Но в главном усилия якобинцев летом 1793 г. были направлены на развязывание народной инициативы, всемерную демократизацию политического строя, расширение участия народа в революции. Сознательными усилиями якобинцев в стране в короткий срок была расширена, а частью вновь создана сеть низовых выборных революционных органов — революционных комитетов. Вместе с «народными обществами», широко разветвленным по всей стране Якобинским клубом с его филиалами и другими демократическими клубами, собраниями секций в Париже и некоторых других городах — эти созданные революцией новые демократические организации стали формой непосредственного участия народа в государственном строительстве и политической жизни страны111. Через эти многообразные демократические организации выявлялась народная инициатива, осуществлялось революционное творчество масс и их воздействие снизу на высшие органы власти. В сражении против Жиронды, ставшей после 31 мая — 2 июня знаменем и объединяющим центром всех сил внутренней контрреволюции, Гора опиралась на силы народа и на его авангард — санкюлотов. Формула Робеспьера: «кто ходит в шитых золотом штанах — тот враг всех санкюлотов» — раскрывала социальный^ классовый смысл этой борьбы. Война против Жиронды была борьбой бедных против богатых. Еще до восстания 31 мая Робеспьер в уже упоминавшейся программной речи у якобинцев 111 См.: Albert Soboul. Les sans-culottes parisiens en l'an II... Paris, 1958; J. Bourdin. Les Sociétés populaires à Paris pendant la Révolution. Paris, 1937; J. Bellanger. Les jacobins peints par eux-mêmes. Histoire de la Société populaire et montagnarde de Provins (1791—1795). Paris, 1908, e. a.
54 A. 3. Манфред 8 мая говорил: «Есть только два класса людей: друзья свободы и равенства, защитники угнетенных, друзья бедных, с одной стороны, и деятели несправедливо приобретенного богатства и тиранической аристократии, с другой» 112. Якобинцы — это была партия «друзей бедных». Сам Робеспьер подчеркивал свою принципиальную приверженность бедности. «Я тоже мог бы продать свою душу за богатство,— говорил он в той же речи.— Но я в богатстве вижу не только плату за преступление, но и кару за преступление, и я хочу быть бедным, чтобы не быть несчастным» пз. В этих немногих словах в сжатом виде сформулирована вся система взглядов яко- бинизма и его вождя Робеспьера по отношению к богатству и бедности, со всеми вытекающими отсюда выводами. Ведя войну «против богатых и тиранов», против Жиронды и армий европейских монархий, якобинская республика могла и должна была ее вести как народную войну, т. е. действовать народными, санкюлотскими средствами. Сама логика борьбы толкала на это якобинцев. Убийством Марата, Шалье, еще ранее Лепелетье де Сен-Фаржо и другими террористическими актами враги революции вынудили якобинцев ответить на контрреволюционный террор — революционным террором. В начале сентября, по требованию народных масс Парижа, Конвент декретировал: «Поставить террор в порядок дня». Деятельность Революционного трибунала была расширена. Террор был направлен теперь не только против врагов революции и подозрительных, но и против спекулянтов, скупщиков, нарушителей закона о максимуме 114. В условиях жестокого продовольственного кризиса Конвент, в интересах плебейства и по его требованию, правда не без борьбы, принял декрет о введении всеобщего максимума. Логика этого социального законодательства потребовала затем от государства жесткого регулирования распределения и торговли и все более властного вмешательства в важнейшие сферы экономической деятельности. Этого же требовали задачи снабжения быстро росшей количественно армии, обеспечение ее оружием, боеприпасами и т. п. Но и политические функции власти должны были быть усилены и укреплены. Ожесточенность гражданской войны, необходимость преодолевать и подавлять яростные атаки и скрытые диверсии неисчислимых врагов, намного превосходящих Республику своими силами, требовали совершенно иной организации государственной власти. Для спасения Республики надо было не только отражать удары, сыплющиеся со всех сторон, 112 «Oeuvres complètes...», t. IX, p. 488. 113 Там же. 114 См.: A. Soboul. Les sans-culottes parisiens..., ch. III; A. Mathiez. La vie chère..., partie III.
Максимилиан Робеспьер 55 надо было суметь ответными сокрушающими ударами подавлять по частям, один за другим всех врагов. Для этого нужен был не конституционный режим, а сильная централизованная власть, опирающаяся на широчайшую поддержку народных масс снизу и возглавляемая государственным органом, обладающим непререкаемым авторитетом и неограниченными полномочиями. Для этого нужна была революционно-демократическая диктатура. Сама жизнь создала систему якобинской революционно-демократической диктатуры, с ее широкими разветвлениями снизу — революционными комитетами, народными обществами и т. д. и самым авторитетным и авторитарным высшим органом — Комитетом общественного спасения 115. Эта новая революционная власть, созданная творчеством народных масс в ходе гражданской войны, естественно, требовала своего теоретического осмысливания и обоснования. Этому были посвящены усилия ряда деятелей якобинского правительства: Сен-ЖюстаИ6, Барера, Билло-Варенна и др. Но наиболее целостную и стройную систему взглядов по этому вопросу дал Максимилиан Робеспьер. «Теория революционного правления,— говорил он в речи 25 декабря 1793 г.,— так же нова, как и революция, создавшая этот порядок правления. Напрасно было бы искать эту теорию в книгах тех политических писателей, которые не предвидели революции» 117. Уже в этих словах, в самом подходе к вопросу чувствуется великий революционер, не страшащийся нового и готовый черпать уроки для народа не из книжной мудрости, не из «опыта отцов», а из живой практики революционной борьбы. В чем же сущность революционного правления? В каком соотношении оно находится с конституционно-демократическим строем, за который ратовали вчера якобинцы? Робеспьер понимает, что этот вопрос возникает перед каждым участником революции, и он дает на него совершенно ясный ответ. «Революция — это война между свободой и ее врагами; конституция — это режим уже достигшей победы и мира свободы». Ту же мысль он выражает еще лапидарнее: «Цель конституционного правления — в сохранении республики, цель революционного правления — создание республики» 118. 115 См.: «Recueil des actes du Comité de Salut public...», publ. par A. Aulard, t. 1—27. Paris, 1889—1933; A. Mathiez. Le gouvernement révolutionnaire.—«Annales historiques de la Révolution française», 1937, p. 97—126; Walter Markov. Grenzen des Jakobinerstaates.— «Grundpositionen der franzôsischen Aufklârung». Berlin, 1955. 116 См.: Saint-Jus t. Pour un gouvernement révolutionnaire.—Discours et rapports, p. 117—131. 117 M. Robespierre. Sur les principles du Gouvernement révolutionnaire.— Textes choisis, pref. et commentaire par J. Poperen, t. III. Paris, 1958, p. 99. 118 Там же, текст всей речи стр. 98—109.
56 A. 3. Манфред Таким образом, по мысли Робеспьера, режим революционного правления — это переходный период. В программном докладе «О принципах политической морали», прочитанном в Конвенте 5 февраля 1794 г., он еще раз уточняет, в чем существо «революционного правления» как переходного периода. «Для того, чтобы создать и упрочить среди нас демократию, чтобы прийти к мирному господству конституционных законов, надо довести до конца войну свободы против тирании и пройти с честью сквозь бури революции» 119. «Война свободы против тирании» — вот в чем сущность «революционного правления». Но, чтобы довести эту справедливую войну до победного конца, режим революционного правления должен действовать иными методами, чем конституционный: он должен быть активен, действен, мобилен; он не может быть стеснен никакими ограничениями формально-правового характера. «Режим революционного правления,— говорил Робеспьер,— действует в грозных и постоянно меняющихся условиях, поэтому он вынужден сам применять против них новые и быстро действующие средства борьбы» 120. С замечательной силой революционного мышления Робеспьер сумел понять и, обобщив, показать народу величие этого нового переходного режима как формы революционно-демократической диктатуры. «Революционное правительство опирается в своих действиях,— говорил он,— на священнейший закон общественного спасения и на самое бесспорное из всех оснований — необходимость» ш. Бывший воспитанник юридического факультета Сорбонны обнаруживал величайшее пренебрежение к формально-правовой основе законодательства; он стал великим революционером и потому, не колеблясь, ставил интересы революции выше формального права. Он учился непосредственно у революции и с поразительной глубиной понимания и быстротой восприятия обобщал уроки революционной борьбы в теории. Он понял, что в самой природе революционно-демократической диктатуры должно быть диалектическое единство двух важнейших задач: заботы о благе народа и непримиримости, беспощадности в борьбе с врагами революции. В той же речи в Конвенте 5 февраля 1794 г., обращаясь к депутатам, Робеспьер говорил: «...в создавшемся положении первым правилом вашей политики должно быть управление народом — при помощи 199 разума и врагами народа — при помощи террора» . 119 M. Robespierre. Sur les principes de morale politique...— Textes choisis, t. III, p. 111. 120 M. Robespierre. Sur les principes du gouvernement révolutionnaire.— Там же, стр. 99. 121 Там же, стр. 108. Подчеркнуто мной.— А. М. 122 Там же, стр. 118.
Максимилиан Робеспьер 57 Робеспьер подчеркивал эту мысль. Основой политики революционного правительства, т. е. правительства переходного периода, правительства народной революционной диктатуры, являются одновременно добродетель и террор 123. Они неотделимы друг от друга: без добродетели террор становится гибельным; без террора добродетель оказывается бессильной. Реакционная историография не одно десятилетие клеветала на Робеспьера, изображая его кровожадным тираном, озлобленным существом, наслаждавшимся жестокостями террора, главным вдохновителем политики кровавых репрессий. Нет более низкой клеветы на Робеспьера, чем эта. Робеспьер был искренним и убежденным гуманистом, выступавшим уже в зрелом возрасте против применения смертной казни вообще. Он стал на путь поддержки террора только тогда, когда тот стал необходимостью, средством самозащиты Республики против контрреволюционного террора внутренних и внешних врагов революции. Требование террора было выдвинуто снизу,— народными массами, как необходимая мера самообороны. Народное движение 4—5 сентября 1793 г. заставило Конвент «поставить в порядок дня террор» 124. Робеспьер не был бы великим революционером, если бы он не мог сразу же оценить спасительное для Республики значение этого народного требования. Террор для него не стал ни особым принципом, ни тем более самоцелью; он его рассматривал как временную крайнюю меру, к которой, во имя спасения революции, а следовательно, во имя спасения человечества, должно прибегать революционное правительство. «Террор есть не что иное, как быстрая, строгая и непреклонная справедливость; тем самым он является проявлением добродетели»,— говорил он в той же речи 5 февраля 1794 г. И он добавлял, что террор следует рассматривать не как особый принцип, а как «вывод из общего принципа демократии, применимого при самой крайней нужде отечества» 125. Это и было то самое, доведенное до крайних логических выводов, применение идей о народном суверенитете Руссо, которое Энгельс определил сжатой блестящей формулировкой: «Общественный договор Руссо нашел свое осуществление во время террора...» 126 Но был ли Максимилиан Робеспьер, были ли Жан-Поль Марат, 123 Там же. В этой связи следует отметить интересную, но в некоторых положениях спорную статью Е. 3. Серебрянской об эволюции мировоззрения М. Робеспьера.— Сб.: «Из истории якобинской диктатуры». Одесса, 1962. 124 См. подробнее: Albert S о b о и 1. Les sans-culottes parisiens en l'an II, p. 157-175. 125 M. Robespierre. Sur les principes du gouvernement révolutionnaire.— Textes choisis, t. III, p. 118. 126 Ф. Энгельс. Анти-Дюринг.— К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 20, стр. 267.
58 A. 3. Манфред Сен-Жюст, Кутон и другие деятели якобинской партии, столько раз повторявшие имя Руссо, только ревностными учениками великого женевского гражданина? На первый взгляд сама постановка такого вопроса может показаться неправомерной. Разве Руссо когда-либо призывал к террору? Разве автор «Прогулок одинокого мечтателя» когда-либо предвидел воцарение того сурового времени беспощадной революционной диктатуры, которое стараниями его последователей было установлено во Франции в 1793—1794 гг.? Нет, у Руссо нельзя, конечно, найти призывов к установлению режима революционного террора. Он и о революции, как известно, никогда не говорил в полный голос. И все-таки только что приведенное суждение Энгельса было глубоко верно. Режим революционно-демократической якобинской диктатуры во Франции был первой в истории попыткой осуществления на практике идей Руссо о народовластии, о равенстве, о справедливом общественном строе. Но для того, чтобы идеи Руссо, остававшиеся в течение многих лет «книжной мудростью», перевоплотились в суровую и грозную политику Комитета общественного спасения, для этого надо было, чтобы его ученики были не только ортодоксальными последователями его учения, но обладали бы и иными качествами. Робеспьер до конца своих дней остался искренним почитателем таланта Руссо и считал его истинным наставником революции. Он принимал «великого Жан-Жака» всего, целиком — не только «Общественный договор» и другие политические сочинения, но и «Новую Элоизу», и «Эмиля», и «Исповедь». Он стал убежденным последователем эгалитаристских концепций Руссо. Его литературный стиль,— и читателю в этом нетрудно убедиться,— носит также явственный отпечаток влияния Руссо 127. Пушкин, с его проницательностью сумел заметить и большее. Он назвал Робеспьера «сентиментальным тигром» 128. И в этом парадоксальном определении, улавливающем нечто противоречивое в облике Робеспьера, метко схвачено: сентиментализм «тигра» — это то, что было в Робеспьере от Руссо. Итак, Робеспьер принимал всего Руссо, вплоть до его сентиментализма. Но историческое величие Робеспьера в том и состояло, что он не остался робким подражателем автора «Общественного договора». Абстрактные политические гипотезы Руссо Робеспьер перевел на суровый язык революционных действий. Там, где мысль Руссо в нерешительности останавливалась, Робеспьер безбоязненно шел дальше. Он проверял истинность идей своего учителя практикой, и эта жестокая практика давала ему, конечно, неизмеримо больше книжных советов Жан-Жака. С каждым днем он 127 Это справедливо отмечали в свое время и Матьез («Etudes, sur Robespierre». Paris, 1958, p. 45) и A. Олар («Ораторы революции», т. I, стр. 331). 128 А. С. Пушкин. Поли. собр. соч. в десяти томах, т. VII. М., 1958, стр. 356
Максимилиан Робеспьер 59 уходил все дальше вперед по сравнению с тем, кого он продолжал называть своим учителем. Робеспьер, как, впрочем, и Марат, и Сен-Жюст, и Кутон, как все это племя людей железной закалки — якобинцев, освободили руссоизм от присущей ему созерцательности и мечтательности. Это были люди дела, великие мастера революционной практики. Не мечтать, не грезить, не ждать; надо самому ввязываться в самую гущу сечи, разить мечом направо и налево, увлекать за собою других, идти смело навстречу опасности, рисковать, церзать и побеждать. Якобинцы, и среди них снова первым должен быть назван Робеспьер, освободили руссоизм и от его неясно сумеречной, пессимистической окраски. Они видели перед собой не заход солнца, не закат, а зарю, пробуждение нового дня, утро, озаренное яркими лучами восходящего солнца. У Робеспьера не было той грубой жадности к жизни, того необузданного кипения страстей, которые были так присущи мощной натуре Дантона. Он был строже и сосредоточеннее своих товарищей по партии. Но и для него жизнь начиналась с утра. Воспитанный на литературе XVIII столетия, он был также романтиком, и его романтизм питался реминисценциями античности. Но и он, как и его сверстники-якобинцы, был чужд созерцательной мечтательности; мир открывался для них не в своих красотах — он завоевывался в боях. Они прошли слишком суровую школу борьбы, чтобы хотя в малой мере предаваться элегическим настроениям. «Прекрасно то, чего нет»,— говорил Руссо. Робеспьер отверг эту пессимистическую формулу. «К прекрасному путь лежит через подвиг, через борьбу, через сражения»,— так можно было бы определить мировосприятие Робеспьера. «Пусть Франция,— говорил Робеспьер в 1794 г.,— некогда прославленная среди рабских стран, ныне затмевая славу всех когда-то существовавших свободных народов, станет образцом для всех наций, ужасом для угнетателей, утешением для угнетенных, украшением вселенной, и пусть, скрепив наш труд своею кровью, мы сможем увидеть, по крайней мере, сияние зари всеобщего высшего счастья» 129. Это «сияние зари всеобщего счастья», «золотой век» человечества были, по убеждению Робеспьера, совсем близки, находились где-то рядом. Нужно было только напрячь последние усилия народа — объединиться, сплотиться и, ударив всей мощью,— сокрушить врагов. Это было вполне достижимо; можно было по пальцам перечесть то, что оставалось доделать: изгнать интервентов, подавить внутреннюю контрреволюцию, отправить на гильотину последних заговорщиков и предателей. Вот, в сущности, и все. 129 M. Robespierre. Sur les principes de morale politique.—Textes choisis, t. III, p. 113.
60 A. 3. Манфред й тогда увенчанный победой народ обретет этот вожделенный мир свободы, равенства, справедливости, счастья. Таков был путь к прекрасному, путь к счастью в представлении Робеспьера, и эта перспектива, которую он открывал для своих соотечественников, была исполнена величайшего социального оптимизма. Революция — непобедима. Никто и ничто не могут ей противостоять; ее силы неистощимы, и она в состоянии сокрушить любых своих врагов. Таково было непоколебимое убеждение Робеспьера, почерпнутое им на основе пятилетнего опыта революции, и отсюда шли его неустрашимость, уверенность в правоте своего дела, непреклонная решимость в его действиях. VII То, что казалось чудом современникам, и в особенности врагам революции, то, что поражало позднее всех, кто пытался постичь загадочную историю первой республики,— невероятная, ошеломляющая, почти необъяснимая победа якобинской Франции над ее неисчислимыми внешними и внутренними врагами,— все это совершалось в ничтожно короткий срок — за 12—13 месяцев. Якобинская республика, которая летом 93 года, казалось, вот-вот падет под ударами теснивших ее со всех сторон врагов, сжатая кольцом блокады, интервенции, контрреволюционных мятежей, задыхавшаяся от голода, от нехватки оружия, пороха, всего самого необходимого, эта Республика уже хоронимая ее недругами, не только отбила все яростные атаки и подавила мятежи, но и перешла в наступление и, к ужасу всего консервативно- реакционного мира, разгромила всех противников и стала сильнейшей державой Европы. Более того. В исторически кратчайший срок — за один лишь год — якобинская революционно-демократическая диктатура разрешила все основные задачи революции. Она разгромила феодализм так полно, насколько это только было возможно в рамках буржуазно-демократической революции. Она создала 14 армий, выросших как бы из-под земли, оснащенных современным оружием, возглавляемых блестящими полководцами, вышедшими из низов народа, и смело применявших новую, революционную тактику ведения войны. В битве при Флерюсе, 26 июня 1794 г., армия Республики разгромила войска интервентов, изгнала их из пределов Франции и устранила опасность реставрации феодальной монархии. Территориальная целостность Республики была повсеместно восстановлена, и внутренняя контрреволюция — жирондистская, фельянская, роялистская — ударами террора была разгромлена и загнана в глубокое подполье. Все самые смелые обещания Робеспьера и других якобинских вождей
Максимилиан Робеспьер 61 были выполнены. Республика, казалось, подходила к последнему рубежу; за ним наступало возвещенное вождями революции царство свободы, равенства, братства. Но, странное дело, чем выше поднималась революция в своем восходящем развитии, чем больше врагов падало сокрушенными ее смертельными ударами, тем слабее, внутренне слабее, становилась эта казавшаяся столь могущественной извне якобинская республика. Через неделю после блестящей победы над Флерюсом, потрясшей всю Европу, Максимилиан Робеспьер в речи у якобинцев 15 мессидора VI года (1 июля 1794 г.) говорил: «О процветании государства судят не столько по его внешним успехам, сколько по его счастливому внутреннему положению. Если клики наглы, если невинность трепещет, это значит, что республика не установлена на прочных основах» 13°. Откуда же этот горестный тон у руководителя революционного правительства, которое, казалось бы, должно было только радоваться замечательным победам Республики? Этот голос скорби, эти нотки обреченности, горести, разочарования, которые все явственнее звучат в выступлениях Робеспьера лета 1794 г., понятны и объяснимы: Робеспьер уже чувствовал, как победа, завоеванная великими жертвами народа, ускользает из рук, уходит от якобинцев. Так что же произошло? В представлении Робеспьера, как и в сознании его соратников, да и всех активных участников революции, великая титаническая битва, которую они вели в течение пяти лет, была сражением за свободу и справедливость, за равенство и братство, за «естественные права человека», за всеобщее счастье на земле, как прямо и говорилось в Декларации прав 1793 г.131 Робеспьер отнюдь не был похож на бедного рыцаря Ламанчского, жившего в мире выдуманных образов и грез. Напротив, можно было скорее поражаться удивительной проницательностью, своего рода дару ясновидения, которыми был наделен этот молодой человек в тридцать пять лет. Немногие из его современников так отчетливо разбирались в классовом членении общества тех лет. Еще меньше было столь же способных, как он, проникать в тайные замыслы врагов Республики. Его орлиный взор охватывал все гигантское поле сражения; он проникал во все тайники, он различал враждебные действия противника в самом начале, и вслед за тем 130 M. Robespierre. Oeuvres... avec une notice historique des notes et de com- mentaites par Lapponeraye..., t. 3. Paris, 1840, p. 672. 131 См.: «Déclaration des Droits de l'Homme et du Citoyen, proposée par Maximi- lien Robespierre...» — «Oeuvres complètes...», t. IX, p. 463—469. В окончательный текст были внесены некоторые изменения, не поколебавшие, однако, ее основные принципы.
62 A. 3. Манфред карающая рука Комитета общественного спасения настигала врага с быстротой, которую тот не предвидел. Все это было так. И если Робеспьер, при всех этих личных дарованиях, продолжал верить в наступление счастливого времени торжества добродетели, то это проистекало не от наивности или незрелой мечтательности. Он был политическим деятелем, находившимся на уровне передовой общественной мысли своего времени. Так думал не только он, так думали все лучшие умы конца XVIII столетия. Возглавляя революцию, представлявшуюся великой освободительной войной во имя возрождения всего человечества, они не знали, они не понимали и не могли понять того, что в действительности они руководят революцией, которая по своим объективным задачам является буржуазной и не может быть ничем иным. И здесь наступала трагедия Робеспьера как вождя великой буржуазной революции. Мы говорили до сих пор о сильных сторонах якобинской диктатуры и ее вождя Робеспьера. Но те противоречия и ошибки, которые появлялись у Робеспьера в первые годы революции, стали больше и пагубнее, по своим последствиям, во время якобинской диктатуры. Эти ошибки, противоречия, просчеты не были личными недостатками Робеспьера — они вытекали из классового характера самой революции. Робеспьер был великий революционер XVIII в., но он был (не сознавая сам того) вождем великой буржуазной революции — и этим были обусловлены его просчеты и ошибки, в этом была его трагедия. С некоторых пор, а именно с того времени, как революция сокрушила всех главных своих противников, когда она доказала пораженному миру рядом блистательных побед несокрушимость своих сил, Робеспьер явственно ощутил, что руль государственной власти, который так послушно поддавался его сильной руке, перестает ей повиноваться. Им становилось все трудней управлять. Так в чем же было дело? Что же случилось? Якобинская диктатура обеспечила решение задач буржуазно-демократической революции, действуя плебейскими методами. Но как только главные задачи революции были разрешены, враги ее повержены, опасность реставрации устранена, все внутренние противоречия, заложенные в самой природе якобинской власти, немедленно же всплыли на поверхность. Уже говорилось о том, что якобинство представляло собой блок разнородных классовых сил, действовавших, пока шла смертельная война против феодальной контрреволюции, сплоченно и солидарно. В год ожесточенной борьбы против объединенной внутренней и внешней контрреволюции якобинское революционное правительство, опираясь преимущественно на силы парода, влияние которого в это время резко возросло, должно было проводить жесткую ограничительную политику по отношению к буржуазии.
Максимилиан Робеспьер 63 Эта ограничительная и во многом репрессивная политика была подсказана самой жизнью. Законы о максимуме не нужно было обсуждать, принимать и проводить в жизнь, если бы продовольственное положение Республики не было бы столь плохим. Законы о максимуме были рождены прежде всего необходимостью. То же самое должно быть сказано о режиме террора: он также являлся, подсказанным самой жизнью, необходимым средством самозащиты. Можно было бы привести и другие примеры. Но было бы неверным считать, что революционное правительство действовало только сообразуясь с повелительным требованием жизни. Оно имело и положительные идеалы, и, в соответствии с ними, позитивную программу; оно ставило перед собою цель, к которой сознательно, преодолевая все трудности и заботы текущего дня, пробивалось. Робеспьер, Сен-Жюст, Кутон, их товарищи и единомышленники — все они были последователями Руссо, а значит и сторонниками его эгалитаристских идей. В политике Робеспьера, в политике революционного правительства нетрудно заметить ту линию, то направление в законодательстве, которую они проводили вполне сознательно, намеренно, настойчиво. Это — эгалитаристская политика якобинского правительства. Робеспьер отвергал установление полного имущественного равенства; он считал его неосуществимым, а потому пропаганду его вредным. По этим же мотивам он осуждал так называемые «аграрные законы», под которыми понимали передел на равных долях всей земли, осуждал и выдвинутый Жаком Ру нашумевший тезис: «Необходимо, чтобы серп равенства прошелся по головам богатых!» Но, не веря, вслед за Руссо, в возможность установления полного имущественного равенства, Робеспьер был искренне убежден в необходимости и благодетельности устранения крайностей имущественного неравенства. Он стремился к относительному уравнению состояний. Когда в его руках и в руках его единомышленников оказались рычаги государственного управления, они пытались сделать все возможное, чтобы осуществить свою эгалитаристскую программу. Политика принудительных займов у богатых, прогрессивно-подоходный налог, подушный раздел общинных земель, дробление земельных участков, подлежащих продаже, ограничение права наследования, применения террора против спекулянтов и нарушителей максимума, наконец, знаменитые вантозские декреты — все это служило доказательством того, что возглавляемое Робеспьером революционное правительство стремилось к осуществлению своей эгалитаристской программы, призванной установить «царство вечной справедливости». Обратившая на себя внимание фраза Сен-Жюста в его первой речи о вантозских декретах — «Те, кто совершает революцию наполовину, тем
64 A. 3. Манфред самым лишь роют себе могилу» 132 — раскрывала все принципиальное значение вантозского законодательства. Сен-Жюст сформировался как политический деятель под идейным влиянием Робеспьера; он был его самым верным сподвижником; его взгляды о будущности Республики, несомненно, отражали и взгляды «Неподкупного». Но политика эгалитаризма, энергически проводимая якобинским революционным правительством, вела Республику... отнюдь не к «счастью добродетели и скромного довольства», о чем мечтали ее вдохновители133. «...Идея равенства есть самое полное, последовательное и решительное выражение буржуазно-демократических задач,—писал В. И. Ленин.— ...Равенство не только идейно выражает наиболее полное осуществление условий свободного капитализма и товарного производства. И материально, в области экономических отношений земледелия, вырастающего из крепостничества, равенство мелких производителей является условием самого широкого, полного, свободного и быстрого развития капиталистического сельского хозяйства» 134. Якобинцам и их вождю Робеспьеру не удалось полностью осуществить свою эгалитаристскую программу — создать республику «равенства мелких производителей». Но даже то, что они успели сделать, а сделано было немало — был сокрушен и уничтожен феодализм,— привело к результатам, подтверждающим глубокую истинность только что приведенной мысли В. И. Ленина. Политика якобинцев объективно, независимо от их воли, расчистила почву Франции, освободила ее от всех помех для роста буржуазии и капиталистических отношений. И как ни жестоко карала якобинская диктатура отдельных крупных буржуа, спекулянтов, наживал, как властно она ни вмешивалась в сферу распределения (сохраняя в то же время частный способ производства),— вся ее суровая карательная и ограничительная политика была не в силах ни остановить, ни задержать непрерывного роста экономической мощи крупной буржуазии. Более того, несмотря на искоренение ножом гильотины спекулянтов, несмотря на весь террористический режим с его жесткой запретительной политикой, за это время выросла новая, спекулятивная, дерзкая, смелая буржуазия, нажившая огромные состояния на поставках в армию, на перепродаже земельных участков, игре на двойном курсе денег, спекуляции продуктами и т. п. До тех пор пока над страной нависала опасность победы армий интервентов и восстановления старых, феодально-абсолютистских порядков, эта 132 S a i n t - J u s t. Discours et rapports..., p. 145. 133 См.: A. Soboul. Les Institutions républicaines de Saint-Just, d'après les manuscrits de la Bibliothèque nationale.— «Annales historiques de la Révolution française», 1948, p. 193 et suite. 134 В. И. Ленин. Сила и слабость русской революции.—Поли. собр. соч., т. 45, стр. 226.
Максимилиан Робеспьер 65 новая буржуазия, кровными, материальными интересами связавшая себя с произведенным революцией перераспределением собственности, должна была покорно терпеть тяжелую руку якобинской диктатуры. Она должна была мириться и с возросшей ролью народа, и с террористическим режимом, она должна была клясться в верности великим идеалам справедливости ж добродетели, ибо только железная рука якобинских «апостолов равенства» могла ее защитить от штыков интервентов и возврата к прошлому. Но как только опасность реставрации миновала, буржуазия^ а вместе с нею и все собственнические элементы, тяготившиеся террористическим и ограничительным режимом, стали искать средств избавления от якобинской диктатуры. Вслед за буржуазией тот же поворот вправо совершило и зажиточное, а вслед за ним и среднее крестьянство. Революция избавила их от феодального гнета, феодальных повинностей, дала им землю, открыла пути к обогащению. Но воспользоваться плодами приобретенного — якобинская диктатура не давала. Система твердых цен, политика реквизиций зерна, проводимая якобинской властью, вызывала в деревне крайнее раздражение. Недавно опубликованные исследования Жоржа Лефевра в локально-ограниченной области — Орлеанз лишь подтверждают прежние наблюдения исследователей135. Поворот буржуазии и основных масс собственнического крестьянства против якобинской диктатуры означал складывание сил буржуазной контрреволюции в стране. Робеспьер и революционное правительство сражались против неодолимой силы, против гидры, у которой на место одной отрубленной головы, сразу вырастало десять новых. Революционный трибунал усиливал свою карательную деятельность. Процессы против спекулянтов, против нарушителей закона о максимуме шли с возрастающей быстротой; их исход в большинстве случаев был предрешен: смерть на эшафоте. Но сопротивление революционному правительству день ото дня становилось все ощутимее. Более того, это сопротивление чувствовалось теперь не только за пределами революционного правительства; оно давало себя знать, пока еще в незримой, подспудной форме, и в стенах Конвента, и даже в великом Комитете общественного спасения, а еще сильнее в Комитете общественной безопасности. На кого могло опереться возглавляемое Робеспьером революционное правительство? На городское плебейство? Сельскую бедноту? На те общественные низы, которые теперь называют левыми силами? 135 Georges Lefebvre. Etudes orléannaises, t. IL Subsistances et maximum (1789 — an IV). Paris, 1963; и в особенности главы V и VI, стр 226—373. 5 M. Робеспьер, т. I
66 A. 3. Манфрео В. И. Ленин ответил на эти вопросы замечательной исторической характеристикой: «Конвент размахивался широкими мероприятиями, а для проведения их не имел должной опоры, не знал даже, на какой класс надо опираться для проведения той или иной меры» 136. Вернее не скажешь. Робеспьер, признанный вождь якобинской партии, вождь революции, действительно на этом последнем ее этапе не знал, на какой класс революция должна опираться. Робеспьер был велик и могуч, когда он сплачивал и объединял народ,, поднимал его на борьбу против грозных сил феодальной контрреволюции и буржуазной аристократии. Его удары сохраняли ту же страшную мощь, и он шел, во главе народа, вместе с революцией вперед, сражаясь против партии крупной буржуазии — против Жиронды. Но теперь он снова поднимал руку, наносил со всею силой удар, но не достигал врага — рука слабела и бессильно опускалась. Политика, проводимая якобинским правительством, и, в частности, его социально-экономическая политика, вызывавшая теперь — с весны 1794 г.— недовольство собственнических элементов, не удовлетворяла, по крайней мере, в некоторой части, и плебейство, и демократические низы вообще. Максимум был мерой, проводимой в интересах санкюлотов, неимущих городских низов, в первую очередь. Но распространив максимум и на заработную плату рабочих, сохранив в силе антирабочий закон Ле Ша- пелье, якобинское правительство обнаружило непонимание нужд рабочих. Они выражали свое недовольство этим законодательством, и по мере роста дороговизны жизни это недовольство усиливалось. В равной мере в своей аграрной политике якобинское правительство ничего не делало для улучшения тяжелого положения сельской бедноты, не защищало ее интересов. Проводимые же так называемые реквизиции рабочих рук, т. е. мобилизации, также вызывали ее недовольство. Так раскалывались, расходились в центробежном движении классовые силы, составлявшие до сих пор единый якобинский блок. И это обострение противоречий в рядах якобинского блока неизбежно вело к внутренней борьбе в рядах якобинской партии и к кризису якобинской диктатуры. Но то, что теперь, без малого двести лет спустя, может спокойно проанализировать историк-марксист, располагающий всеми данными, накопленными исторической наукой, людям, находившимся в самой гуще событий, мыслившим понятиями и категориями того далекого XVIII в., представлялось, конечно, совершенно иначе. Робеспьер чувствовал — он не мог не чувствовать,— как вместе с победами, одерживаемыми революцией, растут — не уменьшаются, как это было прежде, а растут(!),— препятствия на ее пути. Чем ближе он подходил 136 В. И. Ленин. Доклад о работе в деревне на VIII съезде РКП (б).—Поли, собр. соч., т. 38, стр. 195.
Максимилиан Робеспьер 6? к желанной цели, тем больше она отодвигалась. Он оказывался как бы в заколдованном царстве: делаешь шаг вперед, и тебя отбрасывает на три шага назад. Революция, казалось бы, сделала все возможное, все мыслимое для того, чтобы восстановить «естественные права» человека; она сокрушила всех, кто посягал на эти «естественные права», кто попирал своими преступными действиями добродетель. Но Робеспьер убеждался в том, что по мере продвижения революции вперед люди не становятся лучше и число врагов Республики не убывает. Напротив, их становится день ото дня все больше. Раньше, когда борьба шла против аристократов, против фельянов, против жирондистов, когда вся якобинская партия в братской сплоченности сражалась с могущественными противниками,— все было ясно. Но теперь борьба развернулась в рядах самой якобинской партии; теперь приходилось сражаться с людьми, которые вчера еще были товарищами по оружию, а некоторые, как Камилл Демулен,— личными друзьями. Для Робеспьера, с его непреклонной волей, с цельностью его натуры, эти видения прошлого не могли стать непреодолимой преградой. Он вглядывался трезвыми, холодными, внимательными глазами в сегодняшний облик его вчерашнего собрата по оружию. В его черновых «заметках против дантонистов», заметках, столь непохожих на формальное обвинение, предъявленное Революционным трибуналом,— обращают на себя внимание его попытки разобраться в сути Дантона. Может показаться даже странным, что Робеспьер в этих заметках сравнительно мало говорит о делах, о действиях Дантона и останавливается на каких-то незначительных, на первый взгляд, деталях. Так, он записывает: слово „добродетель" вызывало смех Дантона; нет более прочной добродетели, говорил он шутливо, чем добродетель, которую он проявляет каждую ночь со своей женой». И Робеспьер, для которого слово «добродетель» было священно, вслед за этим, с ясно чувствуемым негодованием, пишет: «как мог человек, которому чужда всякая идея морали, быть защитником свободы» 137. И ниже он снова отмечает: «Секрет своей политики он [Дантон] сам раскрыл следующими примечательными словами: „То, что делает наше дело слабым,— говорил он истинному патриоту, чувства которого будто бы разделял,— это суровость наших принципов, пугающая многих людей"...» 138 Конечно, процесс против дантонистов в Революционном трибунале предъявлял им много обвинений, в которых они были неповинны. Но в 137 A. M a t h i е z. Les notes contre les Dantonistes.— «Etudes sur Robespierre». Paris, 1958, p. 138. 138 Там же. 5*.
68 A. 3. Манфред приведенных записях Робеспьера очень верно схвачена суть позиции Дантона весной 1794 г. Великий патриот 1792 г.5 великий мастер революционной тактики, как называли его Маркс и Ленин, Дантон в период якобинской диктатуры стал притягательным центром для всех готовых атаковать якобинскую диктатуру справа. Хотел ли он того или нет, но всеми обоими связями, своим образом жизни и поведением, своей грубой жадностью к жизни, не только к борьбе, но и к наслаждениям и благам, всем своим нетерпеливым желанием досыта вкусить — сразу и всё! — от плодов революции Дантон стал истинным вождем новой, быстро растущей хищной буржуазии. Робеспьер, мысливший категориями XVIII в., не давал и не мог давать классового определения политике Дантона, но он инстинктивно приближался к истине, когда считал главным в ней его недовольство «суровостью наших принципов». Недовольство принципами якобинизма, это и было то общее, что объединяло всех тяготившихся революционно-демократической диктатурой, всех торопившихся покончить с этими «высокими принципами» п скорее наброситься на земные блага. Проникнутый сознанием своей обреченности, неустрашимый при своем презрительном равнодушии к смерти, Робеспьер был способен ценить чужую жизнь не больше, чем свою. Он послал на эшафот, или скажем осторожнее и точнее: вместе со всеми членами Комитетов общественного спасения и безопасности он предрешал казнь Дантона, Демулена, Филиппо и других, шедших по «амальгамированному» процессу 4—5 апреля. Но поражая Дантона и Демулена (которого он, видимо, по-прежнему любил; в его заметках нет ни одного осуждающего слова о Демулене), Робеспьер надеялся, что вместе с ними будет поражена вся «факция», как говорили в XVIII веке, все поднявшие руку на добродетель, на священные принципы Горы. Его трагедия была в том, что он не сумел сразу же разглядеть, или, может быть, вернее сказать, правильно оценить стоявшей за их тенями силы. Ему казалось вначале, что речь идет об одном или даже двух- трех десятках отщепенцев и интриганов, изменивших принципам политической морали, а на деле оказалось, что против революции движутся бескрайние ряды вражеских сил, что они напирают со всех сторон, неодолимо, как катящаяся лавина. Крепкая, алчная, жадная буржуазия росла, поднималась из всех щелей и пор расчищенной якобинским плугом почвы Франции, и не было тогда силы, которая могла бы ее остановить. Здесь не место излагать историю внутренней борьбы в рядах якобинского блока. Но следует напомнить, что удары революционного правительства были направлены не только направо, но и налево. Еще в конце лета — начале осени 1793 г. все якобинцы, выступая совместно, разгромили i«бешеных» — самое левое течение во французской
Максимилиан Робеспьер 69 революции. В марте 1794 г., вступив в решающую борьбу с дантониста- ми, революционное правительство разгромило выделившуюся из рядов левых якобинцев группу эбертистов. В рядах эбертистов были люди разного толка, и предпринятая ими попытка поднять восстание не встретила поддержки санкюлотов. Но удар против эбертистов был распространен и на кордельеров. Через несколько дней после казни Дантона был предан Революционному трибуналу и затем казнен лучший представитель левых яко~ бинцев Шометт, хотя он не поддержал выступление эбертистов. Вслед за тем была подвергнута «очищению» от приверженцев Шометта Парижская коммуна139. Робеспьер в своих выступлениях той поры представлял и дантонистов и левых якобинцев двумя разветвлениями одной — враждебной револю- ции — партии. «...Одна из этих двух факций толкает нас к слабости, другая —ко всяким крайностям... Одним дали прозвище умеренных; другим — более остроумное, чем правильное, наименование ультрареволюционеров... Это все слуги одного хозяина, или, если хотите, сообщники, изображающие, будто они ссорятся, чтобы лучше скрыть свои преступления. Составьте мнение о них не по различию их речей, но по сходству результатов» 140. Робеспьер проявлял свойственную ему проницательность, угадывая замаскированное ярко революционными цветами тайное родство лживого и коварного Фуше, мздоимцев и казнокрадов Тальена, Барраса, Фрерона и им подобных — с партией «умеренных». Это были действительно прикрывавшиеся разными защитными цветами лазутчики наступающей армии новой буржуазии. Робеспьер был прав и, несомненно, действовал в интересах революции, выступая против крайних террористов, вроде Каррье^ своими бессмысленными жестокостями приносившими большой вред революции. Он проявил государственную мудрость, осудив политику дехри- стианизации, проводимую насильственными мерами Эбером, Шометтом и другими якобинцами, вызвавшую еще ранее опасное недовольство крестьянства. Все это было так. Но вместе с тем Робеспьер допускал грубую политическую ошибку, отказываясь видеть за пределами Революционного правительства иные левые политические силы. А между тем, эти левые силы были и играли значительную роль в революции. И Шометт, и шометтисты, и люди типа Моморо, и рядовые члены Коммуны — все они стояли левее 139 Здесь нельзя не отметить, что изменение персонального состава Коммуны ни в малой мере не повлияло на ее социальный состав, он в основном остался тем же,, и то, что называлось «Робеспьеристской Коммуной», в классовом отношении почти не отличалось от «Шометтистской Коммуны». См.: M. Eu de. Études sur la Commune robespierriste. Paris, 1937. 140 M. Robespierre. Sur les principes de morale politique.— Textes choisis, t. III, p. 122—123.
70 A. 3. Манфред руководимого' Робеспьером якобинского правительства и являлись опорой якобинской диктатуры слева. Та же противоречивость, те же ошибки проявлялись и в социальной политике якобинского правительства. Как уже говорилось, в марте 1794 г. были приняты вантозские декреты, предусматривавшие бесплатный раздел собственности врагов революции среди неимущих. Конечно, вантозские декреты не были ни «программой новой революции», как их изображал в свое время Матьез 141, ни тактическим маневром, что усматривал в них прежде всего Жорж Лефевр 142. В вантозских декретах нашли свое воплощение эгалитаристские устремления Робеспьера, Сен-Жюста и других якобинских последователей Руссо, а их устами формировались уравнительские чаяния народных масс. Вантозские декреты — будь они проведены в жизнь — означали бы увеличение числа собственников из рядов неимущих и, следовательно, расширение демократической базы революции. Их осуществление способствовало бы в известной мере экономическому и политическому разоружению какой-то части контрреволюционной буржуазии. Понятно, сегодня мы можем с уверенностью сказать, что и реализация вантозских декретов не изменила бы, в конечном счете, общего хода вещей. Но ведь это не было столь же ясным участникам событий 1794 г., и само вантозское законодательство все же имело большое политическое значение. Но, странное дело, прошел месяц, другой, а вантозское законодательство не реализовалось. Оно встретило отрицательное, вернее даже враждебное отношение широких слоев буржуазии и зажиточного крестьянства. Оно натолкнулось на молчаливое сопротивление большинства членов Конвента, правительственного аппарата в центре и на местах. Но почему грозная сила революционной диктатуры не была приведена в действие для осуществления принятых Конвентом декретов? Почему Робеспьер, проявивший непреклонную твердость в достижении цели, обнаружил в этом вопросе колебания и слабость, не решился сломить сопротивление вантозскому законодательству? Куда идти? Какую программу предложить Конвенту, Горе, патриотам? Какой найти путь, который бы сохранил и упрочил единство народа с революционным правительством? Робеспьер, как и другие руководители якобинского правительства, искал ответа на эти вопросы, но не мог найти верного решения. Путь дальнейшего углубления социального содержания революции, открывшийся вантозским законодательством, был оставлен. Он был не осужден, не отвергнут, никто даже вслух не высказал сомнения в его правильности, но с этого пути безмолвно сошли. 141 A. M а т ь е з. Французская революция, т. III. Террор, стр. 142. 142 G L е f е b v г е. Questions agraires au temps de la terreur, p. 5.
Максимилиан Робеспьер 71 Робеспьер пытался найти иной путь. 18 флореаля II года (7 мая 1794г.) он выступил в Конвенте с большой речью в пользу культа «верховного существа» 143. Идея «„верховного существа" — это идея социальная и республиканская»,— говорил Робеспьер. Культ «верховного существа» был попыткой объединения и сплочения нации на почве новой государственной республиканской религии. Жерар Вальтер в своем последнем, серьезном исследовании о Робеспьере высказывает мнение, что речь 18 флореаля наиболее полно и глубоко выражала мысли «Неподкупного» 144. Может быть, это близко к истине. Во всяком случае, эта речь была написана, или произнесена, с несомненным воодушевлением. Робеспьер был еще полон надежд; эта речь еще дышала горячей верой в близкое достижение победы. «И вы, основатели Французской республики,— говорил он, обращаясь к членам Конвента,— остерегайтесь терять надежду на человечество или усомниться хотя на миг в успехе вашего великого начинания! Мир изменился. Он должен измениться еще больше!» 145 Робеспьер рисовал картину огромных преобразований, совершенных французской революцией, французским народом. Он апеллировал к чувствам патриотической гордости. «Французский народ как будто опередил на две тысячи лет остальной род человеческий». Он говорил с восторженностью, почти в исступлении, о Франции — об этой чудесной земле, ласкаемой солнцем и созданной для того, чтобы быть страною свободы и счастья. Он напоминал депутатам Конвента о той великой миссии, которую история возложила на Францию, о славной и почетной ответственности каждого французского патриота. Он предостерегал против опасности, которую влечет за собою порок, оспаривающий судьбу земли у добродетели. Он призывал бороться против его развращающего влияния, он требовал от членов Конвента гражданской доблести 146. «Считайтесь только с благом общества и интересами человечества!» 147 — восклицал Робеспьер. Но к кому были обращены эти слова? К собранию этих депутатов Конвента, намеренно громко, и выставляя руки на показ, аплодировавших оратору и прятавших от него глаза? Тальену, Баррасу — проконсулам в Бордо и Тулоне, мздоимцам и ворам, искоренявшим контрреволюцию потоками 143 M. Robespierre. Sur les rapports des idées religieuses et morales avec les principes républicains et sur les fêtes nationales. Paris, an II; Bûchez et Roux. Ibidem, t. XXXIJ, p. 353—381; E. Hamel. Histoire de Robespierre, t. III, p. 540—541. 144 Gérard W a 11 e r. Robespierre, t. I. Paris, Ed. définitive, 1961, p. 429. 145 M. Robespierre. Sur les rapports des idées religieuses et morales...—Textes choisis, t. III, p. 156. 146 Там же, стр. 156—159. 147 M. Robespierre. Sur les raports der idées religieuses et morales...— Textes choisis, t. III, p. 155—180.
72 A. 3. Манфрвд крови, превращаемой ими в золото? Вероломному Фуше — будущему министру полиции Наполеона? Фрерону — казнокраду и убийце, будущему главарю банд «золотой молодежи»? Мерлену из Тионвилля, мечтавшему о княжеском особняке? Не раскрывавшему клюва, пока не придет его час, старому ворону Сиейесу? «Благо отечества», «человечность», «добродетель» — это были пустые слова для всех этих завтрашних термидорианцев, тайных нуворишей, набивших себе карманы за годы революции и торопившихся насладиться так легко доставшимся им добром. Они уже сознавали свою силу; им уже надоела эта героика, эти призывы к доблести и добродетели; они перебрасывались быстрыми взглядами,— но они понимали, что их время еще не пришло, и они, стоя, аплодировали Робеспьеру и единодушно голосовали за внесенный им проект декрета о культе «верховного существа». 8 июня (20 прериаля) в Париже, в Тюильрийском саду, а затем на Марсовом поле состоялись торжества в честь «верховного существа». Зеленый парк Тюильри был украшен аллегорическими фигурами, созданными по проекту знаменитого Давида. Робеспьер, накануне избранный единогласно председателем Конвента, в голубом новом фраке, с колосьями ржи в руках, взошел на трибуну. От имени революционного правительства он произнес краткую речь. «Французы, республиканцы, вам надо очистить землю, которую загрязнили тираны, и призвать вновь справедливость, которую они изгнали»,— говорил он 148. Народ устроил «Неподкупному» горячую овацию. Был мягкий солнечный день. Простые люди, верившие Робеспьеру, хлопали в ладоши и кричали: «Да здравствует республика!» Могло казаться, что революционное правительство сильнее чем когда-либо, что его позиции незыблемы. Но это было иллюзией. От якобинских клубов провинции и столицы в Конвент поступили приветственные адреса: в них одобрялся благодетельный культ «верховного существа». Но верить этому было нельзя. Бюро полиции Комитета общественного спасения, возглавляемое Сен-Жюстом, через своих осведомителей и агентов получало иные сведения: в народе новый культ был встречен холодно, а большей частью враждебно. Иначе и быть не могло. Попытка подменить решение больших социальных вопросов речами, декретами и манифестациями религиозного или полурелигиозного характера были заранее обречены на провал. Личный успех Робеспьера в Конвенте и на торжествах 20 прериаля не мог, конечно, заслонить, ни тем более изменить, того крайне неблагоприятного для 148 M. R о b е s р i е г г е. Oeuvres... par Lapponeraye, t. 3, p. 655.
Максимилиан Робеспьер 73 якобинской диктатуры соотношения классовых сил в стране, которое сложилось к лету 1794 г. К тому же, и личный успех «Неподкупного» был также иллюзорен. Санкюлоты, простой люд Парижа, по-прежнему верили ему. Его жизнь была у всех на виду: став вершителем судеб Франции, он продолжал жить все там же, на улице Сент-Оноре, в одной комнате, у столяра Дюпле,— он вел такой же простой образ жизни, ходил пешком, был так же беден, как и в дни своей безвестности. Трудовой народ это ценил: «Этот не продаст». Но в стенах Конвента уже не народ был хозяином. В день торжества 20 прериаля среди возгласов одобрения Робеспьер явственно различал враждебный шепот: это были знакомые голоса депутатов Конвента. Затем последовали попытки его убийства Амиралем и Сесиль Рено. И сам Робеспьер мог заметить злонамеренное усердие его мнимых друзей; все дела, связанные с его именем, сознательно раздувались. Так было не только с покушениями против него. Для того, чтобы его скомпрометировать, обособить от остальных членов Конвента, представить народу в смешном и невыгодном свете, было создано и раздуто дело полусумасшедшей старухи Екатерины Тео. Успехи республиканской армии, блестящие победы при Флерюсе 26 июня, создавшие прочные гарантии от угрозы реставрации, усилили стремления буржуазии, объединившей все собственнические элементы, покончить с режимом революционно-демократической диктатуры. «Апостолы равенства» — якобинцы — железной рукой убрали всех стоявших на пути революции. Тем самым они расчистили дорогу для буржуазии; они сделали свое дело, и буржуазия теперь сама спешила убрать этих людей с слишком тяжелой рукой. Робеспьер явно чувствовал это, так странно сочетавшееся с внешними успехами, нарастание угрозы изнутри. В речи в Конвенте 22 прериаля (10 июня 1794) он признавался: «...в тот момент, когда свобода добивается, по-видимому, блестящего триумфа, враги отечества составляют еще более дерзкие заговоры» 149. Но как пресечь эти заговоры? Как укрепить Республику? По какому пути ее повести? Эти вопросы снова и снова вставали перед руководителями революционного правительства. Юрист, лиценциат прав, адвокат, всегда стремившийся использовать все процессуальные формы в интересах защиты, Робеспьер сознательно пошел на их усечение, на грубое сужение гарантий обвиняемого в судебном процессе, ради ускорения работы Революционного трибунала, усиления террора. Он энергически поддержал внесенный Кутоном 22 прериаля M. Robespierre. Oeuvres... par Lapponeraye, t. 3, p. 661.
74 A. 3. Манфред законопроект, предусматривавший реорганизацию Революционного трибунала и упрощение судебного процесса в целях быстрейшего покарания врагов революции 150. Впервые со времени падения Жиронды Конвент встретил предложение Комитета общественного спасения молчаливым неодобрением. Рюамп, Ба- рер и некоторые другие депутаты неуверенно внесли предложение об отсрочке принятия закона. Но Робеспьер в резкой форме высказался за его немедленное утверждение. Конвент единодушно проголосовал, и проект 22 прериаля стал законом. Террор усилился. Революционный трибунал ускорил свою работу. Его приговоры выносились быстро и большей частью повторяли одно и то же решение: смертная казнь. За полтора месяца — с 23 прериаля по 8 термидора — Революционный трибунал вынес 1563 приговора; из них 1285 произнесли — смерть и лишь 278 — оправдание. За предыдущие 45 дней было .вынесено 577 смертных и 182 оправдательных приговора 151. Число казненных по приговору Революционного трибунала, после прериаля возросло дочти в 3 раза. Был ли Робеспьер ответствен за этот достигший крайних размеров террор? Он, несомненно, сыграл немалую роль в принятии закона 22 прериаля. Но дальше этого его причастность к террору лета 1794 г. не шла. Применение закона 22 прериаля на практике шло уже не под его контролем и не по его желанию. Снова, как и в вантозском законодательстве, он ощутил, что руль государственной власти подчиняется не его руке, а иным силам. Он уже не мог что-либо изменить, что-либо исправить. Кто-то намеренно раздувал пламя террора в расчете, что его зловещий отблеск падет на лицо Робеспьера. Те, на кого должна была опуститься карающая рука революционного правосудия, сумели захватить инструменты правительственной политики и использовать террор в своих целях. В речи у якобинцев 21 мессидора (5 июля) Робеспьер говорил: «То что мы видим каждый день, это нельзя скрыть от себя — это желание унизить ki уничтожить Конвент системой террора» 152. Он, следовательно, не только отмежевывался, но и прямо осуждал то применение террора, которое, вопреки ему, было сделано из закона 22 прериаля. После трудного, таящего дурные предзнаменования обсуждения в Конвенте закона 22 прериаля, Робеспьер, вплоть до 8 термидора, уже не выступал больше на заседаниях этого высшего органа Республики. С середины мессидора (первых чисел июля) он перестал посещать заседания 150 M. R о b е s р i е г г е. Oeuvres... par Lapponeraye, t. 3, p. 660—672. 151 А.Матьез. Французская революция, т. III. Террор., стр. 195. 152 M. Robespierre. Oeuvres... par Lapponeraye, t. 3, p. 685. Робеспьер к этому •возвращался и в дальнейших частях своей речи 21 мессидора.
Максимилиан Робеспьер 75 ^Комитета общественного спасения, вследствие выявившихся разногласий с его большинством. Немногие бумаги, подписанные им в это время, види- imo, приносили ему домой, на улицу Сент-Оноре. Его имя еще оставалось жа фронтоне Республики; его враги намеренно выписывали его имя преувеличенно крупными буквами и всюду, где только можно, подчеркивали его первенство, а Робеспьер уже на деле был в стороне, уже не направлял хода государственной машины и все больше отстранялся даже от участия в повседневных практических делах. Значит ли это, что Робеспьер уже до термидора потерял всякое влияние, лишился какой-либо поддержки, стал живым анахронизмом? Нет, конечно. Народ, с его верным инстинктом, угадывал чистоту и благородство помыслов «Неподкупного». Его бескорыстие, его бедность, его убежденность в своей правоте привлекали к нему простых людей. Что бы ни шептали злопыхатели, его популярность в народе была очень велика. В глазах французского народа, в глазах всей страны, всей Европы, Робеспьер — это было воплощение самой революции. Камбон, один из его жестоких противников, позднее хорошо об этом сказал, с горечью признаваясь в том, что те, кто хотел лишь свергнуть Робеспьера, на деле «убили республику» 153. Якобинская революционно-демократическая диктатура и ее вождь Робеспьер пользовались поддержкой санкюлотов, плебейства. Правда, политика якобинского правительства, в силу присущей ей противоречивости, нередко задевала экономические и политические интересы беднейших слоев трудящихся. Отсюда недовольство части беднейших слоев, колебания некоторых демократических секций Парижа в ночь 9 термидора, отсюда временное одобрение термидорианского переворота самыми передовыми людьми своего времени, как Гракхом Бабефом. Но ведь не случайно Парижская коммуна (представлявшая в классовом отношении те же плебейские слои, что и до весны 1794 г.) и ряд секций столицы поднялись против «законного» Конвента в защиту Робеспьера и его друзей. Не случайно и Гракх Бабеф, очень скоро раскаявшийся в своей ошибочной позиции в дни термидора, позднее, в 1796 г., признавал допущенную им ошибку в дни термидора и славил Робеспьера и Сен-Жюста как своих предшественников 154. Несчастье Робеспьера, его трагедия были в том, что бедные люди и он сам, их предводитель, вопреки своим помыслам и желаниям, трудились и сражались на деле не ради общего счастья и блага людей, как они 153 Цит. по: M. Bouloiseau. Robespierre, p. 121. 154 См. уже цитированное письмо Бабефа к Бодсону.—A. Espinas. La Philosophie sociale du XVIII siècle et la Révolution. Paris, 1898, p. 257—288.
76 A. 3. Манфред надеялщя», а на пользу богатых и что настал час, когда богатые взяли власть в свои руки. Примерно в конце прериаля — в мессидоре для Робеспьера пришла пора прозрения; смутные догадки, неотчетливые дурные предчувствия переросли в безрадостную уверенность. Революция оказалась не той, в которую он верил. Он стал понимать, что та перспектива быстрого достижения гармонического строя общего счастья, республики добродетели и справедливости, которую он столько раз рисовал своим соотечественникам, что эта пленительная, вюодушевлявшая на подвиги перспектива отодвигается все дальше, уходит вглубь, скрывается в тумане. Враги, силы» зла оказались гораздо могущественнее чем он ожидал. Уже сражено столько врагов, но и сраженные, как злые духи, оживают и смешиваются^ с живущими и жалят своими смертоносными жалами Республику. Кто они, эти .могущественные враги, преградившие патриотам путь- к республике общего счастья, возвещенной конституцией 93 года? Робеспьер этого времени часто говорит о них, пользуясь абстрактно-этическими терминами. Он говорит о силах зла, о пороке, о преступлении, о коварстве, он говорит об «опасной коалиции из всех пагубных страстей, из всех, уязвленных самолюбий, из всех интересов, противоположных общественному интересу...» 155 Это широкое пользование морально-этическими категориями вполне в „духе времени общественного мышления XVIII века. Но оно не должно заслонить, ни тем более скрыть, глубины проникновения мысли Робеспьера в сущность той борьбы, которая потрясла Республику летом 1794 г. Конечно, Робеспьер не мог мыслить понятиями наших дней. Но нельзя не поражаться тому, как верно, как близко к истине он подошел, определяя характер тех сил, которые выступали главными противниками революции. Кто они, эти опасные враги патриотов? Робеспьер отвечает: это блок всех враждебных революции сил. У него нет этого термина более позднего времени— «блок». Но <он его с успехом заменяет иным, превосходным определением: «Лига всех клик». В речи у якобинцев 21 мессидора он говорит: «Лига всех клик повсюду проводит одну и ту же- систему...» 156 Эта система обмана и лжи, лицемерных заверений в своей преданности революции, скрывающих за громкими фразами низкую клевету, грязную интригу, вероломные инсинуации, разжигание братоубийственных страстей. Слуги тиранов, преемники Бриссо, Эберов, Дантонов, они не останавливаются ни перед какими преступлениями. «Они стремились вывести из строя Национальный конвент уничтожением его и коррупцией... Они* 155 M. R о b е <ч р i е г г е. Oeuvres... par Lapponeraye, t. 3, p. 673. 156 Там же, стр. 680—681.
Максимилиан Робеспьер 11 пытались развратить общественную нравственность и заглушить благородные чувства любви к свободе и родине, изгнав из Республики здравый смысл, доблесть и гуманность... Наконец наветы, предательства, пожары, отравления, атеизм, коррупция, голод, убийства,— они расточали все преступления. Им остается еще рае убийство, вновь убийство и потом опять убийство» 157. И этот великолепный по своей концентрированной энергии обвинительный перечень преступлений врагов Робеспьер завершает неожиданным, исполненным революционной гордости, заключением: «Порадуемся же и поблагодарим небо, мы достаточно хорошо послужили отечеству, если нас сочли достойными кинжалов тирании!» 158 Но мы уклонились несколько в сторону. В этой объединенной лиге всех клик есть ведущая, направляющая сила. Робеспьер ее отчетливо различал и прямо на нее указал. В речи у якобинцев 15 мессидора, проникнутой горестью и тревогой, в речи, в полный голос возвестившей грозную опасность, нависшую над революцией, Робеспьер назвал ту мятежную группировку, которая объединяет и сплачивает все враждебные Республике группы. Это — «клика снисходительных». «Клика снисходительных смешалась с другими кликами, она является их оплотом, их поддержкой... Эта клика, увеличившаяся за счет остатков всех других клик, соединяет одним звеном всех, кто составлял заговоры с начала революции... она теперь пускает в ход те же средства, которые когда-то употребляли Бриссо, Дантон, Эберы, Шабо и столько других злодеев» 159. «Снисходительные», или «умеренные» — это, как известно, прозвище, данное дантонистам. Робеспьер проявил большую проницательность, разглядев в пестром и разнородном блоке охвостье дантонистов как ведущую силу. Это было для него тем труднее, что на первом плане его врагами выступали отнюдь не дантонисты, а противники дантонистов — будущие «левые термидорианцы» — Билло-Варенн, Колло Д'Эрбуа. Бадье и др. У «снисходительных», у дантонистов в это время — после казни Дантона и Демулена — уже не было выдающихся вождей. Но их значение и вес определялись тем, что они были политическим представительством новой, спекулятивной буржуазии, возглавившей все элементы буржуазной контрреволюции. Робеспьеру, в его анализе наступающих на якобинскую диктатуру сил, не хватает только классовых определений. Но он так правильно, так точно выявляет в этом пестром конгломерате ведущий, ударный отряд, что кажется, эти классовые определения вот-вот сорвутся с его языка. 157 Там же, стр. 645. Речь в Конвенте 7 прериаля. 158 Там же. J59 Там же, стр. 672—673.
78 A. 3. Манфред Он называет эту клику «снисходительных» контрреволюционной и подчеркивает, что ее мощь стала уже угрожающей для революции. «Я бы не выступил сегодня против этюй клики, еслп бы она не стала столь могущественной, что пытается препятствовать действиям правительства» 160. Итак, после стольких жертв и усилий, после стольких блистательных побед, после того, как сокрушены и ввергнуты в небытие все выдающиеся: противники, пытавшиеся остановить революцию,— Дантон, Камилл Де- мулен, Делакруа,— после всего этого напоенная кровью почва Франции: зарастает чертополохом, и всякая нечисть, воры и убийцы, Фуше и Таль- ены, заносят отравленный кинжал над якобинской республикой. В характере Робеспьера не было ничего от Гамлета, ни ослабляющих волю сомнений, ни мучительных колебаний. Он не воскликнул бы: «Ах, бедный Йорик! Я знал его, Горацио...». Он проходил мимо могил друзей и врагов, не оборачиваясь. Он был человеком действия. Правда, с юных лет и до последних дней своей удивительной судьбы Робеспьер оставался верен большим мечтаниям — мечте о золотом веке, о мире добродетели, равенстве, справедливости. Но эту мечту он претворял в действия — стремительные, напористые, полные неукротимой энергии. Ему принадлежало известное выражение: «Надо, чтобы наказание было на быстроте преступления»,— и эта динамическая формула выражала его суть. Робеспьер остался таким же и в последние недели своей недолгой жизни. Его по-прежнему нельзя было ни запугать, ни сбить с пути. Выступая 7 прериаля в Конвенте с гневным обличением «сброда честолюбцев, интриганов, болтунов, шарлатанов, плутов... мошенников, иностранных агентов, контрреволюционеров, лицемеров, вставших между французским народом и его представителями, чтобы обмануть первого и оклеветать других..,— Робеспьер спокойно добавил:— Говоря эти слова, я оттачиваю против себя кинжалы, но я для этого их и говорю» 161. К смерти он относился теперь с еще большим пренебрежительным равнодушием, чем раньше; он давно уже сжился с мыслью о неизбежности насильственного конца. «В наши расчеты и не входило преимущество долгой жизни»,—с горькой иронией говорил он 7 прериаля162. Отсюда шла его поразительная неустрашимость, вселявшая леденящий страх в души его противников. «Не во власти тиранов и их слуг лишить меня смелости» 163,— презрительно бросил он своим противникам в одном из последних своих выступлений. 160 M. R о b е ч р i е г г е. Oeuvres... par Lapponeraye, t. 3, p. 673. 161 Там же, стр. 647—650. 162 Там же, стр. 650. 163 Там же, стр. 679 (речь у якобинцев 15 мессидора — 1 июня 1794 г.).
Максимилиан Робеспьер 79' Робеспьер был не из тех людей, которых какой-нибудь Фуше, или Баррас, или кто-либо еще из алчущих крови шакалов, мог бы захватить врасплох. Его зоркий взгляд внимательно следил за обходными маневрами и подземными подкопами противников. Он без труда разгадал нечистую игру Фуше, льстиво искавшего примирения с Неподкупным, и добился его исключения из Якобинского клуба. В распоряжении Робеспьера и Сен-Жюста были самые точные сведения о все шире разраставшемся заговоре, о его участниках, вожаках, о их тайных действиях и планах. Он знал, что в этот заговор постепенно втягивалось «охвостье» дантонистов и эбертистов, чем-то обиженные или опасавшиеся заслуженной кары депутаты Конвента, всегда молчащие депутаты «болота», прямо или косвенно связанные с нуворишами, тайными спекулянтами и торгашами, что нити заговора уходили в подполье— к жирондистам. Он все видел, все слышал, все знал; он оставался тем же, чем был. Но почему он медлил, почему не вынимал шпаги из ножен, не наносил разящего удара? В исторической литературе с давних пор идет спор о том, чем же определялось это странное поведение Робеспьера в последние два месяца его жизни и в особенности в роковые дни и ночи термидора? Эта медлительность, эти колебания, эта трудно объяснимая скованность действий — что стояло за ними? К сожалению, споры главным образом шли о действиях Робеспьера 8—9 термидора, оставляя нерассмотренными тесно связанные с ним предшествующие шесть недель. Альфонс Олар и вслед за ним Паризе склонны были видеть главную причину нерешительности Робеспьера в сражении 9 термидора в его пиетете к легальности, преклонении перед законностью. Оказавшись в конфликте с большинством Конвента и с комитетами, Робеспьер потерял: правовую опору, конституционные основы для продолжения борьбы164. Матьез возражал против этого объяснения. Он легко разрушал эту логическую конструкцию простым напоминанием об отношении Робеспьера к народным восстаниям, к 14 июля, 10 августа, 31 мая — 2 июня 93 г.; ему нетрудно было этими примерами доказать, что Робеспьер вовсе не был законником, рабом легальности. Он опровергал версию Олара п Паризе и весьма убедительным исправлением фактической истории поведения Робеспьера в решающие часы, в ночь с 9 на 10 термидора 165. Матьез доказал, что и в последние часы своей жизни Робеспьер остался тем же, чем был,— революционером с головы до ног. 164 См.: А. Олар. Политическая история французской революции. Пер. с франц. М., 1938, стр. 601—605; G. Р а г i s е t. La Révolution, p. 242. 165 A. Mathiez. Robespierre à la Commune le 9 Thermidor.— «Etudes sur Robespierre», p. 185—213.
«О A. 3. Манфред Но блестяще опровергнув версию Олара о Робеспьере как законнике, приверженце легальности, Матьез неожиданно приходит к той же опровергнутой им концепции. Просчеты и промахи, допущенные Робеспьером 8—9 термидора, он объяснял тем, что «Неподкупный» ошибался в оценке политического положения. Он не считал возможной коалицию между своими противниками — террористами Гюры и умеренными «болота», шедшими до сих пор за ним. Робеспьер, по мнению Матьеза, «сохранил веру в Конвент, и ему не приходило в голову, что он уже не сможет взойти на эту трибуну, где его красноречие столько раз приносило блистательный успех, он не представлял, что его голос может быть заглушён звонком председателя...» 166 Но с этим мнением выдающегося знатока французской революции невозможно согласиться. С 24 прериаля по 8 термидора, т. е. в течение полутора месяцев, Робеспьер ни разу не выступал в Конвенте. Почему? Он был болен? Он нигде не выступал вообще? Факты это опровергают. За это же время Робеспьер неоднократно выступал в Клубе якобинцев. Следовательно, он вполне сознательно и намеренно избегал одну аудиторию и обращался к другой. Если припомнить колебания и неодобрительное молчание Конвента во время его выступлений 22 и 24 прериаля, то ответ напрашивается сам собой. Робеспьер не питал больше доверия к большинству Конвента. Он не заблуждался в оценке складывавшегося против него комплота. Его формула «лига всех клик» свидетельствовала о том, что он отчетливо понимал, что уже создана группировка, объединяющая его правых и левых противников. Он слышал предостерегающие голоса врагов, друзей. Анонимный автор, называвший себя депутатом Конвента, в письме без даты угрожающе спрашивал Робеспьера: «Но сумеешь ли ты предусмотреть, сумеешь ли ты избегнуть удара моей руки или 22 других таких же, как я, решительных Брутов и Сцевол?» 167 До него доходили и предупреждения друзей. Из родного Арраса Бкщссар, друг его юности, писал: «В течение месяца, с тех пор как я писал тебе, мне кажется, что ты спишь, Максимилиан, и допускаешь чтобы убивали патриотов» 168. Это письмо было помечено 10 мессидора. Но прошел еще месяц, и Бюиссару должно было все так же казаться, что Максимилиан спит, когда его враги оттачивают ножи. Максимилиан не спал. Он все видел и слышал. Но он не действовал. Этот человек действия, человек железной воли и неукротимой энергии 166 À. M a t h i е z. Robespierre à la Commune le 9 Thermidor.— «Études sur Robespierre», p. 210. 167 ,цит no: a Mathiez. La politique de Robespierre et le 9 Thermidor expliqués par Buonarotti.— «Etudes sur Robespierre», p, 268. 168 Там же, стр. 279.
Максимилиан Робеспьер 81 потерял присущий ему дух действенности. Он не действовал потому, что понял что эта революция, с которой он связал свою судьбу, не повинуется больше голосу справедливости, совести, заботе о народном благе. Вождь партии равенства, как называл его Буонаротти 169, убедился в том, что после стольких жертв торжествуют не равенство и добродетель, а преступления; пороки, богатство. А ведь он записал в первые дни победы якобинцев: «Наши враги — порочные люди и богачи» 170. И вот теперь, год спустя после славного народного восстания 2 июня, эти враги торжествуют. Та скованность действий, то состояние оцепенения, в котором находился последние недели -своей жизни Робеспьер, были порождены глубоким, неизлечимым кризисом революции; они были своеобразным отражением того оцепенения, которое переживала перед своей гибелью сама революция. В речи у якобинцев 21 -мессидора (5 июля), Робеспьер говорил: «Если трибуна якобинцев ic некоторого времени умолкла — это не потому, что им ничего не осталось сказать; глубокое молчание, царящее у них, есть следствие летаргического <сна, не позволяющего им открыть глаза на опасности, угрожающие родине» 171. Революция была в летаргии, говорил Робеспьер. То же ощущение испытывал и его юный друг и единомышленник Сен-Жюст, когда он записывал примерно в это же время: «Революция оледенела, все ее принципы ослабели, остались лишь красные колпаки на головах интриги» 172. Робеспьер еще иногда выражает веру в торжество принципов справедливости, но эта мысль приобретает уже совершенно иное значение, чем раньше. Прежде он ,с уверенностью говорил о близком триумфе великих идеалов революции: они были совсем рядом, к ним можно было протянуть руки. Теперь он допускает лишь конечную победу великих принципов революции, либо рассматривает ее как альтернативную. «Объявить войну преступлению, это путь к могиле и бессмертию; благоприятствовать преступлению — это путь к трону и эшафоту»,— говорил он в начале прериаля 173, когда еще не была потеряна надежда одолеть врагов. Позже его мысли приняли уже открыто пессимистический характер. «Уж лучше было бы нам вернуться в леса, чем спорить из-за почестей, репутации, богатства; из этой борьбы выйдут лишь тираны и рабы» 174. 169 ф Буонаротти. Заговор во имя равенства..., т. I. М., 1948, стр. 87, 160. 170 Цит, по: A. M a t h i е z.— «Etude sur Robespierre», p. 270. 171 M. R о b e s p i e r r e. Oeuvres... par Lapponeraye, t. 3, p. 686 17 - S a i n t - J u s t. Oeuvres complètes, t. IL Paris, 1938, p. 508. 173 M. R о b e s p i e r r e. Oeuvres... par Lapponeraye, t. 3, p. 647—648. 174 Там же, стр. 684. 6 M. Робеспьер, т. I
82 A. 3. Манфред 8 термидора (26 июля) Робеспьер в переполненном до отказа зале Конвента поднялся на трибуну. Все чувствовали, даже, более того, зналиг что этим выступлением начинается решающее сражение между якобинской республикой и ее врагами. Но не Робеспьеру принадлежала инициатива этой битвы. Не он выбирал место и время для своего выступления. Он должен был выступить, потому что Конвент, по протесту Дюбуа-Крацсе, постановил, чтобы Комитеты представили доклад о действиях Робеспьера 175. Его появление на трибуне Конвента, ще его не видели в течение месяца, было до некоторой степени вынужденным. Историки, анализируя события 8—9 термидора, уделяли большое внимание ошибкам, допущенным Робеспьером в ходе сражения: его обвинения не были персонифицированы, он никого не назвал по именам и тем заставил всех депутатов Конвента объединиться против него, он был нерешителен, он не вел наступательной тактики, он не согласовал своего доклада с Сен-Жюстом и Кутоном, он не следил за действиями своих противников и т. д. и т. п.176 Возможно, что в этих соображениях и есть доля истины. Однако внимательное изучение последних выступлений Робеспьера убеждает в ином: он не намеревался 8—9 термидора дать решающее сражение противникам. «Не думайте, что я пришел сюда, чтобы предъявить какое-либо обвинение; меня поглощает более важная забота, и я не беру на себя обязанностей других. Существует столько непосредственно угрожающих опасностей, что этот вопрос имеет лишь второстепенное значение». Так говорил Робеспьер в начальной части своей речи177. Было ли это лишь тактическим приемом, рассчитанным на то, чтобы усыпить бдительность своих противников и завоевать доверие членов Конвента? Вряд ли. Достаточно сопоставить речь Робеспьера 8 термидора (26 июля) с его выступлениями 22 и 24 прериаля (10 и 12 июня) в Конвенте, чтобы увидеть, как резко они отличаются друг от друга. Речи в прериале конкретны, целеустремленны; все их содержание подчинено совершенно ясным задачам, которые ставил перед собой их автор. В речи 8 термидора эта целеустремленность отсутствует; порою становится даже неясно, что собственно хочет оратор. Здесь нужны догадки. И, по-видимому, когда 175 «Discours prononcé par M. Robespierre à la Convention nationale dans la séance du 8 Thermidor de l'an II».—M. Robespierre. Discours et rapports, publ. par Ch. Vellay. Paris, 1910. 176 См., например, A. М-атьез. Французская революция, т. III. Террор, стр. 194 и след. 177 M. Robespierre, Discours et rapports, publ. par Ch. Vellay, p. 384.
Максимилиан Робеспьер 83 он говорит, что есть более важные вопросы, чем обвинения виновных, он имеет в виду главный вопрос — о будущности Республики, о судьбах революции. Если с чем уже сравнивать речь 8 термидора, так это с выступлениями Робеспьера 1789 года. Та же глубокая уверенность в своей правоте, то же равнодушие к тому, как речь будет встречена слушателями. Подобно выступлениям 89 года, Робеспьер 8 термидора, через головы своих слушателей, обращался к иной аудитории. К кому? К французскому народу? К потомству? К будущим поколениям? Может быть. Это была речь о величайшей опасности, нависшей над революцией. «Какое значение имеет отступление вооруженных сателлитов королей перед нашими армиями, если мы отступаем перед пороками, разрушающими общественную свободу! Какое значение имеет для нас победа над королями, если мы побеждены пороками, которые приведут нас к тирании!» 178. Он был человеком со всеми людскими страстями, и он не мог не сказать о себе: «Они называют меня тираном. Если бы я был им, то они ползали бы у моих ног; я осыпал бы их золотом, я бы обеспечил им право совершать всяческие преступления и они были бы благодарны мне!» Его речь была проникнута воодушевлением, он говорил почти пророчески: «К тирании приходят с помощью мошенников, к чему приходят те, кто борется с ними? К могиле и к бессмертию» 179. Робеспьер предупреждал об опасном заговоре, угрожавшем республике. Его авторитет был еще велик, он все еще сохранял такое решающее влияние, что эта грозная речь, вселившая смятение и страх в сердца многих присутствовавших в зале, была покрыта громом аплодисментовг Но не было принято никакого решения, кроме того, чтобы речь напечатать. Принятое было Конвентом предложение разослать речь по коммунам, после возражений Билло, Бентоболя, Шарлье, было отменено. Робеспьеру предложили назвать депутатов, которых он обвинял. Он отказался. Он не предлагал и никакого решения. Вечером он прочитал эту речь у якобинцев. Не для них ли она первоначально предназначалась? Во всяком случае, как это видно из ее текста, она была адресована в большей мере якобинцам, чем депутатам Конвента. В отличие от Конвента, где речь, вслед за аплодисментами, встретила возражения, в Якобинском клубе она была принята восторженно. Есть версия будто он назвал ее своим предсмертным завещанием. Якобинцы, 179 Там же, стр. 396—397. 178 Там же, стр. 422. 6*
84 A. 3. Манфред стоя, рукоплескали Неподкупному. «Я выпью с тобою до дна пикуту»,— воскликнул знаменитый Давид. Билло-Варенна и Колло д'Эрбуа, пытавшихся возражать, прогнали с трибуны и вытолкали на улицу. Готовился ли Робеспьер к борьбе, которая должна была завтра возобновиться? Ничто это не подтверждает. Тогда как заговорщики всю ночь совещались и разрабатывали план действий, Робеспьер вернулся на улицу Сент-Оноре, в дом Дюпле, где и спал до утра. «Этот сон стоил ему жизни»,—писал Луи Барту180. Но это лишь одно из преувеличений историка. Весь образ действий Робеспьера и даже эта последняя деталь убеждают в том, что он в эти дни не искал решающего сражения, что он от него уклонялся, что его мысли были заняты иным. Но вопреки его намерениям, против его воли, сражение продолжалось. Оно возобновилось с утра 9 термидора (27 июля) в переполненном до отказа зале заседаний Конвента. Сен-Жюст начал доклад, который должен был сорвать маски с заговорщиков. Но они, действуя по заранее составленному плану, не дали ему произнести решающих слов. В обстановке невероятной сумятицы и шума, созданных ими в зале, сменяя один другого на трибуне, заговорщики провели решение об аресте Робеспьера, Кутона, Сен-Жюста, младшего Робеспьера, Леба. «Республика погибла! Настало царство разбойников!»,— сказал Робеспьер, спускаясь к решетке Конвента. Казалось, все было кончено. Но произошло непредвиденное. Народ Парижа, санкюлоты столицы поднялись на защиту Робеспьера и его друзей. Они освободили вождей революции, находившихся в разных местах заключения, и перевезли их в Ратушу, резиденцию Парижской коммуны. Это было восстание, возникшее стихийно без руководителей, без какого-либо плана действий: да его и не могло быть, поскольку оно возникло спонтанно. Было допущено много ошибок и промахов, что еще важнее — было потеряно время. Когда поздно вечером Робеспьер, Сен- Жюст, Кутон, Леба, Огюстен Робеспьер собрались, наконец, все вместе в зале Ратуши, соотношение сил уже явно складывалось в пользу энергично действовавших термидорианцев, мобилизовавших все возможные ресурсы. Робеспьер некоторое время, видимо, был в каком-то оцепенении. Но, боец по натуре, когда он увидел, что народ верным инстинктом- понял, на чьей стороне правда, он ввязался в борьбу; он готов был все начинать сначала. Писали, будто в последние часы Робеспьера томили сомнения в легальности, законности его действий. Матьез в свое время блестяще и 180 Louis Barthou. Le Neuf thermidor. Paris, 1926, p 81.
Максимилиан Робеспьер 85 неопровержимо доказал необоснованность этих утверждений181. Несколько революционных вождей, объявленных вне закона Конвентом и освобожденных восставшим народом, они, а не «законный» Конвент, представляли революцию в эти последние ее часы. Когда надо было подписать воззвание к армии, возник вопрос, от чьего имени его следовало подписывать. «От имени Конвента, разве он не всегда там, где мы?» —воскликнул Кутон. «Нет,— ответил Робеспьер, после мгновенного размышления,— лучше будет: от имени французского народа» 182. В последние часы своей жизни они остались теми же, кем были: великими революционерами, свободными от всяких формально-правовых догм, ставящими имя французского народа выше самых авторитетных «законных» учреждений. Но было уже поздно. Вследствие предательства одна из частей контрреволюционных войск проникла в здание Ратуши и ворвалась в зал, где заседали вожди революции. Жандарм Мерда выстрелом из пистолета раздробил челюсть Робеспьеру. Сопротивление было невозможно. Леба застрелился. Робеспьер младший выбросился из окна, но не погиб, лишь разбился. Все было кончено. На следующий день, без суда, Робеспьер и его товарищи, живые и мертвые, всего 22 человека, были гильотинированы на Гревской площади. 9 термидора восторжествовала буржуазная контрреволюция. Гибель Робеспьера стала и гибелью якобинской диктатуры, гибелью революции. Но предсказания Робеспьера сбылись. Путь, избранный им, привел не только к могиле, но и к бессмертию. 181 A. M a t h i е z. Robespierre à la Commune le 9 thermidor.— «Revue de France», 15 février 1924; reproduit «Autour de Robespierre». Paris, 1926 et «Etudes sur Robespierre», p. 184—213. 182 Совпадающие показания Мюрона Жевуа и Делона приведены Матьезом.— Там же, стр. 207—208.
ОТ НАЧАЛА РЕВОЛЮЦИИ ДО СВЕРЖЕНИЯ МОНАРХИИ ^7
ПИСЬМО БЮИССАРУ ОТ 24 МАЯ 1789 г.1 ора мне, мой дорогой друг, нарушить молчание, к которому до сих пор вынуждали меня обстоятельства, и удовлетворить ваше любопытство, или, вернее, ваш патриотизм, рассказав вам о событиях, происшедших в Национальном собрании до сего дня. Вы, конечно, знаете, что Собрание до сих пор пребывало в некоем состоянии бездействия и что причиною тому был раскол, совершенный духовенством и дворянством. На следующий день после открытия Генеральных штатов, эти два сословия уединились в разных помещениях, чтобы отдельно проверить свои мандаты и совещаться. Депутаты коммун2— ибо термин «третье сословие» теперь изгнан как памятник былого рабства — придерживались других принципов; они считали, что Национальное собрание должно быть единым, и что все депутаты нации, к какому бы сословию они ни принадлежали, должны обладать равным влиянием в обсуждениях, затрагивающих ее судьбу. Они не пожелали проверять отдельно свои мандаты и образовать палату третьего сословия, и, постановили, что мандаты депутатов всех сословий должны быть проверены сообща всем Национальным собранием3, и что в случае упорного отказа со стороны духовенства и дворянства присоединиться к большинству нации, пребывающему в коммунах, последнее должно объявить себя Национальным собранием и действовать в этом качестве. Но прежде чем принять это решение, депутаты коммун полагали нужным сделать некоторые шаги с целью, по возможности, привести оба привилегированных класса к желанному союзу и единству. Этим объясняется терпение, с ко- торым их ожидали в течение нескольких дней в зале, отведенном для Генеральных штатов, и приглашение, которое затем им послали, присоединиться к национальному большинству, чтобы приступить к проверке мандатов. Однако дворянство сочло, что ему надлежит проверить свои мандаты отдельно. Затем оно послало делегацию к коммунам, чтобы довести до их сведения три последовательно принятых им постановления, коими
90 Максимилиан Робеспьер оно объявлялось отдельно образованной Палатой, а притязания коммун отвергались. Одновременно депутаты дворянства сообщали, ^что, по приглашению духовенства, Палата выделит комиссаров для переговоров с представителями духовенства и представителями, которые будут избраны третьим сословием. Духовенство, более хитрое, чем дворянство, в ответ на приглашение коммун прислало делегацию, которая явилась с туманными изъявлениями преданности и рвения и объявила, что духовенство выберет комиссаров для того, чтобы, совместно с комиссарами дворянства и коммун, приложить усилия к примирению трех сословий. Духовенство послало также делегацию к дворянству, в связи с этим якобы дружественным предложением, которое, в действительности, было предварительно согласовано между аристократами и высшим духовенством. При таких обстоятельствах возникла необходимость обсудить на собрании коммун, какое решение принять в отношении двух привилегированных сословий. Г. Рабо де Сент-!Этьен, протестантский священник из Нима, внес предложение выбрать комиссаров для переговоров с комиссарами дворянства и духовенства. Г. ле Шапелье4, депутат Ренна, выступил против этого предложения, утверждая, что оно и бесполезно и опасно. Он предложил обратиться к двум привилегированным сословиям с декларацией, излагающей принципы коммун и напоминающей о поведении каждого из сословий до настоящего момента и торжественно призвать членов дворянства и духовенства присоединиться к большинству нации, от которого им отнюдь не следует отделяться. В случае их отказа он предлагал приступить к проверке мандатов, после чего коммуны превратятся в Национальное собрание. Первое предложение было принято значительным большинством голосов; но большая часть тех, кто голосовал, заявили, что они не отвергают и второго предложения и что они к нему вернутся, если предложенные переговоры не дадут никакого результата. Я надеюсь, что когда эти переговоры кончатся, коммуны сохранят еще достаточно твердости и мужества, чтобы к нему вернуться. Я надеюсь, что аристократы не воспользуются этими переговорами, совершенно беспредметными, поскольку ни дворянство, ни коммуны не могут отказаться от своих притязаний: дворянство — потому, что ему пришлось бы пожертвовать своей спесью и своими несправедливыми, преимуществами, коммуны — потому, что пришлось бы принести в жертву разум и родину. Повторяю, я желаю, чтобы аристократы не воспользовались этими переговорами для интриг с целью поколебать наше мужество, расколоть нас, посеять в Собрании и в нации уныние и недоверие и лишить нас неодолимой поддержки общественного мнения. Последнее обеспечило бы нации скорое и полное
Речи, письма, статьи 1789 г. 91 торжество, если бы, твердо следуя первоначально принятому мужественному и внушительному плану, мы дали обществу возможность развернуть всю ту энергию, на которую оно способно. Эти-то опасения внушили мне неодолимую антипатию к предложению, внесенному г. Рабо де Сент- Этьен, и побудили меня энергично выступить против него. Но так как я говорил одним из последних, а те, кто выступали до меня, почти все высказались за это предложение, я решил, что невозможно с успехом оспаривать его, особенно если я ему противопоставлю то энергичное и мужественное предложение, которое с ним соперничало. Я решил выдвинуть третье мнение, которое, по-моему, должно было привести к той же цели. Я предложил послать духовенству только братское приглашение, которое можно предать гласности посредством печати. Проект приглашения я передал в бюро. От имени нации приглашение призывало духовенство присоединиться к национальному большинству и объединить свои просьбы и усилия с просьбами и усилиями коммун, чтобы побудить дворянство последовать этому примеру. Трудно было бы отвергнуть такое предложение, не вооруяшв против себя общественное мнение и не став предметом презрения и негодования всей нации, которою в нынешних обстоятельствах уже нельзя более пренебрегать безнаказанно. По имеющимся сведениям о настроениях и интересах священников, я не сомневаюсь, что они бы отделились от партии раскола, чтобы присоединиться к коммунам. Часть дворянства не могла бы не последовать их примеру, поскольку многие депутаты этого сословия имеют решительный наказ от своих доверителей голосовать индивидуально. Те из них, кто выделяется своими добродетелями и своими заслугами, поспешили бы стяжать себе бессмертие таким примером патриотизма и великодушия. В противной партии остались бы лишь аристократы, обреченные быть предметом народной ненависти. Можно было бы легко обойтись без них, и они не могли бы оказать никакого сопротивления нашему решению объявить себя Национальным собранием совместно с гражданами двух других сословий, которые бы к нам присоединились. Но так как до того предметом прений были лишь два предложения, которые были выдвинуты вначале, комиссары, выбранные для временного установления чего-то вроде регламента Собрания, сочли, что нельзя ставить на голосование мое предложение. Это решение представляется мне неосновательным и порожденным несовершенством наших понятий о методе голосования, который мы собираемся вскоре реформировать. Однако большое число лиц засвидетельствовали мне свою благодарность и уверенность в том, что мое предложение было бы принято, если бы было внесено вначале. Как бы там ни было, я серьезно озабочен возможными пагубными последствиями переговоров. Вот уже четыре дня наши комиссары выбра-
92 Максимилиан Робеспьер ны, в соответствии с упомянутым мною постановлением, а переговоры все еще не начались, потому что дворянство заставляет дожидаться своих комиссаров, до сих пор не выбранных. Меня утешает и в то же* время успокаивает то, что в Собрании есть больше ста граждан, способных умереть за родину, и что, вообще, депутаты коммун обладают правильными познаниями и намерениями. Вообще, мои коллеги заслужили уважение Собрания благодаря твердости, с которой они принимали наиболее патриотические предложения; депутатов провинции Артуа приводят в пример как решительных патриотов; это трудно будет понять темг кто осуждал избрание четырех земледельцев, вошедших в состав нашей делегации. Бретань имеет сорок четыре депутата, с которыми мы поддерживаем связь. Это в большинстве талантливые люди, полные мужества и энергии. Ни один из них не мог бы сделать ложного шага, не будучи сурово покаран избравшим его народом. Эта провинция ныне спокойна,, что бы о ней ни говорили злонамеренные публичные листки, продавшиеся знати; но во всех сердцах там есть огонь, который при первом же событии может вызвать грозный пожар. Депутаты Дофинэ не внушают такого же доверия; говорю о тех, кто до сих пор приобрел наибольшую известность, ибо есть между ними и весьма достопочтенные люди. Г. Мунье5 здесь не будет играть такой же важной роли, как у себя в своей провинции, потому что его подозревают в честолюбивых претензиях и в связях с правительством. Впрочем, он далеко не отличается красноречием. Тарже6 пользовался здесь большой известностью еще до того, как он сюда прибыл. Он открыл рот, чтобы высказаться по предложению, о котором я вам говорил. Приготовились слушать его с величайшим интересом. Он изрек ряд общих мест с большим пафосом, поддерживая мнение, которое уже имело большинство голосов. Все же ему аплодировали. Сегодня он уже почти полностью вышел из строя. Люди заметили, что его достоинства значительно ниже ранее сложившегося о нем мнения, что у него непостоянные принципы. Он недавно внес довольно смешное предложение, которое все Собрание отвергло с некоторой горячностью. Впрочем, известно, что вся столица считает его подозрительным и отнюдь не выбрала его своим представителем, так что ему осталось лишь добиться избрания от графства Парижского. Граф Мира- бо7 не имеет никакого влияния, потому что его нравственный облик не внушает к нему доверия. Но самый подозрительный, самый ненавистный для всех патриотов, это некий г. Малуэ, интендант на флоте, депутат Риомского бальяжа8 в Оверни. Сей человек, вооруженный бесстыдством и хитростями, приводит в движение все пружины интриги, чтобы дать аристократической партии преобладание в нашей среде. Однажды, когда он внес коварное и достойное его рабской души предложение, поднялся общий ропот, и депутаты Оверни воскликнули: «Мы дезавуируем ска-
Речи, письма, статьи 1789 г. 93 занное господином Малуэ. Хотя он и депутат Риомского бальяжа, провинция Овернь не признает его своим представителем». Мы до сих пор не можем удовлетворить нашего желания услышать г. Бергаса9, хотя повод выступить представлялся ему уже несколько раз. Я вам не говорил особо о палате дворянства. Она вряд ли этого и заслуживает. Она разделена между тремя партиями; парламентская, готовая весь род -человеческий принести в жертву ради сохранения власти парламентов 10; партия больших сеньеров двора, наделенных всеми чувствами, порожденными спесью аристократов и рабской низостью придворных; партия разумных людей, которых немного и которые не все свободны от предрассудков дворянства. К этой партии, которую здесь называют партией меньшинства, принадлежат г. де Лафайет и герцог Орлеанский. Вообще, в палате дворянства мало людей с талантами. Д'Эпремениль и нагромождает каждый день одну нелепость на другую, так что подрывает доверие к себе даже в своей собственной партии. Когда вдши депутаты явились в палату дворянства, чтобы сообщить принятое нами решение об избрании комиссаров, он с запальчивостью протестовал против принятого нами наименования коммун, изображенного им как англиканский мятеж. Он изо всех сил сопротивлялся отказу от денежных привилегий. Большинство депутатов дворян хочет провозгласить этот отказ отнюдь не из патриотических соображений, а в надежде более успешно вести с нами переговоры, в ущерб правам нации, после того, как они принесут эту мнимую жертву. В действительности, этот отказ не зависит более от их воли и будет уже не даром дворянского сословия, а основным законом, который издадут Генеральные штаты. Что касается духовенства, то прелаты прибегают ко всевозможным ухищрениям, чтобы соблазнить священников 12. Они дошли до инсинуации, будто мы собираемся покушаться на католическую религию. Однако им не удалось еще убедить священников отделиться и сепаратно провести проверку мандатов депутатов духовенства. Говорят, что священники присоединятся к нам при первом приглашении, которое мы им направим. По длине этого послания и по истекшему времени, я чувствую, мой друг, что надо кончить мою реляцию. Пожалуйста, засвидетельствуйте госпоже Бюиссар мою почтительную преданность и сожаление по поводу обстоятельств, лишающих меня надолго ее общества. Передайте мои приветы моим друзьям и всем патриотам. ПИСЬМО БЮИССАРУ ОТ 23 ИЮЛЯ 1789 г.13 Настоящая революция, мой дорогой друг, на протяжении короткого времени сделала нас свидетелями величайших событий, какие когда-либо знала история человечества. Еще несколько дней тому назад деспотизм
94 Максимилиан Робеспьер и аристократия, приведенные в замешательство неожиданной, пожалуй, твердостью 600 представителей третьего сословия, объединяли свои усилия, чтобы, путем хотя бы крайних преступлений, избежать крушения. Они намеревались вырезать одну половину нации, чтобы угнетать и грабить другую половину, и, в качестве первых жертв, взять ее представителей. Этим объясняется бесчисленное множество войск, собранных вокруг Парижа и Версаля. Их зловещие планы окончательно выявились после совершенно неожиданного увольнения в отставку г. де Неккера 14 и других министров, исключая министра юстиции и Лорана де Вилле- дэйль. Со дня создания лагерей вокруг Парижа и Версаля Национальное собрание не переставало посылать к королю депутации, чтобы умолять его отослать войска обратно к своим гарнизонам и даже просить об учреждении гражданской гвардии, как о лучшем средстве укрепления общественного спокойствия, которое присутствие войск могло только нарушить. Вы, конечно, знаете, об адресе королю, представленном от имени: Национального собрания и составленном графом Мирабо, который с некоторых пор очень хорошо себя проявил. Это подлинно возвышенное произведение, полное величия, правды и энергии. Вы знаете также, какие доказательства патриотизма дала нации французская гвардия, не только отказавшись служить тирании, но убедив другие воинские части принять обязательство никогда не обратить своего оружия против народа. Однако враги государства с возрастающим ожесточением продолжали осуществлять свои гнусные заговоры. И пока король давал всем нашим депутациям лишь отрицательные или ничего не значащие ответы, подсказанные его коварными советниками, враги государства плели сеть самого страшного заговора против безопасности членов Национального собрания. Постоянные сборища у графа д'Артуа, у княгини Полиньяк 15 и их приспешников, постоянные совещания с самыми необузданными аристократами из дворянства и высшего духовенства, германские полки, размещенные в дворцовом саду, лелеемые и угощаемые графом д'Артуа, княгиней Полиньяк и королевой, большой артиллерийский эшелон, расположенный в конюшнях королевы, и множество других примет предвещали, какие удары готовили враги свободы. В этих критических обстоятельствах мы не расходились три дня и три ночи, чтобы быть в состоянии быстро принять решения, которые могли бы стать необходимыми. Национальное собрание твердо и бесстрашно противостояло угрожавшим ему дерзости и насилью. После многократных тщетных требований удаления всяких воинских частей и создания гражданской гвардии Собрание приняло следующее постановление: «Национальное собрание заявляет, что, страшась пагубных последствий, которые может повлечь за собою ответ короля, оно не перестанет настаивать на удалении войск и на создании гражданской гвардии.
Речи, письма, статьи 1789 г. 95 Заявляет еще раз, что не может быть посредников между королем и Национальным собранием. Заявляет, что министры и члены гражданской и военной власти несут ответственность за всякое действие, противоречащее правам нации и декретам ;этого Собрания. Заявляет, что нынешние министры и советники его величества, какого бы то ни было ранга или состояния, и какие бы функции они ни исполняли, несут личную ответственность за нынешние несчастья и за все те, которые могут последовать. Заявляет, что поскольку государственный долг находится под охраной французской чести и лояльности, и нация не отказывается от уплаты процентов по нему, никакой орган власти не имеет права обмануть общественное доверие, в какой бы то ни было форме и под каким бы то ни было наименованием. Наконец, Национальное собрание заявляет, что оно настаивает на своих предшествующих постановлениях, а именно на постановлениях от 17, 20 и 23 июня» 16. Между тем, встревоженный Париж уже готовится защищать общественную свободу против последних мероприятий деспотизма. Увольнение министров вызвало всеобщее волнение. Точно каким-то чудом из земли выросла патриотическая армия в триста тысяч человек, состоящая из граждан всех сословий, к которой примкнули французская гвардия, швейцарцы и другие солдаты. Вторым чудом была быстро/га, с какой парижский народ взял Бастилию. Народ покарал командира этой крепости и купеческого старшину, из коих первый был уличен в том, что распорядился стрелять из пушки по депутатам, посланным жителями, которые предложили ему убрать артиллерию, угрожавшую с высоты башен безопасности граждан, а второй — в том, что вместе с самыми высокопоставленными особами участвовал в заговоре против народа. Ужас, который внушает эта национальная армия, готовая пойти на Версаль, решил победу революции. На следующий день, после того как мы получили от двора весьма удовлетворительные ответы, король внезапно явился в Национальное собрание, без охраны, в сопровождении своих двух братьев, и заявил, что он доверяется Собранию и пришел просить его советов в связи с переживаемым государством пагубным кризисом. Это заявление было встречено шумными аплодисментами, и мюнарха проводили из национального зала в его дворец с такими проявлениями энтузиазма, которые не поддаются описанию. Между тем, парижане хотели, чтобы король оставался у них в гороле. В Версальском дворце распространился слух, что делегация вооруженных граждан направилась, чтобы предложить королю посетить столицу.
96 Максимилиан Робеспьер Король тотчас же велел сказать Национальному собранию, что он желает, чтоб оно послало депутатов опередить делегатов Парижа и убедить их вернуться, а равно заверить их, что он отправится утром следующего дня (16 июля) в Париж. Часть Национального собрания сопровождала его туда, депутаты построились в два ряда, между которыми король следовал в простой карете, эскортируемый одним только отрядом парижской гражданской милиции. Эта процессия началась у ворот конференции, откуда она направилась к городской ратуше. Трудно представить себе зрелище более величественное и возвышенное, еще труднее передать чувства, которые оно возбуждало в людях, способных чувствовать. Представьте себе короля, именем которого еще накануне приводили в трепет всю столицу и всю нацию, следующего на протяжении двух лье с представителями нации, среди армии граждан, построенных в три ряда вдоль всей этой дороги, среди которых он мог узнать своих солдат, и слышащего отовсюду крики «да здравствует нация!», «да здравствует свобода!», крики, которые впервые поражали его слух. Если б даже великие идеи не могли полностью захватить душу, то одно огромное множество невооруженных граждан, которые, казалось, стеклись со всех сторон и облепили дома, возвышения, дая-œ расположенные вдоль дороги деревья, женщин, украшавших окна высоких и великолепных зданий, которых мы встречали на нашем пути, рукоплескания п патриотические восторги которых вносили в это национальное празднество нежность и яркость. Указанных обстоятельств и ряда других, не менее интересных, было бы достаточно, чтобы это великое событие осталось навсегда в воображении и в сердце всех, кто были его свидетелями. Я видел монахов, носивших такую же кокарду, какую прикалывали себе все жители столицы. У входа церквей, встречавшихся нам по пути, я видел духовенство в епитрахилях и стихарях, окруженных толпою народа, с которым оно соперничало в выражениях благодарности защитникам родины. Я сам видел кокарды, приколотые к епитрахилям, это отнюдь не фантазия. Наконец, король был принят в городской ратуше, куда мы вошли вместе с ним. Его приветствовал новый купеческий старшина, он же один из депутатов Парижа в Национальном собрании, г. Байи, на которого перед тем его сограждане возложили эту должность, ранее замещавшуюся по назначению правительства. Вы знаете также, что они выбрали командиром своей гражданской милиции другого депутата, маркиза де Лафайета. В городской ратуше председатель парижских коммун в любезной речи сказал королю такие свободные слова: «Вы были обязаны вашей короной рождению. Отныне вы обязаны ею только вашим добродетелям и верности ваших подданных». Кроме этого, в городской ратуше пред монархом расточались самые выразительные проявления радости и нежности. Он не сам ответил на обращенную к нему речь;
Робеспьер двадцати четырех лет Портрет работы д е Б у а й и Музей Карнавале. Париж
Камилл Д ему лен Гравюра X о н в у д а по рисунку Р а ф ф е Гос. музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина. Москва
Речи, письма, статьи 1789 г. 97 г. БайиИ сказал за него несколько слов, чтобы выразить его благодарность. Ему предложили кокарду, которую он принял, и, увидя его украшенным этим знаком свободы, народ в свою очередь вскричал: «Да здравствуют король и нация!». Мужество и быстрота, с которой жители столицы сформировали бесчисленную армию, состоящую в значительной части из знатных граждан, столь же достойны восхищения, как порядок, спокойствие и безопасность, которые эти граждане повсюду установили; они посылали отряды даже в соседние -места, где опасались какого-либо бунта, для охраны там спокойствия; они это сделали в отношении Монмартра, Понтуазы, где опасались, что рынки могут быть ограблены и продовольственные припасы могут быть перехвачены. Уже Версаль, Сен-Жермен и другие города, подобно Парижу, образовали отряды гражданской гвардии. Мы надеемся, что вся Франция введет это необходимое учреждение не только для обеспечения оОщественного спокойствия, но и для защиты свободы нации против покушений, которых еще можно опасаться со стороны деспотизма и аристократии, тесно объединившихся в настоящее время. Вы бы оказали большую услугу вашей родной провинции, если бы убедили ее в пользу такого учреждения, которому никакая власть не пожелает делать помех и которого желает Национальное собрание. Еще должен Вам заметить, что со всех концов страны все города направляют Национальному собранию постановления, в которых, выражая ему свою благодарность за проявленные мужество и твердость, заявляют о своем формальном присоединении ко всем его постановлениям и о том, что все их граждане полны решимости принести себя в жертву делу родины и свободы. В частности, Лион, Гренобль и Нант прислали нам постановления, являющиеся подлинными шедеврами патриотического красноречия. Начинает вызывать удивление то, что Аррас и другие города провинции Артуа еще не дали никаких доказательств заботы о спасении государства, тем более, что их близость позволяет им опередить в рвении другие провинции королевства. Неужели нам придется здесь краснеть за нашу родную провинцию и видеть, как она одна хранит молчание в подобых обстоятельствах? Если эшевены18 отказывают в созыве собрания, мне не нужно вам объяснять, что жители могут сами собраться, и что никто ныне не захочет оспаривать за ними право, которое, если в этом возникнет надобность, будет им гарантировано Национальным собранием. Жители города Анже- ра сделали больше. Эшевены послали Национальному собранию адрес вроде тех, о которых я вам уже сказал. Жители собрались, чтобы протестовать против этой претензии эшевенов говорить от имени города; они собрались и сами составили обращения, выражающие благодарность и солидарность с действиями Национального собрания. Депутаты 7 М. Робеспьер, т. I
98 Максимилиан Робеспьер провинции Анжу потребовали, чтобы только последнее обращение было принято как воля города Анжера, и так было решено. Так как я в долгу перед вами, я никогда не кончу, если захочу рассказать вам все интересные новости, часть которых вам, конечно, уже известна. Я должен, однако, постараться восполнить то молчание, к которому меня вынудили мои занятия. Я видел Бастилию, меня туда провел отряд той бравой гражданской милиции, которая ее взяла. Ибо в день приезда короля, после того, как мы вышли из городской ратуши, вооруженные граждане были рады составить почетный эскорт встречавшимся им депутатам, которые шли, приветствуемые народом. Каким чудесным местом стала Бастилия с тех пор, как она во власти народа, как опустели ее карцеры и множество рабочих без устали трудятся над разрушением этого ненавистного памятника тирании! Я не мог оторваться от этого места, вид которого ныне вызывает у всех честных граждан только чувство удовлетворения и мысль о свободе. Вы, наверное, знаете, что в данный момент граф д'Артуа, княгиня Полиньяк и их клика покинули двор, и, по слухам, территорию страны. Вы знаете, что министров, занявших места недавно уволенных, уже нет 19; на следующий день после приезда короля Национальное собрание обсуждало вопрос о том, как потребовать их увольнения. В то время, как мы обсуждали этот вопрос, нам поминутно сообщали об уходе в отставку то одного, то другого министра. Мы, тем не менее, выработали наше решение. Но прежде чем оно было 'сообщено королю, он велел нам сказать, что новые министры ушли, что он призвал обратно г. Неккера. Он даже распорядился передать нам письмо, содержащее приглашение, с тем, чтобы Национальное собрание само доставило Неккеру это письмо. Немедленно отправили курьера в Брюссель, чтобы сообщить ему эту новость. Но Неккера там уже не было. Курьер последовал за ним по Франкфуртской дороге, по которой он поехал. Мы ждем дальнейших новостей. Что до меня, я не сомневаюсь, что г. Неккер охотно вернется. Национальное собрание объявило недействительными мандаты епископов Ипра и Турнэ, потому что они иностранцы. Скоро будет рассматриваться дело кардинала де Рогана20. Он сначала отказался быть депутатом балья- жа Гагено, потому что король письмом запретил ему принятие этого избрания, а сейчас он хочет занять место среди депутатов, потому что видит падение произвола. Речь идет о том, следует ли его допустить; этот вопрос мне окажется не особенно трудным. Среди различных учреждений, обращающихся с благодарностью к Национальному 'собранию, следует отметить Большой совет, Монетный двор и, особенно, парламент. В отношении последнего существует анекдот, который вам, может быть, будет приятно знать. Вместо того, чтобы по-
Речи, письма, статьи 1789 г. 99 слать депутацию Национальному собранию для вручения ему своего постановления, парламент удовольствовался тем, что просто отослал это постановление. Один член Собрания заметил, что поскольку парламент является лишь отдельным учреждением в государстве, он не может обращаться на равных началах <с Национальным собранием, представляющим нацию, которой парламент является лишь бесконечно малой частью, и он должен был дать себе труд непосредственно принести свою дань уважения. Герцог д'Эгийон встал и заявил, что в качестве члена парламента он соглашается с замечанием предыдущего оратора. Герцог де ла Рош- фуко сказал то же самое; советник парламента Экса, г. Андре, который отнюдь не поборник парламентов, сказал: «Если позволено смиренному провинциальному советнику высказаться по этому предмету, я сказал бы, что я того же мнения». Наконец, д'Эпремениль, самый горячий защитник парламентарных глупостей, который еще ни разу не открыл рта в Национальном собрании, веял слово и сказал, что он согласен со всем, что только что было сказано. Этому трусливому и лицемерному поведению я предпочитаю поведение г. Фрето21, который пытался как-нибудь оправдать поведение своего учреждения. Прощайте, мой дорогой друг, передайте мои приветы всем моим друзьям и всем патриотам. Вместе с ними распространяйте среди наших сограждан идеи и чувства (патриотизма, которые являются единственной гарантией длительного счастья и свободы. Сообщите мое письмо, в частности, Дези и Лангле 22 и извините меня перед ними за то, что я лишен возможности писать им. Особенно не забудьте заверить госпожу Бюиссар в моей почтительной привязанности. Если вам угодно, я передам также ваши приветы вашему любезному кузену де Бомецу. Он, однако, не кузен добрым гражданам; он всячески поддерживал голосование по сословиям и удерживал своих коллег от присоединения к коммунам. Ему даже удалось увлечь сержанта д'Исберга23, очень слабого и ограниченного человека. Сам он, с момента присоединения, воздерживался от голосования и оставался в неопределенном положении, пока не увидел, что над аристократией одержали победу патриотизм и свобода. Лишь страх перед народом одержал верх над его злобой, которая тем более противна, что скрывается под хитростью. Как видите, я выражаюсь ясно. Дело в том, что я недавно был свидетелем таких проявлений его характера, которые должны вызывать негодование всех честных людей; с другой стороны, мы с вами согласны в том, что все дурные граждане должны быть известны, это в интересах нации. Священник из Сен-Поль заслуживает такой же оценки, как вам уже, быть может, известно. Что касается моих коллег, депутатов от коммун, я могу лишь воздать им дань уважения и преданности за их честность и патриотизм. Г. Фулон24 был повешен вчера по приговору народа. 7*
100 Максимилиан Робеспьер О ДЕКЛАРАЦИИ ПРАВ ЧЕЛОВЕКА И ГРАЖДАНИНА. Речь в Национальном собрании 26 августа 1789 г. 25 в связи с обсуждением проекта Декларации Нация, говорят нам, имеет право дать согласие на налог. Формулировать принцип (таким образом — это значит не утвердить, а исказить его. Тот, кто имеет право дать согласие на налог, имеет также право и распределить бремя его; раз законодательная власть находится в руках нации, право распределения налогового бремени тоже принадлежит нации; нация должна обязать каждого гражданина платить налог, а если это право предоставить исполнительной власти, оно превратилось бы в вето, которое она могла бы нам противопоставить. Сейчас я перехожу ко второй части предложения. Всякий налог, говорится там, есть изъятая часть собственности. Я утверждаю наоборот, что это есть часть собственности, превращенная в общественное достояние, находящееся в руках государственного администратора. И я развиваю дальше эту идею. В 'самом деле, что такое администратор, если не хранитель всех податей? Между тем, если допустить противоположный принцип, если считать налог изъятой частью собственности, то она не принадлежит больше нации; нация не имеет тогда права требовать, чтобы ей отдавали отчет. Вот почему я предлагаю вместо 22-й статьи проекта 6-го бюро следующее. ((Проект г. М. Робеспьера: Поскольку всякий государственный налог есть часть имуществ граждан, обращенная в общественное достояние для покрытия расходов по общественной безопасности, нация одна имеет право установить налог и регулировать его природу, размеры, применение и продолжительность». ПРОТИВ КОРОЛЕВСКОГО ВЕТО. Речь в Национальном собрании 21 сентября 1789 г. 26 Господа! Каждый человек по природе ювоей обладает правом управлять собою по своей воле. Объединенные в политический организм, т. е. в нацию, люди обладают, /следовательно, тем же правом. Это право общей воли, образованное индивидуальными правами, или законодательная власть, неотъемлемо, (Суверенно и независимо в каждом отдельно взятом человеке. Законы — это лишь акты этой общей воли. Так как великая нация не может сама непосредственно осуществлять законодательную власть, а ма-
Речи, письма^ статьи 1789 г. 101 лая может быть и не должна этого делать, она доверяет осуществление законодательной власти представителям, которые и являются хранителями этой власти. Но отсюда le очевидностью вытекает, что воля этих представителей должна «быть рассматриваема и уважаема как воля нации, что она должна обладать властью нации, священною и превосходящею любую индивидуальную волю, ибо без этого нация, не имея других средств создавать законы, была бы, по существу, лишена законодательной власти и своего суверенитета. Тот, кто утверждает, что один человек имеет право противостоять закону, говорит этим самым, что воля одного выше воли всех. Он этим самым утверждает, что нация есть ничто, а один человек есть все. Если он добавляет, что это право принадлежит тому, кто облечен исполнительной властью, он этим самым утверждает, что человек, поставленный нацией для исполнения ее воли, имеет право противоречить ей и сковывать волю нации. Тот, кто так рассуждает, создает немыслимое моральное и политическое чудовище, и это чудовище не что иное, как королевское вето. Какому року обязаны мы тем, что этот странный вопрос является первым вопросом, занимающим представителей французской нации, призванных построить свободу на твердых основаниях! Какому року обязаны мы тем, что первая статья этой конституции, которую с таким интересом ждали во всей Европе, и которая, казалось, должна была бы быть шедевром просвещения этого века, в действительности будет декларацией превосходства королей над нациями и уничтожения священных и неотъемлемых прав народов! Нет, напрасно считают этот странный и зловещий закон заранее принятым. Я отнюдь этому не поверю, поскольку я мог> доказать его нелепость в присутствии защитников народа и на тлазах всей нации. Многочисленные сторонники вето, вынужденные, признать, что оно в самом деле противоречит принципам, утверждают, что следует пожертвовать принципами ради мнимых политических выгод. Какой восхитительный способ рассуждать, ставя на место вечных законов справедливости и разума неопределенность легкомысленных предположений и ухищрения пустых систем, хотя мрачный опыт столь многих народов должен был бы, казалось, предостеречь нас от этого. Но посмотрим, однако, каковы те могущественные соображения, которые якобы должны заставить замолчать самый разум. Я не буду отвечать тем, кто счел возможным сказать, что мы призваны вовсе не для того, чтобы дать конституцию нашей родине, а для укрепления той, которой, по их утверждению, она уже пользуется. Я не буду отвечать тем, кто сначала утверждал, оспаривая нашу компетенцию, что
102 Максимилиан Робеспьер мы вовсе не облечены авторитетом нации, а затем по существу даже отрицали суверенитет нации, который они воплощали в лице короля. Я предпочитаю 'забыть эти изречения, чем опровергать их, хотя они, пожалуй, слишком часто повторяются в этом собрании. Если это нужно, я напомню первейшие принципы государственного права, которых никто не может игнорировать при рассмотрении вопросов, подобных этому. Не надо нам постоянно твердить, что Франция есть государство монархическое, и выводить из этой аксиомы права короля, как первую и наиболее ценную часть конституции, а уж затем ту порцию прав, которую соблаговолят предоставить нации. Наоборот, сначала необходимо помнить, что слово «монархия» в его подлинном смысле означает только государство, в котором исполнительная власть доверена одному человеку. Следует помнить, что правительства, какие бы они ни были, установлены народом и для народа; что все, кто правят, и, следовательно, и сами короли, являются лишь уполномоченными и делегатами народа; что функции всех политических властей, следовательно и королевской, суть государственные обязанности, а не личные права и не частная собственность. Поэтому не надо возмущаться, если слышишь на Собрании представителей французской нации, облеченном конституционной властью, выступления граждан, которые считают, что нас должны занимать в первую очередь свобода и права нации, что это и есть подлинная цель наших трудов, и что королевская власть, установленная единственно для их сохранения, должна быть определена наиболее подходящим для выполнения этого назначения образом. Когда мы проникнемся этим принципом, когда мы будем твердо верить в равенство людей, в священные узы братства, которые должны их объединить, в достоинство человеческой натуры, тогда перестанут клеветать на народ в Собрании народа. Тогда перестанут называть слабость — благоразумием, малодушие — умеренностью, мужество — дерзостью. Тогда не будут больше называть патриотизм преступной горячностью, свободу — опасной распущенностью, великодушную самоотверженность добрых граждан — безумием. Тогда будет позволено свободно доказать сколь нелепо и опасно королевское вето, под каким бы наименованием и под какой бы формой его ни представили. Тогда, пожалуй, не будут больше утверждать, что наши наказы запрещают нам отвергнуть его. Вы мне говорите, что большинство ваших наказов упоминают о королевской санкции. Я мог бы вам ответить, что санкцию закона отнюдь не следует смешивать с правом противостоять закону, которое эта санкция исключает самым решительным образом. Я мог бы вам заметить, что санкция есть не что иное как акт, коим хранитель исполнительной власти
Речи, письма, статьи 1789 г. 103 дает нации обещание привести закон в исполнение и обнародовать его, и что средство, гарантирующее исполнение закона, не может быть препятствием вакону. Но как бы вам ни было угодно истолковать это слово, разве не ясно, что конституция не может быть простым результатом отдельных мнений, занесенных комиссарами Собраний округов в бесформенные и наспех составленные наказы? Разве не ясно, что вы являетесь представителями нации, а не простыми передатчиками записок, как вы это сами формально заявили? И какое право имеете вы ссылаться на это смутное упоминание королевской санкции, отнюдь не императивное, вы, кто вопреки императивным мандатам, обязывавшим вас голосовать по сословиям, сочлп тем не менее, что повелительные обстоятельства позволяют вам забыть об этом. По какому праву противопоставляете вы нам эти наказы, вы, депутаты всех классов, которые несмотря на то, что вам формально запретили давать согласие на какой-либо заем прежде чем конституция будет укреплена на непоколебимой основе, тем не менее сочли, что неотложные обстоятельства позволяют согласиться на заем в 80 миллионов? И, каково бы ни было тоща мнение избирателей по этому вопросу, по какому праву хотели бы вы повернуть против народа даже те робкие пожелания свободы, которые он осмелился выразить только на половину? Увы! В эти времена рабства ему казалось чрезвычайно дерзким замыслом потребовать, чтобы в Национальном собрании число его представителей было равно числу представителей двух привилегированных классов. Так велико было его унижение, что это требование, столь скромное и столь противное его собственным интересам, было заклеймено как проявление преступной распущенности, угрожающей трону и государству самыми зловещими потрясениями27. Само правительство считало, что оно приобрело неограниченные права на благодарность народа и даже на его щедрость, предоставляя ему число депутатов всего лишь равное числу его естественных противников, не давая ему даже жалкого преимущества голосования по числу депутатов, без чего эта мнимая милость была абсолютной иллюзией. Но теперь, когда революция, столь же чудесная сколь неожиданная, вернула народу все неотъемлемые права, которых он был лишен, кто мог бы быть столь равнодушным к его интересам, чтобы подчинить его суверенную волю капризам и страстям дворов?.. Нет, что бы ни думали о наказах, мои коллеги и я, мы хотим по крайней мере защищать желания тех, кто нас послал и кто всюду в наказах начертал нам приказ принести себя в жертву ради их счастья и свободы, и нигде не выражал желания поставить их в -зависимость от вето министров. Я отбрасываю поэтому аргумент, основанный на наказах. И, переходя к тем немногим трудностям, которые могли произвести хоть малейшее впечатление на некоторые умы, я свожу их к следующему аргументу.
104 Максимилиан Робеспьер Представители нации могут, говорят нам, злоупотреблять своей властью, следовательно, надо дать королю право выступить против закона. Это, как если бы сказали: законодатель может заблуждаться; следовательно, надо его уничтожить. Это предполагает большое недоверие к законодательному собранию и крайнее доверие к исполнительной власти. Надо рассмотреть, в какой мере то и другое обосновано. Конечно, правила разумной политики диктуют предупреждение, путем справедливых предосторожностей, злоупотреблений со стороны всех властей. Строгость предосторожностей должна быть пропорциональна вероятию и легкости, с коей могут совершаться эти злоупотребления. Как необходимый вывод из этого принципа следует, что было бы неразумно увеличивать силу наиболее грозной власти на счет власти наиболее слабой и наиболее благодетельной. Теперь сравним силу Законодательного собрания с силою исполнительной власти. Первое состоит из граждан, избранных народом и облеченных полномочиями на ограниченное время, по истечении которого они опять сливаются с толпой и подвергаются суждению, суровому или благоприятному, своих сограждан. Все гарантирует вам их верность: их личные интересы, интересы их семьи и их потомков, интересы народа, доверием которого они избраны. И, наоборот, что такое исполнительная власть? Монарх, облеченный огромною властью, располагающий армиями, судами, всеми вооруженными силами великой нации, вооруженный всеми силами угнетения и соблазна. Р{ак много преимуществ для удовлетворения столь естественного у государей честолюбия, тем более, что наследственность короны позволяет им постоянно следовать непрестанным замыслам расширения власти, которую они рассматривают как свое семейное достояние. Посчитайте затем все опасности, которыми они окружены, и если этого не достаточно, обозрите историю. Какие зрелища она вам являет? Повсюду мы видим нации, лишенные законодательной власти, ставшие игрушкой и добычей абсолютных монархов, которые их угнетают и унижают; ибо трудно свободе долго защищаться против власти королей. А мы лишь недавно освободились от этого бедствия, и это наше Собрание является, быть может, самым ярким свидетельством преступлений министерской власти, уничтожившей наши прежние национальные собрания28. И что же? Едва лишь мы их восстановили, как мы собираемся обратно поставить их под опеку министерской власти. Представители нации кажутся вам, стало быть, более подозрительными, чем министры и придворные? Размышляя об опасностях, которых вы, по-
Речи, письма, статьи 1789 г. 105 видимому, опасаетесь со стороны первых, я думаю, что эти опасности могут быть сведены к трем видам: ошибки, опрометчивость, честолюбие. Что касается ошибок, то, прежде всего, было бы странно пытаться обеспечить непогрешимость законодательной власти путем сведения ее к нулю. Затем, я не вижу никакого основания считать, что монархи или их советники лучше знают нужды народа и средства облегчения таковых, чем сами представители народа. Опрометчивость! Я опять-таки не могу понять, почему лекарством от этой болезни должно быть обречение Законодательного собрания на бездействие. И прежде чем прибегнуть к подобному средству, я хотел бы, чтоб мы рассмотрели, нет ли другого средства, которое могло бы нас привести к той же цели. Честолюбие! А разве честолюбие государей и придворных менее опасно? Но ведь именно ему вы доверяете заботу сковать власть ваших представителей, т. е. единственную, которая вас может защитить против их посягательств! Но какую пользу, в конце концов, готовитесь вы извлечь из королевского вето? Оно предупредит возможность дурных законов? Но разве вы не знаете, что большинство королей имеют относительно законов взгляды, весьма отличные от взглядов народа? Кто же не знает, что те законы, которые будут благоприятны их притязанием, всегда будут казаться им достаточно хорошими и что применение вето будет резервировано для тех законов, предметом которых будет защита прав народа против их честолюбивых замыслов. Но, говорят нам, если вы им откажете в праве выступления против закона, они будут недовольны и будут создавать постоянно заговоры против законодательной власти. Итак, величие и права нации должны быть принесены в жертву для удовлетворения спеси государей. Итак, полагают, что человека унижает, если его власть ограничена правом повелевать именем законов обширною страною, и предполагают, что он имеет основание быть весьма недовольным подобным разделом. Они захотят, говорят нам, узурпировать законодательную власть. И вот, чтобы уберечь их от этого соблазна, вы принимаете мудрое решение отдать эту власть на их милость, как будто честолюбие становится менее грозным по мере того, как оно получает больше средств для достижения своей цели. Впрочем явная нелепость вето привела в этом Собрании к изобретению отсрочивающего вето: новое выражение, придуманное для новой системы. Признаюсь, что я еще не смог полностью понять его: все что я знаю, это что оно дает королю право по своему усмотрению приостанавливать
106 Максимилиан Робеспьер действие законодательной власти в течение периода, относительно продолжительности которого мнения не совпадают. Меня подбадривает в борьбе с этой доктриной, которую впрочем поддерживают очень хорошие граждане, то, что многие из них не скрыли от меня, что, хотя они считают всякое королевское вето противоречащим истинным принципам, но поскольку они убеждены, что оно заранее принято во всей своей силе очень значительной частью этого Собрания, они полагают, что единственное средство избежать этого бедствия заключается в том, чтобы искать убежища хотя бы в системе отсрочивающего вето. Я разошелся с ними в одном: я не считаю, что я должен разувериться в могуществе истины и общественного блага. Я считаю также, что не следует идти на компромиссы за счет свободы, справедливости, разума, и что непоколебимое мужество, нерушимая верность великим принципам — единственные ресурсы, соответствующие нынешнему положению защитников народа. И я скажу откровенно, что то и другое вето представляются мне различными лишь на словах, а не по своему действию, и что они в равной мере способны уничтожить рождающуюся у нас свободу. В самом деле, почему суверенная воля нации должна в течение какого- то времени уступать воле одного человека? Почему законы должны исполняться лишь долго спустя после того, как представители народа сочтут их необходимыми для его счастья? Почему законодательная власть может быть парализована, как только это будет угодно власти исполнительной, между тем, как последняя всегда может проводить деятельность пагубную для свободы? Неужели мнение министров, противостоящих закону, импонирует вам больше, чем мнение ваших представителей, которые его принимают? Или, если взвесить все уже указанные мною соображения, не вернее ли будет видеть в этом сопротивлении презумпцию в пользу закона и верности Законодательного собрания? Но кто может вам гарантировать, что пока будут течь сроки, которым вы согласитесь подчинить вступление в силу декретов, интриги и престиж двора не одержат верх над правдой и общественным благом? Учли ли вы все эти возможности, порождаемые рассеянностью народа, той роковой беспечностью, которая всегда была камнем преткновения на пути свободы, а также изворотливостью и могуществом ловких и честолюбивых государей? Уверены ли вы, что не будет такого момента, когда совпадет действие всех этих роковых для конституции обстоятельств? Некоторым нравится изображать отсрочивающее королевское вето как апелляцию к народу, который они якобы рассматривают как суверенного судью, выносящего решение по спору между монархом и народными представителями о предложенном законе. Но прежде всего, кто не заметит сколь химерично такое представление?
Речи, письма, статьи 1789 г. 107 Если бы народ мог сам вырабатывать законы, если бы граждане могли все собраться и обсуждать их достоинства и недостатки, разве ему пришлось бы избирать представителей? Поэтому, в действительности, предложенная система сводится к тому, что закон передается на рассмотрение первичных собраний разных бальяжей или дистриктов29, которые сами являются тоже не чем иным, как представительными собраниями. Другими словами, законодательная власть перешла бы от общего Собрания представителей нации к отдельным первичным собраниям различных провинций, и пришлось бы собирать одно за другим их пожелания и подсчитывать бесконечно разнообразные голосования взамен общего и единообразного желания Национального собрания. Трудно предусмотреть все последствия, которые могло бы повлечь за собою принятие такой системы. Мне представляется очевидным, что эта система открыто противоречит мнению, которое до сих пор было принято, а именно, что в великой стране законодательная власть должна быть доверена единому собранию представителей, и что она совершенно нарушает тот порядок правления, который, казалось, мы уже приняли. При этом новом порядке вещей Законодательное собрание сводится к нулю: его един- ственнная функция будет заключаться в представлении проектов, которые сначала будут рассматриваться королем, а затем одобряться или отвергаться собраниями бальяжей. Я предоставляю воображению добрых граждан произвести подсчет всех проволочек, колебаний и волнений, которые могли бы произвести расхождение мнений в различных частях этой великой монархии, а равно учесть, какие ресурсы монарх мог бы извлечь из этих разделений и порождаемой ими анархии, чтобы окончательно утвердить свое могущество на развалинах законодательной власти. Но это отнюдь не единственная опасность, которой подверглась бы свобода нации. Если вы примете во внимание, что правительство никогда не станет апеллировать против законов, благоприятных для его интересов, то к чему сводится наша мнимая апелляция к народу, если не к тому, чтобы скомпрометировать, приостановить или уничтожить законы, полезные или необходимые для сохранения конституции? Но правительству даже не всегда придется прибегать к этому приему: оно будет освобождено от этой необходимости, по меньшей мере, всякий раз, когда оно сможет склонить самих представителей к своим видам. И, конечно, они были бы гораздо лучше защищены против этой опасности, если бы, воздвигнув неодолимый барьер между обеими властями, вы не дали бы монарху права рассматривать и подвергать цензуре их декреты и, тем самым, не дали бы ему возможности вести переговоры и вступать в сделки с ними, если вы не поставили бы представителей в зависимость от него, что создает для них необходимость ввязаться в своего рода тяжбу со столь могущественным против-
108 Максимилиан Робеспьер ником и соблазн снискать его благоволение и его милости путем роковой для общественного блага угодливости. Одним словом, или вы передадите законодательную власть каждому собранию дистрикта, или вы доверите ее Национальному собранию. В первом случае, Национальное собрание становится излишним. Во втором случае, вместо того чтобы унижать Собрание, вы должны предоставить ему всю полноту власти и весь авторитет, необходимые для защиты свободы, которую оно охраняет против по-прежнему опасных предприятий исполнительной власти. Итак, не в королевском вето, как бы его ни называть, вам следует искать средства предупреждения возможных злоупотреблений Законодательного собрания, ибо вы можете найти столь простые и разумные средства в самых принципах конституции. Выбирайте ваших представителей на очень короткий срок, по истечении которого они вольются обратно в толпу граждан и подчинятся их беспристрастному суду. Составьте ваше Законодательное собрание следуя не аристократическим принципам, а вечным правилам справедливости и человечности. Призовите туда всех граждан, без всяких различий, но наделенных добродетелями и талантами. Пусть даже они будут лишены права продолжать исполнение своих функций после истечения определенного срока. Если эти предосторожности не кажутся вам достаточными, вспомните, что и без всякого королевского вето вам обеспечены все преимущества, которых вы, по-видимому, ждете от мнимой апелляции к народу; они обеспечены вам самою природою вещей, поскольку дурные законы будут неизбежно подвергнуты суду нации, несомненно знающей свои права и свои интересы так же хорошо, как министры, и ошибки одной легислатуры легко могут быть исправлены следующей легислатурой. Добавьте к этому, что мудрая конституция должна установить точные сроки, когда народ изберет представителей, облеченных учредительными полномочиями, для ее рассмотрения и пересмотра, и этот чрезвычайный Конвент окажется гарантией гораздо более полезной, чем министерская охрана. Если эти и многие другие средства не смогут побудить вас отвергнуть пагубную систему вето, признаюсь, нам остается лишь оплакивать несчастья обманутой нации; ибо я не могу себе представить, чтоб она могла быть свободной под властью подобного закона. И не приводите мне здесь пример Англии... Я уж не буду говорить о том, что представители французской нации, уполномоченные дать своей родине конституцию достойную ее и просвещения этого века, не должны рабски копировать учреждение, созданное во времена невежества, нужды и борьбы враждебных групп... Я скажу, что наша нация, поставленная в другие условия, не может терпеть этого существенного порока английской конституции, который Анг-
Речи, письма^ статьи 1789 г. 109 лия сама признает пороком, и который неизбежно удушил бы французскую свободу в ее колыбели. Англичане имеют замечательные гражданские законы, в значительной мере умеряющие недостатки их политических законов. Ваши законы были продиктованы духом деспотизма, и вы их еще нисколько не* улучшили. Положение Англии освобождает ее от необходимости содержать те огромные вооруженные силы, которые делают исполнительную власть столь страшной для свободы, а ваше положение вынуждает вас к такой опасной предосторожности. Частые революции, продолжительные и страшные битвы между нацией и королем воспитали у англичан твердый характер, устойчивые привычки, и то спасительное недоверие, которое является вернейшим стражем свободы. И было бы, пожалуй, самомнением думать, что мы, отнюдь не перенесшие подобных испытаний, что мы в один день вполне освободились от той легкости характера, от той слабости нервов, в которых нас доныне подозревали. Наконец, Англия сумела спастись от той гидры аристократии, которая питается жизненными силами народов и гордится их унижениями. Среди нас она еще живет: с новым чувством уверенности она поднимает сто тысяч угрожающих голов и строит новые козни с целью восстановления своей власти на развалинах свободы и, быть может, на самых пороках рождающейся конституции. Сколько семян тирании еще может развиться в каждое мгновение, и с какой роковой быстротой это может распространиться в этой обширной стране. Наконец, таковы положение и характер французского народа, что превосходная конституция, развивая общественный дух и энергию, питаемые воспоминаниями о перенесенных длительных оскорблениях и прогресЬом его просвещения, может в довольно короткое время привести его к свободе. И, наоборот, порочная конституция, оставляющая открытую дверь лишь деспотизму и аристократии, неизбежно ввергнет народ обратно в рабство, тем более длительное, что оно будет скреплено самой конституцией. Поэтому, господа, первый и самый благородный наш долг состоит в том, чтобы нашими принципами и нашими примерами возвысить души наших сограждан до уровня тех идей и чувств, которых требует эта великая и возвышенная революция. Мы начали уже выполнять этот долг, и сколь сладостной и славной была награда, которой они отметили наши труды и перенесенные нами опасности! Пусть же и впредь мы будем достойны наших великих судеб! Пусть же и в дальнейшем мы всегда будем достойны нашей миссии в глазах Франции, спасителями которой мы должны были быть, и в глазах Европы, которой мы могли бы служить образцом!
110 Максимилиан Робеспьер О ПРАВАХ НАЦИИ. Речь в Национальном собрании 5 октября 1789 г. 30 Главное, это иметь конституцию. Закрыть глаза на ответ короля, значило бы отречься от основных прав нации. Вам сказали, что ее рассмотрят. Но судить конституцию — это значит присвоить себе право отклонить ее... Вам навязывают условия. Я знаю, что они отвечают вашим взглядам. Но разве, под видом этих условий, не оказывается сопротивление воле нации? Никакая власть не может стать выше нации. Никакая власть, исходящая от нации, не может навязать свою цензуру конституции, которую нация вырабатывает для себя. Вам говорят, что в общем одобряют принципы Декларации прав. Но добавляют, что эти принципы допускают различные применения. Это еще одно великое заблуждение. Речь идет о принципах справедливости, о принципах естественного права, и никакой человеческий закон не может их изменить... Как же мы могли бы применить их ложно? Взгляните на поведение правительства. Вы увидите один из ваших декретов, на который король дал свое согласие, скрепленное указом Совета. Вы увидите, что декрет заключается следующими словами, противоречащими всем принципам справедливости и разума: «Ибо так нам угодно...» 31. Вы увидите приложенными к декрету уставы, противоречащие вами же изданным законам. И если вы издаете законы только совместно с исполнительной властью, то она одна может издать такие, которыми ваши законы будут уничтожены! Пора сорвать этот религиозный покров. И, право, я не могу понять, почему представители нации пожелали набросить покрывало на права нации. Зачем затемнять права? Не для того ли, чтобы дать исполнительной власти предлог для нарушения этих прав? Никакая человеческая власть не может сопротивляться воле нации. Следовательно, выработанная вами конституция не может быть отклонена исполнительной властью. Я предлагаю также, чтобы вы немедленно установили, как должна быть сформулирована королевская санкция законодательных актов. ПРОТИВ ЗАКОНА О ВОЕННОМ ПОЛОЖЕНИИ. Речь в Национальном собрании 21 октября 1789 г. 32 Мы достигли такого рубежа, когда наша свобода будет окончательно закреплена или погибнет. Парижская коммуна требует от вас хлеба и солдат, вернее, солдат и хлеба. Для чего? Для того, чтобы отбросить народ как раз в такой момент,
Речи, письма, статьи 1789 г. 111 когда страсти великих мира сего стремятся сорвать революцию... От нас требуют солдат!.. Ведь это значит: народ возмущается, требует хлеба, а у нас его нет, а потому надо истребить народ. От нас требуют принятия закона о военном положении. А кто его приведет в исполнение? Будут ли это солдаты-граждане? Неужели они обагрят свои руки кровью несчастных, страдания которых они разделяют? Нет! Не это надо делать. Надо принять необходимые меры для раскрытия следов заговора, который, если его во время не пресечь, может быть уже в ближайшее время обречет мужественных и преданных родине граждан на полное бессилие. Я требую создания национального трибунала, но не такого, как в Шат- ле, каким бы почтенным он ни был. Ибо не подобает возводить королевского генерального прокурора в Шатле в должность генерального прокурора нации. После того, как будет создан Трибунал, избранный из вашей среды, вам надо будет заняться расследованием всех заговоров и козней, направленных против национальной свободы. В одном месте это поджигательные послания, в другом — провинциальные начальники допускают вывоз зерна за границу. Пусть нам не говорят о конституции. Это слово слишком долго нас усыпляло, слишком долго держало нас погруженными в летаргию. Эта конституция будет лишь бесполезной книгой, и что толку в создании такой книги, если у нас похитят нашу свободу в колыбели. ПРОТИВ ИЗБИРАТЕЛЬНОГО ЦЕНЗА. Речь в Национальном собрании 22 октября 1789 г.33 Все граждане, кт# бы они ни были, имеют право на все степени представительства. Это полностью согласуется с вашей Декларацией прав, перед которой должны исчезнуть все привилегии, все различия, все исключения. Конституция устанавливает, что суверенитет пребывает в народе, во всех индивидах, составляющих народ. Следовательно, каждый индивид имеет право участвовать в выработке закона, который его обязывает, и в управлении общественным достоянием, являющимся его достоянием. Иначе было бы не верно, что все люди равны в правах, что каждый человек есть гражданин. Если тот, кто платит налог, равноценный только одному рабочему дню, имеет меньше прав, чем тот, кто платит стоимость трех рабочих дней, то тот, кто платит стоимость десяти рабочих дней, имеет больше прав, чем тот, чей налог равен лишь ценности трех рабочих дней. Если так, то тот, кто имеет сто тысяч ливров ренты, обладает в сто раз
112 Максимилиан Робеспьер большими правами, чем тот, кто имеет дохода только тысячу ливров. Между тем, из всех ваших декретов вытекает, что каждый гражданин имеет право участия в выработке закона, следовательно, имеет право быть избирателем или избранным, без различий по имуществу. ПРОТИВ ИЗБИРАТЕЛЬНОГО ЦЕНЗА. Речь в Национальном собрании 25 января 1790 г. 34 Мы предлагаем на ваше рассмотрение предмет сугубо интересный для некоторых провинций нашего королевства... Он связан с интересами общей свободы... Сущность этого предмета такова, что вы имели бы основание обвинить нас в отвратительном мошенничестве, если бы мы не поддерживали со всею силою то дело, которое нам сейчас доверено. Среди декретов, устанавливающих размеры налогов, необходимых для осуществления прав активного гражданина, и для того, чтобы быть выборщиком и избранным, есть такие, по поводу которых были затребованы объяснения... В значительной части королевства установлены прямые налоги, личные (подушные) и поимущественные. В провинции Артуа и соседних с ней провинциях существует мало прямых налогов. Барщина там не существует; талья35 и подушная подать превращены там в косвенные налоги. То же относится к налогам с владельцев земельных угодий: сотые доли, установленные два столетия тому назад, далеко не составляли обложения, пропорционального ценности угодий, и они были отменены заботами Штатов провинции Артуа. Таким образом, в этой провинции оказалось бы лишь очень малое число активных граждан36. Значительная часть жителей Франции была бы лишена политических прав... Если же вы примете во внимание, что территория бельгийских провинций почти полностью находится во владении духовенства, дворян и немногих зажиточных буржуа, что в коммуне с населением в тысячу душ с трудом наберется четыре активных гражданина... (Г. де Монлозъе перебивает и требует доказательства этих утверждений.) Я имею честь заметить, что дело, которое я защищаю, так близко касается интересов народа, что я имею право на все ваше ьнимание. При нынешнем положении вещей политическое равенство уничтожено. Вы должны принять решение по этой важной жалобе. Мы обращаемся с ней к вашему чувству справедливости, к разуму, который вам продиктовал Декларацию прав человека. Обратите ваши взоры на этот заслуживающий сочувствия класс, который с презрением обозначают священным словом «Народ». Неужели вы хотите, чтобы гражданин был среди нас редким
Л Рн :0> S Ph В S И s H Ph M о О H M Л Ph S Ph P-l *i 0> oo t^ •*s &$ ^ S s ^H >s SS S S « CQ Q> 8 &H e$ a m о о S еб № § a ^ и d < S a m H о g- о a И S В л « a> Ен S СО CvJ Л Ю о со СО ^ S ci о P+ CQ
** 2? g "*ч 1 <o g О V5 A 5 Ç5- 05 05 « S 05 ^ О « о к 05 as 05 S 05 a о 8 s a* « сз cd :a> S Рч И Й К H Л cd К О О H Рч <d Рч pq cd Р, Рч о о а № » | И о < s s PQ о О >» » о S И S И Л ч Н S со ев ю О СО a> со ;>> s 6 о Рч
Речи, письма, статьи 1789 г. 113 существом лишь потому, что земельные владения принадлежат монахам, владельцам бенефиций, а прямые налоги не приняты в этих провинциях? Неужели вы хотите, чтобы людям, доверившим нам свои права, мы дали права меньшие, чем те, коими они пользовались ранее? Что мы им ответим, когда они нам скажут: вы говорите о свободе и конституции, но их нет больше для нас. Свобода, говорите вы, заключается в общей воле, но наш голос не будет больше приниматься в расчет при общем подсчете голосов нации. Свобода заключается в свободном избрании должностных лиц, коим должно повиноваться, но мы отныне не будем выбирать своих должностных лиц. Когда-то мы их избирали, и мы могли подняться до государственных должностей. Теперь мы больше не сможем этого сделать до тех пор, пока останутся в силе старые налоги... Во Франции рабов мы отличались некиим остатком свободы. В освободившейся Франции мы будем отличаться рабством. Что, если мы предложим вам решение, которое не только не умалит ваших декретов и ваших принципов, но закрепит и подтвердит их? Если оно усилит ваши декреты и обеспечит вам все больше и больше доверия и любви нации, что вы можете на это возразить? «Национальное собрание, полагая, что установленные в различных частях королевства государственные налоги не достаточно единообразны и не достаточно мудро согласованы, чтобы позволить в настоящее время справедливое применение условий, которые могли бы быть истребованы для осуществления прав активного гражданина; желая сохранить между жителями всех частей страны политическое равенство, необходимость которого оно признало в своих предыдущих декретах, и, особенно, проникнутое священным уважением к неотъемлемым правам человечества, которые оно торжественно провозгласило: декретирует, что исполнение положений, касающихся природы и размера налога, требуемого как условие получения прав активного гражданина, будет отсрочено до того времени, когда Национальное собрание произведет реформу ныне действующей системы налогов, и согласует отношения между системой, которую оно установит, и осуществлением политических прав; декретирует поэтому, что до указанного времени все французы, т. е. люди, рожденные и проживающие во Франции или натурализованные37 и уплачивающие какой-либо налог, сохранят осуществление всей полноты политических прав и право допуска ко всем государственным должностям, без какого-либо различия, кроме различия добродетелей и талантов, что, однако, не нарушает правил о других основаниях несовместимости и исключениях, содержащихся в декретах Национального собрания». в М. Робеспьер, т. I
114 Максимилиан Робеспьер О ВОЛНЕНИЯХ В ДЕРЕВНЕ. Речь в Национальном собрании 9 февраля 1790 г. 38 Г. Ланжюине предложил исчерпать средства примирения, прежде чем применить военную силу против народа, который поджигал замки... (Г. д'Эпремениль: Это не народ, это — разбойники.) Если вам угодно, я скажу: граждане, обвиняемые в поджоге замков... Г. г. де Фуко и д'Эпремениль: Скажите лучсше («разбойники».) Я буду пользоваться только словом «люди», и я лучше всего охарактеризую этих людей, если расскажу о преступлении, в котором их обвиняют. Применение военной силы против людей есть преступление, когда оно не является абсолютно необходимым. Тс гуманное средство, которое предлагает г. Ланжюине, подходит больше, чем жестокие предложения г. аббата Мори. Вы не должны забывать, что мы переживаем момент, когда все власти уничтожены, когда народ вдруг чувствует облегчение после угнетения. Вы не должны забывать, что местные несчастья, о которых вам доносят, обрушились на людей, которых с основанием или без основания народ обвиняет в своем угнетении и в том, что они повседневно создавали препятствия на пути к свободе. Примите во внимание, что люди, разум которых помутился от воспоминаний о перенесенных страданиях, не являются закоренелыми преступниками, и вы согласитесь, что увещания могут их вернуть на правильный путь и успокоить. Мы должны опасаться, чтобы любовь к спокойствию не стала предлогом для применения средства, способного уничтожить свободу. Мы должны опасаться, как бы эти беспорядки не послужили предлогом, чтобы вложить страшное оружие в руки, способные обратить его против свободы. Мы должны опасаться, как бы это оружие не оказалось в распоряжении людей, которые отнюдь не являются лучшими друзьями революции. Национальное собрание, если оно не хочет нанести ущерба народному делу, защита которого является его долгом, должно приказать, чтобы муниципалитеты использовали все средства примирения, увещания и разъяснения, прежде чем допустить применение военной силы... ПИСЬМО ПАТРИОТИЧЕСКОМУ КОМИТЕТУ ЛИЛЛЯ ОТ 12 ФЕВРАЛЯ 1790 г.39 Господа, если б я знал большое число таких граждан как вы, я был бы уверен в возрождении моей страны. Ваш патриотизм, во всяком случае, окажет заметные услуги краю, в котором вы обитаете. Воодушевляющее Вас священное пламя не преминет распространиться все больше и больше, и вы будете благодетелями ваших сограждан, для которых вы уже
Речи, письма, статьи 1790 г. 115 являетесь образцами. Патриотическая скорбь, внушаемая вам декретами, связывающими с богатством и капризами произвольной власти неприкосновенные права человека 40, сама по себе делает вас милыми всем друзьям свободы. Она смягчает в какой-то степени мою собственную скорбь, а ваша поддержка укрепляет мое рвение в защите великого дела народа! Вы спрашиваете у меня, господа, определения выражения «прямой налог». Мне кажется, что в Национальном собрании под этим словом понимают сборы, взимаемые прямо с лиц, как подушный налог, или с недвижимой собственности, как двадцатая или сотая доли. Да что! идет речь о правах справедливости, разума, человечества... а мы вынуждены заниматься всем этим! Беру на себя смелость, господа, послать вам брошюру, озаглавленную «Обращение к бельгийскому народу», которую я составил и которая была одобрена многими депутатами этой части Франции. Мне кажется, она может помочь вашей патриотической деятельности в вашей провинции. Если вы такого же мнения, оно, может быть, побудит вас дать ее перепечатать. Или же, если вы (захотите избежать этою труда, я пошлю вам чають издания, выпущенного мною на мой счет. Я прилагаю к ней предложение о реституции общинных владений 41 и другое сочинение, которое я счел необходимым издать в ответ на клевету моих врагов, и экземпляры которого я мог бы вам послать, если вы сочтете, что это может принести пользу общественному делу. Имею честь, господа, со всеми чувствами, достойными вашего патриотизма, быть вашим покорным и смиренным слугою. О ВОЛНЕНИЯХ В ДЕРЕВНЕ. Речь в Национальном собрании 22 февраля 1790 г. 42 Я отнюдь не питаю абсолютного доверия \к официальным сообщениям министров и к этим преувеличенным описаниям восстаний в королевстве. Были поджоги замков в Аженуа; но эти замки принадлежали господам д'Эгийон и Шарлю де Ламет 43. Достаточно назвать два этих имени, чтобы догадаться, кто ввел народ в заблуждение и направил его факелы против имений его самых горячих защитников. Эти великодушные патриоты умоляют вас не пугаться этих несчастных случаев. Если в Бретани гнев народа сжег несколько замков, то они принадлежали должностным лицам, которые отказывали народу в справедливости, не подчинялись вашим законам и продолжают восставать против конституции. Пусть же эти факты не внушают никакого страха отцам народа и отчизны! Разве вы не знаете к какому средству прибегали в Нормандии, чтобы возбудить волнения? Вы видели, как сельские жители чистосердечно отказались от подписей (которые были вырваны у них хитростью) под адресом, произведением 8*
116 Максимилиан Робеспьер мятежа и безумия, составленным женщиной аристократкой 44. Кому не известно, что в бельгийских провинциях в изобилии распространялись поджигательные пасквили, что с амвона бога мира проповедывали гражданскую войну, что тщательно публиковались декреты о военном положении, о налогах, об упразднении духовенства, тогда как от народа скрывали те ваши декреты, которые представляли для него легко различимые благодеяния? Пусть не клевещут на народ! Предоставим его врагам раздувать насилия, поднимать, вплоть до английского парламента, вопли о том, что революция якобы осквернена самым диким варварством. Англичанам, с их неудачной, вчерне набросанной, незаконченной, аристократической конституцией, стоившей им потоков крови и семнадцати гражданских войн, уж никак не пристало упрекать нас за несколько сгоревших замков, за казни нескольких заговорщиков, с целью вернуть людям полноту их прав и вторично воссоздать человека по образу божию, искаженному невежеством и тиранами. Я призываю в свидетели всех честных граждан, всех друзей разума. Я призываю в свидетели всю Францию: все видели, как великий народ, став хозяином своей судьбы, восстановил порядок в то время, как рушились все власти, те власти, которые его угнетали в течение многих веков. Конечно, Франция разделена на две части, на народ и аристократию. Последняя находится при издыхании, ню ее агония длительна и ке без судорог, как у живучего организма, просуществовавшего тысячу четыреста лет. Ей остается лишь надежда на плохую организацию административных собраний. Если интриги и крамола, мечущиеся во всех направлениях, могли бы повлиять на ход выборов, если б аристократы, скрывающиеся под маскою мнимой преданности отечеству, завладели голосами, если бы, таким образом, следующая легислатура могла оказаться состоящей из тайных врагов конституции, свобода оказалась бы иллюзией, внушенной Европе Национальным собранием. У наций бывает только один момент, когда они могут стать свободными. Это тот момент, когда все старые органы власти приостановлены. Как только этот момент пройдет, если дать деспотизму время разобраться, крики честных граждан будут клеймиться как мятежные действия, свобода исчезнет, а рабство останется. И вот хотят, чтобы мы потеряли этот ценный момент, хотят затруднить выборы, ослабить энергию народа. Не ради ли этого вам предлагают вшвь объявить военное положение? Как раз сейчас получили усиленные гарнизоны города, которые, путем террора, помогли стеснить 'свободу народа и выдвинуть на муниципальные должности скрытых врагов конституции. Эта беда несомненна, я это докажу, и я требую назначить чрезвычайное заседание для обсуждения этого предмета. Разве после одного этого замечания вы еще можете сомневаться? В Англии мудрый закон не позволяет войскам приблизиться к местам, где каждый год происходят выборы. А между тем,
Речи, письма, статьи 1790 г. 117 в разгар изменчивых волнений революции вам предлагают сказать исполнительной власти: посылайте войска куда хотите, устрашите народы, затрудните голосования, заставьте чашу весов склониться в определенную сторону на выборах. Предотвратим это несчастье! Не будем провозглашать нового закона о военном положении против народа, защищающего свои права и восстанавливающего свою свободу. Разве нам подобает бесчестить патриотизм, называя его мятежным и беспокойным духом, и почтить рабство именем любви «к порядку и спокойствию. Продолжим наши труды, не будем обращать внимание на назойливые обращения исполнительной власти, которая непрестанно стучится в наши двери, чтобы прерывать наши заседания. Народ скоро сам вернется под сень законов, когда они будут для него лишь защитой и благодеянием. Не потерпим, чтобы вооруженные солдаты шли угнетать честных граждан под предлогом охраны. Не будем отдавать судьбу революции в руки военных начальников. Не будем следовать ропоту тех, кто предпочитает спокойное рабство .своооде, обретенной ценою некоторых жертв, и кто непрестанно указывает нам на пламя нескольких горящих замков. Что же, неужели, подобно спутникам Одиссея, вы хотите вернуться в пещеру Циклопа ради шлема и пояса, которые вы там оставили? ПИСЬМО БЮИССАРУ ОТ 4 МАРТА 1790 г.45 Для меня было большим огорчением, мой дорогой друг, что я длительное время был лишен удовольствия сноситься с вами. Но, поистине, вы не сможете составить себе представления о множестве и трудности дел, оправдывающих мое молчание, если вы упустите из виду, что депутаты, патриоты Национального собрания, дерзнувшие попытаться очистить Авгиевы конюшни 46, задумали предприятие, которое, пожалуй, выше человеческих сил. В данный момент я не могу доставить себе удовольствия распространиться об интересных вещах, которые я мог бы вам рассказать. Я беру перо скорее (для того, чтобы дать вам 1знак моей нерушимой дружбы, в которой вам не позволено сомневаться, чем для того, чтобы насладиться связной беседой с вами. Я ограничусь изложением вам декрета, представляющего интерес для нашей провинции и относящегося к предложению о реституции наших общинных владений, которое я дал напечатать. Этот декрет был принят сегодня утром. Хотя он и не удовлетворяет полностью всех пожеланий, представленных мною от имени народа, он все же превосходит надежды многих. Он составлен следующим образом, в соответствии с предложением Мер- лена, с некоторыми поправками:
118 Максимилиан Робеспьер «Все эдикты, декларации, постановления Совета и жалованные грамоты парламентам, изданные за последние тридцать лет в отношении как Фландрии и Артуа, так и других провинций королевства, коими разрешен триаж, помимо случаев, дозволенных ордонансом '1669 г. 47, объявляются недействительными и все судебные решения и акты, совершенные на их основании, отменяются; для вступления во владение теми частями своего общинного имущества, которых они были лишены в результате указанных постановлений и жалованных грамот, общинам надлежит в пятилетний срок подать жалобу в суд, причем они не могут претендовать на реституцию полученных с этого имущества доходов, исключая случаи, когда они могут быть учтены как компенсации, если возникает вопрос о возмещении расходов, понесенных на содержание или улучшение имения». Я не удержался от смеха, когда узнал, что я был предметом почти военной экспедиции в Аррасском коллеже. Жаль, что я узнал об этом лишь окольным путем и не знаю деталей. Что до вас, мой дорогой друг, я призываю вас распространять ваш патриотизм до предела ваших возможностей. До сих пор нас огорчает холодность и вообще изолированность патриотов Артуа. Прошу вас, мой дорогой друг, передать мой привет госпоже Бюиссар и засвидетельствовать ей мою нежную и почтительную преданность. Сообщите мне возможно скорее, каково ее и ваше здоровье. Поцелуйте от моего имени моих друзей и всех патриотов, которые благоволят согласиться на это. Сообщите мне, что делается в Аррасе. Клеветнические вымыслы, которых я являюсь предметом, меня не огорчают... я тем не менее люблю народ... Каковы бы ни были настроения наших сограждан, не следует отчаиваться относительно республики... Не нужно апатии, я предвижу события, которые могут подвергнуть самым суровым испытаниям постоянство защитников родины... Прощайте, мой дорогой друг, остаюсь с чувствами, которые выражает это слово, Ваш друг де Робеспьер. P. S. Ответьте мне и вложите ваше письмо в конверт, адресованный председателю Национального собрания. О ТРИАЖЕ. Речь в Национальном собрании 4 марта 1790 г. 48 Мое мнение соответствует принципам Феодального комитета, хотя и противоречит его заключениям. Что такое право триажа? Это право, которое сравнительно недавно присвоили себе сеньеры, право захвата части общинных владений. Они добились узаконения этой узурпации ордонансом
Речи, письма, статьи 1790 г. 119 1669 г., который внес в это дело некоторые изменения. Сначала для тр-иа- жа требовалось, чтобы эти владения были получены коммунами от сенье- ров бесплатно. Ио ведь то, что нам подарено, является такою же нашею собственностью, как и то, что мы приобрели за плату. Выровать у кого-либо имущество, подаренное или проданное, значит совершить покушение на собственность. Ордонанс 1669 г. сказал сеньерам: вы желаете части владений ваших вассалов, ладно, берите треть их! Этот закон есть акт деспотизма, вернее, это вовсе не закон: законодатель не может взять у одного класса граждан, чтобы дать другому классу. Следовательно, с точки зрения законодателя и разума право триажа всегда было только грабежом. Могут ли коммуны требовать реституции? Можете ли вы предписать ее? Таков вопрос. Коммуны могут потребовать реституции, ибо это справедливо. Вы должны распорядиться об исправлении совершенной несправедливости. Надо сделать выбор между ордонансом 1669 г. и вечной справедливостью. Неужели у вас меньше власти для совершения акта справедливости, чем было власти у деспотизма для нарушения закона справедливости? Напрасно стараются возражать нам, ссылаясь на неудобства такой реституции. Если вас обокрали, разве вы не сохраняете вашего права собственности? Разве вы не можете требовать ее возвращения? Народ требует свою собственность. Неужели вы ответите ему отказом? Сам деспотизм, в лице Людовика XIV, в один из тех редких моментов, когда голос народа доходит до трона, признал, что общинные земли должны быть рес- титуированы коммунам. Неужели народ получит меньшую поддержку от своих представителей? Закон не будет иметь обратной силы, он будет иметь непосредственное действие, предписывая возвращение законной собственности. Я требую, чтобы эта реституция была произведена для последних сорока шести лет. ПИСЬМО ОБЩЕСТВУ ДРУЗЕЙ КОНСТИТУЦИИ В ШАЛОН-СЮР-МАРН, АПРЕЛЬ 1790 г. 49 Господа, Общество друзей конституции приветствовало выраженное вами желание присоединиться к его работам с готовностью, достойною вашего патриотизма и рвения об общественном благе. На долю таких граждан, как бы, выпало сохранить и распространить принципы разума, справедливости и равенства, на которых должна покоиться завоеванная французским народом конституция. До тех пор, пока будут существовать пороки и предрассудки, у свободы будут враги. Но их преступные усилия будут
120 Максимилиан Робеспьер тщетны против священного союза всех друзей человечества и добродетели, готовых умереть за нее. Пребываю, господа, ,с братской сердечностью, ваш покорный и смиренный слуга. Де Робеспьер председатель В ЗАЩИТУ ПОЛИТИЧЕСКИХ ПРАВ НЕИМУЩИХ. Речь в Национальном собрании 23 октября 1790 г.50 «Г. Робеспьер потребовал рассмотреть вопрос — следует ли обсуждать внесенное предложение: не потому,— кжазал он,— что я хочу освободить кого-либо от уплаты налогов, а лишь потому, что я считаю, что никто, даже законодатель, не имеет права устанавливать границы, за которыми нельзя уже быть гражданином. Человек — гражданин по природе. Никто не может вырвать у него это право, неотделимое от права существования на земле». В ЗАЩИТУ МАРАТА. Речь в Обществе друзей конституции 2 февраля 1791 г. 51 «.В том же заседании у якобинцев Робеспьер, единственный член На- циогаального собрания, которому строгий Марат не положил бы черного шара, также выступил в его защиту. Он показал нелепость преступления, которое председатель Комитета розысков вменял «Другу народа», а именно, обвинения в сделке с англичанами52. Марат всегда выступал против торгового договора 1786 г. с англичанами 53 и бурно выступал против Пит- та 54 и против связей Сен-Джемского кабинета с австрийским комитетом в Тюильри. Затем, в пользу Марата говорит тот аргумент, который всегда оказывает мощную поддержку всем писателям патриотам: если «Друг народа» впадает в крайности и раздражение, то он это делает, по крайней мере, в революционном направлении. Как посмел Комитет розысков подписать этот ордер против него, под смешным предлогом связи с англичанами, тогда как он оставляет в покое Дюрозуа 55, такого же крайнего, такого же кровожадного, как Марат, и столько других друзей короля, дворянства и духовенства, которые и не скрывают своих связей с австрийцами, со всеми нашими врагами, и каждый день громкими криками зовут их прийти перерезать патриотов. Это рассуждение не оставляет места для возражения. Вот почему Вуадель, который читал во всех глазах свое осуждение, признал свой грех и обещал взять обратно ордер и зачеркнуть приказ о взятии под стражу».
Речи, письма, статьи 1791 г. 121 ОБ УВАЖЕНИИ К ЗАКОНАМ. Речь в Национальном собрании 28 февраля 1791 г. 56 Я беру слово потому, что считаю очень полезным избавить Национальное юобрание от неизбежно отвлеченной и щекотливой дискуссии. Вы уже провозгласили суверенитет -нации и .способ, которым он должен ооуществ- лятыоя. Я слышал мнение, что предыдущий оратор оказал лишь слова, но эти олова выражали определенные вещи. Нам оказали, что преамбула предложенного .вам декрета ударяет по самопму принципу суверенитета нации. И, в самом деле, под предлояом провозглашения принципа, что суверенитет принадлежит только нации, доходят до утверждения, что секции нации не участвуют в суверенитете. Если верно, что нация состоит из всех этих секций, то правильно будет также сказать, что вюякая секция, даже всякий индивид, есть член суверена. Когда вам предлагают повторить в двусмысленных выражениях истины, которые вы уже провозгласили торжественно в Декларации прав, то не значит ли это нанести ущерб тому суверенитету, принцип которого якобы хотят подтвердить?.. Я не стану распространяться о всех предложенных вам статьях, чтобы доказать вам> что они составлены неправильно. Я сразу же перехожу к седьмой статье, представляющейся .мне наиболее важной. Всякий призыв к народу с целью побудить его не повиноваться закону есть преступление против конституции. Какая странная формулировка! И столь важную статью нам предлагают в виде преамбулы к закону о правилах внутреннего распорядка в судах! В столь же общих и столь же неопределенных выражениях составляют закон о свободе печати! Разве не ясно, что такой закон был бы гибельным для конституции? Разве не ясно, что он был бы разрушительным для свободы? Разве мы не видим, что предубежденные и пристрастные судьи могли бы легко найти в тексте этого закона средства для преследования мужественного писателя-патриота? Вы выступили,— окажут ему,— столь резко против закона, вы сделали столь горькие замечания, что они неизбежно должны возбуждать к восстанию. Вы видите, как этим законом вы открываете дверь произволу, вы готовите уничтожение свободы печати. Я не буду входить в дальнейшие детали. Мне достаточно заметить, что закон о печати, закон,, столь существенным образом затрагивающий общественную и индивидуальную свободу, заслуживает торжественного обсуждения: этого достаточно, чтобы заключить, что он не должен быть включен в преамбулу специального устава, и того, чтобы потребовать его отсрочки.
122 Максимилиан Робеспьер О НЕОБХОДИМОСТИ ОТМЕНЫ ДЕКРЕТОВ, СВЯЗЫВАЮЩИХ ОСУЩЕСТВЛЕНИЕ ПРАВ ГРАЖДАНИНА С НАЛОГОМ В РАЗМЕРЕ СЕРЕБРЯНОЙ МАРКИ ИЛИ ОПРЕДЕЛЕННОГО ЧИСЛА РАБОЧИХ ДНЕЙ. Речь в Национальном собрании, апрель 1791 г.57 Господа, одно «время я сомневался, следует ли .мне представить вам свои соображения относительно постановлений, которые вы, по-види!мому, решили принять. Но я понял, что вопрос сводится к тому, защищать ли дело нации и свободы или молчанием предать его. Поняв эт'о, я больше не колебался. Я даже принялся за это дело с тем более твердой уверенностью, что повелительная страсть к справедливости и общественному благу, которая мне это диктовала, объединяет меня с вами, и что в их защиту я ссылаюсь на ваши же принципы и на ваш авторитет 58. Для чего мы собраны в этом храме законов? Разумеется для того, чтобы вернуть французской нации осуществление неотъемлемых прав, принадлежащих всем людям. Такова задача всякой политической конституции. Она справедлива, она свободна, если она ее выполняет. Она лишь преступление против человечества, если она этому противодействует. Вы сами безоговорочно признали эту истину, когда, прежде чем приступить к вашему большому труду, вы решили, что следует торжественно провозгласить эти (священные права, которые являются как бы вечными основами, на которых он должен покоиться. «Все люди рождаются и пребывают свободными и равными перед законом». «Суверенитет полностью пребывает в нации». «Закон есть выражение общей воли. Все граждане имеют право участвовать в его выработке, либо -сами непосредственно, либо через своих свободно избранных представителей». «Все граждане имеют доступ ко всем государственные должностям, без каких-либо других различий, кроме различия их добродетелей и их талантов». Таковы принципы, вами подтвержденные. Теперь нетрудно будет оценить постановления, против которых я хочу выступить. Достаточно будет сопоставить их с этими неизменными правилами человеческого общества. Во-первых, является ли закон выражением общей воли, когда большинство тех, для кого он выработан, не могут никоим образом участвовать в его выработке? Нет. Между тем, лишить всех, кто не платит налога равного трем рабочем дням, самого права избрания выборщиков, которые
Речи, письма, статьи 1791 г. 23 должны выбрать членов Законодательного собрания, разве это не значит совершенно отстранить большинство французов от выработки законов? Этю постановление, следовательно, по самому существу своему, антиконституционно и антиобщественно. Во-вторых, разве они равны перед .законом, если одни пользуются исключительным правом быть избираемыми в члены Законодательного собрания или других государственных учреждений, другие обладают лишь правом избирать, а третьи лишены всех этих прав? Нет. Между тем, таковы уродливые различия, установленные между ними декретами, которые одного гражданина делают активным, другого — пассивным, или наполовину активным, наполовину пассивным, в зависимости от уровня его богатства, позволяющего ему платить прямой налог в размере трех или десяти рабочих дней, или одной серебряной марки. Следовательно, все эти постановления, по самому своему существу, антиконституционны и антиобщественны. В-третьих, имеют ли люди доступ ко всем государственным должностям без другого различия, кроме различия добродетелей и талантов, если отсутствие возможности оплатить требуемый налог отстраняет их от всех государственных должностей, каковы бы ни были их добродетели и их таланты? Нет. Все эти постановления, следовательно, по самому существу своему, антиконституционны и антиобщественны. Наконец, в-четвертых, разве нация суверенна, если большинство составляющих ее индивидов лишено политических прав, которые и составляют сущность суверенитета? Нет. А между тем, вы только что видели, что все эти декреты лишают большую часть французов суверенитета. Что же останется от вашей Декларации прав, если эти декреты останутся в силе? Пустая формула! Чем станет нация? Рабом. Ибо свобода — это повиновение законам, которые мы сами себе диктуем, а рабство — это вынужденное подчинение чужой воле. Во что превратится ваша конституция? В подлинную аристократию. Ибо аристократия — это государство, в котором ча!сть граждан суверенна, а остальные суть подданные. И какая аристократия! Самая невыносимая из всех, аристократия богачей. Все люди рожденные и проживающие во Франции являются членами политического общества, именуемого французская нация, т. е. французскими гражданами. Они являются таковыми по самой природе вещей и в силу основных принципов международного права. Вытекающие отсюда права не зависят ни от имущества, которым каждый из них обладает, ни от размеров налога, которым он обложен, ибо отнюдь не налог делает нас гражданами. Качество гражданина обязывает лишь участвовать в общих расходах государства в соответствии с возможностями. Вы можете дать законы гражданам, но вы не можете уничтожить граждан как таковых.
124 Максимилиан Робеспьер Сторонники системы, которую я оспариваю, сами понимали эту истину, ибо, не смея оспаривать качество гражданина за теми, кого они обрекали на лишение политических прав, они ограничивались тем, что обошли естественно .связанный с этим качеством принцип равенства; они обошли этот принцип путем установления различия между активными гражданами и пассивными гражданами. Рассчитывая на то, что людьми легко управлять при помощи слов, они пытались обмануть нас, совершая, путем пуска в обращение этого нового выражения, самое очевидное нарушение прав человека. Но кто же так глуп, чтобы не заметить, что это слово не мю)жет ни изменить, ни разрешить трудности. Ибо заявить, что такие-то граждане не будут активными, или сказать, что они впредь не будут осуществлять политических прав, связанных со званием гражданина, это в точности одно и то же на языке этих хитроумных политиков. Но я настойчиво спрашиваю их, какое право они имеют приговаривать таким образом к бездействию и параличу своих сограждан и своих доверителей. Я не перестану выступать против этого коварного и варварского выражения, которое осквернит и нашу конституцию и наш закон, если мы не поспешим вычеркнуть его из той и другой, дабы само слово «свобода» не стало бессмысленным и смешным. Что мне добавить к этим столь очевидным истинам? Ничего, поскольку речь идет о тех представителях нации, мнение и жела'ние которых предвосхитили мое требование. Мне остается лишь ответить на те жалкие софизмы, на которых предрассудки и честолюбие определенного класса людей пытаются построить опровергаемую мною злополучную доктрину. Сейчас я буду говорить обращаясь только к ним. Народ! Люди, у которых ничего нет! Опасности коррупции! Пример Англии, пример пародов, которые считаются свободными. Таковы аргументы, с которыми выступают против справедливости и разума. Я мог бы ответить кратко: народ, это множество людей, дело которых я защищаю; они обладают правами, происхождение которых то же, что и происхождение ваших прав. Кто уполномочил вас лишать их этих прав? Общественная польза,— говорите вы! Но только то, что справедливо и честно, может быть полезно. И разве это вечное правило не применимо в особенности <к общественной организации? И если цель общества — счастье всех, сохранение прав человека, что следует думать о тех, кто хочет построить его на власти нескольких индивидов и на унижении всего остального рода человеческого! Кто они, эти возвышенные политики аплодирующие своему собственному гению, когда, в результате всяческих ухищрений, им удается подменить своими пустыми фантазиями неизменные принципы, записанные самим вечным законодателем в сердцах всех людей!
Речи, письма, статьи 1791 г. 125 Англия! Эх, что для вас Англия и ее порочная конституция. Она могла вам казаться свободной, когда вы опустились до последней ступени рабства, но пора перестать восхвалять ее по невежеству или по привычке. Свободные народы! где они? Что показывает вам история тех народов, которые вы обозначаете этим именем, если не скопления людей, более или менее удаленных от путей разума и природы, более или менее порабощенных, под властью правительств, поставленных случаем, честолюбием или силою. Неужели для того, чтобы рабски копировать заблуждения и несправедливости, столь долго унижавшие и угнетавшие род человеческий, неужели лишь для этого вечное провидение призвало вас, впервые сю времени создания света, восстановить на земле царство справедливости и свободы, среди самого яркого просвещения, которое когда-либо светило общественному разуму, при почти чудодейственных обстоятельствах, которые оно сочетало, чтобы позволить вам вернуть человеку его счастье, €го добродетели и его первоначальное достоинство? Понимают ли они важность этой миссии, те, кто, в ответ на наши справедливые жалобы, довольствуются холодным замечанием: «При всех ее пороках, наша конституция все же лучшая из всех, которые когда-либо существовали». Неужели же для того, чтобы вы небрежно оставили в этой конституции существенные пороки, уничтожающие главные основания общественного порядка, 26 миллионов человек столь обязывающим образом передали в ваши руки свои судьбы? Может быть скажут, что исправление большого числа злоупотреблений, и многие полезные законы, это милости, оказанные народу, и они освобождают от необходимости делать больше в его пользу? Нет. Все добро, которое вы сделали, было выполнением бесспорного долга. Уклонение от исполнения того, что вы можете сделать, было бы должностным преступлением; зло, которое вы бы причинили, было бы преступлением против нации и против человечества. Больше того: если вы не все сделали для свободы, вы ничего не сделали. Нет двух способов быть свободным: надо быть полностью свободным или вновь стать рабом. Малейший .ресурс, оставленный деспотизму, вскоре восстановит его власть. Больше того. Он уже окружает вас своими соблазнами и своим влиянием: скоро он будет угнетать вас своею силою. Вы, довольные тем, что связали свое имя с великой переменой, не заботясь о том, достаточна ли она для обеспечения счастья людей, не заблуждайтесь! Шум похвал, которыми вас легкомысленно осыпают, скоро затихнет. Потомство сопоставит величие ваших задач и огромность ваших ресурсов с существенными пороками вашего создания, и оно скажет о вас с негодованием: «Они могли сделать людей счастливыми и свободными; но они этого не захотели, они не были достойны этого». Но как же,— говорите вы,— народ, люди, которым нечего терять, смогут, стало быть, как и мы, осуществлять все права гражданина!
126 Максимилиан Робеспьер • Люди, которым нечего терять! Как фальшив и несправедлив этот язык обезумевшей спеси! Эти люди, о которых вы говорите, живут и существуют в лоне общества, не имея средств к жизни и .существованию. Ибо если опи обладают этими средствами, то, мне кажется, они имеют что-то, что можно потерять или сохранить. Да, грубая одежда, меня прикрывающая, /смиренное жилье, в котором я купил право быть у себя и жить в мире, скромное жалованье,, на которое я кормлю мою жену и моих детей, вое это, согласен, отнюдь не то, что земли, замки, экипажи. Все это, в глазах богатства и рокжюши, есть, быть может, ничто. Но это нечто в глазах человечества: это священная собственность, без сомнения столь же священная, как роскошные имения богатых. ; Да что! Моя свобода, моя жизнь, право на безопасность или на возмездие для меня и для тех, кто мне дорог, право отразить угнетение, право свободно развивать все способности моего ума и моего сердца, все эти столь сладостные блага, которыми прежде всего природа наделила человека, разве они не подлежат, как и ваши права, защите законов! А вы говорите, что я не заинтересован в этих законах. И вы хотите лишить меня участия, которое я, как и вы, должен принимать в управлении государственными делами, по той единственной причине, что вы более богаты, чем я! О! Если бы чаша весов не была уравновешена, не должна ли бы она была склониться в пользу граждан менее зажиточных? Разве законы, государственная власть, не для того установлены, чтобы защищать слабость против несправедливости и угнетения? Отдать всю власть в руки богатых,, это значит нарушить все общественные дринципы. Но богатые и могущественные люди рассуждали пондрутому. Путем странного злоупотребления словами, они ограничивали определенными предметами общее понятие собственности. Они только себя одних назвали собственниками. Они стали притязать на то, что одни лишь собственники достойны имени гражданина. Свой частный интерес они назвали общим интересом, и чтобы обеспечить успех этого притязания, они завладели всей общественной властью. А мы! О, человеческая слабость! Мы, претендующие на то, чтобы подчинить их принципам равенства и справедливости, мы все же, не отдавая себе в этом отчета, собираемся построить нашу конституцию на этих нелепых и жестоких предрассудках! Но что же таксе, в конце концов, эта редаая заслуга, состоящая в томг что платят серебряную марку или иной налог, заслуга, с которой вы связываете столь высокие прерогативы? Если вы вносите в государственную казну налог более крупный, чем вношу я, то не потому ли это, что общество предоставило вам более крупные денежные выгоды? А если мы продолжим эту идею, где, собственно, источник крайнего неравенства имуществу сосредоточивающего все богатства в немногих руках? Не находится ли
Речи, письма^ статьи 1791 г. 127 он в дурных законах, в дурных правительствах, наконец, во всех пороках испорченных обществ? Почему же те, кто являются жертвами этих злоупотреблений, должны еще быть покараны за свое несчастье потерей достоинства гражданина! Я не завцдую вам в том выгодном разделе, который вы получили, поскольку это неравенство есть зло необходимое или неизлечимое. Но не лишайте меня, по крайней мере, тех неотъемлемых благ, которых никакой человеческий закон не может меня лишить. Позвольте мне даже иногда гордиться моею честною бедностью, и не старайтесь меня унизить надменною претензией резервировать себе качество суверена, оставляя мне лишь качества подданного. Но народ!.. Но коррупция! Ах! Перестаньте, перестаньте профанировать это трогательное и священное имя народа, связывая его с понятием коррупции. Кто, .среди людей равных в правах, смеет объявить своих ближних недостойными осуществления своих прав, для того, чтобы лишить их этих прав в свюю пользу? И ©ели вы дозволяете себе основать подобный приговор на презумпциях склонности к подкупности, то какую же страшную власть над человечеством вы приписываете себе! Где же предел вашим проскрипциям! Но разве они должны поразить тех, кто не платит серебряной марки, а не тех, кто платит гораздо более? Вопреки вашему предвзятому мнению о добродетелях, якобы вытекающих из богатства, я смею думать, что заслуживающих проскрипции вы найдете среди менее зажиточных граждан не больше, чем среди наиболее богатых! Считаете ли вы, по совести, что суровая, трудовая жизнь порождает больше пороков, чем изнеженность, роскошь и честолюбие? И неужели вы меньше доверяете честности наших ремесленников и наших землепашцев, которые, если следовать вашему тарифу, почти никогда не будут активными гражданами, чем честности откупщиков, придворных, тех, кого вы называете господами, которые, по этому тарифу, будут шестьсот крат гражданами? Я хочу хоть раз отомстить за кощунственную клевету, возведенную вами на тех, кого вы называете «народ». Разве вы созданы для того, чтобы оценить народ и знать людей? С тех пор, как ум ваш развился, вы судили о народе только на основе нелепых идей деспотизма и феодальной спеси; привыкнув к странному изобретенному жаргону, вы сочли естественным унизить большую часть человеческого рода словами «канальи», «чернь». Вы поведали миру, что есть «ничтожные люди» (которые в действительности являются заслуженными людьми) и «почтенные люди», «'порядочные люди» (которые в действительности являются самыми низкими и испорченными среди всех людей). О, конечно, вам можно позволить не воздать народу всего должного. Что до меня, я призываю всех тех, кого инстинкт благородной и чувствитель-
128 Максимилиан Робеспьер ной души сблизил с народом и сделал достойными познать и полюбить равенство, в -свидетели того, что никто не может быть столь справедливым и столь добрым, как народ, когда он не раздражен эксцессами угнетения; что он благодарен за малейшие проявления внимания к нему, за малейшее добро, которое ему делают, даже за зло, которое ему не делают; что именно в народе мы находим, под наружностью, которую мы называем грубой, искренние и прямые души, здравый рассудок и энергию, которые мы долго и тщетно искали бы среди класса, презирающего народ. Народ требует лишь необходимого, он требует только справедливости и покоя; богатые претендуют на -все, они хотят все захватить и над всем господствовать. Злоупотребления — дело и область богатых, они — бедствие для народа. Интерес народа — есть общий интерес, интерес богатых — есть частный интерес. А вы хотите свести народ к ничтожеству, а богатых сделать всемогущими! Может быть, мне опять противопоставят эти вечные жалобы, которые не перестают возводить на народ с того времени, как он сбросил с себя иго деснотиз1ма, и до сих пор, как будто можно обвинять весь народ за несколько местных и частных актов мести, совершенных в начале нежданной революции, когда, вздохнув, наконец, после долгого угнетения, он был в состоянии войны оо всеми своими тиранами? Да что? Какое другое время дало более яркие доказательства его естественной доброты, чем наше время, когда, вооруженный неотразимой силой, он внезапно сам остановился, чтобы, следуя голосу своих представителей, вернуться к спокойствию? Вы, кто выступаете столь беспощадно против страждущего человечества, и столь снисходительно против его угнетателей, загляните в •историю, посмотрите вокруг себя, сосчитайте преступления тиранов, и тогда рассудите между ними и народом. Да что я говорю! Уже по усилиям, которые враги революции приложили к тому, чтобы его очернить в глазах его представителей, чтобы очернить вас в его глазах, чтобы внушить вам меры, способные задушить его голос или ослабить его энергию, или вывести в заблуждение его патриотизм, чтобы продлить незнание его прав, скрывая от него ваши декреты, по неизменному терпению, с которым он переносил свои несчастья и ждал более счастливого порядка вещей, мы должны понять, что народ — единственная опора свободы. Как примириться с мыслью, что он может быть лишен своих прав той самой революцией, которой мы обязаны его мужеству и нежной и великодушной привязанности, ,с которой он защищал своих представителей! Неужто богатым, неужто сильным мира сего вы обязаны этим доблестным восстанием, спасшим Францию и вас? Эти солдаты, сложившие свое оружие к ногам встревоженной отчизны, разве они были не из народа? А те, кто их вел против вас, к какому классу они принадлежали?.. Что же, народ сражался тогда за то, чтобы помочь вам за-
Речи, письма, статьи 1791 г. 129 щитить его права и достоинство, или: же для того, чтобы обеспечить вам возможность их уничтожить? Для того ли он разбил иго феодальной аристократии, чтобы пасть под иго аристократии богатых? До сих пор я применялся к языку тех, кто, по-видимому, хочет обозначить словом «народ» отдельный класс людей, с которым они связывают некое представление о подчиненности и о презрении. Пора выразиться более точно и напомнить, что система, которую мы оспариваем, подвергает проскрипции девять десятых нации, что она вычеркивает из списка тех, кого она называет активными гражданами, бесконечное множество людей, отличающихся своим образованием, своим мастерством и даже своим состоянием, и которых щадили даже предрассудки спеси. ■В самом деле, такова природа этого института, чтю он приводит к самым нелепым противоречиям, и что приняв богатство в качестве мерила прав гражданина, он отклоняется от этою же правила, связывая их с так называемыми прямыми налогами, хотя очевидно, чтю человек, уплачивающий значительные косвенные налоги, может обладать большим состоянием, чем тот, кто обложен умеренным прямым налогом. Но кто мог придумать поставить священные права людей в зависимость от тамейчивых финансовых систем, от вариаций, от пестроты, которую наша система предетавияет в различных частях государства? Что это за система, где человек являющийся гражданином в одной тскчке французской территории, перестает им быть, полностью или частично, если он переезжает в другую точку; где тот, кто сегодня — гражданин, завтра уже не будет им, вследствие имущественных превратностей! Что это за система, где честный человек, ограбленный несправедливым угнетателем, отбрасывается в класс илотов 59, тогда как другой самым злодеянием своим возвышается в ранг гражданина; где отец, по мере увеличения числа его детей, убедится в том, что он не оставит им в наследство этого звания вместе с малой частью его разделенного имущества; где все сыновья, в половине империи, мюопут обрести родину лишь в тот день, когда у них уже не будет отца!.. Наконец, от чего зависит эта высокая прерогатива члена суверена, если раскладчик государственных налогов волен лишить меня ее, уменьшив на одно су мой взнос, если эта прерогатива подвержена и капризам людей, и непостоянству фортуны. Но прежде всего обратите внимание на зловредные последствия, к которым этот институт неизбежно долзжен повести. Какое мощное оружие вложит он в руки интриге! Сколько предлогов даст деспотизму и аристократии, чтобы устранить из государственных собраний людей, наиболее необходимых для защиты свободы, и предать судьбу государства на произвол богатых и честолюбцев! Даже кратковременный опыт показал нам все опасности такого злоупотребления. Кто из друзей свободы и человечества не стонал, увидя, что в первых же выборных органах, образованных 9 М. Робеспьер, т. I
130 Максимилиан Робеспьер на основе новой конституции, национальное представительство оказалось сведенным, так сказать, к горсти индивидов? Какое плачевное зрелище представляли эти города и области, ще одни граждане оспаривали правомочие других граждан на осуществление прав, общих для всех; ще муниципальные должностные лица и представители народа, посредством произвольных и преувеличенных определений стоимости рабочего дня, казалось, давали качество активного гражданина тому, кто даст более высокую цену!.. Пожелаем же, чтобы мы не почувствовали вскоре пагубных следствий этих покушений на права народа! Но только от вас одних зависит предупредить их. Самые предосторожности, которые вам угодно было принять для смягчения жестокости декретов, о которых я говорю, то сводя к 20 су высшую стоимость рабочею дня, то допуская некоторые исключения, все эти бессильные паллиативы доказывают, что вы сами увидели все величие зла, которое мудрость ваша пршвана искоренить полностью. В самом деле! Какое значение имеет то, что 20 или 30 су будут элементами расчетов, которые решат вопрос о моем политическом существовании? А те, кто достигает только до 19 су, разве не имеют тех же прав? И разве вечйые принципы справедливости и разума, на которых основаны эти права, могут склоняться перед правилами изменчивого и произвольного тарифа? Но посмотрите, пожалуйста, к каким странным последствиям влечет большое заблуждение такого рода. Поскольку основные понятия справедливости вынудили вас искать какого-то паллиатива против него, вы предоставили в награду военным, отбывшим определенный срок службы, пра1ва активного гражданина 60. Вы предоставили эти права и священнослужителям как отличие, если они не могут выполнить денежных условий, требуемых вашими декретами. Вы предоставите эти права и в других аналогичных случаях, по подобйым же мотивам. Но все эти постановления, столь справедливые по своей цели, представляют собою отступления и нарушения основных конституционных принципов. В самом деле, как это, отменив все привилегии, вы могли затем возвести в привилегию осуществление прав гражданина для некоторых лиц и для некоторых профессий? Как могли вы превратить в награду такое благо, которое по самому существу своему принадлежит всем? С другой стороны, поскольку не О'Дни священнослужители и военйые имеют заслуги перед родиною, не обязывает ли вас ,это соображение распространить эту милость и на другие профессии? А если эта милость — награда за заслуги, то как же могли вы ее оказать богатым? Это не все: вы сделали лишение прав активного гражданина наказанием за преступление, и за самое тяжелое из всех преступлений — за преступление против нации. Это наказание представилось вам столь большем, что вы ограничили его сроком, и вы предоставили виновным п01лную возможность положить ему конец первым патриотическим актом, который им
Речи, письма, статьи 1791 г. 131 угодно будет сделать... и этому же лишению вы подвергли всех граждан, котюрые недостаточно богаты, чтобы платить определенный налог. Так, благодаря сочетанию этих декретов, те, кто строили заговоры против спасения и против свюбоды нации, и лучшие граждане, защитники свободы, которым фортуна не благоприятствовала, или котюрые отвергли богатство, чтобы служить родине, оказались смешанными в одной категории. Я ошибаюсь: вы оказываете предпштейие первым. Ибо, как только они соблаговолят заключить мир с нацией и принять благодеяние свюбоды, они mîo- гут верщуть себе полноту прав гражданина, тоща как другие лишены этой возможности бесконечно, и вернуть себе права они могут лшпь при таком условии, которое отнюдь не в их власти. Праведное небо! Гений и добродетель поставлены законодателем ниже, чем богатство и преступление! «Как жаль, что его нет в живых,— говорили мы иногда, сопоставляя эту великую революцию с мыслью о великом человеке, способствовавшем ее подготовке! 61 — Как жаль, что нет среди Haie этого чувствительного и красноречивого философа, чьи проижедения развили у нас те принципы общеютвейной морали, которые сделали нас достойными замьксла о вое- рождении нашей родимы!» Если б он жил еще, что б ой видел? Он увидел бы, Tito священные права человека, которые он защищал, нарушены рождающейся конституцией, и что его имя вычеркнуто из списка граждан. А что сказали бы все те великие люди, которые некогда управляли наиболее свободными и наиболее добродетельными народами земли, но не оставили средств для покрытия расходов на свое погребение, и семьи которых должны питаться на счет государства? Что бы они сказали, если бы, живя среди нас, они видели, как сооружается эта столь хваленая конституция? О, Аристид62, Греция прозвала тебя справедливым и сделала тебя арбитром своей судьбы: возрожденная Франция увидела бы в тебе лишь ничтожного человека, который не платит даже серебряной марки. Тщетно доверие народа призывало тебя для защиты его прав, нет ни одного муниципалитета, который бы не извершяул тебя из своего лона. Ты мог бы двадцать раз спасти родину, но ты не стал бы еще активным гражданином, или имеющим право быть избранным... разве чтю твоя великая душа согласилась бы преоролеть суровость фортуны за счет твоей свободы, или за счет какой-либо из твоих добродетелей. Эти герои знали, и мы сами иногда повторяем, что свобода может быть прочно основана только на нравах. Но какие нравы может иметь народ, у которого законы как будто бы стараются разжечь самую бешеную жажду богатства. И можно ли придумать более верное средство раздражения этой страсти, чем заклеймение честной бедности и резервирование богатству вюех почестей и всей власти? Принять подобный институт, разве это не значит принудить даже самое благородное честолюбие, стремящееся 9*
132 Максимилиан Робеспьер к славе на службе родине, искать убежища в лоне алчности и интриги и превратить самую конституцию в развратительницу добродетели? Что же означает этот гражданский список, который вы столь тщательно афишируете? Он выставляет на показ, с точностью, все имена низменйых персонажей, которых деспотизм откармшивал народными соками. Я тщетно ищу там имя хотя бы одного неимущего честного человека. Этот список дает гражданам такой удивительный урок: «Будь богат любою ценою, или ты не будешь ничем». Как, после этого, вы .могли бы лелеять надежду во1зродить среди нас тот общественный дух, который необходим для возрождения Франции, если, отстранив большую часть граждан от забот об общественных делах, вы вынуждаете их сосредоточить Bioe свои помыслы и все сш,ои влечения на предметах их личных интересов и удовольствий. Иначе говоря, если вы возвышаете эгоизм и легкомыслие на развалинах полезных талантов и великодушных добродетелей, единственных хранителей свободы, то никогда не будет устойчивой конституции в стране, пде она будет как бы достоянием определенного класса, а для других будет только безразличным предметом или причиною ревности и унижения. Если она подвергнется нападению ловких и могущественных врагов, она раньше или позже падет. Уже сейчас, господа, легко предвидеть вое роковые последствия, которые повлекут за собою рассматриваемые мною постановления, если они останутся в силе. Вы скоро увидите, как опустеют ваши первичные и избирательные собрания не только потому, что эти декреты закрывают доступ к ним большей части граждан, но и потому, что большинство тех, кого они допускают, как «например, люди, уплачивающие стоимость трех рабочих дней, будучи ограничены правом лишь выбирать без права быть избранным на должности, предоставляемые доверием народа, не захотят бросать свои дела и свои семьи, чтобы посещать собрания, куда они не могут прийти с теми же правами и с теми же надеждами, что и более зажиточные граждане; разве что некоторые пойдут туда, чтобы продать свои голоса. Этими собраниями завладеет небольшое число интриганов, которые поделят между собою все должности, и они дадут Франции судей, правителей, законодателей. Законодателей, число которых, для столь обширной империи, будет сведено к 750, и которые будут обсуждать, окруженные влиянием двора, вооруженного государственными силами, властью раздавать множество милостей и должностей, и цивильным листом 63, достигающим по меньшей мере 35 миллионов. Смотрите на этот двор, использующий свои огромные ресурсы в каждом собрании при содействии всех этих скрытых аристократов, которые, под маской преданности отечеству, стремятся уловить голоса нации, еще слишком склонной к идолопоклонству, слишком легкомысленной, слишком мало осведомленной о своих правах, чтобы знать, кто ее враги, в чем заключаются ее интересы
Речи, письма, статьи 1791 г. 133 и ее достоинство. Смотрите, как затем этот двор испытает действие своего пагубного престижа на тех членах законодательного собрания, которые пребудут еще не испорченными и не связанными с его интересами. Смотрите, как двор будет играть судьбою Франции с легкостью, отнюдь не удивительною для тех, кто некоторое время следит за развитием ело опасношо духа и его пагубных интриг. И приготовьтесь увидеть, как постепенно Bice будет унижено, развращено, йошощено деспотизмом. Или же спешите вернуть народу вюе его права, общественному мнению — всю свободу, которая ему необходима, чтобы расшириться и окрепнуть. Я заканчиваю здесь эту дискуссию, я мог бы даже, пожалуй, обойтись без нее. Быть может, я должен был бы, прежде всего, рассмотреть, существуют ли, в самом деле, те постановления, которые я оспариваю; являются ли они подлинными законами. Почему бы мне боятыся сказать правду представителям народа? Как мюогу я забыть, что защищать перед ними священное дело людей и неприкосновенный суверенитет нации, со всей откровенностью, какой они требуют, значит дать удовлетворение их самому нежному чувству и, в то же время, воздать вьношую дань их добродетелям? Впрочем, разве весь мир не знает, что ваше подлинное желание, даже ваш подлинный декрет направлены к скорейшей отмене постановлений, о которых я говорю, и что нападая на них, я, в действительности, защищаю мнение большинства Национального Собрания? Поэтому я заявляю: подобные декреты ню требуют да!же особой отмены, они по существу своему недействительны, ибо любая человеческая власть, даже ваша, не компетентна принимать их. Власть представителей, доверенных народа, естественно определяется природой и предметам их мандата. Каков же ваш мандат? Вам доверено выработать законы для восстановления и укрепления прав ваших доверителей. Следовательно, вы не можете лишить их этих самых прав. Смотрите же хорошенько; те, кто вас выбрал, те, благодаря кому вы существуете, это не плательщики прямых налогов в размере серебряной марки, трех, десяти рабочих дней. Это вюе французы, т. е. все люди, рожденные и проживающие (домицилированные) во Франции, или натурализованные, уплачивающие какой бы то ни было налог. Сам деспотизм не посмел навязать других условий гражданам, которых он созывал. Как же могли вы лишить часть этих людей, да еще большую часть их, тех самых политических прав, которые они осуществляли, посылая вас в это собрание, и охрану которых они вам доверили? Вы •этого не можете сделать иначе, как уничтожив свою власть, поскольку ваша власть, это только власть ваших доверителей. Издавая подобные декреты, вы бы действовали не как представители нации; вы бы выступили прямо против этого звания; вы не выработали бы законов; вы поразили бы законодательную власть в самом ее принципе. Самые народы
134 Максимилиан Робеспьер не могли бы ни разрешить их, ни одобрить, ибо они никогда не могут ■отречься ни от равенства, ни от свободы, ни от своего существования <как народа, ни от неотчуждаемых прав человека. Вот почему, господа, когда вы приняли уже известное решение об их отмене, то не столько потому, что сочли это необходимым, сколько для того, чтобы дать всем законодателям и всем хранителям государственной власти великий пример уважения, которое они должны оказывать народам, для того, чтобы увенчать столько спасительных законов и щедрых жертв мужественным дезавуированием преходящей ошибки, ничего не изменившей ни в ваших принципах, ни в вашем стойком и великодушном стремлении к счастью людей. Что же означает достоянное возрождение тех, кто вам поовюрит, что вам ни в коше случае не позволено изменять свои собственные декреты? Р^ак можно было сделать, чтобы перед этим мнимым правилом уступило нерушимое правило, гласящее, что опасение народа и счастье людей есть всегда высший закон? Как можно было навязать основателям французской конституции уничтожение их собственного произведения, и остановить славное развитие судеб нации и всего человечества, только бы не исправлять ошибки, опасность которой опи знали? Быть неизменным дано лишь существу, по природе своей непогрешимому. Переменить — не только право, но и обязанность для всякой'человеческой воли, впавшей в заблуждение. Люди, решающие судьбу других людей, менее чем кто-либо свободны от этой общей обязанности. Но беда народа, внезапно переходящего от рабства к свободе, в том, что, не замечая этого, он переносит в новый порядок вещей предрассудки старого, от которых он не успел еще освободиться. Бесспорно, что эта система абсолютной неотменяемости доста- новлений законодательного органа есть не что иное, как идея, заимствованная у деспотизма. Власть не может отступать не компрометируя себя, говорил он, хотя в действительности еэду случалось быть вынужденным отступить. Это правило действительно годилось для деспотизма, угнетающая власть которого могла поддерживаться только путем обмана и террора. Но попечительная власть представителей народа, основанная на общем интересе и на силе самой нации, может исправить пагубную ошибку, не подвергаясь никакому риску и во^буаддая вокруг себя лишь чувства доверия и восхищения; ее мо(жет скомпрометировать лишь неодолимое упорство в сохранении мер, противоречащих свободе и осужденных общественным мнением. Есть, однако, некоторые декреты, которых вы не можете отменить, это те, которые содержался в Декларации прав человека, ибо не вы создали эти законы: вы их только обнародовали. На эти-<тю неизменные декреты нредвечшго законодателя, вложенные в разум и сердце каждого человека пре|жде, чем вы их записали в ваш кодекс, я ссылаюсь, выступая против постановлений, которые их нарушают и должны исчезнуть
Речи, письма, статьи 1791 г. 135 перед их лицом. Вам надлежит выбрать одни или другие. И ваш выбор не может быть неопределенным, в соответствии с вашими собственными принципами. Я предлагаю поэтому Национальйо1му собранию следующий проект декрета: («Национальное собрание, проникнутое религиозным уважением к правам людей, охрана которых есть цель всех политических учреждений, убежденное в том, что конституция, сшданная для обеспечения свободы французскому народу и для того, чтобы помочь освобождению мира, должна быть прежде всего построена на этом принципе, заявляет, что все французы, т. е. все люди рожденные и проживающие ©о Франции, или натурализованные, должны пользоваться полнотою и равенством прав гражданина и доступом ко всем государственным должностям, без других различий, краме различия добродетелей и талантов». О НЕРАВЕНСТВЕ В НАСЛЕДОВАНИИ. Речь в Национальном собрании 5 апреля 1791 г. 64 Господа, всякий институт, направленный к увеличению неравенства в имущеотвах, вреден и противоречит общественному счастью. Я знаю, что невозможно установить поганое равенство и что множество различных причин неизбежно, в той или иной мере, нарушает таковое. Но я говорю, что целью законов должно быть сохранение равенства постольку, поскольку это позволяет природа вещей, и что законы противоречат всем принципам разума, если они сами стараются нарушить равенство. Равенство есть источник всех благ. Крайнее неравенство — источник всех зол. Оно следует за тиранами и рабами, за угнетателями и угнетенными. Из-за него человек унижает человека и превращает своего ближнего в орудие своей гордыни, в игрушку своих страстей или в соучастника своих преступлений. Может ли существовать добродетель, счастие в стране, где один класс индивидов мсхжет пожирать средства существования нескольких миллионов людей. Большие богатства порождают излишества роскоши и наслаждений, которые развращают в одно и то же время и тех, кто ими обладает, и тех, кто им завидует. И тогда добродетель находится в презрении, одно лишь богатство в чести. Самые законы становятся лишь орудием, в руках богатых, для угнетения бедных. Напрасно говорят тем и другим, что они родились равными. Это повседневно опровергается печальным опытом. Человек потерял понятие своих прав и чувство своего достоинства. Вечные законы справедливости и разума считаются просто химера|ми, и те, кто осмеливается ссылаться на них, рассматриваются как
136 Максимилиан Робеспьер безумцы, а то даже как мятежники. Законодатели, вы ничего не сделали для свободы, если законы ваши не направлены к тамгу, чтобы, при помощи мягких и эффективных средств, уменьшить крайнее неравенство иму- ществ. Наиболее прямо к этой цели идет тот закон, который устанавливает равный раздел. Вы сючли такой закон необходимым. Неужели вы позволите, чтобы по воле человека этот закон был уничтожен или обойден? Что мюглю бы быть мотивом столь пагубного противоречия? Разве собственность человека сохраняется и после его смерти? Может ли он издавать законы, когда его нет в живых? Может ли он распоряжаться той частью земли, которой он располагал при жизни, когда он превратился в презренный прах? Неужели вы надеетесь на то, что воля завещателя окажется мудрее самой мудрости законов? Нет. Учтите влияние человеческой слабости и обстоятельств, в которых обычно находится человек, составляющий свое завещание, и вы увидите, что слепое предпочтение, страсти, капризы, даже прямое внушение, имеют решающее значение для этих актов гораздо чаще, чем разум. Поскольку человек всегда представляет себе конец своего существования в бесконечно отдаленной перспективе, поскольку мысль о завещании связана с мыслью об его личном разрушении, он обычно откладывает этот важный акт до той поры, когда его разум уже ослаблен возрастом или поглощен болезнью. Во все времена его осаждает жадность; она преследует его, под маской дружбы, даже на его смертном одре. Вообще, право завещания дает пищу интриге и обману, это камень преткновения для слабости и доверчивости, это начало раадоров. Неужели вы, в самом деле, думаете, что завещатели будут пользоваться этим правом для того, чтобы распределить свое имущество в соответствии с правилами драгоценного равенства, которое должно быть единственной основой ваших декретов? Нет, если некоторые и проявляют такую щедрость, то большинство предпочитает тех из своих близких, которые уже и без того облагодетельствованы фортуной. Они гордятся тем, что принадлежат к их кругу; с ними они живут, их они всегда охотнее ласкают, между тем, как они с презрением отталкивают бедных и незнатных родственников, которых они, по-видимому, стыдятся. Стоит ли говорить об этой нелепой гордости, которой нравится осыпать всеми преимуществами одного любимца-наследника, об этом гибельном предрассудке, глубокие корни которого еще скрыты под обломками феодализма? Этот предрассудок будет еще долго господствовать и будет иметь большую власть, чем когда-либо раньше, если вы оставите полную свободу воле завещателей. Ибо, в своем тщеславии, те, кто больше всех оплакивает блестящие'химеры феодализма, постараются веять реванш над самим законам, нарушая его разумные постановления своими частными распоряжениями. Сторонники права завещания видят в нем благодетельное средство, при помощи
Речи, письма, статьи 1791 г. 137 которого отцы могут поддерживать у своих детей чувство долга и обеспечить себе их покорность. Но нет, никовда сыновняя любовь не может иметь другой основы, кроме природы и нравов. Пытаться основать ее на жадности столь же нелепо, как и безнравственно. Посмотрите, как эта система опровергается опытом, вернее, вспомните, какие несчастья приносит в лоно семьи право завещания. Вспомните эти бесконечные процессы, которых оно является неистощимым зародышем; вспомните эти подлые маневры, эти гнусные ухищрения, .посредством которых жадность старается добиться отцовского предпочтения и наследства. Вспомните о детях, принесенных в жертву другим детям. Вспомните о безжалостном богатстве брата, оскорбляющего бедность другого брата. Посмотрите, как муки зависти и бешенство мщения вытесняют кроткие естественные чувства и очарование домашнего мира. Между тем, ведь эти частные семьи составляют большую семью всего государства. Частные нравы состатляют основу общественных нравов. Таким образом, общее счастье отравлено в самом своем источнике. Свобода подорвана в самых своих основаниях. Неужели этим огромным недостаткам противопоставят избитую декламацию относительно мнимых преимуществ отеческой власти? Я не отвечу на это, что отнюдь не доказано, что те части Франции, где этот институт принят, являют больше образцов семейных и общественных добродетелей, чем те, где его не знают. Я не буду спрашивать, совместима ли такая пестрота в законах одной и той же империи с принципами вашей шнетитуции. Я даже не стану привлекать ваше внимание к тому, что лишь случай перенес к нам эту систему, созданную для других обстоятельств или для другого народа, который сам получил ее по причинам не более разумным. Ню я скажу, что если есть что-то хорошее и священное в отеческой власти, то это то, что в нее вложено природой, а не то, что добавлено преувеличенными системами. Я скажу, что сама природа дала меру ее продолжительности и объема в соответствии с интересами и потребностями тех, кого она должна защищать, а не руководствуясь лишь пользою тех, кто ее осуществляет, и чтю законодательство допускает ошибку, когда оно переходит через эту священную границу, когда оно продлевает опеку граждан далее зрелого возраста, и детство человека продлевает до предела его жизни, когда оно лишает граждан права собственности и ставит свободное осуществление ими их возможностей в зависимость не от их возраста и их разума, а от долговечности их отцов или дедов, т. е., когда оно отрывает их от самих себя и от их родины. Нет, нельзя установить общественный порядок, нарушая природу и разум, это можно сделать лишь внимательно к ним прислушиваясь. Вернемся же к принципам равенства и общественного порядка, которые вы сами закрепили. Мы этим не сделаем ничего нового или
138 Максимилиан Робеспьер необыкновенного, ибо многие наши обычаи запрещают завещателям нарушать равенство между их наследниками как по прямой, так и по боковой линии. Я прошу о том, чтобы Национальное собрание декретировало: во-первых, что никто не мюжет, никакими завещательными распоряжениями, нарушить пршнцип равенства разделов, производимых между его наследниками как по прямой, так и по боковой линии; во-вторых, что субституции уничтожены, исключая тех, которые уже вступили в силу65. ОБ ОРГАНИЗАЦИИ НАЦИОНАЛЬНОЙ ГВАРДИИ. Речь в Национальном собрании 27 апреля 1791 г. 66 Господа, организация вооруженных сил великой нации, бесспорно, самая опасная из операций, которые приходится делать законодателям. Такой институт не терпит ни посредственных преимуществ, ни посредственных недостатков. И если он не является наиболее твердой опорой свободы, он становится самым страшным орудием деспотизма. Он заслуживает, поэтому, вашего внимания. Чтобы показать, каковы основы подлинной организации национальной гвардии, надо прежде всепо сделать то, о чем ваш комитет и не подумал, а именно исследовать, какова подлинная цель учреждения национальной гвардии. Почему вы хотите ее организовать? Для того ли, чтоб увеличить ваши военные силы и ваши средства завоевания и о|бороны против внешних врагов? Нет, вы обладаете огромной армией, пропорциональной населению государства. Вы удвоили ту армию, которою нация располагала раньше. Нельзя же, после того, как вы торжественно отказались от всяких завоевательных проектов, и предложили всем нациям знак всемирного согласия, считать, что эти меры все еще не достаточны. Я имею в виду, что вы хотите организовать национальную гвардию на все времена. Может быть, в этом отношении будет уместно напомнить вам, что этот обычай, содержать в мирное время большие армии, всегда устрашал свободные народы и сковывал Европу. Или это делается для охраны внутреннего порядка и общественного спокойствия? Это отнюдь не главная цель. Я никогда еще не видел, чтобы для содержания полиции вся нация организовалась на военный лад. И если бы сочли, что все вооруженные силы, которые вы уже создали, и учреждение вашей национальной жандармерии, этой копии прежней конной стражи, что все это ниже того, чего требует предусмотрительность законодателей, пришлось бы сделать вывод, что вы издаете довольно слабые законы, или что вы издаете за-
Речи, письма, статьи 1791 г. 139 коны для народа, который их недостоин. Пришлось бы игнорировать тот факт, что в Англии дело полиции доверено горсти невооруженных людей, и что даже половина принятых вами мер предосторожности привела бы в ужас английскую нацию. Словом, пришлось бы взвести клевету на законы, на людей и на свободу. Какова же подлинная цель национальной гвардии? Вспомните то время, когда она родилась, и вы не сможете ошибиться в ответе. Свобода родила ее для своей защиты, когда деспотизм собирал против нее свои силы. В этом Собрании поднялись голоса, призывающие национальную гвардию; и В1ся нация ответила на призыв, она вся явилась, так сказать, вооруженной. У нее нет другой причины оставаться вооруженной, кроме той, ради которой она взялась за оружие; она взялась за оружие, чтоб завоевать свободу, она сохраняет его, чтобы ее защищать. Конституционные законы начертают правила, которые надо блюсти, чтобы быть свободным; но фактически свободными делает нас общественная сила, обеспечивающая исполнение законов. Самый неизбежный из всех законов, единственный, которому всегда обеспечено повиновение, это закон силы. Вооруженный человек — господин того, кто не вооружен; -большая вооруженная организация, неизменно пребывающая среда невооруженного народа, неизбежно становится арбитром его судьбы; тот, кто командует этой организацией, кто передвигает ее по своему усмотрению, сможет очень скоро все подчинить себе. Чем строже будет дисциплина, чем тверже будет проводиться принцип пассивного повиновения и абсолютной субординации, тем страшнее будет власть этого начальника; ибо мерой его силы будет сила всей этой организации, душой которой он является; и если даже в настоящее время он не хочет ею злоупотребить, или если чрезвычайные обстоятельства не позволяют ему сделать это безнаказанно, тем не менее ясно, что повсюду, где существует подобная мощь без противовеса, народ не свободен, вопреки всем конституционным законам; ибо свободным человеком является не тот, кто в настоящее время не угнетен, а тот, кого постоянная и достаточная сила гарантирует против угнетения. Следовательно, безумна всякая нация, в лоне которой находится многочисленная и дисциплинированная армия под командованием монарха, если эта нация считает себя свободной, не окружив себя мощной охраной. Она не может оправдать это мнимой необходимостью противопоставить равную военную силу силе окружающих ее порабощенных наций. Не все ли равно людям великодушным, каким тиранам они подчинены? И стоит ли столько заботиться и проливать кровь, чтобы сохранить за деспотом огромные владения, где он сможет спокойно попирать ногами миллионы рабов?
140 Максимилиан Робеспьер Мне нет надобности отмечать, что великодушный патриотизм французских солдат и приобретенные ими в этой революции права на благодарность нации и всего человечества отнюдь не колеблют верность тоню принципа, что национальная гвардия является противовесом армии; ибо конституция не делается для каких-то преходящих обстоятельств; мысль законодателя должна охватывать будущее, так ж'е как и настоящее. Итак установим, как первый принцип, что национальная гвардия должна быть организована таким образюм, чтобы исполнительная власть оказалась беаоилывой повернуть против общественной свободы те огромные силы, кютю'рыми ее вооружила сама конституция; но этого отнюдь не достаточно; нужно также, чтоб она не могла никогда угнетать свободу или исполнительную власть, поскольку таковая, до тех пор, пока она остается в начертанных ей конституцией границах, сама есть часть прав нации. Такова двойная цель, которой должна отвечать конституция национальной гвардии; с этой двойной точки зрения я хочу ее рассмотреть. Первая цель представляет нам очень простые положения. Раз этот институт есть своего рода лекарство против чрезмерной власти, которую вооруженная сила дает тому, кто ею командует, то из этого вытекает, что национальная гвардия отнюдь не должна быть организована наподобие линейных войск; что национальная гвардия не должна быть подчинена командованию линейных войск; что нужно устранить из ее организации все, что, рано или поздно, могло бы привести к такому подчинению, поскольку, в этом случае, вместо того, чтоб уменьшить опасность, создаваемую могуществом линейных войск, она бы еще увеличила ее, и, вместо того, чтобы создать солдат для охраны свободы, она лишь доставила бы честолюбию государя новых подручных. Из этого простого принципа я вывожу следующие столь же простые следствия: во-первых, что ни государь, ни какое-либо другое лицо, находящееся под его особым влиянием, не должны назначать ни начальников, ни офицеров национальной гвардии; во-вторых, что начальники и офицеры линейных войск не могут быть начальниками или офицерами национальной гвардии; в-третьих, что государь не должен ни повышать по службе, ни награждать, ни наказывать национальных гвардейцев. Наконец, господа, тщательно избегайте всего, что могло бы зажечь в душе граждан-солдат тот военный дух, который изолирует солдат от граждан, м который и побуждает их связывать свою славу и личный интерес с различными целями, что ведет к разорению граждан. Это не та храбрость, которая требуется для защиты родины. Явная очевидность этих идей освобождает меня от необходимости более подробного объяснения. Я перехожу ко второй и наиболее важной цели, о которой я уже упомянул, а именно к рассмотрению вопроса о средствах, которые следует применить, да-
Речи, письма, статьи, 1791 г. 141 бы национальная гвардия не могла сама угнетать свободу гра|ждан. Все эти средства, мне кажется, мощут быть сведены к одному общему принципу: не допустить, чтобы отряды национальной гвардии превратились в единую организацию и чтобы в них образовался тот особый дух, который похож на дух замкнутой организации. Такова уже природа вещей, что вшкая организация, как и вЮякий индивид, имеет волю, отличную от общей воли. Чем эта организация могущественнее, чем больше у нее .сознание своих сил, тем эта воля становится более активной и повелительной. Вспомните, до какой степени дух деспотизма и господства свойствен военным во все времена и во всех странах, с какой легкостью они ставят качество гражданина ниже качества солдата. Страшитесь, особенно, этой пагубиой склонности у нации, привыкшей на протяжении многих лет оказывать военным исключительное уважение; ведь даже самые серьезные народы не были от этого свободны. BicnoiMHïïre о римских гражданах под командованием Цезаря: если, в момент взаимного недовольства, он хотел их унизить, он, обращаясь к ним, называл их не солдатами, а гражданами, quirites, и при этом слове они краснели и возмущались. У нас легко будет избежать всех этих отрицательных явлений. Вспомним, какое огромное расстояние отделяет организацию армии, предназначенной для внешней войны, от организации граждан, вооружившихся, чтобы быть готовыми защищать в случае надобности свои права и свою свободу против узурпации деспотизма67; вспомним, что длительность опасной 'службы, закон слепого и пассивного повиновения, превращающий солдат в автоматы, не совместимы с самой сущностью их долга, с великодушным и просвещенным патриотизмом, который должен быть их главным двигателем. Не старайтесь внушить им тот же дух, что у линейных войск, не воздействуйте на них теми же средствами. Особенно надо избегать у нас смешивать качество солдата с качеством гражданина: их разделяют военные различия. Примите все необходимые предосторожности против влияния начальников; все офицеры дооцжны назначаться на весьма ограниченные сроки; командиры никогда не должны объединять под своей властью нескольких дистриктов; уничтожьте знаки различия, которые всегда неуместны, когда их носят вне службы. Это детское тщеславие никому не подобает так мало, как начальникам граждан-солдат! Защитники родины, вы не будете жалеть об этих игрушках, которыми монархи платят за слепую преданность своих придворных. Мужество, добродетели свободных людей, священное дело, ради которого вы вооружились, вот ваша слава, вот ваши украшения (аплодисменты). Быть вооруженным для своей собственной защиты, это право каждого человека, без различий; быть вооруженным для защиты родины, это право каждого гражданина. Те, кто бедны, становятся ли по этой причине
142 Максимилиан Робеспьер иностранцами, рабами? Надо зашить сю в,оей откровенностью: нет, они действительно граждане. Представители французского народа не лишили этого звания подавляющее боотыпийапво своих доверителей. Ибо известно, что все французы, без всяких различий, приняли участие в выборах депутатов в Национальное собрание. Депутаты не могли обратить против граждан ту власть, которую они от них же получили, они не могли похитить у народа те права, которые им поручено охранять и укреплять, ибо тем самым депутаты уничтожили бы свою собственную власть. Они этого не могли; они этого не хотели, они этого не сделали (аплодисменты). Но если бедные — действительно граждане, то у них остаются гражданские права, если только качество гражданина не стало пустым титулом, насмешкой. Но среди всех прав, которые это качество включает, есть ли хотя бы одно, которое было бы более существенным и естественным образом основано на наиболее неприкосновенных принципах всякого человеческого общества. Если вы их лишите этого права, укажите мне хоть какое-нибудь основание оставить им какое-либо другое. Таких оснований нет. Поэтому признайте, в качестве фундаментального принципа организации отрядов национальной гвардии, что все домицилированные граждане имеют право быть допущенными в число национальных гвардейцев; и декретируйте, что они смогут записаться в качестве таковых в регистрах общины, где они проживают. Этим неприкосновенным правам можно противопоставить только предрассудки, интриги, клевету и недобросовестность. Поборники этих пагубных систем, перестаньте клеветать на народ и кощунствовать против вашего суверена, изображая его постоянно в его значительной части недостойным своих прав. Народ добр, терпелив, великодушен. Народ требует лишь спокойствия, справедливости, права жить. Интересы, желания народа, это интересы, желания природы, человечества; это общие интересы. Интересы тех, кто не народ, кто может отделиться от народа, это интересы честолюбия и надменности (аплодисменты). Г. Люка. Я спрашиваю, что этот господин понимает под словом «народ». Я понимаю это слово как всеобщность граждан. Г. Робеспьер. Я сам возражаю против употребления слова «народ» в ограниченном смысле; и если я его употребил в этой речи, то это потому, что в силу старинных привычек в нашем современном языке нет возможности обозначить одним словом лиц, коим запрещено ношение оружия, не пользуясь этим ^выражением. Предположим, что, вместо этой несправедливой системы, примут сформулированные мною принципы; и мы сразу увидим, что из этого вытекает, так сказать естественно, организация национальной гвардии, со всеми ее цреимуществами, без каких-либо отрицательных последствий. С одной
Речи, письма, статьи 1791 г. 143 стороны, невозможно, чтобы исполнительная власть и та сила, кютюрой она вооружена, низвергли конституцию, потому что нет силы, способной противостоять силе вооруженных граждан; с другой стороны, столь же невозможно, чтобы национальная гвардия стала опасной для свободы, ибо не может нация хотеть сама себя угнетать. Смотрите, как повсюду, вместо господства и рабства, рождаются чувства равенства, братства, доверия и все те кроткие и великодушные добродетели, которые ими неизбежно порождаются; смотрите также, сколь просты и легки в этой системе средства осуществления. Чтобы внушать страх внутренним врагам, нет необходимости подвергать столько миллионов вооруженных граждан, разбросанных на протяжении в|сей страны, казарменной службе и сложной дисциплине армии, предназначенной вести войну вдалеке. Им достаточно собираться и вооружаться в определенные периоды по требованию административных органов, бежать защищать свободу, когда ей угрожают, чтобы выполнить задачу своего учреждения. Свободные кантоны Швейцарии дают нам примеры этого рода, хотя их милиция имеет более широкое назначение, чем ваша национальная гвардия, и хотя у них нет никаких других войск для борьбы с внешними врагами. Там каждый гражданин — юолдат, но только тоща, когда нужно им быть, как сказал Ж.-Ж. Руасо. В воскресные и праздничные дни отряды милиции производят свои упражнения по очереди согласно списку. Когда они находятся у себя дома, милиционеры не получают никакой платы, но как только они отправляются в поход, они на государственном жалованьи. Но, возразят мне, вот человек, который не достаточно богат, чтобы жертвовать часть своего времени на гражданские обязанности. Вместо того, чтобы, таким образом, осуждать большую часть граждан на своего рода политическое рабство, следует, наоборот, устранить препятствия, которые могли бы их отдалить от общественных функций. Платите тем, кто их выполняет, возмещайте расходы тем, кого общественные интересы призывают на собрания, экипируйте и вооружайте граждан-солдат: для установления свободы мало того, чтобы граждане могли заниматься общественным делом; надо еще, чтоб они действительно могли его осуществлять. Впрочем, чтоб остаться в рамках обсуждаемого предмета, я заключаю, что государство должно произвести расходы, необходимые для того, чтобы дать возможность гражданам выполнять функции национальных гвардейцев, что оно должно их вооружить, что оно должно, как в Швейцарии, платить им жалованье, когда они покидают свои очаги, чтобы защищать его. И может ли быть более священный общественный расход? И сколь странной была бы та экономия, которая, щедро наделяя всем пацубную и развращающую роскошь или великолепие приспешников деспотизма, отказывала бы во всем потребностям людей, выполняющих об-
144 Максимилиан Робеспьер щественные функции, и защитников свободы! О чем говорила бы такая экономия, еюли не о том, что предпочитают деспотизм деньгам, и деньги — добродетели и свободе. О ПРАВЕ ПЕТИЦИЙ. Речь в Национальном собрании 9 мая 1791 г.68 Если, декретируя право петиций, вы думали, что предоставляете французам новое право, вы ошибались. Право петиции есть не что иное, как принадлежащая каждому гражданину вюзмояшость выразить свои пожелания и потребовать необходимое у тех, кто может удовлетворить его потребноюти. Французы пользовалась этим прато'м еще до того, как вы собрались, никакой закон его не ограничивал, и декрет, который вы могли бы издать, чтоб установить границы этого права, единственный новый шаг, который вы могли бы сделать в этом направлении. Пра1вю петиции признано и считается шященным не только у свободных народов: самые абсолютные деспоты считали для себя долгом и честью сохранять его за своими подданными. Так, Фридрих Великий 69 призывал нести ему все жалобы, которые его народы хотели ему представить. А вы, законодатели, представители народа, неужели вы осмелитесь оспаривать хотя бы у одного из ваншх сограждан право обратитыся к ва1м со своим пожеланием, своими замечаниями, своими проюьбами и своими требованиями, вюякий раз, когда он сочтет, что это отвечает общему интересу, в котором они все участвуют! Исходя из этого бесспорного принципа, как можно в этом отношении проводить различие между гражданами активными и гражданами неактивными? Я не снизойду до ответа на те инсинуации, посредством которых хотели заранее дискредитировать мое мнение. Нет, конечно, не для того, чтобы возбуждать граждан к восстанию я выступаю здесь, а для того, чтобы защищать право людей; я не признаю ни за кем права сковывать свободу моего мнения по этому вопросу; и если кто-либо захочет меня обвинить, я охотно соглашусь сопоставить мои принципы и мое поведение с его принципами и поведением, и, пожалуй, я не испугаюсь такого сопоставления. Итак, я заявляю, что я продолжаю придерживаться тех принципов, которые я непрестанно поддерживал с этой трибуны; я буду их отстаивать до самой смерти; и мы были бы сведены к очень жалкому положению, если б оказалось, что можно успешно изображать нас в качестве возмутителей общестаенного спокойствия и врагов порядка на том основании, что
Оноре Мирабо Гравюра Хонвуда по рисунку Р а ф ф е Гос. музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина. Москва
Антуан Барное Гравюра Боссельмана по рисунку Р а ф ф е Гос. музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина. Москва
Речи, письма, статьи 1791 г. 145 мы продолжаем энергично защищать самые священные права, защиту которых нам поручили наши доверители, ибо наши доверители это все французы, и я их буду защищать всех, особенно наиболее бедных (аплодисменты) . Я мог бы, пожалуй, сказать г. докладчику: если вы признаете за неактивными гражданами право жалобы, .почему бы не отметить этого в вашем проекте декрета. Я мог бы также предложить ему составить первую статью в соответствии с тем, что он сказал, и добавить к этой статье слова: «п однако неактивные граждане смогут направлять жалобы»; ве}дь таков смысл: его мнения; но если б он решился так ее сформулировать, разве это не вызвало бы смеха и жалости? В самом деле, что такое жалоба, если это не просьба, петиция, связанная с какой-то болью, с разоблачением перенесенного ущерба? Таким образом, проводимое г. докладчиком различие между жалобой и петицией абсурдно. Господа! Разве не следовало бы особенным образом обеспечить драво петиции неактивным гражданам? Чем слабее и несчастнее человек, тем больше у него нужд, тем более ему необходимы просьбы! Что же, неужели вы б отказались принять петиции, которые вам будут представлены наиболее бедным классом граждан? Но ведь бог терпит про)сьбы! Бог принимает пожелания не только самых несчастных, во даже самых грешных. А кто же вы? Разве вы не защитники бедных, разве вы не глашатаи законов вечного законодателя? Да, господа, только те законы мудры и справедливы, которые соответствуют законам человечности, справедливости, природы, продиктованным верховным законодателем. И если вы не глашатаи его законов, если ваши чувства не соответствуют их принципам, то вы уже не законодатели, вы скорее угнетатели народов (аплодисменты). Я считаю поэтому, что Собрание не может предоставить исключительное право петиции активным гражданам: я даже думаю, что Собрание, как законодатель и представитель нации, некомпетентно лишить этого неотъемлемого права человека и гражданина (аплодисменты). Перехожу ко второму существенному пороку проекта комитета, заключающемуся в создании всевозможных препятствий коллективному осуществлению права петиции. Собрание индивидов, так же как и отдельное лицо, обладает правом петиции, и это право отнюдь не есть узурпация политической власти; оно не имеет ничего общего с властью, которая должна быть строго резервирована за теми, кто ею облечен народом. Право петиции есть, наоборот, естественное право, и я утверждаю, что, поскольку каждый человек в отдельности имеет право петиции, вы не можете запретить собранию людей, какое бы звание или наименование оно ни носило, выразить свое пожелание и сообщить его кому бы то ни было. 10 М. Робеспьер, т. I
146 Максимилиан Робеспьер Нам постоянно говорит о беспорядках. Нас пугают самыми страшными бедствиями, если мы оставим за обществами право петиции, которым они пользовались до сего времени, не встречая никаких возражений. Но какпе же факты можно привести? Я хорошо знаю, что петиции были направлены теми обществами, которые неусыпно следят за соблюдением законов и известны под именем Друзей конституции, что они часто представляли в Национальное собрание адресы, исполненные добрых принципов, которые могли возбудить муцроють законодателя и открыть ему важные для общественного спасения факты: я ясно вижу огромные благодеяния, совершенные этими обществами; но я нигде не замечаю какого-либо совершенного ими зла. Я думаю поэтому, что, поскольку дело касается права петиций, не следует обсуждать проекта Конституционного комитета. Можно было бы вам представить не менее разительные соображения относительно права афиши; но я их резервирую для другого времени, на тот случай, еюли не будет принято мое предложение снять с обсуждения проект Ко1митета, которое я прошу поставить на голосование (аплодисменты). О ПОЛОЖЕНИИ ЦВЕТНЫХ ЛЮДЕЙ. Речь в Национальном собрании 12 мая 1791 г. 70 Следует отметить, что вопрос ищет не о том, предоставите ли вы цветным людям политические права, а о том, оставите ли вы их им; ибо они имели эти права до ваших декретов (ропот) ; и поскольку тогда цветные люди имели равные права с белыми, из этого вытекает, что революция подняла их шо самой природе вещей на тот же ранг, на который она подняла белых людей, т. е. к обладанию политическими правами. Разве ваши предыдущие декреты лишили их этих прав? Нет. Ибо, вы очень хорошо помните, что вы издали один декрет, который дает права активного гражданина всем лицам, имеющим собственность в колониях и платящим налог. И свободные цветные люди включены в эту категорию. Заметьте также, что с тех пор никакой другой декрет не внес в него изменений; что мотив, который хотели представить как декларацию, направленную против декретированного, не был формальным законом; но этот мотив и не содержит ничего из тото, что ему приписывают; он предоставляет инициативу колониям, стало быть, и гражданам колоний. А так как свободные цветные граждане и до этого имели те же права, что и белые, и даже на основании предыдущих декретов, то очевидно, что они должны разделить инициативу с белыми поселенцами, с которыми они равны в правах. Таким образом, ваши последующие декреты отнюдь не изменили первых. Вам говорят, что вы потеряете свои колонии, если вы не лишите вольных цветных граждан политических прав.
Речи, письма, статьи 1791 г. 147 Несколько голосов. Это не так. Робеспьер. Если это не так сказано, то смысл таков. Почему вам якобы угрожает потеря колоний? Да потому, что часть граждан, которых называют белыми, хотели получить эти права исключительно для себя и они говорят вам через посредство тех, кто вносит проект комитетов: если вы не предоставите политические права исключительно нам, мы будем недовольны; ваш декрет создаст недовольство и волнения в колониях, он может иметь гибельные последствия. Прежде всего, я спрашиваю Национальное собрание, правильная ли это будет политика, если законодатель будет вступать в такого рода сделки с личными интересами, со 'страстями, с надменностью определенного класса граждан; я спрашиваю, политично ли отступать таким образом перед угрозами и торговать правом людей и самыми священными правами справедливости и человечности {аплодисменты). Затем, господа, мне кажется, что это угрожающее возражение довольно слабо, поскольку очевидно, что оно может быть повернуто против тех, кто его выдвигает. В самом деле, если, с одной стороны, вам выдвигают это возражение белые, то разве, с другой стороны, цветные люди не могут выдвинуть подобное же возражение? А я думаю, что свободное негодование свободных людей, мужество, с которым они будут защищать свою свободу, не менее могущественны, не менее грозны, чем оскорбленная гордость тех, кто не получил тех несправедливых преимуществ, на которые они притязали (аплодисменты). Итак, в этом отношении, опасность одинакова с обеих сторон. Я добавлю одно замечание, которым мы обязаны г. Барнаву. Он считает, что опасность меньше со стороны белых: по его мнению, самые богатые люди колоний, самые образованные из белых выражают сочувствие делу цветных людей. Но на чем же основывается та партия белых, которая хочет лишить своих сограждан политических прав? Каков мотив этого крайнего отвращения? Они уверяют, что это уменьшит уважение черных к белым, которые могут ими управлять лишь при помощи устрашения. К тем убедительным аргументам, которые уже были выдвинуты против этого возражения, я добавлю, что, провозглашая сохранение политических прав цветными людьми, вы лишь укрепите власть хозяев над рабами, поскольку у всех цветных граждан, собственников и хозяев, будут те же интересы, что и у белых. Повторяю, ясно, что субординация будет еще сильнее скреплена в колониях, тогда как, если вы произведете раскол между белыми и цветными людьми, вы, естественно, сблизите между собою всех цветных людей, у которых не будет тех же прав и интересов, что у белых; вы всех их сближаете с неграми. И если тогда будет угрожать восстание рабов против хозяев, то очевидно, что оно будет гораздо страшнее, так 10*
148 Максимилиан Робеспьер как оно будет поддержано свободными цветными людьми, которые не будут заинтересованы, наравне -с белыми, в сохранении существующего порядка. Вы видите, таким образом, господа, к чему сводятся все эти хитросплетения, расточаемые частью белых поселенцев, чтобы добиться права господства в колониях. Вы видите, что эти возражения очевидным образом противоречат правильно понятым интересам как колоний, так и белых. Вы видите, что их система ведет .к подрыву общественного спокойствия и к разрушению колоний. Посмотрим теперь, правильно ли утверждение, что предлагаемая Комитетом «статья не направлена к лишению прав цветных людей. Что вам сказали? Вам сказали, что это только своего рода отсрочка, что это лишь иной, но гораздо более верный и разумный способ обеспечения цветным свободным людям должной справедливости. Каков этот столь благоприятный способ? Он заключается в избрании конгресса (ропот). Г. Грегуар. Похоже на то, что существует заговор, чтобы не дать защитникам справедливости и человечности возможности быть выслушанными. Г. Деменье71. Мы требуем, чтобы г. Робеспьер был выслушан. Г. Робе«спь ер. Но из кого будет состоять этот конгресс? Из белых. И эти же белые потребуют, чтобы цветные люди не пользовались этими правами. Но, господа, это значило, бы отослать цветных людей к их противникам для получения тех прав, которых они требуют и которых, как они говорят, их нельзя лишить. Если так рассуждать, господа, то когда впервые во Франции встал вопрос о том, должно ли так называемое третье сословие иметь равное с двумя другими сословиями представительство, было бы неглупо собрать в одном из городов Франции конгресс, составленный наполовину из духовенства и наполовину из дворян, чтобы предложить правительству их заключение по этому вопросу. Пусть мне укажут действительную разницу между этим примером и предложенным Колониальным комитетом декретом, и я соглашусь принять этот декрет. Но если сравнение точно, если положение в обоих случаях совершенно одинаково, я требую, чтобы важнейшие интересы человечества, священные права значительной части наших сограждан не были преданы в руки класса людей, который обращается к вам лишь для того, чтобы добиться права господства над этими согражданами и безнаказанного угнетения их. Нельзя сказать, что Колониальный комитет не пытается успокоить вас относительно угрозы столь возмутительной несправедливости. Г. Варнав сказал вам, что цветные люди ничем не рискуют, если эта мера будет принята. Но, господа, заметьте, как это возражение противоречит аргументам, выдвигаемым их противниками; вам почти внушают как нечто бесспорное, что предложение белых будет благоприятно для цветных
Речи, письма, статьи 1791 г. 149 людей; и это утверждают те самые люди, которые вам говорили, чтобы вызвать у вас ужас, что, если вы выскажетесь в пользу цветных людей, вы породите такое недовольство белых, вы создадите такой беспорядок в наших колониях, что это будет конец; наших колоний и нашей торговли. Нет, господа, когда руководствуются, не скажу только справедливостью, но хотя бы здравой политикой, то не рассуждают столь противоречивым образом. 1Это значит хотеть лишить Национальное собрание его характера народности {возгласы справа: А! А!), его роли защитника прав человека, что составляет главное основание его власти. Я спрашиваю — не является ли здоровой политикой, единственно подобающей Национальному собранию, та, которая, в согласии со справедливостью и разумом, обеспечит свободным цветным людям признание их законных прав {аплодисменты). О СМЕРТНОЙ КАЗНИ. Речь в Национальном собрании 30 мая 1791 г.72 Когда в Аргос пришла весть о том, что в Афинах некоторые граждане были приговорены к смертной казни, люди поспешили в храмы умолять богов о том, чтоб они отклонили афинян от столь жестоких помыслов. Я пришел сюда просить не богов, а законодателей, которые должны быть их истолкователями и их органами, о том, чтобы они вычеркнули из кодекса французов эти кровавые законы, предписывающие юридические убийства, которые противоречат разуму и человечности и, еще больше, общим интересам. Я хочу обосновать перед ними два основных положения: во-иервых, что смертная казнь по существу несправедлива; во-вторых, что это не наиболее репрессивное из всех наказаний, и что она гораздо больше способствует умножению преступлений, чем их предупреждению. Обладает ли общество правом налагать смертную казнь? Вопрос этот может быть решен коротко: общество не может иметь других прав, кроме тех, которые первоначально принадлежали каждому человеку, т. е. права добиваться исправления частных ущербов, ему причиненных. Если, даже независимо от состояния в обществе, осуществление этого права ограничено законами природы и разума, запрещающими человеку требовать неумеренных возмещений и осуществления жестокой мести, может ли он причинить смерть своему врагу? Да, но только в одном единственном случае, а именно, когда этот страшный акт абсолютно необходим для его собственной (защиты. Проследите применение этого принципа в условиях общественного состояния. Люди сказали: наши индивидуальные силы слишком слабы для защиты нашего спокойствия и наших прав; объедините
150 Максимилиан Робеспьер их, чтоб образовать общественную силу, о которую разобьется всякая частная сила; объединим наши воли, чтобы из них образовать единую общую волю, которая (закрепляет и определяет права каждого человека в форме законов; установим кары для всех, кто дерзнет их нарушить. Так, законные наказания заменили те естественные средства, которыми обладал первоначально каждый человек, пресекать и карать за причиненные ему ущербы. Но, если подлинная мера строгости, которую можно проявить против врага, сама определяется могуществом того, кто мстит, то можно ли сомневаться в том, что общество обязано проявить гораздо больше мягкости в наказаниях, чем отдельный человек, добивающийся удовлетворения за причиненный ему ущерб. Я уже сказал, что до общественного договора73 человек имел право причинить смерть своему врагу лишь в том случае, когда этот роковой акт был абсолютно необходим для его защиты; но возможен ли такой единственный случай для общества в отношении преступника? Остается решить этот вопрос, чтобы принять .суждение о смертной казни. Вне общества, если враг совершает нападение на мою жизнь, или, если, будучи двадцать раз отброшен, он опять возвращается, чтоб опустошить возделанное мною поле, и поскольку я могу противопоставить его силам лишь мои индивидуальные «силы, то либо я должен погибнуть, либо я его убью, и закон естественной справедливости меня оправдывает и одобряет. Но в обществе, когда сила всех вооружается против одного, какой принцип справедливости может управомочить на умерщвление этого врага? Обратите внимание на одно решающее обстоятельство: когда общество наказывает преступника, последний не в состоянии вредить обществу; оно держит его в оковах; оно спокойно судит его; .может его наказать, может, используя все средства своей неограниченной власти, лишить его возможности угрожать в будущем. Победитель, который вырезает своих пленников, получает наименование варвара (ропот). Взрослый человек, который бы зарезал ребенка, которого юн мог обезоружить и наказать, представляется нам чудовищем (ропот). Г. аббат Мори74. Надо просить г. Робеспьера излагать свои мнения в лесу Бонди. Г. Робеспьер. Принципы, которые я развиваю, разделяются всеми знаменитыми людьми, которые, конечно, не сказали бы, как г. Мори: «Идите проповедовать ваши изречения в лес Бонди». Итак, вопреки всем предрассудкам, ясно, что с точки -зрения морали и справедливости, те страшные сцены, которые общество демонстрирует с такой пышностью, суть не что иное, как торжественные убийства, совершаемые целыми нациями. Но эти предрассудки долго господствовали над народами. Я признаю, что власть человеческого рода есть грозная власть. Тем не менее, позво-
Речи, письма, статьи 1791 г. 151 лятельно заметить, что эта грозная власть способна освятить все злоупотребления и все преступления, поразившие мир, и, чтобы их действительно закрепить, надо по крайней мере поразмыслить беспристрастно п о том, что было, и о том, что есть, и о том, что должно быть, и не заниматься подсчетом голосов, а установить истину. Неужели вы думаете, что решение карать смертью всякого человека, которого какой-либо порок, какая-либо страсть приведет к нарушению закона, принято людьми, самой природой поставленными у власти? Нет. В каждой стране удачливые узурпаторы, оказавшись достаточно могущественными, чтобы развратить и устрашить своих сограждан, заявили: тот, кто дерзнет замыслить что-либо против нас, против нашей власти, будет караться смертью. Они рассчитывали, они определяли преступления и наказания в соответствии с их личными интересами. При Тиберии похвала Бруту была преступлением, караемым смертью. Калигула75 приговаривал к смерти тех, кто раздевался перед его статуей. Когда тирания изобрела преступление, именуемое оскорблением монаршего величества, фанатизм и невежество, в свою очередь, изобрели преступления — оскорбления божественного величества, которые могли быть искуплены только кровью. Давайте же рассмотрим с большим беспристрастием и справедливостью вопрос, который впервые предстает вниманию народных законодателей. Тех немногих слов, что я сказал, достаточно, чтоб доказать, что смертная казнь по .существу несправедлива, что общество не имело права налагать ее; но надо рассмотреть вопрос подробно, а не останавливаться на том недостаточном, хоть и бесспорном правиле, что в области политики справедливо лишь то, что честно, и что общественный порядок может быть построен только на справедливости. Я сейчас докажу, что закон о смертной казни является пагубным также и в своем действии, и в своих последствиях, что он нелеп, что он несправедлив в самом своем существе. Он небходим, говорят нам поборники древнего обычая. Кто это вам сказал? Учли ли вы все те пружины, посредством которых -законы могут воздействовать на чувствительность человека? Сколько всяких физических п нравственных наказаний может перенести человек, если не считать смертной казни? Неужели человек простое животное, на которое можно воздействовать только страхом смерти и телесных мук? Нет. Источником его приятных или болезненных ощущений является прежде всего нравственная часть его существа. Это она наиболее чувствительна к строгости законов. Независимо от тех благ и бедствий, которыми его окружила природа, общество создало для него бесконечно много других благ и бедствий. Посмотрите, как много создает оно новых привязанностей, которыми приковывает его к игу законов; как оно связывает его счастье с его владениями, его семьей, его друзьями, его родиной; и, особенно, оно
152 Максимилиан Робеспьер создает у него потребность в доброжелательном отношении окружающих. Нет, смерть не всегда для человека худшее из зол. Он часто предпочитает ее потере тех ценных преимуществ, без которых жизнь становится для него невыносимой. Он предпочитает тысячу раз погибнуть, чем жить, будучи предметом презрения своих -сограждан. Желание жить отступает перед гордостью, наиболее повелительной из всех человеческих страстей. Для человека, живущего в обществе, самое страшное из всех наказаний, это позор, это удручающее выражение общественной ненависти. Эх, господа, если вы внимательно к этому подойдете, вы даже убедитесь, что самое страшное в той смерти, которую закон причиняет преступнику, это та позорящая обстановка, которая ее окружает. Воин, приносящий себя в жертву на поле битвы, герой свободы, который гибнет за нее, и негодяй, которого осуждает закон, все равно умирают: какова же разница? Она в том, что смерть последнего окружена позором, омрачающим его последние минуты, тогда как для тех других смерть лишь источник славы. Если законодатель может поражать граждан столь чувствительно и столь разными способами, почему он должен считать себя вынужденным применять смертную казнь? Наказания существуют не для того, чтобы мучить преступника, а для того, чтобы предупредить преступление посредством страха подвергнуться им. Но, господа, этот страх зависит от впечатления, которые они производят; а само это впечатление зависит не столько от размеров ,зла, сколько от характера, предрассудков, нравов и законов, сложившихся у данного народа; а все эти пружины находятся в руках законодателя. Вот почему законодатель, предпочитающий смертную казнь более умеренным наказаниям, которые он может применять, лишь оскорбляет этим общественную чувствительность народа, которым он управляет; он, наконец, ослабляет энергию правительства, стремясь расширить его власть применением слишком большой силы. Для человека, охваченного неукротимой страстью, смерть далеко не самый мощный тормоз. Умереть или овладеть предметом своей страсти, вот как рассуждает страстный человек. Возьмем пример честолюбца, на- деящегося увенчать свою голову диадемой королей: мысль о смерти, которая ему угрожает, страшит его меньше, чем мысль о жизни в унижении и нищете. Законодатель, устанавливающий смертную казнь, отвергает, таким образом, тот благотворный принцип, что наиболее эффективное средство пресечения преступлений заключается в том, чтобы подобрать наказание, соответствующее характеру различных вызывающих на преступления страстей, чтобы, так сказать, наказывать их через них же. Вы утверждаете, что смертная казнь необходима. Если это верно, то почему же многие народы смогли обойтись без нее, и благодаря какому року эти народы оказались самыми мудрыми и самыми счастливыми? Если смертная казнь больше подходит для предупрещдения больших
Речи, письма, статьи 1791 г. 153 злодеяний, то надо было бы полагать, (что таковые реже встречаются у народов, широко применяющих ее. Между тем, мы видим как раз обратное. Вот пример Японии, ни в одной другой стране «смертная казнь и пытки не применяются так широко, как там. И что же! Нигде нет такого множества столь жестоких преступлений. Можно подумать, что японец хочет соревноваться в свирепости с теми варварскими законами, которые оскорбляют и раздражают его. Затем, господа, благоволите заметить, что если вы примете ложный, хотя и весьма распространенный принцип, по которому подлинное пресекающее свойство наказаний заключается в страхе смерти и мучений, та из этого придется вывести, что для наиболее эффективного предупреждения преступлений необходимо проводить этот принцип наиболее последовательным образом, и, помимо смерти, изобретать пытки. С другой стороны, господа, если вообразить даже самое совершенное судоустройство, если даже найти наиболее честных и просвещенных судей, т,о всегда все же останется какое-то место для ошибок и для предубеждения. Зачем же вам самим обрекать себя на то, что вы не будете в состоянии протянуть руку угнетенной невинности? Все эти бесплодные сожаления, эти иллюзорные реабилитации, которые вы предоставляете теням, бесчувственному пеплу, это лишь очень слабые удовлетворения, печальные свидетельства варварской дерзости уголовных законов. Лишь тот, чей вечный гла;з проникает в глубь сердец, может налагать неотменяемые кары. Вы, законодатели, вы не можете взять на себя эту гроздую задачу без того, чтобы на вас легла ответственность за всю ту невинную кровь, которая будет пролита мечом законов. Остерегайтесь смешения эффективности наказаний с эксцессами строгости: они абсолютно противоречат друг другу. Все благоприятствует справедливым и умеренным законам; все работает против жестоких законов. Возбуждаемое преступлением негодование уравновешивается состраданием, внушаемым крайней суровостью наказаний. Всякий поспешил бы выдать преступника, если бы наказание было умеренным, но он чувствует внутренний трепет, при одной мысли о том, чтобы отправить человека на смерть. Да, я не боюсь этого сказать, навязанный вами всем гражданам закон, обязывающий доносить на преступников, так и останется законом несправедливым, нелепым и неисполненным, если вы сохраните смертную казнь. Это первое положение доказывает необходимость согласования всей совокупности законов; оно доказывает, что отдельный закон может стать нелепым, рассматриваемый в связи с другими законами. Сила законов зависит от внушаемых ими любви и уважения, а эта любовь, это уважение зависят от внутреннего сознания, что эти законы справедливы и разумны. Загляните в историю всех народов, вы увидите, что мягкость уголовных законов у них всегда находится в соответствии
154 Максимилиан Робеспьер с свободой, мудростью и мягкостью правительства. Вы можете проследить эту градацию в истории народов. Я привел тысячу примеров; я напоминаю вам пример не Тосканы, а империи, которая всегда была под игом деспотизма, России. Надо, стало быть, считать, что счастье общества не связано со смертной казнью, поскольку общество, не обладающее обычаями свободного народа, продолжает существовать, хотя там и отменена смертная казнь. Надо полагать, что обитающий Францию мягкий, чувствительный, великодушный народ, все добродетели которого теперь разовьются благодаря режиму свободы, проявит человечность в обращении с преступниками и надо верить, что опыт и мудрость позволят вам закрепить те принципы, на которых основано мое предложение об отмене смертной казни {аплодисменты) . ПИСЬМО БЮИССАРУ ОТ 12 ИЮНЯ 1791 г.76 Мой дорогой и жизнерадостный друг, я слишком убежден в вашей привязанности ко мне, чтобы не рассказать вам о событии, которое меня касается. Парижские избиратели только что выбрали меня общественным обвинителем департамента, это было сделано без моего ведома и вопреки интригам77. Как ни почетен такой выбор, я с ужасом думаю о тяжелых трудах, на которые этот важный пост меня обрекает, в такое время, когда после длительных волнений мне необходим отдых. С другой стороны, я сожалею о дорогих гражданах Версаля, давших мне столько самых трогательных доказательств своей привязанности, и которым это назначение причинит большое огорчение. Но мне на долю выпала бурная судьба. Надо следовать ее течению до тех пор, пока я принесу ту последнюю жертву, которую я могу предложить родине. Я все время завален делами. Я не могу беседовать -с вами ни столь часто, ни столь долго, как я этого желаю. Мне остается время лишь поцеловать вас от всей души, мой дорогой друг и засвидетельствовать госпоже * мою нежную и нерушимую дружбу. Робеспьер РЕЧЬ В ОБЩЕСТВЕ ДРУЗЕЙ КОНСТИТУЦИИ В СВЯЗИ С БЕГСТВОМ КОРОЛЯ, 21 ИЮНЯ 1791 г.78 Бегство первого государственного должностного лица отнюдь не представляется мне бедственным событием. Этот день мог быть прекраснейшим днем революции; он еще может стать таким. И наименьшим из Так в оригинале (прим. переводчика).
Речи, письма, статьи 1791 г. 155 благодеяний этого дня будет сбережение тех 40 миллионов, в которые нам обходится содержание королевской персоны. Но для этого надо было бы принять не те меры, которые были приняты Национальным собранием, и я пользуюсь моментом, когда заседание Собрания прервано, чтобы говорить вам о тех мерах, которые, мне кажется, следовало принять, и которых мне не позволили даже предложить. Чтобы дезертировать со своего поста, король выбрал такой момент, когда открытие первичных избирательных собраний должно было возбудить все честолюбия, все надежды, все партии, и восстановить одну половину нации против другой путем применения декрета о серебряной марке и благодаря нелепым различиям, установленным между целыми гражданами, лолугражданами и четверть гражданами. Он выбрал тот момент, когда подходит к концу работа первой легислатуры, часть которой осуждена общественным мнением, вследствие чего она взирает, как взирают на своего наследника, на приближающуюся новую легислатуру, которая ее прогонит79 и которая уничтожит часть ее актов, осуществляя национальное вето. Он выбрал момент, когда священники-предатели, посредством посланий и булл, довели до кипения фанатизм и подняли против конституции всех тех пдиотов, которые еще остались в 83 департаментах, несмотря на действие философов. Он дождался момента, когда император и король Швеции80 прибыли в Брюссель, чтобы встретить его, и когда во Франции согреет новый урожай, так, чтобы при посредстве небольшой вооруженной факелами банды разбойников, можно было обречь нацию на голод. Но не эти обстоятельства меня страшат. Если даже вся Европа объединится против нас, она будет побеждена. Пугает меня, господа, как раз то, что, мне кажется, успокаивает здесь всех. Я хочу, чтоб меня выслушали до конца: повторяю, меня приводит в ужас как раз то, что, по-видимому, всех остальных успокаивает. Это то, что с сегодняшнего утра все наши враги говорят одним языком. Все объединились. У всех одно и то же лицо. А между тем ясно, что король, имевший 40 миллионов ренты, располагавший всеми должностями, обладавший прекраснейшей в мире короной, все еще прочно сидевшей на его голове, не мог отречься от стольких преимуществ, не будучи уверенным в том, что он их вернет себе. Но он строит свои надежды не на поддержке Леопольда и шведского короля, и не на армии, находящейся до ту сторону Рейна. Если даже все разбойники Европы объединятся, повторяю еще раз, они будут побеждены. Стало быть, опоры, на которые он рассчитывает, чтобы торжественно вернуться, оставлены -среди нас, в этой столице: иначе, его бегство было бы слишком безумным.
156 Максимилиан Робеспьер Вы знаете, что три миллиона человек, вооруженных для борьбы за свободу, были бы непобедимы; стало быть, он располагает в нашей среде могущественной партией и широкими связями. Между тем, взгляните вокруг себя и разделите мой ужас при виде того, что все носят одну и ту же маску патриотизма. Это не догадки, которые я себе позволяю. Это факты, в которых я уверен. Я вам сейчас все открою, и я уверен, что те, кто будет говорить после меня, не смогут меня опровергнуть. Вы знаете памятную записку, оставленную Людовиком XVI при отъезде; вы обратили внимание на то, как он отмечает в конституции,, то, что его уязвляет, и то, что имело счастье понравиться 'ему. Читайте это торжественное заявление короля, и вы найдете там весь заговор. Король готовится вновь появиться на границах, при поддержке Леопольда, шведского короля, д'Артуа, Конде и всех беглецов и всех разбойников, которых привлечет в его армию общее дело королей. Ему представят силы его армии еще более увеличенными^ будет издан отеческий манифест, подобно тому, какой издал император, когда отвоевал обратно Брабант. Король скажет в нем опять, как он уже сто раз говорил: мой народ всегда может рассчитывать на мою любовь. В манифесте будут 'воспевать не только сладость мира, но даже сладость свободы. Будет предложена сделка с эмигрантами, вечный мир, амнистия, братство. В то же время, в столице и в департаментах, начальники, с которыми этот проект согласован, будут со своей стороны расписывать ужасы гражданской войны. Зачем братьям истреблять друг друга, раз все хотят быть свободными. Ибо Бендер и Конде81 объявят себя более патриотами, чем мы. Если тогда, когда вам еще не надо было заботиться о сохранении) урожая и опасаться вражеской армии на ваших границах, Конституционный комитет смог заставить вас примириться со столькими убийственными для нации декретами, станете ли вы колебаться, когда от вас потребуют, для начала, лишь очень легких жертв ради общего примирения. Я хорошо (знаю характер нации. Разве трудно будет тем начальникам, которые смогли убедить вас голосовать за выражение благодарности Буйе82, организовавшего варфоломеевскую ночь против патриотов Нанси, разве им трудно будет привести к сделке, к среднему решению, утомленный народ, которого тщательно лишали до сих пор радостей свободы, тогда как всячески старались обрушить на него все ее тяготы и дать ему почувствовать все лишения, связанные с заботой об ее сохранении. И смотрите, как все направлено к осуществлению этого плана, и как само Национальное собрание с удивительным единодушием идет к этой же цели. Людовик XVI собственною рукою пишет Национальному собранию и подписывается в том, что он совершает побег. Собрание, прибегая ко лжи трусливой, ибо, окруженное тремя миллионами штыков, оно вполне могло называть вещи своими именами, грубой, ибо король имел неосторожность
Речи, письма, статьи 1791 г. 157 сам написать, что его не похищают, что он уезжает, чтобы вернуться вновь поработить вас, коварной, ибо эта ложь направлена к сохранению за бывшим королем его качества и права вернуться диктовать нам с оружием в руках такие декреты, какие ему будут угодны, Национальное собрание, говорю я, в двадцати декретах притворно называет бегство короля похищением. Можно догадаться, с какой целью это делается. Нужны ли вам другие доказательства того, что Национальное собрание предает интересы нации? Какие меры приняло оно сегодня утром? Вот главные из них. Военный министр будет продолжать ведать делами своего ведомства, под наблюдением Военного комитета; так же и министр иностранных дел, под наблюдением Дипломатического комитета. Так же и другие министры. Что же представляет собою этот военный министр? Это человек, которого я непрестанно пред вами разоблачаю, который постоянно следовал порядку, заведенному его предшественниками, преследуя всех солдат патриотов, и подстрекал всех офицеров аристократов. А что представляет собою Военный комитет, которому поручено за ним наблюдать? Этот Комитет составлен полностью из замаскированных полковников аристократов, наших злейших врагов. Чтобы сорвать с них маску, мне достаточно сослаться на их дела. Ведь это из лона Военного комитета вышли в последнее время наиболее пагубные для свободы декреты. (Здесь Робеспьер комментировал некоторые из этих декретов; с документами в руках он доказал, что Военный комитет был полон предателей, что он всегда был заодно с Дюпортай83, что Дюпортай — креатура Комитета и что наблюдение Комитета за министром — не более как фикция.) А кто такой министр иностранных дел? Это некий Монморен, который еще месяц тому назад отвечал вам и ручался, что король обожает конституцию. И этому предателю вы оставляете на произвол наши внешние отношения? Под чьим наблюдением? Под наблюдением Дипломатического комитета, где царствует такой, как Андре, и один из членов которого сказал мне, что порядочный человек, человек, который не предает своей родины, не может туда даже показаться! Я не буду продолжать этого обзора. Лессару84 я доверяю не больше, чем Неккеру, (который ему оставил свой плащ. Граждане, достаточно ли я показал вам глубину той бездны, которая грозит поглотить нашу свободу? Достаточно ли ясно вы видите теперь сговор министров короля, относительно которых я никогда не поверю, что они все, или часть из них, не знали заранее о бегстве короля? Достаточно ли ясно вы видите сговор ваших гражданских и военных начальников; он такого рода, что я не могу поверить, что они не содействовали этому бегству, о котором, по их признанию, они были осведомлены! Ясен
158 Максимилиан Робеспьер ли для вас етот сговор с вашими комитетами, с Национальным собранием! И как будто бы эта коалиция еще недостаточно сильна, я знаю, что вам самим сейчас предложат собраться совместно со всеми наиболее известными врагами вашими; в ближайшие минуты, весь 89-й год,— мэр, генерал, министры, прибудут, говорят, сюда. Как можем мы спастись! Антоний командует легионами, которые хотят мстить за Цезаря; а Октавиав командует легионами республики. Нам говорят об единстве, о необходимости сплотиться вокруг одних и тех же людей. Но, когда Антоний расположил свой лагерь рядом с Лепп- дом85 и тоже повел разговор об единстве, то вскоре оказалось, что был только лагерь Антония, а Бруту и Кассию осталось лишь покончить самоубийством. Клянусь, что то, что я только что сказал, во всех отношениях точная истина. Вы отлично понимаете, что ее не стали бы слушать в Национальном собрании. Даже здесь, в вашей среде, я знаю, что эти истины не спасут нацию без чуда, совершенного провидением, которому угодно заботиться о гарантиях свободы лучше, чем это делают ваши начальники. Но я хотел, по крайней мере, приобщить к вашему протоколу памятный документ о том, что с вами произойдет. По крайней мере я буду знать, что я вам все предсказал, что я вам указал путь, по которому идут наши враги, и меня ни в чем нельзя будет упрекнуть. Я знаю, что этим разоблачением, опасным для меня, но не опасным для общего дела, я знаю, что обвиняя, таким образом, почти всех моих коллег членов Собрания в том, что они контрреволюционеры, одни по невежеству, другие вследствие уязвленной гордости, третьи вследствие слепого доверия, многие, потому что они развращены, я знаю, что я возбуждаю против себя все самолюбия, оттачиваю против себя тысячу кинжалов, становлюсь мишенью ненависти и злобы. Я знаю, какую судьбу мне готовят. Но если еще в начале революции, когда я был еле заметен в Национальном собрании, если даже тогда, когда я был там видам лишь моему сознанию, я решил принести ,свою жизнь в жертву истине, свободе и родине, то ныне, когда одобрение моих сограждан, общее доброжелательство, крайняя снисходительность, благодарность и привязанность меня достаточно вознаградили за эту жертву, я приму почти за благодеяние смерть, которая не даст мне быть свидетелем бед, представляющихся мне неотвратимыми. Я сейчас здесь бросил обвинение всему Национальному собранию. Посмотрим, осмелится ли оно обвинить меня.
Речи, письма, статьи 1791 г. 159» О ПРОЕКТЕ КОНСТИТУЦИИ. Речь в Национальном собрании 11 августа 1791 г.86 Представленный вашими комитетами проект направлен к изменению духа вашего учреждения; никогда еще ни один вопрос не заслуживал более серьезного внимания €0 стороны Национального собрания. Конституционный комитет предлагает вам отмену серебряной марки подчинить такому условию, которое мне представляется еще более несправедливым и более обременительным для нации. Мотивы, побудившие Комитет предложить отмену серебряной марки в отношении депутатов законодательного органа, тем более применимы к выборщикам. Один из главных мотивов, приводящих Комитет к выводу, что серебряная марка должна быть отменена, заключается в том, что не следует стеснять народ в выборе тех представителей, которым он доверяет. Но разве народ свободен в выборе своих представителей, если он не .свободен даже в выборе тех посредников, которых он вынужден уполномочить выбрать этих самых представителей? Вернее, разве не очевидно, что это ограничивает свободу гораздо более опасным образом, ибо народ не только не может прямо достигнуть цели, но он не может даже выбирать того посредника, к которому должен прийти, чтобы затем направиться к цели? Другой мотив, вызвавший повсюду жалобы против декрета о серебряной марке, заключается в том, что не следует нарушать равенство и сосредоточивать высокие должности в самом богатом классе нации. Ясно, что этот мотив применим к избирательным корпусам, и что для нации открытие всех избирательных собраний для всех граждан, без различия имущества, не менее важно, чем сам законодательный орган, потому что, опять-таки, они могут послать своих депутатов в законодательное собрание, только пройдя через посредство избирательных корпусов. Мне представляется, господа, что комитеты в ©той системе находятся в постоянном противоречии сами -с собою. По предложению комитетов вы признали, что Конституция должна гарантировать, и вы действительно заявили, что она 'гарантирует каждому французскому гражданину допуск ко всем должностям, без других различий, кроме создаваемых добродетелями и талантами. Так вот, я прошу авторов критикуемой мною системы сказать, не является ли даваемая гражданами доверенность, выбирать за них представителей в законодательном органе, тоже должностью87. Из этого вытекает, что обещанная именем конституции гарантия нарушена системой, предлагаемой комитетом {аплодисменты). Господа, чтение начала вашей конституции внушает самые прекрасные надежды, когда видишь, какие вы приложили усилия к тому, чтобы с корнем вырвать все сословные различия, дворянство и все остальные предрассудки, ставившие один класс граждан выше всех других. Но что из того, господа, что нет больше
160 Максимилиан Робеспьер феодального дворянства, если эти нелешые предрассудки, эти унизительные для других граждан различия вы заменяете новым различием, более реальным, имеющим больше влияния на судьбу и права граждан, поскольку с ним связывают политическое право, право решать вопрос о заслугах тех членов, которые должны представлять нацию и, следовательно, право решать вопрос о счастье нации и народа. Что мне, гражданину, от того, что нет больше дворян, нет больше гербов, нет больше всех этих нелепых титулов, которыми кичилась спесь некоторых граждан, если я вижу, как вместо этих привилегированных появляется другой класс, которому я ;буду вынужден отдавать свой голос, для того, чтобы люди этого класса /могли обсуждать мои самые заветные интересы? Нельзя представить себе более явного и более несправедливого противоречия; если вы примете предложенную комитетами систему, эта хваленая гарантия превратится в пустую приманку, представленную нации, и вы впадете в противоречие с самими собою, противоречие, которое даст нации основание усумниться в вашей добросовестности и лояльности в защите ее прав {аплодисменты слева). Разве не очевидно также, что мнимое благодеяние упразднения серебряной марки совершенно иллюзорно, ибо установится и укрепится обычай выбирать всех депутатов в законодательных органах, как только вы переложите на выборщиков бремя серебряной марки (ропот). Какие мотивы выдвигает Комитет против этих принципов и этих возражений? Комитет говорит: нужна гарантия независимости и чистоты намерений тех, кто должен будет выбирать представителей нации. Господа, я согласен с тем, <что гарантия нужна; но разве эта гарантия дается размерами уплачиваемого налога, богатством? Правильно ли измерять честность, таланты, размерами имущества? Я заявляю, что независимость, подлинная независимость, определяется не имуществом, а потребностями, страстями людей; я заявляю, что ремесленник или земледелец, уплачивающий налог в размере десяти рабочих дней, предусмотренный вашими предшествующими декретами, более независим, чем богатый человек, ибо его желания и потребности еще более ограничены, чем его имущество, потому что он отнюдь не во власти разорительных страстей, порождаемых роскошью. Это, конечно, нравственные идеи, но они заслуживают быть изложенными Национальному собранию. Я поэтому прежде всего рассматриваю вопрос, имеете ли вы право требовать, чтобы выборщики платили налог более высокий, чем тот, который вы ранее декретировали. И я /отвечаю: нет. Почему? Потому что вы не можете сами нарушать гарантии свободы, справедливости и точного равенства, которые вы обещали в конституции. Потому что вы не можете открыто вычеркнуть эти основные принципы из Декларации прав человека и гражданина, которую вы признали основой вашей конституции.
(Л чн H ^ 8 Й СО >* £
еб W cd и Рч " 5 2.» ч?ч « ^ 0> ^ О m H cd M и О H Рн «8» И 1 £• cd 2 m cd ft t-l И Eh О О К о S И S « л « Eh S СО ctf Ю о M СО
Речи, письма, статьи 1791 г. 161 Нам говорят о гарантии; но у какого свободного народа требовали такой гарантии? Я не говорю ни об Англии, ни даже об Америке (смех). Прежде чем критиковать и порицать эту мысль, следовало бы ее предвидеть и дать время развить ее. Было бы слишком легко доказывать, что Америка находится в условиях, бесконечно отличающихся от наших, и что то, что я считаю пороком, компенсируется другими законами, которых мы у себя не имеем88. Возвращаюсь к тому, что я говорил: я говорю, что свободные народы с презрением отвергли эту гарантию, что величайшие законодатели человечества рассматривали ее как несправедливую нелепость; ибо величайшие законодатели — это те, кто строил законодательство на нравственности. Аристид завоевал один, своею добродетелью, голоса не только своей родины, но и всей Греции (ропот). К чему привел бы порядок, предлагаемый комитетом? Сын только что названного мною великого человека, не мог бы быть избирателем, именно потому, что его отец, после управления государственной казной, умер, не оставив даже средств на свои похороны. Какую гарантию мог бы представить Руссо? Ведь он не мог бы получить доступа к избирательному собранию. А между тем он просвещал человечество, и его могущественный и добродетельный гений подготовил ваши труды. Если б мы следовали принципам Комитета, мы должны были бы краснеть за то, что поставили -статуи человеку, не платившему серебряной марки. Я заявляю, что всякий человек, всякий французский гражданин, как человек и гражданин, достоин принять любые знаки доверия своих сограждан. Я заявляю, что всякий человек, не совершивший преступления, не бесчестный, предполагается достойным доверия своих сограждан не только потому, что он ими выбран, но просто по своему качеству человека и гражданина. Неправда, будто надо быть богатым, чтобы любить свою родину. Я заявляю, что существуют у людей священные и трогательные интересы, привязывающие к своим ближним и к обществу, интересы, абсолютно не зависящие от имущества, .от той или иной степени богатства и налогового обложения. Это первичные интересы человека. Это индивидуальная свобода, духовные наслаждения, это интерес, который связывает человека с самой малой собственностью. Ремесленник, платящий налог в размере лишь десяти рабочих дней, дорожит своей заработной платой, своими мелкими сбережениями, средствами, дающими ему возможность жить со своею семьею, так же, как богатый дорожит своими огромными владениями; и эта собственность тем более священна, чем она ближе касается .потребностей и необходимых человеку средств существования; все это делает ее лишь более священной в глазах закона. Следовательно, не только не надо отстранять тех, кто находится на этой имущественной ступени, от осуществления прав, которые им дает сама природа, но надо продолжить им эти права и на будущее, чтобы они 11 М. Робеспьер, т. I
162 Максимилиан Робеспьер могли влиять возможно больше на сохранность общественного дела и на законы, которые должны защищать всех граждан. И разве )Это не противоречит общественному порядку, что в то время как законы создаются для защиты более слабых, ибо .более слабые больше всего нуждаются в защите законов, чтобы в этих условиях могущественные люди, наиболее богатые, которые легче всего могут обойти законы и, благодаря своему кредиту и личным ресурсам, обойтись без защиты законов, справедливо ли, чтобы подобные люди имели больше влияния на создание законов, чем та часть граждан, которая в них больше всего нуждается? Эти положения устанавливают, мне кажется, неотразимым и неизменным образом социальный интерес и интерес справедливости, которые и не могут существовать раздельно. Достаточно вспомнить принцип: полезно только то, что честно и справедливо. А можете ли вы сказать, что справедливо лишить столь великое множество граждан права подать свои голоса за тех, кто им покажется достойными без различия имущества, и не дать всем, без различия имущественного положения, гражданам права получить доказательства доверия своих сограждан? Нет. И чтобы всем вам убедиться в том, что это была бы величайшая несправедливость, вспомните сами, в чем особенность вашего положения и вашего титула, кто те, кто послал вас в это собрание? Кто это, выборщики по полмарки, по марке серебра? (голоса: нет, нет\) Господа, тех, кто были выбраны народом, я призываю в свидетели по этому вопросу; я напоминаю им тот раздел их устава, который гласит, что каждый французский гражданин или натурализованный, уплачивающий какой-либо налог, будет допущен к избранию выборщиков, которые должны выбрать представителей; и я напоминаю им, что нет такого закона, который бы отстранил от участия в (первичных) собраниях хоть одного человека, по соображениям имущества или налогового обложения. Теперь я спрашиваю, можете ли вы, прибывшие сюда без титула, и получившие свои полномочия от этих людей, большая часть которых не достигла того положения, которое вы от них требуете, я опрашиваю, можете ли вы пользоваться полномочиями, которые они вам дали, и можете ли вы им сказать: в тот день когда вы нас облекли властью защищать и хранить ваши законы, в этот день вы сами потеряли эту власть; вы уже не войдете больше в те собрания, где вы нам дали ваше доверие; у нас нет гарантии вашей независимости и вашей честности; иначе говоря, мы сами, мы, стало быть, не чисты, ибо, в конечном счете, мы были выбраны без всякого на то титула * (аплодисменты). Из всего мною сказанного я заключаю, что, согласно принципам нравственности, а следовательно и политики законодателей Франции, интересы народа требуют, чтобы вы отменили декрет о серебряной марке и об условиях избираемости, предписанных для выборщиков. * Титул здесь употребляется в смысле основания, права (прим. переводчика).
Речи, письма^ статьи 1791 г. 163 О СВОБОДЕ ПЕЧАТИ. Речь в Национальном собрании 22 августа 1791 г.89 Уже в силу того, что свобода печати всегда считалась единственным тормозом деспотизма, это повлекло к тому, что принципы, на которых она основана, игнорировались и затмевались деспотическими правительствами, т. е. почти всеми правительствами. Во время революции, пожалуй, менее удобно развивать эти принципы, потому что в такое время каждая партия с, болью вспоминает о ранах, которые она ей причинила; но мы достойны того, чтобы возвыситься над предрассудками и всеми личными интересами. Вот, например, господа, конституционный закон о свободе печати, изданный в Соединенных Штатах Америки. Поскольку свобода печати — важнейший оплот свободы, она не должна быть ни ограничена, ни стеснена каким бы то ни было образом, если не говорить о государствах деспотических. Верно ли, что свобода печати заключается единственно в упразднении цензуры и всех помех, могущих остановить расцвет свободы? Я этого не думаю, и вы тоже не будете так думать. Нет свободы печати там, где автор какого-либо сочинения может подвергнуться произвольным преследованиям. Здесь необходимо уловить весьма существенную разницу между преступными действиями и так называемыми преступлениями печати. Преступные действия заключаются в осязаемых и заметных фактах. Они могут быть установлены при помощи надежных правил и безошибочных средств, в соответствии с которыми закон может быть применен без какого бы то ни было произвола. Но что касается мнений, их достоинства или их преступность зависят от их отношений к принципам разума, справедливости и общественных интересов, и часто также от множества особых обстоятельств; и тем самым возникающие вопросы оказываются в зависимости от неопределенности мнений и произвола частных суждений. Всякий решает эти вопросы, следуя своим принципам, своим предрассудкам, своим привычкам, интересам своей партии, своим частным интересам. Отсюда вывод, что при выработке закона о правонарушениях, которые могут быть совершены при посредстве печати, необходима величайшая осмотрительность. Отсюда тот вывод, что такой закон, под предлогом обеспечения свободы печати, почти всегда безошибочно ведет к уничтожению самой свободы. Вспомните, господа, что происходило до сих пор, когда правительство, под предлогом охраны порядка и общественных интересов, преследовало писателей. Каковы были те сочинения, которые становились объектами строгостей? Это были как раз те, которые ныне являются предметом нашего восхищения и которые заслужили с нашей стороны дань уважения их авторам. Действительно, такова природа вещей, зависящих от времени и места, что писатель либо подвергается преследованиям, либо получает венки. «Общественный договор» 11*
164 Максимилиан Робеспьер всего лишь три года тому назад, был поджигательным сочинением! Жан- Жак Руссо, человек, больше всего способствовавший подготовлению революции, был крамольником, опасным новатором, и если бы только правительство не боялось мужества патриотов, оно отправило бы его на эшафот. Можно сказать, не боясь ошибиться, что если бы деспотизм был достаточно уверен в своих силах и в силе привычки, приковывавшей народ к его ярму, и не боялся бы революции, Ж.-Ж. Руссо заплатил бы своею головою за услуги, которые он оказал истине и человеческому роду, и он пополнил бы список знаменитых жертв, пораженных деспотизмом и тиранией во все времена. Это, господа, приводит вас к заключению, что нет дела более щекотливого, и, пожалуй, более невозможного, чем издание закона, налагающего наказания за мнения, опубликованные людьми по любым вопросам, являющимся естественными предметами человеческих знаний и рассуждений. Что касается меня, я заключаю, что нельзя издать такого закона. Вы уже .один издали; это, пожалуй, единственный, который возможно издать, замыкая его в границах, определенных вашей мудростью: это тот закон, который позволяет приговорить к наказанию только того, кто призывает определенно (это слово имеет здесь весьма существенное значение) к какому- либо преступлению или к неповиновению законам. Я не думаю, чтобы вы могли пойти дальше этого, чтобы вы могли установить другие границы, не подрывая свободу печати в самом ее существе, в ее принципе. Это касается мнений, которые могут быть опубликованы по вопросам, касающимся блага человечества. Другой, не менее важный вопрос относится к государственным личностям. Надо заметить, что в любом государстве единственным эффективным тормозом против злоупотреблений власти является общественное мнение и, как необходимое следствие, свобода выражать свое индивидуальное мнение о поведении государственных должностных лиц, о хорошем или плохом применении ими той власти, которую им доверили граждане. Но, господа, если это право можно будет осуществлять лишь рискуя подвергнуться всевозможным преследованиям, всевозможным юридическим жалобам государственных должностных лиц, не станет ли этот тормоз бессильным и почти недействительным для того, кто, стремясь выполнить свой долг по отношению к родине, будет разоблачать совершенные государственными должностными лицами злоупотребления власти. Для кого не ясно, каким огромным преимуществом обладает в этой борьбе человек, вооруженный большой властью, располагающий всеми ресурсами громадного кредита и огромного влияния на судьбы индивидов и даже на судьбу государства? Для кого не ясно, что лишь очень немногие люди были бы достаточно мужественны, чтобы предупредить общество об угрожающих ему опасностях? Позволить государственным должностным лицам преследовать как клеветников всех, кто осмелится обвинить их за совершенные ими действия,
Речи, письма, статьи 1791 г. 165 это значит отречься от принципов, принятых всеми свободными народами. У всех свободных народов каждый гражданин рассматривается как бдительный часовой, глаза которого всегда открыты, чтобы обнаружить то, что угрожает общественному благу; и не только не объявляли преступлением разоблачение, основанное на уважительных признаках, не только не требовали, чтобы гражданин, предупреждающий своих сограждан, приходил вооруженный юридическими доказательствами, но все добродетельные должностные лица сами с радостью подчинялись этому общественному мероприятию. Аристид, будучи приговорен капризом своих сограждан к славному изгнанию, не обвинял право, предоставленное законом каждому гражданину, наблюдать самым строгим образом за действиями должностных лиц, потому что он хорошо знал, что если более благоприятный для должностных лиц закон и защитил бы его от безрассудного обвинения, этот же закон был бы благоприятен для множества развращенных должностных лиц, и что, таким образом, главная опора свободы была бы опрокинута. Не верьте, что при таком положении вещей, когда свобода прочно закреплена, репутация добродетельного человека становится добычей капризов и злобы первого попавшегося доносчика. Когда царит свобода печати, когда привыкают к тому, что она осуществляется во всех направлениях, то уже поэтому она наносит менее опасные раны, и лишь люди, добродетель которых ничтожна или двусмысленна, могут бояться самой широкой свободы критики со стороны своих сограждан. Примените те положения, которые я только что развил, к проекту Комитета, и вы увидите, что его статьи составлены в туманных выражениях, создающих возможность произвольно принести в жертву всех, кто опубликует самые справедливые мнения как о предметах, наиболее существенных для блага общества, так и о злоупотреблениях государственной властью. Я отмечаю здесь, что Национальное собрание приняло поправку, которую оно сочло необходимой для предупреждения произвола в результате применения этих статей, эта поправка заключается в слове «определенно». Тогда было обращено внимание на то, что любое разумное и полезное сочинение о пороках управления или законодательства могло бы рассматриваться невежественными или предубежденными судьями как призыв к неповиновению закону, ибо они всегда могут утверждать, что то, что показывает пороки закона, уменьшает уважение к закону и подстрекает к неповиновению. Поэтому абсолютно необходимо, чтобы принятая в этом отношении Национальным собранием поправка была восстановлена. Комитет сделал некоторые добавления к изданному вами закону, которые превращают его в самый произвольный и самый тиранический закон, какой только можно было издать о печати. Вот это добавление: «оскорбление установленных властей». Что значит подстрекать к оскорблению уста-
166 Максимилиан Робеспьер новленных властей? Это, по-видимому, значит сказать что-то, направленное против какого-либо государственного должностного лица. Но если должностное лицо поступает неправильно, если разоблачают публично совершенные им преступления по должности, этот человек, облеченный установленной властью, будет, стало быть, оскорблен. Это несомненно и хотел сказать Комитет; по меньшей мере, это так может быть истолковано, и этого нельзя оставить в законе (читает третий параграф). Мы согласны в этом вопросе, но надо отметить, что Комитет, в этом же проекте, не только предлагает Собранию назначить произвольные наказания за пользование свободой печати, но что он доходит даже до задержания выпуска сочинений. Этот порок содержится во втором предложении статьи II; вот вам, следовательно, своего рода цензура сочинений (ропот). Итак, я требую, чтобы Национальное собрание декретировало, что помимо исключений, которые оно сочло нужным ввести касательно сочинений, определенно подстрекающих к неповиновению закону, всякий гражданин имеет право публиковать свое мнение, не подвергаясь никаким преследованиям (аплодисменты с трибун). О ВОИНЕ. Речь в Обществе друзей конституции 12 декабря 1791 г.90 Мне кажется, что те, кто хочет вызвать войну, пришли к такому мнению только потому, что недостаточно задумались над природою той войны, которую нам пришлось бы предпринять, и над обстоятельствами, в которых мы находимся. Люди готовы напасть на врагов конституции, думая, что располагают средствами направлять вооруженные силы, думая, что мужество нации будет возглавлено людьми с чистыми руками и что во главе вооруженных сил будет честное командование. Если бы так обстояло дело, надо было бы объявить войну тем, кто хочет поддержать наших эмигрантов, и их покровителям пришел бы конец. Но так как вам трудно довериться представителям исполнительной власти, то лучше подождать, чтобы войну вызвали эти покровители. Я не останавливаюсь здесь на вопросе о диктатуре, я лишь обращаю внимание на правительство, как оно есть, и предоставляю обстоятельствам подсказать те чрезвычайные средства, которые могут потребоваться для спасения народа. Пока что я обязываю себя хранить молчание и отнюдь не хочу забегать вперед. Чтобы знать, какое решение будет самым полезным, надо рассмотреть, какого рода война может нам угрожать. Будет ли это война одной нации против других наций? Или это будет война одного короля против других королей? Нет, это будет война всех врагов французской конституции против французской революции. Кто эти враги? Они двоякого рода, внутренние враги
Речи, письма, статьи 1791 г. 167 и внешние враги. Есть ли основания считать в числе внутренних врагов двор и агентов исполнительной власти? Я не могу решить этого вопроса; но я отмечу, что внешние враги, французские мятежники, и те, кого можно считать их защитниками, утверждают, что они только защитники двора Франции и французского дворянства. Я хотел бы выяснить сейчас, что здесь произошло после ухода того министра, который хотел уничтожить Национальное собрание, и всех его преемников. Обратите внимание на сеть должностных преступлений, на коварство, насилие, хитрость и крамольные действия, применяемые попеременно. Явно предательские действия, за которыми следуют лживые заявления с целью маскировать измену. А поведение двора и правительства... Если б вы даже решили простить вкусившим от деспотизма их неспособность приноровиться к равенству, ибо они считают себя выше человеческой природы; если б вы даже поверили в обращение министров; вдумайтесь в то, что произошло до сих пор, и ответьте на вопрос: надо ли опасаться внутренних врагов французской революции, надо ли найти среди этих врагов двор и представителей исполнительной власти? Если вы ответите положительно, я вам скажу: кому же вы доверяете ведение этой войны? Агентам исполнительной власти. Вы, стало быть, отдадите безопасность империи * на произвол врагов империи, тех, кто хочет вас погубить. Отсюда вывод, что больше всего нам надо опасаться войны. Война — величайшее бедствие, которое может угрожать свободе в тех обстоятельствах, в которых мы находимся. Я знаю, что опасности возникают в обоих случаях, будем ли мы атаковать или не будем, в случае если будет война. Но если мы рассмотрим истинные мотивы войны, если мы лучше узнаем истинные намерения наших врагов, мы увидим, что единственное возможное решение, это — ждать. Если война будет, я вовсе не убежден, что мы можем предполагать, что европейские державы объединятся с целью навязать нам кровопролитную войну. Это не будет война, которая разгорается из-за вражды между народами, это будет война, согласованная с врагами нашей революции; и именно с этой точки зрения надо рассматривать, каковы могут быть их намерения. Как думают использовать эти державы, эти иностранные армии, которыми нам грозят? Нас хотят заставить пойти на сделку и предоставить двору большое расширение его власти; особенно сильно хотят восстановления дворянства; и как только добьются этих уступок, как только достигнут своей цели, придет война. А может быть даже и не понадобится война для достижения этой капитуляции. Наши внутренние враги полагают, что, * Робеспьер иногда пользуется терминами, которые употреблялись в античном мире, как децемвиры (в смысле законодатели), империя (в смысле страна, государство), сенат (в смысле законодательное собрание) и т. п. (прим. переводчика).
168 Максимилиан Робеспьер запугивая нас попыткой нападения, они заставят нас решиться напасть первыми, и настоящее развертывание сил против нас будет произведено лишь постольку, поскольку это будет необходимо, чтобы заставить нас капитулировать. Сопоставьте эти мысли, которые при мне излагались в ходе злосчастных работ Учредительного собрания, ослабленного преступными интриганами, сопоставьте эти мысли с теперешним поведением интриганов. Есть мятежники, которых надо карать. Представители нации их осудили, но на этот декрет наложено вето, и вместо наказания, которое депутаты вынесли мятежникам, что предлагают? Объявление войны. Вместо мудрого декрета хотят ввязаться в фальшивую войну, которая может привести нас к капитуляции. Если о беспутных мятежниках нет речи и все заговоры провалились, то война порождает страхи, опасности, измены, наконец, потери. Народ устает. И тогда скажут: да есть ли необходимость подвергать опасности государственную казну из-за пустых титулов, неужто мы будем более несчастными от того, что будут у нас графы, маркизы и т. д. Люди сходятся, клевещут. Если Национальное собрание будет строгим, ему припишут ответственность за бедствия войны. Кончится тем, что капитулируют. Таковы, если я не ошибаюсь, планы правительственной интриги. Та^"эв действительный узел этой интриги, которая нас погубит, если мы позвс ям упрочиться мятежникам, которые заслуживают лишь презрения нацз?. [ и которые не должны были бы привлекать ее внимания даже в течение д^ух дней. Соображения, которые здравый рассудок внушает всем, кто осведомлен об интригах двора, внушают мне такую же уверенность в правильности моих выводов, как если б я был членом правления клуба Ришелье, особняка Марсейак и всех заговорщических кабинетов. О ВОЙНЕ. Речь в Обществе друзей конституции 18 декабря 1791 г. 91 Война! восклицают двор и правительство, и их бесчисленные приспешники. Война! повторяют за ними многие добрые граждане, более склонные предаваться патриотическому энтузиазму, чем искушенные в размышлениях о движущих силах революций и об интригах дворов. Кто осмелится выступить против этого импозантного клича? Никто, кроме тех, кто убежден, что необходимо зрелое обсуждение, прежде чем принять окончательное решение для спасения государства и конституции. Никто, кроме тех, кто знает, что поспешность и вспышка энтузиазма внушили самые пагубные меры, подвергшие опасности нашу свободу, ибо эти меры были благоприятны для замыслов врагов свободы и увеличивалп их могущество. Ни-
Речи, письма, статьи 1791 г. 169 кто, кроме тех, кто знает, что действительная задача людей, служащих своей родине, состоит в том, чтобы в определенное время сеять для того, чтобы в другое время пожать, и ждать от опыта торжества истины. Я не собираюсь ни подлаживаться к преходящим настроениям общественного мнения, ни льстить господствующей власти. Я отнюдь не буду также проповедовать малодушное учение или рекомендовать трусливую систему слабости и инерции. Я пришел раскрыть перед вами глубокий заговор, который, полагаю, я довольно хорошо знаю. Я тоже хочу войны, но такой, какой требуют интересы нации: обуздаем наших внутренних врагов, а затем пойдем на наших внешних врагов, если они еще тогда будут. Двор и правительство хотят войны и исполнения задуманного ими плана. Нация не отказывается от войны, если она необходима, чтобы обрести свободу. Но нация хочет свободы и мира, если это возможно, и отвергает всякий план войны, который направлен к уничтожению свободы и конституции, хотя бы и под предлогом их защиты. С этой точки зрения я и буду рассматривать этот вопрос. Доказав необходимость отклонения правительственного предложения, я предложу действительные средства обеспечения безопасности государства и сохранения конституции. Какую войну мы можем предвидеть? Бу